«Бисмилляи ир-рахман ир-рэхим!»

Вознесём молитву к престолу Всевышнего и с молитвой начнём наше повествование. Воистину велик и мудр Аллах и бессмертны деяния его… Ибо осенил он благодатью своей души правоверных и возвёл к небесам руки свои, извечно благословляя славный город Багдад. И правил тем городом могучий эмир Селим ибн Гарун аль-Рашид, чьё громкое имя из века в век будут прославлять благодарные мусульмане. Сурово искоренил он один из самых страшных пороков души человеческой – воровство! Зорки были его стражи, неподкупны судьи и суровы палачи – кровь рекой лилась на плахах, и ни один грешник не избежал заслуженной кары! Но горек был день, когда на улицах спящего Багдада появился молодой человек с кожей белой, как снега Шахназара, и глазами голубыми, как купола Бухары, а гордое имя его звучало подобно бубнам Хочкара – Лев Оболенский!

Очень коротенькая биографическая справка: «Оболенский Лев Николаевич, 1967 года рождения, русский, прописан и проживает в городе Москве. Женат, имеет годовалого сына, работает помощником прокурора. Рост выше среднего, телосложение крупное, волосы тёмно-русые, кудрявые. Действительный член Дворянского собрания России, потомок древнего аристократического рода. Всего в жизни добивался сам…» Натура разносторонняя, увлекающаяся, что, впрочем, не мешает ему иметь трезвый взгляд на реальные вещи. До описываемых нами событий – ни в чем предосудительном не участвовал, фантастику не читал и всё произошедшее с ним долгое время скрывал даже от друзей. Мы были знакомы достаточно давно, но встречались редко: я не каждый день бываю в Москве, он в Астрахани – ещё реже.

Так вот, год назад, случайно прочтя мою автобиографическую книгу о приключениях тринадцатого ландграфа, Лев позвонил и поделился очень загадочной историей. Проблема переселения душ и множественности воплощений человека на этой земле волновала умы не одного поколения. Думается, что этот рассказ внесёт свою скромную лепту и, быть может, послужит для кого-то уроком. К моему дружескому предложению написать что-либо на эту тему сам Оболенский отнёсся довольно скептически. Мне так и не удалось убедить его в том, что вся эпопея, сделавшая его знаменитым Багдадским вором, в должной мере оригинальна и поучительна. Но, увы… прочтя мои первые намётки романа, Лев сказал, что это никому не будет интересно, потому как тысячу раз уже было и в кино, и в литературе, и наотрез отказался ставить своё имя в соавторах. А посему прошу видеть во мне, а не в господине Оболенском, истинного автора сего повествования. Итак…

Лев не верил в сказки. Москва вообще очень быстро отбивает у своих детей веру в чудеса. Слезам столица традиционно не верит, но щедро наделяет взамен холодным практицизмом, трезвой расчётливостью, привычкой полагаться исключительно на себя и особой, только москвичам присущей, гордостью. Приезжие единодушно называют москвичей высокомерными снобами. Это ложь! С полной ответственностью заявляем, что настоящие, коренные жители столицы – народ общительный, хлебосольный и чрезвычайно деловитый. Если вы приехали сюда в первый раз – вам не откажут в ночлеге, накормят ужином, поддержат советом, но, увы, на этом всё. Превыше всего москвичи ценят в человеке самостоятельность. Тебе помогли? На следующее утро берись за дела, барахтайся, как можешь, но выплывай сам. Сажать тебя на шею никто не обязан… Думаю, что подобное лирическое отступление немного поможет вам понять характер нашего героя и не удивляться, почему он порой поступал так или иначе.

Дело в том, что памятным утром середины января позапрошлого года на Льва Оболенского неожиданно свалились самые настоящие чудеса. Сначала был сон… Длинный, маловразумительный сон, мучивший его почти полночи. Лев дважды просыпался в холодном поту, ругался, чашками пил кофе на кухне, ложился вновь, но сон возвращался с завидным постоянством. Чёткого сюжета в нём не было, а суть неизбежно сводилась к одному – смерти! Вроде бы он, Лев Николаевич, разгуливает по сказочной Бухаре, словно сошедшей со страниц «Тысячи и одной ночи». Щёлкает дорогим фотоаппаратом, грызёт арахис в меду, чуть улыбается проходящим красоткам в чадрах и, как вежливый российский турист, никого не обижает. Шумит восточный базар, размахивают руками крикливые торговцы, взад-вперёд снуют босоногие мальчишки; нищие, гнусавя, просят подаяния… А небо над головой – синее-синее, облака белые-белые, и огромный диск солнца похож на золотой казан самого эмира! Утомлённый Лёвушка останавливается в тени навеса торговца редкими тканями. Вытирает пот со лба, улыбаясь, пытается на пальцах объяснить хозяину, что ничего не покупает, зашёл просто так… Лицо лавочника становится злым, он хватает Оболенского за руку и тонко кричит на весь базар:

– Этот человек – вор! Он украл тень! Он наслаждался её прохладой и не заплатил ни таньга!

Сначала москвич громко смеётся, как бы над удачной шуткой… но когда появлялась какая-то устаревшая стража… с копьями, кривыми мечами, и его пытались обезглавить прямо у прилавка – за воровство! – Лев кричал и… просыпался. Во второй раз всерьёз обеспокоенная жена предложила ему валерьянки. Оболенский встал, с тоской взглянул на часы и, поняв, что уснуть всё равно не удастся, отправился в ванную. После душа и завтрака с остатками вчерашнего торта он не придумал ничего умнее, кроме как отправиться на работу. Контора открывалась в девять, но Лев счёл, что вполне убедит ночного охранника пропустить его в такую рань. Следующее действие произошло на улице, сразу по выходе из подъезда. К нему привязался старый узбек, один из тех бродячих попрошаек, что заселили сейчас едва ли не весь Киевский вокзал. Старик, видимо, не знал ни слова по-русски, только кланялся и, поминая Аллаха, совал под нос Льву затёртую до дыр тюбетейку. Москвичи не любят давать милостыню, особенно тем, кто её, по сути, вымогает. После третьей попытки обойти настырного старика Оболенский вспылил, достал из кармана рубль и приготовился высказать азиату всё, что он думает об их занюханном, но суверенном Востоке. А старый узбек вдруг, глаза в глаза, уставился на молодого помощника прокурора, хлопнул себя тюбетейкой по колену, ощерив в улыбке редкие острые зубы:

– Ай, шайтан! Якши шайтан! Весь Багдад его ищет, а он тут гуляет… Настоящий шайтан, клянусь бородой пророка Мухаммеда! – И узкоглазый дедок вновь забормотал что-то узбекское, бодро хромая в обратную сторону. Лев от избытка чувств шумно выругался матом, нарвавшись на ответное воронье карканье с ближайшего мусорного ящика. Третье событие произошло по дороге на работу и оказалось роковым. Москва – деятельный город: даже если вы отправляетесь на работу в шесть утра, то всё равно пойдёте в плотной толпе таких же ранних пташек. У каждого свои планы, свои заботы, свои сложности – до ваших проблем никому дела нет. И всё-таки Лев не мог отвязаться от ощущения того, что за ним кто-то следит. Сначала он гнал от себя это чувство, как первый признак паранойи. Потом начал невольно оглядываться в поисках того, кто так упорно сверлил его спину взглядом. На улице, в троллейбусе, в переходах метро, в поезде – везде его преследовали незнакомые глаза, колючие, как рентгеновские лучи. Они были повсюду – слева, справа, сзади, сверху, снизу. Лев всей кожей ощущал нереальную физическую мощь направленного взгляда, но никак не мог встретиться с преследователем глаза в глаза… Сначала это даже тревожило, потом стало раздражать! Дворянская кровь Оболенских никогда не отличалась долготерпением, а уж о трусости в их роду вообще не слышали. Когда разгорячённый невидимым соглядатаем Лев встал на пороге своей конторы и резко обернулся, его голос действительно походил на рык царя зверей:

– Какого чёрта?! А ну выходи, подлец, и поговори со мной как мужчина с мужчиной! Или, клянусь аллахом, я…

С чего ради он стал клясться светлым именем всевидящего и всемилостивейшего, Лев не в состоянии объяснить до сих пор. Видимо, слишком много восточного в тот день свалилось ему на голову… А в ту скорбную минуту его ботинок самопроизвольно соскользнул с порога госучреждения, и благородный господин Оболенский всем весом опрокинулся на спину, тяжело ударившись затылком о холодный асфальт. Как его поднимали, вызывали «скорую» и везли в больницу – он не помнил. Главным для нашего рассказа остаётся одно: молодой человек впал в глубокую кому, и всё, что мы знаем о его тогдашнем состоянии, почерпнуто из скудных строчек медицинских отчётов:

Лев пришёл в себя от невразумительного шума. Два голоса, яростно споря, ругаясь и перекрикивая друг друга, пробивались в его затуманенное сознание… Сначала он даже счёл их появление новым дурацким сном. Глаза открывать не хотелось по причине безумно болевшего затылка, наверняка его стукнули паровозом… Что такое паровоз, Лев не знал, но почему-то был уверен, что эта штука очень тяжёлая. Он ощущал своё тело непривычно лёгким, руки и ноги словно висели в воздухе, а вот припомнить, что конкретно с ним произошло и где он сейчас находится, – никак не удавалось. Не желая усложнять себе жизнь натужным шевелением мозгами, Оболенский расслабился и более благосклонно прислушался к настырным голосам, продолжающим незаконченный спор…

– Ты старый, бесполезный, пьяный, тупоумный джинн! Кого ты мне притащил, чтоб Азраил пожрал твою печень?!

– Я не старый… Мне всего двенадцать тысяч лет, а по меркам джиннов…

– У-и-ий, он ещё спорит со мной?! Ты прожил столько веков, а ума в твоей пустопорожней башке – как в пересохшей тыкве! Не позорь мою седую бороду, скажи ради аллаха, кого ты приволок в эту хижину?

– Ты просил молодого, сильного человека, не знающего страха перед законом, смеющегося над эмиром, плюющего на происки шайтана и, самое главное…

– Самое главное, ослоподобный Бабудай-Ага, чтобы он был неместным и никто не знал его в лицо!

Здесь разговор прекращается по причине длинного перечисления цветистых арабских ругательств. Тот, кого называли джинном (или Бабудай-Агой), оправдывался односложно и как бы нехотя. Зато второй, чей визгливый, старчески дребезжащий голос буквально резал уши, украшал свои проклятия столь поэтичными образами, что Лев невольно заслушался. Каждый аксакал на Востоке – обязательно мудрец, а каждый восточный мудрец ругается очень поэтично… Это юным и влюблённым позволено по глупости облекать свои мелкие страсти в дивные узоры рифмосплетённых строчек. Человек, поживший на свете, знает, как скоротечна молодость, а потому тратит благословенный дар Аллаха исключительно на ругань! Ибо в этом есть свой высший смысл передачи мудрости уходящего поколения легкомысленным юнцам, иначе они просто не поймут… Вот нечто такое и пытался донести до всего белого света неизвестный старик, распекающий неизвестного джинна. Оболенский попытался повернуться на бок, но тело отказывалось ему повиноваться, и он вновь сосредоточил внимание на голосах, которые звучали теперь так близко, что уши начинали побаливать…

– Мне был нужен вор! Самый ловкий, самый неуловимый, самый искусный вор, чьё имя с восторженным придыханием произносили бы от вершин Кафра до низовий Евфрата. Его глаза должны быть подобны зелёным очам кошки из Сиама, руки – сильны и упруги, словно клинки Дамаска, шаг – неуловим и лёгок, подобно златотканым вуалям Каира…

– Вах, вах, вах… как красиво ты говоришь, господин мой!

– Я тебе не о красоте говорю, о козлоподобный сын безволосого шакала! Я спрашиваю: кого ты мне притащил?!

– Хозяин, он сильный, смелый очень и умный тако-о-й… Я два раза проверял, снами мучил, денег просил, присматривался, клянусь аллахом!

– Не смей произносить имя Аллаха, светлого и великого! О моё старое сердце, оно не выдержит праведного гнева, гложущего мои бренные кости… Молчи, молчи, гяур лукавый!

– Ну гяуром-то зачем обзываться…

Лев почувствовал, как у него чешется нос. Поверьте, человек может стойко перенести многое, но, когда нет возможности почесать там, где чешется, – это одна из самых страшных пыток в мире. Может быть, его, спящего, укусил комар, может быть, по носу пробежал муравей, может быть, даже намеревался вскочить прыщ какой-нибудь, – не важно… главное, что Лев Оболенский всеми мыслимыми и немыслимыми усилиями поднял казавшуюся эфемерной руку и упоённо поскрёб переносицу. Оба голоса дружно слились в единый вздох то ли умиления, то ли разочарования. Не прерывая почёсывания, наш герой открыл наконец глаза. И… закрыл почти сразу же, так как увиденное ничуть его не обрадовало. Вроде бы он лежит абсолютно голый на старом, давно не стиранном одеяле, прямо на полу в грязнейшей хибарке, а рядом с ним препираются, сидя на коврике, два странных субъекта. Один маленький и какой-то коричневый, другой высоченный и чёрный, как негр.

– Вай дод! У него ещё и глаза голубые?! О недоношенный щенок чёрной пустынной лисы, я в последний раз тебя спрашиваю: кого ты мне притащил? Кожа белая, как брюхо у лягушки; плечи широкие, как у бурого медведя; пальцы тонкие, как у продажной женщины; глаза голубые, как… О, храни аллах, какой урод!!!

– Там, где я его брал, все такие страшные…

Вот тут уж господин Оболенский не сдержался. Во-первых, он решительно открыл глаза и огромным усилием воли сел. Голова сразу закружилась, но он не позволил себе даже малейшего проявления слабости. Во-вторых, Лев набрал полную грудь воздуха, чтобы обрушиться на грубиянов, но не успел. Он неожиданно поймал себя на том, что смотрит сквозь чёрного гиганта, словно бы тот был не из плоти и крови, а из закопчённого стекла.

– Господи Иисусе… – изумлённо сорвалось с его губ.

– Ва-а-х… – на почти истерическом писке выдавил старый, как карагач, дедок в застиранном халате и драной чалме. – Так он ещё и неверный! Христианин! О жёлтые почки протухшего верблюда, ты что, не мог найти кого-нибудь в мусульманском мире?! Сейчас же отнеси его обратно!

– Это второе желание? – уточнил джинн. – Тогда слушаю и…

– Не-е-е-т!!! – быстро опомнился старик, обеими руками цепко схватив Оболенского за ухо. – Он – мой! Я передумал! Вай… позор на мою седую голову… Как я могу подготовить себе достойную замену и навек отрешиться от дел, посвятив помыслы Аллаху, если бестолковый джинн приволок мне такое чудовище…

– А… вы о ком это? – Праведный гнев Льва мгновенно улетучился, сменившись скорее жадным любопытством, усугубившимся тем, что в голове у него было абсолютно пусто. И пусто, к сожалению, в самом страшном смысле этого слова…

– Вай мэ… – безнадёжно махнул рукой словоохотливый владелец чалмы. – Куда деваться, приходится брать, что дают… Скажи мне своё имя, о страшнейший и уродливейший из всех юношей Багдада!

– Не помню… – неожиданно для самого себя выдал наш герой.

– Как так не помнишь?!

– Так… не помню. И ухо моё отпустите, пожалуйста.

– Кто ты такой? Кто были твои родители? Чем ты занимаешься, какому ремеслу обучен? Откуда родом?

– Не знаю. Не помню. Понятия не имею, – честно отвечал Лев, а старичка, похоже, вот-вот должен был хватить сердечный приступ.

– Ходил ли в медресе? Читал Коран? Чтишь ли Аллаха, всемилостивейшего и всемогущего?!

– Хозяин, он же христианин… – тихо вмешался Бабудай-Ага, но тут же получил своё.

– А ты вообще молчи, тяжёлый аромат коровьего помёта! Я просил доставить ко мне умного, красивого, вежливого юношу из хорошей семьи, с благородными манерами, правоверного мусульманина… А это что?! Неизвестно кто, неизвестно откуда?!

– Тот, кого ты описываешь, аксакал, ни за что на свете не согласился бы стать вором, – резонно возразил джинн. – А этот молодой человек будет в твоих руках послушней глины под пальцами умелого гончара.

– Я вспомнил! Вспомнил! – Обсуждаемый объект подпрыгнул на тряпках и выпрямился во весь рост. – Я – Лев Оболенский!

К сожалению, это оказалось единственным, что злая судьба даровала бывшему помощнику прокурора. Он сумел вспомнить только своё имя, ни больше ни меньше… Быть может, джинн как-то неправильно провернул волшебное заклинание или удар затылком об обледеневший асфальт не прошёл бесследно, – беднягу поставили перед свершившимся фактом. Лев абсолютно ничего не помнил, но врождённый оптимизм и непоколебимая вера в собственные силы всколыхнули в нём ту неистребимую, вечную жажду жизни, столь характерную для каждого истинно русского человека. Пусть он ничего не помнит и не знает, пусть он наг и одинок, но руки и ноги пока целы, голова на месте, а значит, он сумеет найти своё место даже в этом чужом мире! И ещё посмотрим, кому будет хуже…

Старика в чалме звали Хайям ибн Омар. Лев был убеждён, что где-то уже слышал это имя, но, естественно, никак не мог припомнить, где? Характер у старого Хайяма был вздорный, внешность – вроде сморщенной луковицы с козлобородой порослью. Как понял Оболенский, в молодости дедок отличался завидной крутизной нрава и наводил шороху везде, где мог. То ли был великим разбойником, то ли вором, то ли аферистом, в общем, крупным спецом по криминальной части… На старости лет начал пить, отсюда впадать в философию, пописывать нравоучительные стишки и вести в целом законопослушный образ жизни. В те времена власти решили ужесточить режим контроля над преступным элементом – и многие друзья и ученики старика были казнены на плахе без всякого суда и следствия. Бывший «авторитет» поклялся отомстить, но не сносить бы и ему головы, если бы по воле всемогущего Аллаха не обнаружил он в одном из старинных кувшинов не вино, а настоящего джинна! Бабудай-Ага выполз из горлышка пьяным в стельку, на радостях пообещав дедуле исполнить три его желания. Умудренный долгими часами размышлений над пиалой с креплёными напитками, Хайям ибн Омар принял судьбоносное решение – найти себе достойного преемника и, передав ему всё своё мастерство, спустить этот бич божий на мирно спящий эмират. Всё ещё не совсем протрезвевший джинн отправился на поиски и… доставил в близлежащие от Багдада пустыни того самого Льва Оболенского, чьё тело на данный момент в состоянии комы возлежало под капельницей в НИИ Склифосовского. Как получилось, что один человек одновременно находился и тут и там, до сих пор никто не сумел более-менее связно объяснить… Джинн за дорогу быстренько выветрил из головы весь алкоголь, а его теперешний хозяин, не переставая ругаться и жаловаться, носился взад-вперёд по хижине, лихорадочно размышляя: куда бы теперь пристроить этого голубоглазого великана? Внешность Льва мгновенно стала его минусом, а вот потеря памяти, наоборот, плюсом, ибо представляла поистине неограниченные возможности. Чем дедушка и не преминул воспользоваться…

– О возлюбленный внук мой, пользуясь благорасположенностью Аллаха, я спешу раскрыть тебе тайну твоего рождения. Будь проклят шайтан, лишивший тебя памяти… Но преклони свой слух к моим устам и внимай, не перебивая. Ты родился в славном роду великих воров Багдада!

– Вот блин… Саксаул, а ты точно уверен, что мои предки были большими уголовниками?

– Не саксаул, а аксакал! Аксакал – пожилой, уважаемый человек, а саксаул – это верблюжья колючка! Сколько можно повторять, о медноголовый отпрыск северных медведей?!

– Ладно, не кипятись… Я ж не со зла, просто слова похожие…

Старый Хайям мысленно вознёс молитву к небесам, прося даровать ему долготерпение. На самом деле Лев постоянно ставил своего учителя в тупик совершенно незнакомыми и явно немусульманскими словечками. Нет, память так и не вернулась к нашему герою, но его речь навсегда осталась яркой и самобытной речью молодого россиянина нашего века. Оболенский ни за что не мог бы объяснить, что означает то или иное выражение, но к нему быстро вернулся столичный гонор и особый, присущий только москвичам, «чёрный юмор», чаще приписываемый врачам и юристам.

– О’кей, дедушка Хайям! Общую концепцию я уловил, можешь лишний раз не разжёвывать. Родоков себе не выбирают, примиримся с тем, что есть. Ты только поправь меня, если я собьюсь с курса партии… Итак, как я тебя понял, все мои предки по материнской линии были валютными аферистами и мастрячили полновесные динары из кофейной фольги. Папашка был карманником, дед – конокрадом, дядя ввел рэкет на караванных тропах, и громкое имя Оболенских громыхало кандалами от Алма-Аты до Бахчисарая. Кстати, как там фонтаны? А, не важно… Стало быть, я с малолетства был передан тебе на воспитание и заколдован злым ифритом, чтоб ему охренеть по фазе конкретно и бесповоротно! Я правильно так цветисто выражаюсь? За пять с лишним лет эмир Багдада публично репрессировал всю мою родню, и они сгинули на Соловках. Тебе же удалось скрыться, подкупить Бабудай-Агу и в конце концов вернуть меня к жизни как общественно полезного члена коллектива. Верблюд моих мыслей дошёл до колодца твоего сознания, не рассыпав по пути ни зернышка смысла из хурджинов красноречия?

– Ва-а-х, как он говорит, хозяин… – восхищённо прищёлкнул языком чёрный джинн. – Клянусь аллахом, у него за плечами целых два медресе!

– Я понял только про верблюда, – сухо откликнулся Хайям, но Льва это ничуточки не обескуражило.

– А теперь ты хочешь, чтобы я, как праведный сын нереабилитированного врага народа, взял в руки меч возмездия и обкорнал им бороду эмира? С моей стороны – нон проблем, вопрос лишь в отсутствии специальных навыков. Чёй-то мне кажется, что мой батяня не особо утруждался образованием отпрыска…

– Что ты хочешь сказать? – окончательно запутался дед.

– Я воровать не умею, – честно улыбнулся Оболенский.

– Ах, это… – безмятежно отмахнулся Хайям, и его узловатые пальцы сделали тайный знак навострившему ушки джинну. – Знай же, мой возлюбленный внук, что на самом деле ты являешься величайшим и искуснейшим из всех воров Багдада!

– Не может быть…

– Бабудай-Ага, подтверди! – торжественно приподнялся старик, и джинн, пробормотав привычное «слушаю и повинуюсь», кивнул, скрестив руки на волосатой груди. Массивное золотое кольцо в его носу даже задымилось от напряжения, а Лев ощутил лёгкое покалывание в кончиках пальцев. В хижине потемнело, огонь в очаге пригнулся, словно прячась от ветра, где-то далеко громыхнули раскаты грома… Потом всё как-то резко оборвалось, на секунду вообще все звуки пропали.

Хитро сощурив и без того невозможно узкие глаза, старый азиат подсел поближе и протянул ладонь. На ней тускло поблёскивала маленькая медная монетка…

– Смотри сюда, видишь – это таньга. Сейчас я её спрячу, отвернись. – Хайям подумал, ощупал чалму, похлопал себя по бокам, порылся в лохмотьях драного халата и, едва удерживаясь от самодовольного хихиканья, спросил: – Ну, умнейший из молодых юношей с двумя медресе за плечами, где таньга?

– Вот… – Оболенский простодушно разжал кулак, демонстрируя лежащую у него на ладони денежку. Хайям ибн Омар буквально окаменел от такой непревзойдённой наглости, а Бабудай-Ага повалился на пол, гогоча, как сумасшедший:

– Он… он обокрал тебя! Клянусь аллахом, хозяин… этот человек и есть настоящий Багдадский вор! Вай мэ, вай дод, уй-юй-юй!!!

Вы наверняка задаётесь логичным вопросом: каким образом русский человек так легко и непринуждённо заговорил на древнеарабском или персидском? Увы, мне нечем удовлетворить ваше любопытство… В первую очередь потому, что сам Лев этим таинственным обстоятельством заинтересовался только после того, как я лично его об этом спросил. Оболенский крепко задумался и в недоумении развёл руками – удобнее всего было бы свалить всё на безответственного джинна, тот всё равно не может за себя заступиться… Хотя лично я склоняюсь к одной из версий множественности миров: обычно человек, попадая в некое параллельное измерение, с удивлением обнаруживает способность говорить на всех местных наречиях. В самом деле, если бы владение языком Лев получил от чернокожего Бабудай-Аги, то что мешало джинну даровать ему и полное знание обычаев, традиций, религии и сложных общественных взаимоотношений Востока? Но, как нам известно, говорить Оболенский мог, а вот относительно всего прочего…

– Покажись, о мой высокорослый внук, дай мне ещё раз на тебя полюбоваться! Ах, вай мэ, ты горечь моей печени и печаль селезёнки… Легче одеть в халат самый большой минарет Бухары, чем тебя! А теперь повернись… Не-е-т!

«Хр-р-р-р-п-ш-уп!» – с тихим предательским треском сообщили рукава, превращая халат в жилет. Лев сплюнул, помянул шайтана и попробовал присесть. «Хр-р-р!» – раздалось снова…

– М-да… это не джинсы «Леви страус», – раздумчиво признал Оболенский. – Дедушка, ты мне такие колготки больше не бери, я из них вырос. Давай смотаемся до ближайшего фирменного магазина и купим мне приличные брюки.

– У, дебелый нубийский бык… – прикрыв ладонями лицо, простонал Хайям. – Внук мой, ты же вор! Тебе нельзя ничего покупать, ибо это недостойно и оскорбительно для представителей нашего ремесла. Ты можешь только красть!

– Как скажешь, саксаул…

– Аксака-а-л!!! Вай дод, что я буду делать с этим недоношенным царём зверей?! Меня поднимет на смех весь Багдад! Как ты сможешь отстоять семейную честь против Далилы-хитрицы или даже самого Али Каирского? Я уж не говорю о сотне молодцов Шехмета из городской стражи… Тебя поймают, как только ты сделаешь первый шаг из нашей благословенной пустыни в сторону караванных троп!

– Японский городовой, так мы ещё и в пустыне?! – ахнул Лев, впервые за последние два часа заинтересовавшийся тем, что находится за порогом стариковской хижины. Откинув полог, он решительно шагнул наружу и замер, сражённый… Стоял тёплый летний вечер. По линии горизонта, насколько хватало взгляда, высились золотые барханы, с одной стороны залитые оранжевым светом заката, а с другой – играющие глубокими голубыми тенями. Небо над головой казалось пронзительно-синим и кое-где уже искрилось праздничными хрусталиками звёзд. А воздух… Какой освежающий воздух бывает в пустыне на исходе дня! Потомственный русский дворянин, Багдадский вор, Лев Оболенский долгое время молчал у забытой богом хижины, восторженно вглядываясь в бескрайние пески и размышляя, почему же всё это кажется ему таким новым и незнакомым…

Хайям ибн Омар поставил эту грубую конструкцию из жердей, шкур и почерневшего войлока ещё в незапамятные времена, когда был куда моложе своего нынешнего «внука». Невысокая гранитная скала сзади укрывала жилище от ветра и дарила тень. Три пальмы, старый колодец, дававший не больше одного ведра воды в день, да скудные запасы муки и риса – вот и всё хозяйство. На самом деле у Хайяма был маленький домик в Бухаре, где он доживал последние годы в обнимку с кувшином, а о старом убежище в пустыне он вспомнил, лишь когда в пьяном угаре поклялся Аллаху найти, для усмирения гордыни эмира, нового, молодого преемника. Всё остальное вы знаете, а потому продолжим…

– Дедуля! Всё, вернулся я. Надышался чистым воздухом и вновь припадаю к стопам твоей мудрости с пылкими лобзаниями…

Оболенский широко распахнул объятия и, поймав не ожидавшего ничего подобного Хайяма, от души прижал старца к могучей груди. Аксакал трепыхался и дёргал ногами в тапочках. Бесполезно… Лев выпустил несчастного, лишь до конца исчерпав весь запас внучатой любви. Потом, прищурясь, огляделся и шагнул ко второй безответной жертве:

– Бабудай-Ага, какого лешего?! Сидишь тут у огня, уже чёрный весь, копаешься в золе, словно Золушка какая… Давай украдём где-нибудь ящик пива и хряпнем за знакомство?!

– И думать не смей, шайтан кудрявый! А ты куда?! Сядь! На место сядь, о глупейший из джиннов… – мгновенно очнулся старик, как только Бабудай охотно вскочил на ноги, с благодарностью принимая предложение Льва. – Что ещё ты придумал, неразумный отрок?

– А что не так? Я же вроде правильно сказал: «украдём»! Честь профессии превыше всего…

– Остановись! – строго и торжественно попросил Хайям ибн Омар, и на лицо его опустилась тягостная тень воспоминаний. – Послушай старого человека, и ты поймёшь, как страшно расходовать талант, дарованный тебе Аллахом, на низменные цели. Христиане говорят, что «благими намерениями вымощена дорога в ад». Любой мулла подтвердит тебе, что «Мухаммед осеняет благодатью каждого, кто хочет его слушать. Кто не хочет, не услышит слов пророка. Но шайтан сам лезет в уши и к тем и к другим!». По сути своей это одно и то же… Эмир Багдада решился на праведное дело – он возжелал искоренить порок. Любой вор должен получить свою кару! И они получили… Все, от мала до велика. Прощенья не было никому. Сначала виновному отрубали руку… Джигит, укравший у бая коня для уплаты калыма; старик, подобравший плод, упавший с ханского дерева; женщина, схватившая горсть овса для голодных детей; ребёнок батрака, утолявший жажду из арыка богатого соседа… Стражники волокли всех! Ибо порок должен быть наказан, и праведность торжествовала победу на залитых кровью плахах… От закона не уходил никто, и перед законом эмира все были равны!

– Э… я, наверное, хочу извиниться…

– Молчи! Кто тебя учил перебивать старших?! – прикрикнул старик, но, глянув на поникшего Льва, смутился и даже погладил его по голове. – Прости меня, о мой непослушливый внук… Я дряхлый, выживший из ума верблюд, брызгающий слюной на всё, что не поддаётся его пониманию. Ты – молодой, горячий, на твоём челе печать избранности… Прошу тебя – не трать своих сил в погоне за отражением луны в колодце, но накажи эмира!

– Да я всего лишь…

– Накажи его! Достойно накажи самого могущественного человека нашего Багдада. Ты должен это сделать, ибо, не удовлетворясь отрубанием рук, великий Селим ибн Гарун аль-Рашид приказал рубить головы!

– Что?! – обомлел Лев. – Даже детям?

Хайям и Бабудай-Ага скорбно кивнули. Не будем врать, будто бы Оболенский всю жизнь был праведным поборником справедливости, как, впрочем, и вместилищем всех грехов… Нет, в его русской душе одновременно уживались и буйный гнев, и братская любовь, и врождённое благородство, и лихое пренебрежение условностями, а кроме того, у парня было большое сердце… Сталкиваясь по роду своей профессии с разными уголовными маньяками, он яростно ненавидел всех негодяев, избиравших жертвой наиболее слабую и беззащитную категорию – невинных детей.

– Дедушка Хайям, шутки побоку, что я должен сделать? Обворовать эмира?!

– Этого мало…

– Замочить его в сортире? Ну, в смысле убить…

– Ай-яй, зачем говоришь такие слова? Ты же вор, о мой бестолковый, но уже почти любимый внук! Вор, а не убийца. Ложись спать. Завтра тебе предстоит долгий путь в славный город Багдад, да сохранит его Аллах вечно. Что же касается эмира… Я назову тебе имя человека, при помощи которого ты смешаешь грозного Селима с придорожной грязью. Но это – завтра! Сейчас – спи.

– Э… господин, – шёпотом поинтересовался джинн, когда Оболенский со вздохом попытался поудобнее устроиться на старой кошме, – а что ты там говорил о каком-то пиве?

– Пиво… – попытался припомнить Лев, облизывая губы. – Пиво – это, брат… это – религия! И пить его надо непременно ящиками…

– Ва-а-й, но Аллах запрещает правоверным пить вино!

– Вино? Правильно запрещает, – сонно кивнул будущая гроза Багдада. – Но пиво… Пиво Аллах пьёт! И ещё как! Можешь мне поверить.

На том и уснули. Льву снилась заснеженная Москва, троллейбусы, Арбат, храм Христа Спасителя, только он всё равно не помнил, где это находится… А пробуждение было ранним…

Чёрный джинн растолкал его, когда солнце ещё только-только высунуло первые лучики из-за самых дальних барханов. Старый Хайям уже был на ногах и что-то укладывал в потёртый полосатый мешок. Заспанному Льву сунули в руки кусок сухой лепёшки и горсть липкого урюка. Умыться не позволили, экономя воду, но вдосталь напиться дали. На этот раз отошедший от дел составитель рубаи был категорично немногословен, на вопросы отвечал односложно либо вообще отмалчивался, отворачиваясь в сторону. Как более-менее выяснил Лев, Хайям ибн Омар намеревался отправить его в Багдад, а сам перенестись, с помощью джинна, куда-то на отдых. Тот факт, что его «уважаемый дедушка» едет на курорт, оставляя единственного «внука» мстить всемогущему эмиру, Оболенского нисколько не напрягал. Выросший в суровых условиях российской столицы, молодой человек полагал совершенно естественным то, что его, словно слепого котёнка, бросают одного в самую гущу водоворота жизни. Да нормально… Наоборот! Если бы старик уговаривал его остаться, Лев наверняка бы сбежал сам – сидеть на шее пожилого человека он не позволил бы себе никогда. А потому он потуже затянул пояс кое-как восстановленного халата, подтянул дырявые штаны, сунул ноги в разбитые чувяки и с лёгким сердцем шагнул за порог хижины.

– Мешок возьми, – напутствовал его Хайям, и в глазах старика предательски блестели искорки влаги, – там еда, воды немного. Вот деньги еще, три дихрема медью… не спорь! Бери, купи себе место в караване. Через два дня будешь в великом Багдаде, а там уж решай сам… Я не смогу о тебе позаботиться.

– Да ладно, справлюсь как-нибудь… – беззаботно ответил Оболенский, принимая из рук джинна мешок и маленькую тюбетейку. Национальный головной убор еле-еле уместился у него на макушке, выделяясь белым узором на фоне тёмно-русых кудрей.

– У караванщиков не воруй – побьют, – сразу предупредил старик. – Скажешь караван-баши, что тебе нужно найти лавку Ахмеда-башмачника, криворукого и плешивого, как коленка. Он приютит тебя… Постарайся найти Ходжу Насреддина, это ловкий юноша, веселит народ и успешно скрывается от слуг эмира. Целуй полы его халата и проси взять тебя в ученики. С его помощью ты одолеешь Селима ибн Гаруна аль-Рашида…

– Насреддин, Насреддин… что-то смутно припоминаю… – задумчиво пробормотал Лев. – Это не тот, что ездит на сером ослике, кидает лохов и травит байки при каждом удобном случае?

– Ва-а-х! – тихо восхитился джинн. – Хозяин, он и вправду много знает!

Хайям сердито цыкнул на него и вновь повернулся к герою нашего повествования:

– Видимо, Аллах внушил тебе тайные откровения, о которых ведают немногие… Но на прощание прими несколько мудрых советов, и, если они дойдут до твоего сердца, ты проживёшь долгую и счастливую жизнь. Не пей вина! Никогда не доверяй женщине! Почитай Аллаха всемилостивейшего и всемогущего превыше всего на земле!

– Вот те крест! Не подведу… – искренне поклялся Оболенский, широко осеняя себя крестным знамением. Старик в ужасе прикрыл глаза ладошками и тихо застонал. Похоже, все его потуги гуськом шли насмарку. Из этого северного тугодума никогда не получится настоящего вора! Но… отступать уже некуда и некогда. Дело сделано, и с чисто восточным фатализмом уважаемый Хайям ибн Омар постарался довести всё до конца…

– Вон там, за тем большим барханом, – караванная тропа. Четырнадцать вьючных верблюдов, идущих из Бухары с ценной поклажей, будут там, едва солнце вознесётся к зениту. Тебе надо спешить… Во имя Аллаха, да будет он вечен на небесах, я благословляю твой путь!

– Что ж… и тебе до свидания, дедушка Хайям. – Будущий вор попытался вновь обнять «родственничка», и тот не протестовал. – Ты пришли открытку из своего санатория, а как наотдыхаешься – звони. Или лучше сразу приезжай, я сниму какой-нибудь домик в Багдаде и буду ждать.

– Приеду… обязательно… когда-нибудь… – стыдливо опустив глаза, забормотал старик, а Лев, помахав рукой, широким шагом двинулся в направлении указанного бархана.

– Бабудай-Ага! Береги дедулю! Вернетесь вместе – с меня пиво-о…

– Он хороший человек, хозяин… – задумчиво признал джинн, когда Хайям развернулся обратно к хижине.

– Хороший… только вор из него плохой… Никудышный вор! Городская стража схватит его в одно мгновение, а значит, ещё одна голова упадёт к ногам эмира. Этот юноша уже несёт на себе тень крыльев Азраила… Всё, больше ничего не хочу о нём слышать!

– Увы, мой господин, – криво улыбнулся чёрный Бабудай, – мне почему-то кажется, что ты ещё о нём услышишь… Клянусь шайтаном! Да мы все о нём услышим, и не раз…

А Багдадский вор – Лев Оболенский шёл себе и шёл, размашисто двигаясь к далёкому бархану, и знойное солнце Азии щедро заливало его дорогу золотом. Он не понимал, как мало подходит для той роли, что навязала ему злая судьба. Огромный рост, крупное телосложение, голубые глаза и светлая кожа – уже одного этого хватало, чтобы сделать его примерно столь же «незаметным», как медведя в гербарии. Добавьте к вышеперечисленному полное незнание Востока как такового, чисто православную набожность, редкую (но меткую!) ненормативную лексику, да плюс ещё явное несоответствие системе общественных взаимоотношений, которой он собирался противостоять… Поверьте, я вас не запугиваю. Мне самому было безумно интересно понять психологию человека, искренне намеревавшегося проломить стену лбом. Крепким, упрямым, русским лбом… Оболенский впоследствии рассказывал, будто в его светлой голове на тот момент не было ни одной, даже самой захудалой, мыслишки о том, что он может и не… победить. То есть инстинкт самосохранения отсутствовал напрочь! Льву крепко «проехались по ушам», а так как он принял весь бред коварного Хайяма за чистую монету, то и вёл себя соответственно. Он – вор? Отлично, значит, будем воровать! Он должен отомстить насаждающему законы яйцеголовому эмиру с явными садистскими замашками? Да от всей широты необъятной славянской души! Селиму ибн Гаруну аль-Рашиду лучше было бы не ждать неизбежного, а резко прятаться где-нибудь в замороженных Гималаях, приняв монашество и отрёкшись от всех земных благ. Эмир этого не сделал – он просто не знал, что по барханам пустыни уже идёт его самый страшный ночной кошмар, Багдадский вор – Лев Оболенский!

На караванную тропу он скорее выполз… Оказалось, что это не так близко, расстояния в пустыне обманчивы. А ходить по песку совсем не то, что по асфальту: ноги проваливаются по щиколотку и быстро устают. Спустя пару часов Лев взмок, как собака, снял чувяки, сунув их за пазуху, но каждый шаг всё равно давался с большим трудом. Опытный Хайям отправил его в путь на рассвете, когда солнце ещё не вошло в силу и можно было успеть добраться до места, не рискуя изжариться живьём. Для любого жителя Средней Азии трёх-, четырёхчасовая прогулка утречком по прохладному песочку была бы сущим развлечением, но изнеженному городским транспортом москвичу это казалось разновидностью смертной казни. Оболенский не помнил, где упал в первый раз, как потерял мешок с лепёшками (воду он выдул ещё в начале пути)… и, кувыркаясь с очередного бархана, смачно ругался матом. Его лицо и руки мгновенно обгорели на солнце, став красными, словно их долго натирали наждачной бумагой. А обещанный караван спокойненько прошёл бы мимо, ибо спешил в Багдад, но Лев умудрился опоздать даже на опаздывающий караван (если так можно выразиться)… Его спасло только то, что замыкающей верблюдице неожиданно приглянулась одинокая колючка, и, пока она её дожёвывала, наш путешественник на пузе съехал вниз с соседнего бархана. Погонщик уже тянул верблюдицу назад, на караванную тропу, как вдруг узрел молодого человека, поймавшего бедное животное за хвост.

– Вах, вах… ты что делаешь, разбойник?! Сейчас же отпусти мою бедную Гюльсар, или я отважу тебя кизиловой палкой!

Оболенский кое-как поднялся на ноги, но хвост не выпустил. От жажды его горло пересохло, он пытался что-то объяснить, не сумел и в нескольких супервыразительных жестах дал понять азиату, что устал, что хочет пить, что очень торопится в столицу эмирата, что у него плохое настроение и что если погонщик ему не поможет, то…

– Ах ты, шайтан бесстыжий! – ахнул хозяин верблюдицы. – Да как ты посмел мне показывать руками такое?! Эй, правоверные!!! Саид, Ильдар, Абдулла, Бахрам, всё сюда, здесь оскорбляют мусульманина!

Лев раздражённо застонал, он же не мог предполагать, что самый демократичный язык жестов у разных народов может иметь разное значение. Караванщики сбежались на вопли товарища, как на сигнал боевой трубы. Оболенского мигом окружило человек шесть с палками, плётками, а кое-кто и с кривыми ножами за поясом. Лев уже скромненько выпустил верблюжий хвост, а погонщик всё кричал, будто его обозвали плешивым пьяницей, не имеющим рода и не знающим имени отца, да ещё и сожительствующим с собственной косоглазой верблюдицей! Все ахали, возмущённо качали головами, цокали языками и уж совсем было взялись проучить бродягу-наглеца, как в дело вмешался сам караван-баши.

– Уй! Что галдите, как вороны на скотобойне?! А ну, быстро по своим местам, негодные лентяи! – Потрясая камчой, толстый человек на низкорослой лошадке сразу разрешил все проблемы. Поняв по одежде и манере властного хамства, что перед ним начальство, Оболенский отвесил поясной поклон, присел в реверансе, отдал честь и на всякий случай ещё отсалютовал рукой на манер «хайль Гитлер!».

– Ты кто такой? – Караван-баши носил имя Гасан-бея, отличался похотливым нравом, жадностью, подлостью и всеми отрицательными качествами, приличествующими прожжённому восточному купцу. Он мигом оценил рост и сложение виновника остановки, прикинул, сколько могут уплатить за такого раба на невольничьем рынке, и, махнув плетью, приказал дать Льву воды. Оболенский тоже был не дурак и умел худо-бедно разбираться в людях, поэтому, одним глотком осушив предложенную пиалу, он тягуче заныл чем-то безумно знакомую мелодию:

– А-а-а-я, дорогие граждане пассажиры! Просю прощенья, шо потревожили ваш покой. Мы сами люди не местные, сюда приехали случайно, на вокзале у нас покрали билеты и деньги… А-а-а-я, поможите, кто чем может!

– Я спросил, кто ты такой? Отвечай, попрошайка! – Гасан-бей привстал на стременах и угрожающе замахнулся камчой. Если он привык поднимать руку на беззащитных людей, то в этот раз глубоко просчитался. Даже не моргнув глазом, благородный потомок русского дворянства вздёрнул подбородок и ледяным тоном сообщил:

– Я – агент! Специальный шпион ФСБ из тайной службы эмира. Брожу инкогнито по пустыням с секретным заданием и даю отчёт в своих действиях должностным лицам званием никак не ниже генерал-майора!

Раскосые глаза восточного купца невольно забегали под прокурорским взглядом потрёпанного афериста. Караван-баши мало что понял, но уловил общую концепцию: этот тип слишком самоуверен для простого бродяги. Поэтому он широко улыбнулся и приветливо предложил:

– Наверное, слишком утомился в пути, раз уже не вижу очевидного. Не давай своему гневу разгореться, о храбрый юноша, пойдём со мной, и ты откроешь мне имя твоих благородных родителей.

– Ага, как же, так я тебе всё и открыл… – буркнул Лев, но за всадником пошёл, справедливо полагая, что влияние этого толстого негодяя он сумеет использовать с выгодой для себя. Ну, в самом крайнем случае просто украдёт лошадь и сбежит… Правда, ездить он не умеет, но как именно надо красть лошадей, Оболенский откуда-то знал. Спасибо джинну…

Гасан-бей и вправду принял молодого человека под своё покровительство, угостил мягкими лепёшками, овечьим сыром и даже пообещал дать вина, как только караван остановится на ночь. Лев царственно-небрежно принимал все знаки внимания, о своём «уголовном происхождении» разумно помалкивал и на неприятности не нарывался. Монеты, данные ему на дорогу дедушкой Хайямом, он так и хранил завязанными в поясе, никому ничего особенно оплачивать не собираясь. Старик немного переувлёкся, вбивая в его буйную голову этикет воровской чести. Не знающий разумных пределов, россиянин охотно впадал в крайности и мысленно поклялся себе: впредь ничего не покупать, а только красть, красть и ещё раз красть! К тому же караванщики, включая погонщиков и охрану, казались такими наивными, что не обворовать их было бы просто грешно… И, невзирая на предупреждения мудрого Хайяма ибн Омара, Лев твёрдо решил этой же ночью обокрасть весь караван! Вообще-то первоначально он и сам караван намеревался спереть (в смысле, всех вьючных животных с поклажей, а также личные вещи невинных граждан), но вовремя понял, что сбагрить такой товар в пустыне будет непросто, а дорогу на Багдад он в одиночку не найдёт…

Путь был долгим. Мерная верблюжья поступь выматывала до тошноты. Дважды Оболенский просто засыпал, уткнувшись носом в пушистый холм верблюжьего горба. Оба раза просыпался оттого, что его страшно кусали какие-то мелкие паразиты, которые разгуливали по кораблям пустыни, как по натёртой палубе. Солнце палило нещадно! Если бы не старая добрая тюбетейка, наш москвич давно свалился бы с тепловым ударом. Пыль летела в нос, пески казались нескончаемыми, а Лев начинал всё сильнее задумываться над одним очень принципиальным вопросом: если он родился и вырос на Востоке, как и все его предки, так отчего же ему тут так… некомфортно?! Где-то на исходе дня Гасан-бей объявил привал, и Оболенский уже точно знал, за что он не любит свою «малую родину» – за жгучий песок, несусветную жару и блохастых верблюдов!

…Когда Гасан-бей прилюдно предложил Льву провести ночь в его походном шатре, караванщики лишь криво улыбнулись. Древние традиции восточных народов вполне официально позволяли взрослому мужчине возить с собой мальчиков для «согревания постели». И хотя возраст нашего героя давно перешагнул даже за предельные границы юношества, подобное приглашение со стороны купца не выглядело чем-то противоестественным. В самом деле, за еду, питьё и охрану следовало платить, а раз молодой человек не предлагает денег, значит, он готов расплатиться иначе. Единственной наивной душой, не ведающей, зачем его пригласили в шатёр, был сам Лев Оболенский. Где-то в самых затаённых глубинах его памяти, на уровне тонкого подсознания, отложилась мысль о том, что если тебя зовут в отдельный закуток, намекая на выпивку, – то будет пьянка! Обычная мужская пьянка, на всю ночь, с долгими разговорами о женщинах и политике, короткими тостами, гранёными стаканами, килькой, колбасой и малосольными огурцами. Потом короткий сон, мучительное похмелье, пустые карманы и смутное ощущение полной амнезии… Примерно это и считается в России – «хорошо посидеть». У Гасан-бея были иные планы…

– О мой юный друг, давай вместе откупорим кувшин этого старого вина и, воздав хвалу Аллаху, наполним маленькие, китайского фарфора пиалы, дабы сердца наши возвеселились, а уста возрадовались!

– Хороший тост, – сразу же согласился Лев, удовлетворённо разглядывая накрытый купцом дорожный дастархан. – Только пить из этих пипеток я не буду – это ж срамотища полнейшая! Неужели нельзя достать нормальную посуду?

Караван-баши подумал и освободил двухлитровую миску из-под винограда.

– Годится. И себе что-нибудь поприличней возьми. Я ж не забулдыга какой… Будем пить на равных!

– Конечно, о мой юный друг!.. Разумеется, о краса моих очей! Как ты захочешь, о немеркнущий светоч моего счастья! – радостно подтвердил Гасан-бей. Будучи сорокалетним мужчиной, опытным в делах такого рода, он наверняка надеялся, что после первой же миски молодой человек опьянеет и сдаст все позиции. Ну что ж… видимо, до этого момента он ни разу не пил с россиянином. В течение первого часа из шатра доносились поэтично-витиеватые славословия и громкий голос Оболенского грозно настаивал на том, что тостуемый пьёт до дна! Охрана и караванщики, ещё не успевшие уснуть, с лёгким интересом прислушивались к отдельно долетающим фразам:

– Э… не перебивай меня! Так вот, а Петька и говорит Василию Ивановичу…

– Вай мэ! Твое дыханье мирр и воздух благовонный! Твой стан – как кипарис, тебе подобных нету…

– А вот тебе, браток, лучше дышать в сторону… И насчет стана ты перебрал, но… в целом мне нравится! Давай ещё за добрососедские отношения?

– Твой взгляд как лик реки, рассвету отворённый! И тело – как луна по красоте и свету!

– Гасан, я щас прям краснеть начну…

Примерно спустя ещё минут сорок из шатра пулей вылетел красный караван-баши. Бочком-бочком, просеменив к сложенным тюкам с товаром, он вытащил ещё один кувшин и, честно стараясь держать равновесие, потрюхал назад. Разочарованный вопль Льва разбудил едва ли не пол-лагеря:

– Пошли дурака за бутылкой, он одну и принесёт! Нет, ну ёлы-палы… дай сюда, я сам разолью!

Теперь уже многим оказалось не до сна. Голос Гасан-бея звучал всё визгливее и односложней, с заметным спотыканием и искажением падежей. Мужественный рык Оболенского, в свою очередь, только наполнялся благородной медью, а тосты, потеряв в размере, поражали лаконизмом и значимостью:

– За Аллаха! За его супругу! Как нет супруги?! Тогда за детей! Дети есть, точно тебе говорю… Мы – его дети! За мир во всём мире! Хрен шайтану! Да здравствует товарищ Сухов! За улыбку твою! За Мухаммеда! За… чё, всё кончилось?! Гасан… это несерьёзно! Идём вместе…

На этот раз из-под откинутого полога вышел только Лев, счастливого в зюзю купца он почему-то выволок с другой стороны, приподняв тряпичную стену. Потенциальный насильник и неупоимая жертва в обнимку добрались до тюков и, невзирая на осуждающие взгляды истинных мусульман, уволокли с собой сразу три кувшина. Часом позже на ногах был уже весь лагерь! Проснулись даже невозмутимые верблюды. Хотя животные и утомились долгим переходом, но спать, когда пел Оболенский… не смог бы никто! Даже сам Лев ни за что не сумел бы вспомнить, откуда он знает тексты таких популярных на Востоке песен, как «Катюша», «Задремал под ольхой есаул молоденький», «Мальчик хочет в Тамбов» и классическую битловскую «Йестудей». Пьяно аккомпанирующего ему на пустом кувшине Гасан-бея это тоже нисколько не волновало… Но самое главное, чуть-чуть подуспокоившись и добив остатки вина, наш нетрезвый герой откровеннейше признался собутыльнику, что он – вор! В ответ на это еле ворочающий языком купец, косея от усердия, шёпотом признал, что он – тоже! Всласть похихикав над этим страшно весёлым совпадением, оба умника дружно порешили сей же час пойти и всех ограбить… В смысле, обокрасть на фиг весь караван! Благо обнадёженные минутным затишьем люди, как убитые, повалились спать… Воспользовавшись этим приятным обстоятельством, алкоголики на четвереньках кое-как выползли из походного шатра и пошли на «дело». Гасан-бей пьяненько хихикал, потроша дамасским ножом тюки со своим же товаром. Лев нашёл где-то большой мешок и пихал в него всё, что плохо лежит. Впрочем, и что хорошо лежало, тоже не миновало мешка – порхающие пальцы «искуснейшего вора» виртуозно освобождали спящих от любых материальных ценностей. Особенно Оболенскому понравилось красть тюбетейки. Почему именно их? Попробуйте спросить пьяного – вот втемяшилось, и всё! Когда мешок был практически полон, к молодому человеку, пританцовывая, дочикилял караван-баши. Судя по всему, он никогда в жизни не был так счастлив… Аллах действительно запрещает мусульманам пить вино, и правильно делает! Ибо по четыре с лишним литра на брата выдержанного креплёного красного уложат кого угодно, а уж эти двое оторвались от души… Гасан-бей напялил поверх дорогого халата чью-то рваную доху и завязал лицо чёрной газовой тканью, имитируя мавра. Ему это казалось очень смешным, и Лев вежливо похохотал вместе с главой каравана. После чего, вспомнив, что в шатре ещё что-то осталось, он опрометью бросился за вином. Кстати, зря… всё кувшины были пусты, и Оболенский, матерно определив несовершенство мира, рухнул, как дуб в грозу, уснув совершенно непробудным сном. Здесь комедия заканчивается и начинается трагедия… А начинается она с того, что хитроумный Гасан-бей, изображающий мавра, тоже поперся в шатёр, но по дороге споткнулся о двух погонщиков, и без того подразбуженных грозовыми раскатами Лёвиного негодования… Узрев с полусонья несуразно одетого незнакомца с рулоном размотанной парчи под мышкой и ножом в руке, караванщики мигом сообразили, что происходит:

– Вай дод! Караул!! Грабят!!! Вставайте, правоверные, держите вора-а-а…

Глава бухарского каравана едва не задохнулся от пьяного смеха, глядя, как вокруг него быстренько группируются невыспавшиеся погонщики верблюдов. Ему-то наверняка казалось, что его сразу узнают и разделят веселье, видя, какую смешную шутку отчебучил их благородный господин… Гасан-бей не учёл скудного ночью освещения, своего маскарадного костюма и, самое главное, огромного мешка, валявшегося у его ног. Да, да, того самого, в который гражданин Оболенский старательно складывал всё, что успел умыкнуть у тех же караванщиков. На голову нарушителя заповедей Аллаха была наброшена драная кошма, а кизиловые и карагачные палки в умелых руках погонщиков споро взялись за работу, выколачивая из кошмы пыль. Ну и попутно вколачивая в «бессовестного вора» уважение к Корану… Бедный Гасан-бей взвыл дурным голосом! Причём, на свою голову, настолько дурным, что народ сразу догадался: в кошме завернут сам шайтан! (Ибо человек так орать не станет, а уж правоверный мусульманин тем более.) Поэтому, дружно призвав на помощь Аллаха, погонщики удвоили усилия. Масло в огонь подлило ещё и отсутствие караван-баши. Двое пареньков помоложе быстренько сбегали к походному шатру, но внутрь заглядывать не решились, так как доносившийся богатырский храп ясно свидетельствовал о том, что спальное место не пустует. А «шайтаноподобного вора» связали, не вынимая из кошмы, и, посовещавшись, отложили до утра, на справедливый суд уважаемого Гасан-бея. Шум утих, украденное имущество кое-как разобрали, и лагерь быстро впал в короткий и сладкий предрассветный сон. А уж что началось утром, когда стонущий с похмелья Лев выпал из шатра, шумно требуя подать сюда его друга Гасана… Когда он собственноручно развязал кошму с побитым собутыльником и караван-баши клялся святой бородой пророка Мухаммеда, что он всех тут поперезарежет… Когда, после массовой экзекуции теми же кизиловыми палками, погонщики, почесывая задницы, гадали, кто же на самом деле воровал тюбетейки… Об этом можно было бы расписывать долго, но зачем? И без того наше повествование напоминает мне длинную дорогу в пустыне, где усталый взгляд путешественника замечает любую, самую маленькую деталь однообразного пейзажа, а вечера у костра услаждают слух чужеземца дивными сказками Шахерезады… Всё хорошо в меру, и описательность тоже, – для нас главное, что вечером того же дня караван Гасан-бея вышел к славному городу Багдаду. Но заночевать пришлось у его стен… По указу эмира городские ворота запирались на закате. Опохмелённый с утра Оболенский, подумав, счёл, что это ему только на руку, так как снова страшно хотел хоть что-нибудь украсть. Тащить весь караван не имело смысла, но и не спереть совсем ничего – тоже не радовало душу. Истинный вор не имеет права на лень и праздность, однако прежде стоило запастись полезной информацией. И Лев отправился на поиски активно избегавшего его Гасан-бея…

– Что тебе надо, о лукавый искуситель?

– А хорошо ведь вчера посидели, Гасанушка…

– Вай мэ, думай, что говоришь, а?! Да на мне места живого нет!

– Так я и говорю: лучшее лекарство – накатить на грудь по пол-литра и завтра с утречка встанем, как огурчики!

Караван-баши долгим взглядом посмотрел в голубые глаза Оболенского, безуспешно пытаясь отыскать там хоть каплю стыда. Ага… как же! Если ему что и удалось разглядеть, так это только наивно-детское удивление, ибо, как говорят в России, «долог день до вечера, если выпить нечего».

– Нет больше вина.

– Что, совсем нет?!

– Совсем! – отрезал купец. – О Аллах всемилостивейший, ты видишь с небес все мои поступки… Подскажи, чем я оправдаюсь перед начальником городской стражи, благородным господином Шехметом? Он велел привезти ему пять кувшинов дорогого шахдизарского вина. Из уважения к его должности и горячему нраву я закупил сразу шесть…

– Минуточку, – мгновенно подсчитал Лев, – а мы вчера выпили только пять. Гасан, ты зажмотничал от друга ещё один кувшин!

– Нет! Не дам! Ни за что не дам! Совсем меня погубить хочешь?! – взвыл караван-баши, и погонщики с охранниками встали на его сторону. Они вообще смотрели на Оболенского с неприязнью… Во-первых, им дорогого вина не довелось попробовать ни глоточка, а во-вторых, белокожему нахалу не досталось и капли того, что с лихвой получил каждый в злополучном караване, – гибких кизиловых палок!

Лев помрачнел, но сделал ещё одну попытку к примирению:

– Тогда, может быть, зафинтилим куда-нибудь к девочкам? Где тут у вас ближайший гарем?..

– Во дворце багдадского эмира… – едва не задохнувшись от ужаса, выдал Гасан-бей, а уже через минуту завопил в полный голос: – Разрази тебя шайтан, о коварнейший из агентов! Ты что, прислан вести среди мусульман крамольные речи и тайно докладывать о тех, кто внимал тебе с радостью?! Истинно правоверный даже помыслить не дерзнёт о гареме эмира…

– А он большой? – шёпотом уточнил молодой человек.

– Да как смеешь ты спрашивать о том, куда и весеннему ветру нельзя заглянуть без воли великого Селима ибн Гаруна аль-Рашида?! – охотно завёлся караван-баши, а все, кто присутствовал при разговоре, навострили уши и вытянули шеи. – Гарем повелителя нашего – святое место, ибо отдыхают там дочери Востока и Запада, Севера и Юга. Золотоволосые красавицы румийки, с телом розовым, словно нежная плоть раковины. Чернокудрые индианки, натирающие себя благовониями и красящие ступни ног в красный цвет. Желтокожие прелестницы Китая, коим нет равных в искусстве любви и управления энергией «ци». Крутобёдрые персидские танцовщицы, чей живот сводит мужчин с ума. Чёрные нубийки, известные ненасытной страстью, а также тем, что к ним не выйдешь без плётки. Синеглазые славянки, чья верность известна повсеместно, как и умение пить араку. Стройные девушки Аравии, выжженные солнцем до цвета меди, с тугими грудями и множеством браслетов на руках.

– Ещё! – воодушевлённо зааплодировал Оболенский, пока Гасан-бей переводил дух. На этот раз Льва поддержал одобрительными выкриками весь караван. Бедного купца затрясло, он закусил рукав халата и опрометью бросился в свой шатёр, дабы не рассказать ещё чего лишнего… Поняв, что продолжения не будет, недовольные слушатели разбрелись по своим местам, укладываясь спать. Начинающий вор никуда не пошёл, в шатёр не звали, куда-то ещё – тем более, да и не очень-то хотелось… Лев привалился спиной к тёплому боку верблюдицы Гюльсар и, мечтательно глядя на чистейшие звёзды Востока, строил деловые планы на завтрашний день. Конечно, надо бы в первую очередь найти башмачника Ахмеда и выяснить у него насчёт Ходжи Насреддина. Однако, с другой стороны, после пышных восхвалений достоинств гарема гражданина эмира никого искать уже не хотелось. Оболенский понял, что главной достопримечательностью Багдада является гарем градоначальника. А следовательно, это самое первое, что стоит посетить завтра же. И никак не откладывать в долгий ящик…

Честно говоря, мне самому интересно, откуда у простого бухарского купца такие сведения… Оболенский впоследствии уверял, будто бы очень многие коммерсанты того времени имели по несколько жён, причём в разных странах. А ведь кроме того были ещё наложницы, рабыни и просто «дарительницы удовольствий». Так что о качествах женщин Гасан-бей действительно мог знать немало. Ну а то, что в гареме самого эмира собраны красотки со всех концов света, однозначно не подлежало сомнению! Так считали все, ибо это было признаком богатства и знатности. Думаю, что и сам эмир охотно поддерживал такие слухи…

Помечтав примерно до полуночи, Лев взялся за работу. Надо признать, что, будучи по натуре царственным сибаритом, он всё-таки умел трудиться и не ленился приложить руки к достижению собственного блага. Ещё в пути, выяснив, что за проход в город придётся платить страже пошлину, наш герой быстренько прикинул план наиболее экономного проникновения в Багдад. С этой целью он скромно подкатился к костру шестерых охранников. Те, естественно, не спали, а тихо потрошили барашка, дабы скоротать ночь не на голодный желудок. Оболенского они к столу не пригласили, но он нечто подобное и предполагал, а потому, потолкавшись у них на виду, очень громко и несколько раз повторил, что ляжет спать поближе к верблюдам. Никто и не заметил, как, уходя, Лев стащил небольшой кусок сырой бараньей печени. Дальше было совсем просто… Подойдя к стреноженным на ночь животным, Оболенский храбро мазанул трёх-четырёх печенью по носам и, убедившись, что морды верблюдов запачканы кровью, начал снимать с себя одежду.

– Буду я ходить в этом старье, ждите… – бормотал он, стягивая узкий халат. – Вор должен одеваться прилично! В противном случае его и уважать не за что… Думаю, Гасан на меня не очень обидится. К тому же о безвременно усопших страшной смертью от зубов верблюда плохо не думают… Грех! Аллах накажет, как пить дать…

Дедушкины монеты Лев на время сунул за щёку, тюбетейку, халат, штаны и тапки живописно разбросал по песку и, выжимая из бараньей печёнки последние капли крови, «пометил» ими всё «место преступления». После чего, аккуратно заметая следы, в голом виде допрыгал до шатра караван-баши и, порывшись в его тюках, подобрал себе более сносный костюмчик. А уж переодевшись, профессионально закатался в большой мешок с дешёвыми женскими шароварами из Китая. Да, как вы, наверное, уже догадались, заветный кувшин он благополучно перетащил с собой…

– Мне начинает нравиться это дело! Видимо, гены берут своё… К тому же настоящему профессионалу всегда нужна практика. Держись, Багдад! Я намерен красть со страшной силой! Твоё здоровье, эмир…

Утро встретило пригревшегося героя дикими воплями всего каравана. Оболенский сонно улыбнулся, удовлетворённо причмокивая губами, в то время как бледные азиаты будили друг друга рыданиями и криками…

– Вай дод! Вставайте, правоверные, Аллах отвратил от нас своё лицо… И не мешайте мне плакать!

– Что случилось, Али? Не рви халат, он у тебя последний…

– Верблюды съели мусульманина!!!

– Вай мэ! Не может быть?! Ты слышал, Ильнур-джан? Ильну-у-р…

– Уй-юй, зачем так сразу сказал? У него же больное сердце…

– Но, Саид-ага, разве верблюды кушают правоверных мусульман?

– Вах, вах, вах… Сходи сам посмотри! Ещё как кушают, даже костей не оставили… Чем мы прогневили Аллаха?!

– Зовите Гасан-бея! Всё это происки шайтана… У, бессовестные тигры в шкуре мирных животных, зачем вам понадобилось есть того приблудного юношу? Вас что, плохо кормят, да?!

Подоспевший караван-баши бросился наводить порядок, привычно размахивая камчой направо-налево. Осмотрев место «съедения» и найденные «улики» (драную одежду Льва со следами коричневых капель), а также видя перемазанные подсохшей кровью флегматичные морды двугорбых преступников, Гасан-бей сам впал в перепуганное неистовство. Если пойдут слухи о том, что в его караване кровожадные верблюды живьём сожрали случайного путника, – торговле конец! Никто и никогда не захочет иметь с ним дела, его ткани перестанут покупать, а люди обратятся в суд эмира, требуя наказать виновных… Но ведь не верблюдов же! А кого? Охранники, виновато разводя руками, подлили масла в огонь, подтверждая, что молодой человек действительно намеревался лечь на ночлег у стреноженных верблюдов. Наверное, из-за боязни укуса скорпиона… Сентиментальные восточные люди били себя в грудь, рвали на груди одежду и посыпали головы пеплом, прося прощения у «бесприютной души усопшего». Оболенскому даже пару раз становилось как-то неудобно лежать в тюке и не присоединиться к общему горю. Хотя вскоре он захотел выйти совсем по другой, более низменной, причине (всё-таки вино – это жидкость, а полтора литра, как ни верти…), но приходилось терпеть. Гасан-бей и двое приближённых помощников где плетью, где угрозами, а где и посулами кое-как угомонили зарёванный караван. Солнце поднималось над барханами, и ворота Багдада вот-вот должны были открыться перед путешественниками. О произошедшем несчастье решили молчать, верблюдов наскоро отмыть, остатки одежд «бедного юноши» закопать, а потом во всех мечетях неустанно молить Аллаха, чтобы он забрал его душу к себе в рай. А если она и без того в раю (вкушает щербет с зефиром среди сладострастных гурий), то просить всемилостивейшего и всемогущего отпустить каравану этот грех… Ну, в смысле, тот факт, что не уберегли. На Востоке вообще отношение к путнику очень уважительное. Того, кто в пути, всегда накормят, обогреют и не откажут в ночлеге. Говорят, многие мусульманские святые (да что там, порой и сам Мухаммед – великий пророк!) ходят по пыльным дорогам в рубище бродяг и дервишей, проверяя готовность истинных правоверных к соблюдению заповедей Аллаха. Горе тому, кто откажет просящему! Поэтому, как вы понимаете, весь караван Гасан-бея пребывал в поникшем настроении…

Едва бледно-розовое солнце окрасило первыми лучами позолоченные полумесяцы на шпилях мечетей, рёв длинных сторожевых труб оповестил об открытии ворот славного города Багдада! Принарядившийся караван-баши на отдохнувшей лошадке первым подъехал к суровым и невыспавшимся стражникам, вручая начальнику караула полотняный мешочек с монетами. Хмурый бородач мрачно кивнул, дважды пересчитывая верблюдов, погонщиков и охрану, дабы никто не проскользнул сверх положенной платы. Гасан-бей был обязан препроводить всех в караван-сарай, где неподкупная таможня щепетильно проверит его людей и товары. Эмир Багдада искоренил воровство везде, где мог. А следовательно, карательные органы не дремали, проверяя и перепроверяя всех, у кого могла заваляться лишняя таньга. Какая-то часть изымаемых денег пополняла казну, всё прочее расходилось по карманам умелых чиновников, старательно покрывающих друг друга. Но тут уж, как говорится, аллах им судья, нас же интересует совершенно другой герой… который, кстати, только что решил одну свою насущную проблему, удачно найдя применение опустевшему кувшину…

Таможенный осмотр в те времена осуществляла городская стража под началом некоего Шехмета. Судя по всему, он и сам был разбойник не из последних, имел собственные казармы, отряд в сорок душ и творил в Багдаде натуральный рэкет. Однако чем-то глянулся эмиру, и тот благоволил ему, официально позволяя наводить свои порядки. Взамен Шехмет охотно поставлял правосудию всех воров. Или же тех, кого ему было удобно счесть ворами… Короче, лично мне Лев отзывался об этом типе крайне отрицательно. А тогда, в караван-сарае, они встретились в первый раз…

Оболенский вылез из тюка с тряпьём абсолютно никем не замеченный, чуть помятый с недосыпу. Кругом суетились люди Шехмета, выделявшиеся зелёными повязками на рукавах. Двое копались в персидских тканях, совсем рядом, и нашему герою не стоило большого труда аккуратно стырить такую же зелёную ленту и для себя. Теперь он был одним из городских стражников… А их непосредственный начальник снисходительно принимал доклад от издёрганного Гасан-бея.

– Итак, уважаемый, ты утверждаешь, что моё вино выпил бесстыжий чёрный дэв из пустыни?

– Воистину так, о благороднейший господин! Вчерашней ночью, при свете полной луны, когда я, наслаждаясь стихами бессмертного Саади, отдыхал у себя в шатре, странный шум привлёк моё внимание. Казалось, в песках пробился ручей и журчит, услаждая слух правоверных. Но стоило мне откинуть полог, как мой взор был помрачён ужасной картиной: весь караван погружён в волшебный сон, а на тюках с товаром сидит чёрный дэв, уродливей которого не видел свет, и пьёт вино!

– Прямо из кувшина? – не поднимая глаз, уточнил глава городской стражи. Господин Шехмет, казалось, был целиком погружён в созерцание собственных перстней на левой руке, и занимательный рассказ караван-баши слушал вполуха. Хотя для Льва, например, это повествование казалось очень забавным…

– Да, о благополучнейший! – неизвестно чему обрадовался Гасан-бей. – Прямо из горлышка кувшина, даже без пиалы, клянусь аллахом! Я закричал ему: «Не смей! Это прекрасное вино предназначено высокородному господину Шехмету, а не тебе, шакал паршивый!» Но он лишь рассмеялся, ругая твою светлость словами, непроизносимыми языком мусульманина… Как сказал поэт: «Вино – твой друг, пока тверёз, а если пьян – то враг! Змеиный яд оно, когда напьёшься, как дурак…»

– После чего ты конечно же схватил свою дамасскую саблю и бросился наказать злодея?

– Воистину ты мудр, ибо читаешь тайное, словно открытую книгу! Да будет известно могучему Шехмету, что я владею изогнутым дамасским ятаганом, подобно соколу, карающему собственным клювом! Я…

– Ты не привёз ни одного кувшина? – Начальник стражи даже не повысил голоса, но Оболенскому почему-то показалось, что меж лопаток у него пробежал холодок. Видимо, нечто подобное испытал и Гасан-бей, так как он грузно рухнул на колени, моля о пощаде:

– Был! Был один кувшин, о сиятельный… Я своими руками отбил его у подлейшего дэва, да пожрут его печень вороны! Но… он… этот…

– Дэв?

– Кувшин! – В узких глазах караван-баши блеснули первые слёзы. – Был кувшин, о благороднейший! Но увы…

– Ты потерял его?

– Нет, клянусь бородой пророка! Он… он… он сам… пропал!

– Мой кувшин с самым дорогим румийским вином украден?! – страшным голосом взревел глава городской стражи, и все вокруг как-то невольно подпрыгнули. Ястребиное лицо Шехмета вдруг стало каменным, брови сошлись в ломаную линию, а ухоженные усы напряглись, как живые. – Так, значит, в твоем караване есть воры!

– Нет, нет, нет! Что ты, что ты, проницательнейший! Я готов поручиться за каждого из своих людей…

– Ах, так ты ещё покрываешь воров! О безволосый хвост двугорбого шайтана… Что ж, клянусь светлым именем нашего эмира, ты недолго будешь испытывать моё терпение!

Нервные пальцы начальника стражей сомкнулись на узорчатой рукояти кривого кинжала, и Оболенский, неожиданно для самого себя, шагнул из-за тюков вперёд:

– Товарищ генерал! Разрешите доложить?! Я тут, таможенным методом, кувшинчик контрабандный надыбал. Без акцизной марки!

– Ты кто? – Чёрный сверлящий взгляд надменно скользнул по вытянувшемуся во фрунт «внуку старого Хайяма».

– А… новобранец я, ваше благородие! Весеннего призыва, закончил курс молодого бойца и назначен под ваше командование в отряд особого растаможенного реагирования!

– Хм… клянусь муками Исы, я тебя не помню… Но, быть может, ты Саид, троюродный племянник зятя моей шестой жены Гюргюталь из Алимабада?

– Ну… почему бы и нет… – подумав пару секунд, согласился Лев. – Только не троюродный, а единоутробный, и не племянник, а деверь, и не зятя, а тёте золовки вашей третьей жены, да сохранит Аллах её красоту исключительно для вашей светлости!!

Комплимент удался. Гасан-бей так и стоял на коленях, нюхая пыль, но начальник городской стражи милостиво махнул рукой – караван прошёл осмотр. Оболенский быстренько сбегал к своему бывшему убежищу, доставая из вороха женских шаровар памятный кувшин. Но не успел он поставить его пред ясные очи господина Шехмета, как удача покинула нашего героя. В том смысле, что его подло и низко предали… Униженно кланявшийся Гасан-бей, пятясь задом, столкнулся со Львом и завопил, словно его укусил каракурт:

– Шайтан! Сюда, правоверные мусульмане! Вот истинный виновник всех наших несчастий!

Ну, естественно, поглазеть на живого шайтана сбежался весь караван-сарай. Бедный Оболенский только рот раскрыл от удивления, как уже был со всех сторон окружён возбуждённо галдящими азиатами.

– Где шайтан? Кто шайтан? Кого шайтан?

– Вот он! Клянусь сиятельной чалмой Мухаммеда, – без устали орал Гасан-бей, закладывая собутыльника с потрохами. – Этого лукавого проходимца мы подобрали в пустыне… Я сотворил ему милость, позволив пойти с нами, и даже предложил ему кров и постель. А он… все свидетели! Он нагло выпил моё вино, жестоко избил меня, украл мои одежды, да ещё обманул всех нас, оклеветав моих верблюдов. Этот белокожий сын снежного иблиса не может быть единоутробным деверем тёти золовки вашей третьей жены, о сиятельный!

– Это правда? – строго спросил грозный Шехмет, и все присутствующие почтительно примолкли. Лев тоже немного помолчал, собираясь с мыслями, потом решительно шагнул к начальнику городской стражи и, аристократично опустившись на одно колено, припал щекой к холёной руке «мудрейшего и проницательнейшего».

– Что я вам скажу, православные мусульмане… Оп, миль пардон… – правоверные! Закозлил меня верный друг в тот самый момент, когда я его паршивую задницу, можно сказать, грудью прикрыл. Нехорошо это… Не по-мусульмански, Аллах не обрадуется. Но чтоб лишний раз обстановку не накалять, – я тут всем всё прощаю! А в свою очередь попрошу и вас, граждане, во всём покаяться и вернуть дорогому господину Шехмету его перстенёчки.

– Какие такие перстенёчки? – удивились в толпе. Оболенский встал, подмигнул начальнику стражи и торжественно раскрыл ладонь – на ней блестели четыре массивных кольца.

– Но… это же… моё?!

– Разбирай, народ, подешевело-о!

Миг – и все четыре перстня взлетели вверх, играя драгоценными камнями, а караванщики вперемешку со стражей кинулись их ловить. Нет, не подумайте плохого, никому в голову не взбрело забрать себе хоть один. С великим Шехметом шутки плохи, но нашедший золото господина может рассчитывать на вознаграждение. Гасан-бей грязно ругался, высокородный Шехмет кусал губы, старательные караванщики выложили перед ним все четыре перстня, но Льва Оболенского в общей суматохе и след простыл…

– Мои люди быстро отыщут нечестивца, – ровно пообещал начальник городских стражников и неторопливо поманил к себе караван-баши, – а пока налей-ка мне того вина, что не успел выпить этот плут. Да, можешь и себе плеснуть, за компанию…

Услужливый купец быстренько раздобыл фарфоровые пиалы… Надо ли расписывать то, что было дальше?

…Знаете, что больше всего интриговало меня в этой истории – ежедневные отчёты медицинских сестер. Оболенский пролежал в коме где-то около месяца. Его милая жена Машенька каждый день моталась сначала в Склифосовского, потом в другую престижную больницу, куда его перевезли впоследствии. Я сам в то время разъезжал по творческим командировкам и в Москве останавливался редко, поэтому Машины воспоминания и оказались такими ценными для составления общей картины повествования. Итак, подолгу беседуя с младшим медицинским персоналом, она выяснила, что неожиданно кожа больного покраснела, как от ожогов, а потом за двое суток приобрела ровный золотисто-коричневый загар. Учитывая, что в столице стояли крещенские морозы, – явление удивительное! Ну не в солярий же его клали эксперимента ради? Загадочные метаморфозы, происходившие с недвижимым телом нашего друга, заставляли задумываться… Я и сейчас ломаю голову над этой загадкой. В конце концов факт переноса человека из одного мира в другой уже не вызывает активных протестов даже в среде учёных. Как, собственно, и факт перехода души в иное тело где-нибудь в запредельном пространстве. Но Лев-то был здесь! Это известно точно. И одновременно там… Что тоже в общем-то подтверждено определёнными доказательствами. Как человек начитанный, а потому обладающий долей скептицизма, я мог бы предположить, что он меня разыгрывает. Однако в вольных рассказах Оболенского периодически попадались такие тонкие мелочи, специфические словечки, обороты речи… Ведь это уж никак не выдумаешь. И, опять же, загар!

…Запыхавшийся Лев вытирал пот рукавом дорогого атласного халата, привалившись спиной к стене чьей-то лавки на соседней улице. Оказалось, что не только руки его идеально подготовлены для воровства. В тот миг, когда он высоко подбросил над головой шехметовские перстни, ноги словно включились сами собой, рванув с места на третьей скорости. Вор должен уметь бегать! На любые дистанции, петляя и по прямой, с приличной скоростью, а главное, высоко подпрыгивая. Удирая, Оболенский ухитрился с разбегу перепрыгивать даже мирно лежащих верблюдов, что уже здорово приближено к олимпийским рекордам…

– Интересно, а успел начальник стражи отхлебнуть моего «вина» или сначала всё-таки принюхался? – вслух рассуждал Лев, краем уха прислушиваясь к яростному вою со стороны караван-сарая. Ревел, подобно оскорблённому слону, несомненно, сам господин Шехмет. Но возвращаться и расспрашивать, по какому поводу, было слишком рискованно… Поэтому наш герой резко вспомнил, где ему следовало быть, и отправился на поиски лавки башмачника Ахмеда. Узкая улица вела его по склону вниз, к базару – самое место для того, чтобы узнать нужный адрес, – но Лев на беду споткнулся и больно ушиб левую пятку.

– Яп-понский городовой… Какой кретинистый модельер выдумал эти тапки с загнутыми носами?! – возопил наш герой, прыгая на одной ноге. Из ближайшего проулка раздались голоса и появились два яростно галдящих таджика, тягая за узду разнесчастного серого ослика.

– О! – едва не налетев на Оболенского, воскликнул один, в круглой тюбетейке. – Салам алейкум, уважаемый! Вы, видимо, человек учёный, не поможете ли разрешить наш спор?

– Какой ещё спор, мужики… Ой! Салам, салам, всем салам! Клянусь бабушкой, если здесь не поменяют асфальт, я накатаю такую жалобу мэру, что главу района ни один адвокат не отмажет от пятнадцати суток общественно полезных работ в оранжевой робе!

– Вах… – вздрогнул второй, поправляя тощую чалму. – Как говорит, а? Большой учёный! У нас даже мулла таких слов не знает.

– И бабушку уважает… клянусь аллахом, да? – весомо подтвердил первый… и Лев расслабился. У Оболенского была маленькая слабость – он редко спорил с дураками.

– Ладно, в чём проблема?

– В осле, уважаемый! Мы с братом ведём его на базар и никак не можем решить: продать его погонщикам или живодёрам?

– Жалко… на вид такая лопоухая милашка.

– Что вы, достопочтеннейший?! Да под луной ещё не было осла глупее и нахальнее, чем этот… У него глаза ангела, а душа бесстыжего шайтана. Он обладает злобным нравом, крепкими зубами, твёрдыми копытами и воистину ослиным упрямством! – разошёлся тип в тюбетейке, и Оболенский недоверчиво пожал плечами. Ослик выглядел просто нагло оклеветанным. Ресницы огромных фиолетовых глаз вздрагивали, точёные ножки нервно постукивали копытцами, а хвост с кисточкой вертелся, как у счастливого щенка, дождавшегося наконец любимого хозяина.

– Так ведь если продать его живодёру, он заплатит нам только за шкуру! А если караванщику или декханину, то они на следующий же день вернут негодного обратно и потребуют назад свои деньги… Да ещё и поколотят в придачу! – активно включился второй брат, поправляя чалму, съезжающую на брови. – Научи нас, о образованный прохожий, что же лучше: взять мало, но не рисковать, или же взять настоящую цену и бояться быть битыми?!

– Хм… хороший вопрос, буквально шекспировский… – Лев поскрёб подбородок, глянув мельком на обсуждаемого непарнокопытного. Ушибленная пятка всё ещё ныла, до базара пилить квартала два, и душа настоятельно требует хоть что-нибудь да украсть. К тому же ослик кивнул, фыркнул и так заговорщицки подмигнул, что все сомнения развеялись разом.

Оболенский тоже подмигнул и обернулся к братьям:

– Мальчиши, проблема особых сложностей не представляет и при научном подходе к теме имеет гарантированный шанс положительного разрешения.

Спорщики переглянулись так, словно хоть что-то поняли, и, восхищённые учёностью Льва, старательно закивали.

– Итак, учитывая абсолютную несостоятельность логических доводов (ибо они построены на весьма умозрительных заключениях), я предлагаю оставить выбор решения за Аллахом. В конце концов, он всех нас умнее и в таком простеньком вопросе уж никак не ошибётся. Кто против?

Желающих объявить самого Аллаха некомпетентным не нашлось. Наш аферист мысленно поздравил себя с таким завидным простодушием клиентов и продолжил:

– Тогда сейчас же, неспешным шагом возвращайтесь к себе домой, становитесь спиной к воротам и на одной ножке прыгайте сюда. Если первым доберётся «тюбетейка», то продавайте осла погонщикам, а если «чалма», то, соответственно, живодёрам. Претензии не принимаются. Да, не забывайте хлопать себя руками по бокам и кричать «кукареку!».

У ословладельцев вытянулись лица. Они недоумённо переглянулись, почесали в затылке и в один голос сообщили:

– Какая глупость, вай мэ…

– Что?! – взвился уязвленный в самое сердце Оболенский. – А ну-ка, объяснитесь, чурки узкоглазые!

– О, прости нашу горячность, почтеннейший, – тут же повинился один, – но не лучше ли вместо «кукареку!» кричать «кирикуку!» – это больше похоже на утренний крик петуха?

– Не подумай, что пренебрегаем твоей учёностью, о мудрейший, – виновато добавил второй, – но, быть может, все-таки не отдавать осла «чалме» и «тюбетейке», а сделать так: если первым приду я, то – на живодёрню, если он – погонщикам.

Сначала Лев скоропалительно решил, что над ним издеваются… Потом прикрыл ладонью глаза и тяжело выдохнул – братья оказались куда наивнее, чем он даже мог предполагать.

– Уф… что в лоб, что по лбу! Ладно, у меня натура отходчивая. Будь по-вашему! Марш домой, и начинаем соревнования. Ослика я посторожу, чтоб не убежал. Желаю спортивной удачи. При любом исходе – пусть победит дружба! Дерзайте, всё в руках Аллаха…

Как только спорщики скрылись в проулке, Оболенский повернулся к ослу, присел на корточки, глядя ему прямо в глаза, и откровенно предложил:

– Камрад, у тебя тройной выбор… Либо в караван – мешки по пустыне тягать, либо на живодёрне со шкурой расставаться, либо стать персональным транспортным средством ведущего вора этого благословенного города. Твоё окончательное решение? Так я и думал… Прими мои поздравления – ты зачислен штатной единицей. Да, и впредь не вздумай кому-нибудь ляпнуть, будто бы я тебя украл, – ты сам согласился!

Ослик пошевелил ушками, дунул в нос своему новому хозяину и бодро развернулся мордой к базару. Кажется, эти двое нашли друг друга…

…А ведь вы, видимо, как и я, были уверены, что на осле ездил исключительно Ходжа Насреддин? Увы, господа… Всё это результат чтения непроверенной и зачастую весьма далёкой от первоисточников литературы. На ослах и ишаках в Багдаде ездили очень многие! Выносливое, практичное, нетребовательное, а главное – самое экологичное средство передвижения. Ни ароматов бензина, ни пятен масла, ни смены шин, ни отравляющих воздух выхлопных газов… Хотя, стоп, здесь я, видимо, несколько увлёкся… Ну, в общем, вред окружающей среде – минимальный, а польза существенная (если уж даже переработанные отходы производства в виде навоза и то находили применение). Что же касаемо самого Ходжи Насреддина, так Лев в приватных беседах первоначально вообще отзывался о нём отнюдь не с лучшей стороны. Это незабвенный Соловьёв сделал из него культового героя, а на деле всё было далеко не так просто…

Восточный базар Оболенскому не понравился – слишком много суеты и слишком легко красть. Продавцы так яростно торгуются с покупателями, что и те и другие не замечают вокруг себя ровно ничего. Лев, не слезая с осла, вытянул у толстого богача кошелёк, взял себе на карманные расходы и успел сунуть кошель обратно, а владелец даже не почесался. Скука…

– Не-е… так дело не пойдёт, – вслух размышлял Оболенский, толкая ослика пятками и двигаясь вдоль фруктовых рядов. – Дедушка Хайям поднял бы меня на смех, если б узнал, что я обворовываю жалких простофиль. Спасибо, не надо… Не надо! Не хочу я персиков! Вот обокрасть самого эмира… Это задачка для настоящего Багдадского вора, а мелочиться на торгашах, работягах да фермерах – несерьёзно… Пацан, ты чё, глухой?! Я тебе два раза сказал – нет! Не хочу я твой сладкий, спелый, розовый, пушистый персик! Эх, не успел я выяснить у гражданина Шехмета в караван-сарае насчёт эмирского дворца. Город большой, леший знает, в каком квартале его искать… А найти надо, ибо там – гарем! Очень возбуждающее слово… Слушай, мальчик, засунь эти персики себе знаешь куда?! Иди отсюда! Пристал, как банный лист к… Вот-вот, и персики туда же засунь! – Однако, поняв, что от загорелого до черноты мальчишки с корзиной фруктов избавиться не удастся, Лев подумал и нашёл взаимовыгодный компромисс: – Шайтан с тобой, иди сюда… Где это вас, мелких, так менеджменту учат?! Товар покупателю всучивают настойчиво, но вежливо! Вежливо, а не настырно… Дай один!

– Целая таньга?! – не поверил своему счастью мальчишка, но Оболенский мог позволить себе такую неслыханную щедрость.

– Сдачи не надо. Скажи, а где тут лавка башмачника Ахмеда?

– Там! – Юный торговец неопределённо махнул рукой.

– Угу, общее направление понятно, а где это конкретно «там»?

– Дай ещё таньга, скажу!

– Хм… а ты крутой парень, не пропадёшь. На одну.

– Уй, спасибо, благородный господин! Поезжай на осле прямо до конца рядов, потом сверни направо, а… – Наглец призадумался и сунул палец в рот.

– Направо, а потом?

– Потом, потом… давай ещё таньга!

– Ах ты, вымогатель паршивый! Ты что же, разорить меня хочешь?!

– Дорога длинная, народу много, вы оба не местные, без меня нипочем не найдёте! Ну, всего одну таньга, ай?..

– Одну. Последнюю. Попробуешь надуть, я тебе уши оборву, будешь как Ван Гог по улицам бегать! – делая страшное лицо, пригрозил Лев.

Видимо, мальчишка поверил, потому что, цапнув монету, он отбежал в сторону и уже с безопасного расстояния популярно объяснил:

– Потом вернись обратно и попроси осла быть твоими глазами. Лавка Ахмеда у тебя под носом! – после чего, довольный, развернулся и бодро двинулся вдоль рядов, громко предлагая персики очередному покупателю.

Лев посетовал про себя на «теперешнюю молодежь», а приглядевшись, действительно увидел в двух шагах неброский сарай, возле которого висели куски выделанной кожи. Готовая обувь была разложена прямо на голой земле, башмачник вряд ли был богатым человеком, и предлагаемый ассортимент поражал однообразием и скудностью. Пара сапог, две пары женских туфель без задников, чувяки, штук десять в одной куче, всё разного размера…

– Привет изготовителю качественных кроссовок «Адидас»! – торжественно прокричал Оболенский, эффектно сползая с ослика.

Из сарайчика выглянула небритая физиономия.

– Башмачник Ахмед здесь проживает?

Человек кивнул и вылез наружу полностью. Был он на голову выше немалорослого Льва, страшно худ, обрит наголо и традиционно бос.

– Сапожник без сапог, – понимающе хмыкнул наш герой и протянул ладонь: – Салам алейкум, будем знакомы, я – Лев Оболенский!

– Валейкум ассалам, – чуть заискивающе поклонился башмачник, – что угодно почтеннейшему господину?

– Да брось… Какой я тебе господин? Ещё вчера был нищ как церковная мышка… ну, или, по-вашему, как крыса при мечети. А костюмчик этот я честно экспроприировал у одного купца из солнечной Бухары. Такая скотина оказалась, между прочим…

– Экспро-о… прости, уважаемый, что ты сделал?

– Матерь божья, да украл я его, понимаешь?! – попытался как можно доходчивее объяснить Лев, даже не замечая, как побледнел его тощий собеседник. – Мне-то в принципе вещизмом страдать не приходилось, я за этими Версачи и Пазолини отродясь с высунутым языком не бегал. Но дедушка Хайям чётко обрисовал инструкции – у порядочного вора имидж превыше всего! Пришлось спереть халатик… А что делать, положение обязывает…

– Молчи, безумный! – взвыл наконец перепуганный башмачник, резво прикрывая рот Льва грязной пятернёй.

Из соседних палаток и лавочек уже начали высовываться любопытные носы вездесущих соседей. Ахмед со стоном впихнул говоруна в свой низенький сарай и толкнул задом на кучу кожаных обрезков.

– Ты что, совсем потерял разум?! Даже у стен есть глаза и уши, а ты кричишь на весь базар: «Я – вор! Я – внук дедушки Хайяма!!» Тебе отрубят голову, а меня изобьют палками как укрывателя злодеев!

– Да ладно запугивать… – буркнул Оболенский, но тон понизил. В сарайчике пахло кислым молоком и гарью, на полу валялся нехитрый сапожный инвентарь: ножи, шило, дратва. Сам хозяин, опустившись на корточки, пристально вглядывался в лицо своего необычного гостя.

– Ты не похож на жителя Востока. Твоя кожа белая, лицо нежное, словно никогда не видело солнца, а руки не ведали молота или мотыги. А глаза… Они же голубые, как небо! Где только старый Хайям отыскал такого внука?

– Не дави на дедушку! – строго предупредил Лев. – История моего рождения полна загадок и тайн, а ты хочешь, чтоб я тут вот так сразу всё и открыл?! Эксьюзми, сэр, только для посвященных и членов профсоюза! А вообще-то закрывай давай свою лавочку и пойдем посидим где-нибудь в кабаке за кувшинчиком румийского. Приличное вино, я пробовал…

– О несчастный, ты что, не знаешь – Аллах запрещает правоверным…

– Ну ни фига себе! Как-то странно он запрещает – выборочно! Мне, значит, нельзя, а горбоносому господину Шехмету можно?! Слушай, не морочь мне голову, а? Я с утра не завтракал…

– Сиди! Никуда не ходи… О Мухаммед, за что мне такое наказание? Я принесу лепёшки, козий сыр и немного молока. – Башмачник решительно встал, всем видом давая понять, что Оболенский причинит ему минимум неудобств, если останется в сарайчике. А вот если выйдет наружу, то – максимум! Лев хмыкнул и полез за деньгами.

– На, прикупи всего и всякого. Чего не хватит, скажи, я наворую. Да, и присмотри, куда там можно ослика привязать, он у меня незарегистрированный и наверняка числится в угоне…

Ахмед пробормотал под нос какую-то короткую молитву, помянул шайтана, сплюнул, сгрёб монеты и вышел вон. Будущая гроза Багдада с наслаждением вытянул ноги и даже слегка придремал, пока башмачник не вернулся…

– Сволочь ты, Ахмед, а кумыс этот дрянь несусветная!

– Он хорошо утоляет жажду и полезен при болезнях печени. Кушай инжир…

– Уф… меня уже от плова мутит, жирный, как не знаю что…

– Жир – это благодеяние Аллаха, служащее для смягчения нрава и блеска кожи у правоверных!

– А кто додумался есть его руками?! В приличных заведениях подают ложки и вилки, на крайняк – китайские палочки…

– Вай мэ! Сам эмир кушает плов руками… Ты что, совсем не обучен вести себя за столом?

– О, блин горелый! Ну чья бы корова мычала… Ладно, давай сюда свою кислятину, всё лучше, чем этот зелёный чай. К вам на базар индийский совсем не завозят? Что, и грузинского с опилками тоже нет? Пресвятая богородица, ну и дыра…

Башмачник Ахмед в прошлом был образованным человеком. Он с детства много путешествовал, ходил с караванами, понимал четыре языка и даже учился грамоте у муллы. Старого Хайяма знал давно, называл его дедушкой, как знал и то, что седобородый пьяница и поэт подворовывал направо-налево. Когда гонения на мелких жуликов достигли апогея и на улицах Багдада хватали едва ли не каждого второго прохожего, именно Ахмед прятал у себя будущего классика персидской литературы. Прятал и кормил, рискуя в любой момент быть изобличённым и подставить свою спину под палки стражников эмира. Поэтому молодого человека, назвавшегося «внуком старого Хайяма», он принял безоговорочно, ибо вслух признать такое родство мог либо отчаянный удалец, либо безнадёжный сумасшедший.

– А зачем тебе Ходжа Насреддин?

– Да, честно говоря, понятия не имею… Дедуля особенно настаивал, чтоб я его нашёл. Вроде бы вместе мы сделаем козью морду вашему эмиру.

– Уй… зачем так громко кричишь?! Неужели о твоей глупости непременно надо оповестить целый свет? Никто во всём Багдаде ни за что не станет помогать безумцу, дерзнувшему грозить великому эмиру! Поверь мне, чужеземец, никто!

– Слушай, Ахмед… Я, может, чего не так сказал, ты извини. Все эти словечки прикольные – сор, шелуха, не принимай за чистую монету. Но скажи мне – правда, что у вас казнили детей?

– Казнили… воров.

– Даже самых маленьких?

Башмачник не ответил. Власть любого тирана держится на крови, правление эмира Селима ибн Гаруна аль-Рашида было не лучше и не хуже предыдущих. Если Аллах дарует человеку власть, он, несомненно, отдаёт её в достойные руки. Да и кто бы взялся оспаривать мудрость Всевышнего? Любой муфтий, мулла и даже бродячий дервиш в два счёта объяснили бы сомневающемуся глупцу всю глубину его падения в бездну безверия. Раз эмир взялся за искоренение пороков, то уж никак не без поддержки на небесах… Значит, и Аллах, и пророк его Мухаммед, и другие праведники одобряют действия эмира. Ахмед основательно потряс головой, отгоняя от себя почти забытый ужас – детские руки на плахах Багдада…

– Он не будет тебе помогать.

– Кто?

– Ходжа Насреддин.

– Не понял юмора…

– Ходже сейчас около тридцати, это достаточный возраст для умудрённого жизнью мужа. Он очень изменился, совершил паломничество в Мекку, остепенился, потолстел, и люди обращаются к нему – «домулло». Это уважаемый человек, чтящий Коран, наизусть знающий Саади и Хафиза, совсем не тот сорванец, каким знал его твой дед. Ходжа – благочестивый мусульманин, как только ты откроешься ему, он призовёт стражу.

– Не может быть… Слушай, а мы, вообще, говорим об одном и том же человеке? Я думал, Ходжа Насреддин – друг бедных, хитрец и благородный мошенник, разъезжающий повсюду на сером ослике и носящий титул «возмутителя спокойствия». Чёрт, да я же про него целых два кинофильма видел!

– А что это такое – «кинофильм»?

– А… не помню, – потупился Лев. Башмачник пожал плечами и начал складывать на блюдо остатки пиршества. Оболенский, подперев кулаком щёку, задумчиво изучал щели между грубыми досками сарая. Украденное «транспортное средство» было привязано у заднего входа и от посторонних глаз занавешено полосатой тряпкой.

– Переночуй у меня. А завтра уходи из нашего города искать своё счастье. В Багдаде ты не найдёшь ничего, кроме бесславной гибели под ятаганом эмирского палача…

– Убедил…

– Хвала аллаху! Я постелю тебе в углу.

– Нет, дышать всю ночь этой закисшей кожей… увольте! Стели рядом с дверью, там хоть сквозняком тянет.

– Как скажешь, уважаемый… Вот так подойдёт?

– Ага, спасибо, самое то! Слушай, пока не спим, а так, интересу ради, где же он теперь обретается, наш переменчивый домулло?

– По улице вниз до арыка, там за базаром налево, третий маленький дом, доставшийся от родственников отца. Ходжа сейчас живёт один, он копит деньги на калым и хочет жениться…

– А-а… ну, бракосочетание – это святое дело. Когда-нибудь забегу, поздравлю молодожёнов, как только косулей слагать научусь…

– Газелей.

– Какая разница?!

– Газель – это форма стихосложения.

– А не марка микроавтобуса?

– Спи, о безумец! Ты произносишь слова непонятные, а значит, опасные для ума истинного мусульманина… Что ты сказал?

– Спят усталые игрушки, мишки спят… Ля-ля-ля-ля-ля!

– О Аллах, прояви милость и терпение, он обещал уехать завтра…

Возможно, так бы оно и было, возможно… Проблема не в том, что Оболенскому было некуда ехать. Поверьте, такие мелочи его не смущали. И не то чтобы он так уж слепо спешил исполнить просьбы дедушки Хайяма ибн Омара. Умение держать слово вовсе не означало для него фанатичной преданности клятве. Сложись обстоятельства чуть-чуть иначе… да что за дела, Лев вполне бы мог и отвалить. Как настоящий аристократ, он даже не допускал мысли, что может выглядеть смешным или может быть понят неправильно… Но, с другой стороны, именно его врождённую гордость и ухитрился невольно задеть битый жизнью башмачник. Сказав, что ему никто не будет помогать, что любой правоверный радостно предаст его в руки закона, что даже известный борец за правду – Ходжа Насреддин и тот готов стать муллой… Ахмед честно и нелицеприятно показал молодому человеку всю безысходность его затеи. Как говорят на Востоке: «Ударом камчи не перебить рукоять мотыги». Любой разумный человек подумал бы и отступился… Проблема в том, что гордость русского дворянина не подвластна зову разума… Скажите Льву: «Этого делать нельзя, потому что сделать это невозможно». Он тряхнет кудрявой головой, высокомерно хмыкнет, улыбаясь: «Всё это чушь, старик! Смотри сюда…» – и сделает всё, как надо. Ну а если это действительно невозможно, он просто затратит чуть больше времени…

Когда Оболенский убедился, что его гостеприимный хозяин крепко спит, вытянувшись прямо на полу, он бесшумно встал, снял с гвоздика халат, сунул под мышку тюбетейку и вышел из сарая. Стояла глубокая ночь. Над спящим Багдадом дурманно сияли огромные восточные звёзды. Базар давно утих, все лавочки, палатки и сарайчики были закрыты на замки и засовы. В узеньких окнах домов не мелькал ни один огонёк, а голоса ночной стражи, раздававшиеся вдалеке, были едва различимы. Начинающий вор осторожно вывел за собой сонного ослика, обмотав ему копытца какими-то тряпками, и предупреждающе приложил палец к губам:

– Не вздумай орать невовремя, кругом люди спят. Иногда у нас, преступников, рабочий день ненормированный, а график выхода на производство скользящий. Сегодня придётся поработать ночью… Так, давай глянем бегло, где у нас тут в контролируемом районе наиболее богатые лавочки? Правильно, те, на которых висят самые большие замки, тут ты угадал… У нас на всё про всё пара часов, потом надо бодро рвать когти вдоль по улице, вниз до арыка, налево третий дом от угла. Я хочу очень ненавязчиво склонить одного потенциального домулло к вынужденному сотрудничеству в добровольно-принудительной форме! Р-раз пошли на дело я и Рабинови-и-ч…

Ослик понятливо кивнул и постарался пристукивать копытцами в заданном ритме.

Предупреждаю сразу – я не намерен спорить ни с одним востоковедом по поводу правдивости описываемых здесь историй! Как не намерен и переделывать заново эпохальный труд «Тысячи и одной ночи», давая собственную трактовку уже давно хрестоматийного произведения. Я лишь последовательно и аккуратно пересказываю хаотические воспоминания моего хорошего друга, убирая из текста наиболее крепкие выражения и придавая ему некую толику художественности. Желающим уличить меня во вранье так или иначе придётся иметь дело и с Оболенским. А связываться одновременно с тринадцатым ландграфом и Багдадским вором я никому не порекомендую. Просто из врождённого человеколюбия. Лев редко вступает в диспуты с самоубийцей, посмевшим обвинить его во лжи. Я – чуть более терпелив, но всё-таки советую сто раз подумать. А пока спокойно вернёмся к нашим баранам… прошу прощения, героям!

В то розовое утро Ходжу Насреддина разбудил настойчивый крик осла. Наглое животное старалось изо всех сил, и звук периодически достигал такого резонанса, что в старом домике сыпалась побелка с потолка. С трудом оторвав голову от подушки и наскоро набросив халат, бедный хозяин выскочил в дверь и буквально замер на месте – в его маленьком дворике стоял совершенно незнакомый осёл и надрывно, без причины орал на одной ноте: «Иа-иа-иа-иа-а!..»

– О аллах, откуда тут это серое несчастье? – буркнул себе под нос Насреддин, ещё раз продрал глаза и медленно шагнул за порог. Ослик никуда не делся, но кричать перестал. Обойдя притихшее животное по кругу, будущий мулла даже ткнул его пальцем в бок и заглянул в глаза – бок был упругим, а в глазах отражался живой укор бессмысленности бытия, то есть осёл казался настоящим.

– Калитка на запоре, забор высокий, неужели ты прилетел сюда на крыльях любви, о мой лопоухий друг? – Ходжа присел на корточки и задумчиво обратился к небесам. – А может быть, это Аллах, всемилостивейший и всемогущий, услышал наконец мои молитвы и ниспослал недостойному рабу своему серое благодеяние с четырьмя копытцами и хвостом? Вах, вах, вах… видимо, мир действительно катится в тартарары, раз уж даже такой грешник, как я, удостаивается подарка свыше. Или я праведник?! Ни за что бы не подумал, но там, на небесах, виднее… Воистину жизнь то шербет, то отстой вина! Что ж, почтеннейший отец моей возможной жены будет счастлив узнать, что имущество его будущего зятя увеличилось на одного осла.

– Угу… – ровно подтвердил незнакомый голос сзади, – ибо теперь в этом доме ослов стало уже двое.

– Изыди, шайтан! – не оборачиваясь, попросил домулло. – Не порть праздник мусульманину…

– Не будем преувеличивать, о мой недогадливый друг, я не шайтан, я только учусь… Но поверь мне на слово, даже с ним у тебя не было бы таких серьёзных проблем, а я в каких-то вопросах гораздо менее сговорчив.

На этот раз Ходжа Насреддин обернулся так резко, что едва не упал, запутавшись в полах своего же халата. В дверном проеме его собственного дома, привалившись плечом к косяку, стоял рослый детина в дорогой, но мятой одежде. Голубые глаза смотрели насмешливо и чуть высокомерно, на тёмно-русых кудрях с трудом удерживалась расшитая тюбетейка, а пальцы незатейливо поигрывали мелкой монеткой: орел-решка, решка-орел, аверс-реверс, верх-низ… У слегка озадаченного домовладельца это невинное занятие почему-то вызвало раздражение и даже лёгкую боль в висках.

– Кто ты такой и как посмел незваным переступить порог моего жилища?!

– А где вежливое «салам алейкум, Лёвушка-джан»?!

– Ах ты нахал! Да я сейчас крикну соседей и…

– Кричи! – дружелюбно предложил голубоглазый здоровяк, одним небрежным кошачьим прыжком очутившись рядом. – Дай мне возможность собственноручно свернуть тебе шею, как излишне болтливому курёнку. Люблю превышение самообороны…

Ходжа Насреддин затравленно оглянулся – серый осёл злобно прижал уши, заслоняя крупом засов на калитке. Выхода не было, домулло ощутил себя в полной власти двух отпетых негодяев… А Лев, в свою очередь, оценивающе рассматривал низкорослого толстеющего парня лет двадцати семи, с бритой головой и наркомовской бородкой. Халат не из парчи, но вполне новый, белые нижние шаровары с вышивкой, босой, узкие глазки бегают, но что приятно – страха в них нет. Скорее некоторая растерянность и удивление, но не страх…

– Ладно, слушай сюда, и, возможно, сегодня мы ограничимся одним воспитательным подзатыльником. Меня направил к тебе мой достопочтимый дедушка, да продлит Аллах его годы, аминь…

– А… так ты пришёл учиться?! – прозрел без пяти минут мулла. – Что же ты сразу не сказал, о необразованный? Твой уважаемый дед наверняка наслышан о том, что никто не читает Коран лучше меня, недостойного! Но я приложу все силы, чтобы обучить тебя грамоте, счёту, врачеванию, составлению гороскопов и даже…

– Притормози. Во-первых, у меня такое ощущение, что чистописание я и без тебя знаю, а открывать в Багдаде поликлинику с полисами медстрахования вообще дело гиблое. Видел я, как один умник на базаре лечил от зубной боли какого-то сельского простофилю – всучил ему обычную дорожную пыль под видом импортного порошка и содрал четыре монеты… С таким врачеванием только и жди, когда в тюрьму заметут. Нет, меня прислали совсем по другому делу…

– Какому же?

– Надо, образно выражаясь, насовать мух в плов вашего эмира.

Ходжа схватился за сердце и рухнул навзничь.

– Ну, это несерьёзно… это ты поторопился… это ты зря… – сочувственно прогудел Оболенский, присев и легко приподнимая несчастного за грудки. – Рабинович, подсоби!

Рабинович (а именно так беззаботный Лев окрестил украденного ослика) тут же процокал вперёд и повернулся задом, обмахивая малахольного домулло кисточкой хвоста.

– Напарник, ты уверен, что твой крик слышали соседи? Можешь дать стопроцентную гарантию? Отлично, мы сработаемся… Главное, чтобы любой честный мусульманин в районе двух кварталов в обе стороны подтвердил наличие угнанного осла на частной территории некоего Насреддина. Мешки с товарами я уже разложил в художественном беспорядке, так что осталось вызвать стражу. Или предоставим эту возможность нашему негостеприимному хозяину? Смотри, смотри, сейчас очнётся и будет лаяться…

Ходжа дернулся, открыл глаза и жалобно застонал:

– Изыди с глаз моих, злокозненный сын шайтана! Бесстыжий кафир! Бесхвостый дэв! Белая обезьяна, лишённая не только шерсти, но и мозгов! Я скорее умру, чем помыслю о причинении малейшего вреда нашему достойнейшему правителю…

– М-да… надо же, как меняются люди… – задумчиво протянул Оболенский, вставая с колен и разжимая руки. Приподнятый Насреддин опрокинулся назад, больно треснувшись затылком об утоптанную землю. – А ведь когда-то был неподкупным голосом народа, другом бедноты, отчаянным пересмешником и борцом с угнетателями. О нём слагались песни и легенды, простой люд в чайхане и на базаре рассказывал друг другу его анекдоты о глупом бае, жадном визире, трусливом султане… Люди ему верили! Возлагали большие надежды и считали честью угостить его лепёшкой, пусть даже последней в доме…

– Что ты от меня хочешь?! Что тебе вообще надо, берущий за душу злодей с лукавым языком змеи… – завизжал бедолага, вскакивая на ноги. Видимо, какая-то совесть у него ещё осталась, и мой друг решил повторить попытку:

– Имею честь представиться – Лев Оболенский! Внук и единственный наследник старого Хайяма ибн Омара. Дедуля с джинном Бабудай-Агой отправился на Канары, а меня слёзно попросил восстановить в этом городишке социальную справедливость. Велел зайти к тебе – дескать, только с твоей помощью я одолею великого эмира… Так что прошу любить и жаловать!

– Ты… ты… О аллах, неужели выживший из ума пьяница действительно это сделал?! – ошарашенно забормотал Ходжа Насреддин, пятясь спиной к забору. – Старый дурак… я же говорил ему, что с прошлым покончено! Я потратил столько сил, заплатил столько денег, перенёс столько мук и страданий, а он… Он всё-таки нашёл себе замену и… подставил мою шею под ятаган палача! Люди! Соседи! Мусульмане! Зовите стражу, я поймал Багдадского вора-а-а!!!

Оболенский скромно потупил глазки. Пока всё шло по его плану…

Соседи появились далеко не сразу. То ли было ещё слишком рано, то ли бежать за стражниками никому не улыбалось, то ли общественная активность населения резко упала и народ ни в какую не хотел видеть на плахе очередного несчастного вора… Насреддину пришлось орать довольно долго, взывая к благочестию и законопослушанию сограждан. Лев даже позволил ему взять себя за шиворот, что очень напоминало забавную картинку типа:

«– Батя, я медведя поймал!

– Так тащи сюда.

– А он не пускает!»

В конце концов на вопли уже почти охрипшего домулло из-за забора показались два загорелых юноши с небритыми физиономиями. Наспех оценив обстановку, они оба бросились сообщать властям. Минутой позже из-за калитки высунулся старый дед с лицом, похожим на обветренную курагу. Сочувственно посмотрев на «пойманного» вора, он плюнул в сторону Ходжи, пробормотав что-то вроде: «Креста на тебе нет», но, естественно, в мусульманском контексте. Постепенно подходили и другие любопытные, кто-то злорадствовал, кто-то свистел, кто-то молча сжимал кулаки, так что за какие-то десять – пятнадцать минут забор оказался облеплен свидетелями. Оболенский даже не ожидал такого количества благодарных зрителей, а потому, прикинув, сколько времени может понадобиться страже, спокойненько повернулся к Насреддину:

– По-моему, славные жители Багдада не очень одобряют твой поступок…

– Молчи, неверный! Долг каждого благоразумного мужа, исповедующего ислам, подчиняться законной власти. У меня нет на тебя зла, но если я не предам тебя сейчас, то потом пойду в зиндан как укрыватель.

– Логично… – признал Лев, но как бывший юрист поправил: – Не укрыватель, а соучастник. Подельник, так сказать, член преступной группировки.

– Не морочь мне голову! Скоро сюда придёт стража…

– Очень на это надеюсь. Ты, видимо, уже достаточно повеселился, я тоже развлекусь, не возражаешь?

– Что ты задумал? Хочешь бежать?! Ха, так ведь сказано мудрецами: «Сбежавший от меча да будет задушен собственным страхом!»

– Глубоко и символично… Дружище, ты сегодня просто сыплешь афоризмами. Хочешь одну загадку? Маленькую, пока не пришла стража… Откуда здесь этот осёл?

– Осёл? При чём тут осёл?! – раздражённо смутился покрасневший Насреддин. – Он… это… мой он. Его послал мне сам Аллах в награду за праведный образ жизни.

– Уф… надеюсь, стражники тоже любят сказки.

– Что ты хочешь этим сказать, о голубоглазый лис, терзающий мою селезёнку?!

– Ослик ворованный, – участливо пояснил Лев. – Его ищут со вчерашнего дня. Мне безумно интересно, как ты будешь объяснять его появление у себя во дворе вон тем неулыбчивым мордоворотам с копьями наперевес…

У калитки мелькнули медные шишаки городской стражи, чёрный ястреб Шехмета на щитах ясно показывал, кому они служат.

– А… но… тогда это не мой осёл! – в ужасе пролепетал домулло.

– Ну-ну… – ободряюще ухмыльнулся Оболенский и подмигнул Рабиновичу. Понятливый ослик тут же занял выжидательную позицию слева от Ходжи, умильно опустив реснички и всем видом показывая, кто здесь его любимый хозяин. Бедолага вновь закатил глаза, собираясь в очередной раз уйти в несанкционированный обморок, но не успел…

– Кто звал городскую стражу?

– Он, – честно указал пальцем Лев, спокойный, как слон (это шутка).

Стражников было трое: широкоплечий крепыш с ятаганом на поясе и сединой в бороде да плюс двое парней помоложе с доверчивыми лицами и длиннющими, неповоротливыми копьями.

– Эй, ты! А ну говори, сын шелудивой собаки, зачем ты прервал наш дневной обход?!

– А… э… э… уважа… почтеннейш… – Беспомощный Насреддин переводил жалобный взгляд с осла на стражника, с зевак на Оболенского и никак не мог совладать с языком. – Но… клянусь аллахом… он – вот! В смысле, вот он… Я и это…

– Он – Аллах?! – недопонял бородач. – Да я сию же минуту велю своим молодцам дать тебе пятьдесят палок за богохульство! Прямо по этой выдолбленной тыкве, что сидит у тебя на плечах…

– Минуточку! – снизошёл Лев. – Давайте не будем опускаться до банального милицейского произвола. Мой друг Ходжа Насреддин вызвал вас для того, чтобы сдать властям нового Багдадского вора.

– Ва-а-х… – удивились все, а минутой позже в адрес стукача полетели упреки и оскорбления. Перспективный мулла стоял опустив голову, с красными ушами, под градом народного негодования, пока наконец старший стражник не навёл хоть какое-то подобие порядка.

– И где же этот ваш Багдадский вор?

– Это я, – сделал книксен Лев. Все присутствующие разом заткнулись. Было слышно, как летают мухи, но они, к сожалению, существа неразумные и театральную паузу держать не умеют. Бородач недоверчиво оглядел Оболенского и потрепал его по плечу:

– Да уж… с такими особыми приметами, как у тебя, молодец, глупо становиться вором. Вторых голубых глаз не сыскать во всём Багдаде. Ну, и что ты украл?

– Одежду, ранее находящуюся в собственности некоего купца Гасан-бея из Бухары, несколько монет у незнакомого мне торгаша на базаре и вот этого прекрасного серого осла, ещё вчера принадлежавшего двум братьям.

Один из молодых стражей хлопнул себя по лбу и начал что-то торопливо шептать на ухо старшему. Тот кивал, хмуря брови… Горожане и соседи, облепившие забор, недоумевающе переглядывались, не понимая, зачем этот безумец сам на себя наговаривает. Но хуже всех пришлось Ходже Насреддину… Как бы Лев Оболенский избавил его от необходимости объяснять «скользкое» появление краденого ослика во дворе своего дома. Этот невероятный внук старого поэта-пьяницы взял всю вину на себя. Получается, что он, Ходжа, ни за что ни про что взял и предал хорошего человека, а жестокие муки совести способен перенести не каждый…

– Похоже, ты говоришь правду, – решил наконец бородатый стражник, демонстративно кладя мозолистую ладонь на рукоять кривого ятагана. – Пойдёшь с нами, суд эмира праведен и скор. Украденный тобой осёл будет взят в уплату за труд судии, писца и палача.

Оболенский притворно склонил голову и сделал первый шаг к калитке, пареньки с копьями неловко выстроились сзади. Народ заохал и заахал, приговор ни у кого не вызывал сомнений, и тут… несчастный Насреддин не выдержал.

– Прости меня! Прости мою подлость, Лёва-джан! И вы… вы все, добрые мусульмане, простите меня, недостойного! – завопил он, падая на колени и пытаясь на ходу поцеловать край халата Оболенского.

– Да простит тебя Господь, как я прощаю, – царственно задержался кудрявый аферист. – Ибо сказано в Писании: «Прощай обидчикам своим и тебе простится на небесах». Я уже почти возлюбил тебя, сын мой!

– Какой сын? – оторопел Ходжа.

– Ну, не сын, брат… – поправился Лев, улыбчиво пояснив для старшего стражника: – Ведь все мы братья во Христе.

– Что?! – побагровел тот. – Так этот неверный баран тебе ещё и брат по вере?

– Почему же только по вере… Вообще-то у нас, реальных братанов, целая система конкретных взаимоотношений. Всё по уму и по понятиям: я ворую, он продаёт. Укрыватель и соучастник…

– Не-е-е-ет!!! – взвыл почти обезумевший домулло, но Оболенский спокойно предложил:

– Не верите? Идите в дом и посмотрите…

В скромный домик Насреддина вломились все, включая наиболее любопытных соседей. Бедный хозяин наконец-то на самом деле потерял сознание – по стенам висели дорогие ковры, по углам валялась парча и шёлк, на полу сгрудилась серебряная чеканная посуда, а на самом видном месте стоял большущий раскрытый мешок дорогого пакистанского опиума. С таким поличным стражники не брали ещё никого…

Сам Оболенский уверял меня, что никакого особенного стресса не испытывал. Не сейчас, а вообще… Тьфу, ну, я имею в виду не когда им обоим вязали руки, намереваясь вести в зиндан, а вообще – в связи с неожиданным перемещением на средневековый, сказочный Восток. Так вот, стресса никакого! Нормальные люди кричат, бьются в истерике, рвутся домой, к маме, – словом, ведут себя как все реальные (невымышленные) перемещенцы во времени. Это только у плохих писателей-фантастов героя перебрасывают черт-те куда, а у него даже нос не почешется. Можно подумать, ему в собственном мире терять было нечего… А как же дом, друзья, учёба, работа, семья и родственники? Им-то каково, когда их сослуживец, друг или законный муж исчезает неизвестно куда?! Тут такое поле для классических мексиканских трагедий, что уже не до фэнтези… Нет, дорогие мои, нормальный человек от перемещения всегда испытывает стресс и страдает всегда – это я вам заявляю вполне авторитетно. Но Лев – явление уникальное… Никакого страха, никакой паники, никакой истерики с выжиманием слёз и битьём себя коленом в грудь – ни-че-го! Ну, разве что огромное любопытство… Он с наслаждением впитывал в себя саму атмосферу нового и забытого (как ему казалось) мира, искренне считая волшебный Восток своей единственной родиной. Незнакомым словечкам, периодически у него выскальзывающим, мой друг значения не придавал. Он и смысл-то их помнил весьма приблизительно, изо всех сил убеждая самого себя в том, что он непременно должен завоевать законное «место под солнцем». Или, вернее, отвоевать его назад, ибо его род – род Багдадских воров Оболенских – наверняка заслуживал большего, чем тюрьма и плаха…

– Ходжа? Ну, улыбнись, перепетуля, к тебе обращаюсь…

– Чего тебе надо, о погубитель?

– Знаешь, зачем я всё это сделал?

– Чтобы тебе не было скучно сидеть в кандалах в одиночку… Любому шайтану ясно, что вдвоём веселее кормить вшей в эмирском зиндане. Можно даже поспорить, кто из нас больше придётся по вкусу…

– У тебя чёрный юмор, будь оптимистом!

– Не знаю, что ты называешь этим словом, но оно наверняка вредно для печени…

– Всё, не смеши меня больше, а то я забуду, с чего начал. Сейчас стражники малость придут в себя и потащат нас к вашему местному прокурору. А там, как мне помнится, обитается некий злой дядя по кличке Шехмет. Так вот, поверь мне, он себя судебным разбирательством утруждать не будет – повесит нас обоих за милую душу, и всё!

– Да, господин Шехмет – человек горячего нрава… Но вешать никого не станет, он нас обезглавит или четвертует. Говорят, ему нравится запах крови…

– А-а… вот тут-то мы, кажется, начинаем понимать друг друга. Подхожу к сути: если ты настоящий Ходжа Насреддин, то избавь нас обоих от столь дебильной смерти! На всякий случай намекаю – лично меня эти смешные узелки на запястьях не удержат.

– Ты – наглый, лукавый, коварный, хитроумный, бессовестный отпрыск великого змия-искусителя, обладающий в придачу ко всем перечисленным порокам упрямством лопоухого осла!

– Не трогай Рабиновича! Он мой напарник…

– Нет, это мой осёл! Мой, мой, мой…

– Должен ли я понимать это как твоё безоговорочное согласие?!

Ответить Насреддин не успел, так как именно в эту минуту стражники наконец-то определились с примерным планом действий. Один молодой напарник оставался охранять «место преступного сговора» (то есть маленький однокомнатный домик, набитый украденным добром). Старший бородач и второй юноша должны были отконвоировать «злодеев» в зиндан, где их, возможно, пожелает увидеть тот самый грозный начальник, чей суд скоротечен и страшно справедлив. «Страшно» – здесь ключевое слово, а «зиндан» – специальная яма с узкой горловиной, куда задержанных ослушников опускают на верёвке. Классических тюрем, как в цивилизованной Европе, в древнем Багдаде не практиковалось.

По счастью, более опытный стражник повёл их в зиндан окольной дорогой. Она, конечно, была более длинной, но зато на пустынных старых улочках исключалось столкновение с другими стражниками, которые могли бы присоединиться к конвою и, соответственно, потребовать свою часть награды (хотя, по правде говоря, у бородача уже лежали за пазухой два серебряных блюда, а под щитом через руку был переброшен изрядный кусок шёлка…). Позабытый ослик осторожно цокал копытцами сзади.

Как только любопытные слегка отстали, окончательно разнюнившийся Ходжа Насреддин ударился в скорбный плач:

– О, Аллах, прости меня, недостойного! Зачем я крал?! Зачем укрывал вора?! Это всё злобные происки шайтана, попутавшего, сбившего с истинного пути доверчивого мусульманина… О, позор на мою бедную голову! Зачем я перепродавал краденое?! Зачем копил эти бесчестные деньги, нажитые неправедным трудом? О мои бедные родители… они бы восстали из могил, если бы узнали, чем занимается их единственный сын, навеки опозоривший имя отца! Разве принесли счастье мне, ненасытному, эти три тысячи таньга?!

– Сколько-о-о?!! – Стражники дружно споткнулись на ровном месте.

Домулло закатил глаза, тяжело вздохнул и незаметно пихнул Оболенского локтем. Лев удовлетворённо хрюкнул и поддержал комедию:

– Молчи! Ничего им не говори! Это твои… мои… наши таньга!!!

– Вай мэ! Безумец, как ты можешь думать о презренных деньгах, когда наши грешные души вот-вот предстанут перед престолом Аллаха?!

– Точно, точно… – торопливо закивали стражники. – Облегчите своё сердце, и всемилостивейший дарует вам путь к гуриям рая!

– Какие, к чертям, гурии?! – вовсю веселился Лев. – Молчи, Ходжа, они просто хотят забрать наши деньги!

– Как смеешь ты такое говорить?! Эти достойные люди, что служат в городской страже нашего эмира, под благословенной рукой самого Шехмета, – гордость и честь Багдада! Не чета нам, преступникам и негодяям… Я хочу, чтобы моя совесть была чиста! Три тысячи таньга, две сотни дихремов…

– Ва-а-а-х!!!

– Не перебивайте, уважаемые… – вежливо попросил Насреддин остолбеневших слуг закона, – я ещё ничего не сказал о золоте.

– Ну хоть о золоте-то не говори! – театрально взмолился Оболенский, мгновенно схлопотав древком копья по голове. Это здорово охладило его творческий пыл, и он вынужденно заткнулся, предоставив возможность герою многих сказок и легенд доиграть эту авантюру самому. Чем тот и воспользовался в полной мере…

– О доблестные и отважные герои, я вижу, что сердца ваши так же чисты, как сталь эмирского ятагана. Позвольте же мне, закоренелому преступнику и презренному обманщику, совершить хоть один праведный поступок перед тем, как закончится мой бесславный жизненный путь! Возьмите все спрятанные деньги – три тысячи таньга, две сотни дихремов и… я точно могу вам довериться?!

Стражники с выпученными от воодушевления глазами страстно поклялись всем на свете, что только им можно доверять. У обоих от алчности уже тряслись руки, бежала слюна и подкашивались ноги в коленях.

– На другом конце города… – торжественно-замогильным тоном заговорщика начал Ходжа, выдержав долгую паузу, – у старого минарета Гуль-Муллы, под третьей плитой от края тени крепостной стены, в тот миг, когда солнце встанет в зените и…

– Что «и…», уважаемый?!

– Я… О, Аллах, всемилостивейший и всемогущий! Как я мог забыть… Пять шагов на север или восемь на юг?! Нет, нет, нет… Может быть, двенадцать на восток и рыть землю под чинарой? Не помню… Будь ты проклят, шайтан, запутавший мою бедную голову! Как я теперь объясню этим праведным мусульманам, где закопаны три тысячи таньга, двести дихремов серебром и девяносто пять динаров золотом?!

Сумма решила дело. Бородач, как старший, быстро договорился с зелёным напарником, что-то ему пообещав, и тот, едва не плача, повёл Оболенского куда следовало. А Ходже Насреддину пришлось топать в противоположную сторону, и его крики ещё долго разносились по проулку:

– Заклинаю вас построить на эти деньги мечеть! Самую большую, самую красивую мечеть во всём Багдаде! Чтобы любой мусульманин, от самого эмира до простого базарного башмачника, поминал моё имя добрым словом! Запомните, от эмира и до башмачника…

– Место встречи изменить нельзя, – сентиментально пробормотал Оболенский. Молоденький стражник осторожно подталкивал его тупым концом неудобного копья. Ослик увязался за Насреддином…

Помню первый шок Маши Оболенской, когда после очередного визита к бессознательно лежавшему в коме мужу её остановили на выходе из больничного отделения. Двое милиционеров и страшно смущающаяся медсестра очень вежливо попросили предъявить сумочку. Ничего не понимающая Маша безропотно сдала вещи и даже позволила работникам органов поверхностно ощупать карманы своего полупальто. Не обнаружив ничего особо интересного (читай: особо ценного, подозрительного, наркотического, огнестрельного или запрещённо-валютного), милиционеры принесли соответствующие извинения, и медсестра самолично проводила госпожу Оболенскую к выходу. По дороге она счастливо проболталась (под большим секретом, разумеется), что в их больнице стали обворовывать. Причём не больных, а исключительно медицинский персонал любого ранга! Сначала пропадали какие-то мелочи типа ручек, градусников, блокнотов и брелков. Поначалу никто и не тревожился – ну мало ли куда могла закатиться дешёвая авторучка или затеряться телефонная книжечка? Согласитесь, это ещё не повод бить тревогу… Но вот когда начали исчезать деньги, кошельки, часы и кольца, главврач решился прибегнуть к услугам опытных оперов. Да и решился-то, к слову, только после того, как в один из обходов «оставил» неизвестно где дорогой «роллекс» и фамильную печатку с алмазиком. Последние два дня в здании больницы постоянно дежурил милицейский наряд. Проверяли практически всех. Ничего из пропавшего или украденного обнаружено не было. Зато успешно задержали зав. больничной столовой при попытке вынести за территорию двенадцать килограммов диетического мяса. Это внесло хоть какие-то надежды на справедливость «высшего суда», но таинственный вор так и не был обнаружен…

С храбрым азиатским юношей Оболенский управился минут за пять. Причём без эффектных каратистских ударов ногами в вертикальном прыжке, на полном шпагате, пяткой в ухо. Нет, всё оказалось гораздо проще и практичнее…

– Алло, служивый! Глянь-ка, что-то у меня верёвки на руках развязались…

– О шайтан!

– Вот и я говорю, поправить бы надо, а то сбегу ещё… – Лев повернулся к стражнику спиной и пошевелил сваливающимися с пальцев путами. Парнишка доверчиво прислонил к заборчику долгомерное копьё и взялся за веревки. Что произошло дальше, он, по-видимому, так и не осознал – одно мгновение, и тугие узлы стянули его собственные запястья! Каким образом, стоя спиной и ничего не видя, можно было провернуть такой фокус – остаётся только догадываться… Думаю, что всех чудес воровского таланта, дарованного ему чёрным джинном Бабудай-Агой, не знал даже сам Оболенский.

– Что… что ты наделал, злодей?!

– К незнакомым людям старшего возраста надо обращаться на «вы»! – наставительно поправил Лев и, примериваясь, взялся за копьё.

– Пощадите! – приглушённо пискнул стражничек, от великого испуга падая на колени. – Уважаемый Багдадский вор, не убивайте меня, а? Мама плакать будет…

– Да уж, старушка бы огорчилась… Ладно, позверствую как-нибудь в другой раз, с кем-нибудь ещё и не в этом месте. Так и быть, отпущу тебя живым-здоровым, но за это выполнишь одно моё поручение.

– Всё, что захотите, почтеннейший! Папой своим назову!

– Ну, это лишнее… – великодушно отмахнулся Лев. – Просто передавай от меня привет господину Шехмету, уточни, понравилось ли ему моё вино, и попроси, чтобы он сегодня же сообщил вашему эмиру о том, что я вернулся! Запомнил? Пусть знает: Багдадский вор в городе и имя ему – Лев Оболенский!

– Шехмет… вино… эмир… вор… Оболенский-джан! – торопливо выдал парнишка, боясь, что «злодей» передумает. Но нет, Лев лишь одобрительно кивнул и, чуть оттянув локти стражника назад, просунул меж ними и спиной древко его же копья.

– Молодец! Пересказал всё, как на экзамене, немножко по-своему, но очень близко к тексту. Теперь можешь идти с докладом к начальству. Копьё я тебе прицепил, не потеряешь… Только не спеши, для такого проулочка слишком уж оно длинное – а то ещё споткнешься, нос себе расшибёшь. Что я маме твоей скажу?

После чего Лев заботливо поправил стражнику съехавший набок шлем с чалмой и, насвистывая, отправился восвояси. Не успел он отойти и на десять шагов, как сзади раздался характерный грохот. Юноша попытался встать слишком резко, въехал тупым концом древка в чью-то глинобитную стену и теперь лежал, задрав ноги под оригинальным углом. «Растыкам бог не помогает…» – с чисто русской философией бытия отметил Лев, так же неторопливо продолжая путь.

Где-то после полудня в скромную лавчонку башмачника Ахмеда наведался солидный седобородый муфтий. Белые одежды сияли натуральным шёлком, четки вращались на пальце со скоростью пропеллера, а голубые глаза из-под высокой чалмы играли нахальными искорками. Башмачник сначала вскочил, кланяясь духовному лицу и пытаясь поцеловать край его одежд, потом пригляделся… Некоторое время Ахмед просто стоял соляным столбом, пока степенный аксакал, обогнув его, без приглашения шагнул в сарайчик и, высунув руку, щедро сыпанул за пазуху хозяину горсть серебряных монет. Башмачник вслух помянул безмозглого шайтана, скорбно прикрыл лицо руками, после чего свернул торговлю и отправился в обжорный ряд. Вездесущие соседи поспешно гадали насчёт нежданной удачи своего товарища, вот уже второй день принимающего богатых гостей. «Видимо, в своих путешествиях он научился заводить полезных друзей… – кивали они. – Бухарский купец на осле, почтеннейший муфтий, словно только что пришедший из медресе. Наверняка ему щедро платят за ужин и ночлег. Уж не решил ли башмачник открыть здесь свой постоялый двор?»

…Осторожные поскрёбывания с наружной стороны сарайчика раздались, едва друзья присели к столу. К столу – это, впрочем, громко сказано: большой поясной платок был расстелен прямо на полу, а уж поверх него дымились блюда со свежей бараниной, пирожками в масле, шанхайским рисом и прочими вкусными сытностями.

– Свои! – глянув в щёлку, с ходу определил Оболенский, хотя скребущийся был одет в платье городской стражи. – Ходжа, заходи! Ахмед, будь другом, ещё один прибор и пиалу для почтеннейшего гостя.

– Домулло?! – искренне поразился башмачник, впуская стражника.

– Был домулло, да весь вышел! – бегло огрызнулся Насреддин и, не дожидаясь приглашения, бухнулся на пол, скрестив ноги. Левой рукой он ухватил баранью лопатку с ещё тёплым мясом, а правой зачерпнул полную пригоршню плова. Оболенский вытер руки собственной фальшивой бородой и подмигнул Ахмеду. Тот так и стоял в изумлении, не сводя глаз с обжористого визитёра.

– А я как раз закончил рассказывать весёленькую историю о юном стражнике, сопровождавшем Багдадского вора в тюрьму. Надеюсь, парнишке не слишком влетит за бегство такого ценного арестанта? Ей-богу, я бы на месте Шехмета не наказывал новобранца, он ведь не знал, с кем имеет дело… А ты, дорогой товарищ, как управился со своим конвоиром?

Ходжа бросил на Оболенского злобный взгляд, цапнул с блюда половинку курицы и рвал её кусками, почти не прожёвывая. От жира его покрасневшее лицо казалось покрытым лаком…

– Костюмчик мой, бухарский, успел примелькаться, а тут иду мимо приличного коттеджика и вижу, как упитанный такой дедуля омовение совершает. Нет, не во дворе, в домике, но мне при моём росте и через забор видно. Бросил ему монетку медную в тазик – он так и обалдел! Выскочил с тазом на порог, смотрит на небо, вроде ещё ждёт чего-то… Я одежонку праздничную с крючка снял и тем же макаром, через забор, на улицу. Переоделся в уголочке, у чьей-то пегой кобылы на ходу полхвоста отрезал – стал весь из себя такой уважаемый саксаул! А ты где прибарахлился?

Ходжа перестал жевать, долгую минуту смотрел прямо в глаза Оболенского, ничего утешительного не высмотрел и переключился исключительно на плов.

– Здоров жрать, приятель! Ладно, вижу по лицу, что у тебя большое горе… Но не совершай распространённой ошибки – горе надо не заедать, а запивать. То есть топить его в вине, как блудливого котёнка! Ахмед, не жмись! Ну, не жмись, я же давал тебе два кувшина. Посмотри, в каком состоянии человек…

– Аллах не дозволяет мусульманам… – начал было башмачник, но небольшой кувшин достал. Насреддин махом вырвал его из хозяйских рук и, запрокинув голову, не отрываясь, вылакал почти половину. Крякнул, вытер рукавом губы и, обращаясь в никуда, с чувством заявил:

– Ох и сволочь ты, Лёва-джан!

– Как вы… выговариваете… такие слова, домулло?!

– Пусть говорит, – благодушно отмахнулся Лев, делая долгий глоток из того же кувшина. – Мужики, ну чё вы как не родные, ёлы-палы? Все всё понимают, а туда же… Не было у меня иного выбора! И у него не было! И у тебя! А теперь все мы… по самую шею… и хрен бы с ним! Ахмед, поставь назад пиалы, что мы, забулдыги какие – из горла хлебать?!

– Ну… рас-с-с-кжи, ещё раз!

– Не проси! Ты пьяный…

– Сам ты… это слово! Расска-а-жи, а…

– Ходжа, я тебе говорил, чтоб Ахмеду не наливал? Ты глянь, его ж развезло в стельку!

– Ну, дому-му-му…ло! О! Выг-варил… расс-к-жи!..

– Уговорил, отвяжись только… – Ходжа поудобнее привалился спиной к согнутому колену Оболенского и в третий, если даже не в четвертый, раз поведал благородным слушателям свою душещипательную историю. Трое, теперь уже закадычных, друзей возлежали на старом тряпье, заменявшем башмачнику постель, и лениво потягивались после сытного обеда. Ахмеду действительно хватило полторы пиалы местного терпкого вина, чтоб упиться до свинячьего хрюканья. Лев и Насреддин ощущали лишь лёгкую эйфорию, говорившую о хорошей закалке в тяжком деле потребления креплёных жидкостей…

– Начнём с того, что всю дорогу этот внебрачный сын каракумского шакала клялся, что построит на мои деньги самую большую мечеть. А сам выучится на муллу, будет по утрам залезать на минарет и своим козлоподобным голосом славить бессмертное имя Аллаха… Я был терпелив и не разубеждал беднягу, ибо доподлинно известно: «Кто имеет медный щит, тот имеет медный лоб». К старым развалинам Гуль-Муллы дотопали где-то к полудню, по пути я ещё убедил его купить мешок побольше для откопанных денег. Так этот предусмотрительный пасынок безрогой коровы взял такой, что в него можно было запихнуть даже Тадж-Махал!

– Тадж-Мх…мх…мыхал… Ой, не могу! – опять затрясся в пьяном хохоте счастливый башмачник. Оболенский благодушно сунул ему в рот недоделанный чувяк (слишком громкий смех был не в их интересах). Ходжа покачал в своей пиале остатки вина, зачем-то по-собачьему лизнул его и продолжил:

– Мы зашли за минарет, и он битый час обкапывал своим ятаганом чью-то могильную плиту. Это, конечно, очень грозное оружие, но в качестве мотыги никуда не годится. Я, кажется, даже задремал в тенёчке, пока взмыленный бородач окончательно не стёр себе руки до мозолей. От жары и пота он снял с себя всё, кроме нижних штанов… И всё равно сдвинуть такой кусок камня в одиночку ему было не под силу. Пришлось признаться, что я делал это с помощью ночных дэвов, хранителей развалин, и поэтому заклинание их вызова надо произносить в темноте…

– А… пщему в тем…н… те?!

– Ну они же ночные дэвы… Из тех дэв, что приходят по ночам, по вызову. Их ещё называют путанами, вокзальными феями или вот, как у вас, ласкательно – «дэвушки»… – охотно просветил Лев.

– Клянусь чалмой пророка, от тебя ничего не скроешь, о мой вороватый друг! – восхищённо прищёлкнул языком Насреддин. – Хотя я имел в виду других дэвов, но к твоим «ласкательным» мы тоже вернёмся в своё время… По моему совету, этот недобритый брат башкирского барана полез в мешок, дабы во тьме читать заклинание. Для пущей надежности он освободил мне руки, чтоб я мог затянуть мешок для исключения попадания, даже случайного, солнечного лучика. Конечно, я не мог не уступить страстной просьбе мусульманина… Потом он усердно учил слова (пока я переодевался в его платье) и старательно оглашал окрестности правдолюбивыми рубаи твоего уважаемого дедушки Хайяма: «Мы чалму из тончайшего льна продадим, и корону султана спьяна продадим. Принадлежность святош, драгоценные чётки, не торгуясь, за чашу вина продадим!» О Хызр благословенный, голос у недалёкого громче, чем у нашего Рабиновича…

– Да, кстати, а где мой осёл?

– Мой! – сухо напомнил Ходжа. – Когда ты втравил меня в это дело, то сознательно пожертвовал мне осла. Я давно просил у Аллаха ниспослать мне именно такого. Между прочим, он привязан у задней стены…

– А дальше… ну-у… чё он… с ним… дальше-то?!

– Я говорил, больше ему не наливать?

– Я и не наливал, он втихаря из твоей пиалы перелил.

– Вот пьянь! – ахнул Оболенский. – Нашёл у кого красть…

– Да уж, похоже, башмачник Ахмед – первый человек, ограбивший самого Багдадского вора! Ладно, ляг на место, о нетрезвый отпрыск случайной любви торопливых родителей, я поведаю тебе конец этой истории.

– Ты уже три раза поведывал.

– Вах! Стыдись, Лев! Не тебе же рассказываю… Мне, может быть, самому приятно лишний раз вспомнить?! Так вот, потом я вышел к мечети, остановил двух благопристойных юношей, идущих из медресе, и приказал им посторожить мешок с богохульником и злодеем. Один обещал вслух читать над ним молитву, а другой – бить по мешку палкой, если раскаяние грешника не будет достаточно искренним. Надеюсь, все трое с пользой проводят время…

Добросовестного рассказчика прервал торопливый стук копытцем в стену. Переглянувшись с Ходжой, Оболенский встал и осторожно выглянул наружу – ослик вовремя поднял тревогу: по базару шли мрачные стражники с чёрным ястребом на щитах. Они переворачивали все лотки, заглядывали в палатки, врывались в лавки, с бульдожьим упрямством кого-то разыскивая. Впрочем, кого именно, нашим героям объяснять не пришлось – на этот счёт у них было только одно предположение, и оно было верным…

– Шухер, братва! Нас ищут!

– О шайтан! Сколько же меднолобых нагнали по наши головы… – только присвистнул Насреддин, лихорадочно нахлобучивая на макушку шлем с чалмой. – Лёва-джан, от меня сильно пахнет вином?

– А ну, дыхни! Вау-у… попроси у Ахмеда сырого лука или «Дирол» ментоловый, а то даже мне от твоего перегара петь хочется.

– Вай мэ! Да на себя бы посмотрел… – в тон отмазался Ходжа. – Бороду поправь, она у тебя почему-то прямо из левого уха растёт, и нос намажь кислым молоком – горит, как…

– …лампочка Ильича! – утвердительно закончил Оболенский, быстренько наводя необходимый макияж. – Берем Ахмедку, грузим плашмя на Рабиновича и делаем ноги. Аллах не выдаст, верблюд не съест! Насчёт верблюда могу поклясться, сам проверял…

– Да, как говорили мудрецы: «Не знающий укуса пчёл не оценит вкуса мёда». Ахмед… Ахмед! О нечестивый внук нетрезвой лягушки, как ты можешь спать в такое время?!

А бедолагу-башмачника, свято соблюдавшего строку Корана и, соответственно, давно не принимавшего «за воротник», развезло в никакую! Благо что пьяных дебошей он пока не учинял, а смирненько храпел себе в уголке, обняв пустой кувшин и сопя носом в холодные «останки» плова.

– Не надо, не буди! – Оболенский перехватил руку замахнувшегося Ходжи. – Грузим его так, меньше брыкаться будет. Я – за руки, ты – за ноги, взя-а-ли… О, какой же ты тяжёлый, худосочный производитель кустарных тапок с загнутыми носами! Рабинович?! Ты хоть не зли, нашёл время для шуток…

Видимо, ослик всё-таки осознал значимость возложенной на него задачи и перестал брыкаться. Но в детских глазах лопоухого животного затаились огоньки невысказанной обиды, ибо возить на себе пьяниц он явно почитал недостойным! На этот раз Рабинович смолчал и подчинился… Льву не очень понравилась такая подозрительная покорность, но рассуждать было некогда. Перебросив блаженствующего Ахмеда на спину ослика, друзья шагнули навстречу неумолимой судьбе. Почему уже друзья? Да, я помню, что сначала они совершенно не понравились друг другу, но поверьте, в среде настоящих мужчин уважение завоёвывается быстро. Общие враги порой объединяют сильней, чем кровные узы. И Ходжа Насреддин в этой долгой, неравной схватке с честью доказал своё право носить высокое имя «возмутителя спокойствия» в веках! А Лев… что ж, он всегда слишком легкомысленно относился к славе. Думаю, что только из-за этого затерялось у неблагодарных потомков его настоящее имя, оставив нам лишь неотразимый титул – Багдадский вор!

Уйти с базара незамеченными они не могли, стражники Шехмета знали своё дело, и все уголочки-проулочки были перекрыты основательными пикетами. Поодиночке нашим героям наверняка бы удалось удрать, но бросить в лавчонке пьяного Ахмеда – означало навлечь на башмачника справедливые подозрения. Не говоря уж о том, что пьянство – большой грех в исламе, несчастный в таком состоянии разом бы выболтал всё. Поэтому авантюристы пошли ва-банк, внаглую двинувшись через весь базар навстречу ожидающим их стражам порядка. Торговцы и покупатели, местные и приезжие, нищие и дервиши, женщины в чадрах и босоногие мальчишки – все возмущённо галдели, толкались, путались друг у друга под ногами, но революций не устраивали, видимо, народу подобные «базарные чистки» были не в новинку.

– Лев!

– Во имя Аллаха… – царственно продолжал Оболенский, почему-то мелко крестя каждого, кто кланялся ему как лицу духовному.

– Лев! Чтоб тебе опупеть раньше времени… Ты хочешь нас погубить?!

– Конкретизируйте ваши инсинуации.

– Какого шайтана ты делаешь?!

– Я их благословляю.

– Крестным знамением?! – на полушёпоте взвыл Ходжа, он шёл чуть сзади, обливаясь потом, и придерживал пьяного Ахмеда, так и норовившего сползти с ослика. – Тут же всё вокруг правоверные мусульмане! Один ты… Слушай, а ты, часом, не тайный христианин?!

– Пресвятая богородица, конечно же нет! – искренне возмутился Оболенский, но в душе засомневался. Уж слишком естественным было для него упоминание православных святых и ощущение нехватки серебряного крестика на шее. Но спорить с самим собой в такое отчаянное время казалось непростительной глупостью, а потому первого же вставшего у них на пути стражника Лев уже не перекрестил, а… по-отечески обнял, троекратно расцеловав в обе щеки! Шестеро боевых товарищей обласканного героя буквально остолбенели на месте… Ну, и в результате Оболенский, естественно, прошёл через караул беспрепятственно. Никому и в голову не взбрело даже задать хоть один невежливый вопрос такому любвеобильному муфтию, не говоря уж о попытке задержать… А вот Ходжу Насреддина, разумеется, остановили…

– Из чьего ты десятка, собрат наш?

– Ха, да разве не видно по моей осанке и горделивому виду?! – храбро ответствовал домулло, бледнея от страха. – Наш десятник человек мужественный и суровый, с сердцем снежного барса и норовом сибирского тура, он не любит, чтобы его имя трепали попусту…

– Тьфу, шайтан! Если ты из людей этого зазнайки Махмуда, так и скажи, а то навертел тут… – сразу «угадали» стражи. Ходжа безропотно кивнул, ему-то уж точно было без разницы. Главное, что приняли за своего, дальше посмотрим…

– Кого это ты тащишь?

– Поймал нарушителя заповедей Аллаха – этот наглец не только посмел пить вино, недозволительное истинным мусульманам, но ещё и упился им до визга презренной свиньи!

– Уй, нехороший сын шакала… – однообразно ругнулись стражники, но допрос не прекратили. – Брось его в арык, нам поручили более важное дело. Разве твой начальник тебе не сказал?

– А… м… ну вы же знаете нашего Махмуда!

– Да уж, знаем… Вся городская стража поднята по приказу грозного Шехмета, да продлит Аллах его годы! В Багдаде появился странный чужеземец, оскверняющий самим своим дыханием благословенный воздух наших улиц. Этот злодей ограбил целый бухарский караван, украл стада ослов у двух братьев, жестоко обманул и избил самого юного стража и в довершение всех преступлений… попытался отравить самого господина Шехмета!

– Ва-а-а-х… – невольно вырвалось у обалдевшего Ходжи. – Так этот гад упёр столько добра и даже не поделился с товарищем?!

– Не болтай лишнего! О том, как, чем и с кем делится Далила-хитрица или Али Каирская ртуть, запрещено даже думать! Что-то плохо вас учит этот тупоголовый Махмуд…

– О благороднорождённые друзья, – отдышавшись и хоть как-то уняв безумно бьющееся сердце, заговорил Ходжа. – Я сейчас же последую вашему совету, сброшу недостойного в арык, отведу его осла в наши казармы и усердно примусь за розыски чужеземца. Молю об одном – скажите, где мой десяток?

– Да вон же, разуй глаза! – сочувственно посоветовал кто-то.

Насреддин повернул голову, глянул, изменился в лице и, не вдаваясь в объяснения, размашистым шагом рванул с базара. Стражники Шехмета чуть удивлённо воззрились ему вослед, пока шестеро других стражей с полуголым человеком не подбежали к ним, возмущённо вопя:

– Зачем вы отпустили злодея?! Это же коварный обманщик Насреддин, фальшивый мулла и бесстыжий плут! Он украл всю одежду бедного Фарида…

Теперь уже все тринадцать городских стражников, таким вот несчастливым числом, развернулись в погоню. И надо признать, догнали бы фальшивого «собрата» достаточно быстро (тот не мог бежать, вынужденно придерживая постоянно сползающего башмачника), но на пути преследователей непоколебимой скалой встал высоченный муфтий в белых одеждах:

– Во имя Аллаха, остановитесь, еретики! Ещё шаг – и я тут же всех от церкви понаотлучаю на фиг!

Стражники невольно замерли, сражённые мощью львиного голоса и опасным русским весельем, заигравшим в голубых глазах представителя мусульманского духовенства. Оболенский, как вы помните, беспрепятственно прошедший мимо оцепления, повернул назад, как только увидел, что его друзьям грозит опасность. Прикрывая широкой спиной отход Ходжи, Ахмеда и Рабиновича, он воздел руки к небесам и постарался возвысить голос так, чтоб его услышало полбазара:

– Именем Господа нашего, принявшего смерть на кресте, и пророка его Мухаммеда, прокляну каждого, кто только вякнет слово против! Это до чего же вы тут дошли без духовного пастыря?! Своим же правоверным морду бьёте… Можно подумать, у вас на роль боксёрской груши других вероисповеданий мало? А преподобные Муны, Шри-Чинмои бритоголовые, гуру Нахабы, Ваджры всякие, я уж молчу о Роне Хаббарде… Вот где разгуляться чешущемуся кулаку истинного мусульманина! Покайтесь, дети мои… Покайтесь в грехах своих публично! Или я за себя не отвечаю…

– Это… он! – почему-то тонюсеньким голоском пропищал тот самый бородач, что арестовывал Льва и «одолжил» свой костюмчик Насреддину. Теперь он белел среди разодетых в шелка и доспехи товарищей нижними шароварами и, дрожа, махал в сторону Оболенского руками. – Это он – Багдадский вор! Я запомнил его по глазам…

Стражники нервно склонили копья, народ со всех сторон окружил их плотной стеной, ожидая развязки. Прочие слуги закона бросили свои посты, освободив все проходы, и также двинулись к месту развития основных событий. Убедившись, что на него все смотрят и бежать в общем-то некуда, Оболенский поучительно покрутил пальцем у виска:

– Дожили… Нет, граждане багдадцы, вы только гляньте, что тут за произвол творится?! Меня, честного православного муфтия, какая-то шавка полицейская во всех грехах обвиняет…

– Да он же это! Точно – он, клянусь аллахом! – Осмелевший от численного превосходства Фарид бодро прыгнул вперёд, вцепился в белую бороду Льва и… оторвал её напрочь. Народ испуганно ахнул… Но вместо того чтобы упасть, обливаясь кровью, «православный муфтий» почесал гладко выбритый подбородок и, повернувшись к людям, заявил:

– Вот! Видели?! При всём базаре опозорили уважаемого человека – бороду оторвали… И кто?! Извращенец в нижнем белье, горилла с тараканьими мозгами! Ну, чё? Так никто и не заступится за моё духовное лицо? Ладно, тогда я сам…

Никто и моргнуть не успел, как мощный свинг Оболенского отправил раздетого стражника в короткий полёт. Для остальных шехметовцев это послужило сигналом к бою… Нет, как бы то ни было, один против двенадцати Лев бы не выстоял. Он только-только успел всласть дать в ухо самому резвому, как над базаром взлетел истошный крик какого-то фанатичного поборника истинной веры:

– Что же мы стоим, правоверные?! Муфтия бьют!!!

Это было первое всенародное гулянье за многие годы…

Лев рассказывал, что ему в этот день здорово досталось, но и он, как водится, отвёл душу. Вообще, жители Востока гораздо более законопослушные граждане, чем, например, европейцы или, не приведи господи, россияне. Это у нас с вами чуть что не так – народ разом в обиженку, и очередной бунт обеспечен. О крупных исторических восстаниях (типа разинщины, пугачёвщины или, тем более, Октябрьской революции) речь даже не идёт. Если полистаете страницы учебника истории, то поймёте, что мелкие бунты, на уровне губерний, уездов, городков и деревень, в России вспыхивали едва ли не с помесячной периодичностью. Прямо какие-то регулярные «критические дни» для страны, прошу прощения за вульгарность… На Востоке, в Персии или Аравии, всё было гораздо более благопристойно (по крайней мере внешне). Может быть, там законы пожёстче, может, люди умеют учиться на чужих ошибках, но вот то, что произошло на багдадском базаре, было для города из ряда вон выходящим событием. Учинить грандиозную драку, выступив против стражи Шехмета, а значит, и против самого эмира… это круто! Держу пари, разгорячённые багдадцы и сами не поняли, куда влезли… Мусульмане приучены к покорности «властям предержащим» и решились на активное противодействие закону исключительно потому, что усмотрели в поведении стражи явное оскорбление ислама. Факт избиения ни в чём не повинного «муфтия» (то есть лица духовного, облечённого доверием Аллаха) подрывал в глазах народа сами устои истинной веры. На чём, как вы видели, и удалось сыграть беспринципному голубоглазому мошеннику. И о чём Лев, кстати, ни разу не пожалел, хотя размышлять об этом ему пришлось в тюрьме…

Зиндан. Красивое, загадочно-звенящее слово, а на деле – сырая, вонючая яма за конюшней, на задворках глинобитного барака, гордо именовавшегося казармой. Оболенского повязали чисто случайно, кто-то из стражников сломал тяжёлое копьё о его кудрявую голову, и бессознательного святошу, словно пойманного гиппопотама, под шумок уволокли с базара. Его честно тащили на собственных горбах четыре стражника, все прочие так завязли в драке, что явились уже под вечер, хромая и поддерживая друг друга. Высокородный господин Шехмет тут же приказал посадить Багдадского вора на кол, но был срочно вызван к эмиру и перенёс казнь на утро. Таким образом, Оболенский пришёл в себя спустя довольно долгое время от боли в голове и ломоты в пояснице. Вокруг кромешная тьма… Где-то высоко маленькое, круглое окошечко, прикрытое деревянной решеткой, и сквозь него струится слабенький лунный свет.

– Какого шайтана я здесь делаю? Неужели сам заполз с похмелюги… – К чести нашего героя, стоит признать, что он ни от чего не открещивался и, как попал в столь незавидное положение, вспомнил быстро. – Ах ты, стража шехметовская, мать вашу за ногу да об стенку! Запихнули-таки ясного сокола в камеру одиночную, срок безвинно мотать… Ой, ёшкин кот, а условия-то тут какие свинские!

Кое-как встав на ноги и убедившись, что на первый взгляд ничего не поломано, не откусано и не отрублено, Лев попытался осмотреть место своего заключения. Результаты показались ему не очень утешительными: большая яма без малейших намёков на удобства (нет ни нар, ни туалета, ни питьевой воды), стены гладкие из обожжённой глины (изнутри зиндан заполняли ветками и запаливали огромный костёр, укреплявший глину на стенах до крепости стандартного кирпича), выход один – через отверстие сверху, но оно так высоко, что подняться без верёвки или лестницы – задача абсолютно невыполнимая. На холодном полу нашлось немного перепрелой соломы, обрывки тряпок и чьи-то кости. Ну, и воздух… соответственный. От столь ужасающей антисанитарии Лев впал в глубокую депрессию. Он грузно уселся прямо на пол и очень тихим голосом, сдержанно, без истерики, попытался поговорить сам с собой. Обычно это считается первым признаком сумасшествия, но, поверьте, не в нашем случае.

– Тихо, Лёвушка, не плачь, не утонет в речке мяч! Надо мыслить позитивно, так и дедушка Хайям учил, чтоб ему… Отдыхает старый хрен где-нибудь на Карибском побережье, коктейли через трубочку пьёт, девиц в бикини любовными рубаи охмуряет, а я тут сижу по уши в вонизме, как граф Монте-Кристо! Ох, ох, ох… что ж я маленьким не сдох?! Конечно, таланты у меня, как у самого крутого уголовника. Могу украсть… всё, что хочешь, могу украсть! Даже эту долбаную тюрьму, но для этого мне надо оказаться вне её, а не внутри. Внутри красть нечего, следовательно, профессиональные данные пропадают всуе… Хотя, с другой стороны, руки-ноги целы, голова… ещё болит, но пока на месте, а значит – жизнь продолжается! Эх, любо, братцы, любо! Любо, братцы, жить! С вашим атаманом не приходится тужить…

Раздумчивое пение Оболенского прервал мелкий камушек, стукнувший его по макушке. Первоначально он не уделил этому особого внимания. За что соответственно получил по маковке вторично.

– Грех смеяться над больными людьми! – громко объявил Лев, шмыгая носом. Больной не больной, но насморк от такой сырости почти неизбежен… Наверху раздалась приглушённая перепалка. Кто-то с кем-то яростно спорил, и смутные обрывки фраз заставили-таки обиженного узника поднять голову.

– Живой… А ты не верил! Ну, так что, где моя таньга…

– Ты с ума сошёл, клянусь аллахом!

– Да никто не узнает…

– Три таньга?! Мы спорили на четыре!

– Господин Шехмет нас убьёт…

– Ва-а-й, ну ты сам посуди, куда ему со двора деваться?! Хорошо, ещё две таньга…

– А я думал, муфтий не может быть вором…

– Ни за что у нас не сажают! Сам решётку поднимай…

– Где лестница?

– На твои таньга, подавись!

– Вах, зачем так ругаешься? Ты мне их честно проспорил… Эй, уважаемый! Эй!

«Уважаемый» – это, видимо, относилось к Оболенскому. Когда он допетрил, то сразу откликнулся, не дожидаясь третьего камушка. Мелочь, а неприятно…

– Что надо, кровососы?

– Ай-яй, почтенный человек, духовное лицо, а говоришь такие невежливые вещи… – Решётка над отверстием наверху исчезла, на фоне фиолетового неба чётко вырисовывалась голова в необычном, конусообразном тюрбане. – Скажи нам правду, о сидящий в зиндане, ты ли на самом деле настоящий Багдадский вор?

– Ну, допустим…

– Что он сказал? Кого допустим? Куда?! – встревоженно вмешались ещё два голоса, но тот, что расспрашивал заключённого, поспешил успокоить неизвестных товарищей:

– Он сказал «да»! Не позволяйте пустым сомнениям отвлечь вас от истинной причины нашего спора. Вспомните, сколько денег поставлено на кон! Эй, достойнейший Багдадский вор, а это правда, что ты можешь украсть всё на свете?

– Ну, в принципе…

– Где?! – теперь впал в лёгкое замешательство даже говоривший, и Лев вынужденно уточнил:

– Я могу украсть всё, что угодно, но для этого мне необходима некоторая свобода действий.

– А-а… – облегчённо выдохнули все три голоса сразу. Потом голова пропала, решётка опустилась на место, а спорщики, видимо, удалились на совещание. Спустя пару минут всё вернулось на круги своя, а человек в чалме торжественно спросил у Оболенского:

– О великий вор, отмеченный хитростью самого шайтана, можешь ли ты поклясться именем Аллаха, что не причинишь нам вреда, если мы тебя ненадолго выпустим?

– А зачем?! – на всякий случай крикнул Лев.

– Мы с друзьями поспорили и хотим воочию убедиться в твоём непревзойдённом искусстве…

В ту судьбоносную минуту наш герой не думал ни о чём, кроме как о возможности покинуть это тёмное, сырое и смрадное место. Он охотно поклялся светлым именем Аллаха, всемилостивейшего и всемогущего (а если бы попросили, то и любым дополнительным божеством в придачу, ибо ничего святее свободы для него в тот момент не было). Впрочем, врождённая московская смекалка и опыт юридических увёрток позволили ему исключить из клятвы слово «вред», а сконцентрировать обещание на стандартных: «не убью, не покалечу, не ударю в спину…» и так далее. Ведь под понятием «вред» можно было бы предположить и логичный побег с шехметовского подворья, а Лев скрытно намеревался воспользоваться для этого любым шансом. Итак, в изукрашенном звёздами круге над головой узника показалось бревно. Или, правильнее сказать, толстая жердь с набитыми поперечными брусьями. На Востоке это сооружение смело именовалось лестницей. По ней Оболенский с замиранием сердца и выкарабкался наверх, к долгожданной свободе. Почему долгожданной? А вот вас бы засунуть в такую яму хотя бы на пару часов, и я охотно послушал бы, какие ласковые и красочные эпитеты вы придумали бы этому месту. Лев ощущал себя узником Бастилии, томившимся в застенках как минимум сорок лет! Лестницу тут же вытянули обратно, зиндан прикрыли деревянной решёткой, а Оболенскому связали ноги. Он не протестовал, просто стоял не шевелясь, жадно, полной грудью вдыхая прохладный воздух ночи. Кто-то тронул его за плечо, и блаженно жмурящийся Лев ощутил легкий запашок… вокзального туалета! Диссонанс с благоуханиями восточной ночи был так велик, что бедного вора аж передёрнуло от омерзения. Он наконец-то спустился с благословенных небес на грешную землю и соизволил оглянуться… Его окружали три человека. Двое в стандартных одеждах городской стражи, без копий и щитов, но с ятаганами за поясом, а третий… странный какой-то. Вроде бы упитанный, хотя одет в рванину, на голове чалма уложена конусом сантиметров на шестьдесят в высоту, левая щека перевязана платком, наверное, флюс, и запах… Запах шёл именно от этого третьего!

– Поклянись именем Аллаха, что ты не приблизишься к нам и не нанесёшь нам обиду! – потребовал вонючий тип.

– С превеликим удовольствием, – честно ответил Лев, отступая в сторону. – Да я к тебе под угрозой расстрела не прикоснусь… Мужики, из какого унитаза вы его выловили?

– Это новый золотарь, – хихикнув, просветили стражники. – Он чистит отхожие места и увозит на своем осле мусор.

– Ясненько… Ну, и чего от меня надо друзьям ассенизатора?

– Видишь ли, уважаемый, – опять вмешался в разговор чистильщик сортиров. – Я имел дерзость поспорить с этими высокородными господами, что истинный Багдадский вор способен за одну ночь обчистить всё подворье великого Шехмета.

– А мы клянёмся, что это не под силу никому!

– Как скажете, благородные воины… но я поставил на этого человека все двенадцать таньга и своего осла в придачу.

– Угу… ты ещё штанишки свои положи сверху, и парни сами откажутся от выигрыша… – душевно посоветовал Лев, но общую суть проблемы уловил. – Итак, если я награблю тут у вас целую гору добра и никто даже не почешется, ты, санперсонал, получаешь?..

– Двадцать четыре таньга, – хором подсказали стражники.

– А если хоть кто-то проснулся или кучка награбленного слишком маленькая, то весь барыш (монетки плюс осёл) идёт доблестным слугам закона?

– Истинно так, – кивнул золотарь.

– Ну а что, собственно, с этого поимею я? – резонно вопросил практичный россиянин. Вопрос поставил спорщиков в тупик, но не надолго.

– Независимо ни от чего ты будешь гулять под луной, счастливо наслаждаясь чистым воздухом этой последней ночи. Но до утренней смены тебе придётся вернуть всё украденное на свои места! Утром ты примешь смерть с лёгким сердцем…

– М-да… должен признать, предложение заманчивое, – поразмыслив, согласился наш герой. – Но при одном условии: этот яйцеголовый тип с больным зубом держится от меня подальше. Иначе чистым воздухом подышать мне никак не удастся!

Активных протестов не было, таким образом, всё четверо пришли к взаимоприемлемому соглашению. Оставалось обсудить рабочие детали типа: у кого что и, главное, в какой очерёдности красть? Золотарь помалкивал, видимо все-таки обиженный на Лёвину брезгливость, а вот стражники расстарались вовсю. Не будучи знакомы даже с первоосновами воровского ремесла, они поназаказывали такого, что у Оболенского попервоначалу едва не отпала челюсть. Во-первых, следовало выкрасть всех лошадей, во-вторых – ограбить кухню, в-третьих – извлечь войсковую казну, а в-четвертых – утащить парадную чалму самого Шехмета! Честно говоря, последнее предложение внесли не стражи, – противный ассенизатор почему-то настоял на непременной краже у высшего начальства, хотя вроде бы это было и не в его интересах. Территориально всё подворье представляло собой правильный квадрат, обнесённый высоким забором из камня и глины. Большие деревянные ворота запирались на засов, справа от ворот находился двухэтажный особняк Шехмета, рядом плац для занятий с оружием, слева – казармы, конюшня и кузница. В принципе, всё рядом, и, прикинув общий план действий, Лев решил, что, пожалуй, всё-таки справится. Если, конечно, немного поменяет порядок действий…

– Итак, парни, прошу внимания – я начинаю!

– Давай-давай! Да сохранит тебя Аллах, сын шайтана! – воодушевлённо напутствовали спорщики. Оболенский резво шагнул вперёд и… рухнул носом в пыль – верёвки на ногах позволяли лишь семенить мелкими шажками.

– Не, братва… так дело не пойдет. Я вам не ёжик какой-нибудь и не расписная китайская невеста! Вор должен двигаться быстро, а с такими условиями я отсюда до казармы только к утру доберусь… Развязывайте на фиг!

– Ай, а вдруг ты захочешь нарушить клятву и убежать?!

– Тогда меня покарает безжалостная десница небес. Они о-о-ох как суровы с клятвопреступниками!

– Вай мэ, какой умный нашёлся… – быстренько скумекали стражи. – А господин Шехмет утром накажет нас, не дожидаясь божественного правосудия! Нет уж… Мы, пожалуй, развяжем тебе ноги, но накинем аркан на шею, чтоб… ты не поддался искушению.

Оболенский едва не искусился другим грехом – сквернословием, но как-то сдержался. Ему почему-то показалось, что местные жители не поймут тех грязных и сочных обозначений, вроде бы естественных вещей и деяний, коими так богат русский мат. Получилось почти в рифму, и Лев обрадовался, решив как-нибудь на досуге попробовать себя в сочинительстве классических рубаи. Ведь его дедушка Хайям ибн Омар слыл здесь признанным поэтом…

– Ну, так что, ты согласен, о вороватый предмет нашего спора? – Подоспевший золотарь уже разматывал длиннющую волосяную веревку.

– Шакал багдадский тебе товарищ… – смачно сплюнул наш герой и кивнул стражникам: – Нате, вяжите, душите, водите на поводке, как пекинеса, только уберите подальше этого ароматизированного труженика. Вам же после него весь двор проветривать придётся…

Чистильщик скрипнул зубом и сжал кулаки. На мгновение щелочки его чёрных глаз блеснули очень знакомым огоньком. Но у Льва, как вы понимаете, не было времени выспрашивать и уточнять…

С кухней особых хлопот не намечалось, на дверях даже не оказалось замка. Видимо, никому и в голову не могло прийти покуситься на остатки вчерашнего ужина. Грязные котлы, закопчённый очаг, чёрные вертела, чан с отбросами и погреб. Вот погреб как раз и оказался запертым, ибо именно там хранилось то единственное, что стоило украсть, – вино! Целых четыре огромных, почти ведёрных, кувшина, каковые Лев и вынес аккуратненько наружу. Верёвка немного давила шею, но в общем позволяла двигаться достаточно свободно. Не сомневайтесь, затарившись среди кухонной утвари двумя вполне сносными ножами, Оболенский легко мог избавиться от унизительного ошейника, но не хотел. Пока не хотел… Когда он выволок наконец четвёртый кувшин и остановился на пороге перевести дух, троица спорщиков уже вовсю помахивала пиалами. Причём, как намётанно определил опытный в таких делах Лёвушка, пили в основном стражники, а золотарь подливал и произносил тосты. Если это и отдавало чем-то слегка подозрительным, то не настолько, чтобы чрезмерно заострять внимание…

– Братва, а мне не плеснёте на помин души?

– Не наглей, уважаемый… – вежливо, но строго ответил разливающий. – У тебя своя работа, у нас своя. Имеют право честные мусульмане празднично отметить победу или проигрыш?

– Да, но ведь Аллах запреща…

– А мы по чуть-чуть!

Оболенскому ничего не оставалось, как захлопнуть варежку и направиться к апартаментам Шехмета. Лично у меня во время всего рассказа чесался язык спросить Льва, почему же нигде (ни у конюшни, ни у казарм, ни при входе в штаб-квартиру начальника городской стражи!) ему не встретилось ни одного часового?! Неужели всё подворье, кроме двух легковерных любителей поспорить, спало беспробудным сном? Оказывается – да! Часовые были, но совершенно бесстыже спали на своих постах в обнимку с копьями, укрываясь круглыми щитами. Двое у входа в казарму, один у конюшни, четверо у главных ворот, а ещё двое на пороге шехметовского особняка. Почему спали, вопрос отдельный… Но мы ещё к этому вернёмся, а пока наш герой, беспроблемно проникнув в помещение, едва ли не ногтем открыл длинный кованый сундук и вынес шесть тяжёленьких мешочков с денежками. То есть практически всю войсковую казну городской охраны. Четыре мешка он положил перед восторженно икающими стражниками, а два тихонечко припрятал под мышками. Если золотарь что и заподозрил по несколько раздувшейся фигуре Багдадского вора, то возникать с обличениями не стал, а просто предложил за это выпить! По чуть-чуть, по-мусульмански… Льва такое развитие событий даже устраивало, ибо в его душе зрел план. То есть попросту удрать через забор он мог уже раз двадцать, но уйти из шехметовской темницы и ничего не взять на память… это было выше его сил! Причём следовало так взять на память это что-то для себя, чтоб оно на веки вечные врезалось в память не ему, а всем прочим. (Длинное предложение и немного сумбурное выражение мысли, но я стараюсь сохранять стиль рассказчика…) Так вот, делая вид, что он кругами движется к конюшне, Оболенский исподволь усеивал двор серебряными дихремами. За ним не особенно следили, ходит на верёвочке, и ладно… Когда деньги кончились, даже луна покосилась в удивлении – вся территория городской охраны напоминала теперь звёздное небо! Холодный матовый свет, отражаясь в серебряных монетах, создавал полную иллюзию Млечного Пути и прилегающих созвездий. Оболенский удовлетворённо подмигнул бледной спутнице Земли – его творческой душе нравились подобные параллели… С лошадьми тоже проблем не было, Лев обматывал им копыта тряпками и выпускал по одной, хотя на тряпки пришлось рвать свою же чалму муфтия и халат. Собственно, там и было-то всего десять скакунов. Городская стража ходила по узким улочкам пешком, а десяток всадников использовался крайне редко, как мобильный, вспомогательный отряд быстрого реагирования. Хлопоты доставил только злобный арабский жеребец белой масти, подарок Шехмету от самого эмира. Капризная зверюга попыталась лягнуть Оболенского, а когда дважды промахнулась, то успешно цапнула его зубами за полу уже порядком укороченного халата. Не вступая в диспуты, конокрад просто врезал кулаком по бесстыжей морде, и, мигом присмиревший, озорник пошёл за Львом, как собачонка. Факт разгуливания лошадок по двору «отмечающие» правоверные встретили удовлетворённым гулом. Видимо, понятие «по чуть-чуть» у них немного сместилось в сторону «еще чуть-чуть и…». Краса воров Багдада понял, что пришло его время. Золотарь куда-то исчез, а двое умилённых стражников, повизгивая, уже вовсю «делили» выигрыш.

– Ты… не справился, да… Не оправдал… мало украл! Совсем мало, ай-яй… у Шехмета ничего не сумел взять…

– Алло, парни! Кончайте пить, а то нахрюкаетесь так, что даже хрюкать не сможете (пардон за каламбур!). Иду я к вашему начальству, иду… Напомните только, что именно я должен там спереть?

– Чалму!

– Шаровары…

– Не-е-т, чалму…

– Да шаровары же, раздери шайтан твою душу! – упёрлись оба стража, но лишний шум абсолютно не входил в сценарий Оболенского:

– Кончайте бузить, наимудрейшие! Будь по-вашему, я принесу и то и другое.

– А мы… будем тянуть тебя за верёвку! – посовещавшись, решили стражники. – Ты… упадёшь и… всех разбудишь, а… а мы заберём осла!

– Не спешите, почтеннейшие, – холодно осадил хитрецов подоспевший чистильщик сортиров. – Вот мой осёл и вот мои деньги, но недостойно таких благородных воинов мешать честному спору. Подумайте, если великий господин Шехмет проснётся и обнаружит в своих покоях Багдадского вора, то на кого обратится его гнев?

– На… наши головы… – покаянно признали оба. – А и… чё же нам делать?

– Идти с ним и держать верёвку крепче, – деловито посоветовал золотарь. – Если кто-то проснётся – вы скажете, что поймали вора, накинув ему аркан на шею!

– Вай мэ-мэ! Ты в-воистину мудр! Хоть одежда твоя… зловонна, но разум… светел, ик!

Лев только пожал плечами, разделяя нетрезвый восторг стражей порядка, и безропотно взял их с собой. Уже подходя к распахнутому окну, он обернулся, краем глаза отметив, как в двух чанах, висящих по бокам у крепенького ослика, быстро исчезли все четыре мешочка с войсковой казной. Больше удивляться было нечему… Оставалась мелочь – проникнуть внутрь и совершить акт кражи. Спальню главы городской стражи Оболенский нашёл быстро, а поднадоевшую петлю с собственной шеи снял заранее, но не выбросил. Господин Шехмет, утомясь от дневных трудов, праведно храпел, утопая в шёлковых подушках, а в это время его бессовестно грабили. Лев взял самый красивый халат, расстелил его на полу и набил всем ценным, что только попалось под руку. Потом аккуратнейшим образом завязал конец верёвки на голой лодыжке спящего и, закинув узел с вещами за спину, прошёл через весь дом на противоположную сторону. Там отыскал окно, выходящее на улицу, и, высунув нос, увидел ожидающего внизу чистильщика.

– Лови! – Тюк с краденым плюхнулся в сильные руки Насреддина. – А ты думал, я тебя не узнаю?

– Там, на базаре, ты спас мою жизнь, а сейчас я спасаю – твою. Клянусь аллахом, на этом мы в расчёте! Может быть, разбежимся, пока не поздно, Лёва-джан?

– Поздно, Ходжа…

О том, что произошло во дворе городской стражи, наутро знал весь Багдад. Шум был такой, что скрыть произошедшее не оказалось ни малейшей возможности. Сам эмир потребовал немедля вызвать к нему высокородного Шехмета для получения полного отчёта о бегстве закоренелого преступника и страшном переполохе, взбудоражившем весь квартал. Благородный начальник городской стражи заявился по приказу, отчаянно хромая на левую ногу. Что он мог рассказать? Где-то под утро, ещё до пения петухов и муэдзинов, неведомая сила сдёрнула его спящего с постели и, проволочив за ногу по всему дому, буквально вышвырнула во двор! От его диких воплей из казармы высыпали заспанные стражники. По двору бегали возбуждённые криками кони, а вся земля была усыпана серебряными дихремами. Может быть, поэтому причину тревоги было трудно установить… Вроде бы за верёвку, на которой выудили командира из его же дома, держались двое страшно удивлённых охранников. Впрочем, оба тут же сумели затеряться в толпе, подбирающей монеты. Навести порядок сразу не удалось, ибо воплями мученик сорвал себе голос, а ногу так вообще едва ли не вывихнул. (К слову сказать, определённую роль сыграл и тот факт, что в нижнем белье господин Шехмет уже не производил такого грозного впечатления…) Встревоженные соседи прибежали кто в чём, с палками в руках, думая, что началась война. Когда общая толкотня кое-как угомонилась, было проведено тщательное расследование первопричин. Оно привело к печальным результатам: из погреба в кухне вытащены все кувшины с вином (в одном – едва на донышке, три прочих – в целости), похищена вся войсковая казна (за исключением того, что осело за пазухой у стражи); из конюшни выпущены кони (впрочем, все на месте, во дворе), а из покоев самого Шехмета пропало: шесть халатов парчовых, шесть кальянов серебряных, шесть сабель, усыпанных бриллиантами, шесть пар дорогих сапог, украшенных жемчугами, и шесть ночных горшков из чистого золота. (Общий список был представлен пострадавшим лично эмиру, который тут же приказал выплатить компенсацию за счёт казны.) Также нашли девятерых часовых, опоённых банджем (сильнодействующим наркотиком, вызывающим глубокий сон). Кроме того, обнаружилось бегство того самого Багдадского вора. Не иначе как ему помогли бежать безбожные дэвы или иблисы, ведь зиндан был прикрыт решеткой и заперт на засов. Виновных – традиционно нет… Это самое главное, остальное – детали… Согласитесь, что если в дело замешаны «нечистые силы», то говорить действительно не о чем, ибо их к ответу не призовёшь?! Говорят, в тот день эмир Багдада, величественный и осенённый благодатью Селим ибн Гарун аль-Рашид, впервые познал некоторое беспокойство и даже слегка поёрзал на своём троне из слоновой кости…

Оболенский и Ходжа Насреддин отсыпались в дешёвом караван-сарае, среди грузчиков и погонщиков верблюдов. От пережитых волнений прошлой ночи они оба повалились как убитые, привязав Рабиновича в уголке у забора. Осёл золотаря не являлся завидным объектом для угона, и краденые деньги в его чанах находились в полной сохранности. Шехметовские вещи, завязанные в помятый халат Оболенского, использовались как общая подушка. Двух друзей теперь уже вряд ли что могло рассорить, но даже во сне Лев все-таки поворачивался к Ходже спиной. Оно и правильно, на этот раз «домулло» явно переусердствовал с маскировкой, и хозяин караван-сарая даже поначалу вообще не хотел его пускать. Зловонный запах пришлось компенсировать тремя таньга вместо обычной одной.

…Встали уже после обеда. Их разбудил башмачник Ахмед, он принёс новую одежду для Оболенского, ибо вновь появляться на улицах в изорванном платье муфтия было рискованно. Вкратце пересказав базарные сплетни, «изготовитель качественной обуви» поспешил обратно, захватив с собой тюк с краденым добром. Пока его «явочная квартира» была ещё довольно «чистой», все порешили на время переселиться туда и «залечь на дно».

– Слушай, Ходжа, когда ты мне сказал «новая одежда», ты пошутил? Это у тебя юмор такой специфический, да?! – не переставая ворчал Лев, плетясь в хвосте у Рабиновича. На его широких плечах косо сидела грязная кожаная безрукавка, а бёдра были попросту обёрнуты дряхлой козьей шкурой. Единственно достойным предметом являлся длинный, в десять метров, пояс из грубой красной ткани, обмотавший крепенькое пузо Багдадского вора раз восемь.

– Ты – нищий грузчик, – терпеливо напоминал Насреддин, по-прежнему изображающий золотаря. – Опусти голову, согни спину и ссутуль плечи – у тебя походка визиря!

– Но я и есть потомок древнего дворянского рода! – огрызнулся Оболенский, взбивая босыми белыми ногами пыль.

– Ай, клянусь Мухаммедом, я впервые слышу о ворах-аристократах! Да не выпячивай грудь и не задирай подбородок – люди твоего сословия не должны высовываться…

– Ха, вот ты бы видел, как одевают грузчиков в престижных инофирмах, я вот… где-то видел… Но не помню: где?!

– Тогда заткнись и улыбайся с покорностью, о сын греха… – елейным полушёпотом пропел «золотарь». – Не видишь, к тебе идёт наниматель!

И вправду, к ним навстречу чинно шествовал старичок, худой, как кочерга, но, судя по одежде, человек состоятельный. Его лицо напоминало переспелую коричневую грушу, узкий лоб был изрезан морщинами, а костлявый подбородок украшен длинной профессорской бородкой. Вкупе с неприятно сверлящими глазками и жёлтым зубом, торчащим напоказ, дедуля откровенно напоминал находящегося на задании пожилого и траченного молью демона. Такие вот и шастают по азиатским базарам, предлагая доверчивым мусульманам весь мир, если только те отступятся от ислама и продадут свою бессмертную душу…

– Так вот они какие – саксаулы… – понимающе протянул Лев.

– Аксакалы! – сквозь зубы выдохнул Ходжа. – Когда же я тебя выучу самым простым понятиям?!

– Джинн – учил, дед – учил, башмачник – учил, теперь ещё и всякий ассенизатор учить будет… – скорбно буркнул наш вор и сделал ангельское лицо – потенциальный наниматель вперился в него узкими, колючими глазками.

– Ты пойдешь со мной! – Богатый старик удовлетворённо оценил рост и руки мнимого грузчика. Оболенский кинул косой взгляд на друга, тот опустил ресницы – соглашайся.

– А что, собственно, надо делать?

– То, для чего тебя предназначила природа, глупое животное…

– Не может быть… – едва не взвыл от счастья воодушевлённый Оболенский. – Поправь меня, о благословенный пророк пенсионного возраста, – мы идём в гарем?!

У старца от удивления чуть не воспарила чалма. Ходжа понял, что пора брать дело в свои руки, не дожидаясь, пока аксакал призовёт на голову оскорбителя городскую стражу.

– Не волнуйтесь, почтеннейший, этот несчастный идиот – мой младший брат. Аллах наградил его недюжинной силой, но злобный шайтан отобрал последний ум, и бедолага с детства заговаривается. Склады и сараи он называет гаремами, мешки с товаром – прекрасными пэри, меня, недостойного…

– Ах ты, пенёк, собаками помеченный! – обомлел Лев.

– Вот, слышали? – страдальчески всплеснул руками Насреддин. – Я денно и нощно молю небеса возвратить ему разум, но, увы, они безмолвствуют…

– А он не опасен?

– Что вы, уважаемый! Во всём остальном мой брат даже мухи не обидит! Да и труженик он, каких поискать… Большой, сильный, послушный! Только не слушайте его болтовню…

– Хорошо, – важно кивнул подозрительный старик, – пусть он идёт за мной. До вечера я найду ему работу в доме…

Как только «золотарь» обсудил все условия оплаты и получил за каторжный труд «младшего брата» две таньга вперёд, он напустился на Оболенского:

– Иди и трудись! А греховные помыслы о чужом гареме гони из головы в шею!

– Я не могу трудиться, это нарушение воровской этики… – хмуро отбивался «потомок дворянского рода». – И что я такого сказал? С гамадрила седобородого уже песок сыпется, а мне хоть поглядеть на этих… ваших… гурий!

– Зачем, о несносный зуд в моей пояснице?!

– Гормон пришёл… – Но, видя, что Ходжа не разделяет его страданий, Оболенский шмыгнул носом и покорился судьбе. Их ищут, а значит, действительно имеет смысл разделиться. Лавку башмачника Ахмеда на базаре он теперь и сам отыщет без труда…

Помню, как я звонил Маше в Москву, и она радостно поведала, что «больничного вора», видимо, скоро поймают. Доблестные работники милиции совершенно случайно получили очень важные улики… Не угадали? Да было сразу найдено всё краденое! И где?! Под матрасом у безнадёжно лежащего в коме Оболенского! Медперсонал наконец-то решил поменять постельное бельё, а в результате под несчастным был найден целый склад. Разумеется, все вещи были опознаны и возвращены законным владельцам. Общественное мнение негодовало: это ж насколько надо быть законченным мерзавцем, чтобы прятать ворованное в постели обездвиженного больного, который не то что слова сказать – и глаз-то открыть не может. Теперь вся клиника с надеждой ждала поимки бесчеловечного злодея. Увы, радость была преждевременной… На какое-то время кражи действительно прекратились, но спустя недельку всё началось вновь… Повторяю, что лично я сам знаю о тех событиях исключительно понаслышке. Всё происходившее было описано мною со слов Маши Оболенской, и у меня нет причин ей не доверять. Но вернёмся к главному герою, да извинит меня его почтеннейшая супруга, и да продлят небеса годы её благоденствия… Чёрт побери, ещё десяток глав этого романа – и я даже в троллейбусе буду обращаться к кондуктору преувеличенно-вежливым слогом восточного рубаи! Это всё из-за Льва… Я пытался понять, каким именно способом он намеревался опозорить эмира? Ну, не опозорить, а вообще хоть что-то ему сделать… Мне, стороннику традиционных взглядов на историю, казалось, что вход в эмирский дворец должен охраняться не хуже Московского Кремля. Сам властитель Багдада наверняка окружён не одним десятком телохранителей, а по всему зданию взад-вперёд снуют слуги, стражи, рабы и царедворцы. Готов принять обвинения в грубом скептицизме, но неужели нельзя было сочинить более правдоподобную историю, ограничившись противостоянием менее величественному противнику? Ну, не верю я, что эти двое ходили по городу, как у себя в ванной, и никто их не задерживал! И то, что они учинили с бедняжкой Селимом ибн Гаруном аль-Рашидом, тоже выглядит чрезмерно фантастичным… Сам Оболенский объяснял происходящее весьма убедительно и логично, но об этом позднее. На данный момент мы вроде бы оставили его на базаре со странным старичком. О, это оказался ещё тот старик… По этому случаю я возьму на себя смелость озаглавить эту историю, как «Сказ о Багдадском воре, страшном пустынном гуле и одной бедной, но храброй девушке»…

Всю дорогу Оболенский то в шутку, то всерьёз уточнял насчёт гарема. Его наниматель оказался человеком крайне несловоохотливым и отвечал жёстко, в одно предложение, так клацая зубами, словно откусывал точку в конце каждой фразы. В результате выяснить удалось немногое… Конечным пунктом похода является богатый дом на отшибе самой окраины Багдада. Конечной целью найма грузчика – перенос скопившихся мешков с костями мелкого рогатого скота и зарытие их в землю за крепостной стеной. Там находилось печально известное кладбище неверных, где хоронили бродяг, путешественников, прокажённых, а также всех представителей немусульманских религий, застигнутых неразборчивой смертью в стенах благословенного Аллахом города. Как понял Оболенский, Багдад имел не только парадные ворота, кое-где можно было выйти и через незаметную калиточку (заплатив за это кое-кому и кое-что, разумеется). В идеале тяжёлая работа по переноске мешков и маханию совковой лопатой должна была закончиться к вечерней молитве. Льва обещали накормить и выдать на руки ещё две таньга, если управится к сроку. Не будем врать, что его это обрадовало, но одна случайная фраза старичка вселяла робкую надежду – «не вздумай заглядываться на моих жён, когда будешь носить мешки из дому!». Жён, по словам старика, раньше было шестеро, седьмая, самая молоденькая, перешла в жилище мужа буквально три дня назад. Оболенский воспрянул духом и почувствовал знакомый огонёк в жилах, широта его шага выдавала степень желания так, что дедок даже завистливо покосился. Впрочем, ничего не сказал. А где-то через полчасика показались окраинные трущобы. Двухэтажный белый дом на отшибе выделялся, как небоскреб. Ноги сами несли нашего героя навстречу одному из самых кошмарных приключений в его жизни…

– Что-то тихий у тебя домик, хозяин… – Оболенскому с первого взгляда не понравились высокий забор, узенькая калитка, более напоминавшая крышку гроба, и совершенно пустой двор. – У других людей куры бегают, собаки лают, детишки чумазые туда-сюда с визгом носятся. Ты что ж, при семи жёнах и всё без детей?!

– Замолчи!

– Не, дедуль… Я ж как лучше хочу, посодействовать от всей души! В твои-то годы, понятно, храни аллах, до туалета вовремя добежать – какая, на фиг, любовь?! Так я к тому, что, может, мне тут переночевать? Дело быстрое, Аллаху угодное, оплата по факту, фамилию крошкам дашь свою – я не в претензии…

– Хорошо, – неожиданно согласился старик, и его узкие глаза на мгновение блеснули отточенно-красным. Он поманил «грузчика» за собой, открывая медным ключом тяжёлую дверь дома. – Зови меня Ай-Гуль-ага!

– Айгуль?! – простодушно удивился Лев. – А разве это не женское имя?

– Как посмотреть, глупец…

Если бы мой друг, имеющий за плечами весьма достойное университетское образование, чуть больше интересовался мифами и легендами Востока – он бросился бы бежать, едва услышав это имя. Или, правильнее сказать, аббревиатуру, но общий смысл от этого не меняется. Если старику удалось навскидку обмануть даже Ходжу Насреддина, выросшего на страшных сказках караванщиков и бродячих дервишей, что уж говорить о современном россиянине? К стыду моему, даже я не сразу догадался, в чей дом попал наш Багдадский вор…

Хозяин сразу повёл его по коридору направо, в кухню. Там щедро предложил пресные лепёшки, козий сыр и немного фруктов. На вопрос Льва насчёт мясного только таинственно улыбнулся, демонстрируя неровные, но крепкие зубы. Оболенскому пришлось мрачно набивать желудок предложенным. Общую атмосферу на кухне портил огромный казан, впечатляющая выставка вывешенных на стене ножей и топоров да лениво летающие толпы безобразно раскормленных мух. Поэтому он был даже рад, когда старик быстренько вернулся и призвал его к делу. Они прошли ещё в одну комнату, где всё было украшено пышными персидскими коврами и, откинув один из них с пола, открыли потайной люк. По-русски поплевав на ладони, Оболенский бодро спустился вниз и по одному выволок четыре тяжеленьких мешка, явно набитых костями.

– Слуг не было. Пришлось копить, – скупо пояснил Ай-Гуль-ага. – Съел крупного барашка – кости в мешок.

– Ну ты и жрать, прости господи… – только крякнул Лев, взваливая трещащий мешок себе на спину.

– Свадьба была. Много ели, много пили, гостей мно-о-го было…

Дальше пошла работа, и времени на болтовню, естественно, не оставалось. Сначала Оболенский таскал все мешки из дома во двор, потом тягал их же со двора за забор, а там уж, метров сто вдоль крепостной стены, к заранее предупрежденному стражнику. Поняв, что ещё и за стенами Багдада всё это надо переть на себе с добрый километр до кладбища иноверцев, он едва не пал духом. Но выстоял и только шумно ругал Насреддина за то, что тот коварно свёл его осла. Помощь Рабиновича в деле транспортировки тяжёлых грузов могла оказаться неоценимой. Увы, длинноухий друг отсутствовал, а значит, приходилось волочь всё это на собственном горбу… А ведь пришлось ещё и копать яму, да не лопатой, а мотыгой! Вот уж воистину садовый инвентарь, о котором выросший в центре Москвы Лев не имел ни малейшего понятия. Короче, когда всё было закончено, его аристократические руки покрылись кровавыми мозолями, поясница ныла, как проклятая, а от особо насыщенных выражений покойные христиане восторженно переворачивались в гробах. Когда солнце уже садилось за багдадские стены, а с далёких минаретов муэдзины стали призывать правоверных к вечерней молитве, Лев Оболенский, еле волоча ноги, шатаясь, протискивался в узкую калиточку дома Ай-Гуль-аги. О гуриях он в ту минуту совершенно не думал. Гормон ушёл далеко, но, как оказалось, небезвозвратно… И ненадолго, кстати…

– Загонял ты меня, хозяин…

– Будешь крепче спать. Хочешь лепёшку?

– Ох, я бы лучше щей тарелочку, со сметанкой… или блинчиков!

– Это пища неверных.

– Не заводи, саксаул, я сейчас грубить начну… Ладно, давай сюда свою лепёшку! Вегетарианцы, чтоб вас…

Поверьте, даже шевеление челюстями казалось бедному «грузчику» непосильным трудом. Заботливый хозяин предложил ему кислое молоко, чем заработал тяжёлый взгляд и пожелание доживать последние годы на одном кефире. А вот Ай-Гуль-ага нисколько на него не обиделся и, более того, весь лучился желанием посытнее напотчевать ценного работника. Он даже намекнул пару раз, что готов устроить Льва на ночлег в свободной комнате второго этажа, прямо напротив гарема. Как истинный мусульманин, он, конечно, обязан следить за своими жёнами, но сегодня тяжёлый день, его клонит в сон, а юная Джамиля так своенравна и шаловлива, ей вечно не спится… Если бы Оболенский не был так измотан, то, несомненно, обратил бы внимание на явно завлекающую болтливость неразговорчивого старца. Но, увы… Стоп, я тоже больше не буду запугивать вас раньше времени, иначе станет неинтересно. Хотя лично мне было страшно…

– Иди наверх. Ложись. Спи, – напутствовал старик, нетерпеливо подталкивая Оболенского в спину. Медная аладдинистая лампа чадила и шипела, но освещала тёмные коридоры дома.

– Полегче там… Ой-ё, ноги, как ватные…

– Джамиля не спит. Ждёт.

– А-а… так ты бы шёл баиньки, дедуля?! – разом выпрямился Лев, чьё воображение мгновенно нарисовало ему бесцельно нежащуюся на подушках юную адалиску в прозрачных шароварах. – Я уж сам разберусь, ты только покажи, где моя постелька, а где – Джамили. Ну, чтоб я во тьме не перепутал, а то ещё попаду не туда…

– Туда попадёшь, – уверенно хмыкнул хозяин.

– Угу… вообще-то всегда попадал – женщины не жаловались, – раздумчиво припомнил Лев. – Вот было иду я как-то по проспекту, а на улице холод, снег под ногами хрустит, светофоры мигают, от метро до общаги метров двести будет. У меня шампанское в пакете, конфетки-трюфели всякие – к нам в университет по обмену опытом эфиопская делегация приехала. И была там одна кучеряшечка – фигурка, как из чёрного дерева! Короче, мечта мартовского мурзика, выдающаяся во всех местах и, главное, без моральных устоев. А какой облом получился?! Я ж до сих пор заикаюсь, как вспомню… но в последнее время реже… не помню потому что.

– Пришли. – Старик дрожащей рукой постучал в простую деревянную дверь. – Джамиля-а-а! Не спишь?

– Нет, мой господин… – еле слышно донеслось в ответ.

Оболенский привстал на цыпочки и вытянул шею, его ноздри раздувались, как у сибирского изюбра во время гона. Ай-Гуль-ага откинул засов и сильно толкнул его внутрь:

– Джамиля, к тебе гость!

– Э… здрасте, – вежливо сказал Лев в дурманную темноту. Дверь за спиной захлопнулась, запор лязгнул, а глаза, привыкшие к свету лампы, не различали ни зги. Он осторожно сделал шаг вперёд, на что-то налетел, едва не растянувшись на полу, извинился по-английски и ощупью добрался до маленького, узенького окошка, забранного решёткой. Именно сквозь него проливался хоть какой-то свет…

– Кто ты, бедный человек? – совершенно бесцветным голосом спросили из самого тёмного угла.

– Я? А… позвольте представиться, милая девушка, меня зовут Лев Оболенский. И должен признать, я – человек не бедный. Этот костюмчик вшивенький… он вроде маскировки, а так я уже… думаю, довольно богатый!

Всматриваясь изо всех сил, он наконец-то сумел смутно разглядеть вжавшуюся в угол девичью фигурку. Она сидела прямо на полу, в рубашке и шароварах, подняв колени к подбородку так, что были видны только настороженно блестящие глаза.

– А вы, как я понимаю, Джамиля? Вот и салам алейкум! Будем друзьями… – Лев открыто протянул ей руку, но девушка только вздрогнула, отшатнувшись. – А может, и так… просто знакомыми. Тут ваш супруг, в смысле, муж ваш, он…

– Он страшный человек…

– Да ну? – как можно обаятельней улыбнулся Оболенский, его «нереализованный пыл» незаметно пропал, уступив место жалости и пониманию. Девушка казалась такой безнадёжно обречённой, что наш герой тактично постарался разрядить тревожную напряжённость. – На вид вполне безобидный старичок! Благообразный, как пасхальный кулич. Не болтливый опять же…

– Он плохо говорит, – подтвердила Джамиля, – ему зубы мешают, слишком острые…

– Как у волка в «Красной Шапочке»?

– Зачем ты здесь? – Девушка порывисто вскочила и шагнула к окну, пристально вглядываясь в открытое лицо ночного гостя. Она действительно была очень хорошенькой. – Ты сильный, у тебя большое сердце, и ты зовёшь себя Львом! Почему ты не убежал? Ты мог спрятаться в пустыне, а теперь… Он придёт за тобой…

– Кто? Дедуля давно спит, крошка! Он сам просил меня, чтобы…

– О нет! Нет, мой храбрый юноша, гуль заманил тебя! Я видела в окно, как ты носил эти страшные мешки, и молила Аллаха, чтоб он помог тебе бежать… увы!

– М-м-р, но разве так уж плохо, что я тут несколько задержался? – чуть шаловливо мурлыкнул Лев, незаметно обнимая скуластую красотку за талию и ненавязчиво тоже намереваясь перейти на «ты».

– Ты не понял меня… У гуля кончилось мясо! – отстранилась девушка.

– Видимо, не понял, объятия отложим на послезавтра… Но мясо точно кончилось, этот седобородый скупердяй пичкал меня пересохшими лепёшками, прелыми овощами и прокисшим молоком! Нет, представляешь?! И это после того, как я на него полдня вкалывал, не разгибаясь…

– Теперь он съест тебя…

– Кто?!

– Гуль.

– Твой престарелый муженёк Ай-Гуль-ага, что ли?! – не понял вконец запутавшийся Оболенский. Его не стоит ругать, скорее он достоин сочувствия. Всего слишком много и сразу, к тому же во всех сказках мира герой-спаситель, как правило, отличается не умом, а шириной плеч и тяжестью кулаков. Это имелось в наличии, поэтому Джамиля чисто по-женски взяла проблему в свои руки и быстренько понарасставила все нужные акценты:

– Хозяин этого дома – ужасный гуль. Гули – это страшные исчадия ада, вышедшие на свет из смрадного чрева самого шайтана! Они живут в норах или пещерах, а по ночам нападают на одиноких путников, отставших от каравана. Пьют кровь правоверных мусульман и оставляют от тела только обглоданные косточки.

– И… что, этот наш… ваш… муж, он тоже гуль?!

– Он самый старый, самый опытный гуль среди всех кровососов семи аравийских пустынь! Потому и живет в Багдаде… Его не пугает солнечный свет, он мудр и хитёр, а остальные почтительно зовут его Ай-Гуль-ага. Что означает: «Ай-яй, наш уважаемый дедушка гуль!»

– А у тебя-то откуда такие сведения? – чуть отстранился не на шутку встревоженный Оболенский.

Девушка глубоко вздохнула и посмотрела на него долгим взглядом печальных карих глаз:

– Я давно здесь живу. Гуль заплатил большой калым моему бедному отцу и уже пять лет держит меня как приманку для заезжих гостей. Он заманивает их в эту комнату, а потом убивает… Иногда приглашает на кровавый той гулей со всех окрестностей.

– Мать моя женщина, так этих тварей здесь много?!!

– Семь или восемь, живут за кладбищем неверных… Конечно, бывает, что попадается отважный джигит или принц с заколдованным ятаганом, гуль боится только дамасского клинка с гравированной молитвой из Корана, прошлым летом люди убили двух…

– А как насчёт чеснока, карманного распятия, святой воды и серебряной пули? – быстренько припомнил Лев, но Джамиля покачала головой:

– Говорят, эти средства хороши против кошмарных вампиров Запада, но мы на Востоке. Гуль очень силён, и в ярости способен разорвать мусульманина пополам. Нам остаётся только взывать к помощи и защите Аллаха…

– А как же другие жёны?

– Больше никого нет, тебя обманули.

Багдадский вор страшно обиделся, шагнул к узенькому окну, высунул нос наружу, несколько раз страстно втянув ноздрями свежий ночной воздух. Потом его лицо неожиданно побагровело, брови грозно сошлись на переносице, подбородок нервно задрожал, и над спящими окраинами Багдада, громыхая, раскатился львиный рёв:

– Ну-у, Насреддин, карданный вал тебе в заднюю дверцу! Удру-ужил! Я тебе всё припомню-ю-ю… (Далее непереводимая колоннада тонко подобранных друг к другу чисто московских ругательств, не имеющих дословного аналога в древнеаравийском и повседневного употребления в интеллигентских кругах, к каковым я и причисляю вас, уважаемые читатели. На пару минут заткните уши…)

Когда Джамиля поняла, что этот здоровенный детина с царственным именем намерен драться, – её удивлению не было предела! Любой житель Востока знает, что в одиночку одолеть гуля абсолютно невозможно. Как уже упоминалось, это делается специально обработанным оружием, да и то является редкостью, достойной упоминания в легендах. Мой друг в такие тонкости не вдавался. Когда Оболенских обижали – они давали сдачи! Так повелось исстари, из поколения в поколение, и никто на свете не сумел бы внятно объяснить Льву необходимость покорно опуститься на колени, сложить ручки и вознести мысли к престолу Аллаха, всемилостивейшего и всемогущего… Первый вор Багдада профессионально перерыл всю комнатку, но, к сожалению, ничего пригодного для нанесения увечий не обнаружил. Ковёр, матрас, четыре подушки, стёганое одеяльце, медный таз для омовения и маленький шестиугольный столик-дастархан. Мелкая утварь типа тарелок, пиалы и тапочек вообще в расчёт не шла… Поэтому, когда за дверью раздались уверенные шаги ужасного старца, Оболенский смущённо признал, что может рассчитывать лишь на собственные кулаки. Джамиля не знала, смеяться ей или плакать, глядя, как «новая жертва» разминается в боксёрской стойке. Стукнул засов, и дверь отворилась…

– Я пришёл. – На этот раз Ай-Гуль-ага заявился без лампы, его узкие, маслянистые глаза так и горели под кустистыми бровями, что придавало старичку вид резинового манекена из стандартного набора «комнаты ужасов» в Луна-парке. Что, кстати, и ввело в заблуждение Оболенского – уж слишком кукольно выглядел восточный кровосос.

– Вообще-то ты не вовремя, дедуля. Мы ведь только-только знакомиться начали – улыбочки застенчивые, первые стыдливые объятия, так сказать… А тут ты в двери ломишься! Иди спать, пожалуйста…

– Нет. Я голоден.

– Тогда лепёшку какую-нибудь перед сном съешь или персик укуси. Иди спать, по-хорошему прошу…

– О наивный глупец! Ты так и не понял, кто я?! – торжественно осклабился старик, а Джамиля, прячась за спиной Льва, прикрыла лицо руками. – Я – злонравный и устрашающий Ай-Гуль-ага! Глава всех гулей, пьющих кровь и пожирающих мертвечину! Гордость Шайтана, печаль Аллаха и ужас правоверных!

– Ну, знаешь… Я, между прочим, тоже кое-чего гордость и ужас! – невольно завёлся Лев.

– Ты хочешь бороться?! Со мной? – Видимо, длина предыдущей речи полностью исчерпала все мыслимые резервы старца, и он вновь перешёл на простые предложения. – Я – сильный!

– Армрестлинг?! – мгновенно отреагировал Оболенский, подняв к носу гуля раскрытую ладонь. Тот, не задумываясь, принял вызов. Несколько секунд они дружно пыхтели над маленьким дастарханом, пытаясь честно положить руку соперника, пока нечеловеческая сила азиатского вампира не взяла верх.

– Я победил!

– Подумаешь… просто у меня запястье растянуто из-за этой проклятой мотыги!

– Теперь очень хочу есть! – Ай-Гуль-ага оскалил клыки и резко нацелился на горло спортивного соперника. Багдадский вор без колебаний врезал ему по зубам. Долгую минуту старик сидел на корточках, с идиотским выражением лица держась за челюсть. Видимо, такого отпора он не ожидал, на культурном Востоке не принято бить морду аксакалам…

– Ты ударил меня, сын греха!

– Да на себя посмотри, дитя порока! Не знаю, уж чего ты себе навоображал, но я не забитый погонщик верблюдов и не запуганная дочь нуждающихся родителей. Ещё раз так мне улыбнёшься – удалю всю челюсть без помощи стоматолога!

На этом конструктивный диалог закончился, началась драка. Лично я полагаю, что в её описании мой друг, мягко говоря, погрешил против истины. Его послушать, так от старого гуля даже обгорелых тапок не должно было остаться… Ибо что, собственно, мог дедушка? Ну, укусить как следует – это да… Грязную безрукавку грузчика гуль действительно изгрыз в клочки. Что ещё? Да, физически он был гораздо сильнее Оболенского, но… ростом ниже, весом меньше, а в знании практических приёмов боевых единоборств вообще оказался сущим котёнком. Мы только в газетах пишем о том, что являемся самой миролюбивой нацией, а вот попробуйте-ка найти хоть одного россиянина, не умеющего показать парочку приёмов… Лев вырос на широких московских улицах, посещал спортивные секции, служил в тогда ещё Советской Армии и мог постоять за себя! Он кидал пожилого Ай-Гуль-агу «броском через бедро» об стену, он бил его в живот ногой ударом «ёка-гери», валил, поймав тощую шею во «французский ключ», наносил апперкот за апперкотом и даже произвёл ущемление икроножной мышцы в партерной борьбе. Джамиля только восхищённо попискивала, глядя на геройские подвиги своего защитника. Злобный гуль был поколочен, исщипан, заломан, оплёван, но по-прежнему голоден и бодр! А вот Оболенский в конце концов, естественно, выдохся… Тут-то старый негодяй и повалил его на пол, поудобнее завернул «сыну греха» руки, глазом опытного кровопийцы примериваясь к его белой шее:

– Всего не съем. Позову гостей, мяса много.

– Чтоб я тебе поперёк глотки встал, каннибал австралийский! – с чувством прохрипел Лев, всё ещё силясь встать. – Чтоб ты моей печенью поперхнулся! Чтоб у тебя от моих окорочков уровень холестерина прогрессировать начал безоглядно! Чтоб…

– Ва-а-х… зачем так говоришь? Старших уважать надо-о-о-о-у!

Конец нравоучительной фразы потонул в грохоте медного таза. Расхрабрившаяся Джамиля изо всех сил ахнула законного мужа по лысой голове (чалму дедуля успешно потерял в драке). На медном днище осталась глубокая вмятина, и он, дребезжа, откатился в угол. Туда же на четвереньках уползла и перепуганная содеянным девушка. Главный гуль только почесал макушку – зримого сотрясения мозгов не последовало.

– Грязная девчонка! Его съем – тобой займусь.

– Только тронь её – загрызу, как мамонта!

– Не грози. Что ты можешь?

Багдадский вор извернулся из последних сил, и… острые клыки, не дотянувшись до шеи, сомкнулись на его плече. Бедный Лев едва не взвыл от дикой боли! Старик удовлетворённо облизал перемазанные кровью губы и противно захихикал:

– Ты ничего не можешь. Шайтан научил меня. Я живу кровью правоверных мусульман. А ты на вкус… ик! ик! ик! ой… ай… ва-а-а-й!

Ай-Гуль-ага неожиданно вытаращил глаза и скатился с Оболенского. Похоже, что дедушку-вампира не вовремя хватил удар или глоток крови пошёл не в то горло. Гуль натуженно хрипел, его словно тошнило, выворачивая наизнанку! Злобное порождение тьмы билось в конвульсиях, царапая ногтями пол, стуча пятками и скуля, как будто неугасимый огонь обжигал его внутренности. Оболенский кое-как, не без помощи девушки, отбуксировался задом в угол, с недоумением наблюдая за происходящим. Ай-Гуль-ага умирал недолго, но мучительно… Его старческое тело, перестав извиваться, вдруг начало прямо на глазах у перепуганных жертв распадаться на куски. Он просто превращался в пепел… Причём ни с того ни с сего, без всякой видимой причины! Когда спустя минуты три на смятом ковре осталась лишь пересыпанная пеплом одежда хозяина дома, Лев и Джамиля позволили себе переглянуться.

– Он умер?

– Судя по всему, да. Я, конечно, не медэксперт, и надо бы посоветоваться со специалистами, но в целом…

– Хвала Аллаху! – Девушка вне себя от радости бросилась покрывать ноги Оболенского поцелуями…

– Джамиля! Ты с ума сошла! Ну… не надо!

– О! – Счастливая вдова страшно смутилась и, дурачась, прикрыла ладошками глаза. – Да ведь ты совсем голый!

– Вай дод… – Лев тоже позабыл, как в пылу борьбы потерял свою набедренную одежонку из козьей шкуры. – Вот видишь, мне и прикрыться нечем, какие уж тут поцелуи… Джамиля! Ты чего это? Джамиля, я не… я… Ой-ё! И как у тебя это так получается… Но почему же всё время ты… Ну-ка, что у нас там за пуговки? И вот тут еще… ага… и здесь… Джамиля, ты – чудо! Оу-у-у!.. Солнышко моё, пожалуй, я всё-таки прощу этого гада Насреддина…

Не ждите от меня сладострастных описаний этой ночи! Мой друг женат, его супруга – милейшая женщина, зачем усложнять жизнь двум хорошим людям?! Тем более что происходило всё где-то в мифическом сказочном пространстве, в неизвестном измерении, когда и сам Лев себя толком не осознавал и не помнил. Он пребывал в коме и лежал в московской клинике, как говорится – взятки гладки. А уж чем занимался в это время его двойник (тень? дух? альтер эго?), думаю, никого не касается… Сам Оболенский рассказывал о Джамиле с оттенком романтической ностальгии в голосе. Она была игрива, умна, изумительно сложена и… (долгий вздох мужской сентиментальности!) имела такие маленькие розовые ушки, которые хотелось целовать и целовать ежеминутно. По тогдашним законам ислама молодая вдова не могла наследовать имущество мужа, не имея от него детей. В крайнем случае нужно было заплатить и доказать муфтию непреложный факт беременности… Ей это удалось. Девушка умела постоять за себя, а в доме оказалось достаточно золота, чтобы вопрос о странной смерти мужа отпал сам собой. Не буду врать, чем и где посодействовал Багдадский вор – Лев Оболенский, но о Джамиле он всегда отзывался уважительно и нежно, как о самом преданном друге. Она же неустанно молила Аллаха, чтобы тот уберёг её тайного возлюбленного от стражников эмира. Впрочем, всё это уже детали, насколько лишние, настолько же и нескромные. Думаю, гораздо больше вас волнует факт неожиданной гибели Ай-Гуль-аги. Да, не всё так просто… Мне тоже не один день пришлось поломать голову, перерыть массу книг и даже посоветоваться с умными людьми. Толком никто ничего не объяснил, но предположение одного православного священника показалось мне очень интересным… Ведь азиатский гуль, как и европейский вампир, живёт, питаясь человеческой кровью. По идее, с чисто медицинской точки зрения, разница в составе крови у людей минимальна. Ну, по крайней мере, она не должна зависеть от вероисповедания человека, так? А если предположить обратное… Если кровь мусульманина и кровь христианина всё-таки существенно различаются между собой? Ведь истинная вера затрагивает не только нашу душу, но и тело… Восточный гуль, вспоенный кровью правоверных мусульман, вполне мог отравиться даже капелькой крови православного христианина, каким на деле и является наш герой! Быть может, у вас другие рассуждения по этому поводу, но я пока буду держаться этой версии… По крайней мере до тех пор, пока кто-нибудь не представит мне более убедительную. Дерзайте…

На рассвете, только-только после утренней распевки муэдзинов, вдоль узких багдадских улочек танцующей походкой шёл молодой человек. Для жителя Востока он был слишком белокож и голубоглаз, а для скромной профессии грузчика чересчур беззаботен. Впрочем, принадлежность к «таскалям» угадывалась лишь благодаря широкому красному поясу, обмотанному вокруг талии несколько раз, да благодаря козьей шкуре, заменяющей набедренную повязку. Плечи молодца укрывал дорогой парчовый халат, а на голове красовалась богатая шёлковая чалма на манер индусской. Он шёл, явно красуясь, чуть-чуть навеселе и, отщёлкивая пальцами ритм, неспешно напевал:

– А девушка созрела-а и… ага!

Скажи Оболенскому, что он смешал в одно Земфиру и «Любэ», он бы, наверное, удивился. Просто потому, что толком не помнил ни то, ни другое… Уже на подходе к базару Лев играючи «увёл» с проезжавшей мимо арбы половину бараньей туши. Вино по дороге не попалось, а красть на самом базаре он не мог себе позволить, памятуя первую воровскую заповедь: «Не воруй там, где живёшь!» Ещё за добрый десяток шагов до лавки башмачника Ахмеда наш герой углядел две суетящиеся у входа фигуры. Ходжу Насреддина, в простом платье декханина, Лев узнал не сразу, а вот собственного ослика – в одну минуту. Рабинович, нетерпеливо перебирая мохнатыми ножками, сновал туда-сюда, кого-то пристально высматривая в толпе. Домулло так же нервно прохаживался у порога, привставал на цыпочки и прикрывал глаза от солнца. Оболенский с щемящей болью понял, что за него всё-таки волновались…

– Всем общий привет! Картина Репина «Не ждали»?

Ослик рванулся к хозяину, восторженно подняв хвост, и запрыгал вокруг Льва, как истосковавшаяся собачонка. Ходжа ойкнул, обозвал Оболенского «шайтаном бессовестным» и, протянув руки, обнял друга за плечи.

– Ой-ёй-ёй… больно! Ты полегче давай, у меня серьёзная рана в дельтовидной мышце.

– О аллах! Какой злодей посмел тебя ударить?

– А вот тот самый дедуленька, которому ты запродал меня на подневольные работы… И не ударил, а укусил!

– Не может быть…

– С меня – рассказ, с тебя – завтрак? – справедливо предложил Лев. Ходжа Насреддин согласно кивнул, подхватил украденное товарищем мясо и с поклоном пропустил его в лавку башмачника. Самого Ахмеда внутри не оказалось (он тайно сбывал всё наворованное добро, а если учесть, кому оно принадлежало, то дело было крайне рискованным). Хитромудрый Ходжа тоже с бараниной возиться не стал, а попросту обменял её в обжорных рядах на две больших миски плова, четыре сдобных лепёшки и переспелый гранат. Для начала Багдадский вор распахнул халат и продемонстрировал другу правое плечо, аккуратно перевязанное заботливой Джамилёй. В сущности, рана-то была пустяковая, но Ходжа смотрел на Оболенского как на человека, живым выбравшегося из бездонного желудка шайтана! Лев говорил долго и красочно, не упуская ни одной детали и придумывая десятки новых по ходу повествования. Он разыгрывал всю драму в лицах, то весьма реалистично изображая перепуганную девушку, то демонстрируя хук слева – хук справа, а уж кошмарную смерть старого гуля показал так, что хоть сейчас мог бы выступать с моноспектаклем на театральных подмостках Нью-Йорка и Парижа. Плов Ходжи Насреддина остыл и покрылся салом, он ни на мгновение не мог оторваться от захватывающего сюжета и только охал через каждую минуту: «Вай дод! Вай дод!! Вай дод!!!» Сам Оболенский о еде не забывал никогда и, отодвинув миску, смачно дожёвывал третью лепёшку, запивая её подслащённым зелёным чаем.

– Это самая чудесная история из всех, что я когда-либо слышал, а слышал я немало… Завтра же расскажу о ней караванщикам – пусть все семь пустынь дивятся твоей храбрости и силе!

– Не надо, не люблю дешевой популярности… – царственно отмахнулся Лев. – Знаем мы этих летописцев – такой отсебятины в текст насуют, мне потом хоть на улицу не выходи!

– Ладно, не буду.

– Нет, ну почему же?! Если ты в этих людях уверен, если наш престиж не пострадает, а число поклонников только увеличится – тогда действуй! Надо же и о положительном имидже думать хоть иногда… Как ты считаешь, а не наладить ли выпуск парадных тюбетеек с надписью по кругу: «Лев Оболенский – гроза вампиров!» арабской вязью с вышивкой?

– Нет, – подумав, решил Ходжа, – у нас такое не носят. И, поверь умному человеку, ни один правоверный в Багдаде не признается даже в малейшей симпатии к разыскиваемому преступнику. Твои тюбетейки просто не будут покупать.

– А если развернуть солидную рекламную кампанию: детям и военнослужащим скидка в десять процентов, оптовикам – до пятнадцати? – с надеждой протянул Оболенский, но под неумолимым взглядом друга сдался. – Ну и леший с ними, ограничимся караванщиками. Да, ты про плов забыл! Смотри, он уже весь инеем покрылся…

– Как сказал великий Хааддин:

– Что есть, то и будем кушать. А лепёшку положи, уважаемый, ты уже целых три сожрал и не лопнул!

– А ты у меня каждый кусок во рту считаешь, да? Чего экономить, мы же обеспеченные люди!

– Хм… – потупился домулло. – Я бы так не сказал…

– Не понял… Я собственными руками упёр почти всю казну городской стражи, полный мешок шехметовского добра, а ты намекаешь, что у нас нет денег?!

– Ва-а-х, зачем так обижаешь, а?! Есть у нас деньги! Вот, целых две… Нет, даже три таньга осталось!

На мгновение Оболенский ощутил лёгкое головокружение и почувствовал, что косеет. Беззаботный Ходжа нагло доедал холодный плов…

– Ты вор!

– Я – вор?!

– Вор и растратчик! Где мои деньги, мафиози?!

– Какие деньги? Клянусь аллахом…

– Ты за одну ночь промотал всё моё состояние?!

– Наше состояние, почтеннейший…

– Ты за одну ночь промотал всё наше состояние?! Шайтан с ней, с твоей половиной, но как ты посмел покуситься на мою долю! Ты играл в карты, ходил в казино, поставил ва-банк на рулетку или спустил всё у игральных автоматов? А может, ты здесь оргию закатил на весь Багдад? Пригласил на мои законные таньга Таркана с балетом «Тодес», толпу гейш, путан и гурий (все в бикини и с коктейлями) и, всю ночь посасывая кальян, наслаждался танцем живота? Говори, проглот несчастный! – едва не задыхаясь от неуправляемой ярости, вопил Лев, сидя верхом на опрокинутом на гору починенной обуви Насреддине.

– Слушай, дорогой… а повтори, пожалуйста, как это я устроил себе такой праздник? Клянусь чалмой святого пророка Мухаммеда, это надо записать и обязательно повторить на днях!

– Ты будешь говорить или нет, транжира тюбетеистая?!

– Вах, я что, по-твоему, делаю? – утомлённо уточнил Ходжа, порываясь встать. Видимо, ему было неудобно лежать на старых чувяках прижатым в грудь коленом грозного Льва.

– Ты увиливаешь от ответа! – прорычал Оболенский. – Отвечать вопросом на вопрос – привилегия евреев, и ты меня на этом не купишь!

– О шайтан привередливый… Ну чего ты хочешь от сытого мусульманина?

– Полный и подробный отчёт о моих дивидендах, от вчерашнего вечера и до последнего таньга!

– Тогда слезь с меня, ради аллаха! И прекрати орать, сейчас соседи сбегутся…

– А пусть! Пусть весь базар знает, какой ты вор!

– Вай дод, кто бы говорил… – сдержанно пробурчал Насреддин, но всё-таки вылез и встал напротив друга, готовясь к недолгому, но кровопролитному разговору. Не в физическом смысле, конечно. Это я так, фигурально выражаюсь… Домулло усадил разгорячённого «прокурора», скрестил руки на груди и неторопливо пустился объяснять несведущему такие простые понятия, о которых на Востоке с малолетства знает любой ребёнок:

– Слушай внимательно, Лёва-джан, и не перебивай! Прибереги свой гнев до конца моего рассказа, иначе печень твоя увеличится в размерах, а кровь загустеет от горя, что очень вредно для здоровья. Мы взяли из шехметовской казны ровно пятьдесят шесть золотых динаров, по четырнадцать монет в каждом мешочке. Из них – тридцать роздано по нашим ближайшим соседям. Вай мэ, что ты делаешь такое удивлённое лицо?! Думаешь, люди вокруг совсем глупы и не знают, кто поселился у башмачника Ахмеда? Высокородный господин Шехмет пообещал сто таньга за твою голову… Да, возможно, нас и так бы не выдали, но шайтан не дремлет, зачем вводить мусульман в искушение?

– А я-то по простоте душевной думал, что ты, как народный герой, раздаёшь деньги даром…

– Конечно, даром, клянусь аллахом! Это ведь они стали богаче на тридцать золотых, а не я. Ещё десять монет пришлось отдать стражникам… Да, да, тем самым, с которыми я спорил! Негодяи узнали меня по ослу и с ножом у горла требовали свою долю.

– Так ты заплатил шантажистам?! – вновь вскинулся Оболенский.

– Нет, нет, стражникам! – терпеливо пояснил Ходжа. – Они, конечно, грабители и разбойники, но не стоит клеймить людей словом, даже не упоминающимся в Коране… Будь к ним снисходителен.

– А если они придут снова?

– О, непременно придут, мой мудрый друг, и нам надо сделать всё, чтобы отбить у них охоту тянуть наши кровные таньга!

– Динары, – мрачно поправил Лев. – Из-за десяти таньга я бы и в затылке не почесал. Что дальше? Где остаток и каков наш дебет-кредит?..

– М-м… знаешь, честно говоря, остальные деньги я раздал.

– Это как?!

– Не знаю… – впервые потупился Насреддин. – Просто отдал, и всё. Там, за базаром, живёт вдова, у неё казнили сыновей… И ещё двое молодых ребят с отрубленными по локоть руками… Тут я виноват, Лёва-джан. Я отработаю, клянусь бородой пророка…

Какое-то время оба молчали, сдвинув брови и опустив глаза. Потом Оболенский чертыхнулся, снова налил себе холодного чаю и равнодушно бросил:

– Да ну их на фиг, эти деньги! Будем изображать кассу взаимопомощи для членов закрытого профсоюза «Жертвы репрессий и тирании». Сегодня же закажу у плотника резную вывеску и прибью над входом.

– Ахмед выручит за краденое не меньше десяти динаров, – виновато предположил Ходжа. – Если его не поймают, конечно…

– Храни аллах! – перекрестился Лев.

– Храни аллах, – автоматически поддержал домулло, едва не повторив тот же жест. – Но… я давно хотел тебя спросить… Лёвушка, только не сердись на меня, ладно?.. Так вот, позволь узнать мне, недостойному, а чего ты вообще добиваешься?

– Давай поконкретнее, – буркнул наш герой, хотя прекрасно понял суть вопроса. Просто до этого он не пытался ответить на него даже самому себе.

– Ты хочешь украсть у богачей всё золото и самому стать богатым? Когда у тебя будет большой дом, много красивых вещей, четыре жены, своя лавка или даже свои караваны – разве ты не бросишь воровство? И разве тебя как законопослушного мусульманина не будут возмущать другие воры, дерзнувшие посягнуть на твою собственность?.. Неужели ты не будешь требовать для них наказания по законам Шариата?

– Ходжа, погоди, дай хоть слово вставить…

– Э нет, дорогой Багдадский вор! Раньше ты задавал мне вопросы, а теперь я хочу понять помыслы твоего сердца. – Голос Ходжи Насреддина становился всё твёрже, и каждая фраза била без промаха, как удар эмирского ятагана. – Ты говоришь, что закажешь надпись и будешь помогать всем, кто пострадал от неправедного суда… Ты будешь красть и раздавать другим… Но к чему это приведёт? У людей вновь отнимут их деньги, или же они обленятся и будут пировать на твоей шее!

– Минуточку, это я прекрасно понимаю, но…

– Но кто сказал, что все наказанные пострадали безвинно?! Они украли! Пусть немного, пусть случайно, пусть один раз – но совершили грех! Суд эмира Багдада, несомненно, слишком жесток и кровав, но ведь он совершил благое дело, искоренив воровство! Разве не угодно это Аллаху?!

– Чёрт меня раздери, да я ещё никого всерьёз не тронул…

– Тогда что плохого тебе сделал наш эмир?! – заключительно красивым поворотом темы добил Ходжа. – Быть может, он всего лишь не угодил старому, выжившему из ума пьянице… Зло не искореняется Злом! Хайям ибн Омар наверняка великий поэт, но он абсолютно ничего не смыслит в борьбе с властями. А ведь ты поднимаешь руку на человека, облечённого высшей властью! Что будет, если на его трон сядет другой эмир – ещё больший деспот, тиран и убийца?! Что, если твоя дурацкая игра в Багдадского вора ввергнет весь город в кровавую междуусобицу… Об этом ты хоть когда-нибудь думал?

Лев молчал, выдохшийся Насреддин тоже. Однозначных ответов не было, ни тогда, ни сейчас…

медленно пробормотал Оболенский, с совершенно пустым взглядом, отсутствующе барабаня пальцами по донышку перевёрнутой миски.

Домулло вздохнул и подвинулся поближе. Со второго раза он, уже почти не сбиваясь, тихо поддерживал Льва хорошим баритоном:

Повторюсь ещё раз – однозначных ответов не было. Просто на каком-то этапе в них отпала необходимость. Двум, таким разным, героям расхотелось задавать вопросы. Настала пора действовать…

Я уже говорил, что в клинике снова стали пропадать вещи? Прошу прощения за столь резкие переходы от темы к теме, но всё это звенья одной цепи и лично мне представляются вполне заслуживающими внимания. Итак, первой бессознательно лежащего Оболенского обвинила нянечка. Поправляя сползающую подушку, она наткнулась на что-то твёрдое под наволочкой и выудила видеокассету (при просмотре в кабинете главврача признанную порнографической!). С какого бодуна замерший в коме человек прячет себе под голову порнофильмы – никто объяснить не мог. Как никто и не признался в том, что данная кассета является чьей-то собственностью… А ретивая старушка, захватившая ещё хрущёво-андроповские времена, махом объявила гражданина больного шпионом! По её версии, он лишь прикидывается «комиком» (это дословно, видимо, производное от слова «кома»), а на деле – как есть шпион! Ночью встаёт тайком, крадет всё, что плохо лежит, а на видеокассету небось записал оргию зав. хирургическим отделением и двух молоденьких медсестёр. Она сама их, конечно, на этом не ловила, но больше некому! Само собой разумеется, что весь этот бред всерьёз никто не воспринял. Однако сам факт столь подозрительного совпадения (имеется в виду повторное нахождение посторонних предметов в постели больного) заставил многих взглянуть на эту историю иными глазами. Кровать вновь проверили – и вновь обнаружили недавно похищенную мелочь. Так как сам факт комы являлся абсолютно бесспорным, Лев вроде бы имел предельно твёрдое алиби. Тем не менее руководство клиники приняло нестандартное решение: потратить бешеные деньги, но установить в палате камеру круглосуточного наблюдения. Вопрос медицинской этики отпал сам собой, всем было слишком интересно…

Ахмед заявился только к вечеру. Когда он, стонущий и бледный как смерть, протиснулся в лавку, оба друга едва не вздрогнули – бедный башмачник был практически гол, избит до синяков, а также лишён двух передних зубов сразу, в верхней и нижней челюсти. Говорить что-либо отказался напрочь, рухнул на обрезки кож и рыдал не переставая аж два часа подряд! Естественно, все предположили самое худшее… Хотя, видимо, всё-таки «самое худшее» башмачника миновало, ибо обе руки у него были на месте, а голова твёрдо сидела на жилистой шее. Пока Насреддин как-то успокаивал неудачливого торговца краденым, Оболенский, не сумев вытрясти из Ходжи последние деньги, вскочил на Рабиновича и пустился вскачь через базар. Вернулся вскоре с целым мешком всякого добра за плечами. Не размениваясь на мелочи, он по ходу верхового маршрута украл: кувшин вина, две пиалы, новый пояс, тюбетейку узбекскую, чёрную папаху, две горсти урюка, железный шкворень, половину сдобной лепёшки и не очень новый халат. Всё это Лев от души выложил перед настрадавшимся башмачником, и тот, после принятия наполненной до краев пиалы, сбивчиво и плача кое-как поведал сочувствующим свою печальную историю…

– Клянусь аллахом, я был жестоко наказан за свою гордыню, и лукавый шайтан послал мне навстречу самое страшное испытание, коему только подвергается мужчина, – искушение вожделением.

– Женщина. Все беды от них… – чуть слышно прокомментировал Ходжа.

– Соболезную, – так же тихо кивнул Лев, – сам горел на бабах.

– Мне удалось найти не особо щепетильных караванщиков из кочевых арабских племен. Они охотно купили почти всё и дали хорошую цену. У меня на руках было целых двенадцать динаров… – всхлипывая, продолжал Ахмед. – Но я… о проклятая глупость и жадность! Я возжелал оставить себе парчовый пояс благородного господина Шехмета! Он так шёл к моему старому халату. Я только подумал, что вы не будете против, а тут мимо меня вдоль улицы проходит она…

– Она? – переспросил Оболенский.

– Ну не он же! Вах, ведь речь шла о женщине… – раздражённо напомнил домулло.

– Она была чудом из чудес, друзья мои! Её лицо, как и положено достойной мусульманке, чтящей законы ислама, было скрыто чадрой. Но стан, схожий с кипарисом!.. Но руки, нежнее озёрных лилий!.. Но маленькая ножка в парчовом узорчатом башмачке!.. Но индийский аромат её благовоний…

– И ты был к ней так близок, что уловил аромат? – не поверил Насреддин.

– Видимо, это были те ещё благовония! – сделав акцент на второй букве «о», подковырнул Лёвушка.

Ахмед укоризненно взглянул на одного и второго, дождался, пока им станет стыдно, и вновь вернулся к печальному рассказу:

– Наверняка прекрасная госпожа, пленившая моё сердце, шла с базара, где делала необходимые покупки. Я бы и не дерзнул преследовать её своим вниманием, но шедшая позади старуха приблизилась ко мне и шёпотом сказала: «Благовоспитанный муж, судя по твоему богатому поясу, ты человек, имеющий средства. Если тебе понравилась моя госпожа – смело следуй за нами, но держись поодаль. Я буду поручительницей твоего счастья, если ты будешь щедр к старой женщине». Мы долго шли, и вот наконец моя высокородная пэри вошла в один дом, а старуха поманила меня пальцем: «Есть ли у тебя золотой динар, чтобы я подкупила раба, сторожащего дверь? Не будь скуп, моя госпожа – богатая вдова, и если ты понравишься ей в постели, то всё вернешь сторицей…»

– И ты дал ей монету?! О неразумное дитя…

– Ни фига себе дитя?! – искренне возмутился Лев. – Да он меня лет на восемь старше, лох великовозрастный!

– Я… я… решил, что из двенадцати динаров четыре уж точно мои, и отдал один. А эта старая карга, чтоб шайтан изъязвил её лживый язык чирьями, увидела все деньги и ласково повела меня внутрь дома. Мы прошли в богато убранную комнату, где старуха оставила меня, а вскоре туда пришла та, о ком «вздыхают в зависти цветы – им не дано подобной красоты…». Её лицо всё ещё было сокрыто от моих глаз, и села она напротив, и говорила со мной нежно, и угощала фруктами, и вскоре ушла, ибо не в силах была сдерживать страсть, пронзившую её, подобно дамасскому кинжалу!

– Ёлы-палы, вот так сама и сказала? Я фигею…

– Лёва-джан, не перебивай, очень поучительная история… – заступился за башмачника Насреддин, хотя оба уже отлично понимали, к чему идёт дело. Далее расписывать смысла нет, всё сводилось к банальному охмурению клиента. Старуха с девицей явно работали в паре. Убедив «вожделеющего мужа» в том, что цель близка, из него выудили ещё два динара на вино и покрывала, после чего отправили на омовение перед актом. Пока парень наскоро обливался ледяной водой из медного кумгана, бабуля успешно стырила все его вещи, включая завязанные в платочек динары. Ахмед узрел удирающих сообщниц через окошечко – они были уже на улице, благополучно скрываясь в толпе. Покуда бедняга искал, чем прикрыться, покуда выбежал из дому… Короче, ту девицу он так и не нашёл, но был жестоко поколочен купцом, чью жену он принял за беглянку и пытался заглянуть ей под чадру. Избитый, ограбленный, униженный башмачник в конце концов сдался и побрёл домой, но у небольшой лавки цирюльника вдруг нос к носу столкнулся с той самой старухой! Первоначально он её едва не задушил… потом всё же овладел собой, дал старой ведьме возможность высказаться, и она не стала отпираться. Наоборот, призналась во всём и «честно» сказала, что её госпожа с деньгами прячется у цирюльника, и если «великодушный муж» пощадит их и не станет устраивать скандала, то она сию же минуту всё ему вынесет. Так как из лавки был всего один выход, лопоухий Ахмед позволил обманщице войти к цирюльнику. Через минуту оттуда выскочил главный мастер с двумя рослыми учениками, башмачника сгребли в охапку, занесли внутрь и, невзирая на вопли протеста, клещами удалили два совершенно здоровых зуба! Старушка исчезла бесследно… Как оказалось, она заплатила «за избавление своего безумного племянника от дикой зубной боли», а цирюльники в те времена осуществляли и функции стоматолога. Теперь представьте себе, в каком состоянии несчастный Ахмед добрался до своего дома… Не надо хихикать, это не смешно. На самом деле это был вызов! Вызов великому и неповторимому Багдадскому вору! Лев постарался сделать серьёзное лицо…

Когда кое-как отпоенный вином, отревевшийся и выговорившийся башмачник наконец-то уснул, друзья сели за обсуждение планов военных действий. Или попросту – святого возмездия двум профессиональным преступницам неприкасаемо-слабого пола. Как оказалось, Ходжа Насреддин даже знал обеих. Конечно, не имел чести быть знакомым лично, но, так сказать, премного наслышан…

– Эту старую обманщицу зовут Далила-хитрица. Она известна всему Багдаду своими проделками, но мало кто знает её в лицо. У неё сотни обличий и тысячи уловок, она не стыдится надевать мужское платье и лжёт так же легко, как мы дышим. Её покойный муж разводил почтовых голубей для эмира, после его смерти старуха возжелала получить его должность и жалованье. Но закон запрещает женщине самой добиваться встречи с эмиром, и она решила привлечь внимание всех, облеченных властью, обманывая самых уважаемых людей. Злобная ведьма сладкими речами околдовывала простодушных мусульман, и те отдавали ей свои одежды, золотые украшения, деньги, скот, даже дома!

– Бодрая бабулька… – уважительно признал Оболенский, в свете сегодняшних событий он не был расположен к шуткам и слушал очень внимательно, жалея лишь о невозможности законспектировать сведения о потенциальном противнике. – Слушай, а вот та, вторая, за которой, собственно, и побежал наш простофиля, она кто?

– Она её дочь.

– Значит, работают на семейном подряде…

– Это младшая дочь, её зовут Зейнаб-мошенница. Старшая давно замужем за уважаемым купцом и ведёт достойный образ жизни. А вот Зейнаб никто не хотел сватать, и она вбила себе в голову заполучить в мужья двоюродного племянника самого Шехмета. Юноша ещё молод, но уже имеет собственные казармы и отряд в двадцать молодцов, его имя Али Каирская ртуть.

– Хм, не уверен, но вроде бы я слышал что-то подобное от дедушки Хайяма… Так что, этих аферисток никак не могут взять с поличным?

– О, избави тебя аллах от такой наивности… Они обе уже добились своего: старуха получает жалованье в тысячу динаров от самого эмира, а её дочь на следующей неделе входит третьей женой в дом шехметовского племянника.

– Не улавливаю железной логики, а зачем же тогда они так нагрели нашего Ахмеда?

– Да от скуки… – пожал плечами Насреддин. – Для них эти жалкие двенадцать динаров ничего не стоят, но зло и обман настолько завладели их сердцами, что они и дня не проживут, не обидев кого-нибудь в Багдаде. Люди жалуются, но, увы…

– Блин, а куда же смотрит городская стража?

– Они не пойдут против будущих родственников племянника их начальства.

– А сам Шехмет?

– Он имеет свою долю с любой проделки бесстыдниц.

– А эмир?!

– За порядок в городе отвечает Шехмет, если он докладывает, что всё хорошо, – эмира это устраивает.

– Да-а, до чего, сволочи, страну довели… – привычно заворчал Лев, но призадумался. Как высококлассный вор, он не имел себе равных, но воровство и мошенничество – вещи несколько разные. Он уже слегка «боднул» высокородного господина Шехмета, а значит, даже при полном изобличении мамы и дочки рассчитывать на передачу обеих в руки закона не приходится. Любой суд пристрастно оправдает преступниц, а на скамью подсудимых посадят именно Льва с Ходжой. Но и оставлять безнаказанным такой наезд на их общего друга было бы просто не по-товарищески… Вывод напрашивался один – надо так насолить Далиле-хитрице, чтоб она на пару с Зейнаб-мошенницей с позором, раз и навсегда покинула Багдад! Как это сделать? Толковых предложений не было, но Оболенскому почему-то казалось, что нечто подходящее по сюжету он уже где-то видел, читал, слышал… А вот где, не помнил абсолютно. Хотя оно и к лучшему – импровизация куда безопаснее, чем тысячу раз выверенный план!

Думаю, что данное повествование тоже стоит как-то озаглавить. Для моего друга это было первое, по-настоящему серьёзное, испытание, и впоследствии он всегда говорил, что его воровской талант получил признание именно с этой истории. Итак, попробуем, к примеру, вот такое название: «Сказ о Багдадском воре – Льве Оболенском, Далиле-хитрице, её дочери Зейнаб-мошеннице и женихе её Али Каирской ртути».

Меня, кстати, сразу заинтересовало столь оригинальное прозвище. Оказалось, что сам Али родом из Каира, где за свою, ещё подростковую, жизнь прославился грязными хулиганскими выходками. Однако, несмотря на многочисленные улики, успешно ускользал от наказания, подобно ртути. Отсюда и образовалась столь своеобразная кликуха… Я, собственно, упомянул о нём лишь потому, что в то памятное для Багдада утро именно он и послужил нашим героям первым козлом отпущения.

…Говорят, что племянник благородного главы городской стражи вставал поздно. Где-то часам к двенадцати дня он соизволил распахнуть сонные вежды и выглянуть в окно. Видите ли, шум, доносившийся с улицы, его и разбудил, а причина шума отнюдь не казалась тривиальной. Толпа народа плотно окружала двух потрёпанных судьбой дервишей, бродячих монахов, отдавших свои тела и души всемилостивейшему Аллаху. Один, высокий, как сосна, и грязный, как уличный кот, молча делал руками непонятные пассы. Второй, пониже ростом и с заметным брюшком, растолковывал эти жесты правоверным. Горожане то почтительно замолкали, слушая, то возбуждённо галдели на все голоса, яростно обсуждая услышанное.

– Кто эти уроды? – высокомерно поинтересовался Али Каирская ртуть. Чернокожий раб, подающий хозяину халат, склонился в подобострастном поклоне:

– Это святые люди из земель далекого Магриба. Аллах одарил их пророческим даром, и они предсказывают судьбу.

– В нашем городе хватает лжецов и глупцов. Прикажи им убираться, я не потерплю, чтобы под моими окнами торговали дешёвыми выдумками!

– Как будет угодно моему господину! – Раб давно знал, что с хозяином не стоит спорить даже в мелочах, но на этот раз почему-то позволил ма-а-ленькую вольность. – Только дервиши ни с кого не берут никакой платы. Они исполняют обет и несут в мир волю Аллаха.

– Неужели?

– Да отсохнет мой язык! Я смотрю на них уже больше часа, и за всё это время они не взяли даже самой мелкой монетки. И никому не отказали в ответе на самое сокровенное…

– Ах, вот как? – Господин Али изобразил лёгкую заинтересованность, позволил рабу одеть себя и, жестом отпуская несчастного, повелел: – Спустись вниз и приведи этих святых людей сюда, я изволю говорить с ними. А потом иди в мои казармы и скажи, что я велел дать тебе двадцать пять палок по пяткам – за слишком болтливый язык.

– Да продлит Аллах годы моего мягкосердечного повелителя! – Раб постарался ретироваться поскорее, дабы не нарваться на лишние неприятности. Своё дело он сделал, честно заработав два динара. Теперь наступала очередь дервишей…

Тот, что высокий, вёл себя высокомерно и нагло. Казалось, благодать Аллаха, с лихвой осенившая его высокое чело, ничуть не добавила смирения и приличествующей истинному мусульманину кротости по отношению к тем, кого судьба поставила выше. Голубоглазый дервиш пренебрежительно оглядел покои молодого господина, бесцеремонно сгрёб горсть урюка прямо с блюда на столике и царственно расхаживал туда-сюда по комнате, неторопливо бросая в рот одну урючину за другой. В его упругой походке чувствовалось врождённое величие, и опытный в таких делах Али решил, что раньше этот монах был знатным визирем. А вот второй, тот, что пониже, с проникновенным лицом и неподражаемо-честными глазами, знал этикет, поэтому говорил много, но по существу и с требуемым подобострастием…

– Да будет Аллах, всемилостивейший и всемогущий, благосклонен к твоему дому и наполнит его золотом так же, как душу твою радостью и весельем! Чем могут бедные дервиши служить тому, чьё имя гремит от Каира до Багдада?

– Кто вы?

Голубоглазый удивлённо вскинул брови, вопросительно глянул на товарища, кивнул в сторону юноши и покрутил пальцем у виска. Говорливый дервиш укоризненно поцокал языком и поспешил объясниться:

– Мы два сводных брата. Всю жизнь провели в пустыне, направив бренные помыслы к величию Аллаха, и он снизошёл до нас. После семнадцати лет бессонных молитв нам был ниспослан дар предвидения. Мой бедный брат нем от рождения, но Аллах даровал ему свои милости. Теперь он показывает, какие беды ожидают того или иного человека на его жизненном пути, а я, недостойный, облекаю его жесты в слова, понятные слуху правоверных.

– Если это окажется ложью, вы оба будете сварены в котле с кипящим маслом! – на всякий случай поугрожал шехметовский племянник, от любопытства пощипывая себя за первые усики над верхней губой. Дервиши незаметно переглянулись: молодой господин заглотил наживку, оставалось красиво подсечь, и он на крючке!

– Всё в руках Аллаха, да не оставит он нас, презренных, и не бросит души наши в пасть иблиса… Чтоб его задница дала поперечную трещину! – значимо заключил второй бродяга, почти дословно истолковывая выразительную жестикуляцию первого.

– Аллах велик, – признал Али Каирский. – Итак, что он говорит устами твоего немого брата о моей скромной персоне?

Первый дервиш, тот, что с царственной осанкой, понял намёк и начал своё выступление с традиционного русского поклона в пояс. Далее пошла пантомима или, если хотите, театр одного актёра. Синхронный перевод второго монотонно прокручивался в ушах молодого эгоиста, который во все глаза смотрел на разыгрывавшееся перед ним представление. Ей-богу, стоило посмотреть уже на то, какими жестами немой иллюстрировал классическую фразу: «Велик Аллах на небесах, и чудесны деяния его!» Описывать всё шоу не имеет смысла, поэтому коснёмся только наиболее значимых моментов.

– …И тогда я сказал себе: не может быть! Избранница такого благородного юноши не может так низко пасть… (От звука рухнувшего плашмя тела задрожали фарфоровые пиалы!) Она чиста, как первый снег, и неприступна, как вершина минарета! Но Аллах, всемилостивейший и… и… (демонстрация бицепсов в двух положениях!) и всемогущий, видит насквозь любое семя греха, свившее гнездо в печени правоверного мусульманина. Он говорит: не верь! Не верь невинным глазкам, пухлым губкам, мясистым тить… уп! В общем, женская красота коварна-а-а… Эй, я уже сказал, что коварна! (Почти двухминутная демонстрация самых ярко выдающихся женских достоинств, причём на самом себе и до того выразительно, что зритель заелозил на коврике.) Ты думаешь найти в ней радость сердцу и утешение телу? Увы… да отсохнет мой язык за то, что говорю вслух такие вещи! Ибо не каждая жемчужина падает к нам несверлёной, кобылица – неезженой, верблюдица – других не знавшей! (Эти жесты лучше просто представить, описывать, как их изображал дервиш, – не поднимается рука.) А потому не суди нас строго, не дай твоему гневу совершить необузданный поступок. Прими из первых рук волю Аллаха и поставь вопрос на… на… на что? На голо-сование?!! Тьфу, шайтан тебя раздери, мой неприличный брат!.. Будь сдержанней в высказывании божественных откровений, это уж слишком откровенно…

Вот где-то на этом моменте мини-спектакль и закончился. Али поначалу ничего не понял, даже поаплодировал, слегка… Потом до него постепенно, не без помощи второго дервиша, стала доходить важность и своевременность полученной информации.

– Так вы, дети шакалов, хотите сказать, что моя невеста… не верна?! Да я своей рукой обрежу ваши…

– Мы лишь открываем правоверным то, что сокрыто завесой времени, – безропотно поклонились оба, но говорил, естественно, один. – Для нас не важна награда или похвала, милость или наказание, хлеб или плеть. Аллах говорит нашими устами, и лишь перед ним мы несём ответ за свои грехи…

– Но… если вы… – Пальцы молодого господина сомкнулись на дорогом кривом кинжальчике, а в глазах сверкнула такая угроза, что дервиши невольно попятились. Затем первый толкнул второго, покорчил рожи, и тот послушно пояснил:

– Чего орать-то? Возьми да и проверь, японская мама!

– Что-о? – От удивления племянник Шехмета замер степным сусликом, а говорливый брат, убедившись, что правильно понял немого, продолжил уже спокойно и не торопясь:

– Не терзай свою душу сомнениями, ибо они дурно влияют на кровь, сгущая её в жилах. Небеса говорят, что сегодняшней же ночью твоя избранница откроет лицо всему Багдаду и не будет мужчины, не отвернувшегося от бесстыжей. Если же в наших словах есть хоть капля лжи – покарай нас своим самым большим ятаганом. Мы в твоей власти и не уйдём из города. Аллах да защитит души бедных дервишей!

Это был очень эффектный разворот темы. Теперь Али Каирский не мог даже пальцем тронуть «наглецов», не покрыв своё имя позором. Поскрипев зубами и поскрежетав кинжалом в ножнах, он принял единственно возможное в данной ситуации решение, абсолютно устраивающее всех:

– Я соберу моих людей и буду ждать вас сегодняшней ночью у ворот мошенницы Зейнаб. Если она или её мать, Далила-хитрица, строят за моей спиной плутни – их смертный час близок! Если же вы ошиблись в толковании воли того, кто ошибаться не может, – вас погонят в ад палками мои рабы! Вы слышали волю Али Каирского…

– Слушаем и повинуемся. – Дервиши, кланяясь, попятились к дверям. – Мы остановимся у мечети Гуль-Муллы и там будем ждать суда молодого господина, да не оставит его Аллах своими милостями и благодеяниями!

…Толпа, ожидавшая за воротами, провожала бродяг почти два квартала, потом они проявили поразительную прыть и успешно скрылись в лабиринте перепутанных улочек. Где-то далеко на окраине города дервиши наконец-то смогли расслабиться.

– Уф… интересно, у высокородного Шехмета все племянники такие тугодумные или через одного?

– Тьфу на тебя, Лёва-джан! Кто тебя учил такие неприличные вещи руками показывать?! Ты заставил мой язык говорить мерзости, о которых я и не подозревал!

– В следующий раз ты будешь изображать немого, – преспокойно откликнулся Оболенский. – Лучше скажи, куда мы двинемся теперь?

– Прямиком в пещеру голодного тигра, – образно ответил Ходжа, – это значит, во двор главы городской стражи.

– Ха, вот Шехмет-то обрадуется…

– Избави меня аллах от его радости!

– Да ладно тебе, не канючь… Пойдем купим пару гамбургеров по дороге.

– А разве у нас есть деньги? – Домулло даже не спросил, что такое «гамбургер».

– Денег нет, но есть вот это… – Лев вытянул из-за пазухи усыпанный каменьями кинжальчик Али Каирского в разукрашенных ножнах. Ходжа поцокал языком, повздыхал, потом махнул рукой, и они пошли к ближайшему ростовщику…

…Мы тогда сидели у Оболенского на кухне. Время позднее, Маша с ребёнком давно спали, а он, разогретый даже не алкогольными парами, а яркими воспоминаниями, всё пытался мне объяснить:

– Я ведь не вор! Ну, не настоящий вор по природе! Это там, в Багдаде, всё так невнятно закрутилось… Но по сути, по натуре своей – мне чужого добра не надо, не этим живу. Просто в то время и в тех жизненных обстоятельствах это была единственная возможность хоть какого-то протеста! Нет, ну не Октябрьскую же революцию у них под минаретом устраивать?! Я ведь не против законной власти. Любому козлу ясно, что власть должна быть сильной, надёжной, пусть даже где-то в чём-то жёсткой (не жестокой, подчеркиваю!). Исполнение законов обязательно для всех, в этом реальная сила государства. И то, что верховная власть в лице эмира опирается на чиновничий аппарат судопроизводства и регулирующие порядок органы вроде шехметовской стражи, – это нормально! Анархия – мать погрома! Поверь мне на слово, я сам там такого насмотрелся… Короче, я был вором! Я – воровал, да… Но ради чего?! Ради борьбы с властью? Да любая власть от Бога, или от Аллаха, или от Кришны какого-нибудь, или «созданный волей народной единый, могучий…». Всё одна хренотень! Я боролся с коррупцией! А это есть самая страшная узурпация власти как таковой! Ты телевизор смотришь? Газеты читаешь? С людьми в поездах разговариваешь? Господи, ну что я тебе рассказываю – ты же сам знаешь, ничего у них там не переменилось! Посмотри на свободную Калмыкию… а на демократический Узбекистан?! Да у них законно избранные президенты прижизненно получают статус бога! И это в современном мире, а в тех дремучих временах… Ой, как я после возвращения писателей уважать перестал… ты не поверишь! «Тысяча и одна ночь» – это ж такая бессовестная лажа-а… Враньё и бред на каждом шагу! Нищих – ни одного (а тех, что есть, постоянно осыпают милостями), декхане богатые, эмиры мудрые, визири умные, воины храбрые, женщины – прекрасные, хоть застрелись… Болезней нет, мусора нет, помоев нет, социальных проблем тоже нет! А если где и мелькнёт особо босоногий бедняк, так в конце сказки страшно разбогатеет и женится на дочери падишаха… Не перебивай, я там жил! Это же не просто страшно, там порою с людьми обращаются как с последним быдлом… И до эмира не доорёшься, всё решают его приближённые, родственники, друзья, знакомые, соседи и так далее по нисходящей. Я – воровал, а что мне оставалось? Но самые страшные воры – это те, что довели народ до такого состояния, когда простые люди благословляли Аллаха за то, что он направил в их город Багдадского вора как кару небесную!

Мне действительно было трудно с ним спорить. Традиции романтического жанра стараются избегать чрезмерного соприкосновения с действительностью и, пожалуй, писатели вроде Гауфа и Жуковского изрядно приукрашивали реальный Восток. С другой стороны, что ж, всегда только об одной грязи и писать? Антисанитарии там по самые уши хватало, но… Ладно, в конце концов, осуждение или восхваление социального устройства Багдада лучше оставить Оболенскому. Он там был, мы – нет, значит, ему и карты в руки. Моя задача лишь как можно точнее и без наворотов дорассказать читателям эту историю, а уж кто и какие выводы из этого сделает… все претензии к моему другу, меня можно критиковать только за злонамеренное искажение его слов. А этого не было, Лёва щепетильно проверял…

Кинжал они сбагрили быстро. Оболенский «увёл» с чьего-то двора длиннющую чадру, и обряженный «бедной вдовой» Насреддин легко убедил ростовщика «купить фамильный кинжал давно и безвременно умершего мужа, правда, увы, без ножен»… Ушлый перекупщик поохал, поахал, повыражал сочувствие и… предложил четыре таньга. Ходжа едва не перешёл на личности, испытав страшное искушение зарезать барыгу тем же кинжалом, но овладел собой и выразил готовность сойтись на двадцати динарах (что, по совести, составляло примерно пятую часть стоимости предмета торга!). Ростовщик, естественно, завопил о грабеже средь бела дня. На шум спора вбежал высоченный дервиш с нахальными голубыми глазами и честно предупредил «вдову», чтоб она здесь «ваньку не валяла, а двигалась в темпе, ибо сделка безналоговая и не фиг выкорячиваться, Аллах не одобрит»… Короче, на продаже дамасского кинжала Али Каирского, с золотой рукоятью, украшенной чеканкой и самоцветами, друзья выручили ровненько двенадцать полновесных монет. Сумма скромная, но при любом раскладе – чистая прибыль, так как Лев попутно стащил у скупердяя изящный кумганчик с розовым маслом, почти новые туфли и большой перстень с иранской бирюзой.

– Знаешь, мне начинает нравиться работать с тобой в паре. Оказывается, от воровства есть свой прок. Плов купим, люля-кебаб купим, шаверму тоже купим, сытые будем, как блохи на эмирской псарне!

– Не будем.

– Почему?

– Воровство – это грех и уголовно наказуемое деяние, – доступно пояснил Оболенский, засовывая все деньги поглубже за пазуху.

– Из чьих уст я это слышу? Воистину, «если ты в обществе друга – сердцем гляди в его сердце»! Ты испытываешь раскаяние, решил совершить паломничество в Мекку и стать муллой?!

– Угу, просто ужас как смешно…

– И я о том же! – остановил друга Насреддин. – Лёва-джан, какая муха тебя укусила?

– Ох, Ходжуня, если б я знал… Но ведь, наверное, дело не во мне. Ты вот можешь мне сейчас сказать ясно, честно и без балды – на фига тебе это?

– «Благородство и подлость, отвага и страх – всё с рожденья заложено в наших телах. Мы до смерти не станем ни лучше, ни хуже – мы такие, какими нас создал Аллах!»

– М-м… хорошие стишки, кто автор?

– Твой дед, – меланхолично ответил домулло, привалившись спиной к глинобитному забору. Его узкие проницательные глаза на мгновение замерли двумя строгими щёлочками. – Не торопи меня, я сам всё понимаю, просто… Хочешь сказать, что ведь я мог давно уйти? С деньгами или без денег, взять осла, переодеться и с ближайшим караваном удрать из Багдада… Стран много, где-нибудь да нашёл бы себе пристанище, я ведь уже почти стал законопослушным мусульманином. Что-то сломалось у меня в груди, Лёвушка, оборвалось что-то… Когда свои же динары отдавал той женщине, у которой сыновей казнили, а она смотрела так… Ты вот слово говорил мудрое – «коррупция власти»! Я не знаю, что это… Но я не могу… не хочу, чтобы и впредь наши матери такими глазами смотрели! Я всё тебе понятно объяснил, почтеннейший?

– Без базара, – так же ровно ответил Оболенский. Последний лёд в их отношениях был сломан.

– Тогда пошли?

– Пошли… слушай, а что ты молчишь всю дорогу, анекдот бы какой рассказал, что ли?

– Вах, какой анекдот? Коран не знает такого диковинного слова…

– Ха, да будет врать! Я сам читал, что Ходжа Насреддин – национальный герой народных сказаний и анекдотов.

– О пророк Мухаммед, да мало ли чего злые языки наговорят о бедном любителе проказ и шуток… Не верь, Лёва-джан, они все врут!

– Кто врёт?

– Ослятник с соседней улицы, которому я продал семена для выращивания ослов из уличной грязи… врёт! Мулла, что выкупил у меня музыкальный слух… врёт! Толстая жена мясника, от которой вечно пахло навозом, а теперь пахнет смесью благовонного мускуса и… навоза… тоже врёт! Стражник, купивший у меня чудодейственную мазь, отгоняющую комаров, но почему-то покрывающую всё тело мелкими прыщами…

– И он врёт?! – едва не заходясь от хохота, подхватил Оболенский.

– Врёт! – серьёзно подтвердил Насреддин. – И нечего так ржать, я изо всех сил старался угодить людям… Аллах высоко, он всё видит и уж конечно воздаст по заслугам злодеям, гонявшимся за мной по всему Багдаду с палками и словами неудобоваримыми для целомудренного слуха правоверного…

Вторично прокатить ту же комедию и перед высокородным господином Шехметом не было никакой возможности – глава городской стражи ни в грош не ставил бесноватые предсказания уличных дервишей. Будучи по природе своей разбойником и негодяем, он тем не менее слыл человеком образованным, начитанным и обладающим несомненными организаторскими способностями. Чтобы вот так выбиться из среднего сословия, имея за плечами лишь железную волю… Да-да, на самом-то деле слухи о «высокородности» господина Шехмета распускались в первую очередь им самим. Принадлежа к известному роду кузнецов Шираза, молодой Шехмет рано ушёл из дому, прибился к караванщикам, потом бежал в банду «коршунов пустыни», а впоследствии, победив на конных скачках «байга», был отмечен эмиром, после чего и пошёл в гору. Так что к такому неординарному человеку требовался свой подход, и Ходжа Насреддин понимал это лучше всех. Собственно, поэтому он благоразумно и попридержал ножны от кинжала Али…

– О мой господин! Вас хотят видеть два соглядатая из казарм благородного Али Каирского, – доложил дежурный охранник.

– Пусть войдут. – Начальник городской стражи недолюбливал фискалов, доносчиков и осведомителей, хотя пользоваться их услугами не брезговал, ибо польза от них была очевидной.

Они вошли… О аллах, как они вошли, это надо было видеть! Соглядатаи шехметовского племянника протиснулись в узкие двери одновременно, плечом к плечу, и промаршировали к развалившемуся на оттоманке начальству отработанным строевым шагом, едва ли не до уровня груди поднимая ноги в узконосых туфлях без задников. Причём тон задавал высокий широкоплечий молодец, который, ко всему, был ещё и слепым – его глаза прикрывала грязная тряпочка. Щёки второго казались туго набитыми, как у хомяка, а глаза старательно косили во все стороны. (Лично я дома тайком пытался провернуть подобный трюк перед зеркалом – бесполезно! Глаза во все стороны не косят, а у домулло как-то получалось…) Говорил высокий, тот, что пониже, пока молчал.

– Здравия желаем, ваше высокоблагородие! Шлём улыбки и цветы, чтоб сбылись ваши мечты, как говорится. Вот, прибыли с секретным донесением, прямиком от Алика.

– От кого?! – Грозный Шехмет оказался захваченным врасплох нестандартной цветистостью приветствия и даже чуточку покраснел. А широкоплечий дылда, широко улыбнувшись, ласково пояснил:

– Ну, от родственника вашего, младшенького, по материнской линии. С его высочайшего соизволения мы ихнюю юную светлость за глаза только Аликом величаем. Исключительно в целях конспирации и маскировки…

– И что же хотел донести до меня мой племянник Али, по прозванию Каирская ртуть?

– А вот это товарищ мой верный по службе сию минутку нам и поведает. Только вы, вашблагородие, не извольте прогневаться – у него в речи дефект. Да и сам… в целом… не то чтоб совсем дефективный, но… с претензиями. Он видит – я слушаю, он – говорит, я – перевожу, вот так и трудимся, ночей недосыпая, на благо партии и народа… Виноват! Оговорился! Какой, к иблису, народ, какая партия?! Мы тут исключительно за-ради нашего драгоценного эмира, чтоб ему в раю не чихалось и гурии вниманием не обходили!

– Что ты говоришь, несчастный?! – Разом опавший с высокомерного лица господин Шехмет подпрыгнул так, что оттоманка перевернулась. – Неужели великий Селим ибн Гарун аль-Рашид умер?!!

– С чего бы? – недоумённо переглянулись дервиши. – Увы, такой офигительной радости он нам не доставил… Вы уж не перебивайте нас, ваше благородие, а то мы как есть собьемся. Друган мой и так через пень-колоду шпрехает, давайте уж лучше его послушаем… И молча!

Низенький косач (или косой низун?) пал ниц, потом встал на четвереньки и, не дожидаясь, пока глава городской стражи разберётся, что к чему, начал громко нести совершенно несуразную белиберду:

– Мыдерьга ходидерьга к Алидерьга, чтобыдерьга емудерьга мозгидерьга выправидерьга. Но гдедерьга в егодерьга башкедерьга мозгидерьга? Хранидерьга Аллахдерьга такойдерьга родствадерьга…

Честно говоря, на слух какой-то общий смысл улавливался, но зачем ломать себе голову, если рядом стоит слепой переводчик, который быстро и деловито внёс все необходимые объяснения:

– Имею честь доложить, господин штурмбаннфюрер, что ваш родственник имел короткое рандеву с двумя представителями альтернативной контрразведки, подчиняющимися непосредственно Верховной ставке. – Голос говорящего был неприятно сух и как-то чрезмерно официален, напоминая скорбные сводки времен Второй мировой войны. Шехмет, разумеется, её не застал, Лев Оболенский тоже, но он изо всех сил старался удержать то впечатление, которое они с Ходжой произвели на всесильное начальство. А потому оба лепили правду-матку, не давая грозному главе городской стражи даже рта раскрыть. Это был уже не моноспектакль, а полноценное действо, достаточно зрелищное и эстетствующе-аскетическое, вполне достойное как уровня игры актёров, так и ранга зрителя…

– Уж мыдерьга емудерьга талдыдерьга-талдыдерьга, а ондерьга, шайтандерьга, неверьдерьга! Упрямдерьга, как барандерьга… Ножомдерьга грозилдерьга!

– Ваш племянник повёл себя некорректно, хотя важность полученной информации и меняла весь ход стратегических размышлений, но пренебрегать выкладками специалистов из Генштаба – есть недопустимая оплошность!

– Егодерьга невестдерьга ханумдерьга Зейнабдерьга опятьдерьга плутитдерьга. А ондерьга – ишакдерьга, ушидерьга висягдерьга в лапшедерьга! Я самдерьга виделдерьга, мне другдерьга сказалдерьга, совратьдерьга не дастдерьга, клянусьдерьга чалмойдерьга пророкадерьга…

– Увы, факты неопровержимы – в группе Алика завёлся «крот», и он передаёт самые секретные сведения международной аферистке, известной в Багдаде под кличкой Зейнаб-мошенница. Она хочет завербовать Алика, используя для этого подкуп, шантаж и неуловимое шпионское обаяние. Наш друг может не выдержать…

– Но вотдерьга и ондерьга решилдерьга своимдерьга умомдерьга павлиньдерьга, пойтидерьга в засаддерьга. Чтоб тамдерьга Зейнабдерьга и взятьдерьга с поличдерьга! Аллахдерьга великдерьга! Алидерьга покадерьга так юндерьга, что самдерьга не справдерьга с такойдерьга стервоздерьга… Но ондерьга вас ждетдерьга…

– Кодовое название спецоперации, проводимой группой Алика с поддержкой по флангам вверенных вам корпусов, от двадцати четырёх ноль-ноль сегодняшнего дня утверждено как: «Зейнабку – в охапку!» Алик надеется, что родственные отношения, а также годы совместной службы в Австрии и Сайгоне подтолкнут вас к принятию единственно верного решения. Фюрер верит в вас!

Примерно на этом месте Оболенский окончательно выдохся и едва не выдал себя, порываясь снять с глаз повязку и вытереть ею пот. Насреддин вовремя повис на руке друга, прошипев ему в ухо:

– Кудадерьга, дуракдерьга?! Ва-а-ах, далдерьга Аллахдерьга дружкадерьга, шайтандерьга…

– Короче, – раздражённо закончил Лев, вспомнив о роли слепого, – ваш племянник намерен ещё раз проверить честность и добропорядочность своей будущей супруги и очень просит вас со всеми войсками принять участие в этом мероприятии.

– Какое участие? – кое-как выдавил вконец запутавшийся в «обстановке жесточайшей секретности» начальник городской стражи.

– Самое оживлённое! – охотно пояснили «спецагенты».

Шехмет кинул на них ястребиный взгляд, убедился, что не проняло, и призадумался. По правде говоря, он и сам был не особенно ярым сторонником этого брака. Старуха Далила со своей бесстыжей дочерью в своё время покуражилась и над ним. Но племянник Али был молод, горяч, эгоистичен… так что в конце концов дядя уступил. Однако вот он, неожиданный поворот судьбы! Идея ещё раз напомнить двум зарвавшимся женщинам, кто истинный хозяин улиц Багдада, показалась господину Шехмету очень привлекательной…

– Клянусь бородой святого Хызра, вы принесли мне добрую весть! Передайте Али Каирскому, что я приму участие в его охоте… Мои молодцы будут только рады поразмять кости, в последнее время в городе очень уж тихо… Подобная благопристойность настораживает, ведь шайтан не дремлет! Итак, что должно сделать мне и моим людям?

– Сущие пустяки-и… – разулыбавшись, пропели Оболенский с Ходжой. Последний, впрочем, тут же поправился и добавил таинственное «дерьга»…

Госпожа Далила с дочерью проживали в роскошном двухэтажном особнячке в западном квартале Багдада, у крепостных ворот. Весь второй этаж дома был отдан под голубятню: почтовая служба слыла опасной и ненадёжной, поэтому птицам было больше доверия, чем замыленным гонцам и скороходам. К тому же восточные традиции требовали немедленного умерщвления человека, принесшего дурные известия, что здорово снижало престиж профессии, а свернуть шею голубю казалось и более правильным, и в меру гуманным. Оговорюсь – не мне! Лично я отношусь к «братьям меньшим» с большим уважением, но если придётся выбирать между птичкой и человеком… боюсь, я тоже сделаю выбор в пользу своего вида… В тот день бабушка Далила на службу не пошла. Она мирно вкушала послеобеденную дрёму, когда шум у ворот проник в её полусонное сознание. Слуги кого-то активно гнали прочь, но эти кто-то (слышались два очень разных голоса) яростно требовали впустить их в дом, иначе «…всему Багдаду наступит полнейшая хана!». Возможно, старуха и не стала бы дёргаться, если б не прозвучавшие в пылу спора благородные имена господина Шехмета и его племянника. Приподнявшись на локте, Далила-хитрица попыталась позвать дочь, дабы та спустилась и выяснила «суть да дело», но из комнаты мошенницы Зейнаб долетал такой янычарский храп, что волей-неволей пришлось переться самой…

– Кто вы такие?! И по какому праву ломитесь в дом честной вдовы и её сироты-дочери? Помните, о невежественные грубияны, что мой кров находится под охраной эмира!

Слуги и рабы послушно отошли в сторону, явив бабульке истинных виновников скандала. Их действительно было двое. Один, высокий молодец с седой бородой и русыми кудрями, выбивающимися из-под высоченной чалмы. Он был одет, как уличный лекарь, но взгляд голубых глаз казался настолько величественным, что хотелось согнуть спину. Второй, низенький крепыш с необъятным пузом, явно напоминал индуса-астролога, глаза горели узкими щёлочками, кожа лица и рук напоминала сырую глину, а главное, прямо на лбу был нарисован таинственный знак в виде сердца, пробитого стрелой. Несмотря на грозный тон хозяйки дома, ни врач, ни астролог нимало не смутились, а, дружно шагнув вперёд, буквально втолкнули хитрицу в её же двор.

– За воротами болтать непрестижно. У нас тут дело серьёзное, эпидемия по стране гуляет, а вы специалиста-дерматолога у дверей маринуете…

– Дермо… кого я мариную?! – опешила бабка, и Оболенский понял, что счёт открылся один-ноль в его пользу. Однако всё равно постарался сделать серьёзное лицо и сурово подтвердил:

– Меня! И вот его тоже! А он, промежду прочим, крупный авторитет в астрологии, экстрасенсорике и чистке кармы на дому.

Индус поклонился, приложив обе ладони ко лбу, и так пристально упёрся взглядом в подол старушкиного одеяния, что та невольно засмущалась и отступила ещё на одну позицию.

– Что угодно от бедной женщины двум почтеннейшим старцам?

Астролог одним жестом заткнул пасть лекарю, явно собиравшемуся ляпнуть нечто скабрезное, и вежливо пояснил:

– О почтеннейшая и хранимая Аллахом Далила по прозвищу Хитрица. Да будет тебе известно, что мы прибыли сюда из самого Кашмира…

– И даже не запылив туфли? – хмыкнула хозяйка.

– Наше путешествие пролегало по воздуху, – обезоруживающе улыбнулся индус, – ибо йоги и звездочёты не нуждаются в путях простых смертных, воля небес открывает им иные дороги. Но положение светил ныне таково, что в твой дом может войти чёрная беда, и это будет иметь роковые последствия для всего мусульманского мира.

– Судьба одной женщины?!

– И соломинки бывает довольно для того, чтобы сломать хребет перегруженному верблюду! – наставительно поднял палец астролог. – Звезда магов, Бетельгейзе, говорит нам, что время не терпит, и потому мы здесь. Но я вижу в глазах твоих тень справедливых сомнений – призови нас в дом и испытай нас!

– Да соблаговолят благородные мужи войти под сень моего скромного крова, – подумав, согласилась старуха. Третий раунд можно тоже смело записывать за нашими героями. Кто кого испытывал, надо было ещё посмотреть…

Поскольку дальнейшее шоу было делом затянувшимся, а литературное произведение затягивать как раз не рекомендуется, то и мы возьмём из сценария только сухие диалоги. Тон, выражение лиц, театральные паузы, глубокомысленное молчание, закатывание глаз и заламывание рук читателю предполагается домыслить самостоятельно.

– Венера, дарующая плотскую любовь и управляющая способностью к деторождению…

– Вай мэ! Что ты говоришь, охальник, в мои-то годы…

– Н-да, животик выпуклый, но вялый. Тэк-с, тэк-с, тэк-с, это кто же такой у нас тут ножкой толкается? Ах, это вы абрикосов перекушали…

– Луна, являющаяся для истинных мусульман духом просвещения, отражает недуг и управляет природными силами…

– Ага, вот тут болит? А тут?! А вот так? А так?!

– А-а-а-а-а-а-а-а!!!

– Спасибо, я так и думал… Не надо смотреть на меня, как на садиста! Больше не буду туда тыкать… Продолжайте, коллега!

– Призовем силы Меркурия, который, как известно, оживляет мозг, возбуждает его функции и… и… Ва-а-х, что ты делаешь?

– Возбуждаю.

– О мой бородатенький шайтанчик, пожалей бедную вдову – нажми там ещё раз… Как это у тебя получалось?

– Бабуля, я лекарь! Не надо хватать меня руками!

– Сатурн, наполняющий селезёнку живительной силой, дабы во время намаза никто не посмел…

– Слушай, я забыл – селезёнка с этой стороны?

– Нет, с этой стороны печень. А печень, как известно, является одним из важнейших органов, дарованных человеку Аллахом, и управляется господствующим духом Юпитера…

– Не щекочите меня, дети иблиса! Ваши матери ничего не рассказывали вам о стыде и целомудрии?

– Пациентка, не подпрыгивайте! Я же просто страсть как люблю лечить печень! У меня от неё ещё ни один больной не умирал. Ну разве что исключая лошадь… Курила, как зараза! Цирроз печени в чистом виде…

– Настал черёд Марса! Ибо кто, как не он, распоряжается желчью…

– Бабушка, закройте рот, вы сейчас ею поперхнётесь.

– О аллах! О Мухаммед! О Мекка! О Ак-мечеть!

– Поздняк метаться – бобик сдох! Это я вам авторитетно, как врач, заявляю. Хотя при должном лечении… возможно, месяц-другой… а при амбулаторном уходе до полугода, может, ещё и протянете.

– Но дух Махариши учит нас, что ни в чём так не проявляется воля Аллаха, как в установлении чёткого срока жизненного пути для каждого правоверного. Истинный долг любого мусульманина – безропотно принять эту волю и…

– Чего ты так на меня уставился? Я вообще-то в отпуске! Сам же видишь, какой запущенный случай. Это ж клиника! Она помрёт на операционном столе!

– Зей-на-а-а-аб! Доченька-а-а, уми-ра-а-а-ю!..

Здесь наступает время второго акта. Занавес, аплодисменты, антракт. Встретимся через пятнадцать минут.

Если вы думаете, что на крики «Доченька, умираю!» покорная дочь примчалась, как электропоезд, то вы глубоко заблуждаетесь. Далиле-хитрице пришлось звать свою «мошенницу» долго и упорно. Либо она была очень занята, либо её послеобеденный сон был воистину недобудимым. Лев и Ходжа, перемигиваясь, отошли в угол, бегло уточнили детали, пока поднятые на уши слуги не разыскали наконец заботливую дочь и не привели её в вертикальное положение. Зейнаб заявилась заспанная, мрачная, с всклокоченными волосами и без косметики на лице. Скажем честно – лукообразных бровей, стрел-ресниц, глубоких очей, подобных озёрам, персиковых ланит и розово-лепестковых губ не наблюдалось. Взорам наших героев явилась здоровенная бабища в рубахе до колен и шароварах, с лепёшкообразным личиком, плоским носом и донельзя узкими глазками. Чадрой или вуалью она себя не прикрывала… Оно и логично, ведь врачи и астрологи, равно как парикмахеры или торговцы помадой «Мэри Кей», полноценными мужчинами не считаются. Бодрая мамаша упала дочке в ноги с причитаниями, рассказывая, что всемилостивейший Аллах привёл к ним в дом великих целителей Востока, которые с одного раза угадали все её старческие недуги. Естественно, следовало срочно осмотреть и молодую хозяйку, но, увы, на все старания вспотевшего от натуги астролога девица не реагировала даже лёгким шевелением уха. Поднять-то её подняли, но вот разбудить традиционно забыли. Она впервые проявила интерес, лишь когда Оболенский важно заявил, что подобная сонливость является первым признаком недоедания и как врач рекомендовал побольше мучного и жареного. Через десять минут дочурка была «готова»… Оставалось лишь объяснить, что и как они с мамашей должны сделать сегодняшней ночью. Для «полного выздоровления», разумеется… Как впоследствии припоминал мой друг, он один такую афёру ни за что на свете не провернул бы. Да, собственно, и не придумал бы даже. Весь план «посрамления» был рождён творческой натурой Ходжи Насреддина, который впервые развернулся во всю мощь своего легендарного и полукриминального таланта. Лев лишь предположил, каким образом компенсировать затраты на операцию и покрытие морального ущерба бедного башмачника Ахмеда (не думайте, что мы о нём забыли!). Дабы не распалять ваше законное любопытство мелкими деталями, будем вести речь жёстко и по существу. Итак, сразу из ворот Далилы-хитрицы оба наглеца отправились к тому же Али Каирскому, дабы окончательно утрясти все спорные моменты. Из казарм Али тем же размеренным шагом дунули на шехметовское подворье, доложив главе городской стражи общую обстановку, а также лишний раз заручившись всеми возможными гарантиями на сегодняшнюю ночь. К вечеру парни буквально рухнули в чайхане без задних ног! С самого утра везде пешком, ни минуты отдыха, всё время на жаре, да ещё и постоянно переодеваясь на ходу… Пока они, едва ли не в лёжку от усталости, подкрепляли свои силы шаурмой и холодным щербетом, я сам попытаюсь примерно рассказать, в чём намечалась соль затеи. Короче, Али Каирская ртуть со своими людьми должен был сесть в засаду на востоке, где белёные крыши соседей нависали над двором его невесты. Дядя Шехмет, в свою очередь, планировал разместиться с запада, на близстоящих заборах. Одним было велено смазать лица дёгтем и надеть тёмное платье, другим рекомендовано одеться во всё белое, извазюкавшись мелом, дабы ничем не сорвать маскировку. А вот сама Зейнаб-мошенница активно готовилась к лечению своей «безнадёжно больной» матушки, которое почему-то должно было происходить непременно ночью, не в доме, а во дворе, и в таком неглиже, что правоверному мусульманину просто провалиться со стыда на месте… Кроме всего прочего, доченька должна поспособствовать изгнанию из маминого разума злобных чёрных демонов. Если вы хоть что-то где-то поняли, то в нехватке демонов точно проблемы не будет… Забегая вперёд, даже подскажу, что недовольных памятной ночью тоже не было – каждый получил, что хотел, честное слово! Ну а насчёт потерь… Так это, как всегда, легло на плечи эмирской казны, и Селим ибн Гарун аль-Рашид всерьёз и надолго заинтересовался личностью нового Багдадского вора.

– Пора, Лёва-джан.

– Пора, Ходжа. – Лев пружинисто встал, потянулся до хруста в костях и треска в халате, бросил два дихрема чайханщику с круглыми плечами и уточнил: – Ты к кому пойдешь, к мужчинам или к женщинам?

– Это даже не вопрос, ибо тебя к женщинам подпускать нельзя. Возьмёшь на себя дядю с племянником. Что ты на меня так смотришь?

– Хочу увидеть в твоих глазах стыд, после того как ты оскорбил меня, честного, скромного и очень порядочного человека…

– Я видел, как ты крутился вокруг мошенницы Зейнаб, – отрезал Ходжа.

– Ну и где твоё чувство юмора? По-моему, вместе мы смотрелись в ритме супер! Нет?! О, да ты ревнуешь!

– Избави аллах! – едва не перекрестился домулло и тут же шлёпнул себя по рукам, дабы впредь не перенимать жесты друга. – Пойдём, уважаемый, до полпути нам по дороге.

Вдвоём они вышли на улицу, где голубоглазый бородач фамильярно подцепил низенького «индуса» под локоток. Ходжа почему-то покраснел, но сбросить хватку Оболенского было очень непросто. Как и большинство истинно русских людей, после сытного обеда нашего героя тянуло на философию. А философия, как известно, это вино и женщины…

– Ходжа, вот тебе какие женщины нравятся?

– Стройные, с высокой грудью и широкими бёдрами, – напряженно ответил Насреддин, окинув подозрительным взглядом мужественную фигуру Оболенского. – Ты не подходишь, и не надо так ко мне прижиматься…

– Балда, я ж сугубо ради конспирации! – искренне удивился псевдолекарь. – Но я ведь не в смысле внешности интересуюсь, а относительно поведения в постели.

– Лёва-джан, ты… как это… охренел, да?! – Ходжа наконец-таки вырвался. – Какого шайтана ты лезешь в личную жизнь мусульманина?

– Ой, ну не нуди, моралист медресированный… О чём ещё говорить двум таким красивым мужикам, как не о подлых бабах?

– О Коране, о шахматах, о товарах, о минаретах, о звёздах, об урожае, о плове, о поэзии, о… – начал загибать пальцы домулло, но Лев аристократически небрежно прикрыл ему рот и пустился в сладостные воспоминания:

– А вот у меня как-то была одна плейбоистая подружка… так она любила тоже поговорить. Причём именно в постели. Представляешь, да? Ну, короче, я там тружусь вовсю, культурно, с обстановкой: вино мускатное, шоколад самарский, чулочно-резиновые изделия из Китая, а она… Ну ни на минутку не затыкается! Ей-богу, даже когда целуется и то что-то щебечет! И самое главное…

Насреддин страдальчески закатил глаза, вздохнул, попытавшись ускоренно передвигать ноги. Но, даже когда он почти бежал, размашистый шаг Оболенского легко нагонял несчастного, и радостно рокочущий бас упоённо разглагольствовал на всю улицу:

– И самое главное – ей всё нравилось! Всё-всё, чем ни занимались, в какой позе там, в каком ритме… комментировала всё! Голосина – вторая Бабкина! Ты как относишься к… ну, когда они там стонут, извиваются, повизгивают, лепечут что-то ласково-поощрительное? Стой, не убегай! Дай дорасскажу…

Ходжа вырывался изо всех сил, так, словно от этого зависела не только его отдельно взятая жизнь, а нравственность и честь всего Багдада. На каком-то этапе ему удалось высвободиться, он ловко нырнул под мышку высоченного друга и крайне удачно скрылся в пересечении узких переулочков. Оболенский плюнул, расхохотался, отказавшись от погони, но вслед домулло ещё долгое время долетали издевательские обрывки фраз:

– …орала прямо в ухо: «Да! Да! Ещё! Йес!!! Дас ист фантастиш! Какой кайф!» А когда я часик спустя вышел на улицу, так эта дура в чём мама родила вопила мне с балкона на весь квартал: «Это было здорово! Не уходи, я ещё так хочу! Прямо здесь, как там, на люстре!» Вот те крест, мне тогда – хоть сквозь землю провались!.. А сейчас скучаю… Так вот, к чему я всё речь-то вёл, а ваши гурии в гаремах так могут? Не слышу?! А? Ну правильно, где им…

Та памятная ночь надолго запомнилась жителям Багдада. Впоследствии не один год среди простого народа и даже купечества бытовало новое летосчисление – как говорили на базарах: «Это было спустя две недели после Ночи Похабных Шайтанов…» или «Всё произошло ровно за месяц до Ночи Бесстыжих Иблисов». Что и говорить, в те времена было не так много праздников, почему люди и радовались любому мало-мальски значимому событию, а уж тем более такому яркому… Давайте мы оставим на будущее, что там и как наплели наши герои своим «подопечным», но главное – дело было сделано, ситуация не выходила из-под контроля и в целом всё шло как по маслу. После вечерней распевки муэдзинов в район западного квартала к ухоженному двухэтажному особнячку начали постепенно стекаться очень подозрительные люди. Причём все были подозрительны по-разному: в частности, необычным внешним видом, гробовым молчанием и тщательно скрываемыми под одеждой странными предметами. А если быть ещё более точным, то делёжка шла лишь на две категории – люди в белом и люди в чёрном. Те, что были закутаны во всё белое, пугали окружающих тщательно вымазанными мелом лицами и… большими белыми подушками в руках. Наблюдательный глаз сразу отметил бы их успешные попытки разместиться на белёной крыше соседнего дома, чуть нависающей над забором двора госпожи Далилы. Группа людей в чёрном чёрными лицами не пугала – попросту ужасала! Многие почему-то забыли изваксить себе дёгтем шею, уши и руки, что приводило случайных прохожих буквально в шоковое состояние. Под длинными плащами чёрные незнакомцы прятали гибкие ивовые прутья. Хотя и незнакомцами-то они, пожалуй, тоже не были: хорошенько приглядевшись, можно было легко узнать загримированных стражников высокородного господина Шехмета. Они, старательно избегая косых взглядов, разместились над северным, небелёным, забором заднего двора всё той же Далилы-хитрицы. Обе группы, ведомые странными дервишами в специфическом рванье, заняли свои места «согласно купленным билетам» настолько отрепетированно, что «чёрные» и не подозревали о присутствии «белых». Как, впрочем, и наоборот. Оставалось ждать, но недолго. На Востоке ночь вообще опускается удивительно быстро, словно набрасывая на сонную землю фиолетово-чёрный персидский бархат, усыпанный яркими фианитами звёзд. Луна светила, как начищенный дихрем в руках знающего ростовщика, и даровала театру боевых действий самое лучшее из своих романтических освещений. Где-то после двенадцати на пустынный квадрат Далилиного подворья вышли две разнокалиберные фигуры – одна низенькая и плотная, другая высокая и плечистая. Низенький, судя по облику явный индус, мелкой рысью обежал весь двор по периметру и всё смотрел куда-то вверх в карманную подзорную трубу, словно надеялся чего-то там разглядеть в серпантинных гроздьях звёзд. Потом вернулся к высокому, пошептал ему на ухо и неожиданно громко оповестил едва ли не весь квартал:

– Луна в Раке! И пока Дева располагается под Водолеем, от их чудесного союза произойдут удивительные для мусульман вещи! Тринадцатый градус зодиакального дома Рыб находится под прямым углом к оси наклона Урана, что даёт невероятную мощь энергетическому потоку направленного течения астрологической нумерологии, и если всё это умножить на четырнадцатый куб в квадрате Пифагора, то, с точки зрения Авиценны, уровень излечения болезней Венеры будет не просто велик, а ошеломляюще эффективен!

Люди Шехмета и Али Каирской ртути слышали всё. Но, по-моему, не поняли ни слова! В особенности «эффективен»… Ходжа упёр оригинальное словечко из лексикона соучастника и в общем-то попользовался им абсолютно правильно, поставив и вовремя и к месту. После чего раскланялся, удалившись в дом, чисто по-брахмански пятясь задом. Стражи порядка, перемазанные в основные шахматные цвета, вытянув шеи, ожидали развязки. Тогда высокий, очень смахивающий на лекаря-шарлатана с ближайшего базара, неожиданно подпрыгнул на месте и плавно пошёл по кругу в одному ему известном танце. До слуха присутствующих долетали лишь обрывки совершенно незнакомых слов: «Не нарушу клятвы Гиппократа, как бы мне ни стало хреновато…» Потом он встал в центре двора и, обернувшись к дому, распростёр руки к небу, зычно заявив:

– Сивка-бурка, вещая каурка, стань передо мной, как лист перед травой!

Зрители ахнули… Нет, никакой таинственной Сивки-бурки не появилось, но прямо во двор дома собственной персоной вышла Далила-хитрица. Пока она стояла ко всем боком, вопросов не было, но вот когда она, повинуясь жестам лекаря, трижды повернулась на месте… Длинное, глухое, от горла до пят, чёрное одеяние вдовы имело широкий треугольный вырез на спине! Для женщины Востока такой шаг был равносилен революции. Лев с удовольствием послушал скрежетание зубов, долетавшее со стороны забора и близлежащих крыш. Если Ходжа уже успел переодеться, через несколько минут во дворе начнется багдадский вариант игры в «казаки-разбойники», значит, нужно поторапливаться…

– Итак, пациентка, гражданка Далила Казбековна Хитрицина, не первый год активно страдающая склерозом, анемией, ишемией, гриппом, гайморитом, циррозом печени, параличом мозга, геморроем, псориазом, а также по старости лет и вирусом иммунного дефицита, наконец-то может приступить к последней фазе окончательного и бесповоротного лечения. Во время оного пациентке надлежит сохранять спокойствие и ровное, неторопливое дыхание. В противном случае могут появиться массовые галлюцинации в виде крупных, подпрыгивающих демонов белого и чёрного цвета, обычно появляющихся после четвёртого литра. Пардон, у вас, в Азии, уже после второго… Медсестра! Прошу вынести во двор необходимое медицинское оборудование!

Из Далилиного дома, волнообразно покачивая бедрами, вышла законная дочь хозяйки, девица Зейнаб по прозвищу Мошенница. Хотя, собственно, сразу её никто не узнал… Если бы вы знали, сколько времени Лев и Ходжа уговаривали эту высокомерную дуру, по двадцать раз вдалбливая ей нехитрые детали наипростейшего плана, – вы бы им только посочувствовали. Ведь если разобраться, то чем дочурка заработала себе столь уважительную воровскую кликуху? Всего лишь пару раз заманивала в заранее приготовленный дом недалеких лохов, опаивала банджем, потом грабила подчистую и смывалась. Всё! За такое непыльное дело багдадцы дружно восславили её как Мошенницу, да ещё удостоили отдельных глав в «Тысяче и одной ночи»… О аллах, загляните в милицейские сводки первой попавшейся газеты! Вы поймёте, что в сравнении с аферистками современности Зейнаб была просто шаловливым ангелом. Но и с ней пришлось повозиться… Я к чему клоню – когда во двор прошагала вызываемая «медсестра», над крышей соседнего дома, как и над соседним забором, разом возник ряд контрастных по цвету голов с одинаково отвисшими челюстями… Не спорю, причина была достойнейшей! Лицо девушки было преступно открыто, но если бы только оно… На голове Зейнаб красовалась белая шапочка с красным крестом, а налитое тело было облачено в немыслимо короткий халатик с распирающимся декольте и закатанными рукавами. Классические туфли с загнутыми носами чуть портили общее впечатление, но в целом медсестричка получилась в лучших традициях Голливуда. В руках добрая дочь несла поднос с шестью маленькими горшочками, а также плошку с плавающим в масле горящим фитилём. Высокий врач, бормоча про себя то ли специфические термины, то ли ругательства (хламидиоз, ёшкин пуп, гонорейка, растудрить твою в качало и т.п.), брал горшочки по одному, пару секунд держал над желтоватым языком пламени и ловко цеплял на открытую спину старухи. Честно говоря, сам Оболенский проводил подобную процедуру впервые, но хорошо помнил, как в детстве ему ставила банки бабушка. Правда, где и когда конкретно это было… не помнил, ну и не важно. А важно то, что внезапно через весь двор пролетела золотистая рогулька, угодив прямо в чёрную чалму слишком высунувшегося господина Шехмета. Красная пыль взвилась в воздухе, мгновенно запорошив ему глаза и нос… Перец! От дикой боли глава городской стражи взвыл и свалился во двор. Следом за ним на всю улицу раздался радостный вопль:

– Наших бьют!!!

Люди Али Каирского и стражники славного Багдада в едином порыве спрыгнули вниз. Вот тут-то всё и началось… Самое веселье, можно сказать, потому что безучастных не было! О том, что же произошло на самом деле, народ задумался гораздо позднее…

Я вновь вернусь к бессознательно лежащему больному, в одну из московских клиник. Ненадолго, рассказывать о том, что произошло во дворе Далилы-хитрицы, мне и самому гораздо интереснее. Однако в любом повествовании есть свои правила. Кроме того, описываемый мною случай был по-своему ярким и красноречивым. Как вы помните (хотя как вы умудряетесь всё помнить?!), в одиночной палате Льва была установлена видеокамера на штативе для непрерывного круглосуточного наблюдения. Первые три дня даже велась постоянная видеозапись. Потом, как это вечно бывает в России, неожиданно кончились средства. Сначала приняли решение старые записи стирать, а кассету использовать заново. Потом почему-то непонятно куда стали исчезать и сами кассеты. Короче, в результате на столе у ночной сестры появился маленький монитор, в котором она, по идее, могла постоянно наблюдать передвижения больного. Стоп, больной-то пребывал в коме, а значит, наблюдение велось скорее с целью засечь того самого сумасшедшего вора, прячущего краденое под матрас несчастного! Всё так, всё по уму и всё-таки… Понятное дело, что пялиться в экран на самое однообразное в мире кино, да ещё всю ночь, ни один человек не выдержит. Под утро сорокапятилетняя сестричка уже вовсю клевала носом, а когда, встряхнувшись, вдруг подняла глаза, то сначала просто ахнула… А уж потом подняла визг, разбудила дежурного врача, ещё двух медбратьев, сторожа, кого-то из практикующих студентов и даже выздоравливающих больных – в палате царил разгром! Ну, на первый взгляд… так ничего особенного – кровать валяется на боку, а больной на полу. Кстати, по-прежнему в коме, без малейших признаков проясненного сознания. Ну, естественно, всей толпой навели порядок, проверили камеру (вещь дорогостоящая!), на всякий пожарный прощупали постельное бельё (всё чисто, никаких посторонних предметов!) и, шумно обсуждая произошедшее, отправились восвояси. По общему убеждению, некто проник в палату Оболенского, наверняка собираясь засунуть ему что-нибудь под матрас, но, заметив видеоаппаратуру, сбежал. Да так резко, что впопыхах свалил кровать с бедняжкой. Льву сочувствовали, медсестру втихую поругивали, догадываясь, что проспала… А на бесследное исчезновение двух зажигалок, авторучки и брелка с ключами от «Лады» никто особенного внимания не обратил. Тем более что хватились-то всерьёз уже на следующий день. И то только ключей. Но камеру и монитор всё же пока оставили…

Господа, я предлагаю коротенько, без детальной описательности, посмотреть на происходящие во дворе вдовы Далилы события глазами очевидцев. Их было много, поэтому и точек зрения у нас окажется немало.

Начнём с основных действующих лиц, например, с городских стражников. Льву и Ходже ничего не стоило убедить их пойти на «ночное дело» сплошь в чёрном. Ивовые прутья успешно заменили оружие – всё-таки наши герои планировали мирную аферу, а не массовое смертоубийство. Что должны делать подчиненные, когда их боевой командир падает и кто-то орёт: «Наших бьют!»? Правильно – всем прыгать вниз и мстить врагу со страшной силой! А кто, собственно, враг?! Конечно же тот, кто не как они. То есть не в чёрном, а…

Переходим ко второй группе – сторонники Али Каирской ртути. Уговорить их пойти в белом на слежку за неверной невестой не стоило ни малейшего труда. Племянник высокородного Шехмета легко купился на то, что в таком виде его люди будут совершенно незаметны на фоне белённых известью крыш, а белые подушки дадут возможность комфортно возлежать на жёсткой поверхности. Каким образом Али Каирский, с выпученными глазами пожиравший бесстыжую Зейнаб в коротком халатике, ухитрился сверзиться вниз к беспрестанно верещащему дяде – не знал никто! Возможно, его подтолкнули… Хотя кто бы это мог быть? Однако видя, как к их господину бросились люди в чёрном, герои в белом тоже посыпались во двор, яростно размахивая своим единственным оружием – пуховыми подушками. Грянула грандиозная баталия! Суматоха усиливалась дикими воплями обалдевшей Далилы-хитрицы, носившейся по двору взад-вперёд с банками на спине. Старуха справедливо решила, что воочию видит борьбу чёрных и белых демонов за её немощное тело. Здоровенная дура-дочь ничего не поняла, но страшно испугалась, а потому встала на месте, однообразно воя на манер пароходной сирены. Именно это надрывное, наполняющее душу тоской вытьё и разбудило полгорода. Народ логично предположил, что в соседнем дворе происходит нечто ужасное, скорее всего – пожар! В те времена даже нашествие врагов не казалось таким уж бедствием в сравнении с мгновенно выгорающими кварталами бедных домишек. Так что первоначально на драчунов были выплеснуты десятки кумганов воды. Это уж гораздо позже, когда люди хоть чуть-чуть разобрались, что к чему, поле боя превратилось в подобие стадиона. Багдадцы, со всех сторон облепив Далилин двор, кричали, подбадривали, свистели, делали ставки… Выражаясь современным языком – отрывались по полной программе! Из дворца эмира спешили войска, город гудел, правосудие началось где-то утром… Законный вопрос: а чем в это весёлое времечко занимался Лев Оболенский? Он – крал! То есть выполнял свои прямые обязанности как самый законопослушный Багдадский вор…

– Андрюшка, ты не представляешь, какой это был кайф! Когда Ходжа запустил ножнами с перцем прямо в надменный лоб этого недоделанного Шехмета, я стоял в максимальной близости к дверям и слинял прежде, чем их благородие шмякнулось во дворик. Оттуда сначала – в дом, через заднее окно – на крышу, ну и истеричного племянника, как ты понимаешь, мы турнули уже в четыре руки. Всем по фигу! Все на Зейнаб смотрят! А она, доложу я тебе, хоть и толстая, но гармоничная такая… с талией, кормой впечатляющей и грудь… во! Бюстдатая женщина! Не совсем в моём вкусе, но впечатление производила. Так вот, когда они всей толпенью устроили массовую охоту на демонов и старушка Далила наматывала круги, как молодая козочка, я понял, что нашёл для всех её болезней единственно верный рецепт. Слушай, может, мне здесь, в Москве, свой реабилитационный центр для шизующих пенсионерок открыть?

– Здесь это не прокатит, – устало покачал головой я, у меня в тот вечер вообще было скептическое настроение. Во-первых, сама авантюра представлялась почему-то слишком уж простоватой, а во-вторых, Лёва часто переувлекается и насыщает рассказ несуществующими деталями, делая из мухи слона.

Оболенский вздохнул, вылил в свой бокал остатки пива, мельком глянув на непочатый мой, и продолжил:

– Так там через десять минут полгорода слетелось посмотреть, кого бьют, и послушать, как матюкаются! Кстати, матюкаются паршиво… «Шайтан тебя раздери!» – самое страшное проклятие. Темнота, одним словом… Чему их только в медресе учат? Ну, значит, мы с напарником ноги в руки и на шехметовский двор. Подняли всех, кто остался, и послали на выручку типа: «Там наших внаглую пинают!» Ходжа всех проводил, помахал платочком, потом уже только мешки с незаконно нажитым имуществом на лошадей грузить помогал. Он же герой легенд и анекдотов, ему красть нельзя, а мне вот буквально сам Аллах велел! Шехмета грабили быстро, я взял что поприличнее, надо же было и к Али Каирскому заглянуть… Знаешь, а там ещё проще вышло – напели страже, что в городе война (шум и вой за километр слышно!), велели грузить в арбу самое ценное, так они нас ещё и до базара проводили… Ночка была – самая та! Нет, простых граждан я не обворовывал, я ж не уголовник какой… Но вот уже на рассвете, когда стража эмирская всех зрителей по домам разогнала, брошенную квартиру маменьки Далилы навестить не преминул.

– Хм… а она где отсыпалась? – не сразу уловил я.

– В эмирской тюрьме, где же ещё! – радостно пояснил Оболенский, незаметно подменяя мой почти полный бокал своим пустым. – Туда же всех подряд замели; кто в чём виноват, разобрали уже к обеду. Хорошо, что у Ходжи были старые связи с контрабандистами и товар мы сбыли в то же утро. На вырученную сумму могли купить пару лавок и открыть своё дело. Так что чисто в финансовом смысле наш друг Ахмед был полностью отомщён!

– А что же мошенница Зейнаб? Ведь всем было ясно, что её просто подставили… Неужели Али расторг помолвку?

– Братишка, Восток – дело тонкое… Женщине там мало что позволяется, а уж ошибки не прощаются вовсе. По-моему, и Али, и Шехмет, и даже сам эмир были тайно счастливы уже оттого, что таких подлых баб обманул простой мужчина. Ну, двое мужчин, если быть точными… Погоди, я расскажу по порядку. Минуточку, а что, пиво совсем кончилось? Кто идёт за «Клинским»?!!

Этот разговор, свидетелями которого вы были в предыдущей главе, происходил где-то через полтора года после выписки моего друга из больницы. Я тогда почти на неделю застрял в Москве по издательским делам, соответственно, имел массу свободного времени по вечерам. Тогда-то Оболенский и напал на меня со своей историей. Как уже говорилось, публиковать свои мемуары он не собирался, но был от души счастлив, найдя в моем лице благодарного и терпеливого слушателя. Я же поначалу внимал ему очень рассеянно… Знаете, когда пишешь фантастические романы, вокруг неожиданно начинают появляться всякие разные люди, так и норовящие «совершенно безвозмездно» подсунуть тебе очередную «гениальную идею» для будущего романа. Они бы и сами с удовольствием написали, да всё как-то не с руки, а так… пусть хоть знакомый писатель попользуется. В девяноста девяти случаях из ста – это скучнейший бред, почерпнутый из дешёвенькой фэнтези и нетребовательного кинематографа. Отвечаешь вежливой улыбкой, обещанием обязательно подумать, и соискатель уходит счастливый, в полной уверенности, что он облагодетельствовал и меня, и человечество. Но вот в данном конкретном случае… С каждым днем я убеждался, что сумбурный рассказ Льва нравится мне всё больше и больше, буквально не выходит из головы. В порыве какой-то безумной эйфории я даже почти взялся за тетрадь, но быстро одёрнул себя… «Что ты делаешь? – укоризненно обратился мой трезвый разум к расшалившемуся вдохновению. – Тебе нельзя об этом писать! Мало того что ты не был личным свидетелем указанных событий, мало того что на эту тему уже существует ряд книг и кинофильмов, так ты ещё и пытаешься составить конкуренцию бессмертному Леониду Соловьёву! Не отпирайся! Что бы и как бы ты ни написал – всё равно это будут сравнивать именно с Соловьёвым, ибо его роман заслуженно признан классикой. Пытаться сказать что-то новое о Багдадском воре и Ходже Насреддине – не только глупо и смешно, но безнравственно и преступно! Придумай своих героев, о них и пиши. Зачем же красть чужое?!» Всё справедливо, мне нечем было крыть… Моё вдохновение выкинуло белый флаг и почти месяц честно молчало, исправно соблюдая условия обоюдного перемирия. Я не воюю с Соловьёвым, не спорю с ним и уж тем более (упаси аллах!) не конкурирую! Ничего такого… просто через месяц вдохновение подло, по-партизански, сунуло мне карандаш в руку и пододвинуло стопку бумаги. Неделю или две мы с ним трудились втайне ото всех… Потом мой трезвый разум, полистав наши заметки, плюнул и махнул рукой: «Шайтан с вами! Делайте что хотите. Быть может, из всей этой белиберды что-то и получится. Но помните – я вас предупреждал!»

…Высший суд эмира вызвал всех четырёх пострадавших. Палач с удавкой, палицей и ятаганом уже стоял у «коврика крови». Эмир Багдада во что бы то ни стало намеревался выяснить правду. Следствие проводилось рано, примерно в девять утра, через день после Ночи Бесчинствующих Демонов (как я предупреждал, названий у этой ночи было множество!). Думаю, настала пора остановиться на личности эмира поподробнее. А то мы уже неоднократно упоминали об этом человеке, зачастую рисуя его самыми чёрными красками, хотя на самом деле вряд ли всё было так уж однозначно. Селим ибн Гарун аль-Рашид сел на трон, будучи вполне зрелым сорокалетним мужем, опытным в политике, дипломатии и воинском искусстве. Его приход во власть был абсолютно законным: отец умер своей смертью, иных претендентов на престол не оказалось, так что всё обошлось без интриг, заговоров и дворцовых переворотов. Новый эмир не задушил город налогами, не проявлял излишнего самодурства и наверняка являлся не худшим правителем, если бы не один пунктик – педантичность! Очень редкое качество для восточного человека, я вас уверяю… Так вот, ещё мальчиком Селим доводил до слёз всю прислугу требованиями чётко и неукоснительно исполнять все его капризы. Дальше – больше… Во времена его правления самым большим преступлением считалось нарушить букву закона! Даже не сам закон, а его скрупулезное, дословное толкование. Организовав первый в истории исламского мира «крестовый поход» против порока, он начал с искоренения воровства. Везде, во всём, вплоть до мелочей, независимо ни от чего, никаких прощений или смягчающих обстоятельств, за всё и всегда одна кара – казнь! Следующим пунктом намечалась борьба за нравственность. Полное уничтожение гулящих женщин, мгновенная смерть за любую измену мужу (формально требовалось лишь заявление супруга!); никакого кокетства, танцев живота; хождение по улицам только в чадре, полная покорность и безмолвие, иначе – обезглавливание! Представляю, что началось бы в славном городе Багдаде, если бы внимание эмира не было отвлечено досадной «заминкой в пути следования битвы с грехом воровства». Этой помехой и был наш общий знакомец, Багдадский вор – Лев Оболенский…

Селим ибн Гарун аль-Рашид на этот раз позволил себе надеть маску всемилостивейшего и добрейшего государя. Поскольку в городе начались неконтролируемые беспорядки, то разумней было не размахивать как попало разящим мечом правосудия, а с похвальным терпением выяснить обстановку, понять, где прячется корень всех зол, дабы пресечь его одним рубящим ударом. Прямо перед троном распростерлись ниц: глава городской стражи достославный господин Шехмет, его удалой племянник Али Каирская ртуть, почтеннейшая госпожа Далила-хитрица и её достойная дочь Зейнаб по прозвищу Мошенница. Эмир отдавал себе отчёт в том, что разговор будет долгим, а потому начал с небольшого вступления:

– Мои верные слуги доложили мне об удивительной ночи, когда двор Далилы-хитрицы превратился в позорище всего Багдада. Никто не спал, и все сбежались посмотреть на чудесное сражение белых и чёрных демонов, избивавших друг друга прутьями и подушками так, что перья взлетали выше минаретов. В Багдаде говорят, будто бы белых демонов породила целомудренная Зейнаб, показавшаяся всем в совершенно голом виде с христианским крестом во лбу. А чёрных произвела из своего чрева благопристойная вдова Далила, чей траурный наряд был исполнен исключительного бесстыдства. Предводителем белых почему-то оказался молодой батыр Али, напавший на своего же дядю Шехмета, принявшего сторону чёрных. Мои стражи взяли всех без разбору, не дожидаясь, пока война одного двора захлестнёт весь город. Остаток ночи вы провели в тюрьме и были выпущены лишь наутро. За следующий день и ночь все успели подумать о своем положении, которое подобно опасному хождению по зыбучим пескам. Одна роковая ошибка, и… – Повелитель выразительно указал мизинчиком на щербато-улыбчивого палача. – Я очень хочу знать, что же произошло на самом деле?

Четверо конкурсантов, перемигиваясь и перетыкиваясь локтями, решали, кто же начнёт первым. Желающих почему-то не было, хотя у каждого по-своему накипело. Тем паче что всех четверых на деле объединяла одна беда, в существовании которой они ни за что не хотели бы признаваться.

– Пускай начнёт высокородный господин Шехмет, глава городской стражи, отвечающей за спокойствие и порядок в моём, доселе спокойном, Багдаде!

– О светоч разума, вместилище справедливости и сосуд закона! Великий эмир, ниспосланный благословенным Аллахом (да продлит он дни твои бесконечно!) для устрашения врагов и наполнения радостью сердец всех истинных мусульман! – с несвойственной ему суетливостью пустился перечислять начальник багдадской стражи, но, вовремя уловив дрожание кончика носка левой туфли великого эмира, быстро прервал славословия и перешёл к делу. По мере его повествования лицо верховного правителя медленно, но верно вытягивалось книзу…

С вашего позволения, я не буду дословно цитировать весь рассказ одного из второстепенных героев нашего романа. С одной стороны, потому что сам не люблю дотошно длинных повествований, а с другой – потому что впереди есть гораздо более интересные истории. Да и, самое главное, ведь ни я, ни Лев свидетелями этих разборок не были. О них поведал один очень известный благодаря той же «Тысяче и одной ночи» дворцовый цирюльник. Помните такого? Нет? Ну и не принципиально, продолжим… Итак, в основном горестная повесть главы городской стражи вышла целостной, но маловразумительной. Якобы к нему в дом заявились два посланца от его же племянника, назвавших себя «спецагентами». Один высокий и деловой, другой низкий и как-то по-особенному коверкающий язык. Они объяснили, что Али Каирский просит у дяди помощи и защиты от коварной хитрицы Далилы, известной своими кознями всему Багдаду. Естественно, он не мог им отказать! А так как дело должно было произойти ночью, то переодеть своих людей в чёрное казалось совершенно логичным. Как и приказать всем вымазать лица дёгтем, по совету тех же «агентов». Кстати, взять ивовые прутья вместо служебных ятаганов посоветовали тоже они, «дабы примерно наказать злодейку Далилу при первой же попытке плутовства»… Сначала вроде бы всё шло по плану: стражники засели на заборе и воочию убедились в непотребстве старухи и бесстыдстве её дочери. И тут ни с того ни с сего ему бьют в лоб чем-то тяжелым, из чего (о ужас!) сыплется перец. Правый глаз сильно распух и плохо видит до сих пор… Но, упав во двор, почти сходя с ума от дикой боли и чихая, как простуженный барс, он успел заметить, что это «нечто» валяется рядом и имеет вид парадных ножен кинжала его же родного племянника! То есть тут начинается настоящая путаница… Люди Шехмета, ринувшиеся поднимать своего господина, видели, как к нему кубарем бросился стройный юноша в белом и кто-то крикнул: «Наших бьют!» Значит, во всём виноват Али Каирская ртуть! С него и следует спрашивать…

– О благородный юноша… – печально покачал головой Селим ибн Гарун аль-Рашид, – скажи нам, за что ты так невзлюбил родного дядю? Ведь, как нам известно, он относится к тебе с заботой и вниманием… Для чего же ты вступил в преступный сговор с Далилой и Зейнаб? Почему напал на благородного Шехмета? Зачем подослал к нему своих «спецагентов»? Вах, вах, вах…

Бедный племянничек от страха и возмущения едва не задохнулся в длительном плаче. Его пришлось встряхнуть и надавать по ушам, прежде чем удалец понял, что эмиру надо отвечать коротко и внятно. Хотя его рассказ получился менее лаконичным, но в целом вполне убедительным. Правда, сам правитель сидел уже с выпученными глазами, поджав губки и чуть елозя на троне. Думаю, и эту эпопею не имеет смысла описывать до запятой. Впереди ещё два свидетеля… Сами понимаете, авторский пересказ в данном случае куда более выгоден.

Если из стенаний, нытья и битья себя пяткой в грудь вычленить минимум полезной информации, то молодой Али Каирская ртуть сообщил примерно следующее… В его дом поутру заявились два просветлённых Аллахом дервиша. Один большой, с глазами, подобными небу, но немой. Другой маленький и шустрый, к тому же болтлив до крайности. Оба назвались родственниками, так что маленький служил переводчиком большому брату. И вот этот великан, размахивая руками, словно калиф-аист, дал понять, что на него снизошло божественное откровение. (Причём как именно снизошло, Али повторил супервыразительным жестом Оболенского, в результате чего даже многоопытный Шехмет залился краской.) Дервиши потребовали, чтобы юноша не спешил, а лишний раз удостоверился в благонадёжности и целомудрии своей невесты. А потому вечером того же дня все двадцать джигитов из подчинённых ему казарм надели белые одежды, взяли удобные подушки и… вымазали лица мелом. Маленький дервиш очень настаивал, поясняя, что только так они смогут пристыдить мамашу с дочкой, а в случае разоблачения легко сойдут за нетребовательных ночных духов. Дальше – всё по прежней схеме: выдвинулись, заняли позицию, наблюдали, фиксировали, убедились, но тут… Кто-то толкнул бедного мальчика в спину, и он, едва не свернув шейку, вылетел во двор, прямо на человека в чёрном. Дядю он в тот момент просто не узнал, разумеется, по причине отчаянной храбрости и врождённого хладнокровия. Никаких ножен с перцем не кидал, «Наших бьют!» – не кричал, а то, что его люди разом спрыгнули во двор, так это для его же спасения и защиты. Лично он ни в чём не виноват! Его даже вон как отходили прутьями! А тот распроклятый кинжал вместе с ножнами куда-то завалился после визита мудрых дервишей… Ну а если уж эмиру непременно нужны виновные, то всё дело наверняка в хитрице Далиле и её мошейнистой дочери. Ведь из-за них всё так некрасиво получилось…

– Встань, вероломная вдова! – с трудом прокашлялся эмир, которому уже почти всё было ясно. В том смысле, что виновных он сегодня никак не найдёт. – Если тебе есть в чём покаяться перед смертью – говори! Ибо даже петля и кол будут великой милостью для той, что своими кознями пыталась изжить со свету племянника и дядю, достойнейших мужей Багдада! Говори же, но пусть твоя речь будет краткой…

Старушка Далила бодро вскочила на ноги и, не тратя времени на пышнословную мишуру, чётко, по-солдатски выложила правителю свою версию произошедших событий. Выходило, что её дом был осчастливлен визитом двух непохожих друг на друга мужчин. Высокий бородач – обаятельно подмигивающий лекарь и низенький пузан – астролог из далёкой Индии. Убедительно обозначив на хозяйке дома три тысячи признаков самых страшных заболеваний, они немедленно приступили к лечению. Декольте на спине вырезал индус самыми большими ножницами, подробно пояснив, как именно через треугольный вырез на платье избавляются от кармических недомоганий. Сам лекарь готовил волшебные снадобья и растолковывал застенчивой Зейнаб, почему на ней должно быть так мало одежды. Исключительно для пристыжения чёрных демонов и увеселения белых! И пусть хоть кто-нибудь скажет, что в пиковый момент демоны не появились?! Ещё как! Они толпами сыпались со всех заборов и крыш, их битва была ужасной, а вопли несносными. Уже потом набежала стража и всех забрала… Но ведь кто же знал, что двум честным мусульманкам нельзя даже выйти на собственный двор, чтобы за ними не подсматривали бессовестные, истекающие сладострастием мужчины? Где справедливость?! И кстати, все болезни таки прошли, до одной… Госпожа Далила чувствует себя как нельзя лучше, готовая и впредь служить великому эмиру душой и телом!

От допроса мошенницы Зейнаб подуставший правитель разумно отказался. Весь интеллект этой девицы был написан у неё на лице, то есть его отсутствие не скрывала даже непроницаемая чадра.

– Довольно! Я выслушал вас и вижу, что все вы стали жертвами наглого, недостойного обмана. Двое дервишей, двое «спецагентов» и двое базарных шарлатанов обвели вас вокруг пальца. Значит, всего их было шестеро, а это уже целая разбойничья шайка… Хвала аллаху, они оставили нам столько примет, что завтра же негодяи будут опознаны и казнены! Эй, глашатаи, объявите награду в тысячу таньга тому, кто укажет, где скрываются: высокий лекарь и толстый астролог-индус; голубоглазый немой дервиш и его маленький переводчик; рослый бородач с карликом, коверкающим слова.

– Велик и мудр наш эмир! Да продлит Аллах его правление, защищающее бедных мусульман от происков шайтана! – все четверо прочувствованно распростерлись ниц, причём Зейнаб только после того, как её дважды дернула за рукав мама.

– Теперь вы вольны идти, я не увидел среди вас виноватых, – милостиво качнул ухоженной бородкой премудрый Селим ибн Гарун аль-Рашид. – Но одно не дает мне покоя – зачем злодеи так обошлись с вами? Какую же выгоду, кроме посрамления моих верных слуг, они с вас поимели?

– Нас ограбили… – неуверенно переглядываясь, протянули все пострадавшие. Лицо эмира потемнело. Зато на лица Шехмета, Далилы и Али снизошло озарение…

…А в маленькой лавочке башмачника Ахмеда второй день шла повальная гульба. Дым стоял коромыслом, вино текло рекой, друзья и соседи вповалку валялись на полу мордами в плове. Лев, чисто по-русски, требовал подать ему для этой же цели салат, но увы… Салатами на восточном базаре не баловали, пришлось с перепою падать мордой туда, куда и все, – в плов! Бедный ослик показал себя единственным трезвенником, не то чтоб ему не наливали – он сам не пил, хотя вино было хорошее. Вообще, в свете последних событий ушастый Рабинович оказался не у дел. Ходжа пояснял, что дервишам иметь осла не положено, два «суперагента» верхом на одном ослике выглядят подозрительно, а лекари и астрологи – тем паче не должны перегружать бедное животное. Короче, серый друг остался утешать побитого изготовителя традиционных тапок. Вернувшись, Оболенский от души расцеловал ослика в лоб и одарил новёхонькой попоной (ещё пару часов назад служившей господину Шехмету молитвенным ковриком!). Как водится, Лёвушка требовал недельного загула, ибо чем же должен заниматься вор, как не красть и гулять?! Более потрёпанный жизнью Насреддин с товарищем не спорил, но сам пьянствовал очень осторожно, памятуя о том, что далеко не все правоверные способны долго удерживать страшную тайну – брудершафт с самим Багдадским вором! Посему он щедро угощал всех, заглянувших к ним на огонёк, исподволь примечая: нет ли среди гостей переодетых стражников или тайных соглядатаев? Вроде бы обнаружил целых двух, потому на всякий случай упоил подозрительных типов вусмерть. По идее, уже вполне назрела необходимость «сменить хазу и залечь на дно». В сущности, башмачник от любых обвинений может отпереться, явных улик против него нет, пусть отдохнёт от дел. Тихо, без лишней спешки, домулло собрал всё необходимое, увязал в хурджины, возложил на спину ослику и… В этот момент в дверь лавки башмачника постучали. Открыть мог лишь Ходжа, все прочие были, мягко говоря, нетранспортабельны.

– Салам алейкум, уважаемый. – У входа скромно стояла стройная девушка в хорошем платье, её лицо, как и положено, скрывала чадра. – Не здесь ли находится лавка башмачника Ахмеда?

– Аллах направил ваши стопы в нужную сторону, – изысканно поклонился Насреддин, – но увы, моя госпожа, сейчас он не сможет починить ваши башмачки. Он… как бы это… ну, не совсем, что ли…

– Мне вовсе не нужно ничего чинить! Я пришла сюда в поисках своего друга и заступника Льва Оболенского. Он такой высокий, с грозными голубыми глазами…

– Какой друг? Какой заступник? Почему Лев? Зачем Оболенский?! Ничего о нём не слышал и знать не знаю… – мгновенно насторожился Ходжа, нутром почуявший в гостье источник новых неприятностей.

Девушка всплеснула руками, опустила голову и… заплакала. Насреддин воровато огляделся, прокашлялся и, слегка приобняв её за плечи, стал ненавязчиво разворачивать к выходу:

– Идите домой, уважаемая… Конечно, я не знаю никакого Льва Оболенского, но если вдруг, каким-то чудом или очередным происком шайтана, мне доведётся встретить человека с таким чудным именем – непременно сообщу, что вы его ищете! Он сам к вам придет, клянусь бородой пророка…

– Но я не могу! Не могу возвращаться домой… – срывающимся от слёз голосом прокричала девушка. – Они сказали… Они же убьют меня, если я не приготовлю им той!

– Наймите повара, – бесцеремонно ответствовал домулло, но, видимо, шум у дверей всё же разбудил его нетрезвого друга.

– Джамиля?! – В дверном проёме, качаясь, возникла массивная фигура Лёвушки. – Ходжа… блин! Пропусти сейчас же… Тоже мне швейцар тут… нашёлся!

– Ах, та самая Джамиля-а… – понимающе протянул Насреддин, и счастливая девушка мгновенно проскользнула мимо него, прижавшись к груди Оболенского, как котёнок. Сначала она только благодарно всхлипывала, потом откинула чадру и, подняв мокрые ресницы, ещё раз попыталась пожаловаться на своё горе:

– Я бы не пришла, я гордая… Ни за что не стала бы бегать за тобой по всему Багдаду, но там… О Лёва-джан! Спаси меня, пожалуйста-а… Они опять придут ночью!

– Пусть только рискнут своим чахлым здоровьем… – громогласно пообещал наш герой. Благородная натура рыцаря и дворянина не задумываясь взяла верх над алкогольными парами. В одну минуту Лев стал трезв, как богемское стекло, а потому поинтересовался задним числом: – А собственно, кто – они?

– Гули!

Дальнейший разговор Ходжа Насреддин участливо предложил перенести на улицу. В самом деле, в лавке полно пьяно икающего народа, стоять в дверях глупо, и планы смены места жительства требуют решительной реализации. Прибежавшая с памятной окраины Багдада Джамиля сумбурно, то смеясь, то плача, рассказывала товарищам по оружию горькую историю своей вдовьей судьбы. Хотя вру, не совсем так… В самой вдовьей судьбе ничего страшного как раз и не было – девушка каталась как халва в мёде, наслаждаясь всеми прелестями жизни без старого мужа-людоеда. Попривыкнув кушать исключительно мусульман, злобный пенсионер махом отравился всего парой капель православной крови Оболенского. Таким образом, Лев автоматически спас девушку, обеспечил ей безбедное будущее и в общем-то избавил от главного ночного кошмара целый квартал древнего Багдада. Проблема заключалась в том, что раз в полгода, а иногда и чаще, в доме достопочтеннейшего Ай-Гуль-аги собирались на праздничный той гули со всех близлежащих пустынь. Их было не так много, семь или восемь, но для несчастной девушки визит даже восьми голодных монстров вполне мог показаться поводом для нервного волнения. Нет, в дом они не вошли, просто поскреблись у дверей, пообещав вернуться на пир следующей ночью. Ну а наутро Джамиля бросилась на поиски того единственного человека, который не побоялся схватиться с самым ужасным кровопийцей Аравии и Персии, а значит, уж наверняка спасет её и от остальных… Точного адреса Оболенский, естественно, не оставил, но вот о лавке башмачника Ахмеда, видимо, как-то обмолвился…

Время было примерно предобеденное, то есть между одиннадцатью утра и часом дня. Поскольку всё необходимое для «перемены климата» уже лежало в крепких полосатых мешках, то сборы не заняли слишком много времени. Ведущий вор Багдада наскоро опохмелился, предложил Джамиле, предложил Ходже, получил в обоих случаях отказ и на всякий случай бегло ограбил тех подозрительных «гостей», которых приметил опытный глаз Насреддина. Нет, с собой ничего не забрал, просто переложил кошельки, ножи, чётки и прочую мелочь из карманов одних соглядатаев другим. Пусть теперь подозревают друг друга. У башмачника остаётся самое железное алиби – он беспросветно дрых вместе со всеми и, разумеется, ни в чём предосудительном не участвовал. Гостью усадили на ослика, тот чуточку пофыркал насчёт двойной ноши, но быстро смирился и пошёл. Наверное, ему понравился запах иранских благовоний. О аллах, какая девушка выйдет из дому, не припудрив носик или не сбрызнувшись дезодорантом?! Тем более если ночью её навещали очень сердитые восточные вампиры… Лев и Ходжа неторопливо шли чуть сзади. Базарный люд толкался, шумел, торговал, жил по своим извечным законам общечеловеческого бытия. Солнце светило в небе большое и жёлтое, как Ленин. Эмирский глашатай орал во всю глотку о награде в тысячу таньга тому, кто укажет притон пёстрой банды грабителей из шести человек. Запах кебаба, поднимаясь над мангалами, коричневым драконьим хвостом щекотал носы прохожим. Спешно пронеслись четыре городских стражника, одному даже можно было подставить ногу, но ведь лень… Жара брала своё. Заниматься делами не было ни малейшего желания. Хотелось клубничного мороженого, пива «Хольстен», астраханской воблы и тихого пикника где-нибудь в верховьях Оки или на озёрцах Серебряного бора. За всю дорогу до одинокого домика Ай-Гуля Оболенский даже рта не раскрыл, истекая слюной от воспоминаний о таких вещах, которые коренной житель Багдада и во сне не видел. Чем, собственно, ввёл в немалое удивление Ходжу, так же молча купившего мучающемуся другу лепёшку. Видимо, в благодарность за возможность побыть в тишине, один на один со своими мыслями. А мысли мыслились… м-м… нерадостные…

В доме был наведён порядок. То есть, как помнилось Льву, там и раньше всё сверкало чистотой, но сейчас ощущалась какая-то особенная… отмытость, что ли! Казалось, жилище покойного людоеда навсегда избавилось от жестоко-кровавой ауры. Джамиля, твёрдым хозяйственным взглядом окинув владения, уверенной рукой взялась за управление домом. Она наняла двух служанок, заставив их вымести буквально каждую пылинку. Распродала все вещи супруга, накупила новых ковров, кушеток и подушек, сменила посуду, развесила на стенах выдержки из Корана и щедро нараздавала милостыни страждущим. Оболенский только языком прищёлкивал, глядя, какие роскошные интерьеры обустроила во всех комнатах юная девушка, не получившая никакого дизайнерского образования. Даже Ходжа Насреддин, привыкший к восточной роскоши и традиции красочно устраивать быт, был сражен её вкусом и чувством меры. Вот в это-то уютное гнездышко намеревались вломиться кровососущие монстры пустыни… Как же можно такое допустить?! Никак-с нельзя-с, господа!

…Военный совет в большой комнате у накрытого дастархана держали все трое. Рабинович не был приглашен, но своё веское слово в защиту девушки сказал, навалив солидную кучку навоза прямо под окнами, именно там, где стояли приходившие ночью гули. Ну а то, что женщин на Востоке в грош не ставят и к их советам не прислушиваются, – чушь полнейшая! Для сравнения вспомните хотя бы уже навязшую в зубах Шахерезаду… Ушлая тётка тысячу и одну ночь (примерно три года!) морочила голову недалёкому падишаху с садистскими наклонностями. И он слушал её, развесив ослиные ушки, так старательно, что всё время забывал казнить, а потом вообще плюнул, сдался и сочетался с народной сказительницей законным браком. Видимо, так она его уболтала, что это был единственный способ заткнуть ей рот и наконец-то спокойно выспаться за всё это время…

– Лёва-джан, ты мне друг, – горячился Ходжа, действительно здорово раздосадованный совершенно фантастическими прожектами Оболенского, – но за один день мы не успеем вырыть окопы, установить противотанковые ежи, обмотать всё колючей проволокой, перекрыть подходы минными полями, поставить вышки с прожекторами и пулемётами, а уж про электронно-сенсорную сигнализацию… я вообще молчу! Шайтан её побери, с таким немусульманским именем…

– Ой-ой-ой, какие мы впечатлительные… По крайней мере я вношу разнообразные стратегические и тактические предложения, неоднократно оправдавшие себя в рамках военного времени. А ты только критикуешь, причём неконструктивно!

Ходжа мельком взглянул на Джамилю – девушка, раскрыв ротик, смотрела на своего героя с немым обожанием, как на пророка, изрекающего святые истины. Пришлось махнуть рукой и начинать сначала:

– О кладезь мудрости и полководческой дальновидности…

– Уже лучше!

– Позволь недостойному ученику, всего лишь недавно вступившему в сень глубины твоих заоблачных познаний, выразить робкие сомнения, основанные лишь на том малом отрезке времени, которое Аллах отпустил нам до вечера, ибо план твой незыблемо хорош, но требует таких денег и сил, что без привлечения тысячи рабов и трёхсот тысяч динаров мне ни за что не успеть…

– Всё! – сдался Оболенский, понимая, что Насреддин действительно прав. – Ради всего святого, будь попроще, и широко протоптанная народная тропа к твоему нерукотворному памятнику вовек не зарастёт. Короче, кончаем трепотню – что делать будем?

– Давайте плов кушать, – впервые подала голос молодая вдова. – Я сама готовила, очень-очень старалась…

– Малышка, ты просто читаешь мои мысли! – покровительственно улыбнулся Лев, подмигнув ей два раза столь многозначительно, что девушка покраснела, и повернулся к домулло: – Хорошенькая, правда?

– Хвала Аллаху, – суховато откликнулся тот. – Но ведь ты, кажется, не намерен на ней жениться?

– Не хочу портить девчонке жизнь… Какое у неё будущее замужем за таким крутым багдадским уголовником?

– Самое безрадостное… В лучшем случае изгнание в пустыню, а в худшем – отход имущества в казну эмира и казнь через побивание камнями. Жён воров приравнивают к обманщицам и блудницам.

– Нет уж, пусть поживёт… Но пока я здесь, ни одна сволота не посмеет невежливо посмотреть ей вслед – придушу, как таракана!

– Ва-а-х… – Насреддин разулыбался и с удовольствием потянул носом душистый аромат принесённого хайназарского плова из мяса трёх сортов, урюка и длинного коричневого риса. Джамиля за стол не села, а обняла руками колени и участливо глядела, как мужчины аккуратно скатывают её стряпню в шарики, отправляя их в рот. Впрочем, Оболенский, несколько попривыкший к отсутствию ложек и вилок, быстро предпочёл аристократическое загребание плова ладонью, действуя ею, словно совковой лопатой. В промежутках между чавканьем сильная половина человечества обсуждала планы на вечер.

– Так отчего всё-таки… умер почтеннейший Ай-Гуль-ага?

– Да чёрт его разберёт! Я ж говорю… Лепёшку передай! Он меня вот тут укусил, затрясся весь и помер на фиг! Джамиля, ты ему… предварительно… крысиный мор в овсяную кашу не подсыпала?

– Нет! Клянусь аллахом! – вскинулась перепуганная девушка, но тут же поняла, что её защитник просто так мило шутит.

– Слушай, Ходжа…

– Опять лепёшку? Ну ты и… кушаешь, почтеннейший!

– Не, не надо, лопну… Я просто хотел поинтересоваться, а отчего эти ваши гули вообще копыта отбрасывают?

– Такие же наши, как и ваши, – напомнил Насреддин, отодвинулся от дастархана и вытер жирные руки о голенища мягких сапог. – Нечистая сила боится светлого имени Аллаха, деяний его пророков и благозвучного пения муэдзинов с высот минаретов и мечетей. Увы, мы мало о них знаем… Говорят, будто сила гулей втрое превосходит человеческую, что они питаются кровью и мясом правоверных мусульман, и только вовремя совершённый намаз да клинок дамасской стали способны повергнуть это злобное порождение шайтана!

– Ну, насчёт силы ты загнул… – Оболенский царственно икнул, с сожалением откидываясь на подушки, а молодая хозяйка быстро унесла жалкие остатки трапезы на кухню. – Катались мы с ним по ковру где-то два раунда. В партерной борьбе дедку бы меня вовек не одолеть… На предмет намаза – ничего обещать не могу, в последнее время я в нём как-то путаюсь… А вот дамасский клинок готов спереть хоть сегодня. Только скажи, где?

– Вай мэ, настоящий ятаган из Дамаска, с гравировкой коранических текстов, – вещь редкая и стоящая больших динаров. На весь Багдад таких сабель штук шесть-семь, не больше… Но дело не в этом, разве ты или я умеем владеть таким оружием? Ты – вор, я – законопослушный гражданин…

– Угу, которого уже разыскивает вся городская стража за ряд крупных афер и махинаций с частной и муниципальной собственностью! – нарочито прокурорским тоном поддел Оболенский, но согласился – изрубить в капусту сразу восьмерых пустынных кровососов под силу только сказочному герою. – Кстати, а это мысль! Как у вас тут с вольнонаемными богатырями?

– Батырами, – поправил домулло, уловив основную концепцию. – С батырами во все времена трудно. Они или где-то бьются с медноголовыми дэвами, или спят в объятиях спасённых дочерей султанов и эмиров. А чтобы вот так, запросто…

– Ой! – звонко хлопнула в ладоши Джамиля. – А я слышала, в караван-сарае как раз остановился один очень знатный батыр.

– Конан-варвар? – опять съехидничал Лев, хотя кто это, не припомнил бы, хоть режься.

– Нет, настоящий принц! Девятый сын князя заснеженной Армении… Храбрый, сильный, красивы-й…

Оболенский скорчил равнодушную мину, показал хихикающей девушке кулак и обернулся к Насреддину:

– Ну что… Берём?

Я, кажется, как-то упоминал Леонида Соловьёва? Давайте закончим эту тему и больше не будем к ней возвращаться. Итак, все книги нашего уважаемого писателя совершенно заслуженно считаются классикой среди такого рода произведений. Я безумно горд, что столь ярко, сочно, жизненно и красочно передать общую суть всех легенд о Ходже Насреддине сумел именно русский человек! Не араб, не перс, не казах и не татарин, даже не мусульманин вовсе… Чтобы так написать, надо жить на Востоке, проникнуться его сладостью, пропитаться его ядом, владеть его певучим языком настолько легко и возвышенно, что у читателя не возникнет и тени сомнения в правдивости каждого слова автора. Леонид Соловьёв жил в Ташкенте и Алма-Ате, он знал всё это из первых рук. Мне же досталось совсем другое… Лев Оболенский – москвич, наш с вами современник, и, в отличие от романов Соловьёва, в Лёвиных россказнях я дотошно проверял каждое слово! Суть проблемы в том, что и я вырос не совсем на Востоке, хотя и на стыке культур Европы и Азии. Многое казалось непонятным, многое – надуманным и накрученным, а по кое-каким скользким вопросам и вовсе приходилось беспокоить специалистов. Но что меня действительно поразило – так это то, как убийственно мало знают теперешние востоковеды о Багдаде и Бухаре, о человеческих взаимоотношениях, о гибкости восточных обычаев и предрассудках религий… А ведь реальное существование нечистой силы они вообще отрицают напрочь! В результате я снова и снова возвращался к обрывочным записям моих бесед с Оболенским и понимал, что именно он, а не кто другой способен дать более-менее чёткое описание тогдашней действительности. Беда лишь в том, что ему всё происходящее представлялось совершенно естественным и многие вопросы, крайне любопытные с точки зрения этнографа и фольклориста, он попросту опускал. Видите ли, Лёвушке не было это интересно… Какая-то там никому не известная Джамиля занимала гораздо больше места в его голове, чем, например, идея завести путевой дневник и пунктуально фиксировать в нём всё необычное для образованного человека двадцать первого века. Увы, дневника он так и не завёл… А вот девушку спас. Об этом и будет наша следующая история. Для краткости назовём её «Сказ о Багдадском воре, молодой вдове Джамиле и сразу восьми злобных гулях». О, забыли Ходжу Насреддина, а справедливости ради надо напомнить, что основная идея нового сценария принадлежала именно ему…

– Домулло, ну почему его до сих пор нет?!

– Успокойтесь, ханум… Не прошло ещё и часа, он едва успел добраться до караван-сарая, – как можно спокойнее отвечал Ходжа, хотя был предельно близок к тому, чтобы сорваться на грубость – нежная вдова задавала один и тот же вопрос уже в четвёртый раз.

– Что же вы такое говорите, почтеннейший! – страстно возмущалась Джамиля, и её смуглые щеки полыхали румянцем гнева. – Да вы бы видели, как лихо он вскочил на этого маленького ослика, как свистнул, как понёсся по улице, вздымая клубами пыль, – джигит, да и только! Рабинович давно бы доставил Лёву-джан до караван-сарая и обратно. А их всё нет и нет! О аллах, как же я волнуюсь…

– Уважаемая, наш Лёва-джан, может быть, и великий наездник, но ведь ему надо ещё и найти принца, уговорить его прийти сюда, убедить сразиться с гулями и тем самым совершить великий подвиг в деле посрамления слуг шайтана. Причём всё это совершенно бесплатно…

– Вай? – не поверила девушка, но сразу заинтересовалась. – А разве героям и принцам не достаточно славы и хвалебных песен седобородых акынов?!

– О женщины!.. Судьбы всего мира вечно трепещут от ваших маленьких пальчиков, которыми вы дёргаете за ниточки, заставляя эмиров и султанов плясать под ваш бубен! – философски заключил Насреддин, поудобнее подпихнул под себя пару подушек и лениво потянулся за чёрным изюмом. – Ну почему же в самых простых вещах вы так удивительно недальновидны?

– Почему?

– Что «почему»?!

– Ну… почему? – вежливо отодвигая изюм, продолжала допытываться Джамиля.

Насреддин прикрыл глаза рукой и несколько раз глубоко вздохнул, как бы выравнивая ритм дыхания и успокаивая пошатнувшиеся нервы:

– Потому, что все герои: принцы, джигиты, воины, дети купцов или даже простые декхане – всегда нуждаются в награде! Без награды подвиг никому не интересен. Ради чего его совершать? Слава призрачна, людская благодарность недолговечна, память слепа, а потомки равнодушны. Героям положено платить. Обычно это бывает половина ханства или эмирата, да ещё целый гарем невест с дочерью самого султана в придачу.

– Вай мэ-э… Вот уж не думала, что подвиг стоит так дорого! Но у нас нет половины ханства…

– Вот именно, – ровно подтвердил Ходжа, вновь нацелясь на блюдо. – Но у нас есть вы.

– Мы?! – не поняла честная девушка.

– Вы! – конкретно указал пальцем домулло. – Если этот армянский принц согласится взять вас в качестве награды за избавление от восьми гулей сразу – можно считать нашу сделку обоюдовыгодной. Да и ваше личное будущее вполне благоустроенным… Пусть даже он на вас не женится, но звание наложницы принца тоже не менее почетно. Говорят, что армяне очень женолюбивая нация…

Вместо ответа Джамиля подняла блюдо с изюмом и обсыпала доброжелательного советчика с головы до ног. Глянув в её матовые глаза, Насреддин разумно решил, что возмущаться таким вопиющим оскорблением мужского достоинства пока не стоит. В противном случае он действительно может не дождаться Льва. В смысле, не дожить до его возвращения… К счастью, именно в этот момент, как никогда вовремя, на улице раздался звонкий перестук подковок Рабиновича и тяжёлые удары в ворота. Судя по звуку, в них били головой…

– Ой-ё-ё… – только и выдавил домулло, на пару с Джамилей открывая старые, скрипучие ворота. Подходящих слов у него почему-то не находилось, зато юная вдова, едва не бросившись на шею Оболенскому, счастливо прыгала вокруг и без устали щебетала:

– Хвала Аллаху, ты вернулся, мой гость и господин! А мы с твоим почтеннейшим другом уже просто места не находили от беспокойства. Он так за тебя пережива-а-л… Я силой сажала его за дастархан и кормила изюмом! А что ты нам привёз?! Что это? Такое длинное, в мешке и… пятки по земле волочатся?

– Все в дом! – коротко приказал Насреддин, не дожидаясь появления любопытных соседей. Лев Оболенский, совсем было готовый посреди улицы болтать о том, что же всё-таки лежит в мешке, запнулся, подмигнул и шагнул во двор, подталкивая впереди себя чем-то недовольного ослика. Впрочем, тут-то особенно гадать не приходилось – никому неприятно, когда на тебе галопом скачут в один конец, а возвращаясь обратно, ещё и грузят поклажей.

– Это он? – скорее утвердительно, чем вопросительно уточнил Ходжа.

– Он самый. Мумарбек Кумган-Заде, действительный девятый сын князя из популярного армянского рода Петросянов. Остановился в Багдаде проездом, посмотреть достопримечательности и прикупить в дорогу всякой мелочи вроде халвы и туалетной бумаги. Направлялся в Стамбул, к падишаху турецкому, выклянчивать торговые льготы для деда и собственного коньячного производства! – исчерпывающе отчитался Лев.

– Вай дод… и что же ты с ним сделал?

– Украл.

– Лучше не серди меня, Лёва-джан… – Ходжа осёкся лишь под мрачным взглядом Джамили и продолжил уже чуть ровнее: – У нас на Востоке крадут овец, верблюдов, иногда лошадей или даже невест… но не армянских принцев! Ты соображаешь, что делаешь?! Как можно живого мужчину красть? О аллах, а он вообще ещё живой?!

– Будь спок, жив-здоров, ничего с ним не сделается, – снисходительно успокоил наш герой, похлопывая жертву по пояснице. – Я всё понимаю, старик! Но иного выхода не было: разговаривать со мной он не захотел, а все эти слуги, невольники, телохранители и повара… Какая альтернатива? Вас подводить не хотелось – пришлось красть!

Человек в мешке слабо застонал и пошевелил конечностями.

– Заносите! – пожал плечами Насреддин. А в сущности, что же ему ещё оставалось?

Каким именно образом начинающему завоевывать всенародную известность Багдадскому вору удалось посреди белого дня выкрасть из караван-сарая, на глазах у десятка свидетелей, настоящего армянского аристократа – задачка почище египетских пирамид! Даже куда как почище, ибо, благодаря беллетристу Хэноку и современным ученым, о пирамидах в Гизе мы знаем теперь гораздо больше. О Багдадском воре известно немногое: личность эпическая, внешность размытая, подвиги сомнительные, имя окончательно засыпано неумолимыми песками времени…

Когда с принца сняли стандартную упаковку и торопливо придали ему товарный вид, перед троицей предстал очень длинный юноша лет девятнадцати, с печальными глазами спаниеля и далеко выдающимся носом, изогнутым на манер краснодарского баклажана. Их высочество красовалось в красной черкеске с газырями, штанах в обтяжку и мягких чувяках на шерстяные носки. Похлопав себя по бокам, Лев выудил из-за пазухи каракулевую папаху и честно водрузил на кучерявую голову владельца. Тот уже почти пришёл в себя, но явно не осознавал, где находится, а потому начал с очень глупых вопросов:

– Кито ты такой?

– Багдадский вор – Лев Оболенский, честь имею!

– Нэ понял… – выпятил кадык принц.

– Ба, да он прям с каким-то братковским акцентом шпарит! – сентиментально восхитился Лев. – Разве что пальцы веером не расфуфыривает, а так – вылитый хачик из казино «Метелица». Только, ради аллаха, не спрашивайте меня, где это… Всё равно не вспомню, шайтан побери!

– Тогда отойди в сторону, грубиян… – с самой слащавой улыбкой прошипел Ходжа, задвигая друга в угол. – О царственный отпрыск! Я прошу прощения за этого недостойного нахала, трижды выгнанного из медресе и не умеющего разговаривать с благородными людьми.

– А ты кито такой? – послушно переключился принц.

– Скромный книжный червь, извечно дерзающий увидеть в Коране всю мудрость Аллаха, дабы донести его слово людям, и ваш верный раб, мой господин!

– Тьфу, даже слушать противно… Ходжа, хочешь, я тебя «Интернационал» петь научу?

– Отвали, Лёва-джан. Не мешай мне окучивать мотыгой мудрости этот юный дуб. Джамиля, а не покормишь ли ты нашего усталого героя? Там вроде ещё плов оставался и хурмы немного…

Как только молодые люди вышли, он вновь обратился к принцу, ожидающему его с самым высокомерным выражением лица. Домулло чуть повёл плечами, словно бы сбрасывая последние сожаления о неизменности человеческой глупости и чванства, а потом неторопливо заговорил. И речь его текла так певуче, что благородный Мумарбек Кумган-Заде развесил оттопыренные уши, боясь даже вздохом помешать столь дивному рассказу.

– Преклони свой слух, о юный повелитель моей души, и выслушай самую горькую и чудесную песню из всех, что когда-либо произносили уста правоверного. Пусть же сердце твоё наполнится храбростью, ум вооружится терпением, а уста сомкнутся, дабы ни одним вздохом сочувствия или возгласом гнева не прервать нить моего повествования. Узнай же, что дом, в котором ты находишься, вовсе не дом, а волшебный дворец! Что доставлен ты сюда не грязным, недостойным наглецом на хребте беспородного осла, а могучим дэвом на благородной спине крылатого коня Ак-Магарака! Что девушка в платье простолюдинки – величественнейшая и прекраснейшая пэри Востока, принцесса Самрагадд эй-Зуль-Зуль, чей славный отец является вдовствующим падишахом многих земель на Юге и Западе! Я же, его скромный визирь и советник, посредством злых чар превращённый в тихого уличного мудреца… О, не верь глазам своим! Ибо обманчива вуаль Зла, накинутая врагом мусульман на всё, что дорого Аллаху! Ты же есть единственный избранник судьбы, истинный принц великой Армении, достойный сын своего рода, воин, отмеченный благосклонностью Всевышнего, и карающий меч в его деснице! На твоём челе – печать мудрости мудрейших, твоя рука тверда подобно граниту, твоё сердце пылает огнём и не ведает страха, а твоя душа переполнена милостью к страждущим, рабам твоим, ищущим спасения в твоей благословенной тени. Всё ли ты понял, о светоч моих мыслей?

– Кито, я?! – опомнившись, закашлялся юноша, постучал себя кулаком в узкую грудь и яростно закивал. Ходжа торопливо остановил парня, всерьёз опасаясь, что его цыплячья шея не перенесёт столь активных упражнений.

– Готов ли ты взойти на престол зятем падишаха? Жениться на прекрасной принцессе и сотне её рабынь? Поселиться в золотом дворце с серебряными фонтанами? Иметь у себя в услужении могущественного дэва и волшебного скакуна?

– Да, да, да! – От нетерпения у молодого Петросяна едва не бежала слюна. – Всё давай, всё минэ, всё бэру…

– Но хватит ли тебе духу сразить своим дамасским клинком восьмерых худосочных демонов пустыни, под чьей властью мы вынуждены пребывать в этих гнусных личинах?

– Восэмь?! – поджав губки, призадумался принц. Его миндалевидные глаза подернулись матовой пеленой, губы шевелились, а левая рука, что-то пересчитывая, загибала пальцы на правой. – Нэт… Восэмь – это нэт. Многа…

– Ну, может быть, не сразу восемь…

– Дыва! – предложил княжеский отпрыск, видимо, гены неумолимо брали своё. Домулло трижды помянул шайтана и внёс контрпредложение:

– Пусть их будет хотя бы шесть, иначе твоя слава великого воина и храбреца пошатнётся в глазах всего мира.

– Тры! – ещё раз подумав, решил юноша. – Нэ надо славы, пусть – тры… Я – сказал!

Ходжа посмотрел на него, как сытый эскимос на варёный ананас, примерно с той же степенью недоумения и сострадания. Кажется, разговор грозил затянуться, плавно переходя в банальный торгашеский спор.

Покупатель требовал скидок и гарантий, продавец почти готов наплести всё, только бы получить деньги вперёд. Оба гнули своё, у каждого были свои интересы, прийти к разумному соглашению становилось всё труднее и труднее. Если бы Ходжа Насреддин (как, впрочем, и почти каждый босяк Багдада!) не вырос на шумном восточном базаре – конструктивный диалог накрылся бы жирным крестиком. А так, после долгой торговли, криков, воплей, слёз, взаимных оскорблений, оба спорщика в конце концов ударили по рукам. Всеобщая удовлетворённость сделкой заключалась в следующем: Мумарбек Кумган-Заде обязался избавить заколдованных мусульман от пяти злых гулей за соответствующую плату: дворец золотой – 1 шт., волшебный конь, летающий над облаками, – 1 шт., вакантный трон падишаха Юга и Запада – 1 шт., прекрасные румийские рабыни – 100 шт. оптом. Принцесса и дэв в общий список не вошли. Как именно можно было претендовать на трон, не женившись на принцессе? Очень просто – фиктивный брак! Идею подбросил закормленный Оболенский, на пару минуток вырвавшийся из-под опеки признательной Джамили. Хотя доныне на Востоке фиктивные браки не практиковались, да и по сей день не практикуются, но в тот момент всё прошло как по курдючному жиру. Хозяйственному принцу очень уж хотелось заполучить всё и сразу, поэтому он предпочёл поверить. Что, впрочем, не помешало ему потребовать составления двустороннего договора и принесения клятвы на Коране. Насреддин подобную клятву дал охотно – в случае превращения их всех в кого следовало герой непременно получит своё. Или схлопочет… или огребёт… кому как нравится.

Время уже двигалось к мягкому, тёплому вечеру… А вечер на Востоке короткий, как первый поцелуй застенчивой девушки, томный, словно её дыхание, и нежный, как тонкая, пульсирующая жилка на её девственной шее… (Это не руководство для начинающих вампиров, это эротика!) Гули обещались зайти после полуночи. Полчаса у наших друзей ушло на координацию планов действий, а потом работа закипела…

Багдад гудел, как растревоженный улей! Впрочем, нет… Это банально, так уже каждый второй пишет. Багдад гудел, словно Литинститут при вступительных экзаменах на самой коммерческой основе… О, гораздо лучше! И главное, куда точнее обрисовывает действительность. Если уж каждый начинающий прозаик или поэт втихую мнит себя гением, то что же бывает, когда эти гении скапливаются в ограниченном пространстве, по пятьдесят человек на место?! Нечто подобное творилось и на центральном багдадском базаре. Только и разговоров, что о неуловимом Ходже Насреддине и его спутнике, отчаянном Льве Оболенском. Правда, настоящее имя знали немногие, большинство предпочитало называть его просто, по-домашнему – наш Багдадский вор. После достопамятной ночи Бесстыжих Шайтанов (чуть не написал Длинных Ножей!) весь народ высыпал на улицы, во всех переулках, в любой чайхане, на каждом углу люди шумно обменивались последними новостями. Те, в свою очередь, быстро приобретали статус слухов и сплетен, грозя в самое ближайшее время стать анекдотами и даже легендами… Навеки осмеянные Далила-хитрица и её дочь, мошенница Зейнаб, были вынуждены экстренно переехать в далёкий горный кишлак к знакомым. Там ещё можно было как-то укрыться от позора, а здесь им в лицо хохотал любой уличный босяк. (Хотя лично мне, как современному человеку, не совсем понятно, где тут конкретное осмеяние и ради чего съезжать? Впрочем, готов согласиться и с тем, что в средние века чувство юмора на Востоке здорово отличалось от теперешнего. Например, вид хромого человека вызывал у прохожих сдержанные смешки, а встреча на площади лилипута или карлика – взрыв неуправляемого хохота! Любое уродство, болезнь, вынужденная травма были смешны уже по своей сути. Но, простите, отвлёкся…) Короче, багдадцам страшно понравилось, что в их среде нашлись шустрые ребята, нащёлкавшие по носу двум заносчивым бабам. То, что попутно по тюбетейкам досталось и благородному Шехмету с племянником, вызывало не смех, а скорее уважение. Оба были ещё вполне в силе, оба обладали достаточной властью, чтобы эту силу применить, и особо подшучивать над «хозяевами» города не рисковал никто. Втихомолку гоготали, но явно – нет… Больше всего скользких шуточек досталось, кстати, самому эмиру, великому и справедливому Селиму ибн Гаруну аль-Рашиду. Так как именно он ввёл в городе жесточайшие законы против воровства, методично претворяя их в жизнь посредством отрубания рук и смертной казни. То есть тот факт, что, несмотря ни на какие репрессии, в столице появился настоящий Багдадский вор, немыслимый и вездесущий, било по эмирскому престижу сильнее македонского тарана. Многие усматривали в этом перст самого Аллаха, но и многие, скептически качая головами, говорили, что в дворцовую тюрьму уже вовсю волокут пойманных индусов, лекарей, астрологов, дервишей и всех подозрительных лиц, под чьё описание подходит титул «спецагент». Стражники лютуют вовсю! Как бы ни был ловок этот голубоглазый Багдадский вор, его всё равно непременно поймают и казнят. Оболенский правильно делал, что почти не выходил из дома. Ну, почти не выходил… Разве что пару раз, по особой нужде. Нет, не подумайте ничего такого, просто было необходимо кое-что подукрасть. Причём Ходжа настаивал на минимуме, потому как грабить приходилось простых горожан. Лев не стал спорить, но на базаре, не удержавшись, посетил-таки лавку богатого торговца овощами, где затарился на полную катушку. В смысле, оторвался от души… Встречные восточные мужчины только восторженно цокали языками, глядя на то, как широкоплечая ханум почти двухметрового роста, отфыркиваясь из-под паранджи, легко несёт в мускулистых руках два здоровенных баула! Босоногие мальчишки, вереща, неслись следом, седобородые аксакалы бормотали под нос что-то о «женщинах, берущих слишком большую волю», а круторогие тягловые волы смотрели ей вслед с явным одобрением. Ворота Оболенскому открывал неизменно улыбчивый Ходжа Насреддин:

– Вай мэ! Куда ты прёшь, почтеннейшая бесстыдница?

– К себе домой, – басом ответствовала ханум.

– Нет тут твоего дома, его спалили янычары.

– А вот и неправильно. Ты должен был ответить: «Враги сожгли родную хату»! – строго упрекнул Лев, проходя внутрь. – Какого лешего, Ходжа?! Простейшего пароля выучить не можешь! Помоги-ка лучше мне снять это сооружение. Не паранджа, а прям какая-то переносная беседка с дореволюционной системой вентиляции.

– У нас всё такие носят, до тебя никто не жаловался.

– Слушай, ну вы тут в Багдаде хоть иногда о женщинах думаете или нет?! Я б вашему главному модельеру все ноги пообрывал!

– Думаем, Лёва-джан, ещё как думаем… – успокоил домулло, помогая другу выбраться на свободу. – По установлению Корана только самая бесстыжая и падшая женщина выйдет на улицу, не прикрыв лицо и руки от нескромных взглядов праздношатающихся мужчин. Достойной девушке пристало являть свою красоту только близким родственникам и мужу. В крайнем случае тем, кому позволит муж!

– Сколько живу на Востоке, а всё не могу к этой шизе привыкнуть… – сокрушённо пробурчал Оболенский, вытирая пот со взмокшего чела. – Знаешь, по правде говоря, паранджа, наверно, действительно полезная штука – если прятать под неё такие личики, от которых грузовики шарахаются…

– Кто такие грузовики?

– М-м… нечто помощней верблюда и помассивнее быка, но на колёсах, – подумав, припомнил Лев. Впрочем, и ему самому данное объяснение показалось слишком размытым, поэтому он отвернулся, тут же во дворе взявшись за распаковку узлов. – Вот твоя паранджа. Можешь мерить, если не подойдет, у меня ещё есть, поменьше.

– Подойдет, – без примерки прикинул Насреддин, – но зачем ты украл сразу три?

– Рядом лежали. И потом, мало ли… Размер не подошёл, фасон не устроил, покрой не тот, пришлось бы бегать, обменивать. Вот ещё скатерть новая, «маде ин Шина».

– Шина? маде? ин?! А на вид обычная скатерть, прости её аллах…

– Я ещё тапки захватил, всем, – продолжал выкладывать свои трофеи неуловимый вор Багдада. – Тебе, мне, Джамиле, даже принцу вашему, барыге… Только не разобрал – это мужской фасон или женский?

– Женский, – уверенно кивнул домулло. – Самое то, спасибо большое. Что ещё?

– Да всего по мелочи… – На свет божий появились полосатые женские шаровары, пара нижних рубашек, три платья, кое-какие украшения и зачем-то большой бубен.

– А бубен зачем? – Как видите, и Ходже это показалось интересным, но Лев виновато вздохнул:

– Просто так… Музыки душе захотелось, всё ведь в тишине сидим, как неживые! Думаю, дай хоть в бубен постучу, магнитофона-то всё равно нет.

– Нет, – снова согласился Насреддин, уже привыкший к тому, что его друг периодически запускает в мир какие-то шайтаноподобные словечки. – Ладно, взял так взял. А во втором мешке что?

– Так, гастрономия всякая. Нам сегодня стол накрывать, зачем же заставлять девушку переводить собственные продукты на этих кровососов? Вот рис, морковка, инжир сушёный, мяса тоже прихватил, листиков лавровых…

– Вай дод! А это что такое, негодник?! – возмущённо завёлся домулло, выуживая стеклянный сосуд с мутновато-жёлтой жидкостью. – Это же арака! Трижды перегнанная!

– Обычная кукурузная самогонка… – поднял бровь Оболенский. – И не тряси, прольёшь.

– Да ты просто ненасытный пьяница! Весь в старого Хайяма…

– Не трогай дедушку! И вообще, я это не для себя. Ты про коктейль «Кровавая Мэри» что-нибудь слышал? Ну да откуда тебе, с высшим-то образованием… Вот смотри, я и помидорчиков свежих взял…

Получив исчерпывающие объяснения, Ходжа немного остыл, признал свою неправоту, но сосуд с аракой всё-таки забрал и держал при себе. Так, на всякий случай, от греха подальше, ибо алкоголь есть великое искушение для правоверных! Хотя, как писали некоторые мудрецы:

Собственно, у нас в России вся эта витиеватая восточная премудрость выражается ещё короче, одной фразой: «Был бы повод!» А некоторые, особо продвинутые интеллектуалы уточняли: «Было бы что выпить, а уж повод…» Да, повод находится легко, и даже его отсутствие отнюдь не считается фатальным, но вернёмся к действительности… Я имел в виду к нашей истории. Итак, на волшебном Востоке уже ночь, по спящим улицам разгуливают лишь случайные стражники да одинокие сторожа, стучащие в колотушки, традиционно гнусавя: «Спите, жители Багдада, всё спокойно!» Под необычайно густой синью неба дома в квартале кажутся не белыми, а скорее голубыми или фиолетовыми. Зелень чинар превращается в чистый краплак, так что величественные деревья напоминают свёрнутые полотнища переходящих знамён бывшего Советского Союза. Тишина совершенно удивительная – живая… Звуков на самом деле множество, но под покровом ночи они своеобразно приглушены и даже чуточку изменены. Стук колотушки – убаюкивает, пение цикад – кажется удивительно мелодичным, шелест листьев – более похож на лирический шёпот влюблённых, а пушистые звёзды висят над минаретами так низко, что их хочется взять в руки… И вот посреди всей этой экзотической идиллии идут себе вдоль сакманного забора восемь тощих силуэтов. Тощие – это единственный общий признак для всех, а так они разные – кто выше, кто ниже, кто хромает, кто подпрыгивает, кто одет с иголочки, кто – с помойки. В общем, всё как у людей. Только при ближайшем рассмотрении оказывается, что это вовсе не люди. Глаза отсвечивают то ли красным, то ли оранжевым, ногти на руках скорее следует называть когтями, зубы оскалены, как у амазонских пираний, а уж запах… Чем пахнут немытые восточные гули – говорить не хочется…

Культурный европейский кровосос, граф Дракула, пил исключительно кровь, но принимал ванны, чистил зубы и всегда следил за собой. Вампир вампиру рознь! Но гули не только кровопийцы и каннибалы, они в неудачные дни ещё и банальные трупоеды. Причём чем дольше труп пролежал в земле, тем, по их мнению, он вкуснее… Бр-р-р! С меня довольно, я уже всё себе представил и с моим богатым воображением наверняка откажусь от ужина. А вот гули-то как раз на ужин и шли. Для этих пустынных уродов, промышляющих в барханах и на караванных тропах, не было особой разницы, кто их кормит. Раз Ай-Гуль-ага приглашал в гости, то, значит, в условленную ночь следует быть. Опаздывать невежливо! Тот факт, что старый вампир давно скопытился, его пепел развеян по ветру, а его вдова не горит ни малейшим желанием продолжать заведенные супругом традиции, – решающего значения не имел. Да пожалуй, что не имел и вообще никакого! Джамиля даже не подозревала, как невероятно ей повезло – гули, из уважения к покойному, не съели её в первую же ночь, а дали возможность накрыть на стол к следующей. Но сегодня уже никаких поблажек не было бы, ни за что! Вот и сейчас, глотая голодные слюни, все восемь злодеев гуськом выстроились перед знакомыми воротами, старательно принюхиваясь: а не пахнет ли из-за забора вожделенной кровушкой? Честно говоря, не пахло… Зато других запахов оказалось в изобилии – запах плова, женских духов, мужского пота, кулинарных специй, жгучей араки и… разумеется, адреналина. Все четверо участников новой авантюры знали, на что идут, и конечно же страшно волновались. В принципе, вроде бы всё шло по плану, герой у них был, за его саблей Лев ещё раз сбегал, но… кто знает, как повернется ситуация?

При первом же стуке в ворота из полутёмного окна высунулась чуть взлохмаченная Джамиля, нехотя отпихнула кого-то в сторону и гостеприимно предложила:

– Заходите, о путники и друзья моего покойного мужа! Печальный стол поминовения ждёт вас.

Гули удовлетворённо кивнули, сам кивок сопровождался одновременным хрустом сухих шейных позвонков. Во дворе их встретила пожилая толстеющая ханум в традиционной чадре, с паклей седых волос, торчащих сквозь сетку чёрного конского волоса.

– Салам алейкюм! – не переставая, кланялась она. – Проходите в дом, всё готово, только вас и ждали, да сохранит Аллах ваши зубы в остроте, а рёбра в крепости! – Но, видя, что от упоминания святого имени гули болезненно морщатся, тут же поправилась: – Благослови вас шайтан, почтеннейшие! И вас шайтан… и вас… и вас тоже, туда же, тем же…

Нелюди успокаивались и самодовольно шагали через порог. Во всём доме огни не зажигались, да и незачем – гости отлично видели в темноте. Но в самой большой комнате, там, где был расстелен огромный ковёр, на котором был накрыт ужин на восемь персон, горели три медные лампы. Свет они давали зыбкий, что придавало будущему пиршеству оттенок некоего интима. В ожидании крови гули быстренько рассаживались по местам. Размещением руководила другая ханум, гренадерского роста и телосложения, с такой объемистой грудью, что даже у давно всё подзабывших упырей маслено поблескивали глазки. Судя по чёрному платью, она была вдовой великого полководца и раздавала приказы из-под чадры хорошо поставленным командирским голосом:

– Так, ты сюда! А ты вон туда! Вон туда, на подушку, мать твою… Совсем русских слов не понимает, вагон Москва – Душанбе! Вы двое, вот здесь сядете. Здесь, я сказал! сказала… Тут, короче. Да, да… и все вы здесь уважаемые, драгоценнейшие, благоприятствующие душе и полезно влияющие на печень. Всем – сиде-е-е-ть!!! Вот умнички… Терпим полторы минуты, и моя подруга начнёт разносить первые стопарики. Насреддинушка-а! Насреджа! Насредя моя, ты где? Ау-у?!

Гули, приглушённо ворча, всё же расположились на узорчатых подушечках и недоумённо уставились на предложенное угощение. Плов, шурпа, щербет, лепёшки, фрукты, печёная тыква, орехи в меду и курага. На первый взгляд человечины нигде не заметно…

– Мы это не едим, – наконец проскрипел один, самый высокий. – Пусть подадут настоящее мясо.

– Второе – с бараниной, первое – с говядиной, чем тебе не мясо? – резонно парировала распорядительница, но, видимо, прекрасно поняла, чем, а потому позвала ещё раз: – Насредка-а! Какого фига ты там застряла, как кот в почтовом ящике?!

– Несу, несу-у! – На полном скаку со стороны кухни появилась первая женщина, встречавшая гулей у ворот. В её руках чуть подрагивал медный поднос с восемью пиалами. – Вот напиток, достойный ваших избалованных желудков, – «Кровавая Мэриам»! Она согреет ваше тело, пробудит сердце, взбодрит селезёнку и наполнит шумной радостью жилы! Угощайтесь…

– Кровавая?! – сразу повеселели гости. – Это хорошо. Это нас достойно. Мы будем пить.

– Махом… и до дна! – грозно рявкнула вторая. – Первый тост за покойного хозяина дома, кто не выпьет – тот козёл!

К чести нечисти, надо признать, что козлов не оказалось. Выпили все, дружно, разом и до последней капли. Потом долгую минуту все сидели с вытаращенными шариками глаз, схватившись за горло и не дыша. Нет, собственно, они и так раньше не дышали, но в этот миг их недыхание стало особенно выразительным. Трижды перегнанная степная водка из кукурузы и полыни, крепостью в сорок пять оборотов, произвела на иссохшее нутро нелюдей неизгладимое впечатление. Это вам не безвинная, солоноватая кровь, это – арака! Некоторые вампиры медленно задымились, кто-то порозовел, кто-то побледнел, кто-то сразу рухнул навзничь, но чувствовалось, что все оценили…

– А теперь послушайте нас, уважаемые… Второй тост – за то, чтоб мы тут больше такой толпой не собирались, хозяйке нервы не мурыжили, а сидели пикничком на барханчике, вблизи оазиса, финики кушали, о вдохновенном разговаривали! Мясо будет потом, а пока – ещё по стаканчику, без закуски! Кто там протянул блудливые пальчики за горбушкой?! Плюнь, плюнь, тебе говорят! Ну, так что, мужички, вздрогнем?!

Беззаветно храбрый сын армянского народа всё это время тоже вздрагивал в соседней комнатке, но совсем по другой причине. Поняв, кто пирует на закате или, правильнее, после полуночи, Мумарбек Кумган-Заде отчаянно клацал зубами и всё время пробовал ногтем остроту дамасского клинка. В результате состриг себе все ногти начисто и на руках, и на ногах, а вдобавок ещё и здорово порезался. Чем дольше он прислушивался к хрипловатым голосам уже пьянеющих гулей, тем яснее ему становилось, как он продешевил. За такую опасную работу следовало добавить не только могущественного дэва, но ещё и заколдованную принцессу в придачу. Уж слишком она соблазнительна, даже в образе простолюдинки… А Лев с Ходжой, вовсю верховодя праздничным столом, как-то одновременно поняли, что их план трещит по всем швам. Они наивно надеялись споить вампиров аракой, а уж потом из коридора выскочит бесстрашный принц и посрубает нечисти безмозглые башки! В принципе, проблема была одна – им просто не хватило водки. Даже в виде коктейля уворованная Оболенским склянка дала благословенной жидкости всего на двадцать бокалов. Гулям даже не досталось по три, третья порция вынужденно сократилась на полстакана. Для живого человека две с половиной ёмкости «Кровавой Мэри» на ночь – более чем достаточно для того, чтобы слететь с катушек вплоть до самого утра. Но, к сожалению, нечисть оказалась куда менее восприимчивой к алкоголю. Да, они расслабились, вошли во вкус, даже немножко оживились, разговорились о своём, но не упали в дым пьяные под стол, на что рассчитывали наши стратеги.

– Что делать будем, Лёвушка? – тихо пропел домулло, обливаясь холодным потом под чадрой. – Арака кончилась.

– Могу сбегать, ещё украсть…

– Ночью?! Вах, если через пару минут мы не подадим им на стол человеческое мясо – они съедят нас! Клянусь аллахом, меня уже один за ляжку ущипнул!

– Может, ты ему понравился как привлекательная женщина? – однообразно отшутился Лев: проблема действительно вставала в полный рост, и ситуация склизко выходила из-под контроля. – Ну, хочешь, давай прямо сейчас принца запускать!

– Он не пойдет… – Из кухни показалась запыхавшаяся Джамиля с небольшим свёртком в руках. – Ему дурно, наш герой жалуется на боли в животе от застарелой раны. Говорит, что ему надо полежать часик-другой…

– Через часик мы уже не сможем его разбудить, нас съедят эти грязные дети гиен!

– Не трави душу, Ходжа! – возмутился Оболенский, откидывая чадру на затылок. – С нами дама, а ты впадаешь в истерику. Вношу в меру разумное контрпредложение – раз уж так всё вышло, давайте отдадим им принца. Пусть его кушают!

– Стыдись, Лёва-джан…

– А что? И волки сыты, и нам на рынке коньячных изделий одним конкурентом меньше!

– Тогда я пошла его будить, – тут же откликнулась Джамиля.

Оболенский вздохнул и сдал на попятный:

– Обожди, солнышко, не надо… Это у меня сегодня такие плоскостно-чернушные шуточки получаются, обычно я куда добрее и обаятельней.

– О Лёвушка… как ты меня назвал? – мгновенно разомлела девушка, выделив для себя главное и с чисто женской непринуждённостью отметая всё остальное.

– Солнышко! – певуче подтвердил Лев, крылато обнимая её за талию, но домулло бесцеремонно прервал их томную идиллию:

– Я готов трижды преклонить колени и целовать землю, по которой ступают ноги влюбленных, но там, в соседней комнате, сидят восемь пустынных гулей, и если мы не придумаем, что подать им на стол, – ваши нежные чувства пребудут с вами и на небесах!

– Ладно, всё! Не поминайте лихом – щас я им сам все маковки с минаретов понаотвинчиваю!

– Что ж, Аллах тебе в помощь… – задумчиво прикинул Ходжа. – Одного же ты как-то убил, опыт есть… В любом случае ты достаточно крупный, чтобы гули не попросили добавки.

– Нет, не надо! – взмолилась Джамиля, накрепко прижавшись к плечу Оболенского. – Я никогда себе не прощу, если ты погибнешь из-за меня. Может быть, нам удастся их усыпить? Я нашла в вещах мужа вот это…

Она развернула тряпочку, извлекла плотный шёлковый мешочек и, развязав узел, ткнула под нос Насреддину. В мешочке оказался желтовато-белый порошок, копнув его пальцем и принюхавшись, Ходжа упоённо сплюнул:

– Опиум!

– Чего? – поразился Лев. – Джамиля, девочка моя, а ты знаешь, сколько дают за хранение такого количества наркоты?!

– Настоящий афганский опиум! – продолжал приплясывать домулло. – Джамиля-джан, ты просто умница! Неси сюда скорее жаровню с горящими углями, – не пройдёт и минуты, как эти пожиратели падали начнут видеть сладкие опиумные сны! А ты надевай чадру, о недоверчивый неуч…

– Я не неуч! – даже обиделся гроза Багдада, но по примеру товарища вновь опустил на лицо чёрную сетку. – У меня, между прочим, законченное высшее, я такую практику при ФСБ проходил – тебе и не снилось! Что, как и почём бывает за покупку, хранение и распространение наркотических веществ, мне очень хорошо известно. Дедуля подвёл юную супругу под монастырь, а ты тут малайские пляски устраиваешь…

– Друг мой, – весело откликнулся Насреддин, – умерь свой праведный пыл и заткнись, ради аллаха! Иногда ты бываешь таким нудным, что я спрашиваю себя: чем этот вечно недовольный ворчун так зацепил моё сердце? Но, быть может, ты просто не знаешь всех свойств опиума? Ты сам его пробовал хоть когда-нибудь?

– Ну да! Естественно! Ещё бы! Вот вчера буквально покуривал…

– Плохо врёшь, раньше лучше получалось… Отойди от дверей, я один пойду.

Подоспевшая вдовушка сунула в руки Ходжи большое медное блюдо с двумя ручками по бокам. На середине оранжевой горкой горел древесный уголь. Сунув мешочек с порошком себе под мышку, домулло пнул дверь ногой, ловко нырнув внутрь. Сквозь щель меж дверью и косяком доносилось удовлетворённое бормотание гулей, слова Насреддина глушились скрежетом их зубов.

– Да, да!.. Сию же минуту, как будет угодно моим повелителям! – Насреддин выперся из страшной комнаты задом, низко кланяясь и глуповато хихикая. Потом, прислонясь спиной к стене, он повернулся, тяжело дыша: – Всё успел.

– Что успел? – Оболенский заботливо поддержал друга, стянул с него мокрую чадру, зашвырнув её в угол. – Я говорю – что успел? Объясни толком.

– Всё. Остальное в руках Аллаха.

– Ты прекратишь издеваться?!

– Ты же сам всё на свете знаешь, – язвительно ответил домулло. – У тебя и образование выше высшего, и слова учёные про грузовики, и девушки тебя вон какие любят…

– Три – два в твою пользу, – вынужденно согласился Лев. – Давай колись, раскрывай карты.

– Лёвушка, он всего лишь высыпал опиум на угли! – охотно пояснила Джамиля. – Сейчас сонный аромат убаюкает гулей, а когда они уснут под властью чар «белой смерти», мы разбудим принца и он обезглавит всех.

– Хм, неужели? Вообще-то действительно чем-то таким сладковатым уже потянуло…

– Плотней закройте дверь! – спохватился Насреддин. – Это всё происки шайтана! Если мы хотя бы пару минут будем вдыхать дым опиума, то уснём вместе с ними. Я хорошо знаю, что эта вещь делает с людьми…

– А… как же тогда туда войдет наш будённовец с саблей? – уточнил Лев, но Ходжа легко ответил на несложный вопрос:

– Мы прикроем ему нос и рот мокрым шёлком. Сначала он зальёт водой угли, а потом отрубит головы всем восьмерым убийцам.

– Дельно… – признал Лев. – А долго ждать?

– Теперь уже нет – прислушайтесь…

Из-за закрытой двери не доносилось ни одного звука. Бормотание гулей стихло, выкриков, чавканья и всех сопутствующих застолью шумовых эффектов слышно не было. Заговорщики многозначительно перемигнулись, покивали и направили отдельную делегацию – будить армянского героя. Время буквально жаждало подвига!

– Я туда нэ пойду! Кылянус папой!

– А я клянусь мамой, что пойдёшь! Мать твою так через эдак в три прихлопа, с подсвистыванием и метрономом! Кто договор подписывал, коммерсант бакинский?!

– Кито, я? Нычего нэ знаю… Нэ толкай мынэ в спыну – я кынязь!

– Ах ты… хвост собачий! Джамиля, отойди, я при дамах от души выражаться себе не позволяю, а хочется… Так вот, ты, аппендицит в черкеске! А ну, смотри сюда – это чья подпись? Это кто подрядился нашинковать соломкой шестерых пустынных гулей? Это кому должны быть уплачены: трон, дворец и невольницы (сто штук, по каталогу!)?!

– Нэ пойду! Минэ мало… Я – кынязь! Аванс давай…

– Щас дам… Ой как щас авансирую под левый глаз!

– Нэ нада, понял! Вот её хочу, пусть ана аванс даст…

Под рукой у Джамили не оказалось ничего тяжелого, и она вынужденно побежала на кухню. Видимо, принц каким-то шестым чувством уловил, что произойдёт по её возвращении. Мумарбек быстро свёл кредит с дебетом, понял, что на заступничество могущественнейшего дэва полагаться не приходится, и разумно выбрал меньшее зло. То есть комнату с восемью голодными, подвыпившими, да ещё и окуренными гулями. Оболенский уважительно пропустил героя вперёд, добавив ему коленом для скорости. Гордый армянский юноша наградил его испепеляющим взглядом, но спорить не стал – со стороны кухни уже доносились быстрые девичьи шажки.

Домулло так и стоял, припирая спиной дверь. На его лице бродила бессмысленная улыбка.

– Где вы так долго-о ходите, о-о-о, несносные дети снежных иблисов? – ласково, с растяжкой, полюбопытствовал он.

– Та-а-к… – принюхался Лев. – А запашок-то всё же просачивается. Марш на улицу, отдышись, придёшь в мокрой маске.

– А зачем? Мне и тут хорошо-о…

– Балной, да?! – уверенно констатировал принц, и Оболенский вынужденно кивнул. Выбора не было, приходилось подменять Ходжу и брать на себя командование. Успешное окончание операции зависело теперь не от великого хитреца, а от неопытного в этом деле Багдадского вора. Хотя… ведь как сказать, неопытного… В критической ситуации русские люди удивительно быстро всему учатся…

– Взвод! Ра-авняйсь, смирна! Джамиля, что это у тебя? Серп? И что ты им собралась делать?! Не надо, мы оба догадались… Спрячь, мстить принцу будешь после. А сейчас быстро два мокрых шёлковых полотенца для нашего героя и его прибалдевшего советчика. – Когда девушка пулей унеслась за требуемым, настал черёд наёмного работника. – Живот втяни! Грудь колесом! И побольше пламени в глазах, так, чтоб искры прыгали, как по кошке статическое электричество… Вот, совсем другое дело! Молодец! Орёл, горный, ширококлювый, с перьями… Саблю вынимай. Да осторожнее же, бестолочь, – сам себя без наследства оставишь… крепче её держи, двумя руками. Джамиля, вяжи ему нос! Ага, вот так, чтоб только щёлочка для осмотра оставалась… Ну, ничё, ничё – вылитый спецназовец из столичного ОМОНа. Ходжа, пропусти смертника, кумган ему в заде!

Издав на прощание грозный горловой писк: «Всэх зарэжу-у!», молодой принц, пригнувшись, нырнул в быстро распахнутую дверь, которую, разумеется, сразу же и прикрыли. Долгую минуту из комнаты доносились звуки великого сражения: хруст растаптываемых фруктов, прощальный звон разбиваемой посуды, хищный свист сабли и хлёсткие звуки ударов.

– Ва-ай мэ-э-э… – умилённо заблеял Насреддин, съезжая по стене на пол. – Как мне тут… о мои-и возлюбленные друзья по-о-о преступной стезе порока-а-а… Ка-а-кие вы тут все краси-и-вые…

– Может, на него водой поплескать? – засомневался Лев, ему ещё никогда не приходилось видеть человека, находящегося под наркотическим воздействием.

– Не поможет, увы… Твоему другу станет лучше на свежем воздухе, – знающе пояснила девушка. – Вынеси его во двор, а я посторожу тут.

– Не хочу оставлять тебя одну, солнышко… но ты права. – Оболенский присел на корточки и с величайшим трудом взвалил размякшее тело домулло себе на плечи. – Чёрт… ну ты и… тяжёлый же, как кабан!

– Ка-а-кие вы умные-е… и красивые-е… и добрые-е… всё четверо-о-о… клянусь аллахом…

– Понёс, – пошатываясь, встал Лев, – у братана уже в глазах двоится…

Он сгрузил безвольного Насреддина у забора, усадил поудобнее, похлопал по щекам и, отдышавшись, поспешил назад. Первое шоковое впечатление – дверь в комнату гулей полуприкрыта, а Джамили у входа нет! Первая шальная мысль о том, что деловой армянский принц попросту её украл в качестве аванса. Рёв, который испустил благородный потомок князей Оболенских, посрамил бы любого ревнивого бизона и наверняка побеспокоил сон многих жителей близлежащих кварталов. Резко бросившись в погоню, яростно сопя от предвкушения возмездия, он тем не менее догадался, выскочив во двор, поинтересоваться у трезвеющего Ходжи: а не проходил ли тут горбоносый герой с перекинутой через плечо заложницей? Домулло долго не мог ответить внятно. Не потому, что не знал, а по причине активного взбалтывания – Лев, требуя ответа, тряс друга, как Мичурин грушу. В конце концов, дважды едва не прикусив себе язык, Насреддин кое-как объяснил, что никого тут не видел. Недоверчиво обмозговав данный факт, Оболенский наказал соратнику бдить вовсю, никого не пропускать и кинулся обратно в дом. Из той самой комнаты, где пировали гули, доносились поощрительные выкрики и ритмичные удары в бубен. Разгорячённый Лев рванул дверь так, что несчастная едва удержалась на петлях. Опиумный угар ударил в лицо Багдадского вора… В относительно небольшом помещении можно было смело вешать широкий русский топор! В клубах сизо-желтого дыма задумчиво балдели восточные вампиры. Убитых, зарезанных или порубанных не было ни одного! Двое постукивали ладошками в днища медных подносов, остальные хлопали или отщёлкивали ритм плошками. Горячий армянский принц возлежал в обнимку со всеми, и лицо его светилось таким неземным счастьем, что все вопросы отпадали разом. Парень приторчал в «стране ароматов». Но самое невероятное было то, что в центре комнатки, прямо на дастархане, полураздетая Джамиля с бубном старательно демонстрировала танец живота! Оболенский глубоко вздохнул, ахнул и прислонился к косяку… На девушке оставался лишь расшитый бисером жилетик да пёстрые индийские шаровары. Её глаза были полуприкрыты, движения замедленны, а пухлые губки нежно пытались произнести что-то вроде: «Лёвушка-а…» Она наверняка приоткрыла дверь на какой-нибудь подозрительный шум и… почти мгновенно попала во власть белого афганского опия. Как, впрочем, и принц… хотя это уже не важно. Всё уже не важно… Ни гули, ни Джамиля, ни отпрыск армянского княжества… Всё это пыль, тщета, суматоха и бренность. Истинны лишь вот эти невероятно соразмеренные и упругие удары в медные подносы. Ах, как они звучат… Как они возвышают, зовут, притягивают, манят куда-то высоко, к чистоте, первозданности, упоению высотой! Неужели никто этого не слышит и не понимает?! О, смешные, нелепые люди… Распахните сердца, откройте души, идите вслед за мной, к единому свету божественного откровения, и вы не пожалеете! Смотрите же, я открыл Истину! Все за мной… туда… высоко в небо… и вы не пожалеете! Никогда… ни за что… нет… не… Идёмте!

У этой истории мог бы быть очень печальный конец. Нет, если бы совсем уж фатальный, так и рассказа бы вообще не было. Лев Оболенский не вернулся бы с Востока, не поведал бы свою эпопею мне, а я, как вы знаете, никогда ничего не выдумываю. Неблагодарное это дело. Ещё в Библии сказано, что «правду говорить легко и приятно». Вот этим я и занимаюсь, а выдумки оставим другим, тем, у кого это лучше получается. Мы с Оболенским, до его отправки в больницу, имели довольно поверхностное знакомство. Ну, он заезжал пару раз к нам в Астрахань, решал какие-то дела в верхах. Я, периодически бывая в Москве, сталкивался с ним у общих знакомых, в «Дюнах» или знаменитом «Петровиче». Это уж после Востока его так припекло, что он сам стал искать помощи профессионального писателя. А до всей багдадской одиссеи он не производил лично на меня впечатления такого уж ярого правдолюбца. В смысле, непримиримого борца за свободу личности и права каждого человека, без всяких расовых, территориальных и религиозных ограничений. Нет… Лев был совершенно нормальным парнем, с реальным взглядом на жизнь; чуточку сноб, чуточку хвастун, но добрейшее сердце и шумная душа любой компании. Багдад как-то очень заметно его изменил… Оболенский стал более внимателен и терпим к людям, особенно к старикам. Он резко заинтересовался поэзией, постоянно цитируя иранско-персидскую лирику, причём всегда значимо и к месту. Когда Маша родила, он таскал своего первенца едва ли не в зубах, был самым трогательным и заботливым отцом, искренне считая, что именно в детях продолжается наша жизнь. Вот только игры с малышом у него были немного странные… Например, поманит ребёнка погремушкой, положит её на пол, а сам отвернётся. Малыш, гугукая, тянется за игрушкой, она гремит – папа оборачивается и грозит пальцем. Потом снова и снова, до тех пор, пока кроха не возьмет погремушку так, чтоб она и не дзинькнула. Вот тут Лев счастлив! Шум, смех, визг, веселье на всю квартиру! Лёвину жену это поначалу тоже удивляло, потом привыкла – да мало ли…

Багдадский вор проснулся от жары. Что-то обволакивающе тёплое давно припекало ему бок, но оборачиваться не хотелось. Тем паче что слева кто-то ласково сопел в ухо. С трудом разлепив ресницы, Оболенский бегло отметил, что лежит во дворе дома вдовы, что солнце давно в зените и палит немилосердно, а сама хозяйка территории безмятежно вкушает сон на сгибе его руки. Первая мысль: а с чего это мы на голой земле развалились? Никаких, даже обрывочных, воспоминаний о том, что и где, с кем и почём происходило, даже близко нет. Голова восхитительно пуста и легка так, что вертеть ею одно удовольствие. Чуть скосив глаза на скрип двери, Лев узрел сумрачного Ходжу с медным кумганом в руках. По лицу было видно – идёт поливать. И даже не надо спрашивать кого… Слишком уж выразительно поджаты губы, и руки дрожат, то ли от предвкушения, то ли от… От чего конкретно, установить не удалось, так как домулло, встав над беззащитными друзьями, начал демонстративно лить из носика кумгана противную тёплую воду. Совершенно обалдевший от такой наглости Оболенский с вытаращенными зенками терпеливо лежал, так и не проснувшаяся Джамиля счастливо морщилась, словно её щекочут, а Насреддин с каменным лицом продолжал своё чёрное дело. Когда на нос Багдадского вора упала последняя капля, он осторожно высвободил руку, поудобнее уложил свою подружку в тёплой луже и встал. Сильные руки сгребли Ходжу за грудки, приподняли и пару раз внушительно встряхнули. Соучастники пристально, без злобы, смотрели друг другу в глаза…

– Какого хрена? – медленно начал Лев.

– О аллах… – торжественно пояснил Ходжа.

– Ну, и фигли?! – заключил Оболенский.

– Шайтан с тобой… – охотно согласился Насреддин.

– Что вы делаете, эфенди?! – Джамиля, открыв очи, увидела страшную картину и бросилась их разнимать, но, поскользнувшись, вновь шлёпнулась в лужу, окатив брызгами грязи обоих.

– Ладно, пошли в дом, там побеседуем.

– На этот раз твой язык говорит умные вещи, но прояви благоразумие и сначала поставь меня на эту землю греха и праха.

– Так вы не будете драться, почтеннейшие? – с абсолютно нелогичной смесью радости и разочарования уточнила девушка, бодро вскочила на ножки и первая шмыгнула в дверь.

Ходжа оттирал рукавом грязные капельки со лба. Лев неторопливо оглядел двор, к нему постепенно возвращалась память, но следов вчерашних событий он почему-то не заметил. Хотя, если разобраться, они непременно должны были бы быть… Остановившись на этой мысли, Лёва сел на порог, прижав широкой спиной дверь дома:

– Ходжа, без обид?

– Без обид, Лёва-джан… – Всё ещё напряженный Насреддин присел рядом. – Ты совсем ничего не помнишь?

– До определенного момента… Ты оставался у дверей, мы с Джамилёй приволокли принца, запустили его внутрь, а тебя я вытащил на свежий воздух.

– Ты спас мне жизнь, – буднично откликнулся домулло. – Хвала Аллаху, сподобившему тебя на этот шаг, ибо твоя предусмотрительность и забота избавила всех нас от необходимости стоять сейчас перед престолом Всевышнего.

– Потом я вернулся, – совершенно игнорируя факт благодарности друга, продолжил наш герой, – но Джамилю не застал. Она сдуру полезла в комнату к гулям и, видимо, круто наглоталась дыма опиума. А на девчонок наркотики действуют гораздо быстрее… Короче, когда я туда вломился, она уже вовсю наяривала танец живота с одновременным стриптизом. Ей-богу, у неё хорошо получалось! Гули прихлопывали, принц армянский балдел так откровенно, что грех будить, а я вроде встал, как дурак, и не знаю, с чего начать… Ну, конечно, позже… Хм, вот честно говоря, что было потом, я и не помню. Но что-то было, да?

– О да! Клянусь святыми мощами старого Хызра и следами от колесницы пророка Мухаммеда, ещё как было!

– Ой-ё… – разом понурился Лев. – Слушай, я что, под этим делом наговорил чего не надо? Частушки матерные пел, анекдоты похабные рассказывал, девушек щупал, приставал ко всем, да?

– Не-е-т, ничего подобного, – ласково успокоил Ходжа, и от его тёплой улыбки Оболенскому окончательно стало не по себе. – Я лежал вот здесь, у забора, почти отдышавшийся от белого дыма опиума, и видел всё. Ты вышел в обнимку с гулями, убеждая их, что только сейчас преподобный Ричард Бах открыл тебе тайну Дара Крыльев! Кстати, что это за пророк? Не помнишь… Ну так вот, потом вы все, кроме девушки, пошли и поднялись на вон тот минарет, дабы познать небо и сладость безграничного полёта. Джамиля не дошла до ворот, сон сморил её прямо здесь… Я кое-как встал, укрыл её своим халатом и, держась за забор, поковылял за вами. Я кричал тебе, но увы… Твой слух был подчинён исключительно твоему же голосу. Кроме себя ты не слышал никого!

Лев изо всех сил напрягал мозговые извилины, в надежде хоть что-то вспомнить, но память, плотно укутавшись в чадру тумана, категорически отказывалась показать своё личико.

– Дверь, ведущую на верх минарета, гули для тебя просто выломали. Я сам видел, стоя внизу, как сверху спланировал первый кровосос… Он рухнул на камни, расшибаясь в брызги, под твой ободряющий крик: «Лети, Икар, сын мой!» Второго ты почему-то назвал Гастелло, третьего Ан-124, остальные тоже получали какие-то немусульманские имена. Но как они падали, разрази меня аллах! Шумно, ярко, с выдумкой и фантазией, разбиваясь на тысячи лоскутков и горсти серой пыли! После четвёртого я собрал волю в кулак и пополз по ступенькам наверх… Пока добрался до самой высокой площадки, ты уже сбрасывал вниз довольно хихикающего принца.

– Что?! – ахнул Лев. – И он… насмерть?!

– Увы, – покривился Ходжа. – Он зацепился воротником за какую-то железяку и повис. Высота не более чем в два локтя, думаю, его уже сняли.

– Он, наверное, кричал?

– Зачем кричал? Как повис, так сразу и уснул. Что ты так на меня смотришь, не веришь? Ты тоже там уснул, и я едва успел тебя подхватить, прежде чем ты развернулся бы на другой бок. Лёва, ты крупный мужчина… Один поворот во сне – и тебе пришлось бы рассказывать о нём самым прекрасным гуриям рая.

– Как же ты меня допёр? – с уважением протянул Оболенский.

– Пришлось бежать за Рабиновичем, – пояснил домулло. – Он честно привёз тебя домой, сгрузил здесь, и мы с ним от усталости так и уснули оба в обнимку за сараем.

– Тэк-с… Ну, что бог ни делает – всё к лучшему, а на… в смысле, какого… короче, поливать-то нас зачем было?

– Знаешь… от зависти! – подумав, решительно признал Насреддин. – Уж больно хорошо вы там лежали с этой луноликой вдовой бесстыжего злодея. А я там, как… не знаю кто, в обнимку с ослом… прости аллах меня грешного!

Они ушли от Джамили после обеда. Не спрашивайте почему. Лев мог назвать тысячу причин, и все они были чрезвычайно весомыми в той же степени, как и ровно ничего не значащими. Официальная версия их возвращения в лавку башмачника Ахмеда такова: в домике вдовы никак нельзя больше оставаться, не подвергая хозяйку риску ареста за укрывательство опаснейших преступников. Возмутителей спокойствия искали повсюду, а не в меру любопытные соседи вполне могли, прельстившись наградой, заложить друзей со всеми потрохами. Наскоро переловив всех индусов, дервишей, лекарей и астрологов, глава городской стражи пообещал награду в двести золотых динаров только за указание убежища Багдадского вора и его напарника. Рисковать жизнью приютившей их девушки Оболенский не смог бы никогда… На самом деле всё было гораздо тоньше и глубже, но вряд ли сейчас имеет смысл копаться в душевных метаниях молоденькой персиянки и голубоглазого россиянина. Я не лез к моему другу с дотошными расспросами, а он сам не хотел об этом говорить. К тому же это всё равно была не последняя их встреча…

По базару наши герои ехали молча. Вернее, ехал-то как раз Ходжа Насреддин, а Лёва шествовал чуть позади хвоста Рабиновича, держа под мышками по большой узбекской дыне и мысленно проклиная всё того же модельера, придумавшего для восточных женщин чадру! Любой другой в его положении шёл бы себе тихонечко и радовался, что по сей день находится на свободе. Однако же Оболенский, чересчур всерьёз относящийся к своей карьере профессионального вора, почему-то был убеждён, что просто обязан каждый раз нарываться на неприятности. «Вор должен сидеть в тюрьме!» – как говаривал незабвенный Глеб Жеглов, и это правильно. Всё прочее время ему (вору!) следовало вести разгульный образ жизни, сорить деньгами, менять женщин, ибо век короток, а эмирская плаха всегда голодна… Исходя из этих взглядов Лев, не выпуская дынь, обворовывал прохожих, чисто для профилактики. Не всех подряд, а вполне респектабельных на вид, так что к середине пути его «бюст» увеличился аж на пять кошельков с деньгами. Правда, из-за нечетного числа и разницы в количестве монет левая грудь казалась гораздо больше и тяжелее правой, но… По большому счету, всё это такие мелочи! Кстати, Ходжа, восседающий на осле и периодически оглядывающийся, так ни разу и не заметил, чем именно развлекается его друг. Домулло старательно вертел головой, подобно морской губке впитывая все базарные разговоры, слухи и сплетни. А слухов в Багдаде в тот день витало видимо-невидимо… Из уст в уста передавали волшебную сказку о неуловимом Багдадском воре, о цене, назначенной за его голову, о его бесстрашных проделках и о полном бессилии власть имущих остановить отчаянного наглеца. Разумеется, всех «задержанных по делу об оскорблении высокородного господина Шехмета и его благопристойного племянника Али Каирского» отпустили без разговоров. После очной ставки с грозным начальником городской охраны несчастным давали десять палок по пяткам (так, на всякий случай) и выкидывали из зиндана вон. Забивать тюрьму впустую – бессмысленно, и Шехмет прекрасно понимал всю сложность поставленной перед ним задачи. В идеале он вообще мог рассчитывать исключительно на силу денег – поймать двух ловких аферистов в многолюдном и шумном Багдаде было делом совершенно запредельным… А народ вовсю веселился! Оно и понятно, разве можно удержаться от улыбки, если кто, мнящий себя царём и богом, надменно взирающим свысока на простых людей, поскальзывается и садится в лужу? Да не один раз, а с завидным постоянством… Всё правильно, так и должно это быть – везде, всегда, во все времена и в любую эпоху! Я не пытаюсь критиковать тогдашнюю власть Багдада: во-первых, это слишком легко (с высоты нашего с вами опыта!), а во-вторых, надо было видеть ситуацию их глазами. А с их точки зрения, город подвергался настоящему террору со стороны потерявших всякий стыд криминальных элементов. То есть совершенно очевидно, что надо приложить все силы для ликвидации негодяев, пока общественный порядок не захлебнулся в хаосе безвластия и беззакония. По совести говоря, я даже в чём-то на стороне эмира, хотя Лев всё-таки мой друг…

Ахмед, отдохнувший и подлечившийся, встретил наших героев не очень ласково. Нет, не то чтобы попытался выгнать из дома или как-то на это намекнуть, но… Некая суетливость в нём присутствовала. Рабинович первый уловил завуалированные нотки неискренности и категорически отказался встать за лавкой, предпочитая занять пост у входа, как бдительный часовой.

– Вах, как я рад, как я рад! Какое счастье, что вы наконец вернулись целыми и невредимыми! Какая жалость, что у меня сегодня столько дел… сплошные заказы! И все такие срочные! Я сейчас буду раскладывать подошвы от чувяков по всему полу…

– Салам алейкум! – непринуждённо поздоровался Лев, крепко пожимая руку башмачника. – А уж как мы рады тебя видеть в здравом уме и трезвой памяти… Давай, сворачивай своё ателье и сгоняй, по дружбе, в ближайший ресторанчик – у меня Ходжа некормленый.

– А… э… у… уважаемый и почтеннейший Лёва-джан, ты же знаешь – на всём базаре у тебя нет более преданного и верного друга! – Владелец лавочки начал ходить вокруг Оболенского кругами, старательно поджимая хвост. – Увы, я не знал, что именно сегодня вы осчастливите мой дом своим приходом… Горе мне! Видите, как тут неприбрано, пыльно, пахнет мокрой кожей, а вот вон в той чайхане – совсем другое дело… Как они готовят плов! А шурпу повар варит по специальному монгольскому рецепту, и говорят, что странники со всех земель спешат туда, дабы вкусить…

– Минуточку, – дошло до Льва. – Ходжа, чего он хочет?

– Если мы осчастливили его дом своим приходом, то своим уходом – просто вознесём его в райские кущи, – сурово подсказал Насреддин, пристально глядя в пристыженные глазки башмачника.

– Ахмед, ты непрозрачно намекаешь, что мы должны отвалить?

– Кто? Я?! Да разрази меня шайтан огромным чирием на поясницу! Да отсохни мой язык, как осенний лист чинары! Да поглотят мою печень муравьи, растаскивая её по кусочку! Да ниспошлет Аллах паршу на мою бритую голову! Да иссякнет животворящий сок в моих… Просто я сегодня такой больной, такой усталый – где уж мне принимать дорогих гостей? Может, всё-таки в чайхану, а, ребята? И без меня… желательно.

Друзья переглянулись. Ослик, сунув морду, обозрел диспозицию и коротко всхрапнул, как бы говоря: «Мочите его, братаны. На улице никого нет, ежели чё – я посемафорю». Видимо, и сам башмачник прочёл приговор в обоюдном молчании Льва и Ходжи. Он невольно попятился, запнулся о брошенные тапки, опрокинувшись на старый коврик:

– А-а-а-а! Ну, бейте меня! Убивайте меня! Режьте меня живьём, раз так вам всем хочется-а-а!!!

– Пойдём, Лёва-джан… – тихо повернулся Насреддин. – Если прямое дерево изогнуло под лёгким ветром свой ствол, представь, как оно будет гнуться под настоящей бурей? Нам лучше уйти до урагана…

– Эх, Ахмед, Ахмед… – Оболенский горько вздохнул, сплюнув себе под ноги. – Был мужиком, а сейчас орёшь, как стыдливая старуха на приёме у рентгенолога. Деньги-то наши ещё не все в расход пустил? И не верещи… Аллах тебе судья, мы рук марать не будем…

– Какие деньги?! – взвился уязвленный в самое сердце башмачник. – Кому нужны ваши деньги?! Вон они, в углу, в мешочке, забирайте к иблису!

– Тогда какого ты тут…

– Не выражайся в доме мусульманина! Пришёл, нашумел, нагрубил… Я вам не подряжался всю жизнь за кебабом на палочках бегать! У меня, может… дела свои. Я, может… ко мне тут… прийти должна… должны… а тут вы со своей пьянкой! У, злостные нарушители законов Шариата…

– Ба-а… – ошалело вытаращился Оболенский, – так у тебя тут вовсю кипит личная жизнь?! Что ж ты сразу не сказал, харя твоя немытая… Ходжа, но это же в корне меняет дело! За это надо выпить!

Домулло солидно кивнул, башмачник уронил лицо в ладони и глухо зарычал, но в эту минуту в лавку кубарем влетел перепуганный Рабинович, и раскатистый женский бас оповестил:

– Тьфу, зараза, понаставили тут… Ахмед, ты уже дома?

То, что вошло в лавку следом, – трудно назвать одним словом. Одной фразой? Попробуем… Тогда это примерно звучало бы так: «В дом вошла Женщина с Большой Буквы!» Причём с самой большой. В Оболенском было под два метра, да с метр в плечах. Так вот, вошедшая красавица вряд ли была намного ниже и уж никак не уже в груди. Даже наоборот, за счет впечатляющего бюста, более напоминающего два четырёхлитровых кувшина, девушка казалась куда крупнее Багдадского вора. Лицо округлое, нос крупный, губы пухлые, щёки румяные, брови чернёные; одета в свободное зелёное платье, синие шаровары и ярко-красные туфли без задников. Но самое удивительное, что на ней не было чадры! Так, лёгкая серебристая вуаль на расшитой тюбетейке, и всё…

– Салам алейкум, уважаемые! Ахмед, тебя что здесь, обижают?!

– Нет, нет! – поспешил встать с пола влюблённый башмачник. – Ты… я… о! Позволь представить тебе двух моих, самых любимых, друзей!

– Не поняла-а… – В голосе девушки зазвучала явная смесь ревности и недоверия. – Ты не говорил, что у тебя есть другие любимые друзья… кроме меня!

– О свет моих очей! Как ты могла подумать?! Они… любимые, но не в этом смысле… Ты для меня – единственная и неизменная любовь, вот уже второй день сжигающая пожаром страсти моё бедное сердце!

Оболенский и Ходжа молчали как рыбы, прижавшись к стене и не делая ничего, что могло бы быть истолковано как непредумышленная угроза. Впечатляющий объём бицепсов у девицы читался даже через свободного покроя одежду. Пока она не проявляла особой агрессии, но возражать ей почему-то не хотелось. Как, собственно, и вообще раскрывать рот без разрешения…

– О мой нежный персик!

– О моя спелая дынька!

Вслед за этим последовали бурные восхищения друг другом, тихие поцелуи и довольно откровенные объятия. Пользуясь тем, что влюблённые несколько отвлеклись, Лев подпихнул в зад распластанного на полу Рабиновича, делая ему знак сваливать побыстрее. Ослик кивнул и уполз по-пластунски, прижав уши к спине и заметая след кисточкой хвоста.

– О хрустальная звезда моих снов! Обними меня-я-а-а-а…

– О бесценный алмаз моей души! Я не сильно тебя прижала?

– Лёва-джан… Т-с-с! Тебе не кажется, что мы лишние… – одними губами прошелестел Насреддин.

– Линяем… – не разжимая зубов, подтвердил Лев. – Тут сейчас такая эротика начнется – сам шайтан покраснеет! Уходим, пока она и нас не включила в список…

Оба свидетеля постарались не дышать и стать предельно плоскими, надеясь незамеченными выскользнуть за дверь, но не успели… Рослая девушка на миг оторвалась от расцеловывания своего щуплого любимого и обратила к ним огненный взгляд:

– Не убегайте, почтеннейшие! – В одном этом предложении было всё – и просьба, и угроза, и уговоры, и наезд.

Лев с Ходжой сделали удивлённые глаза, изо всех сил демонстрируя, что просто чешут спины о косяк. Измученный любовью башмачник рухнул в угол, на прикупленные подушки, а его подруга увалилась следом. Она расположилась легко и вольготно, подмяв под себя счастливого Ахмеда так, чтобы её спине было удобно…

– Ваши имена, аксакалы!

– М-м… Аллах не сподобил нас столь высоким званием… – начал было домулло. – Аксакалы – это многомудрые старцы, а мы с другом ещё даже не шагнули на путь постижения Истины, ибо…

– Имена! – ещё раз, без нажима, повторила гостья. Ахмед за её спиной улыбался так, словно ему вырезают аппендикс. Или, вернее, выдавливают, без наркоза…

– Лев Оболенский!

– Ходжа Насреддин!

– Ой… не может быть… Врёте, почтеннейшие?!

– Мы похожи на самоубийц? – глухо буркнул Оболенский.

– Нет, правда… Вы – те самые нарушителя порядка, злодеи, воры, обманщики и ослушники Шариата, которых днём с огнём ищет весь город?!

– Вай мэ… Вот уж не думал, что буду знаменит превыше самых учёных мужей Багдада… – скорбно покачал головой Насреддин, сегодня его вело на философский лад.

– Ахмед!

– Уп… оу-у!.. Да, дорогая?

– Не будь неженкой, я и не собиралась делать тебе больно… – богатырствующая девица пару раз «щекотнула» возлюбленного локотком по рёбрам. – Но не могу же я сама представляться малознакомым мужчинам…

– Так, может, и не стоит? – с надеждой вскинулся Лев.

– Стоит! – обрубила подруга владельца лавки. – Во-первых, вы ведь уже видели моё лицо…

– Мы забудем это! – вдохновенно поддержал Ходжа, но все усилия были тщетны.

– А во-вторых, я давно хотела познакомиться с отчаянными хитрецами, покрывшими вечным позором саму старую Далилу с её уродиной дочерью. Ахмед, представь меня!

– Благороднейшая и достойнейшая, скромнейшая и учтивейшая, мудрейшая и утончённейшая госпожа Ирида аль-Дюбина! – дрожащим от страсти и вожделения тенором пропел сияющий башмачник. Увы, ни Ходжа, ни Оболенский никак не разделяли его восторга, но безоговорочно предпочитали оставаться очень вежливыми. То есть – первый низко поклонился, приложив ладонь ко лбу, а второй почувствовал странное желание присесть в реверансе.

– Ну?! – новопредставленная (упаси аллах сказать – преставившаяся!) требовательно взглянула на друзей, так лихо изогнув правую бровь, что та приобрела форму разящего ятагана.

– М-м… мы это… Щас…счастливы лицезреть, так сказать! – постучав себя кулаком в грудь, выдавил Оболенский.

– А также, если не оскорбим вас излишним любопытством, очень хотели бы знать, а чем это мы, собственно, обязаны счастью лицезрения?! – осторожно уточнил Ходжа.

Аль-Дюбина утробно расхохоталась, встала и, шагнув вперёд, ласково приобняла друзей за плечи:

– Да просто так… Зашла в гости к своему любимому, тут – вы, грех было бы не свести знакомство с самым великим вором Багдада и самым ловким хитрецом Востока!

На секунду Льву показалось, что над ними издеваются, но в волооких глазах девушки горело такое неподдельное восхищение, что он… улыбнулся. Насреддин хмыкнул. Рабинович вновь сунул морду в дверь и примиряюще фыркнул, обнажив в ухмылке неровные жёлтые зубы; возревновавший было башмачник радостно захихикал, присвистывая сквозь недавние дырки… Мгновением позже все буквально плюхнулись на пол от невыносимого хохота! Абсолютно беспричинного, пустопорожнего, но такого искреннего и счастливого… Мосты взаимопонимания порой очень труднонаводимы, а смех является самой короткой дорогой от сердца к сердцу. Ну и что из того, что новая любовь Ахмеда кардинально отличалась от всех девушек Багдада? Да и только Багдада ли?! Ходить по улицам без чадры, на равных разговаривать с мужчинами, гоготать во весь голос, не опускать глаз, и вообще вести себя так, словно весь мир должен отвернуться, если его что-то не устраивает, – способен не каждый… Ирида аль-Дюбина – внебрачная дочь самого визиря и скромной декханки из высокогорного улуса – могла позволить себе многое…

– А отец никогда и не отказывался от меня, – непринуждённо развалившись на подушках и частично (пардон!) на дорогом башмачнике, первая феминистка Востока вкушала краденое вино и купленные персики, продолжая светскую беседу. – Когда может, помогает мне и маме. Но женщины в наших краях совсем не похожи на ваших. Мы – свободны, сильны и уверены в завтрашнем дне!

– Поэтому в нарушение Шариата не носите паранджу? – подковырнул домулло.

– А ты сам пробовал ходить в этой душегубке?!

– О, если, конечно, мой мужской опыт может хоть что-нибудь значить в вопросах законов, данных свыше всем истинно верующим мусульманам, то я бы…

– Вот и молчи! – добросердечно посоветовала девица. – Под этой сеткой на жаре все румяна, белила и сурьма сплавляются в такую маску, что, сняв паранджу, я могу шайтанов распугивать одной улыбкой. Нет уж! Носила пару раз, избави аллах от такой прелести…

– Но разве взгляды мужчин, бесстыже пялящихся на ваше лицо, не наводят достойную дочь правоверного на грешные мысли? – продолжал домогаться Ходжа, Оболенский лишь молча прихлёбывал вино, явно наслаждаясь их спором. Ахмед, тот вообще молчал, изредка восхищённо похрипывая, когда возлюбленная слишком сильно вжимала его плечиком в стену.

– Меня? Грешные мысли?! Отродясь не посещали! – уверенно парировала могучая Ирида. – Да и мужчин, таращащихся на меня, – тоже! Они, скорее, в стороны шарахаются, а если и успевают о чем-либо подумать, так только о бегстве. Словно я – слон… или кого-то задела нарочно!

– А… вы случайно?

– О аллах, конечно, случайно! Сбила двух стражников на базаре, стукнулась бедром о некрепкую лавку пряностей, смахнула локтем какие-то тюки с тканями, да мало ли… – В небрежном жесте рассказчицы сквозила такая простодушная нега, что уточнять количество разрушений не хотелось.

– Да, было бы из-за чего шум поднимать, – раздумчиво согласился Насреддин. – Тем более что ваш высокопоставленный отец наверняка сумел успокоить пустых злопыхателей…

– Папа?! Вот уж нет! Он за меня никогда не заступается, хочет, чтоб я училась самостоятельности. Приличной девушке трудно пробить себе дорогу, но мы с сестрой не сдаемся!

– Упс… – На этот раз Оболенский от удивления едва не поперхнулся вином. Представить на багдадском базаре двух таких богатырш – было выше его сил! – Прошу прощения, так у вас ещё и сестричка есть?

– Есть, хвала аллаху! – довольно потянулась аль-Дюбина. – Сводная, не родная… Но я её очень люблю! Если кто только попробует обидеть – в порошок сотру! И кое-кого уже стёрла, между прочим… О! А вот, кажется, и она, моя милая Епифенди…

В стену лавки легонько постучали. Лев и Ходжа махом отпрянули в угол, понимая, что если сейчас сюда войдет сводный дубликат… Увы, их надежды жестоко обманулись. Что их, кстати, несказанно обрадовало! Такой вот житейский парадокс…

Вы спрашиваете себя, а почему, собственно, этому русскому парню всё так легко удавалось? Ну, хорошо – не вы спрашиваете, вам это, возможно, до фени, я сам неоднократно задавал себе подобные вопросы. Лев был (и есть!) белокож, голубоглаз и лицом, и телосложением явный представитель славянского типа. Каким образом черноволосые и узкоглазые азиаты принимали его за своего?! Почему он сам, в конце концов, не чувствовал себя «белой вороной» на фоне коренных жителей Востока? Ведь против него было всё: религия, культура, речь, общественное устройство, даже сама генетика! Или, правильнее, генотип? Короче, он ведь был слишком не как все! Слишком. И всё-таки… Думаю, основная причина в том, что сам Лев об этом попросту не задумывался. В зеркала себя не разглядывал, на палящем солнце загорел быстро, голубыми глазами его пока никто всерьёз не попрекал – чего ж было пузыриться раньше времени? То, как конкретно выглядели окружающие (то есть их массовая принадлежность к монголоидной расе), лично Оболенского нисколько не волновало. Как и большинство русских, он отличался необъяснимой широтой души, понятий и взглядов. Главное, внутренняя сущность человека, а не его внешняя оболочка. Нет, ну внешность тоже – большое дело, просто если бы вы в то время попытались доказать Льву, что все окружающие люди не такие, как он… Полагаю, для вас бы это плохо кончилось. Багдадский вор – Лев Оболенский не признавал никаких различий (расовых, религиозных, политических и т.д.), исключение – разве что различие полов. Вот тут уж он был болезненно традиционен, и, как окажется в дальнейшем, не зря! А посему ощущал себя в атмосфере бурлящего Багдада как рыба в воде или слон в посудной лавке. Одной – всё по кайфу, другому – по барабану…

Что же касается местных, то первым подозревать нашего героя начал всё тот же Ходжа Насреддин. Он случайно обратил внимание на то, что Лёва не творит каждодневные намазы, не знает, как надо вести себя в мечети, и говорит порой такое и таким цветистым восточным языком… Намаз, между прочим, совершается минимум дважды в день. А особо праведные мусульмане вообще молятся по пять раз, ибо так установлено Кораном. Оболенский и в самом деле даже близко не представлял себе, что и как он должен делать. Подсмотрев пару раз, как совершал вечернюю и утреннюю молитвы старый дедушка Хайям, он запомнил примерный порядок действий. Но вот повторить тот же текст, да ещё на древнеарабском, увы… Поэтому слова он добавлял свои, и мусульманский намаз по Оболенскому звучал примерно так: «Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое, да приидёт царствие Твое…» Насреддина по первому разу едва кондрашка не хватил! А как насчёт ритуального омовения? Да нигде на свете «тахарат» не делают с фырканьем, хрюканьем и мытьём себя под мышками… Потом, молодой Багдадский вор никак не мог уловить всех тонкостей религиозного этикета. Ну, например, что встреченному на пути мулле или муфтию надо низко кланяться, пытаясь поцеловать край его одежд, а не панибратски жать руку. И оборванных дервишей гнать в шею не положено, они святые люди, просят – дай, а не то Аллах накажет. (Оболенский давал… редко, когда уж очень доставали, но как давал! Многие дервиши уходили потом в горы практиковаться в боевых искусствах, чтобы когда-нибудь встретиться и отомстить…)

И в жестокий восточный ритуал шахсей-вахсей вмешиваться не надо. А то вот прямо сегодня, когда крал на базаре вино для аль-Дюбины, увидал человека, хлещущего себя плетью по обнажённой спине. Глаза безумные, камча уже мокрая от крови, сам шатается и всё бормочет что-то религиозное… Добрая душа, Оболенский подхватил мужичка, плеть отобрал и выбросил, а на исхлестанную спину вылил полбанки розового масла, стыренного тут же поблизости. Что началось!.. Когда подоспели прочие самоистязающиеся, первый мазохист, рыдая от обиды, тыкал пальцем в сторону «избавителя» – Лёву едва не прибили! Он-то потом рассказывал друзьям об этом со смехом, но сомнения Ходжи только крепли – его друг какой-то не такой, не сплошь мусульманский…

Однако вернёмся к описываемым нами событиям. Мы остановились на том, что в дом-лавку-хибару-сарай-палатку башмачника Ахмеда вошла сводная сестра его возлюбленной – Ирида Епифенди.

– Есть Бог на свете, – глубокомысленно порешили соучастники, церемонно пожимая друг другу руки, а в их глазах вспыхнул здоровый охотничий азарт истинного мужчины. Стоящая перед ними девчушка лет восемнадцати была изумительно хороша: ярко-рыжие от хны волосы, изумрудно-зелёные глаза, точёный носик с горбинкой, чуть жеманные губки и стройная спортивная фигурка в ярком костюме уличной танцовщицы.

– Моя возлюбленная сестричка. – Аль-Дюбина встала с башмачника, покровительственно приобняв родственницу за плечи. – Подрабатывает на жизнь танцами и показывает фокусы, а я иногда слежу, чтоб её не обижали.

– Неужели бывали прецеденты? – деланно удивился Лев. Девушка была настолько мила, что её хотелось защищать здесь же и сейчас, причём не важно от чего.

– Претенденты?! – не поняла могучая Ирида, а её тёзка, покраснев, опустила глазки. – Да какие там претенденты… О законном браке по Шариату никто и думать не хочет, а вот затащить к себе в шатёр уличную танцовщицу многие считают единственно правильным… Скоты!

– Невежи! – поддержал Ходжа.

– Хамьё! – уверенно добавил Оболенский, и все обернулись в сторону Ахмеда, ожидая его реакции.

Вопреки всеобщим чаяниям, башмачник вдруг предложил нужное и своевременное решение:

– Давайте лучше выпьем за двух самых прекрасных звёзд Востока, двух самых добродетельных и замечательных девиц из всех, когда-либо носивших гордое имя Ириды!

В результате весь вечер прошёл в непринужденной, праздничной обстановке. Аль-Дюбина целенаправленно целовала своего возлюбленного, а тот страшно ревновал её к Ходже. Сам Насреддин старательно крутился вокруг гораздо более скромной сестрицы, составляя постоянную конкуренцию ретивому Оболенскому. Рыженькая Ирида говорила мало, тихо, но охотно смеялась шуткам обоих друзей, а те просто блистали остроумием. Где-то после третьей пиалы внебрачная дочь визиря упросила сестру станцевать, и та, аккомпанируя себе маленьким бубном, шагнула в центр ковра. Удар босой пяткой об пол, звон монист и ножных браслетов, плавные изгибы бёдер, забившихся мелкой дрожью, и… яркое покрывало слетает с золотистых плеч, газовым облаком опустившись между Оболенским и Насреддином. Ах, что такое танец живота на Востоке… Это поэзия в её высшей духовной ипостаси! Это живой пламень всепоглощающей страсти, идущий из самых неизведанных глубин сокровенного таинства женщины! Это вода жизни, пробуждающая старцев, опьяняющая зрелых мужей и наполняющая упоённым светом души неопытных юношей… Каждое движение выверено веками и потому неповторимо! Каждый жест словно плавится от невыносимой любви и потому непереносим для взгляда! Каждый изгиб пахнущего мускусом тела поднимает вас к заоблачным высям и оттуда швыряет в пыль, потому что нет на свете таких слов, и таких чувств, и такой сладостной боли… Только блеск глаз, только звон бус, только оглушающий стук сердца!

Сводные сестры ушли уже затемно. Поглощённый своей любовью Ахмед заторможенно прибирал лавку, вынося мусор и разбирая посуду. Лев и Ходжа неподвижно сидели всё в тех же позах, в каких их застал искрящийся танец, и не могли пошевелиться. В остекленевших глазах Багдадского вора отражались разноцветные танцовщицы, а вялые губы домулло бессвязно шевелились, пытаясь вслух произнести имя рыжеволосой пэри из недоступных райских кущ ближайшего базара. Они и уснули так же сидя, попросту прикрыв глаза и отдавшись сладострастным грёзам. Но самое удивительное вы отметили бы, заглянув в это время на задворки лавки башмачника. Там стоял совершенно остолбеневший осёл с переплетенными меж собой ушами, высунутым языком и блаженно окосевшим взглядом. Видимо, любопытный Рабинович имел глупость подсматривать за танцем в щёлочку… Утром все встали мрачные. Нет, не все: восхищённый влюблённый носился взад-вперед, как солнечный зайчик, приставая к товарищам с дурацкими вопросами типа: «Правда, она прелесть? А как вы думаете, она меня любит? Ну разве я достоин такого счастья?!» Лев, не разжимая зубов, послал счастливчика так далеко, что тот обратился за разъяснениями к домулло. Тот тоже добавил, для корректировки курса, и Ахмед, махнув рукой, начал взахлёб изливать душу флегматичному ослику. Потом они оба отправились на базар, а наши герои получили возможность наконец-то высказаться. Поначалу всё было пристойно и вежливо…

– Лёва-джан, прошу тебя как самого доброго друга – не надо стоять на пути нашего счастья.

– Вообще-то, братан, я и сам хотел тебя попросить примерно о том же самом…

– Увы, как мудрый муж, ты не мог не заметить тех многозначительных и многообещающих взглядов, которыми меня одарила прекрасная Ирида Епифенди!

– Вот и я говорю, если у тебя есть глаза, так ты их разуй и вспомни, как она на меня смотрела и на что намекала!

Обстановка чуть накалилась, и в тоне каждого деликатно посверкивали электрические разряды.

– Но, брат мой, разве бурная жизнь человека вне закона позволяет тебе калечить жизнь бедной девушки?! Поверь, она достойна лучшей доли!

– Хм, а разве быть замужем за тем, кто активно дурачит пол-Багдада, намного лучше? Жена мошенника! Звучит не очень…

– Вай мэ! Жена вора – звучит ещё хуже!

…Электрические разряды копятся, собираются в длинные ломаные молнии, глаза наливаются кровью, а голоса наполняются громокипящей медью.

– Но ты же вор! Просто грязный вор, что ты можешь ей дать?!

– Да ты на себя посмотри, мелкий уличный аферист! Только и умеешь, что лохов кидать… Брехло и бабник!

– От такого же и слышу! Безносый сын одногорбого аравийского верблюда с плешью на голове, кривыми ногами и мозгом, умещающимся в скорлупе ореха…

Когда парни, вскочив, взяли друг друга за грудки, полог заднего входа откинулся – и что-то грузное рухнуло на пол. Минутой позже оно было опознано как потерявшая сознание могучая Ирида аль-Дюбина. Под правым глазом бедной девушки красовался впечатляющий синяк…

– Тащи её… ага, за ноги, за ноги бери-и…

– О аллах, ты смерти моей хочешь?! Я же и одну её ногу не подниму, чтоб не на-до-рва-а-ться!

– Скажите, какие мы нежные… А ну, бери обе сразу! Тащи!

– Лёва-а-а… я не могу! Она слишком крупная…

– Ну, знаешь… не можем же мы переть её по частям?! Хотя…

– Что ты задумал, убийца женщин? Не надо, я уже тащу-у…

– Брось, я всего лишь хотел припрячь к этому делу осла.

Увы, Рабинович разгуливал где-то в компании хозяина лавки, а потому двум спорщикам пришлось на своём горбу волочить бессознательную девицу с порога комнаты на ковёр. Задача была непростой, и спустя какое-то время они просто рухнули рядом без сил, пытаясь отдышаться. В эту роковую минуту через парадный вход вошёл насвистывающий Ахмед с бодреньким Рабиновичем. Дальше – как в кино… У ослика отпала нижняя челюсть, а впечатлительный башмачник, увидев свою пассию с побитой физой, в рваной одежде, ногами вверх (а что делать, так тащили), в окружении двух отдыхающих по бокам проходимцев, – взвыл дурным голосом! Откуда ни возьмись в его руках оказалась тяжёлая палка:

– Развратники! Насильники! Смерть вам, оскорбившим грязными домогательствами мою единственную, хрупкую любовь!

Прежде чем Лев или Ходжа успели сказать хоть слово в свою защиту, взбешённый Ахмед скоропалительно приступил к претворению угроз в жизнь. Бедолаги метались по лавке, как степные сайгаки, истошно вопя и прикрывая руками голову. В щуплого башмачника словно вселилась сила девяти пустынных дэвов – палка с визгом носилась взад-вперёд, с каждым ударом достигая цели! Рабинович демоническим хохотом только поддавал жару. Об организованной обороне не было и речи, пылкий влюбленный просто не давал на это времени. Насреддин безуспешно пытался забиться под обрезки кож для чувяков, а Оболенский, подвывая и матерясь, уже готовился к переходу в лучший мир, когда голос аль-Дюбины привел всех в чувство:

– Ахмед, перестань их бить.

– А… что?! Ты жива, о бесценный алмаз моего истосковавшегося сердца?! Подожди ещё немного, я совсем убью этих злодеев и припаду к твоим ногам.

– Дурак. – Госпожа Ирида говорила тихо, но твёрдо. – Оставь их в покое, они ни в чём не виноваты. У меня… большое горе…

– Но… они же… кто же тогда… – не вовремя упёрся переувлёкшийся башмачник. – Давай я всё-таки сначала их прибью! Аллах не осудит…

– Дурак, – ещё раз подтвердила девушка и села, держась обеими руками за подбородок. Встревоженный Ахмед бросился к ней, на ходу роняя палку. Побитые соучастники, морщась и почесываясь, пристроились рядом.

– Что же всё-таки случилось?

Вместо ответа могучая Ирида аль-Дюбина разразилась бурным детским плачем! Слёзы текли в три ручья, а рёв стоял такой, словно Сырдарья по весне, без предупреждения, вышла из берегов. Ни одного слова добиться было совершенно невозможно, хотя все трое мужчин утешали и успокаивали несчастную, как могли…

– Надо дать ей воды!

– Лучше вина.

– Воды! Много воды! Целый таз, и прямо на голову…

– Молчи, низкий растлитель и сын шайтана!

– А ещё можно её по щекам похлопать, женщинам это помогает.

– Э-э, а вдруг она сдачи даст?!

– Так надо быстро нахлестать, и по углам!

– Молчи, сын шайтана и низкий растлитель!

К сожалению, мужчины в действительности очень мало чего смыслят в деликатных вопросах приведения в норму особ слабого пола. Да и где она, эта норма, хотелось бы знать?! Женщины способны впасть в неуправляемую истерику по тысяче, зачастую абсолютно противоречащих друг другу, поводов и выбраться из этого состояния исключительно самостоятельно. Мы же, мужики, или опускаем руки перед бурными рыданиями, или сдаемся сразу, предлагая истекающей слезами возлюбленной всё, что угодно, – от мытья посуды до законной регистрации неформальных отношений! Хвала аллаху, в данном случае этого не потребовалось… Отревев своё, выпив две пиалы воды и полкумгана вина из горлышка (плюс осторожные похлопывания по щёчкам), внебрачная дочь визиря изложила наконец суть проблемы. Оказывается, у неё всего лишь похитили сестру. Причём не кто-нибудь, а личная стража самого эмира. И не забавы ради, а для уплотнения гарема. Было бы, как говорится, ради чего огород городить! Рыженькой танцовщице несказанно повезло – её красоту отметили в самых верхах, а спорить с властью, установленной Шариатом, не только глупо, но и безнравственно. Маленькая Епифенди просто не сразу осознала глубину собственного счастья, как последняя дура зачем-то кричала и вырывалась. Свято блюдущая её безопасность старшая сестра немедленно полезла заступаться, за что и получила своё, хотя дралась как львица. Но… дело житейское, всё устроится, успокоится, и вообще есть вещи, против которых по жизни не попрёшь, а значит… Вот где-то тут сладкие речи Ахмеда, мягко утешающего побитую воительницу, резко обрываются. Он вклинился в рассказ подруги ближе к финалу и не сумел донести до неё свою концепцию «невмешательства» в любовные дела эмира. Аль-Дюбина молча хряпнула его ладонью по макушке, и возлюбленный на время затих. Гневные глаза, словно пылающие угли, уставились на Оболенского…

– Помоги мне!

– В каком смысле? – Лев прекрасно понимал, чего от него ждут, но добровольно записываться в герои-смертники всё-таки не особенно жаждал. – Я не танкист и не командир ракетной установки. Дворец эмира нельзя взять штурмом… Честно говоря, я его сам-то толком не видел, но почему-то уверен, что нельзя.

– И не надо. Укради её!

– Украсть?! Пардон, мадам, я не чеченский террорист и не ворую женщин. Тем более из гарема… – На этом волшебном слове Оболенский споткнулся. Гарем! Столько образов, мечтаний, полётов безудержной фантазии и вдохновения… Гарем! Необременительно одетые одалиски, скучающие без мужской ласки девушки, легко подкупающиеся евнухи и – аромат любви… Гарем! Пальмы в кадках, мраморные фонтаны, золотые рыбки, сладкое вино, щербет и дурманные восточные ночи…

– Гарем? Это существенно меняет дело. Думаю, мы договоримся, только давайте поподробнее.

– Лёва-джан…

– Не надо, Ходжа, не вмешивайся.

– Вай мэ, Лёвушка, если я тебя невольно обидел – прости, ради аллаха! Но хоть на минуту внемли голосу мудрости и шёпоту осторожности…

– Я уплачу вам обоим! – торжественно заявила успокаивающаяся девица, и в её голосе было столько силы и мольбы, что домулло дрогнул. – У меня есть серьги и ожерелья, а из даурских гор мне привезли кольцо с огромным камнем. Вам дадут за него не меньше тысячи динаров – но верните назад мою возлюбленную сестру!

Лев Оболенский, Ахмед-башмачник, страдающая Ирида аль-Дюбина и даже вездесущий ослик смотрели на Ходжу, как на лицо, облеченное правом высшего решения. Как он скажет – так и будет! О, достопочтеннейшему Насреддину, конечно, было что сказать… Он раза три или четыре открывал рот, твёрдо вознамерившись обрушить на безумцев монументальную плиту неумолимой логики. Ибо поставленная задача была совершенно нереальна при взгляде на неё с любой точки зрения, и даже его зарождающиеся чувства к рыженькой танцовщице мгновенно охладевали, едва домулло вспоминал, из чьих рук её надо вытащить. А если ещё точнее, то из чьей постели… У эмира можно попытаться украсть многое, но это чревато, так как обворованный эмир страшен в гневе. А если кража оскорбляет собственнические инстинкты человека, то что же будет, если владыку Багдада оскорбят ещё и как мужчину?! Одни мысли на эту тему вызывали спазм горла и холодный застой крови… Особо суицидного желания закончить жизнь молодым и красивым Насреддин никогда не испытывал. Более того, он всерьёз намеревался дожить до ста лет, понастроив домов, понавыращивав сыновей и понарассаживав деревья. Таким образом, вся его разносторонняя натура категорически противилась любым рискованным мероприятиям, но одна маленькая, робкая и всё-таки настырная мыслишка билась где-то в подсознании, заставляя болезненно щурить глаза. Мысль о том, что он всё равно пойдёт и поможет этому ненормальному Багдадскому вору (порази шайтан его в поясницу!) украсть у великого эмира его новую наложницу. Теперь Ходжа понимал это кристально ясно…

– Будь по-вашему, о преступные умы, разрушающие в душах правоверных само понятие Закона и Правопорядка! Никому не дозволено безнаказанно нарушать установления Шариата! Ибо за такой великий грех нам нечем будет оправдаться перед Создателем, когда Азраил представит нас на суровый суд небес. Ради чего правоверный может пойти против воли эмира? Ну, разве что… ради денег. Ради горсти презренных золотых динаров, ради пропитания бренного тела и укрывания его от зноя, пыли и ветра – я готов пойти на столь ужасающий проступок, противный сердцу истинного мусульманина! Аллах всё равно не простит, но хотя бы поймёт… И не благодарите меня, ибо меньшим злом я искупаю зло большее! Я иду на поводу у вас, забывших честь и стыд, только из-за…

Проникновенная до колик, самозабвенная речь Ходжи оборвалась, когда он наконец пошире раскрыл глаза. Оказалось, что весь ораторский дар пропал впустую – его никто не слушал. Даже Рабинович! Все участники описываемых событий давно сгрудились в противоположном углу, тихо, по-деловому обсуждая детали предстоящей операции. Домулло почувствовал себя идиотом… К тому же – лишним. После секундного размышления он решительно шагнул вперёд и, растолкав всех, потребовал полного введения его во все нюансы плана. Как равноправного соучастника, разумеется…

Дворец эмира Багдада поражал двумя особенностями архитектуры: во-первых, филигранным изяществом и богатством отделки, а во-вторых, надёжнейшими фортификационными свойствами. Внешне это напоминало расписанное под хохлому пушечное ядро – так же красиво и фиг чем расковыряешь. Ворота одни, из окованного железом привозного дуба; стены высотой под пять метров, гладкие и белые, как яичная скорлупа, никаких калиточек, форточек, дыр в заборе, а самое главное – везде стоит обученная, надменная в своей грубой массе стража. Как проникнуть внутрь – неизвестно… А самое неприятное, что никто из мятежников ни разу не был в самом дворце. Ну, Ахмед и Ходжа – понятно, а вот внебрачную дочь визиря туда тоже почему-то не пускали. Визирь был человеком пожилым, опытным и в чём-то даже порядочным: от ребёнка не отказался, деньгами помогал, но ввести в аристократические круги… увы, он тоже имел ограниченные возможности. Хотя обычно во всех восточных сказках визирей представляют хитрыми и коварными, эдакими управителями из-за спины султана, эмира или падишаха. Не будем спорить, наверное, почти везде так и было – только не здесь и не сейчас. Отец аль-Дюбины наверняка нашёл бы причину наказать слишком ретивых драчунов из эмирской стражи, но отобрать у властителя Багдада какую-то сводную сестру своей дочери… С его точки зрения – это было глупой затеей. И, глядя на неприступную твердыню дворца, домулло вновь полностью разделил это мнение. Поэтому он ещё раз помянул «голубоглазого шайтана», громко цокнул языком и поторопил лошадей. Арба, гружённая шестью здоровенными кувшинами с маслом, споро пошла вперёд. Маленький ослик, привязанный недоуздком позади, зыркал по сторонам самыми воровскими глазами. Операция под кодовым названием «Ни дна ни покрышки» началась! Мы же с вами обозначим эту историю как: «Сказ о Багдадском воре, храброй девице аль-Дюбине, её возлюбленном Ахмеде, предусмотрительном Ходже Насреддине и похищении рыжеволосой танцовщицы!» Видите, на этот раз мы и домулло упомянуть не забыли…

Но вернёмся к делу. Две крепенькие лошадки, телега, кувшины, масло и прочее были куплены час назад. Учитывая, что всю бухгалтерию компании вёл именно Насреддин, траты были минимальными, но качественными. Метод «троянского коня» предложил Лев Оболенский, остальные дружно проголосовали «за». И вот теперь к узорчатым воротам эмирского дворца, покачиваясь, приближалась добротная крестьянская арба с простоватым возницей в круглой тюбетейке и двумя диверсантами на борту.

– Куда прёшь, репоголовый?!

– На кухню великого эмира, о почтеннейший страж! – елейным голоском пропел Насреддин, мысленно вознося молитву за надёжность приклеенной бороды.

– Я что-то не видел тебя раньше… – Начальник караула попристальней всмотрелся в простодушное до туповатости лицо «честного декханина».

– А я масло привёз! Два кувшина подсолнечного, два гречишного и два кунжутного, – пустился перечислять Ходжа, по ходу дела сдвигая тяжёлые крышки. – Вот! Хорошее, свежее, вку-у-сное! Отведайте, уважаемый!

– Не надо. – Стражник брезгливо отодвинулся от сунутого ему прямо под нос черпака с тёплым маслом. – Проверьте телегу и обыщите этого глупца.

– Во всех кувшинах налито настоящее масло, только кунжутное не в двух, а в трёх, – спустя пару минут доложили охранники. – У возницы ничего нет, кроме засапожного ножа и трёх монеток.

– Поезжай. Свой нож заберёшь на обратном пути.

– А… э… почтен… уваж… благороднейший господин, а как же мои таньга?! – тоскливо взвыл Насреддин, с трудом удерживаясь от того, чтобы не запеть.

– Сказано же, получишь на выходе! С процентами… – хохотнули стражники, делая знак кому-то наверху. Ворота открывались долго и торжественно. – Поторапливайся, чёрная кость!

Ходжа не стал дожидаться повторного приглашения, прикрикнул на лошадок и махнул внутрь. За крепостной стеной оказался довольно обширный двор, мощённый белым кирпичом. Двое рослых нубийцев, с кольцами в носу, в бело-красных одеяниях, жестами показали, как свернуть на эмирскую кухню. Домулло попытался припрячь обоих к разгрузке, но они только угрожающе оскалили зубы и отвернулись. В народе поговаривают, что гарем владыки охраняется такими вот молчаливыми евнухами, не носящими никакого оружия, но голыми руками ломающими шею быку. Успешно делая вид, будто бы он здесь в первый раз (а ведь, по сути, так оно и было), предусмотрительный Насреддин позволил себе объехать весь дворец вокруг, по периметру стены. Пару раз его сурово окликали, он униженно кланялся, тыча черпаком в кувшины с маслом, его вновь направляли на кухню, а он тихохонько делал своё дело. Насчитал около шестнадцати разных дверей, калиточек, чёрных ходов и четыре парадных подъезда в самом дворце. Это давало хорошую возможность ускользнуть, хотя вопрос выхода со двора за стену по-прежнему оставался весьма проблематичным… В целом здание имело два этажа, третий был уже выходом на крышу, где среди фонтанов и пышных оранжерей многочисленные жёны эмира совершали вечерний моцион. Понятия о численности гарема на Востоке всегда являлись предметом сложных этических споров. Одни утверждали, что мусульманину не подобает иметь больше четырёх жён, но охотно допускали разных наложниц, фавориток и даже просто «девочек, приятных глазу». Другие резонно возражали, что чётких указаний по этому щекотливому вопросу Коран не даёт, а значит, правоверный может брать столько жён, сколько в состоянии удержать. Удержать – это, видимо, в смысле – управиться. То есть не ублажать всех сразу в постели, а как-то по-хозяйски управляться со всем этим бабьим царством. Сколько конкретно жён, любовниц и прочих имел великий Селим ибн Гарун аль-Рашид – никто доподлинно не знал. Однако, раз уж верные нукеры периодически доставляли ему ту или иную красавицу, вакантные места всё ещё были…

Когда Ходжу обругали уже в шестой раз, он понял, что продолжать и впредь разыгрывать кретина становится несколько чревато. Поэтому, остановившись у кухонных дверей, привязал лошадок и долго препирался с главным поваром, требуя помощи квалифицированных грузчиков. В самом деле, объёмные кувшины вполне могли вместить взрослого человека и для их снятия с телеги потребовались усилия сразу шестерых невольников. Убедившись, что всё аккуратно составлено под специальный навес во дворе и посторонних наблюдателей поблизости нет, домулло три раза быстро стукнул в бок одного кувшина. Послышалась возня, плеск чего-то жирного, а потом на свет божий высунулась бритая голова заспанного Ахмеда. Похоже, бедного башмачника слегка разморило в тепле и тряске, но он быстро взял себя в руки. Осторожно покинув глиняное убежище, возлюбленный аль-Дюбины с достойной упоминания скоростью поменялся одеждой с домулло. Как и когда отвязался Рабинович, никто не заметил, и правильно. Сам Ходжа скрылся в том же кувшине (это было непросто, мешало упитанное брюшко), а расхрабрившийся башмачник приклеил себе всё ту же косоватую бороду и взялся за вожжи. Благо народу на эмирской кухне было чем заняться, так что процесс смены «возницы» в целом прошёл незамеченным. А если кто, что, каким-то образом и углядел, то особого значения не придал… Муэдзин на вершине ближайшего минарета готовился огласить призыв мусульман к вечерней молитве. Пора бы и поторапливаться домой, ибо в лавке Ахмеда ждала страдающая от побоев, потери сестры и буквально раздираемая от любопытства Ирида аль-Дюбина. Её время вступить в игру ещё не настало, хотя настырная девица уже морально готовила себя к очередному марш-броску. Ей действительно довелось отличиться, но об этом потом…

Не буду утомлять вас описанием выезда Ахмеда с территории эмирской резиденции, там, пожалуй, была пара прикольных моментов, но главное, что башмачник в конце концов всё-таки выехал. Отклеившуюся не вовремя бороду пришлось оставить в качестве военного трофея стражникам у ворот. Парень ловко выкрутился тем, что его дразнят «лысобородый», якобы поэтому он таскает с собой этот вечно сползающий «парик». Объясненьице весьма слабёхонькое, но здесь неожиданно прокатило. Правда, телегу лишний раз обыскали и деньги не вернули, но это мелочь, этого, в принципе, и ждали. Сколько времени пришлось сидеть в кувшинах Оболенскому и Ходже, тоже не существенно. Где-то часа четыре… Как и в любом приличном дворце, у багдадского эмира был свой ночной сторож, объявлявший каждый час стуком надоедливой колотушки. По ней и ориентировались скрюченные в три погибели аферисты. Если кто ещё не догадался, как именно они сидели, я охотно объясню. Кувшин большой, горлышко широкое, если поджать ноги и втянуть голову в плечи, то вполне уместишься. На макушку ставим пустую миску, плотно прижав её края к горловине, сверху льём масло. При беглом осмотре – эффект «полного» кувшина, ну а детально и скрупулёзно ребят, хвала аллаху, не обыскивали. Метод, в сущности, не новый, если помните, примерно так же сорок разбойников пытались проникнуть в дом славного Али-Бабы. Хотя лично мне кажется, что сидеть, поджав ноги, в полусогнутом состоянии, придерживая руками скользкую от масла миску на голове, – удовольствие ниже среднего. Это уж, простите, скорее для каких-нибудь терпеливых японских ниндзя, чем для русского вора из шумного Багдада. Ходже было полегче, он и в кувшине просидел меньше, и миску на башке не держал, всё и так обошлось. Когда ночной сторож объявил девятый час, то есть самое начало сумерек, под навесом у кухни стали происходить странные вещи…

Крышка одного из кувшинов дрогнула, двинулась из стороны в сторону, потом вертикально приподнялась на месте – в проёме меж ней и горловиной сверкнули внимательные чёрные глаза. Жизнь на кухне к этому часу начинала стихать, что и работало на руку бессовестным нарушителям законов Шариата. Ибо в Коране сказано, что никто не может войти в жилище мусульманина, не испросив согласия хозяина. Ни Ходжа, ни тем более Оболенский этого делать не собирались. Наоборот, они оба намеревались навестить это самое жилище так, чтобы хозяин оставался в блаженном неведении относительно данного визита…

Выскользнув наружу, домулло долгое время приводил в порядок затекшие мышцы и оттирал кунжутное масло с сапог (башмачник Ахмед, вылезая, оставил миску в том же кувшине). Кое-как справившись с собственными проблемами, Ходжа обошёл все кувшины с условным стуком. Не отозвался ни один… Дежурно обругав всех шайтанов с белой кожей, голубыми глазами и русыми волосами, Насреддин уже предметно взялся за дело и мгновенно вычислил тот, внутри которого была некоторая пустота. Теперь уже он стучал посильнее…

– Кто там? – глухо ответил кувшин.

– Твоя четвёртая жена, о недогадливый внук прозорливого поэта! – раздражённо представился домулло и потребовал: – Вылезай!

– Ага… разбежался.

– Не понял?!

– Я говорю, фигу тебе, дражайшая жена номер четыре. Если хочешь, чтоб я честно выполнил свой супружеский долг, – сама сюда лезь!

– Лёва-джан, ты чего?! Не пугай меня, вылезай, ради аллаха!

– Да не могу же, чтоб тебя… – Далее длинная цитата непереводимых на арабский эпитетов и глаголов, относящихся скорее к тем позам Камасутры, которые, как правило, описываются на заборах и стенах общественных туалетов. Не поняв ни слова, но уловив общий эмоциональный накал, Ходжа сделал вывод, что у Оболенского какие-то проблемы. Торопливо сняв деревянную крышку, он сунул голову в кувшин, но обнаружил лишь плотно прижатую к краям миску, в которую он собственноручно наливал подсолнечное масло.

– Лёвушка, вылезай, умоляю – вылезай, гад!

– Ох, блин горелый с саксофоном, да чтоб я… (Очередная цитата, по прослушивании которой Ходжа засомневался в добропорядочности собственной мамы.) Говорю же идиоту русским языком, что у меня… (Еще одна цитата, из которой Насреддин узнал о себе много такого, о чём и не подозревал даже в страшных снах.) Так нет чтобы помочь, он же ещё и издевается! Плюс ещё эта миска дебильная протекает, как… (Последнее, что понял домулло: впредь он никогда не будет покупать подсолнечное масло, ибо теперь точно знает, из чего и для чего его изготавливают…)

– Лёва-джан?

– Ну?

– Ты только не ругайся, ради аллаха, да?! Я думаю, у тебя просто всё затекло и ты даже пошевелиться не можешь. Ничего, такое бывает… Ты, пожалуйста, сиди тихо, я сейчас. – С этими умиротворяющими словами герой народных легенд огляделся по сторонам, подобрал близ кухни приличный чурбачок и что есть силы шарахнул в лоснящийся бок кувшина. Мелкие осколки так и брызнули во все стороны! А в окружении крупных кусков сидел скрюченный, наподобие Гудини, красный как рак Лев Оболенский. Багдадский вор с головы до ног был облит золотистым подсолнечным маслом, – видимо, от удара миска на его голове треснула окончательно.

– Вот приду в норму и дам тебе в глаз, – убеждая скорее самого себя, неуверенно пообещал Лев, но домулло не обратил на его угрозы ни малейшего внимания.

– Я своё дело сделал. Ты во дворце эмира, – сухо ответил он, скрестив руки на груди. – Теперь твоя очередь, иди и кради!

Оболенский, конечно, и в этом случае намеревался высказаться откровенно, со всеми вытекающими последствиями, но не успел… Мимо, едва не вписавшись в них, пронёсся на кухню молоденький поварёнок с пустым грязным блюдом в руках. Ходжа незамедлительно прикрыл ладонью рот друга, и оба изобразили некое подобие фонтанного ансамбля на тему: «Воспитанность затыкает пасть Сквернословию». Зрелище было весьма поучительным, но паренёк резво бросился обратно, не обращая на героев никакого внимания. Под мышкой у него был чистый поднос…

– Ну, так что, о мой гневный брат, будешь ты красть или нет?

– Буду, – хрипло признал Лев, со скрипом и скрежетом разминая затёкшие суставы.

– Тогда пошевеливайся, пожалуйста! Ближе к полуночи эмир может возжелать мою прекрасную Ириду Епифенди.

– А почему это, собственно, твою?

– А потому, что у тебя уже есть луноликая Джамиля, вдова вампиров! – победно припечатал Насреддин, и Оболенский смолчал. При воспоминании о жарких ручках Джамили образ рыжеволосой танцовщицы показался уже несколько размытым.

– Леший с тобой… – подумав, объявил Лев. – Надо делиться.

– Кто со мной?!

– Э… ну, такой немытый степной дэв, только живёт в лесу и всем грибникам фиги из-за кустов показывает.

– А-а-а… понятно. Ты опять хотел меня оскорбить, да?

– Что-то вроде того… Ладно, я пойду, пожалуй, а ты жди здесь. Если что – кинь камушком в окошко. – Лев похлопал друга масленой рукой по плечу и, воровато оглядываясь, двинулся к ближайшей двери.

– Лёва-джан…

– Чего тебе?

– Прости, ради аллаха, что отвлекаю, но это вход на кухню. Гарем – вон в том крыле.

Оболенский обернулся, пристально поглядел Ходже в глаза, сарказма или иронии не обнаружил и, сочтя сказанное дружеским советом, развернулся на сто восемьдесят градусов.

– Если до рассвета не вернусь – не жди. Бросай меня и уходи согласно оговоренного плана.

– Как скажешь, друг. Не жду, бросаю, ухожу…

Лев с трудом подавил искушение обернуться вторично. Он шёл вдоль здания дворца, неспешно укрываясь в темных уголках от случайных взглядов ночной стражи. Знаете, я, например, верил ему безоговорочно. Не из-за того, что мой друг такой уж наичестнейший человек (нет, он охотно прихвастнёт ради красивого словца), а лишь из соображений железной логики. У великого эмира хватало охраны, но будь вы на его месте – разве бы пришло вам на ум беспокоиться и проверять замки в гареме, когда вокруг вас сотни верных слуг? Дворец стоит в центре Багдада, улицы патрулируются гвардией Шехмета, на дворцовой стене разгуливают неусыпные стражи, внутри бодрствуют верные нукеры, да за спиной как тени маячат молчаливые телохранители. Конечно, была одна маленькая причинка – в городе якобы объявился Багдадский вор… Но это сведения непроверенные, и уж в любом случае ни один вор ещё не сошёл с ума настолько, чтобы грабить самого эмира! Стянуть кошелёк с золотом гораздо проще и безопаснее у какого-нибудь простофили на базаре. Селим ибн Гарун аль-Рашид ни за что бы не поверил, что именно этот вор не пойдет на базар. Как не поверил бы в то, что его сегодняшняя «игрушка» может и не испытывать щенячьего восторга от перспектив, уготованных ей судьбой. Эмир не намеревался украшать свой гарем безродной танцовщицей, просто иногда ему хотелось чего-нибудь эдакого, уличного, простонародного… Но мы, кажется, отвлеклись?

Итак, стражники на стенах Льва не видели, они, как и положено, взирали сверху на засыпающий город. Слуги и невольники тоже ничего не замечали, ибо Оболенский вдруг открыл в себе новую способность – по-хамелеонски сливаться с окружающим интерьером. Один раз он нагло прошёл большой освещённый участок, молча помогая какому-то служаке тащить большой ковёр. А в другой – так вообще промаршировал с десятком стражников, опустив голову и семеня за ними след в след, так что любой принял бы его за законно арестованного. Скорость движения Оболенский развил просто невообразимую благодаря тому же подсолнечному маслу. Теперь он ласточкой скользил по полированным кирпичам двора, неслышно огибал повороты и без напряжения протискивался в самые узкие двери…

Гарем нашёлся не сразу. Нет, если бы там над входом висела аккуратненькая табличка: «Гарем эмира. Приёмные дни – среда и пятница, с 10 до 20 часов. Посторонним вход воспрещён», тогда другое дело. А так, несмотря на разведданные скрупулезного Насреддина, найти нужное помещение оказалось не так просто. А проникнуть внутрь и того сложнее… Перед дверями стояли два неулыбчивых нубийца, тупо уставясь пустыми взглядами на алюминиевый полумесяц, интимно строящий рожки из-за главного купола дворца. Ошибка Оболенского заключалась в том, что он наивно счёл обоих обыкновенными евнухами…

– Здорово вечеряли, казаки! – бодро начал Лев, не скрываясь выходя им навстречу. – А я тут сегодня – главный врач-гинеколог. Доктор, лекарь, знахарь и повивальная бабка в одном лице. Мне в гарем, по делу, срочно!

Нубийцы вообще не были евнухами (в смысле, толстыми кастратами с писклявыми голосами…). Эти двое лишились только языков и служили скорее для охраны от чрезмерно любопытных слуг, так и норовивших хоть одним глазком посмотреть на прекрасных жён эмира. Особо удачливые лишались глаза, не особо – жизни.

– Эй, братаны! Вы чё?! – неискренне завозмущался Лев, когда чернокожие, молча вытянув руки, взяли его в клещи. – Я ж без дураков говорю, что доктор! Меня эмир послал! У трёх его супружниц внеплановые месячные, в белом ходить не могут, а танцевать хочется… Эй, эй, эй! Когти прочь от нетрадиционной медицины!

Бесполезно… Сейчас он мог бы орать что угодно, но недолго. Нубийцы знали своё дело и бросились на незваного гостя с чисто звериной грацией. Лев так и не понял, почему и как он выскользнул… Видимо, сила душителей была очень велика, а слой масла на халате Оболенского достаточно обилен. Охрана валялась рядом, стукнувшись друг с другом лбами, а Багдадский вор, выскочивший из их лап, как скользкий обмылок, неожиданно услышал мелодичный смех у себя над головой. Откуда-то сверху, со второго этажа, бесшумно спустилась верёвочная лестница, и округлая женская ручка зазывно поманила в окно…

– Гарем! – восторженно прорычал Лев Оболенский, делая первый шаг…

Каждый раз, когда я просил своего друга вернуться к этой щекочущей воображение теме, – глаза Льва подёргивались романтической поволокой. Его супруга Маша подобных рассказов не одобряла. Причём исключительно потому, что упрямо считала их плодом больного воображения мужа. Если бы она хоть на минуту поверила, что всё это было всерьёз… Нет, Машенька – умница, милейший человек и добрая душа, а посему ни мне, ни Льву не хотелось огорчать её ни малейшим образом (и мы беседовали на кухне, за чаем, полушёпотом плюс при включённом радио).

– Андрюха, гарем – это что-то… Вот веришь – нет, а я ведь там не один день провёл – впечатлений на всю жизнь! Я не ангел… Скорее, даже наоборот. Да, чёрт побери, не сексуальный маньяк, но присутствие хорошенькой женщины, и не в моих руках, – это уже оскорбление! Я всегда старался, как мог, и «оскорбляли» меня не часто… Но дело не в этом… Гарем, он… в общем, вот как бы тебе на примере объяснить… Ты женщин завоёвывал?

– В смысле, брал на поле боя под угрозой пулемёта?!

– Очень смешно… Я имею в виду, ты ведь ухаживал, дарил цветы, кормил мороженым, короче – соблюдал всю необходимую в деле охмурения процедуру и, в конце концов, брал своё, так?

– Ну… где-то как-то вроде того.

– Так вот, а в гареме всё иначе. Скажи, только честно! Лично тебя когда-нибудь хотели три красавицы сразу? Кидали на подушки, раздевали на месте, целовали во все места и отдавались со страшной силой?! Причём ни разу не поинтересовавшись твоим мнением (типа: устал на работе, голова болит после вчерашнего и очень спать хочется…).

– Н…нет, пожалуй, такого не было.

– А у меня – было!

Лев не знал, куда он лезет, не имел ни малейшего понятия о том, какой приём ему готовят там, наверху, и всё-таки лез. О эта необъяснимая русская вера во «что бог ни делает – всё к лучшему»! О эта святая мужская простота, когда все судьбоносные решения принимаются не головой, а её уменьшительно-ласкательным прозвищем! О этот незыблемый дух собственного превосходства и неистребимого романтизма, толкающего нас проверить каждый разрез, измерить каждое декольте и заглянуть в каждую… Братья мужчины, будьте хоть чуточку осмотрительнее! Просто Багдадский вор нарвался на чрезвычайно отзывчивых и истосковавшихся по ласке юных жён эмира, а попади он двумя комнатами южнее… В том углу жили первые, то есть уже постаревшие и озлобившиеся, настолько верные тётки – кастрировать могли запросто! А тут, по словам Оболенского, он выполз в общий коридор где-то примерно через час-полтора, оставив позади сразу трёх, едва мычащих от умопомрачающего экстаза, гурий. Имён он не знал, они и не пытались представиться, но то, что это были именно гурии, – факт бесспорный! Ибо делали они с ним то, что, по убеждению всех мусульман, делают настоящие гурии в раю с настоящими праведниками…

Из всей одежды Оболенскому удалось захватить лишь тюбетейку. Впрочем, душа его пела, и когда дрожь в ногах немного прошла, он горделиво ускорил шаг, водрузив головной убор на приличествующее ему место. В смысле, на макушку… Общее здание гарема занимало два этажа и подразделялось на несколько помещений. На первом этаже: баня, столовая, кухня, комната для молитв и большой гостиный зал для собеседований. На втором этаже: уединенные комнатки-спаленки, отделённые друг от друга толстыми стенами. Это на случай, если венценосный супруг возжелает сам навестить какую-то из жён, а не призвать её в свои покои. Ну, короче, если будет эротический шум и вопли, чтоб прочие супружницы не захлебнулись слюной от зависти… Естественно, стража присутствовала только у входа на первый этаж, войти наверх мог исключительно эмир. Так что Льву в коридоре опасаться было некого, разве вновь доведётся попасться в нежные женские объятия.

– Нет, нет и ещё раз нет! – строго напоминая самому себе, бормотал наш герой, идя неизвестно куда. – Джамиля – чудная девушка, и я не хочу обижать её мелочными изменами. Один раз – это ещё куда ни шло… В конце концов я же был захвачен врасплох и даже чуточку посопротивлялся… Но второй раз – категорически нет! Я занят, у меня срочное дело, на меня возложены большие надежды и… чёрт! Можно подумать, мир перевернется, если я тут немного задержусь?! О аллах, ты меня поймёшь… Это ведь гарем! Когда ещё доведётся…

Но, увы и ах, этой ночью ему довелось испытать совсем другое. Пройдя весь коридор от начала до конца, Оболенский не обнаружил ничего, кроме лестницы, ведущей вниз, и закрытого с обратной стороны входа (или выхода?). Ладно, это не принципиально… Главное то, что Льву пришлось вернуться назад, и вроде бы у одной двери его слуха коснулся знакомый перезвон ножных браслетов.

– Тук-тук, кто в тереме живёт? Не пугайся, Иридушка, это всего лишь я! – Как утверждал Оболенский, с этими словами он вошёл. Просто вошёл, благо не заперто. Просто сказал, ничего такого не сделал, и почему рыженькая танцовщица бревном рухнула на пол, так и не понял. Хотя она ведь тоже не сразу потеряла сознание, сначала покраснела, потом побледнела, потом попыталась прикрыть ладошкой глаза, но не успела, тогда и повалилась навзничь. Не на шутку перепуганный Лёвушка кинулся её поднимать, уложил головой себе на колено, похлопал по щёчкам, и девушка вроде бы на секунду очнулась. Очнулась, спросила: «Где я?», скосила глазки, увидела где и отвалилась заново. Гроза Багдада был в полном недоумении…

– Ирида! Солнышко наше кучерявенькое, вставай, а?! Там на улице Ходжа дожидается, сестра твоя с ума сходит, а ты тут разлеглась… Вот уж не знал, честно говоря, что все танцовщицы такие припадочные!

– Не все… – едва слышно пролепетала девушка, не раскрывая глаз.

– Очнулась?! Ах ты ж моя умничка! Ну, вставай, надо рвать отсюда, не оглядываясь. – Лев встал и одним могучим рывком поставил маленькую красавицу на ноги. Глаза она по-прежнему не открывала, даже наоборот – зажмурилась что было сил.

– Вы Багдадский вор – Лев Оболенский?

– Ага, он самый! Минуточку, ты что же, не узнаёшь меня, что ли? Протри светлые очи, подружка, только вчера вместе пили!

Вместо ответа Ирида отрицательно помотала головой. Лев опять ничего не понял и, уверенно взяв её за руку, потянул к дверям, но девушка удивительно легко вырвалась.

– Ты чего?!

– Я никуда не пойду.

– Ах вот оно что… – медленно и певуче протянул знаток женских душ, для которого неожиданно всё стало на свои места. – Ага… теперь-то мне всё ясненько… Конечно, кто для тебя какой-то там Насреддин – преступный элемент, изгой, гонимый ветром легенд литературный персонаж. Не чета вашему эмиру, разумеется! Да я не в претензии, каждый устраивается, как может… Раз тебе в гареме лучше, о чём говорить?! Мне глазки строила, Ходже улыбалась, так и эмира охмуришь – он тебя наутро любимой женой вне очереди назначит. А мы уж, извини, для такой чести компания неподходящая… Как говорится, стражу не позвала – и на том спасибо!

– Я не могу…

– И не надо! Я уж сам как-нибудь отсюда выберусь, без провожатых… Что сестре-то передать? Или ну её на фиг… Оно, знаешь, правильнее будет – зачем жене эмира внебрачную дочь визиря в сродственницы принимать? Далеко пойдёшь, свет Епифенди, ой далеко!

– Не-е-т!

– Что орёшь? Ну нет так нет… Не хочешь далеко ходить – не надо. В последний раз спрашиваю, ты со мной или как?

Девушка долгую минуту молчала, напряжённо морща носик, потом всё-таки решилась и, повернувшись ко Льву спиной, выпалила всё как на духу:

– Я не могу с вами пойти, потому что вы весь голый!

– Кто, я?! – не сразу поверил Лев, лихорадочно проверяя, а на месте ли верная тюбетейка. На месте, хвала аллаху… Но кроме неё ничего другого обнаружено не было. Он вынужденно признал правоту девушки. – Ладно, каюсь… Были форс-мажорные обстоятельства и… и… и потом, у меня всё равно весь халат бесповоротно испорчен подсолнечным маслом! Твой Ходжуля подсуропил, кстати… А у вас тут нигде лишних шаровар не завалялось?

– Нет.

– Да ты хоть глаза открой и посмотри хорошенько!

– Не буду я глаза открывать! – почти срываясь на слёзы, взвизгнула девушка. – Потому что вы голый, а Шариат запрещает смотреть на голого мужчину!

– Я в тюбетейке… – нервно огрызнулся Лев, ему и самому уже стало как-то неудобно. Пошарив по комнатке, он вытащил полупрозрачные газовые ткани, три раза обмотал себя вокруг пояса и вполне удовлетворился осмотром.

Стыдливая Ирида, мельком глянув на приодевшегося Багдадского вора, коротко всхлипнула и вновь повернулась спиной:

– Всё равно…

– Что всё равно? Сейчас-то чем я тебя не устраиваю?!

– Всё равно у вас всё видно…

Ответить Лев не успел, хотя уже набрал полную грудь воздуха для гневной отповеди, – в коридоре раздались возбуждённые голоса:

– Эмир! Радуйтесь, ибо наш муж пришёл к нам!

А скромный полуголый герой почему-то сразу почувствовал, что Селим ибн Гарун аль-Рашид несколько не в духе. У владыки Багдада, надо признать, были причины для плохого настроения. Являясь просвещённым монархом, он время от времени переодевался в платье простолюдина и разгуливал по базару, слушая, как народ восхваляет его правление. Естественно, заблаговременно предупрежденная стража Шехмета, так же переодевшись, ненавязчиво охраняла эмира от всяких малоприятных неожиданностей. Со стороны это выглядело очень впечатляюще: десяток откормленных мордоворотов в нищенских лохмотьях, распихивая прохожих, повсюду сопровождал невысокого, худенького декханина средних лет, с набриолиненной бородкой и ухоженными руками. Народ тоже быстренько просёк это дело, и везде, где только появлялся переодетый эмир, начиналось шумное, едва ли не хоровое, вознесение до небес его социальной политики. В результате каждый получал, что хотел: эмир – удовлетворение, народ – разрядку, ибо после таких похвал увеличивать налоги было уже как-то неудобно…

Вот в один из безоблачных от общегородской лести дней великий и могущественный Селим ибн Гарун аль-Рашид увидел на базаре танцующую девушку. Её милое личико слегка прикрывала полупрозрачная вуаль, шаровары и расшитый жилетик почти не скрывали стройную фигурку, и, посоветовавшись с ближними сопровождающими, эмир решил взять танцовщицу во дворец. Ему казалось, что это очень хороший и мудрый шаг – в народе будут говорить, что их повелитель скромен, доступен и не чванлив, раз берёт себе в постель первую же базарную девку. Ошибка была лишь в том, что Ирида Епифенди таковой не являлась. Да и сами багдадцы вряд ли сочли подобный произвол свидетельством простоты и демократии…

Но причина плохого настроения именно сегодня была совсем в ином – город полнился слухами о неуловимом Багдадском воре. За последние несколько дней его видели многие, его деяния превращались в легенды, его голубыми глазами бредили женщины, его ловкость и безнаказанность воспевали бродячие акыны, его приметы были столь значимы, что не узнать такого человека на улице было просто невозможно, а он всё равно оставался неуловим… Он обокрал караванщиков Бухары, он надсмеялся над городской стражей, бежал из зиндана и дважды грабил самого Шехмета; он опозорил подающего надежды Али Каирского, расстроил его брак и изгнал Далилу-хитрицу вместе с дочерью; он постоянно уходил из суровых рук закона, и некоторые отдельные неблагонадёжные мусульмане даже смели ему… сочувствовать! А ведь в Багдаде уже почти установился истинный порядок… Назойливые мысли о наглом воре не давали эмиру спать, и даже когда преданные нукеры доложили о доставке во дворец рыжеволосой красавицы с базара, эта приятная новость всё равно не была достаточной для полного успокоения души. Конечно, здесь было где порадоваться телу, но… Сиюминутное удовлетворение чисто мужских потребностей с новой игрушкой не могло соперничать со жгучим желанием собственноручно содрать кожу с бесстыжего нарушителя основных заповедей Корана. Но ладно, пусть неотвратимое возмездие подождёт, а пока на маленькую танцовщицу следовало взглянуть поближе. Каково же было удивление эмира, когда у самых дверей хранимого Аллахом гарема он обнаружил двух бессознательных охранников! Причём бедные нубийцы валялись так, словно какой-то дэв-великан стукнул несчастных лбами, как шкодливых котят. По одному знаку владыки гарем со всех сторон окружили бдительные нукеры с ятаганами наголо! А сам Селим ибн Гарун аль-Рашид осторожненько постучал в дверь…

– Да, наш господин? – счастливым хором взвыли все жёны, наложницы, сожительницы, любовницы и фаворитки эмира, гроздьями высовываясь из окон второго этажа.

– Кыш, бесстыдницы! Разве вы не видите, сколько здесь посторонних мужчин?! А вы куда уставились, негодяи?! Разве вы не видите, что это мои жёны?!

– Да простит нас Аллах… – пряча улыбки, ответили верные стражи, а женщины с упоённым визгом задёрнули занавески. Эмир постоял, подумал и решился на новый вопрос, не очень умный…

– О женщины, нет ли в моём гареме незнакомца?

Ответом послужила долгая минута недоумённого молчания, а потом началось такое… Вой перепуганных и оскорблённых женщин был так громок, что под ногами нукеров задрожала земля. Некоторые опустили ятаганы, наиболее впечатлительные падали ничком, закрывая ладонями уши, а сам владыка Багдада едва не опрокинулся навзничь, хватаясь обеими руками за спрыгнувшую с головы чалму. Увы, ей не удалось спастись бегством… Призвав на помощь всю силу воли и терпение, умудрённый опытом жития с пятьюдесятью жёнами сразу, Селим ибн Гарун аль-Рашид безуспешно пытался переорать несчастных. (Или счастливых? Ведь что ни говори, а посторонний мужчина в гареме – это какое ни есть развлечение для его обитательниц…) Но вернёмся к попыткам эмира – они были сколь старательны, столь и бесполезны. Вой не прекращался!

А истинный виновник всей суматохи стоял в комнатке базарной танцовщицы Ириды, с лицом белее алебастровых стен и нервно дрожащими коленками. Лев лихорадочно соображал, куда и как удрать? Прыгать из окна второго этажа – глупо, там ждут стражи с острыми саблями, а выходить через единственную дверь первого этажа – прямо в тёплые объятия ревнивого мужа – тоже не намного умней… Тем паче что благодаря трём безымянным плутовкам Багдадский вор уже осчастливил хозяина гарема добротными, слегка разветвлёнными рогами. Мысли путались в голове, стукаясь, пихаясь локтями и яростно наскакивая друг на друга. Спокойно и хладнокровно вела себя лишь одна, чинно стоящая в уголочке, мысль о том, что времени становится всё меньше и меньше. Рано или поздно муж и жёны придут к взаимопониманию, в пять минут обыщут всё здание и с позором выдадут связанного шёлковыми ленточками блудливого внука дедушки Хайяма. Который, кстати, так и не узнает, где сгинул его воспитанник, ибо тайны гарема хранятся строго, а нарушители его покоя покоятся тихо. Если вы поняли, что я хочу сказать… Если не совсем, то поверьте мне на слово – Льву в ту минуту действительно было страшно.

– Они убьют вас.

– А? Что?! Кто? Эти?! Кого?! Меня-я???

– Обязательно убьют, – бесцветным, утешающим голоском продолжила маленькая Епифенди. – По законам Шариата безумец, опозоривший гарем владыки, подлежит немедленной казни. А также все жёны, что попались ему на глаза и были этим безвозвратно обесчещены…

– Да что ты… Их тоже поставят в угол?! – удачно, как ему показалось, съязвил Оболенский.

Девушка повернулась и в первый раз без смущения глянула ему в глаза:

– Нас обезглавят или утопят.

– Бред собачий!

– Так поступали всегда. Меж смертью и позором достойнейший выберет смерть.

– Угу… Офигенно нравится мне ваша толстовская политика непротивления! – посерьёзнел Оболенский, и меж его бровей легла упрямая складка борца до последнего. – Короче, ты тут, конечно, как хочешь, а я пошёл домой.

– Там вооруженные люди. – Танцовщица мельком глянула в окно. Лев отважно (или безрассудно) пожал плечами. – Но выход только внизу, а там – эмир.

– Отлично, вот наконец и познакомимся! Так ты со мной?!

– Нет.

– Почему? – уже начал заводиться Оболенский, сам отвечая на свой вопрос. – Потому что я опять голый?! О, трах тибидох трах, чтоб не сказать крепче! чёрт с тобой, где там завалялась моя старая одежда? Но имей в виду, она вся так пропитана маслом – хоть выжимай, и я наверняка буду оставлять жирные пятна на паркете… Устраивает?

Рыженькая Ирида осторожно кивнула. На всякий случай, так как особой уверенности у неё всё равно не было…

Эмир у входа тоже пребывал в заторможенном состоянии. С одной стороны, так и не мог перекричать своих женщин, а с другой – что толку на них орать, если логического разрешения ситуации всё равно днём с огнём не сыщешь. Ведь вроде бы всё просто – зайди в гарем, самолично проверь помещение и, если там кто есть, – хватай злодея за шиворот да тащи в шариатский суд. А лучше – руби его тут же, на месте преступления… Оставалось одно «но» (честно говоря, их было два, просто второе вытекало из первого…). Вдруг этот Багдадский вор действительно там и вместо того, чтобы покорно склонить голову перед мощью закона, вздумает оказать сопротивление? Если он действительно так силён и страшен, то в одиночку выходить на такого преступника – опасно! Лучше заручиться поддержкой проверенных слуг и послать их вперёд, а уж самому появиться в нужном месте в нужный час для совершения акта последнего приговора. Вот тут-то вступает в дело второе «но», плавно проистекая из первого – если пустить нукеров в гарем, то получится, что они своими нескромными взглядами обесчестят всех пятьдесят жён! Что же потом, казнить и нукеров, и супружниц чохом?! Идея показалась настолько привлекательной, что эмир даже отвлёкся от мыслей о штурме. Любимые женщины старательно продолжали всё тот же ор, в полной убеждённости, что от их верноподданнического воя сердце их общего мужа полнится непередаваемой радостью.

– Я войду туда и за уши вынесу голову негодяя, скрывающегося в моём гареме!

– Но, владыка мира, а если там никого нет? – резонно уточнил кто-то из приближённых царедворцев. Ответить эмир не успел, так как четверо молодцов поставили пред его грозные очи вырывающегося Ходжу Насреддина:

– О великий и сиятельный, мы поймали этого человека за битьём окон во дворце!

– Кто ты такой?! – гаркнул эмир.

– Не слышу! – нагло ответил домулло, указуя кивком головы на заходящийся воплями гарем.

– Я спрашиваю, кто ты такой, недостойный червь?! – едва не срывая глотку, проорал глава Багдада. Насреддин поморщил лоб, имитируя работу левого полушария, и откровенно доложил:

– Просто прохожий. Гулял себе под луной, смотрел на звёзды, слушал пение соловья о его неразделённой любви к прекрасной розе…

– Ты лжёшь!

– А что, нельзя?!

– Казнить паршивца!

– Что сделать?! – оттопыривая уши, переспросили нукеры. Эмир медленно начал наливаться багровой краской…

– Я сказал, отрубите ему голову-у-у!!!

– Не надо… – вынужденно буркнул Ходжа.

– Что?! – не расслышал эмир.

– Я говорю: не надо-о-о!

– Почему-у-у?!

– Потому что я – Насредди-и-н! Друг Багдадского вора-а, легендарная личность и герой народных анекдото-о-ов!

– О-о?! – даже удивился Селим ибн Гарун аль-Рашид. – Так, значит, это ты и есть? Ну тогда, конечно, мы не можем тебя вот так, сразу, обезглавить… Мы посадим тебя на кол посреди базарной площади, где ты будешь, извиваясь от боли, славить моё имя!

– На всё воля Аллаха… Так я пойду?

– Куда?!

Если бы не бдительные стражи, Ходже почти наверняка удалось бы выкрутиться.

– Но вы же сами сказали, что пока я не нужен. Посижу вон там, в уголке…

– Ах ты, бесстыжий нахал! Паршивый шакал с раздвоенным языком змеи! Говори сейчас же, где прячется твой жалкий соучастник, и, быть может, мы одарим тебя лёгкой смертью!

– Ну, так сразу я не могу… – замялся Ходжа, опустив глаза долу. – Мне надо осмотреться, покажите-ка, где тут у вас что и как.

Пожав плечами, стража указала на двух всё ещё не пришедших в себя нубийцев и воющее здание «женского общежития».

– Угу, клянусь бородой пророка, здесь не обошлось без проделок Багдадского вора. Даю руку на отсечение – он и сейчас находится в вашем гареме!

– Ничего не слышу… – простодушно развёл руками эмир.

Насреддин поманил к себе ближайших стражников, и те под его началом хором проорали:

– Баг-дад-ский-вор-в-ва-шем-га-ре-ме!!!

От такого громогласного известия притихли даже заинтересовавшиеся жёны.

– Кто у нас в гареме? – тихохонько полюбопытствовал тонкий голосок со второго этажа.

– Баг-дад-ский-вор! – ещё раз продекламировали нукеры, виновато косясь на обалдевшего владыку.

– Ой, мамочки-и… – томно вздохнули три голоса сразу. И все почему-то поняли, что это значит…

– Я убью его! – визгливо поклялся эмир. – Принесите мой самый большой ятаган!

– И доспехи! – твёрдо добавил домулло. – Щит, шлем, кольчугу, копьё, кинжал и лук со стрелами. О вас же забочусь, о великий и блистающий в гневе… Мой друг силён, как снежный барс, просто так вам ни за что его не одолеть.

– Может быть, взять боевого коня? – призадумался Селим ибн Гарун аль-Рашид, но Ходжа дружески отсоветовал:

– Не стоит, о мудрейший… Гонять лошадь взад-вперёд по всем этажам, да ещё заглядывая под каждую кровать в каждой комнате?! Клянусь аллахом, это лишнее…

– Но как я могу доверять тебе?

– Его дед, – домулло ткнул пальцем в сторону гарема, – когда-то написал:

А я отнюдь не глупец…

– Из тебя вышёл бы хороший царедворец, – поджав губки, процедил эмир, – но я всё равно посажу тебя на кол, а с твоего друга сдеру кожу. Ну, чего же вы ждёте, лентяи?! Слышали, что он сказал? Принесите мой парадный доспех, и живо!

Выдрессированные слуги бросились выполнять приказ уличного бродяги, подтвержденный волей самого властелина Багдада. Но пока они бегают туда-сюда, у нас есть пять минут свободного времени, и мы вполне успеем посмотреть, где в настоящий момент скрывается думающий виновник всего переполоха. Думающий – это потому, что рыженькая Ирида ушла на поиски Лёвиной одежды, а сам Оболенский ходил взад-вперёд по комнатке и стучал себя кулаком в лоб. Или по лбу? Ладно, ему без разницы, а нам тем более… Главное, что он изо всех сил пытался найти достойное разрешение сложившейся трагикомедии. Причём ритуальное харакири его никак не устраивало…

– Вот, почтеннейший, я нашла! – Впорхнувшая в дверь танцовщица аккуратно сложила промасленный халат и шаровары у ног углублённого в себя Багдадского вора. – Только мне надо руки чем-нибудь вытереть…

– Ха… убедилась?

– Да, уважаемый. Вы были правы, это никак нельзя носить. Масло так и сочится…

– Вот видишь.

– А я-то ещё думала, с чего это у вас такая блестящая задн… ой! Прошу прощения! Вы весь такой блестящий…

– Неприятно… – скорбно откликнулся Лев, – ходишь везде, поскальзываешься, и вообще… Кстати, чем у нас прочие обитательницы занимаются?

– Пока все собрались на втором этаже, в конце коридора, ждут указаний светлейшего эмира.

– И сколько их там?

– По-моему, человек пятьдесят, – припоминая, Епифенди вскинула бровки и почесала за ушком, – но точно не знаю, я ведь здесь новенькая.

– Хм… пятьдесят, это, пожалуй, много.

– Увы, если эмир прикажет жёнам выкинуть вас из окна – они справятся. Вы сейчас – как между молотом и наковальней…

– Да, вроде бы не ядерная война, а всё равно хреново, – деловито согласился Лев, и нездоровый блеск в его глазах показался девушке чуточку опасным. – Значит, если их попросят, то они меня отсюда турнут? Да ещё и всем коллективом, конечно… Постороннему мужчине в гареме не место! Это хорошо, это даже правильно, это просто прелесть какая-то…

– Что с вами, почтеннейший?! – настороженно подобралась маленькая Ирида, глядя, как Оболенский хватает с пола испорченную одежду, потрясая ею в воздухе.

– Они ждут приказа эмира? Да я сам их попрошу! И клянусь бородой… этого… вашего… Гызра!

– Хызра, – автоматически поправила танцовщица.

– Короче, уж мне-то они не откажут!

На персидский ковёр падали тяжёлые капли подсолнечного масла…

Вот ей-богу, это был один из немногих случаев, когда я категорически отказывался верить Оболенскому. На мой взгляд, способ, каким они выбрались из, казалось бы, совершенно безвыходного положения, оказался настолько прост, что первоначально даже не укладывался в голове. Может быть, я чересчур подозрителен, может быть, просто переутомился или перечитал фантастики, но всему же есть разумные границы! Если верить Льву, то эмир Багдада был человеком весьма недалёкого ума, отличавшимся редкостной скрупулёзностью и требовательностью в соблюдении буквы закона. Да что там буквы… он мог прийти в бешенство от неправильного толкования какой-нибудь запятой! А ведь именно это и дало возможность нахальному Багдадскому вору смыться. Или вот нукеры, стражники и слуги – неужели они так уж слепо и безоглядно выполняли любое указание начальства? Ведь стоило им проявить хоть чуточку неповиновения и личной инициативы – моего друга сграбастали бы как миленького! А жёны? Вряд ли гарем является местом строгого содержания пятидесяти дур одновременно! Нет, я отнюдь не отличаюсь махровым мужским шовинизмом и как раз уверен, что женщины точно знают, чего хотят. А хотели они немногого – глотка свежего воздуха свободы и скромненького домашнего бунта. Нет, не кровавой революции, упаси аллах! Просто так, немножечко, чуть-чуть, маленький мятежик на чисто бытовом уровне… Лев долго уверял меня, что на Востоке свои законы: например, за невыполнение приказа, приведшее ослушника к победе, – ему сначала отрежут уши, а потом наградят новым седлом. Стоит ли игра свеч?! Вот и я о том же… Так что в этой истории все действовали в строгом соответствии с законами Шариата, а потому виноватых просто не было. Не верите, убедитесь сами…

– Что я должна сделать?

– О несложившаяся балерина багдадского канкана! Повторяю в пятый раз – иди и скажи им, что я – здесь!

– Ясно. Но ведь они побегут на вас смотреть?

– Это нам и нужно.

– А если они захотят вас побить?

– Это предусмотрено планом операции, даже больше – именно на факт битья мы и делаем основную ставку.

– Мы?

– Я. Ты стоишь позади всех, как бедная родственница.

– Как кто?!

– Не важно, главное, когда все выйдут – сразу дуй к воротам, там тебя будет ждать Ходжа.

– А как же вы?

– Я выберусь сам, я скользкий. Всё поняла?

– Да.

– Тогда – вперёд.

– Куда?

– В конец коридора, к прочим жёнам!

– А что я там буду делать?

– О-оу-у, ВАЗ, УАЗ, МАЗ, КАМАЗ – язви тебя в карбюратор!!!

Ириду Епифенди снесло наверх взрывной волной, словно растрёпанного воробышка. Лев, с трудом уняв рвущийся с языка эмоциональный стресс, злорадно подумал, что домулло будет очень весело с такой хохотушкой. Он ещё раз выкрутил обеими руками свой настрадавшийся халат, выжимая на гладкий мраморный пол последние капли масла. Коридор первого этажа, от лестницы до входных дверей, имел свободного пространства метров восемь – десять. Из них последние пять были обильно политы подсолнечным маслом. Сам Лев бочком прогуливался по узенькой сухой кромке впритык к двери. А с той стороны доносились звуки не менее содержательного диалога…

– Теперь хорошо?

– Изумительно, храбрейший из отважнейших! Но что вы собираетесь предпринять?

– Как что, приблудный сын шелудивой собаки?! Войти в свой гарем и ятаганом вытащить печень у твоего дружка!

– Вай мэ… как это мудро! Куда же ему без печени – люди засмеют… Но, мой эмир, я лишь хотел узнать, как именно вы будете его убивать – ведь негодник очень хитёр!

– Сначала я всажу в него все пять стрел, как пять сур Корана. Потом проткну его шаурменским зазубренным копьём, после чего изрублю дамасским ятаганом, зарежу кривым пакистанским кинжалом и больно ударю по голове круглым щитом с двадцатью семью серебряными шишечками! Что скажешь? Что вы все скажете, а?!

– Ва-а-а-а-х… Велик и прекрасен наш эмир, но нет ничего страшнее его гнева – от такого любой вор точно умрёт! Мы бы умерли…

– Ха! Медноголовые дети глупцов, даже я и то умер бы! А ты почему молчишь, бессловесный чурбан для колки дров?!

– Я не молчу… я… я… Га-га-га!!!

Не вовремя расхохотавшийся Ходжа тут же получил по спине древком эмирского копья. Больно, но смех оказался сильнее… В этот момент срывающийся девичий голосок, звеня от напряжения, оповестил весь гарем:

– Внизу, у входа, стоит сам Багдадский вор!

Прежде чем Селим ибн Гарун аль-Рашид успел осознать, что это значит, толпа женщин, с рёвом и топотом, ломанулась по лестнице со второго этажа на первый. Что же предстало их взглядам? Практически голый Оболенский нагло расхаживал на цыпочках, приплясывая в неизвестно откуда знакомом ритме:

Первоначально эмирские жёны массово обалдели. На лестнице все не умещались, а любопытство слабого пола ещё со времён Адама приводило человечество к плачевным последствиям. Каковой результат не замедлил сказаться и в данном контексте…

– Что они там так притихли? – шёпотом поинтересовался эмир, и в этот миг двери прорвало! Естественный напор сзади стоящих жён на впереди стоящих наложниц дал свои результаты: приливной волной хлынув на промасленный пол, они, как по натертому паркету, всем весом ударили в дверь, снеся её, словно картонную перегородку. Все пятьдесят женщин высыпались наружу, и сверху кучи малы, пятками вверх, восседал героический Лев Оболенский! Сбитый с ног, закатившийся в угол владыка Багдада тем не менее сумел правильно оценить обстановку. Голову он не потерял, законы помнил, а потому командирски взвыл во всё горло:

– Всем закрыть глаза! Не смотреть на моих жён! Кто опозорит хоть одним взглядом жену вашего повелителя – будет казнён на месте!

Нет проблем – все так и поступили. Верные нукеры, опытные телохранители, обученные слуги, рабы и невольники послушно побросали оружие, плотно закрывая ладонями глаза. Кое-кто даже падал лицом вниз, чтобы уж наверняка не быть заподозренным в нескромных взглядах.

– Ну, что встал, как памятник Гоголю? Валим отсюда! – Подскочивший Оболенский схватил за рукав замешкавшегося Насреддина. – И очи свои ясные распахни, ты же не видишь, куда бежим.

– И я с вами! – Из растерзанных дверей, на разъезжающихся ногах, показалась рыжеволосая Ирида.

– О звезда моих очей… – растроганно начал Ходжа, но был быстро одёрнут деловитым сотоварищем:

– Хватай свою звезду в охапку, и бежим не оглядываясь! На меня тут слишком сладко смотрят… Бежим, я тебе говорю! Нас не догоня-ят! Хм… кажется, это немного не в той музыкальной тональности. На-а-с не догоня-а-а-т! Вот оно… именно так!

Как я уже говорил вначале, вот этот конкретный эпизод лично мне представлялся и представляется весьма сомнительным. Однако, чтобы не гонять вас туда-сюда со своими авторскими ремарками, критику отложим на потом, а пока я просто продолжу…

Итак, благодаря уже набившему вам оскомину подсолнечному маслу пятьдесят женщин великого эмира впервые покинули гарем. Столь массированный и несанкционированный выход в свет был обеспечен давлением желающих, скользким полом и бесстыже голым певцом с оскорбительными куплетами. Справедливости ради признаем, что не все жёны оказались морально подготовлены к столь решительному шагу (собственно говоря, вообще никто). Посему большинство вовремя вспомнило о законах Шариата, и, как подобает правоверным мусульманкам, женщины поспешили завизжать, прикрывая лица подолами рубах. Помните похожую сцену в фильме «Белое солнце пустыни»? Так вот, режиссёр практически не соврал, именно так и поступали благовоспитанные жёны в подобных экстремальных случаях. А теперь попробуйте представить себе положение недотоптанного эмира, неуклонно требующего от своих подданных буквально дословного исполнения предписанного закона. Представили? Итак, сначала он никак не мог подняться по причине тяжести доспехов и того, что ножны его ятагана намертво заклинило меж двумя особенно массивными телохранителями. Как вы поняли, град женщин обрушился отнюдь не на одного эмира, но и приближённым досталось на орехи…

– Всем закрыть глаза и не смотреть на моих жён! – это был приказ номер один, никто и не пытался ослушаться.

– А вы куда уставились, бесстыдницы?! Всем сию же минуту прикрыть лица! – это приказ второй, не менее разумный и вполне последовательный. До этого момента все действия главы Багдада выглядели абсолютно логичными и рассудочными. Потом, когда он увидел, как лица, явно виновные в создавшемся кавардаке, внаглую улепётывают к воротам, эмир бросил третий клич, – и не умный, и не последовательный…

– Что вы встали, словно столетние чинары? Хватайте этих негодяев!

Ослушаться, как вы догадываетесь, никто и не подумал. Восток – дело тонкое, там дураков мало… Вот мудрых людей там много, их ценят и уважают. Ибо мудрость восточного человека, в отличие от ума европейца, имеет не только практическое, но и материальное обоснование. Будь на месте мудрых нукеров какие-нибудь умные рыцари, они бы с рёвом повытаскивали двуручные мечи и, всей толпой бросившись в погоню, не оставили б от Льва с компанией даже тапочек. Но для этого надо открыть глаза, что налагает мгновенный позор на гарем горячо любимого правителя, а он, правитель, непременно припомнит свой позор в самое неподходящее время. Мораль: в присутствии начальства выполняй все приказы, а не только самый последний. Не сомневайтесь, по слову эмира догонять «негодников» бросились практически все. Но, памятуя о предыдущем указании, – строго не открывая глаз! Люди похватали сабли и ринулись во все стороны сразу, предпочтительно друг на друга, босиком по визжащим от ужаса жёнам владыки. Селиму ибн Гаруну аль-Рашиду стало дурно… Полнейший бардак на относительно маленькой площадке грозил обернуться глобальным мордобитием на ощупь. Мужчины уже кое-где радостно гвоздили друг друга по чалмам. Нежные восточные женщины только выглядят беспомощными и забитыми, но это пока им три раза не наступят на ногу или не ткнут острым ятаганом… совсем не туда! В эти горькие для отечества минуты они с ходу превращаются из гурий в фурий, бодро выщипывая бороды зазевавшимся нукерам. Если наши друзья успели беспрепятственно добежать до выхода, то исключительно благодаря перечисленным выше обстоятельствам…

Двое молодцов в коротких кольчугах, охраняющие ворота, схватились было за копья, но Насреддин храбро упал им под ноги, вереща на одной истерично-надрывной ноте:

– Открывайте ворота, о беспечные воины! Уводите всех, кого ещё успеете спасти! Случилось страшное, ибо Аллах забыл про нас…

– Что такое, э? – нервно поднапряглись стражи, шум и крики со стороны гарема было невозможно не услышать.

Ходжа закатил глаза и страшным шёпотом пояснил:

– Женщины взбесились!

– О шайтан… – с ужасом выдохнули воины, а домулло одним махом добавил скипидара в огонь:

– Аллах поразил безумием весь гарем нашего повелителя! Женщины словно сошли с ума! Они сломали двери, они бьют правоверных, они произносят непотребные слова и грозятся уничтожить весь город. Эмир с верными людьми пытаются их задержать, но…

– Говори же! – переглянувшись, взмолились оба молодца.

– Но он… увы мне, я не смогу жить после того, что видел! Он успел крикнуть, чтобы я уводил всех невинных, а сам… А-а-а! Смотрите, смотрите, о воины, – вон они! Уже бегут сюда!!!

Из-за поворота действительно показался рослый полуголый человек, на плечах которого, надсадно вопя, подпрыгивала какая-то растрёпанная девица. От изумления стражники бросили копья и попытались спрятаться за щитами.

– Куда?! У-у, хвастливые дети высокогорных баранов… – беззлобно рявкнул Насреддин, хватая храбрецов за шиворот и намеренно меняя тон. – Живо открывайте ворота, пока эта безумная не откусила мусульманину голову! Кто готов оказать ему братскую помощь? А, правоверные?!

Ворота открылись мгновенно, благо запирались простым брусом, без всяких сложностей с замками. В образовавшуюся щель первыми юркнули отважные воины эмира. Лев подбежал совершенно запыхавшийся, а у танцовщицы от шока так свело ножки, что Ходжа еле-еле снял её с затёкшей шеи Оболенского.

– О любовь моя, исстрадавшаяся на жёсткой коже этого белого иблиса! О солнце моё, натрудившее дивное горлышко в непотребном крике! О печаль моя, устало открывающая божественный ротик и вдыхающая ошеломляющей грудью…

– ВАЗ, УАЗ, МАЗ, КАМАЗ – язви тебя в карбюратор!

От таких слов добрый домулло многозначительно окосел, имитируя китайского мандаринчика. Услышать подобное из уст невинной девушки было для него равносильно полноценному плевку верблюда в самую душу.

– Это ты?.. Ты, богохульник, оскверняющий воздух столь ужасной руганью, что ей нет названия! Ты её этому научил?!

– Не-а, – устало ворочая языком, отказался Оболенский, но впервые взглянул на маленькую Ириду с неподдельным уважением, – не я это. Наверное, из детского сада принесла, они там быстро всё подхватывают.

– А что я такого сказала? – на всякий случай уточнила танцовщица, но достойного ответа получить не успела. Из-за угла дворца, со стороны гарема, показались первые догоняющие: мужчины и женщины бежали единым строем, вперемешку, под предводительством эмира, оставившего в прошлом все религиозные предрассудки. А в распахнутых воротах появилась могучая фигура Ириды аль-Дюбины:

– Спешите ко мне, я вас прикрою!

Все трое героев, не задавая вопросов, ринулись вперёд, за дворцовой стеной их ждала та же самая телега, запряжённая двумя лошадьми. Оба стражника со следами побоев на лицах отдыхали рядом. Башмачник Ахмед, стоя в полный рост, уже крутил над головой вожжами:

– Скорее, скорее, отважные похитители девиц! Нас не догоня-а-ат!

Откуда одинокий багдадский башмачник знал эту мелодию – осталось полной тайной. Лев даже не успел особенно удивиться. Тем паче что обе Ириды с разбегу прыгнули в телегу (пардон за бытовую рифму!), кони рванули с места, и он сам едва-едва успел плюхнуться на самый краешек. А вот Ходжа… Не отличавшийся особым проворством ног, Насреддин всегда больше полагался на собственную голову. Однако в этот раз она могла послужить ему лишь средством расплаты… Багдадский вор плюнул, соскочив на ходу, и бросился на выручку другу.

…Когда Маше Оболенской объявили о некотором улучшении состояния больного, она на радостях оповестила всех знакомых, ну и меня в том числе. Стационарное лечение дало свои результаты, пациент уже начал открывать глаза, шевелить пальцами ног и даже слегка поворачивать голову. Конечно, до окончательного выздоровления было ещё очень далеко, но согласитесь, и такие достижения весьма впечатляли, вселяя законную гордость за нашу медицину. Всё видеооборудование из палаты убрали, а мелкие кражи прекратились сами собой. Не то чтобы поймали вора, отнюдь, злодей до сих пор ходил безнаказанным. Просто весь медицинский персонал сам по себе постепенно взял привычку не носить с собой мелких вещей. То есть вообще практически никаких – часы, кольца, браслеты, кошельки, ключи, брелочки исключались напрочь. Теперь всё это запиралось в сейф в кабинете главврача и выдавалось под расписку по окончании рабочего дня. Такая схема хранения вполне себя оправдала, полностью исключив саму возможность кражи. Кто же знал, что в один прекрасный день таинственный вор взломает даже сейф?! Милицию вызывать не стали. Сейф был вскрыт (всё-таки вскрыт, а не взломан!) ночью, так что никаких ценностей, за исключением официальных документов, там не было. Все бумаги остались нетронутыми, а неизвестный преступник, видимо смеху ради, вложил внутрь телефонный аппарат и всё, что в беспорядке лежало на столе главврача. В конце концов сошлись на модной версии шалостей барабашки…

Вообще, засев за эту книгу, я невольно поражался своей невнимательности и равнодушию. Вспоминая редкие звонки Маши и сумбурные рассказы, мне становилось просто стыдно за собственную чёрствость. Как и большинство, я ограничивался словами участия и сочувствия, а ведь в это время за моей спиной развивалась целая история! Сколько разного и интересного можно было бы увидеть воочию, если бы я не корпел у компьютера, а приехал и сел в засаду у постели больного друга? Кто знает, быть может, я был бы единственным свидетелем необычайного искусства настоящего Багдадского вора…

…Лев говорил, что их судьба в ту ночь действительно висела на волоске. Из-за нерасторопности Ходжи и отчаянной трусости Ахмеда телега ушла далеко вперёд. А среди слуг эмира оказались довольно быстроногие ребята, и дело могло кончиться очень печально, если бы не… В тот момент, когда Оболенский подхватил растянувшегося на мостовой друга, первые эмирские молодцы уже бежали к распахнутым воротам. Закрывать их было некогда, да и преследуемых от догоняющих отделяли какие-то пятьдесят шагов. Вот тут-то словно из-под земли вырос маленький, но очень грозный серый ослик! Оскалив зубы и прижав уши, он издал длинный пиратский клич, что-то вроде «Иа-хо-хо!», отважно бросившись на врага. Храбрые нукеры были готовы ко всему… но не к этому. Поверьте, взбесившийся осёл – это каюк тигру! Рабинович кусал всех за всё подряд, лягался ногами в самые неподходящие места, пихался крупом, хлестал хвостом и орал так, словно пытался на спор перекричать всех муэдзинов сразу. Нападающие стушевались, сбились в кучу и, отмахиваясь саблями от «длинноухого шайтана», предприняли тактический отход за подкреплением. Ослик тут же сорвался с места, пулей подлетел к своим хозяевам и услужливо подставил спину. После секундного размышления мужчины кое-как уместились вдвоём, а мужественное непарнокопытное резво бросилось прочь. Рабинович нёсся вперёд резвее породистого аргамака. Как только они пересекли площадь и скрылись в россыпи переулочков, риск погони отпал сам собой. Мохноногий спаситель перешёл на размеренный шаг, а двое друзей пошли рядышком пешком, давая герою хоть немного отдышаться.

– Никогда больше меня так не обнимай.

– Блин, и ты туда же?!

– Куда я? Нет, хвала аллаху, я не туда же! Я в голом виде по чужим гаремам не бегаю…

– Это от зависти! И нечего на меня так смотреть – я не голый, у меня тюбетейка и вот… это вот… прозрачное. Ты чего уставился?

– Вах, никуда я не уставился.

– Нет, уставился! То не обнимай его, то сам глаза отвести не может!.. Какой-то ты подозрительный, Ходжа… Нужно мне было тебя обнимать? Просто держаться за что-то надо.

– Ну и держись подальше! И прикройся чем-нибудь… Вот, на, свой халат отдаю.

– Без блох? Ладно, шутка…

– О Аллах, ты видишь моё долготерпение? Отметь это в Книге Судеб и признай, что теперь мне есть чем откупиться за все грехи.

Так что колёса Рока успешно вошли в свою колею. Правда, на подходе к лавке башмачника соучастники ещё немного поцапались, выясняя, кто так хитроумно поставил осла в засаду и кому он, осёл, вообще принадлежит? Рабинович, уже неоднократно слышавший подобные споры, проявлял поистине философское равнодушие. Или, попросту говоря, «пофигизм», ибо точно знал, что не принадлежит никому, кроме себя любимого. А в шумные приключения Багдадского вора и его друзей идёт исключительно добровольно, по причине любопытства и авантюрного нрава. Но ослы – существа неразговорчивые, посему все мысли лопоухого умнички так и оставались при нём же.

В лавке горел свет, телега с лошадьми стояла у входа, а взмыленный Ахмед торопливо переносил в неё вещи.

– Хвала аллаху, вы тоже живы!

– Вашими молитвами, – буркнул Лев.

– Потому, что руки помощи от тебя не дождёшься, – так же сухо добавил Ходжа.

– Но… я… я же… ведь надо было… – смущённо забормотал башмачник. – Главное ведь – спасти женщин?! Вот я их и… то есть, конечно, это мы их… мы все их спасали!

Оболенский махнул рукой и вошёл в лавку, домулло молча протиснулся следом. Аль-Дюбина, сидя на кошме, паковала в узлы самое необходимое. Её рыженькая сестричка безмятежно спала, свернувшись калачиком, на старом ковре в углу. Лев только хмыкнул и поспешил переодеться, Насреддин же сразу уселся у стены, налил себе остывшего чаю и как ни в чём не бывало начал светскую беседу:

– Скоро рассвет, уважаемая. Ночь была насыщенной, и нам всем стоило бы отдохнуть где-нибудь… подальше от Багдада.

– Мы едем в мой кишлак, – лаконично поведала старшая Ирида.

– Хорошее дело, о мудрейшая. Пора, давно пора навестить вашу почтеннейшую матушку. А она не очень огорчится, если мы вас немного проводим? Я вчера обещал другу показать окрестности Багдада…

– Остановитесь у меня, там вас не будут искать.

– Ваша забота о нас, недостойных, превыше всякой похвалы. Аллах, всевидящий и всемогущий, не оставит вас без награды. Но воины эмира наверняка будут отвлекать нас от дружеской беседы и тихих радостей жизни…

– Не будут, – уверенно обрубила девушка. – Мой папа направит их поиски в другую сторону. Уж это он мне точно обещал!

– Храни его Всевышний! – благодарно поклонился Насреддин и отправился собирать собственные немногочисленные пожитки.

Примерно через полчаса все были в сборе. Заранее подкупленные стражники быстренько выпустили из города двух всадников, девушку на осле и странную «супружескую» пару, где «жена» волокла за собой «мужа», а тот только вскрикивал от радости. Начиналась новая стезя приключений Багдадского вора – так сказать, вне стен Багдада. И пусть это были не такие захватывающие события, но тем не менее… Хорошо, я буду нетороплив и последователен. Продолжим?

Раз уж мы договорились рассказывать друг другу истории, то, думаю, сказку о Багдадском воре и аль-Дюбине можно считать законченной. Нет, разумеется, они так сразу не расстались, но и провести всю оставшуюся жизнь в далёком горном кишлаке Оболенский бы ни за что на свете не согласился. Их совместные планы были утрясены ещё утром, почти сразу же за воротами Багдада. Было решено, что девушки под охраной Ахмеда (хотя надо ещё посмотреть, кто под чьей охраной!) отправлялись в почти двадцатикилометровый путь, к матушке старшей Ириды. А два массовика-затейника намеревались неспешно отсидеться в маленьком кишлаке Кадисе, что расположен буквально в трёх часах ходьбы от славного Багдада и скорее даже считается его пригородом. Там часто останавливались разные путешественники, был большой караванный двор, а затеряться в толпе всегда легче. К тому же где, как не в караван-сарае, воровские способности Оболенского могли найти себе лучшее применение? Ходжа первым проговорился, что у них кончаются деньги: пришлось сделать немалые (добровольные и не очень) пожертвования соседям, хотя впоследствии все легенды однозначно утверждали, будто бы Насреддин безвозмездно раздавал всё золото беднякам. Да – раздавал, да – безвозмездно, да – почти всё, но… Во-первых, из самых разных побуждений, и филантропия играла здесь самую распоследнюю роль. А во-вторых, раздавал-то действительно домулло, но кто добывал непосредственные капиталы? На одной детской афере с киданием лохов по принципу: «Вот! Зверь под названием кот!» долго не протянешь и много не заработаешь. Ходжа честно признавался, что даже провести эту шутку в гастрольном порядке, каждый день меняя кишлаки, – всё равно очень рискованно. Дурная слава распространяется быстро, а кизиловые палки – вещь пренеприятнейшая, так что риск прямого воровства был практически минимален в сравнении с иными способами изъятия денег у населения. Следующую историю, согласно установившейся традиции, мы могли бы условно озаглавить как: «Али-Баба и Багдадский вор проявляют чудеса храбрости, избавляясь от…», ну и так далее. Подходит? Опаньки! Ребята, я, кажется, упустил одну очень важную вещь. Не для всех важную, конечно, но женщины всё время меня спрашивают: а как дальше сложились отношения рыженькой танцовщицы Ириды Епифенди и знаменитого Ходжи Насреддина? Была ли у них любовь? А свадьба, а дети? Кое-что могу сказать со всей определённостью – любовь была! Домулло не раз навещал свою шаловливую избранницу, и его чувства не были безответными. А вот насчёт свадьбы и всяких дальнейших совместных проживаний «долго и счастливо» – увы, не знаю. Лев ничем не мог помочь в плане информации просто потому, что всё это произошло уже после его таинственных приключений. Или не произошло вообще… Придумайте себе любой вариант развития событий, и, если вы всерьёз верите в теорию материальности человеческой мысли, тогда где-то там далеко у этих двоих – всё сбудется. Мне кажется, что они будут вам только благодарны… Ну а мне, к сожалению, нельзя ни на шаг отступать от истины и разворачивать историю так, как это было бы желательно сентиментальному читателю. Довольно псевдолитературной болтовни – ближе к делу…

– Лёва-джан, я тебе арабским языком повторяю – это мой осёл!

– Ходжа, ну у тебя хоть кол на голове теши. Я сам! Собственноручно! Его! Украл! Значит, он мой…

– А потом ты подарил его мне!

– Ничего я тебе не дарил! Ты сам его схватил, внаглую, без спроса.

– А ты не оспаривал, значит – он мой! Мой, ибо сказано в Коране…

– За-бо-дал!

– Аналогично!

– О, какое мы слово выучили?!

…Вот так легко и беззлобно беседуя на чисто философские темы, два друга возлежали на старом персидском ковре третий день, тратя золотое время в самых недорогих номерах караван-сарая. Цены на продукты и жильё были достаточно низкие, красть приходилось по минимуму, и уж конечно не там, где ночевали. Ослик наслаждался подножным кормом, а новости, привозимые купцами из Багдада, в основном обнадёживали. Главной темой был визит в эмирский дворец целой банды волшебников, похитивших у главы города его горячо обожаемый гарем. Хотя некоторые, более осведомленные, уточняли, что волшебников было всего двое и похищен не целый гарем, а лишь одна жена, зато самая любимая. Кое-кто поминал также и дикого снежного барса, изувечившего своими копытами весь цвет эмирской гвардии. С чего это у барса вдруг выросли копыта – никто не знал, но все верили. Ответные меры, предпринятые разобиженным эмиром, воспринимались окружающими несколько скептически. Городская стража Шехмета получила по чалмам, и хотя они теперь хватают всех подряд, виновные до сих пор так и не найдены. Проблема как раз не в том, чтобы кого-то поймать, а в том, что эмир лично видел в лицо тех, кого поймать-то как раз и требуется. То есть абы кого уже никак не подсунешь. Безвинно задержанным дают подзатыльник и вынужденно отпускают восвояси. А самые свежие новости впечатляли и того круче: никаких волшебников не было вовсе! Эмирский дворец на самом деле посетил неуловимый Багдадский вор со своим хитроумным напарником Ходжой Насреддином. Имя Льва Оболенского стало всенародно известным за какие-то два дня! Конечно, ничего, кроме плахи, такая слава принести не могла, но факт её наличия всё равно немножко окрылял. Прибывающие и отбывающие купцы рассказывали друг другу сказки об удачливом воре, нарушителе всех заповедей Корана, и осмеянном эмире, поборнике закона и справедливости. На Льва и Ходжу никто не обращал внимания. Предположение, что оба мошенника отсиживаются здесь, в самой гуще народа, казалось чрезмерно глупым. И даже если бы они оба били себя в грудь, предъявляя паспорта с фотографиями, – им бы всё равно не поверили. А может быть, и поколотили за присвоение чужой популярности…

История с Али-Бабой началась, когда Оболенский проголодался. Домулло пожал плечами, он тоже был не дурак покушать, поэтому заказали на двоих большое блюдо настоящего узбекского плова. Обедали на открытой веранде, подобно римским патрициям возлежа на потёртых пуфиках. Свежие лепёшки, дыню и холодную простоквашу на десерт подали сразу же, но не в этом дело, а в том, что, почти покончив с горячим, Лев неожиданно заметил краем глаза смуглую руку, тянущую со стола лепёшку. Удивлению Багдадского вора не было границ – его пытались обокрасть! Могучая ладонь Оболенского, подобно лапе царя зверей, накрыла руку злоумышленника.

– Ходжа, ты тока глянь, что у вас тут творится – лепёшки буквально изо рта рвут! Как пылесос плюшки фрекен Бок…

Насреддин придирчиво осмотрел извлеченного из-за занавесочки щуплого мужичка с дрожащими губами.

– Уважаемый, судя по вашей одежде, вы – местный. Скажите, неужели ваш казий никогда не рассказывал, как в эмирате наказывают воров?

– Не губите… – из последних сил пискнул несчастный и обвис в потере сознания.

Лев аккуратно положил его рядышком и укоризненно обернулся к Ходже:

– Братан, ты уж полегче как-нибудь… Глянь, до чего мусульманина довёл, а ведь у него жизнь небось и так не сладкая.

– Вах, вах, вах… Вор всегда заступается за вора, или, как говорят мудрецы, одна рука не откажет другой в умывании! Но ты ошибаешься, о мой мягкосердечный друг, – это очень зажиточный человек.

– Да брось…

– Посмотри сам, – Насреддин многоопытно кивнул на добротное платье лежащего, – халат чистый, новый, чалма дорогая, чувяки сделаны на заказ, а руки… Вай мэ, ну вообще-то раньше он много работал, мозоли ещё видны. Хотя последние года два…

– Браво! – слегка поаплодировал Оболенский. – Скотланд-Ярд в очередной раз посрамлён великим мастером дедукции. А скажи-ка мне лучше, зачем такому солидному дяденьке воровать мою законную лепёшку? Честно купленную, отметь!

– Отмечаю, на краденые деньги.

– Не увиливай от ответа!

– А ты от ответственности!

– Почтеннейшие… – У пришедшего в себя мужчины оказался такой слабенький голос, что соучастники разом прекратили диспут. – Ради аллаха, дайте мне самый маленький кусочек лепёшки… Я буду вечно молить Всевышнего за вашу доброту!

– Ходжа, да он просто голодный… – беспомощно протянул Лев. – Как хоть тебя зовут, голодающее Поволжье?

– Али-Баба…

Думаю, что популярную сказку об Али-Бабе и сорока разбойниках вы и без меня знаете. Излишней нужды в детальном пересказе нет, но позволю себе обратить ваше внимание на некоторые, несколько щекотливые, моменты. Сам я этого тоже никогда не замечал, и Лев, расписывая этот сюжетик, буквально открыл мне новое прочтение давно известной истории. Буду краток. Как вы помните, Али-Баба успешно победил всех нехороших разбойников и богато зажил с уворованным им золотом. После смерти брата Касима он унаследовал и его дом, и его жену, и рабов. А именно среди них и бытовала некая Марджина, известная своей паранормальной преданностью хозяину. Именно она изобразила на дверях всех домов своего квартала тот самый крестик, которым разбойники пометили дом ограбившего их Али-Бабы. Только она, а не кто другой, повинна в страшной, чудовищной смерти самих разбойников – Марджина залила их кипящим маслом! Представьте на секундочку: хрупкая женщина с бледным лицом сорок раз кипятит ведро кунжутного масла, чтобы сорок раз пойти и вылить его на головы беспомощных людей, сидящих в больших кувшинах… Сорок ходок, сорок человек, сорок воплей боли, сорок смертей и спокойный, уверенный в себе взгляд человека, считающего, что творит правосудие, угодное Аллаху! А бесчестное убийство атамана разбойников?! Она ведь попросту зарезала его, без всякого предупреждения распоров горло гостю, вежливо наслаждавшемуся её танцем! После первого преступления несколько шокированный, но всё же благодарный за спасение Али-Баба дал ей золота и отпустил на свободу. Золото бывшая рабыня, естественно, прикарманила, а вот на свободу не пошла, предпочтя остаться в доме своего господина. Ей не рискнули перечить… Да и кто бы, скажите, особенно возражал дамочке, за одну ночь отправившей на тот свет целую банду?! Вот после этого, уже будучи, по сути, вольным человеком, она и замочила главаря разбойников. Причём сделала это демонстративно, при всех, раз и навсегда давая понять, кто теперь главный в доме. Бедный Али-Баба не сразу понял, что происходит… Он даже радовался вначале, видя, как бодро и решительно Марджина управляется со всеми делами по хозяйству, раздавая приказы направо и налево. Он прозрел, лишь когда все ключи от дома оказались у неё на поясе и повар виновато пояснил, что без распоряжения «суровой госпожи» не смеет дать ему поесть. В считанные дни был установлен самый настоящий террор. Без соизволения бывшей рабыни никто и шагу ступить не смел, а та всё туже закручивала гайки… Мы уже упоминали о названии этой истории, но давайте всё же внесём некоторые правки… Пожалуй, пусть лучше будет вот так: «Сказ о Багдадском воре, Али-Бабе, страшной красавице Марджине – убийце разбойников и бедных стражниках Шехмета…» Нет, Ходжа, конечно, тоже участвовал, но если перечислять всех, то никакой бумаги не хватит.

Пока голодающий Али-Баба слёзно обрисовывал ситуацию, два сочувствующих слушателя всё подсовывали ему то лепёшку, то кусок дыни, то остатки плова. История простодушного, доброго сказочного героя взывала к чисто мужскому братству, и Оболенский уже был готов украсть для него какой-нибудь домик с фруктовым садом, где его не найдёт ни одна Марджина.

– Что вы здесь делаете, мой господин?

Троица едва не подпрыгнула на месте – за их спинами стояла неулыбчивая молодая женщина лет двадцати пяти. Вся в чёрном, лицо до глаз закрыто полупрозрачной вуалью, а сам голос способен заморозить фрукты на зиму. Али-Баба побледнел и опустил плечи, недоеденную лепёшку он воровато сунул в рукав.

– Гражданочка, а ваше какое дело?! – нарочито грубо развернулся Лев Оболенский, он никогда всерьёз не воевал с женщинами, но чувствовал себя обязанным вступиться.

– Моё имя Марджина. Я лишь недостойная рабыня моего любезного господина, да продлит Аллах его годы! – поклонилась домоуправительница, и мужчины могли бы поклясться, что не слышали более покорного тона. Вот только в миндалевидном разрезе глаз явственно блеснула полоса отточенной стали. Ходжа даже вздрогнул, но Лев был непреклонен:

– Иди домой, тётка! Твой любезный господин ещё посидит часок-другой в чисто мужской компании. Мы тут пивка попьём, анекдоты потравим, о политике потреплемся. Короче, он мальчик взросленький и к вечеру приползёт без няньки…

– Как будет угодно моему владыке.

– Я… я уже иду, о Марджина… – Али-Баба, подобно загипнотизированному удавом кролику, безропотно сполз с ковра и повесив нос поспешил к выходу. На новых друзей он даже не смотрел.

– Эй! Ты что?! Ты кого слушаешь, а? Да будь же ты мужчиной в конце концов!

Марджина на секунду замерла, потом быстро шагнула на ковёр и подняла маленький ножик для резки дынь. Али-Баба в испуге зажмурил глаза, Ходжа сжал кулаки, а Оболенский только презрительно сдвинул брови:

– Положи на место, для бритья подмышек эта штука не подходит. Чего уставилась? Пора милицию вызывать?! Багдадского вора всякой десертной железякой не запугаешь! Так ты сама свалишь, или всё-таки чем-нибудь подтолкнуть?!

– Я всего лишь сопровождаю моего достойного господина в его собственный дом, – чуть скрипя зубами, отозвалась женщина. – Он уже раскаивается в том, что заговорил с вами, почтеннейшие. И будет раскаиваться ещё очень долго. – Она быстрыми шагами догнала Али-Бабу, потом, словно вспомнив что-то, резко обернулась: – Мне показалось, будто бы вы в чём-то упрекали его? Никому не дозволено обижать моего хозяина. Не делайте так больше, уважаемые…

Лев был уверен, что женщина лишь поправила вуаль, и только поэтому даже не дёрнулся, когда маленький кухонный нож сверкающим шмелем впился в глиняную стену у самого его уха. Традиционно побледнеть он догадался гораздо позже.

– Лёва-джан, ты цел?

– Не уверен, щас общупаюсь… вроде да.

– Эта женщина – живое воплощение шайтана.

– Да уж, агрессивный феминизм шагает по Востоку семимильными шагами. Я таких камикадзе только в документальных фильмах видел, сериал «Шокирующая Азия».

– Я тоже в шоке, спаси аллах!

Лев медленно отлип от стены, осторожно вытащил до половины ушедший в саман нож и нервно бросил его на пол. Насреддин, пристально вглядевшись во двор караван-сарая, оставил друга одного и куда-то сбежал. Сам Оболенский не испытывал ни страха, ни восхищения от встречи со столь необычной женщиной. Скорее его распирало от раздражения… «Я не люблю насилья и бессилья!» – наш герой тоже мог бы честно подписаться под этой фразой. Жалкая беспомощность Али-Бабы вызывала здоровую обиду на искажение самой сути мужской природы. Мужчина – представитель сильного пола, и никакая сумасбродная баба с кровавыми тараканами в голове им управлять не может. Не должна, ибо это нарушает промыслы Аллаха, вот! Лев почему-то был свято убеждён, что и Аллах, всемилостивейший и всемогущий, разделял сейчас его возмущение…

– Слушай, Ходжа, я так больше не могу. Пойдём и выскажем этой… фригидной стерве всё, что мы о ней думаем!

Бочком подошедший домулло молча взял друга под руку и быстренько потянул на выход.

– Я всегда знал, что ты со мной! – умилённо выдохнул Оболенский, не сразу улавливая все тонкости ситуации. – А куда ты, собственно, меня тащишь?

– Подальше отсюда, о тупоголовый сын волооких павлинов! Пока ты тут распускаешь хвост неизвестно перед кем, эта подлая женщина, эта нехорошая Марджина, эта… да простит Аллах мой грешный язык! Эта прямая кишка, выпавшая из-под хвоста самого шайтана, донесла на нас страже!

– Упс… похерился курорт на караван-сарае!

– Вот и я говорю: надо грузить хурджины на моего верного ослика и бежать.

– Можешь начинать свой кросс хоть сию же минуту, но мой Рабинович останется тут! – многозначительно привстал Лев.

Домулло не дрогнул и взглянул на него так, словно надеялся испепелить на месте. Ничего не вышло, Оболенский даже не вспотел…

– Чего ты хочешь? – придушенно выдавил Насреддин.

– О неоновый свет моих предвыборных реклам! Стража здесь, тётка здесь, Али-Баба тоже здесь – грех не воспользоваться моментом!

– Этого я и боялся… Что ты задумал, крупный искуситель правоверных?

– Я её украду!

В процессе моей работы над романом мы неоднократно спорили со Львом – кто же по сути своей был этот самый Ходжа Насреддин? Ведь даже классический подход к данному вопросу давал диаметрально противоположные сведения. По одним легендам – это врун, хохмач, хитрец, набивающий собственную мошну за счёт разных легковерных простофиль. По другим – тихий деревенский дурачок, постоянно попадающий в нелепые ситуации, несложившийся мулла, незадачливый муж, вечно голодный бедняк. По третьим – образованный человек, странствующий мудрец, символ свободолюбивого духа народа и бич властвующих. Тот же Соловьёв (да сохранит Аллах память о нём в благодарных сердцах потомков!) вывел свой, личный образ Ходжи Насреддина, ставший для тысяч читателей абсолютно культовым. Его литературный герой умён, обаятелен, философичен, остроумен и настолько притягателен – к концу книги в него невозможно не влюбиться! Ни одной ошибки, ни одного плохого или нечестного поступка, праведность такая, что просто скулы сводит от зависти… Согласитесь, очень легко впасть в пошлые комплексы, находясь в компании такого совершенства. У соловьёвского Насреддина нет минусов, люди почти в лицо называют его совестью нации! Оболенский считал иначе… И я почему-то уверен, что Лев мне не врал. Ходжа, в первую очередь, был и оставался человеком. Не ожившей легендой, а реальным человеком, со своими слабостями, страстями, взлётами и падениями, мятущейся душой и зачастую необдуманными поступками. Там, в Багдаде, эти двое очень неплохо дополняли друг друга. Думаю, именно Багдадский вор научил Насреддина бесшабашной русской удали, умению полагаться на «авось» и чисто гусарской манере ухаживания за «ляфамками». В свою очередь и Лев Оболенский незаметно нахватывался у товарища специфически восточных качеств, как то: неизменное упорство в достижении цели; умение терпеливо ждать; любовь к красиво построенному, даже чуть изукрашенному, слогу; и уважение к аксакалам. Впрочем, Лев с завидным постоянством переделывал последних на «саксаулы»… Я так и не пришёл к единственно верному выводу (это к началу темы нашего разговора) насчёт Ходжи, но убеждён, что без Багдадского вора мы бы вообще не знали всей правды о похождениях Насреддина. Может быть, это слишком смелое заявление? Что ж, я и не претендую на истину в последней инстанции. Но поверьте, короля делает окружение. Сам по себе, на пустом месте, никогда бы не родился такой герой. Если Ходжа Насреддин появился на Востоке – значит, именно на Востоке в нём нуждались больше всего, и он не мог не появиться! Что возвращает нас к мысли о явлении Багдадского вора – ведь, значит, Лев был там очень нужен… Даже больше – востребован! А это, в свою очередь, подводит к логическому умозаключению о том, что всё рассказанное Оболенским – правда…

– Нет, ну ты, в принципе, вполне можешь отказаться.

– Лёва-джан, отвяжись, ради аллаха!

– Но я ж от чистого сердца… не ходи.

– И я тебе от чистого сердца, отвяжись!

– Ходжа, а ты уверен, что надо было наряжаться именно так? – уже, наверное, в четвёртый раз допытывался Лев, выравнивая на голове друга скользкую баранью требуху.

– Во все времена всегда трус и предатель обязательно был лысым! Это наша восточная традиция, и ломать её я никому не позволю, о пренебрегший образованием в медресе!

– Да у меня два института за плечами…

– Уй, молчал бы лучше! Просидел всю жизнь заколдованным в пещере у какого-то чёрного джинна с порочным именем и пытается давать советы умнейшим. Как там его звали, Дайженщину?!

– Бабудай, – поправил Оболенский, а Насреддин придирчиво осматривал себя в начищенное днище большого казана. Он был одет в самые несусветные лохмотья (его друг едва не плакал, воруя по всему караван-сараю половые тряпки!), лицо перемазано золой и жиром, а на поясе висели большие, чуть тронутые ржавчиной, ножницы.

– Мне ещё бритва нужна.

– Ходжа-а, – жалобно простонал Лев. – Ну не совсем же я память потерял – уверяю тебя, что парикмахеры так не одеваются!

– Так одеваются брадобреи! – снисходительно пояснил домулло. – Не надрывай мне сердце своими жалкими упрёками, я знаю, что делаю.

Спорить можно было долго, но толку? В конце концов Оболенский махнул рукой и больше не дёргался, глядя, как его преступный сообщник входит в роль. У Насреддина действительно были хорошие актёрские данные, и план мести коварной Марджине вступал в первую фазу действия. Для начала Лев шумно рассчитался с хозяином караван-сарая, стараясь, чтобы свидетелями его отъезда было как можно больше народа. После чего покинул территорию и тихохонько спрятался на плоской крыше той же веранды, где они обедали. А переодетый «возмутитель спокойствия» легко затерялся в толпе перемещающегося люда, дожидаясь визита багдадских стражников. Не сомневайтесь, они приехали! Пусть с опозданием, пусть уже ближе к вечеру, но десяток всадников под предводительством самого Шехмета прискакал для ареста самого популярного вора современности.

– Запереть ворота! Обыскать все комнаты! Привезти живым, а эмир собственноручно снимет с него кожу!

– Какой пыл, какая патетика, какие спецэффекты… И всё это ради меня? – невинно бормотал Оболенский, любуясь беготнёй внизу. – А как шустрят, как шустрят – дурдом на выезде!

Стражники на самом деле старались от души. Над всем караван-сараем стояла пыль столбом, дым коромыслом, ругань килограммами, а перья из перин, лирично кружась в наэлектризованном воздухе, создавали законченную картину предрождественской суеты. Бледные от ярости караванщики бессильно сжимали кулаки, глядя, как бесцеремонно раскидываются тюки с их товаром, вспарываются мешки, сбиваются замки с сундуков. Повальному обыску подверглись все, даже верблюды! Когда общий энтузиазм стражи несколько спал, к высокородному господину Шехмету подвели хозяина.

– Где Багдадский вор?!

– О смилуйтесь, мой господин, у меня в караван-сарае никогда не было воров!

– Хорошо, – на этот раз глава стражников был куда более осмотрителен, – а не было ли среди странников молодого мужчины высокого роста, с голубыми как небо глазами?

– Был! – сразу же вспомнил тот. – Но он расплатился уже часа два или три назад и ушёл за ворота.

– В какую сторону?

– Не знаю, мой господин… Я не смотрел ему вслед, ведь он честно заплатил за ночлег и плов с лепёшками.

– Дайте ему двадцать палок по пяткам, чтобы впредь знал, на кого надо обращать внимание, – ровно приказал Шехмет, но прежде, чем вопящего от горя хозяина увели, на его защиту встал невзрачный, замызганный брадобрей. Таких бродяг до сих пор можно встретить на пыльных дорогах Средней Азии, они, как перекати-поле, идут от кишлака к кишлаку, за мелкую монету или какую-нибудь еду подстригая бороды правоверных.

– О великий и благородный господин! Ты наверняка сам визирь нашего милостивого эмира, и на челе твоём видны следы мудрых мыслей! Что ты дашь бедному брадобрею, если он укажет тебе, в какую сторону ушёл голубоглазый муж с вороватыми руками?

– Если ты знаешь, где он, – говори, и получишь пять таньга! – Шехмет с нескрываемым презрением оглядел невысокого, грязного шарлатана с блестящими струпьями на голове. – Но если мы не найдём Багдадского вора в той стороне, куда ты направишь нас, – мои люди отрежут твой лживый язык твоими же ножницами!

– Всё в воле Аллаха… – бесстрашно хихикнул бродяжка, протягивая грязную ладонь, по знаку начальства один из стражников нехотя бросил в неё пять медных монет.

– Идите за мной, доблестные воины, я покажу вам дом, где прячется человек, которого вы ищете…

Нарочито прихрамывая на левую ногу, Ходжа повёл весь десяток окольными дорогами по заранее уточнённому адресу. А Лев в это время уже стучался в ворота дома Али-Бабы…

Когда я пересказывал эту историю одной моей знакомой, она была страшно возмущена. По её женской логике мстить бедненькой Марджине – чудовищно и безнравственно! Чему я учу будущее поколение мальчиков! В стране и так вечный дефицит джентльменов, а мои герои нагло бахвалятся тем, как они «кинули» бывшую рабыню. Забитую женщину феодального Востока… ага, как же! То, что на совести этой «бедняжки» сорок один труп, – это, видите ли, не проблема. Она ведь защищала дом и семью своего хозяина, а это так понятно и благородно… тьфу! Женская логика меня порой просто умиляет… Ведь люди сидели себе в кувшинах, никого не трогали, выбраться самостоятельно не могли, кто ей, садистке, мешал позвать стражу и сдать всю банду тёпленькими? Нет, ей хотелось поубивать!.. Медленно, с чувством, с расстановочкой, одного мужчину за другим… Может, тётке в личном плане не повезло, может, её в детстве мальчишки задразнили, может, ещё что – без психотерапевта не разберёшь. Но если уж у тебя с головой проблемы, так иди, лечись! А убивать лучше?! Рискую прослыть ярым женоненавистником, но в той ситуации я однозначно поддерживал Льва и Насреддина. Так что считайте – нас было уже трое…

Оболенский раз пять барабанил тяжёлым кулаком в ворота, пока мальчишеский голос изнутри осторожно не вопросил:

– Кто там?

– Сто грамм! – привычно ляпнул Лев, покосился на ослика, прикусил язык и продолжил уже совершенно другим тоном: – Это я, лучший друг Али-Бабы, арабский террорист – старик Хоттабыч! Пустите переночевать и погреться…

– Никак нельзя, почтеннейший, у моего отца давно нет друзей.

– О, так не тяни время, скажи папе, что тут пришёл ваш участковый милиционер и очень хочет с ним побеседовать по поводу табакокурения некоего несовершеннолетнего сынули, – чуть изменил голос наш герой.

Мальчик за воротами подумал, но открывать не стал:

– Всё равно не могу, уважаемый. Но не беспокойтесь, госпожа Марджина сама меня накажет.

– Слушай, у меня окончательно кончается терпение, пионер… А ну, дуй и сообщи всем, что тут явился страшно суровый и праведный мулла! Если меня и после этого не пустят – я предам вас всех анафеме и упрошу Папу Римского впредь не продавать таким невежам длительные индульгенции.

На этот раз молчание длилось гораздо дольше, а новый вопрос был поистине детским и логичным одновременно:

– Так вы там все трое?!

– Ага, причём в одном флаконе, – махнув на всё рукой, согласился Оболенский. Мальчик чему-то обрадовался, убежал, а через пару минут явился доложить, что госпожа Марджина велела никого не пускать.

– Ну ни фига себе заявочки… Что, совсем никого не пускать?

– Совсем, – грустно подтвердил ребёнок. – Она сказала, никого, кроме Багдадского вора!

– Хм… тогда отпирай! – твёрдо решил Оболенский. Эта Марджина оказалась очень неглупой женщиной, и, хотя друзья предусматривали такой разворот событий, лёгкий озноб всё-таки пробежал у Льва по рёбрам. Но отважный герой, дважды сражавшийся с пустынными гулями и не уступающий дорогу самому эмиру, не мог позволить себе даже самое слабенькое проявление страха. – Я – Багдадский вор!

Ворота негостеприимного дома распахнулись в ту же минуту. Счастливый мальчик лет двенадцати, в тюбетейке, штанах и с голым пузом, приветствовал его низким поклоном:

– Салам алейкум, уважаемый. А где прочие почтеннейшие аксакалы?

– Какие прочие?!

– Старик, милиционер и мулла, вы ведь сами сказали…

– Ах, эти… – припомнил голубоглазый аферист. – Это фикция, шутка такая, чёрный юмор, понял?

– Нет…

– Ясно. Тогда они не стали ждать и ушли по домам.

– А-а… – разочарованно протянул мальчик и поклонился ещё раз, приглашая следовать за ним в дом.

Чуть пристыженная гроза Багдада ласково потрепал парнишку по плечу:

– А ты, стало быть, достойный продолжатель знаменитого рода Али-Бабов? Или Бабов?!

– Нет, мой папа был братом дяди Али, его убили разбойники. Меня тоже зовут Касим, как и папу… А дядя Али хороший, он заменил мне отца и никогда меня не обижает.

– М-да, печальная история… А тётя Марджина, она как?

Мальчик втянул голову в плечи и бросил на гостя такой затравленный взгляд, что Оболенскому стало не по себе. Они прошли через небольшой, чисто выметенный дворик к увитой зелёным виноградом беседке. Там, под навесом, его ожидал поникший Али-Баба. Неприступная, как Кронштадт, домоуправительница молча стояла рядом.

– Ха! Привет, мой изысканно печальный друг! Вот я и пришёл к тебе в долгожданные гости. И не делай вид, будто бы ты мне не рад, я всё равно не поверю! – Невзирая на бледность хозяина, Лев храбро шагнул вперёд, поднял мужичка за грудки и смачно, по-русски, одарил троекратным поцелуем. После чего обернулся к Марджине: – И тебе привет, бультерьерка! Всё спросить хотел, у тебя в роду персидских княжон не было? Так я хотел пригласить тебя покататься по речке в расписных челнах, прямо из-за острова на стрежень.

Марджина с Али-Бабой обменялись непонимающими взглядами, а кудрявый нахал, прикинув время, необходимое Ходже на вывод шехметовской стражи, терпеливо продолжил:

– Так о чём это я? О, вспомнил! Я же – гость! Эх, пить будем и гулять будем, а пора придёт – помирать будем! Только ребёнка за бутылкой не посылай, это непедагогично…

Высказавшись, Лев демонстративно присел на самую большую подушку, безуспешно пытаясь скрючить ноги по восточному образцу. Не будем врать, что это у него хоть когда-нибудь получалось… Молчание затягивалось, и мягкосердечный Али-Баба не выдержал первым:

– Салам алейкум, почтеннейший! Конечно, ты – гость, но… у нас… я не…

– Мой добрый хозяин, да хранят его небеса, хочет сказать, что Аллах благоволит к путникам и наказывает тех, кто отказывает мусульманину в гостеприимстве. Заходите в дом, господин, кушанья и щербет будут поданы вскоре. Вечером я буду танцевать для вас…

– Хачатурян. «Танец с саблями»?

– С кинжалами, – холодно поправила бывшая рабыня и, не поняв юмора, проследовала в дом.

– Эй, минуточку! – лениво задержал её Оболенский. – Через часик сюда доставят мой багаж, несколько больших кувшинов с маслом. Понимаешь намёк? Так уж ты, домомучительница, проследи, чтобы к ним никто не приближался. Мало ли чего…

– Я прослежу, – с нескрываемым торжеством в голосе обернулась Марджина, а Али-Баба вновь закрыл лицо руками. – Обязательно прослежу, почтеннейший. А то действительно – мало ли что…

– Безумец! Она погубит тебя… – Едва рабыня прикрыла за собой дверь, её бедный хозяин бросился выпихивать гостя со двора. – Беги! Беги и не возвращайся, да охранят тебя святые Муса и Джабраил!

– А пузырёк? А посидеть? А законы гостеприимства, освящённые Аллахом?! – упирался Лев – бегство отнюдь не входило в его планы.

– Глупец, она же зарежет тебя, как зарезала атамана разбойников, прикрывавшегося честным именем купца!

– Ой, да жалко, что ли?! Дай тётке выпустить пар. С купцом получилось, пусть и со мной поэкспериментирует…

– Ты что, больной, да?!

– Больной у нас – ты! Посмотри на меня повнимательнее, дубина, я похож на пацана с суицидными наклонностями?! Нет!

– Но… тогда кто ты? – бессильно опустил руки домовладелец.

– Я – Багдадский вор, Лев Оболенский! Запомнил?! И я же – твой последний шанс, ва-банк, выигрышный лотерейный билет на свободу. Второго такого уже не будет…

Али-Баба сдержанно кивнул, но в его безропотных глазах впервые загорелся огонёк надежды…

Десять всадников из мобильного отряда городской стражи высокородного Шехмета длинной кавалькадой вытянулись вдоль узенькой улочки. На их суровых лицах была написана смутная нерешительность. Конница хороша для открытого боя, где есть место разбегу и манёвру. А вот для штурма крепкого зажиточного домика, с надёжными воротами и высоким забором, подходит весьма относительно. Да ладно, откровенно говоря… совершенно не подходит! Особенно если учесть, что дом Али-Бабы с обеих сторон плотно прижимали дома таких же состоятельных соседей. На кишлачной улице и одной лошади развернуться еле-еле, что уж говорить о боевом десятке. Шехмет понял это первым, подманивая пальцем неопрятного брадобрея:

– Иди сюда, плешивый лжец! Так ты говоришь, именно в этом жилище укрывается сейчас наиподлейший Багдадский вор?

– Воистину! – важно кивнул Ходжа. – Он бежал под кров благочестивого мусульманина, взял в заложники всю его семью и грозно хохочет, угрожая им кривым ножом!

– Ва-а-а-х… – сочувственно прошелестело по колонне стражников.

– А ещё он бессовестно кушает их плов! – повысил голос Насреддин.

– Ва-а-й мэ-э…

– Вот видите, какой он страшный злодей?

– Видим, – чуть поёжился в седле глава городской стражи. – Сейчас мы спешимся, сломаем ворота, ворвёмся в дом, и там наши ятаганы решат судьбу негодяя!

– Как будет угодно моему повелителю, – поклонился брадобрей, но, словно припомнив что-то, вновь поднял глаза: – А разве великий эмир Багдада не желал видеть отступника живым у своего трона?

Многомудрый Шехмет слегка изменил решительный угол бровей:

– Что ты можешь предложить, плешивый глупец?

– Если только мне будет позволено говорить, о величавый, я бы рассказал много тайного и скрытного, ибо люди во время бритья часто распускают язык и забывают о рассудке и осторожности…

– Говори, да покороче!

– Слушаю и повинуюсь… – елейно пропел домулло, привычно вводя в свой тон нотки опытного вруна-акына. – Да будет известно благороднорождённому господину, что случайно прознал я о том, кто в нашем кишлаке покрывает воров и злодеев. Кто втёрся в доверие к простодушному мусульманину, обманул его семью, погубил брата и взял бразды хозяйства в свои преступные руки. Знай же, что именно в том доме скрывается чёрная злодейка, нарушительница Шариата, не стыдящаяся переодевать платье перед книгой Корана, – бесстыдница Марджина!

– Погоди-ка… – попытался припомнить Шехмет, – это не та храбрая женщина, что победила целую шайку из сорока разбойников?

– Та самая, о начитаннейший, – язвительно подтвердил Ходжа. – Да только скажи мне, разве хоть одна монетка из разбойничьего клада попала в руки великого эмира? Нет! Эта наглая воровка просто извела всех своих сообщников и, запугав добрейшего Али-Бабу, устроила в его доме воровской притон… Тот, кого ты называешь Львом Оболенским, прячется именно там!

– Так ты, презренный болтун, утверждаешь, что Марджина на его стороне… – Как человек, занимающий свой пост по праву, высокородный Шехмет соображал быстро. Брать штурмом дом, где засели Багдадский вор и женщина, угробившая сорок с лишним человек, – это вам не фунт изюму! Здесь понадобилась бы вся городская стража, а не жалкий конный десяток. – Я сейчас же пошлю за подкреплением!

– О храбрейший и предусмотрительнейший, сколько медных монет ты дашь бедному, глупому брадобрею, если он укажет тебе, как взять Багдадского вора?

– Ты получишь целый дихрем серебром, но если…

– Буду казнён в соответствии со всем богатством твоей фантазии, – равнодушно перебил Насреддин, делая начальству знак наклониться поближе. – Там, за углом, есть лавка старьёвщика, купи себе в ней купеческое платье и попросись на ночлег. С тобой пойду я, а десять сундуков с товарами будут нагружены на десять лошадей. Али-Баба не откажет путникам в гостеприимстве…

– А в каждом сундуке будет сидеть по моему воину! Ночью я выпущу всех, и мы захватим злодеев спящими!

– Твоя мудрость и прозорливость не знают разумных границ… – с непередаваемым оттенком полувосхищения-полуиздёвки протянул фальшивый брадобрей. – Лавка плотника находится через четыре дома по соседней улице, быть может, он продаст десять сундуков сразу.

– Мы поступим иначе, – после секундного размышления коварно усмехнулся глава городских стражников. – Я вернусь в караван-сарай и возьму всё, что мне надо, даром! А ты жди здесь…

– Воистину говорят: «Советы суслика смешны для тигра!»

После такого комплимента неподкупный Шехмет раздул щёки, вскинул подбородок и чуть тронул пятками под бока своего коня. Белоснежный арабский скакун, пританцовывая, понёс своего хозяина вниз по узкому переулочку. Кое-как развернувшись, остальные всадники припустили вслед.

Ходжа философски поковырялся в ухе, чихнул, вытер нос остатками рукава и, неспешно подойдя к дому Али-Бабы, постучал в ворота. Мальчишеский голос ответил минуты через две:

– Кто там?

– О юный отпрыск почтеннейшего семейства, не у вас ли находится в гостях знаменитый Багдадский вор?

– У нас, они с моим приёмным отцом вкушают лепёшки и шурпу.

– О ненасытная утроба, жрёт, где только может… – тихо облизнулся Ходжа и громко попросил: – Будь добр, прекрасный юноша, передай Багдадскому вору, что его товар будет доставлен через полчаса. И это будут не кувшины с маслом, а сундуки с тканями. Десять штук! Ты всё понял, мальчик?!

– Обязательно передам, – честно пообещал ребёнок.

– И пусть он там не пьёт вина!

– Что вы, уважаемый?! Аллах запрещает правоверным мусульманам употребление…

– Знаю, знаю… – отмахнулся Насреддин, разворачиваясь спиной к воротам. – Только кое-кому все эти запреты, как Рабиновичу – вентилятор! Кстати, не забыть бы спросить у Лёвы: что такое вентилятор?

Когда я работал ещё только над первыми главами этого романа, то пару раз консультировался с моим хорошим другом, известным харьковским литературоведом. Так вот, он как-то прочёл мне целую лекцию о том, что на самом-то деле в Багдаде был халиф, а не эмир. Эмир, видите ли, эмирствовал в Бухаре! Плюс ещё тенге – это именно бухарская мелкая монета, а в Багдаде якобы все расплачивались динарами и дихремами. Ну что я мог сказать? Для начала сунулся в областную библиотеку и, покопавшись в книгах, обнаружил, что мой критик совершенно прав! Потом, в тот же вечер, набрал телефон Оболенского в Москве и устроил ему разнос за такую «подставу». Лев выслушал меня с истинно танковым спокойствием и сказал, что всё это чушь! Нет, если дословно по тексту, то он выразился так: «Андрюха, не морочь мне голову, всё это – фигня! Может быть, в Багдаде и должен был сидеть твой халиф, но я сам видел только эмира. И все его называли эмиром, а уж чего там навыясняли всякие учёные и филологи-востоковеды… лично мне до лампочки! Ты кому веришь?! Твой профессор когда в последний раз был в средневековом Багдаде? Я его знаний не оспариваю, но и ты мои мемуары на склерозе не замешивай. Таньга там были! Были, я тебе говорю! Только не тенге, а именно – таньга! Я с тобой тут делюсь откровенными воспоминаниями, как редкий очевидец, а ты мне специалистов в нос тычешь… Вообще ничего не буду говорить!» Господи, ну естественно, я бросился извиняться… Книга уже как-то складывалась, оставлять её из-за мелких исторических неточностей казалось глупым, но мнение своего харьковского друга я всё же принял к сведению. По совести говоря, мне не так уж интересно, сколько правды и сколько лжи в рассказах Оболенского. Он любит и умеет приукрашивать, я об этом предупреждал. Но сама-то история от этого только выигрывала, получаясь куда более живой и интересной! Поэтому каждый вечер я открывал большую тетрадь, и волшебный Восток распахивал мне свои чарующие, сказочные объятия…

– Отец, там приехал купец с караваном, он просится на ночлег!

Али-Баба вопросительно взглянул на бывшую рабыню, та молчаливо кивнула.

– Но, сынок, разве у нас во дворе поместится целый караван?

– Не знаю, отец… Там десять лошадей с поклажей, высокий господин с очень сердитым лицом и добрый брадобрей с плешью на голове.

– Разместятся! – уверенно разрешил Оболенский, сыто откидываясь на подушках. – Это, видимо, мой товар прибыл. Можете не разгружать, сундуки и на лошадях прекрасно повисят.

– Но бедным животным надо отдохнуть, – удивился Али-Баба.

– Ничего, уже сегодняшней ночью их ноша заметно полегчает… – с нажимом произнёс Лев, адресуясь исключительно к Марджине, и она это прекрасно поняла. В её чёрных раскосых глазах мелькнуло зарево такой упоительной радости, что Оболенскому на миг даже стало жарко. – Ну, так нечего тянуть, зови дорогих гостей за стол и будь лапушкой, сгоняй за вином, я угощаю!

Женщина безоговорочно приняла из рук Багдадского вора золотой динар, попробовала его на зуб и, поклонившись, вышла из комнаты.

– О добрейший и благоразумнейший…

– Не надо титулов и грубой лести, – мягко остановил хозяина наш герой. – У меня интуиция пашет без передыху – ты ведь хотел спросить, как я намерен избавить твою хату от этой навязчивой хранительницы домашнего очага?

– Да, да… – сбивчиво забормотал Али-Баба. – Я очень ей благодарен, клянусь аллахом! Но… ей всё мало! Я дал ей свободу, дал золото, ключи от всех сундуков – ей опять мало! На днях она потребовала, чтобы я женил на ней сына своего брата…

– У-у… тётка западает на малолеток? – понимающе присвистнул Лев. – Вообще-то очень неглупый ход, если вдуматься… Пара несчастных случаев, и она остаётся молодой вдовой с богатым наследством!

– Увы мне…

– Эй, надеюсь, ты ещё не дал согласие?!

– Нет, но она требует…

– Не вздумай, пожалей ребёнка! А что касается твоей бывшей наёмной работницы, то у меня такое предвидение, будто бы после этой ночи она надолго залетит в тюрягу… «Залетит», я имею в виду – сядет, а не то, что ты подумал…

Али-Баба с надеждой взглянул на ухмыляющегося Оболенского и, пустив слезу, бросился целовать «пыль его сапог».

– Сдурел мужик! Я ж тебе не Наташа Ростова… – искренне возмутился Лев, отдёргивая ногу. Но хозяин упорствовал в проявлении своей благодарности, завязалась свалка, в каковом положении их и застал вошедший Насреддин.

– Вай дод! Лёва-джан, что он от тебя хочет?

– Сам спроси!

– Только не говори, что он первым начал…

– Слушай, ты в чём меня подозреваешь?!

– Уважаемый Али-Баба, не могли бы вы отпустить восхитительно белую ножку моего друга и выйти во двор, где вас нетерпеливо дожидается багдадский купец, изнывающий от жгучего желания у вас переночевать? – Одной длинной фразой домулло выпроводил смутившегося хозяина за дверь. – Где Марджина?

– Объект отправлен за алкоголем, а ты взял с собой самогонку?

– Нет, у меня имеется кое-что получше… – «Брадобрей» сунул руку за пазуху и вытащил крохотный бумажный пакетик. – Это гашиш, он дарит самые чувственные фантазии. Между прочим, пришлось отдать торговцу последние три динара.

– Хорошая наркота дешевле не стоит, – авторитетно кивнул Лев, чьи познания о наркобизнесе ограничивались газетными вырезками и кинематографическим ширпотребом. – Да, кстати, почему сундуки, а не кувшины?

– Сундуки безопаснее, – пояснил домулло. – Или ты, упаси аллах, решил дать возможность этой женщине ещё раз сварить в масле правоверных мусульман?

– Ну-у, может, самую чуточку…

Ходжа покосился на вальяжного Оболенского, быстро сунул в рот половинку персика и, прислушиваясь к шагам за дверью, прошипел:

– Это Шехмет! Умоляю тебя, о невежливый и сквернословящий, будь с ним поласковее!

– Я буду с ним… нежен, – томно промурлыкал Лев, потягиваясь, как огромный мартовский кот.

– Ладно, шайтан с тобой, обольстительный бесстыдник! Ответь только на один вопрос: там, в гареме, ты спал с какой-нибудь женой эмира?

– Сразу с тремя… Только почему же спал? Я, знаешь ли, очень даже… бодрствовал!

– Только могильная земля исправит горб горбатого… – прочувствованно оповестил домулло, и дверь в комнату открылась. Али-Баба с поклонами ввёл внутрь маскарадного купца. Честное слово, иного эпитета было не подобрать! Чалма поверх медного шлема, рукояти ножей, торчащие из-за голенищ, румийская кольчуга, блистающая в разрезе халата, за поясом ятаган, а длинная белая борода топорщится мочалом под чёрными усами. Чтобы окончательно быть неузнанным, премудрый господин Шехмет перевязал левый глаз чёрной тряпочкой и изменил голос.

– С-с-салам алейкум, поч-чтеннейшие! – старательно заикаясь, произнёс он. – Я самарка-ка-ндский купец Ке-керим!

– Керим, – пояснил Ходжа, все, кроме Оболенского, вежливо кивнули. А Лев в совершенно ненормальном оцепенении впился взглядом в ястребиное лицо начальника городской стражи, даже не дыша от изумления.

– Добрейший хозяин, да продлят небеса твои годы и осыпят твой дом благостями, не будет ли нам позволено сесть и насладиться беседой четверых достойнейших мужей, ибо каждому из нас есть что рассказать миру, – многозначительно выдал Насреддин, подпихивая Али-Бабу. Тот сразу вспомнил о законах гостеприимства, захлопал в ладоши, и всё тот же мальчик Касим быстренько произвёл на столе надлежащую смену блюд.

– Да простит Аллах моё нетерпение, о великодушнейший Али-Баба, но твоя доподлинная история известна всем. – Когда присутствующие уселись, «брадобрей» вновь взял нить разговора в свои руки. – Я бы мог рассказать много чудесного, но мои уста сковывает печать обета. Ибо обещал я Всевышнему не раскрывать чужих секретов и не выдавать личных тайн до тех пор, пока само Небо не призовёт души усопших к Страшному суду! Но, быть может, молодой господин с голубыми глазами и богатырской статью развлёчет нас какой-нибудь сказкой?

Лев молчал, всё так же открыв рот и не сводя глаз с напряжённого Шехмета.

– Эй! Эй, уважаемый, я к тебе обращаюсь! – Оболенский не реагировал. Поняв наконец, что все усилия пропадают втуне, домулло почтительно обернулся к так называемому купцу: – Тогда, быть может, мой спутник, благородный торговец Керим из Самарканда, поведает нам занимательную историю?

– М-м… кх… ну, я, вообще-то, не… – Чувствующий себя не в своей тарелке Шехмет не сразу вспомнил о том, что надо заикаться. – Особенных историй как бы и не было… так, мелочь всякая. Служба, разъезды, стражи… ой! Торг-говля, это… стран-ны всякие, стольк-ко интер-р-ресного, уй! Но всего н-не запомнишь… ага.

В дверь постучали, молча вошла Марджина, прикрывая лицо широким рукавом, и поставила перед Оболенским небольшой кувшин вина, литра на полтора. Именно это и сыграло роль последней капли… Лев вздрогнул, соединил в памяти Шехмета и кувшин, после чего повалился в приступе дикого и абсолютно неуправляемого хохота! Он совершенно по-детски, упоённо заливался смехом, он ржал, как лошадь на свежий анекдот, он уже едва дышал, перемежая короткие всхлипы с придушенным хихиканьем, и никак не мог успокоиться…

– Н-ну, и что же т-тут смешного… – непритворно заикаясь, звенящим от ярости фальцетом выдавил глава городской стражи, его пальцы нервно заплясали на рукояти кривого ятагана.

Надо отдать должное Льву, в какую-то минуту он сумел вовремя остановиться. То есть всей силой воли наступить на горло собственной песне (в данном контексте – хохоту).

– Всё, всё… не кипятись, старик! Дай отдышаться, и я расскажу тебе такую смешную историю, что все правоверные мусульмане вашей епархии просто животики надорвут!

– Сначала скажи – ты ли тот человек, которого называют Багдадским вором?

– Ну я. Пардон, если забыл представиться… Лев Оболенский – тот самый Багдадский вор, собственной персоной. Ещё у кого вопросы есть?

– Нет, – убедившись, что все молчат, объявил домулло, – только, может быть, не надо всё рассказывать, а?

– Пусть говорит! – начальственно разрешил «купец», и Али-Баба поддержал его согласным киванием. Никто и не обратил внимания, куда и как исчезла Марджина…

– Жили-были, значит, я – Багдадский вор – и начальник городской стражи – некий гражданин Шехмет… – торжественно начал Лев, демонстративно игнорируя явное напряжение по крайней мере двух слушателей. Но если переодетое начальство заинтересованно вытянуло шею, то проницательный «брадобрей» обличающе покрутил пальцем у виска. (Жест, чрезвычайно редко встречающийся в мусульманских странах, сильно подозреваю, что Ходжа просто перенял его у щедрого на такие штучки Оболенского.)

– Так вот, шёл как-то раз я – бедовая головушка воровская – по пустыне и причалил к одному бухарскому каравану. А заправлял там некий Гасан-бей, не слыхали?

– Не, не… – тут же открестился Шехмет, – н-не слыхал и н-не хочу!

– Ну и леший с ним! Всё равно он гадом оказался впоследствии… Короче, пригласил он меня в шатёр и поставил на спор пять кувшинов креплёного вина, а один зажал. Якобы для этого самого Шехмета из городской стражи. Тоже сволочь изрядная…

– Э-э… почему же?! Я слы-лышал, будто бы господин Ш-Шехмет – храбрый, мудрый и весьма достойный п-почитания человек!

– Да, да… – сдержанно подтвердил Ходжа. – Его достоинства так велики, что вызывают исключительно одно восхищение!

– У прекрасных дам? – слегка спошлил Оболенский, но его московский юмор не был оценён по достоинству – никто просто ничего не понял. – А ну вас… В общем, решил я от него ночью сбежать. Стырил у Гасана стильную одежонку и влез в здоровенный такой баул с китайскими ширпотребными шароварами. Слушайте, они у вас тоже все рынки оккупировали, да? Ой, отвлёкся… а шестой кувшинчик шахдизарского я, естественно, затащил с собой. Чего ж, думаю, в скукоте-то сидеть? Так с выпивкой, как сами понимаете, было куда веселее… Утречком в лагере – шум, суета, все вопят и друг на друга наезжают – дескать, верблюды мусульманина съели!

– Вай дод! – не сдержался Али-Баба. – Такое точно бывает! Мой дед спал на песке, а его же верблюд за ночь выщипал ему все волосы на голове…

– Все? – не поверив, отвлеклись Лев, Шехмет и домулло.

– Все! Все четыре, клянусь аллахом! – страстно заверил Али-Баба, присутствующие сочувственно пожали плечами. На Востоке в большинстве живут легковерные люди, перечитайте арабские или турецкие сказки – вы поразитесь количеству самого незатейливого вранья и ещё больше – готовности населения принимать всё это за чистую монетку.

– Если тема волосатого дедушки исчерпана, то я, с вашего разрешения, продолжу… – церемонно объявил Лев, ему вежливо улыбнулись – продолжайте, почтеннейший. – Итак, пока суд да дело, мне в туалет захотелось со страшной силой. В бауле нельзя – все шаровары промочу, наружу тоже не выскочишь – мы в воротах стоим. Думаю, ну куда? Ага, ты правильно угадал, прозорливый купец Керим, – именно в опустевший кувшин!

Лицо грозного Шехмета пошло пятнами… Казалось, что вот-вот, и главу городских стражников хватит удар. Он было открывал рот, беззвучно шевеля безвольными губами, и тут же его захлопывал, словно боясь сказать лишнего. Думаю, на самом деле его уже тыщу лет вот так не высмеивали в присутствии посторонних…

– Там, конечно, было потом много всякого, но суть не в этом. Я ведь почему сейчас, при вас, так неделикатно расхихикался? Просто вспомнил, как этот Гасан-бей наливал из этого кувшина этому самому Шехмету, а он…

– Он – не пил! – срывающимся голосом взвыл «псевдокупец». – Ни глотка не пил! Он сразу понял, что это… слышишь, ты?!

– Заикаться не забывайте, уважаемый, – скромно напомнил домулло, господин Шехмет кивнул и продолжил:

– Я т-тоже слышал эту гн-нусную сказку про нашего дорогого и вс-семи любимого нач-чальника стражи. Тебе не удалось его провести! Он не выпил, не выпил, не выпил, чтоб ты знал!

– Я говорю, заикаться не забывайте, э?!

– Д-да, д-да, спасибо… – закашлялся выравнивающий дыхание гость. – Ну, я х-хотел, чтоб-бы он п-понял!

– Вот за это и выпьем, – с напором опытного миротворца предложил Лев. – За понимание!

Увы, выпить не успели… В комнату вбежал перепуганный мальчик с криками о помощи:

– Там – беда! Лошади почтенного купца взбесились!

– Вай мэ…

– А сундуки ругаются человеческими голосами!

– Вай дод…

– И тётя Марджина обварила себе ногу кунжутным маслом!

– Упс! – подытожил Оболенский. – Подъём, мужики! Надо поглядеть на трезвую голову, что там у нас творится…

Да, собственно говоря, когда они вышли во двор, ничего особенного там уже не творилось. Подуспокоившиеся боевые кони фыркали, прядали ушами, нервно переступали с ноги на ногу, но не бесились. Опытный взгляд господина Шехмета отметил лишь следы маленьких копыт, истоптавших землю вокруг лошадей. Этот факт не ускользнул и от Оболенского… Насчёт «ругающихся сундуков» начальник стражи разобрался ещё быстрее, громогласно сообщив, что, «если хоть какой-нибудь шайтан подаст голос, то не сносить ему головы!». Подозрительный шум разом прекратился, хотя звуки, издаваемые «сундуками», скорее походили на стоны, чем на ругань. А вот разнесчастная Марджина действительно сидела в углу двора на перевёрнутом вверх дном ведре, и всё вокруг неё было забрызгано жирными пятнами. При виде мужчин бывшая рабыня сжала зубы, встала и, страшно прихрамывая, поплелась в дом. Она так старательно делала вид, будто бы с ней ничего не случилось, что ей почти поверили. Покачав головой, Али-Баба прилюдно постыдил мальчика за поднятую суматоху, вновь приглашая всех вернуться за стол. Поцокав языками, гости проследовали за хозяином, и только один Лев Оболенский чуточку задержался на входе – исключительно для того, чтобы послать воздушный поцелуй подмигивающему из-за угла Рабиновичу. Маленький ослик и был на деле первопричиной всех бедствий. Скучающий четвероногий герой явно знал куда больше, чем казалось на первый взгляд. Ведь Лев привёл его до того, как Шехмет с Насреддином разместили в маленьком дворике десять лошадей с притороченными к сёдлам длинными сундуками. В каждом лежал стражник, каждый был заперт на замок, а для дыхания в каждой крышке было просверлено несколько дырочек. Ослик спокойненько бы стоял себе в уголке, если бы не злокозненная Марджина, обстучавшая пару сундуков и убедившаяся, что внутри – люди. Когда она, приплясывая, бросилась кипятить масло, Рабинович взялся за дело.

Надо признать, ничего из ряда вон выходящего он не сотворил, так… начал совершенно бесстыдно домогаться всех кобыл в отряде. А их оказалось целых четыре. Ни самим кобылам, ни стоящим рядом коням, ни белому жеребцу господина Шехмета это почему-то не понравилось. Арабский скакун так вообще счёл, будто кто-то нарушает его личные, племенные прерогативы. Через минуту в маленьком, спаянном табунке вызрел бунт и началась драка! Все пытались прижать, лягнуть и укусить наглого, вертлявого ослика. Каково пришлось лежащим в сундуках стражам, можно только догадываться… А тут ещё и бывшая рабыня спешит с ведром наперевес. Удирая, Рабинович сделал ловкий финт, и арабский жеребец грудью сбил несчастную женщину, заставив её на собственной шкуре испытать всю прелесть кипящего масла. Вот, собственно, и всё… К тому же будем откровенны – всё вышесказанное лишь лирические домыслы Оболенского. Он ведь лично при этом не присутствовал и в описании данного инцидента руководствовался лишь собственной интуицией и хитрющим прищуром доверчивых глаз любимого Рабиновича…

Кражи в клинике временно прекратились. Никто не знал, с чем это связано и какому святому ставить пудовую свечу, но… факт остаётся фактом – после вскрытия памятного сейфа целую неделю ничего ни у кого не пропадало. Выздоровление Оболенского шло довольно медленно, по мнению его супруги, и необыкновенно быстро – с точки зрения профессиональных медиков. То есть больной самостоятельно поворачивал голову, шевелил пальцами обеих рук (левой активнее, чем правой), почти без помощи медсестёр переворачивался с боку на бок, и у него существенно улучшился аппетит. Хотя можно ли считать последнее личной заслугой Оболенского? Думаю, всем известно, как кормят в наших больницах и клиниках… Так вот, даже эту перетёртую, пюреобразную бурду выздоравливающий наловчился проглатывать быстро и без претензий. Дополнительные калории и витамины, приносимые заботливой супругой, съедались с тем же пылом, хотя Лев по-прежнему никого не узнавал. Но самое главное, что прогресс пошёл! Мой друг маленькими, но уверенными шажками шёл к выздоровлению. Быстро или медленно, не столь важно, важно – что стабильно! Теперь-то я понимаю все тонкости и почти эфемерные аспекты этой больничной истории. Выздоровление Льва могло обозначать только одно – там, в другом мире, он уже приступил к выполнению своей самой главной миссии…

Как сидели, что пили, чем закусывали и о чём говорили наши герои за столом у Али-Бабы – вряд ли стоит дословно воспроизводить. Ни даже сам Лев, ни уж тем более я не смогли бы абсолютно достоверно припомнить малейшие детали застольного разговора, произошедшего столько лет назад. Именно лет, можно было бы написать и столетий, ведь реальные похождения Багдадского вора пришлись на очень древние времена… Как говорится, ещё до царя Гороха… Мы же с вами вернёмся к той достопамятной ночи, когда Али-Баба был освобождён от тирании бывшей спасительницы, господин Шехмет ещё раз получил щелчок по носу и впал в ересь, а Лев Оболенский был живым вознесён на небеса! Не подумайте, что за праведность, совсем наоборот. И, кстати, ему там не очень понравилось…

Как понимаете, эта сволочная Марджина на достигнутом не успокоилась. Одной обваренной ноги ей было мало, и тётка, дождавшись ночи, с маниакальным упорством взялась за прежнее дело. На кухоньке вовсю полыхал весёлый огонь, а в подвешенном казане булькало кипящее масло. Свои «танцующие» кинжалы она достала и наточила заранее. Почему эта, в чём-то довольно умная и даже изобретательная, дамочка отдавала предпочтение уже наработанным методам – я совершенно без понятия! Вроде бы если так уж хочешь кого-нибудь непременно убить, то способов для этого тысячи, ан нет! Масло, кинжал… и всё тут. Не зря медик и математик Авиценна говорил: «Женщине можно доверить всё, кроме: тайны, денег, здоровья, жизни и прочего…» Хотя, быть может, это сказал и не Авиценна, Лев точно не помнил… Однако первую роковую ошибку допустил не он, а благородный господин Шехмет. Пользуясь тем, что Али-Баба повёл гостей укладываться на ночь, он незаметно проскользнул во двор и начал проверять боеготовность своих людей:

– Тук-тук! Не спишь?!

– Никак нет, мой господин!

– Молодец! Жди, скоро ты мне понадобишься.

Вот примерно такой диалог прозвучал почти десять раз. Почти, потому что в четырёх случаях переодетому купцу ответствовал здоровый храп и добудиться спящих в сундуках воинов было очень непросто. А ошибка заключалась в том, что на стук и ругань змеёй выскользнула бдительная Марджина, лишний раз убедившаяся в полной основательности своих подозрений. Участь бедных стражников была решена… Вот вторую ошибку совершил действительно Оболенский, хотя и не без участия Насреддина. Заметив, что Марджина сидит себе в одиночку на кухне, кипятит масло и ест лепёшку с сыром, он недолго думая свистнул пару ломтиков. А опытный Ходжа, разогрев в ладонях катышек героина, аккуратно залепил его в сыр. Вернуть украденный продукт на место оказалось ещё проще, и через пару минут наркотик плавно опустился в желудок бывшей рабыни. Ошибка заключалась в том, что на разных людей гашиш действует по-разному. Далее сюжет разворачивается трогательно и обеззвученно одновременно…

Всё происходило в тишине. Весь дом погружён в праведный сон (хотя на деле спят лишь Али-Баба, мальчик Касим и трое-четверо невольников). Из дверей, дыша бесшумно, крадётся одноглазый заикающийся купец и торопливо осуществляет совершенно сумасшедшую работу – в одиночку разгружает всех лошадей, складывая сундуки со стражниками в ряд! (Три пары глаз старательно наблюдают, как он обливается потом.) После чего мудрый Шехмет хлопает себя по бокам, рыщет в халате, в чалме, в поясе – ключа от сундуков как не бывало! (Две пары глаз перемигиваются, ибо ключик давно у Оболенского.) Проклиная ни в чём не повинного шайтана, глава городской стражи идёт обратно в дом, где начинает шумные поиски в темноте на месте общего ужина. (Третья пара глаз, наблюдающая из кухни, радостно вспыхивает, и нетерпеливая Марджина идёт на дело.) Она вприпляску бежит через весь двор и, глупо хихикая, выливает полное ведро кипящего масла на первый же сундук. Но попасть в маленькие, почти неразличимые в темноте дырочки для воздуха – это ведь не в широкую горловину кувшина… То есть практический результат – на нуле! Однако гашиш даёт о себе знать, в движениях женщины наблюдается нездоровая активность, как у ополоумевшего таракана. (Две пары глаз, по-прежнему следящие из окна дома, обмениваются многозначительными взглядами.) Мокрая от счастья Марджина, порхая словно мотылёк, носилась взад-вперёд с полунаполненным ведром, ибо ждать, пока новая порция масла соизволит вскипеть, она уже не могла. У тётки свербило в одном месте… Вскоре все сундуки были обляпаны горячим, чуть тёплым, а кое-где и совершенно холодным маслом. Лежащим внутри стражникам практически ничего не перепало, но бедняжка уже не могла успокоиться и всё так же бегала из кухни во двор, воодушевленно размахивая ведром. В эту минуту благородный Шехмет наконец вышел из дому и стал искать ключ на пороге, где, кстати, он и оказался. (Одна пара глаз, исчезнув на мгновение, быстро вернулась к другой, мигнув в знак выполненного задания.) Глава стражников сразу же открыл все сундуки, дважды падая поскользнувшись на масле. Естественно, что бедолага даже не заметил здоровенного силуэта, выросшего у него за спиной, и, получив тяжёлый удар по затылку, ничком рухнул наземь. В сознание он пришёл, оказавшись связанным спиной к спине с «плешивым брадобреем». Вот здесь наконец начинаются первые диалоги, а то я и сам успел утомиться от однообразной описательности…

– Что… со мной?

– Ты связан, о великий охотник на воров. Тебя ушибла ведром вон та сумасшедшая, пытающаяся залить кипящим маслом твоих доблестных воинов, – доходчиво пояснил Насреддин, бессовестно оклеветав старательную женщину. Шехмет зарычал, дёрнулся пару раз, но верёвки попались крепкие.

– Почему же ты, сын осла, не поднял тревогу?!

– Помилуй аллах, да разве у меня ключ от твоих сундуков?

– Ага! Сундуки! – восторженно взвыл переодетый начальник стражи. – Хвала аллаху, я успел открыть замки! Эгей, мои храбрые воины! Выходите по зову своего командира!!!

Марджина, не прекращая хихиканья, продолжала бессмысленную беготню, так как масло на кухне давно кончилось. На все вопли грозного Шехмета особенно никто не вышел… То есть попытались, конечно, кое-кому из стражников даже удалось откинуть крышку, но на этом… увы… всё! А вот попробуйте сами полежать в узком сундуке по стойке «смирно» в течение часов семи-восьми, дыша через крошечные дырочки… Естественно, у людей безнадёжно затекли и руки, и ноги. Начальству легко глотку драть, но встать по приказу, к сожалению, не сумел никто, хотя честно пытались все! В результате своими криками Шехмет добился одного – находящаяся под кайфом Марджина вдруг вспомнила, на кого ей следует обратить внимание… Ведро полетело в сторону.

– Я буду танцевать для вас, почтеннейшие! – свистящим шёпотом пропела она. В руках бывшей рабыни зловеще сверкнули длинные дамасские кинжалы.

Ходжа, конечно, понимал, что всё идёт по его же плану, но всё-таки… Всё-таки колющее оружие у женщины в состоянии наркотической эйфории выглядело весьма жутковато. Гашиш действительно вызывает у человека самые разные реакции: кто-то впадает в безумное веселье, кто-то в дикую работоспособность, а кто-то в волшебные галлюцинации. Марджина, как вы видели, прошла все три стадии, но, прежде чем наркотик свалил её, обессиленную и опустошенную, бывшая рабыня вполне могла натворить дел… В планы друзей это никак не входило, они почему-то надеялись, что мужененавистница быстро выдохнется и захрапит, а Лев, соответственно, беспрепятственно сунет её в мешок, дабы «украсть» куда подальше. Увы… глянув на покачивающуюся в танце женщину, упоённо отстукивающую кинжалом о кинжал ритм, у Оболенского резко пропало желание воровать. Резко, но ненадолго… Поразмышляв с минуточку, он высунул нос из-за двери, осмотрелся и пошёл корректировать планы. Или, иными словами, вносить в стратегические разработки Ходжи необходимые изменения по ходу дела…

– Бум-балаки-дон! Бум-балаки-дон! Смотрите на меня, почтеннейшие, ибо нигде и никогда больше вы не увидите ничего более прекрасного, чем мой танец!

– Спаси аллах, спаси аллах, спаси аллах… – на одной ноте надсадно бормотал начальник городской стражи, не в силах отвести глаз от тусклого блеска стали. Домулло, напротив, что-то пристально высматривал за спиной Марджины, казалось – среди лошадей бесшумно скользит чья-то громоздкая фигура.

– Бум-балаки-дон! Бум-балаки-дон! Что же вы молчите, уважаемые?! – Одурманенная танцовщица на миг замерла, пощекотав кинжалом фальшивую бороду Шехмета. – Вам не нравится?! Ах, значит, вот как… не нравится!

Связанный «купец» икнул и потерял сознание. Насреддин мысленно помянул «тупоголовых иблисов, принимающих в ряды городской стражи людей, склонных к припадочности»…

– А ты, бум-балаки-дон!

– Я – бум-балаки-дон?!

– Не строй из меня глупую женщину! – взвизгнула мгновенно оскорбившаяся домоуправительница. – Я никому не позволю… бум-балаки-дон! Бум-балаки-дон! Так как тебе мой прекрасный танец, о плешивейший из всех брадобреев?

– Вай мэ, клянусь Аллахом и Мухаммедом, пророком его, твой танец – есть живое совершенство, счастье для души, радость для глаз и услада для сердца! – с чувством ответил домулло, видя, как под чадрой лицо женщины буквально светится от удовлетворения. – Однако не позволишь ли ты мне, недостойному ценителю твоих красот, один вопрос, терзающий мой скудный разум?

– Бум-балаки-дон! Бум-балаки-дон! – Бывшая рабыня быстро забыла о собеседнике и, протанцевав ещё какое-то время, обернулась к нему, словно видя впервые: – Как тебе мой танец?

– Хвала небесам, это прекрасно, изумительно и достойно восхищения Всевышнего! – лишний раз подтвердил Ходжа. – Но неужели столь искусная в движениях красавица знает только один танец?

Марджина остановилась как вкопанная. Видимо, какая-то часть её мозга всё ещё боролась с наркотиком и чётко понимала, что зрителей пора убивать. С другой стороны, один из них и так уже не дышит, а другой смеет сомневаться в её возможностях?! Нет, это, знаете ли, слишком!

– Бум-балаки… ладно, танец с кинжалами я дотанцую после. Говори, что бы ты хотел увидеть? Каирскую плясовую? Бухарскую свадебную с выходом?

– «Укус пчелы»!

– Но… это же… бум-бала…

– О да! Это чувственный и страстный танец для самых храбрых женщин, но не каждая решится его…

– Довольно! – Марджина швырнула клинки наземь и, полуприкрыв глаза, начала плавно покачивать бёдрами, напевая сама себе одну из сверхпопулярных мелодий Древнего Востока.

Домулло скромно поздравил себя с победой и дважды больно пнул бессознательного Шехмета локтем в бок. Отважный начальник городской стражи слабо застонал, открывая глаза:

– Я уже на небесах? Тогда что за шайтан лупит меня по рёбрам…

– Ва-а-х, зачем так шумишь? Лучше посмотри, что происходит!

А на происходящее стоило посмотреть. Кое-как выползающие из сундуков воины замерли на полпути. Вышедший на шум во дворе Али-Баба встал столбом, прикрыв ладонью вытаращенные очи приёмного сына. Лев Оболенский, успешно выводящий за ворота уже третью пару лошадей, словно окаменел с поднятой ногой. Что говорить, благородные жеребцы и те повернули головы, а у впечатлительного Рабиновича разом отвисла челюсть…

Вы знаете, что такое танец «Укус пчелы»?! Вот и я не знал до тех пор, пока мой друг не поведал, с заблестевшими глазками и прерывающимся полушёпотом. Это стриптиз! Самый настоящий, неприкрытый багдадский стриптиз, без всяких топлесс… Марджина, мягко двигаясь по кругу, невесомыми пассами рук «отгоняла» от себя невидимую пчелу. Её уста сомкнулись, прекратив пение, а сквозь зубы вылетало навязчивое жужжание «насекомой». «Пчела» кружила вокруг молодой женщины, заставляя ту изгибаться в самых причудливых и сладострастных позах. Это было необычайно пластично и сексуально притягательно. Льву первому удалось стряхнуть с себя чары бывшей рабыни (в конце концов, уж он-то насмотрелся в своё время всяких разных стриптизёрш в десятках московских клубов!). Благословив общую оцепенелость, Багдадский вор неторопливо повёл за ворота следующую пару лошадей… А танец меж тем разворачивал своё мистическое действо, буквально завораживая слабые мужские сердца. Опасная «пчела» одним махом «залетела» в рукав танцующей, заставив ту завертеться волчком, срывая с себя одну деталь одежды за другой. Было видно, как женщина боится «укуса пчелы», как она топчет упавшее платье, рубашку, шаровары, но… ах! При снятии последнего, сугубо интимного предмета туалета «пчела» всё-таки исхитрилась совершить своё чёрное злодеяние! Гибкое смуглое тело вздрогнуло, невероятно прогнувшись, и словно забилось в последнем, яростном экстазе немыслимо сладкой боли…

– Вай мэ-э… какая женщина-а! – единым мужским вздохом пронеслось над упавшей в изнеможении Марджиной. Танец кончен… Мужчины – тоже. В смысле, что нечто подобное испытал и каждый из зрителей (ну, может быть, за исключением мальчика). Шехмет блаженно-вялыми глазами уставился на сглатывающего слюну Насреддина, гладя его кончиками пальцев по бедру:

– Она – пэри! Не правда ли, мой друг с обольстительно сияющей плешью?

– О да-а… – не сразу опомнился домулло. – Э, руки убери, почтеннейший! Не надо меня так трогать – от этого меня бросает в пот, а когда я потею, то пахну!

– А? Что?! Где? Это я, что ли, тебя трогаю?! Думай, что говоришь, бесстыжий сын косоглазого джейрана!

– Хвала аллаху! Вот теперь я вижу перед собой сиятельного начальника городской стражи. Так мы будем ловить Багдадского вора или нет?

Шехмет прозрел. В чёрном проёме ворот исчезал хвост последней кобылы. Высунувшаяся напоследок рука Льва сделала неприличный жест и скрылась. Стражники, кряхтя, выпадали из сундуков, на четвереньках спеша к своему грозному начальнику. Добрый Али-Баба, загнав Касима в дом, бросился развязывать пленников. Поняв, что ловить в общем-то уже некого, а до рассвета осталась всего пара часов, благородный господин Шехмет принял самое разумное решение – изобразить всё произошедшее так, словно оно соответствовало его тщательно продуманному плану:

– Слушайте меня, правоверные! Мы вновь одержали весомую победу над происками Льва Оболенского, да пожрёт шайтан его лёгкие и почки! Мы спасли дом благочестивого мусульманина Али-Бабы со всем его семейством! Мы поймали опасную преступницу, нарушительницу законов Шариата, безбожную Марджину! (Кстати, заверните её в ковёр. Бесстыдница так хорошо танцует и так упоительно сложена, что я намерен взять её восьмой женой…) Мы прогнали Багдадского вора и дали ему в дорогу целых десять лошадей! Это ловушка! С таким табуном он не затеряется в песках и будет пойман с первыми лучами солнца… С почётом и достоинством предстанем мы перед милостивым ликом эмира!

– Да продлит Аллах свет над головой нашего мудрейшего командира! – хором отрапортовали весьма довольные собой стражники.

– А мои деньги? – шёпотом поинтересовался Ходжа, поймав за рукав уходящего Шехмета. Тот злобно вырвался:

– Ты получил бы свои грязные медяки, если бы помог нам связать презренного негодяя. А пока он гуляет на свободе…

– Три таньга!

– Одна! И клянусь мощами пророка…

– Две! И я никому ничего не скажу!

Две маленькие медные монетки перекочевали за пазуху хозяйственного домулло.

Быть может, вам, дорогие читатели, как и мне, юмор моего друга представляется иногда… слишком прямолинейным, что ли… Я пытаюсь по-своему облагородить и причесать реальные события, но увы… первая заповедь серьёзного писателя-фантаста: «Никогда не врать!» Можешь сочинять всё, что душе угодно, но так, чтобы любой человек, открывший твою книгу, уверенно сказал: «Да, вот так оно всё и бывает! Жаль, что это случилось не со мной…» Так вот, если вы вспомните историю нашей литературы, то признаете, что ведущие мастера юмора рождались скорее на Украине, чем у матушки-России. Гоголь, Ильф и Петров, Булгаков… Список можно продолжать сегодняшними авторами, но не в этом суть. К моему безграничному удивлению, древний Багдад, наоборот, обладал чувством юмора, стопроцентно идентичным именно современной Москве. Простые, солдафонские, а зачастую и явно чернушные шуточки моего друга имели среди местного населения головокружительный успех! Казалось бы, ну что особенно смешного в том, что человек сбежал из зиндана? Так нет, эту историю, с хохотом и прибаутками, передавали из уст в уста! А что особенно весёлого в том, что кто-то переночевал в чужом гареме? Да мы в лучшем случае пожмём плечами, если узнаем из «жёлтой прессы», как какой-нибудь шустрый аферист переспал с женой олигарха! А в Багдаде и пригородах народ надрывал животики, расписывая во всех красках бледный вид «рогатого» эмира… Неисповедимы пути человеческого смеха и чудны проявления его! Долгое время и для меня это было камнем преткновения, казалось, что роман о приключениях Багдадского вора получается чрезмерно бытовым и обыденным, а значит, малоинтересным для рядового читателя. Честно говоря, было бы очень грустно ощущать, что история моего друга остаётся интересной только мне… Хотя какого чёрта?! Роман движется к концу, а я всё ещё терзаюсь сомнениями – стоило ли вообще огород городить? Стоило! И если кому-то что-то не по вкусу, то это его проблемы!..

Лев и вправду не очень далеко ушёл. Примерно до конца улицы, всех лошадей он связал по ранжиру и застопорился, в сущности, только из-за того, что толком не знал, куда двигаться дальше. Проблема любого вора не в том, чтобы украсть, а в том, куда и как сбыть украденное. Приятно ощущать себя счастливым владельцем сразу десяти боевых коней с полной упряжью, а дальше? О том, что делать дальше, они с Ходжой не договаривались. Да и вообще акт конокрадства был стихийным, вынужденным, животные просто попались под руку… И то, что один, самый молодой и ретивый, стражник из отряда дерзнул-таки выглянуть за ворота, тоже никак не планировалось.

– О шайтан! Братья, смотрите – там наши лошади!

Стражники к этому времени всё ещё передвигались на полусогнутых, однако близость преступника возбудила в доблестных воинах горячий охотничий азарт.

– Наш командир был прав – злодей не уйдёт от расправы! Хвала мудрейшему Шехмету! Бей бесчестного Багдадского вора!

Все, кто мог, ринулись в погоню. Домулло тихо застонал, скорбно сдвигая плешь себе на нос. Его досаду вполне можно было понять – ведь как хорошо всё складывалось: Али-Бабу от Марджины избавили; домовитую маньячку не убили, не сунули в тюрьму, а выдали замуж; всю стражу практически отправили пешкодралом до Багдада, так нет же тебе! Этот голубоглазый шайтан, иблис и… очень нехороший человек не сумел даже отбежать на приличное расстояние!

– У меня нет на тебя слов, Лёва-джан… Но если они тебя схватят, я поимею ещё три таньга. Итак… держи вора-а-а!!!

Не пугайтесь и не сомневайтесь, Лев бы удрал от ковыляющих преследователей с обезоруживающей лёгкостью. Лошадей было жалко бросать, а так бы удрал, конечно… Но в этот момент произошло одно из самых невероятных событий, когда-либо обрушивавшихся на Багдад и его окрестности: из глубин фиолетового неба над спящей улицей скользнул огромный серебристый диск, переливающийся цветными огнями! Зрелище было столь прекрасно и – как бы сказать… нестандартно?! – что все свидетели замерли в столбняковом состоянии.

– Мать честная, охренеть на этом месте… Гадом буду – НЛО! – хрипло охнул Лев Оболенский, и в ту же секунду его накрыл сияющий бледно-лиловый луч. Неподвижные стражники, Насреддин, Шехмет и даже вездесущий Рабинович, не шевелясь, смотрели, как рослая фигура Багдадского вора словно бы растворяется в неземном сиянии. Секунда, другая, и свет погас. Слепящее огнями чудо по диагонали взмыло вверх, теряясь среди перепуганных звёзд. На улице одиноко топтались брошенные лошади…

– Что это было, клянусь аллахом?! – первым заговорил начальник городской стражи. Присутствующие молчали.

Наконец один, самый старый и опытный, выдавил:

– Мой прадед рассказывал о таком волшебстве моему деду, а тот моему отцу, а отец мне. Это сияющая колесница, уносящая особо праведных мусульман живыми на небеса, к престолу Всевышнего!

– Вах, ты хочешь сказать, что грязный вор и есть такой праведник?

– Не мне судить о деяниях Аллаха, мой господин. Я говорю только то, что слышал от отца, он от деда, а тот от прадеда… Святой старец Хызр был вознесён именно таким способом, и он уже не вернулся к людям.

– Хм… – подумав, пожал плечами благородный Шехмет, – значит, я могу сообщить эмиру, что причин для беспокойства больше нет. Багдадский вор вознесён на небеса колесницей святого Хызра! Что вы встали, болваны?! Поймайте лошадей…

Вскоре на улочке вновь стало тихо. Но вплоть до самого рассвета Ходжа Насреддин и его верный ослик до рези в глазах всматривались в небеса, ожидая возвращения своего внезапно исчезнувшего друга. Увы, небеса, как водится, безмолвствовали…

Я вновь позволю себе сделать авторское отступление, ибо на одной коротенькой истории конь моего долготерпения споткнулся так, что едва не выбросил из седла всадника моего доверия. Это по цветисто-восточному… А если по-человечески, то все рассказы Оболенского до сей поры не выбивались за разумные границы «Тысячи и одной ночи», однако – инопланетяне?! Дамы и господа, признайте, что это слишком! Мы спорили до хрипоты часа три, клянусь аллахом… Лев доказывал, что ничего он не сочиняет, и вот так всё оно и было. Книжки он тоже умеет читать, и если бы уж очень захотел выдумать нечто эдакое, так приложил бы все усилия для сохранения единого стиля повествования. Что мешало ему наврать, например, о путешествии в паре с Синдбадом-мореходом? Или активном участии в судьбе достопамятного Аладдина? Действительно, логично возмущался я, какого шайтана он не взял давно сложившиеся и не вызывающие недоверия линии сюжета? Зачем было ломать традиции?! Инопланетяне в Персии и Аравии, свободно порхающие на летающих тарелках и похищающие правоверных мусульман в ближайших пригородах Багдада… О, это чрезмерно даже для фантастики! Но если вдуматься, то именно факт столь дикого и неправдоподобного поворота темы и убедил меня в конце концов, что мой друг не врёт. Только из уважения к нашим хорошим отношениям я зарылся в специальную литературу и, к своему величайшему удивлению, натолкнулся на старинные упоминания о «колеснице святого Хызра». В персидских сказках говорилось о том, как с небес спустилась божественная колесница, сияющая, словно тысяча солнц, забирая с собой святого праведника, обходившего землю и просвещавшего верующих. Естественно, не мне подвергать сомнению религиозные догматы, но если мы с вами только предположим, что это был неизвестный летательный аппарат… Тогда новая история Льва Оболенского вовсе не представляется фантастичной, наоборот… В любом случае настала пора дать этому событию своё собственное название: «Сказ о Багдадском воре и его вознесении на небеса колесницей святого Хызра».

Когда его «возносили» – он ни капли не боялся. Собственно, как вы поняли, чувство страха у Льва вообще было дохлым и недоразвитым, но причина не в этом. А в том, что он почти стопроцентно знал, что и почему с ним происходит. Благодаря широко разрекламированному сериалу «Секретные материалы» любой среднестатистический россиянин в той или иной мере уже готов к встрече с инопланетянами. Мой друг Оболенский не исключение. Увидев спускающуюся с небес летающую тарелку, он даже слегка присел от удивления, но не более того. Или наоборот, более этого – он был счастлив, что именно его скромную особу выбрали для установления первого контакта с человечеством. Сияющий луч, почти вертикально обрушившийся сверху, так свободно поднял немелкого Льва, что на мгновение тот ощутил лёгкое головокружение. Видимо, луч обладал какими-то антигравитационными свойствами, так как вместе с человеком с земли воспарили мелкие камушки и случайная приблудная кошка. В такой компании, конечно, куда веселее, но Лев не успел этого в должной мере оценить. От слепящего света он зажмурил глаза, а когда открыл их, то даже не сразу вспомнил, где находится. В смысле, куда попал… Прошу извинить меня за некоторую корявость слога, но раньше мне никогда не приходилось описывать инопланетян. В основном это прерогатива научной фантастики, так что вынужден полностью полагаться на зрительную память моего друга. Багдадский вор пришёл в себя, лёжа на спине, совершенно голый, на низеньком холодном столике. Руки-ноги разведены в стороны и закреплены какими-то мягкими, пластиковыми зажимами. С потолка светит здоровенный восьмиламповый диск, обстановка вокруг напоминает то ли операционную комнату, то ли ветеринарную лечебницу. Не пахнет ничем, кроме умопомрачающей стерильности (если стерильность может хоть чем-то пахнуть…). Рядом, слева, полочка с ящиком, истыканным разными проводками, тут же всякие неприятные медицинские инструменты, о назначении которых гадать не особенно хочется…

Единственное живое существо (кроме самого Льва, разумеется) – та самая приблудная трёхцветная кошка неопределённой породы. Она спокойненько умывалась, сидя в уголочке на полу, и Оболенский почти уже собрался на неё гавкнуть для разрядки, но не успел. Часть стены мягко скользнула в сторону, и в комнату плавно вошло (вкатилось? вплыло?) три абсолютно одинаковых существа. Внешность скорее гуманоидная, одежды никакой, бесполые, кожа ближе к серому или голубому, ноги коротенькие, руки трёхпалые, череп вытянутый к затылку, вместо ушей, носа и рта – дырки, а вот глаза… Необычайно огромные, практически в пол-лица и блестящие радужными разводами, как у насекомых. Все трое встали возле распростёртого Оболенского, возбуждённо перепискиваясь на односложно птичьем языке.

Лев помолчал, кашлянул пару раз для приличия, увы – со стороны хозяев ноль внимания. Тогда он просто повернул голову и дружелюбно оповестил:

– Жители великой планеты Земля приветствуют вас, гости из космоса! Я счастлив своими глазами лицезреть братьев по разуму и надеюсь, что первый контакт не разочарует обе стороны, а старушка-Земля войдёт наконец в межгалактическое содружество!

– Не шевелись, человек. – Ровные монотонные слова без малейшей эмоциональной окраски раздались прямо в мозгу Оболенского. – Мы не в первый раз на твоей планете. Лежи спокойно, и тебе не причинят вреда.

– Э… так в чём проблема, парни? – почему-то занервничал Лев. – Развяжите меня, и мы тут мирненько, по-добрососедски побеседуем. А то я лежу, вы стоите, неудобно как-то…

– Тебе не причинят вреда. Мы лишь изучаем вашу расу.

– А с какой целью?

– Наша цель – единство Вселенского Разума.

– Весьма благородно, конечно… – поморщившись, буркнул мой начитанный друг. – Но что же мне всё это напоминает? Эй, ребятки! Я пока не буйный, но вы меня, пожалуй, всё-таки развяжите…

Вместо ответа прожектора над его головой вспыхнули синим, зелёным и красным цветом. Льву показалось, что всё его тело просвечено насквозь. Разноцветные лучи медленно двигались по кругу, у Оболенского закололо в висках, потом резко свело судорогой руки, отпустило, невидимым прессом сдавило все внутренности в животе, резануло под коленными чашечками и замерло пульсирующей болью в кончиках пальцев ног.

– А-у-у! Эй, медики паршивые, больно же!

– Тебе не причинят вреда, наша цель – изучение.

– Ну так изучайте на кроликах каких-нибудь или мышках лабораторных, нельзя же на живых людях эксперименты ставить! Развязывайте на фиг, я вам говорю!

– Человек, тебе не причинят… – Один из инопланетян взял маленькими ручками непонятный медицинский инструмент, несколько смахивающий на пиратский пистолет с воронкообразным дулом. При виде такого обхождения Лев, может быть впервые в жизни, испытал настоящий панический страх.

– Вы н-не имеете прав-ва… – запинаясь, начал он. Тот, что держал «пистолет», потихоньку подкрадывался к его левой ноге.

– Человек, – всё так же монохромно отозвалось в голове Оболенского, – мы изучаем вашу расу с целью нахождения ей наилучшего применения на тех планетах Галактики, где уже владычествует Вселенский Разум. Каждое существо, обладающее, как и вы, хотя бы зачатками интеллекта, обязано трудиться во имя достижения общей цели.

– Не хочу я трудиться!

– Это можно исправить. Мы действуем тебе во благо. Не мешай нам, человек.

В воспалённом мозгу Оболенского молниеносно прокручивались жуткие кадры сцен издевательств и насилия представителей инопланетных цивилизаций над бедными жителями Земли. Он почему-то сразу предположил худшее… Вряд ли эти умники будут его перевоспитывать по неувядающей системе Макаренко, скорее всего просто сделают что-то нехорошее с мозгом (промывка, присыпка, затирка, а то и прямая ампутация!). Невероятным напряжением воли и всех мыслимых сил здорового русского организма ему удалось вырвать из тисков левую ногу и махом врезать пяткой в лоб изготовившегося «медика»! Видимо, такое поведение «неразумных существ» было для инопланетян не в диковинку, но удесятерённой отчаянием силы Льва они, конечно, предусмотреть не могли. Несчастный яйцеголовый пушинкой отлетел в угол, рухнув спиной прямо на закончившую умывание кошку. Бедняжка взвыла дурным голосом и так расцарапала загривок упавшего, что тот от шока выстрелил себе в пальчик. Оболенский успел ощутить слабый, конвульсивный писк, и тельце инопланетянина обмякло. Двое оставшихся вперились фасеточными зрачками в освободившуюся ногу нашего героя.

– Хм… я не хотел… Примите мои искренние извинения, дорогие собратья по разуму. Гляньте там, может, его ещё починить как-нибудь можно?

Инопланетники переглянулись и молча вышли вон – дверь в лабораторию открывалась и закрывалась, повинуясь телепатическому приказу. Зачем они ушли, было непонятно, но неужели те двое ещё и надеялись, что в их отсутствие «жертва» устыдится содеянного и будет покорно ждать уготованной участи? Как знать, «подопытные» бывают разные… Наверняка попадались и те, что были счастливы оказать посильную помощь в эксперименте над самими собой. Упираясь пяткой в зажим на правой ноге, Оболенский просто вывернул и его с потрохами. После долгих попыток освободить руки вынужденно отказался от этой бесперспективной идеи. А вот сам стол выломать удалось! Соскользнув на бок всей массой тела, молодой россиянин расстарался и снял-таки с несущего стержня вращающуюся на нём столешницу. Упоённый победой, он даже побегал туда-сюда по крохотной комнатке, успокаивая нервы и просматривая обстановку.

– Что-то у нас не законтачилось… Я представлял себе встречу представителей двух высокоразвитых цивилизаций несколько иначе. Может, мы друг друга недопоняли? Или эти сифилитики безносые и вправду хотели сделать из профессионального вора рядового колхозного трудягу… О блин! Нет чтоб на консенсус пойти, по-человечески обо всём договориться… Если ребяткам так уж важен наёмный труд на хорошо оплачиваемых виноградных плантациях какой-нибудь Тау Кита, так ведь всегда можно договориться! Вон внизу целых десять трудолюбивых молодцов из гвардии Шехмета ждут не дождутся. Кстати, вместе со своим господином в придачу, а из него классный прораб мог бы получиться… – неизвестно кому и зачем вслух объяснял Оболенский, поглядывая на распростертого инопланетянина. – Слышь, ты, братан по разуму? Вставай, а?! Я ведь не со зла тебя так приложил, а пушкой своей ты, вообще, сам застрелился. Кстати, уберём-ка её от греха подальше…

Ловким пинком Лев выбил опасную штуковину из безвольной руки лежащего и футбольно загнал под металлический шкаф с кнопочками. Инопланетянин дернулся и кое-как открыл глаза…

– Хвала аллаху и пресвятой деве Марии! Обвинение по статье о непредумышленном убийстве УК РФ с меня, грешного, может быть снято. Итак, будем знакомы, я – Лев Оболенский!

Маленький инопланетянин молчал… Никаких чувств, даже отдалённо напоминающих страх, панику или хотя бы интерес, на его кукольном лице не отражалось. Лев пробовал и так и эдак – разговорить яйцеголового не удавалось. В конце концов Оболенский рассердился всерьёз и, страшно оскалив зубы, склонился над ушибленным так, что его кулак, схваченный зажимом у запястья, оказался на одном уровне с носовым отверстием похитителя. Вот этот жест был понят безоговорочно и сразу! Держу пари, что мужчины всех планет бескрайнего космоса в чём-то трогательно одинаковы… Тонкие пальчики нажали какие-то кнопочки на ребре столешницы, и Оболенский разом обрёл желанную свободу. Первым делом он выудил из-под шкафа тот самый «пистолет» и уже целенаправленно взялся за допрос с пристрастием. Судя по готовности голубокожего к сотрудничеству, соображалка у парня работала…

– Да, да, мой глазастый друг, я без малейших колебаний пущу эту штуковину в ход, а она пустит тебя в расход! – поэтично предупредил Лёвушка. – Быть может, это не цивилизованно и отдаёт средневековым варварством, но вы первые начали – не фиг было меня электрошоком запугивать! Так что активного милосердия от меня теперь и не жди… Ты всё переварил?

– Нелогичная система подачи информации. Речь строится на сложной взаимосвязи недоступных пониманию символов и скрытых образных ресурсов. – Изо рта инопланетянина не вылетало ни звука, он по-прежнему общался посредством телепатии.

– Хоп… побойся аллаха, я и сам у тебя понял слова три от силы! Давай как-то попроще, а?

– Спрашивай, человек, – согласился голос.

– Где два твоих боевых товарища?

– Они обсуждают произошедшее в рубке управления полётом, мы поддерживаем постоянную связь посредством Высшего Разума.

– Отличненько, вот и пусть сидят там не дёргаясь, иначе я начну изображать очень справедливого шерифа с жутко Дикого Запада. Буду палить навскидку во всё, что шевелится, понял?

– Это неразумно. У тебя неоправданно высок уровень агрессии.

– Точно! Так неоправданно высок, что сам вздрагиваю периодически. А ну, говори, чего вы там с человечеством сделать задумали?!

– Мы не причиним вам вреда.

– Та-а-к, на данном направлении линия перегружена. – Лев угрожающе поднял оружие.

– Вопрос понял, – неожиданно легко признался допрашиваемый. – Мы хотим только добра для всех разумных существ на вашей планете. Люди, как наиболее высокоорганизованный вид, могут принести большую пользу всем цивилизациям. Мы поможем вам преодолеть болезни и увеличить срок жизнедеятельности организма…

– Неплохо.

– …предотвратим войны и стихийные бедствия…

– Тоже ничего.

– …создадим практичные правительства, действенную систему организации производства…

– И это нужное дело.

– …избавим от религиозных, политических, расовых и половых различий…

– Правильно, мне начинает нравиться ваша концепция благоустройства нашей… Что-о?! – Первоначально Оболенский решил, что просто ослышался. – А ну, повтори ещё раз, импотент плешивый, от каких различий ты решил меня избавить?!

– Различий на почве религии, общественных и социальных устоев, а также расовых и половых индивид… – Голос в мозгу Льва тихо увял, донельзя подавленный нарастающей в недрах «серого вещества» клокочущей русской яростью! Впрочем, я полагаю, не только русской… Не много людей на планете пришло бы в восторг от идеи полной отмены полов. В любом случае я и мой друг не из их числа…

– Человек, не надо.

– Надо! Я ещё отродясь никого не убивал – ты будешь первым!

– Это нецелесообразно. Парализатор существует для успокоения и придания статичного положения, а не…

– Готовься к вечной статике, гад! – Ещё секунда, и Лев бы наверняка нажал чёрную пластинку, расположенную на месте привычного спускового крючка, но сзади раздался мягкий стук раскрывающейся стены.

– Человек, положи парализатор. Сопротивление бессмысленно.

Оболенский презрительно скривил губы, за его спиной, отражаясь в полированном металле ящичка, стояли двое уходивших на совещание инопланетян. В их тонких ручках неуверенно подрагивало такое же оружие. О наивные дети высокоразвитых цивилизаций… Они никогда не имели дела с грязными штучками отчаянного дворянина, насмотревшегося в своё время голливудских вестернов. Мгновение, и… огромное тело Багдадского вора, совершив немыслимый кувырок, скрылось за раскуроченным столом. Сверху показались две мускулистых руки – одна держала за химок обалдевшего инопланетного благодетеля, другая недвусмысленно упиралась дулом парализатора ему в бок.

– Это ничего не изменит. Нас всё равно останется двое, это больше, чем один, – неуверенно стукнулось в висок Оболенского.

– Верно, но два – это уже меньше, чем три! – логично парировал он.

– Почему ты не хочешь следовать путём Высшего Разума?

– Потому, что у меня своя тыква на плечах!

– Это неправда. Тыква – наименование крупного овоща из семейства тыквенных.

– Точно, считайте, что в МГУ вы пройдёте без экзаменов! Короче, репоголовые, или вы меня отпускаете, или я тут всё крушу к едрёне фене!

– Разумное существо не сможет причинить осознанный вред окружающей среде…

– А я неосознанно! – нагло выкрикнул Лев и, примера ради, пальнул в синий огонёк на потолочном осветительном приборе. Грохоту, искр и брызг получилось в изобилии… Двое инопланетян переглянулись, опуская руки. Похоже, такой непослушный пленник им попался впервые… Через полчаса голый Оболенский и все трое членов экипажа космического корабля сидели в рубке управления полётом, дипломатично обсуждая детали «разумного выхода из сложившейся ситуации». Вся одежда Оболенского была признана недостаточно гигиеничной и давным-давно выброшена за борт.

Летающая тарелка пребывала в состоянии вольного парения где-то на высоте пятисот метров над спящим Багдадом. На первый взгляд галактическое время не особо отличалось от земного. Звёздная россыпь на муаре неба уже не казалась такой холодно-прекрасной. Понимание того, что и на иных планетах тоже есть жизнь, делало их сияние более тёплым и домашним. Казалось, звёзды и светятся на небосклоне именно затем, чтобы показать – они живы, они счастливы и они очень хотят друг к другу в гости…

Большим плюсом со стороны инопланетян оказался телепатический обмен информацией. Дважды повторять остальным ничего не пришлось, они и так были в курсе предыдущих разговоров. Однако снисходя к «примитивному уровню мышления» Оболенского, ему ещё раз обстоятельно объяснили все плюсы программы обновления человечества с помощью объединений Высшего Разума. Экипаж данной «тарелочки» прибыл из соседней галактики с многоступенчатым цифровым названием. Он был скорее разведывательным или научно-исследовательским, военных действий не производил, а живых существ похищал исключительно с познавательными целями. Лев царственно-снисходительно, как наивных детей детсадовского возраста, выслушал инопланетян и все их предложения, со всем согласился, по всем пунктам покивал и задал в конце концов один-разъединственный вопросик:

– Мужики, а зачем устранять различие полов?

– В нём нет логической необходимости. Продолжение рода гораздо перспективнее проводить путём научного почкования и репродуктивного воспроизводства.

– Угу… – задумчиво почесал затылок Лёвушка. – Стало быть, все функции мужчины и женщины вы рассматриваете с точки зрения произведения потомства. Должен вас огорчить, есть ещё один очень важный аспект, который в таком щепетильном вопросе никак нельзя сбрасывать со счетов.

– Какой? – В трёхголосии впервые послышались нотки удивления.

– Сам процесс!.. – загадочно объявил Оболенский. – Ладно уж, объясню поподробнее. Итак, с чего всё начинается…

А вы знаете, как много общего между исламом и христианством? Лично я, когда узнал, был просто в ступоре. Заповеди Корана и Святого Писания настолько идентичны, что похожи на записи двух прилежных учеников, конспектирующих один и тот же текст. Сходство – поразительное! Я мог бы привести целую кучу примеров, но сейчас нас более всего интересует единство позиций по отношению к семье и браку. Благо и то и другое считается в обоих верованиях глобальными ценностями! Особенно же мне бросилась в глаза общность взглядов на роль женщины в семье. Не будем отвлекаться на фундаменталистов и ортодоксов, в Коране и Библии нет прямых указаний на «второсортность» женщины. Наоборот, относиться к ним следует с любовью, уважением и заботой – таков долг истинного мусульманина или христианина.

Требования к достоинствам тоже едины у всех: скромность, доброта, мягкосердечие; минимум косметики, украшений и максимум длины подола. Однако если один библейский пророк прямо заявил, что «лучше человеку вообще не касаться женщины…», то благословенный Мухаммед был гораздо терпимее и тоньше в таких вопросах. Он легко, без ложного стыда, честно и умно касался самых интимных тем, отстаивая в вопросах секса равные права и мужчин и женщин: «Возлежание с собственной женой есть искреннее деяние». «Муж и жена, делящие брачное ложе, достойны восхваления и благословения Аллаха». А как вам понравится такое: «Мужу, прежде своих желаний, следует удовлетворить желания жены». Думаю, что наши доморощенные феминистки должны взвыть от восторга и толпой переброситься в ислам. Однако… «если муж призывает на брачное ложе жену свою и она не отвечает ему согласием, тогда пусть Тот, Кто является Властителем Небес, проклянёт её и не простит до тех пор, пока не удовлетворит она желание мужа своего»!

Таким образом, нашему герою, Льву Оболенскому, выросшему в православной Москве и нахватавшемуся коранических откровений в Багдаде, было что рассказать трём, тогда ещё бесполым, необразованным инопланетникам… Не будем впустую пересказывать их содержательную беседу, остановимся на главном – Лев убедил оппонентов! Во всяком случае, довёл свои логические требования до той крайней точки, когда без «практического эксперимента» уже ничего не решишь.

– Ребятушки, у нас тут две проблемы.

– Человек, наша цивилизация обогнала вашу на десятки тысяч лет, и наш уровень развития позволяет решить любые проблемы.

– Ловлю на слове! – охотно согласился Оболенский. – Ну, стало быть, во-первых, надо сделать из вас конкретных мужиков или баб. В одном случае требуется нарастить, в другом – наоборот, прорезать. Тьфу, шайтан, что говорю, а? Я тут скоро краснеть начну, как практикантка-зоотехник на собрании трудового коллектива…

– Мы готовы освободить свои первичные половые признаки.

– Так они у вас есть?! – ахнул Лев. Инопланетяне помялись, зачем-то потыкали себя в низ живота, и у всех троих лихо выпрыгнули некие подобия… сами знаете чего. Не знаете? Угадайте с трёх раз, а я подсказывать не буду. Принципиально.

– М… мелкие какие-то…

– Для освобождения организма от излишков жидкости величина и размер не играют весомой роли! – надулись экспериментаторы.

– Ладно, не лезьте в бутылку… А функционировать будет?

– Именно это и должен выяснить наш совместный опыт.

– Наш?! – вытаращился Оболенский. – Ни за что! На меня в этом нехитром деле даже не рассчитывайте. Вернёмся лучше к проблеме номер два: где взять женщину?

– Мы можем создать её искусственным путём… – после недолгих размышлений предложили инопланетники. – Потребуется капля твоей крови и вон то живое существо.

– Кошка?

– Мы не знаем её наименования, – напомнили пришельцы.

– А сколько времени это займёт? Я имею в виду, что до утра… пардон, уже вовсю рассветает! – оглянулся Лев.

– Нам понадобится некоторое количество свободных временных единиц, именуемое у вас часом. Потребуется твоя консультация, человек…

– Вот это от всей мусульманской души!

Предупреждаю сразу – ни я, ни Лев не сильны в области космических технологий, и, к сожалению, все сложные приборы, научные разработки, инопланетные ноу-хау мне были поданы с чисто русской характеристикой. Оставляю всё как есть, возможно, определенные аспекты вы расшифруете лучше, чем я…

«Полчаса ловили кошку. На „кис-кис“ не идёт, стерва… Яйцеголовых расцарапала так, что приходи, кума, любоваться! Я – умный, я не полез. Вопящую дурным голосом кошару в шесть рук запихали в прозрачный аквариум, утрамбовали и залили сверху густой зелёной гадостью. Кошка примолкла, вроде как под наркозом. Они туда проводов разноцветных насовали, два ящика с кнопками подключили и рубильник, здоровый такой, вроде стоп-крана в самолёте… Ха, купился! Ладно, кроме шуток… Сначала там искорки бегать начали, потом такие разряды электрические, и жидкость сразу прозрачной стала, как „Аква Минерале“. Тут один из местных ко мне примазался с клизмой металлической, маленькой, карманной наверное. В руку ткнул, подержал секунду, и всё – на экранчике синеньком циферки с графиками забегали. Это он так пробу крови получил. И не больно совсем… А с кошки вся шерсть почему-то отпала, собралась комочком на поверхности, они её сачком вычерпывали. Но знаешь, самой мурке всё до балды – дышит, и морда такая блаженствующая. Что-то там зафурычило и тикать стало, а экран в рост пошёл. Какую-то фиговину они к цилиндру подсоединили – типа всё, что на экране, в цилиндре на практике проецируется. Вот тут-то и понадобилась моя конкретная консультация. Ибо откуда же им, сморчкам необрезанным, знать, как настоящая женщина должна выглядеть?! Наши, земные, их не возбуждают, а своих нет давно. Я так понял: они у себя на планете самок в первую очередь извели. Дескать, организм слишком сложный, многофункциональный и каждый месяц сбои даёт. Переделали. Всех переделали, согласно велениям Высшего Разума, в средний бесполый тип, но с некоторыми мужскими детальками. Я так чую, что этот Высший Разум тоже небось не девочка… Ну да и хрен с ним! Короче, пока мы создавали инопланетную женщину, я ощущал себя практически Богом…»

– Глаза ещё увеличьте. Вот так… И ресницы. Да, да, как у меня, только длиннее…

– Зачем, человек?

– Для красоты! Слышал ты такое слово, зануда?!

– Это нефункциональное и относительное понятие, неподводимое под чёткую цифровую классификацию.

– Молчал бы, Челентано! Талию поуже… ага, а бёдра пошире. Бёдра, я тебе говорю, а не плечи!

– Нам нравится…

– Блин, ну ты из неё шкафчик с ушками сделал. Талию уже, тебе говорят! Во… вот, это другое дело. Теперь грудь давай.

– Шире? Уже?

– Выше! Да не туда… это ж тебе не мосты гнуть. Пообъёмнее, поаппетитнее, и раздели надвое.

– Математическая формула не ясна. Конкретизируйте параметры.

– Ёлы-палы, да как я тебе конкретизирую-то…

– Покажи, человек.

– Ага, если бы они у меня были! Ну-ка, пусти меня к экрану… И карандашик дай, не сломаю. Вот так вот вроде… и тут вот ещё кружочки такие, с пипочкой посередине… Понял?

– Странно выглядит…

– Ну я ж не Рафаэль! Хочешь, ещё прибавим?

– Так лучше… А это что?

– Волосы.

– Зачем?

– Не задавай дурацких вопросов! Вот тут, на голове, их много должно быть, женщины из них прически всякие бигудями вертят. И тут вот… немножко…

– А тут зачем?

– Да так… для загадочности… вообще-то это на любителя…

– Нам нравится.

Примерно через пару часов (в час они не уложились) в стеклянном цилиндре плавала первая инопланетная женщина. Яйцеголовые возбуждённо пищали. Довольный Лев утомлённо вытирал пот со лба. Кажется, получилось…

Оболенский искренне любовался на дело рук своих, как, может быть, художник-профессионал с детским восхищением ходит кругами у мольберта с законченным шедевром. В заметно увеличившемся цилиндре полусонно плавала воплощенная эротика инопланетян из галактики с долгопроизносимым номером. Маленького, но обаятельного роста, с элегантными ушными, ротовыми и носовыми отверстиями, копной черно-бело-рыжих волос (вот где пригодилась кошачья шерсть!), гитарообразной фигуркой, грудью впечатляющего объема и большущими фасеточными глазами в обрамлении чуть загнутых ресниц. Даже у самого «консультанта» это творение вызывало положительные эмоции, а что уж говорить об обалдевших инопланетянах… Коротышки носились вокруг едва ли не вприсядку, безалаберно споря о том, кто будет экспериментировать первым. Нет, не подумайте, Льву они тоже предложили, но он отказался. Дескать, феодальное право «первой ночи» уже отжило своё, и если у девушки первым мужчиной будет именно человек, то нет гарантии, что после этого её хоть когда-нибудь заинтересуют инопланетяне. Объяснять почему, не стал, понадеялся, что яйцеголовые умеют сравнивать…

– Ну что, выпускаем?

Инопланетники кивнули, понажимали на кнопочки, что-то чавкающе заурчало, убирая из цилиндра жидкость. Пятью минутами позже извлечённая и обсушенная девица кокетливо покачивала ножкой и оценивающе вглядывалась в четырёх создателей. Лев, естественно, выделялся, как новенький «фиат» среди детских самокатов, неудивительно, что первые вопросы были именно к нему. Телепатически, естественно…

– Зачем ты создал меня, человек?

– Хороший философский вопрос… – не сразу нашёлся мой друг, он ожидал от девушки какого-нибудь младенческого агуканья, но не такие проблемы, и сразу в лоб. – Если попытаться ответить покороче, то я взял на себя смелость напомнить гостям из далёкого космоса о красоте и любви. Вот ты и полетишь как первый секс-символ к ним на родину.

– Я знаю, что такое любовь и красота… – грациозно потянулась искусительница, а самый впечатлительный из экипажа от избытка чувств рухнул на пол. – Какая-то часть меня очень хорошо это помнит… Ночь, крыши, длинные серенады усатых самцов, увенчанных шрамами. Всепоглощающая дикая страсть в пылающей крови и кончиках холодных ногтей! Кто будет биться за право быть со мной?

– М-м… я-то уж точно нет. Вот эти трое, – указал Лев, – пожалуй, будут. Но, может быть, вы тут без меня решите все интимные вопросы посредством Высшего Разума?

– Решим, решим! – хрипло прозвучали голоса инопланетян. – Иди, человек, мы тут сами… мы вспомним… природа подскажет!

– А я напомню, мышки мои…

Оболенский понял, что душа блудливой кошки нашла себе самое подходящее вместилище, и если он не хочет быть втянутым ещё и в эту оргию, то надо линять, пока есть время.

– Ты – будешь лежать у моих ног! А ты – почёсывать меня за ухом! Ну а ты… иди сюда, повернись, отлично… Спой мне!

– Как скажешь, о… – От восхищения у всех троих перемкнуло телепатическую связь.

Девица на мгновение нахмурила лобик и поманила Оболенского:

– Человек, они не знают, как ко мне обращаться. Дай мне имя!

– Справедливо… – что-то прикинул в уме Лёвушка. – Есть несколько традиционных вариантов, например Ева?

– Нет.

– Ну и правильно, так ещё звали покойную супругу Гитлера… А если Венера или Афродита?

– Нет.

– Хм… вообще-то хорошие имена. Разве что одно какое-то болезненное, а другое чересчур эстрадное. Что же мне для тебя выбрать, аляпистая ты наша?

– Вот!

– Аляпис… Аляпка?! – от души поразился Лев, но девушка-кошка была довольна по уши. Удовлетворённый Оболенский не сразу сообразил, что его недвусмысленно подталкивают к выходу из лаборатории. Кажется, трое инопланетян и впрямь ощутили незнакомые доселе муки ревности. Ухмыляясь, Багдадский вор позволил сопроводить себя к так называемому выходу. В рифлёном полу открылся круглый люк, снизу ударило предзакатным отсветом и прохладой.

– Эй, Казановы, а вы ничего не забыли? Я ведь не горный орёл и с такой высоты без парашюта сигать не намерен.

– Мы спустим тебя, – торопливо засуетились яйцеголовые.

– Как воду в унитазе?!

– Аллегория не ясна.

– Это шутка. Надеюсь, там, под нами, город?

– Да. Ты будешь доставлен на крышу одного из высотных зданий. Встань сюда. О результатах эксперимента мы сообщим…

Оболенский послушно шагнул на красную ступеньку, сверху вспыхнули огни, и всё его тело охватил знакомый холодок антигравитационного луча. Хотел было стырить пистолет-парализатор, но одежды нет, куда его сунешь?

Переноса он не почувствовал…

А что всё это время творилось в клинике, это, я вам скажу, в двух словах не описать. Машу Оболенскую срочно вызванивали и дома, и на работе. Из двух институтов были приглашены профессора, студенты-медики гурьбой лезли посмотреть на живое чудо. Относительно живое… То есть чудо на данный момент пребывало в состоянии медленного выхода из комы. Больной подавал большие надежды и уверенно шёл на поправку, вселяя в окружающих врачей уверенность в превосходстве отечественной медицины. И тут вдруг ни с того ни с сего – нате вам – здрасте! Выздоровливающий резко вернулся к исходному состоянию, прекратил отзываться на любые раздражители и, что хуже всего, – весь покрылся непонятными цветными пятнами. Да ещё такими яркими, словно беднягу вымазали финской краской «Тиккурилла»! Тело больного было чётко поделено на четыре цветовых зоны: голова и плечи – синие; грудь, живот и локти – красные; бёдра и кисти рук – жёлтые, а ноги – изумрудно-зелёные. Подобного регресса не знала даже мировая медицина… Предусмотрительные нянечки и медсёстры помоложе внаглую фотографировались на фоне кровати с разноцветным Львом. С телевидения спешили корреспонденты, иностранные врачи срочно покупали билеты в Россию, но увы… примерно через час лафа кончилась. К больному настолько быстро вернулась естественная окраска, что у четверых доцентов буквально обвисли хвостики… Ярких люминесцентных пятен как не бывало! Прибывшие светила недоумённо пожимали плечами, разводили руками и глубокомысленно удалялись в курилку. Гипотез было много, однозначного ответа – ни одного. Оболенский вновь стал шевелить рукой и даже более активно поворачивать голову. Медики так и не пришли к более-менее логическому выводу, что это было. Но мне теперь абсолютно ясно, что в этом деле как-то замешаны инопланетяне. И Лев, лежащий в клинике, наверняка был просвечен теми же лампочками, что и его двойник в летающей тарелке. Хотя вот… был ли двойник? Как уже упоминалось в самом начале – это один из вопросов, так и по сей день оставшийся неразгаданным. Могла ли душа человека, лежащего в коме, путешествовать по параллельным мирам? Вполне! Но почему же тогда она не вселилась в кого-нибудь, а разгуливала в своём собственном теле Льва Оболенского?! Он же лежал в клинике! Ей-богу, если кто-нибудь из знатоков не раскроет эту загадку – в клинику попаду я сам. Просто от неудовлетворенного любопытства…

Наш герой пришёл в себя, потягиваясь на теплой, нагретой солнцем площадке среди оранжерей… эмирского гарема! Как только до него дошло, куда он опять влип, Лёва-джан молитвенно опустился на колени, проникновенно обращаясь к небесам:

– О, Аллах, всемилостивейший и всемогущий! Ничего не скажу, удружил… Это ж такой подарок! Просто слов нет… но ты знал, ты зна-а-л! Большое тебе мусульманское сенкью! Не буду задерживать, ещё раз спасибо, я пошёл…

Вечера на Востоке короткие, муэдзины объявляют вечернюю молитву до заката солнца. В идеале таких молитв должно быть пять, но… Какой же бай позволит своим работникам «отдыхать» трижды в день, тратя драгоценное время на общение с Аллахом? Ни торговля, ни пахота, ни военная служба таких перерывов тоже не подразумевали, поэтому багдадцы ограничивались утренней и вечерней молитвами. Кто мог себе позволить пять – хвала Аллаху, а кто нет… В конце концов, важно не количество молитв, а их искренность! Голый Оболенский благодарил Всевышнего совершенно искренне, так что у него даже слёзы на глазах выступили от религиозного экстаза. Не подумайте, что в свой прошлый визит в это благословенное место Лев стыдливо прикрывал глазки. Ничего подобного! Кроме рыжекудрой Ириды он присмотрел ещё не менее двенадцати роскошных тёлочек и был полон решимости разгуляться от души. То гостеприимное окошечко, в которое его «пригласили» в предыдущий раз, он нашёл довольно быстро и, свесившись с крыши, деликатно постучал в узорчатую раму. Удивлённая красотка, выглянувшая в окно, едва не взвизгнула от восторга, только подняв глаза. Лев сыто облизнулся и, целомудренно прикрываясь ладошкой, на одной руке попробовал соскользнуть вниз. Сверзился бы сразу… Увы, порок восторжествовал, любителя гаремов подхватили и утроенными усилиями втянули внутрь. Здесь наше повествование обрывается аж на целых три дня. Ибо о трёх днях, проведённых в эмирском гареме, мой друг не мог сообщить ничего вразумительного. Он только закатывал глаза, тихо вздыхал, и на лицо его набегала такая романтическая дымка, словно его только вчера выкинули из рая. Причём за неуспеваемость… Там было больше пятидесяти женщин, даже если выбирать через одну, то всё равно – как успеешь?! Теперь-то уж он точно знал, какие бывают гурии и на что они способны… Эмир в эти дни гарем не посещал, был занят на пирах, устраиваемых в честь избавления города от Багдадского вора. Евнухов девицы обводили вокруг пальца просто играючи. К особо верным и любящим жёнам Оболенский не совался, вполне довольствуясь молоденькими и особенно обделенными вниманием девчонками от восемнадцати до двадцати пяти. В общем и целом ему было так хорошо, что он даже ни разу не вспомнил о своих друзьях… А проблемы рухнули романтично, как снег на голову. Как-то утром Лев сибаритствовал, наслаждаясь тайским массажем и танцем живота, когда одна из прелестниц вбежала в комнату с воплем ужаса:

– О аллах, защити нас, сюда идёт эмир!

– Я занят… – отмахнулся Оболенский, ещё не до конца осознав размеры катастрофы, но девушки соображали быстрее…

– Сюда?!

– Сюда, сюда! Прямо сюда, в гарем!

– О глупая… В гарем – это одно, а прямо сюда – совсем другое, – успокоили паникёршу подруги. – Что угодно нашему сиятельному мужу?

– Говорят, он удивлён тем, что уже три дня мы ничего не просим, не докучаем капризами и не стремимся даже выйти погулять по саду. Наш господин в хорошем расположении духа и хочет уделить внимание всем.

– Это правильно. – Встав, Лев подошёл к окну, аккуратно выглянув наружу. – Вау! Да он сюда со всей стражей припёрся… Держу пари, рыбки мои, нас кто-то круто заложил!

– Это не я!

– И не я!

– Я тоже никому ничего не говорила! Все и так знают… – Повисшее молчание было тяжёлым, как чугун. Никто не понял, кто именно ляпнул последнюю фразу, но всем стало ясно, что визит эмира не случаен и ничего хорошего их не ждёт.

– Э-э… пожалуй, загостился я тут у вас, – поразмыслив, решил Оболенский. – Пора Ходжу навестить, Ахмеда проведать, к Джамиле в гости заглянуть…

– К какой такой Джамиле?! – мгновенно вскинулись девицы.

– Без комментариев! – цыкнул Лев. – Уважайте шариатское право мужчины на личную жизнь. Кого же я ещё позабыл? А, мой Рабинович! Мой верный ослик, чудо моё с раскидистыми ушами! Как же я по тебе соскучился…

В дверь без стука влетели ещё две красотки:

– Лёва-джан, беги! Наш муж и господин в гареме!

– Уже улетучиваюсь… но вот только куда?

– Ах, куда захочешь… главное, ненадолго!

Действительно, из здания особо не выскочишь, в коридоре увидят, на крыше заметят, иных вариантов практически нет. На этот раз Оболенский опередил девушек в плане принятия единственно верного решения:

– Женское платье пятидесятого размера, две подушки под грудь, косметику, духи и вуаль поплотнее – живо!

– Так ты остаёшься, о наше неутомимое счастье?! – восторженно взвизгнули девушки, Багдадский вор царственно кивнул:

– Только мне надо передать срочную записку на волю. Кто сумеет «перебросить» через забор?

– У Зухры и Фатимы есть знакомые стражники, они отнесут.

Записка Льва на куске белого шёлка сурьмой была предельно короткой: «Я – в гареме». Больше он не уместил – выводить пальцем арабскую вязь вообще чертовски трудно. Девочка с письмом умчалась прочь, при удачном исходе операции клочок ткани непременно должен был попасть в руки башмачника, а уж Ахмед поймёт от кого и найдёт способ предупредить Насреддина. Если, конечно, он уже вернулся от аль-Дюбины. А домулло, соответственно, из одной зависти не даст другу бесследно сгинуть в сладком плену эмирского гарема…

Сам Селим ибн Гарун аль-Рашид в это время со всей свитой, при полном параде, торжественно отпирал двери «женского общежития». На самом-то деле он действительно шёл с праздничным настроением и карманами, набитыми подарками. Эмиру не доложили, что в последние три дня со второго этажа здания стражники постоянно слышат подозрительный шум, более всего напоминающий крики страсти и стоны удовлетворённых женщин. Будучи людьми опытными, евнухи принимали эти доклады, но к правителю не обращались, понимая, что в отсутствие законного мужа у женщин могут быть «свои секреты». Однако последовавшие за этим жалобы от старших жён на «чужеродный запах мужского тела» и, главное, весомое улучшение аппетита молоденьких наложниц, уносящих еду целыми подносами, возбудили в хранителях гарема логичное недоумение. Посовещавшись, они толпой направились к правителю Багдада, деликатно поведав ему о необходимости навещать своих благоверных хотя бы иногда, ибо если «боевой конь долго томится без дела, то падает на колени»… Эмир опомнился, принял целебный отвар из секретного набора алтайских трав и выразил желание провести ночь вне мужской части дворца. О том, чтобы с ним отправились верные нукеры, благоразумные евнухи позаботились заранее. Они же и утвердили план встречи высокого гостя…

– О благочестивые дочери мусульман, радуйтесь – ваш муж стоит у входа! Надевайте лучшие одежды, доставайте дорогие украшения, берите индийские благовония, ибо сегодняшней ночью эмир может войти к каждой! Встречайте своего мужа и господина, согласно заповедям Аллаха, с кротостью и благоговением, с любовью и лаской, с уважением и почтением!

Не прошло и десяти минут, как дисциплинированные мусульманские женщины уже стояли в ряд соответственно возрасту и ранжиру. Сначала старшие жёны, потом любимые, затем фаворитки, наложницы, танцовщицы, певицы и просто «девушки приятные повсюду»… Вот где-то среди них и затесалась совершенно новая «жена» почти двухметрового роста, с богатырским разворотом плеч и сорок третьим размером туфелек. Она единственная не склонила головы при виде вошедшего в гарем эмира, а лишь вскинула массивный подбородок, демонстративно скрестив руки на арбузной груди. Оболенский был не очень хороший актёр, хотя… эмир тоже оказался не лучшим театральным критиком. В любом случае его взгляд зажёгся не подозрением, а любопытством…

Одним движением бровей Селим ибн Гарун аль-Рашид дал понять, что все остальные свободны. Внимательные евнухи быстро разогнали недовольно попискивающих женщин по их комнатам. Лев остался один посреди чистого зала, как дуб в грозу. По знаку эмира двое евнухов склонились перед правителем в подобострастных поклонах.

– Кто эта гордая чинара?

– А… о… уй, наш благородный господин, видимо, совсем забыл эту красавицу… – кое-как промямлил главный «завгар» (домашнее сокращение от «заведующий гаремом»). – Её прислал халиф самаркандский как знак дружбы и военного союза против неверных. Давно, ещё до Ночи Бесстыжих Шайтанов…

– Вай мэ, действительно забыл… – виновато улыбнулся эмир. – А что она умеет?

– О, всё на свете! – Евнухам было некуда отступать. Признайся они, что впервые видят эту кряжистую дылду, – им бы просто отрубили головы за халатность. – Она танцует, поёт, играет на свирели и знает все тайны возлежания по-самаркандски!

– Как её имя?

– Сию минуту, светлейший… – Завгар бросился к хладнокровно ожидающей девице, едва не падая от усердия и страха. – Как твоё имя, о дочь моего позора?!

– Ну, положим, Фёкла…

– Вай дод!.. О блистательный эмир, имя твоей новой наложницы Положим Фёкла-ханум!

– Шайтан побери этих самаркандцев за такие странные имена… – удивился Селим ибн Гарун аль-Рашид. – Неужели я уже сочетался с ней законным браком?

Евнухи беспомощно уставились на Оболенского. Он кокетливо откинул с плеча россыпь искусственных косичек, приподнял вуаль, подмигнул эмиру и честно признался:

– Нет, дорогой мой, руку и сердце ты мне ещё не предлагал и марш Мендельсона для нас пока не играли.

– Тогда покажи мне своё умение, и я уединюсь с тобой, и случится мне войти в тебя, если ты бусина несверлёная и кобылица другими не…

– Ты меня ещё верблюдицей обзови, ага… – неожиданным басом рявкнула самаркандка. – Войдёт он, как же… Да я сама тебе так войду! Я, между прочим, девушка из приличной семьи и до свадьбы себя лапать не позволю! А приставать к девственницам с такими охренительными предложениями Шариат не позволяет…

Сказать, что эмир малость обалдел, значит не сказать ничего. В идеале Коран дарует женщине с мужчиной равноценные права, но на практике все прекрасно понимают, как далёк идеал от действительности. Впечатлительные евнухи, например, без слов рухнули в обморок, ибо на их глазах было совершено величайшее оскорбление законов Шариата – женщина противоречила мужчине! Причём кому?! И при свидетелях… Лев же без тени смущения шагнул к остолбеневшему эмиру и, ласково потянув его за бородку, интимно предложил:

– Но если хочешь, я для тебя станцую. А может, ещё и спою… Эй, эпилептики, подъём! И усадите куда-нибудь моего сиятельного ухажёра – я плясать буду!

Судя по тому, что завгар с подчиненными не отреагировали, их обморок был предельно искренним. Оболенскому пришлось дважды хлопнуть в ладоши перед носом эмира, прежде чем со второго этажа набежали его любопытствующие подружки и усадили правителя Багдада на гору пуховых подушечек. Они же мгновенно принесли бубен, пару дудочек, а дудар и некое подобие двадцатиструнной арфы – для аккомпанемента. Лев чувствовал себя как Остап Бендер на пике вдохновения, по уши в адреналине, и, не приведи аллах, остановить не вовремя! Дудар он забрал себе, перехватив на манер бас-гитары, и хотя совершенно забыл полный текст песни, но припев исполнил с большим чувством и бешеным энтузиазмом:

Остановившиеся глазки Селима ибн Гаруна аль-Рашида быстренько оживились, и даже увлажнились некоей восторженной сентиментальностью. Он явно испытывал большое удовлетворение, глядя, как на повторе припева «самаркандская чинара» перехватила дудар за гриф и размахивала им над головой, «отгоняя» от его царственной особы «ненавистных соперниц». Оболенский действительно разошёлся не на шутку! Его глаза метали молнии, привязанные косы свистели в воздухе, а сам танец всё больше напоминал вдохновенную помесь «казачка» и шаманской пляски. Под конец он ещё рухнул перед повелителем на колени и по-цыгански потряс плечами:

Такого в эмирском дворце не слышали со времён его сдачи в эксплуатацию. Муж и господин попятился задом… Одно дело – намекать даме на возможность более близких отношений и совсем другое – когда дама прёт на тебя, как бронетранспортёр, недвусмысленно угрожая изнасиловать в зюзю! Евнухи не делали даже попыток поднять бритые головы, им давно всё было ясно. Не подумайте, что эмир отличался таким уж скудоумием, то, что перед ним слишком мужеподобная женщина, он понял сразу. Просто в его феодальном мозгу не могла зародиться сама мысль о том, что под личиной женщины скрывается настоящий мужчина. Ибо это было бы полным крушением всех устоев и мгновенно сделало бы его посмешищем не только Багдада, но и всего мусульманского мира. Получилось, как в сказке Андерсена «Новое платье короля». Король не хотел знать, а прочие знали, но молчали…

– Уф… – Оболенский в изнеможении плюхнулся рядом с эмиром, панибратски обнимая его за плечи. – Ну, как тебе, брильянтовый наш?

– О, этот танец воистину послужил усладой моему сердцу… – робко выдохнул Селим ибн Гарун аль-Рашид. Многие мужчины, гордые своей храбростью и твёрдостью в делах власти, совершенно беспомощны, когда их прижимает женщина втрое крупнее. – А возлежание по-самаркандски?

– Я ж говорю – только после штампа в паспорте.

– Воистину ты мудра и благочестива, о Положим Фёкла-ханум! – поразился правитель, а завгар приподнялся на четвереньки, старательно кивая в такт словам эмира. – Я не обижу тебя и не унижу себя настаиванием на ночи любви в твоей комнате. Но пусть завтра же нас свяжут брачные узы!

– В смысле, мы оформим юридический брачный договор? – разом вскинулся Лев. – Имей в виду, я буду настаивать на шестидесяти процентах совместно нажитого имущества даже в случае отсутствия детей!

– Ты родишь мне сына, – покровительственно улыбнулся повелитель Багдада и ласково потрепал «красавицу» по бедру.

– Ой, чёй-то в этом пункте у меня здоровые сомнения…

– Вот, возьми это кольцо в знак моего расположения. Я пока проведаю старших жён, а вам должно подготовить мою новую невесту к завтрашней церемонии, – поднимаясь, кивнул эмир, евнухи подобострастно склонились в поклонах. – Пусть халиф самаркандский знает, что я не оставил его дар без внимания…

– Всё равно не буду сына рожать! – упрямо буркнул Оболенский вслед удаляющемуся владыке. Присутствующие девицы прыснули в безудержном хохоте…

В ту ночь мой друг «реально оторвался по полной программе». Понимая, что завтра они его уже не увидят, наложницы и фаворитки плюс две юные жены устроили Оболенскому настоящий праздник! Вино текло рекой: одежда слетала, как шелуха; халва с орехами валялась горками, а поцелуи были столь частыми, что и вздохнуть-то толком некогда… Жар страсти и неистовство стонов заставили двух евнухов помоложе экстренно задуматься об отставке, а четырёх охранников у дверей довели-таки до греха… Что делать – Восток есть Восток, и отношение к чувственным наслаждениям там несколько иное, чем у нас. Если в Сибири это служит лишь способом согреться, то в Индии и Персии искусство любви считается даром Всевышнего и величайшим благодеянием для человека. Утро этот человек встретил, так и не сомкнув глаз… Завгар осторожно скрёбся под каждой дверью, извиняясь и выспрашивая, где тут, собственно, обитается прекрасная пэри – Положим Фёкла-ханум? Оболенский заскрипел зубами, но менять прозвище было поздно, оставалось только достойно доиграть свою роль до конца. Рыдающие девушки вырядили его так, что хоть сейчас мог бы претендовать на звание первой красавицы бразильского карнавала.

Главный евнух терпеливо ждал его у дверей:

– Эмир требует, чтобы ты, о почтеннейшая, явилась к нему, дабы при свидетелях отметить ваш брачный…

– Знаю, знаю! – раздражённо отмахнулся Лев, поправил вуаль на носу и, не оборачиваясь, пошёл по коридору. Бедный завгар бежал следом, не успевая за широким шагом «невесты из Самарканда»:

– О благороднейшая Положим Фёкла-ханум, а не расскажешь ли ты мне, скромному служителю эмира, в какой день и месяц какого года ты попала в наш гарем?

– Не помню, – на ходу огрызнулся Лев, – нам, красивым бабам, это без надобности.

– О блистательная и восхитительнейшая роза эмирского сада, а в какой же комнате и кто тебя поселил, ибо память всё чаще изменяет мне, а на евнухов помоложе никогда нет надежды.

– На евнухов вообще надежды нет! Не мужики, а тьфу – сплошное недоразумение! Хуже голубых, ей-богу…

– Такими нас создал Аллах! – попытался оправдаться заведующий гаремом, но получил в ответ только короткий взрыв издевательского басовитого хохота:

– Что, вот так, своей собственной рукой и создал?! Не срамись, дедуля, Аллаху больше делать нечего, чем таких бородатых телепузиков кастрировать… И вообще, чё ты ко мне пристал? Не видишь, какая я раздражительная…

– Вижу, понимаю, опыт есть… – уныло повесил голову евнух, а Оболенский прошествовал мимо двух страшно суровых стражников, не удержался и свистнул у обоих по кошельку (у одного из-за пояса, у другого из-за пазухи).

– Ладно, отец, извини за грубость. Прими в качестве презента, не такая я уж сволочная стерва… – Пересыпав монеты из кошельков в трясущиеся руки старого евнуха, он позволил беспрепятственно проводить себя в мужскую часть дворца, где трое невольников с обнажёнными мечами торжественно отвели их в церемониальную залу.

Эмир возлежал на низкой кушетке, утопая в шёлковых подушках, и медленно посасывал кальян. Вокруг плотной толпой стояли придворные, из знакомых лиц выделялся только господин Шехмет, начальник городской стражи Багдада. Здесь же стояла парочка имамов и невысокий благообразный старец с необычайно длинной бородой.

– Салам алейкум, граждане! – Мой друг так и не понял, почему после его общего приветствия в зале повисла нехорошая тишина.

– Это она? – прозвучал наконец ровный голос эмира, и старец с бородой рухнул ему в ноги. Собственно, специально он этого делать явно не собирался, просто запнулся ногой о полы своего полосатого длиннющего халата. Или ноги сами собой подкосились, это вернее…

– Она! О Аллах, благослови великого и мудрого правителя города Багдада за то, что он вернул мне мою давно потерянную дочь!

Эмир глянул на Оболенского, Оболенский на эмира, что-то где-то шло не по плану. Вместо ожидаемой свадьбы смутно вырисовывалась пародия на телепередачу «Моя семья». Впрочем, она и так является пародией…

– Мы с моей благопристойной супругой Айшой жили в большом доме, в самом центре Бухары. Я тогда был знаменитым купцом, и мои караваны ходили во все стороны света!.. Когда Всевышний подарил нам дочь, вся Бухара плясала на этом празднике…

– М-м… но ведь эта девушка из Самарканда? – уточнил владыка.

– Воистину так! Ибо сразу же после первого месяца мы переехали в этот замечательный город, где у меня жили бедные родственники. Аллах заповедал помогать ближнему – и моя маленькая Фатима…

– Положим Фёкла, – ещё раз поправил эмир.

– Какого шайтана? – не выдержал старец. – Кто мог так обозвать мою возлюбленную дочь?!

– Она сама сказала!

– Вай мэ… премудрый и учёнейший из всех мужей, великий Саади как-то сказал: «Слова женщины – истина лишь для самой!» Разве отец не лучше знает имя, которое он дал своему ребенку?

Оболенский украдкой оглядел присутствующих. Вроде бы все были согласны…

Старик подмигнул ему и продолжил тем же менторским тоном:

– Иди сюда, о дочь моя, украденная злыми разбойниками Кадиса и воспитанная в беззаконных землях франков, откуда тебя вовремя спасли вольные сыны моря – пираты Алжира, и доставили халифу Самарканда девственной, что уже само по себе есть великое чудо Всевышнего! Всё ли ты поняла, карданный вал тебе в заднюю дверцу?!

– Мог бы и не разжёвывать… – удовлетворённо мурлыкнул Лев и с разбегу бросился «на ручки» вставшему с пола другу. – Папа! Сколько лет, сколько зим, как я скучала, кто бы знал… Ой-ё, шире вселенной горе моё! Прижми меня покрепче, я твоя маленькая зайка…

– За-а-души-шь… – едва не поперхнулся бородой несчастный Насреддин. – Слезь, зараза!.. Я же живот надорву…

– Вах, вах, вах… – искренне умилились все присутствующие. Встреча двух родственников после долгой разлуки казалась безмерно мелодраматичной. Вид двухметровой «девицы» на руках у почти падающего «папочки» вызывал слёзы на глазах и обращал взоры к высоте небес, соизволивших пролить на землю такое счастье…

– Клянусь бородой пророка, когда стражники доложили мне, что благообразный старец ищет свою дочь в моём гареме, я не сразу поверил, – начал Селим ибн Гарун аль-Рашид, когда ахи и охи несколько приутихли. – Но ныне стыжусь своих подозрений… Хотя всякому правоверному свойственно совершать ошибки, ибо шайтан не дремлет!

– Как ты узнал, что я – твоя дочь? – не разжимая зубов, спросил Лев.

– «Я – в гареме!» Кем ещё ты там мог вырядиться?! – так же, не снимая улыбки, пояснил Ходжа.

– Но сегодня у всех нас будет радостный день, – тем же тоном продолжал эмир, – ибо намерен я взять эту девушку в жёны! Достойно истинной мусульманке во всех странствиях и напастях сберегла она свою честь и готова принести её мне на брачном ложе.

– Ты не говорил, что выходишь замуж за эмира, – тихо процедил домулло.

– Можно подумать, меня спрашивали?! – скорбно ответил Оболенский и приветливо помахал правителю рукой.

По знаку эмира вперёд вышли два имама, на чалме каждого сверкал кусок зелёного шёлка – знак паломничества в Мекку. Один ловко установил нечто вроде пюпитра, а другой торжественно возложил на него Коран. Брачная церемония на Востоке проводится быстро и по-деловому…

А вы обратили внимание на то, что в этом романе ещё ни разу никого не убили? Во всех моих предыдущих книгах трупы если и не громоздились горами, то уж по меньшей мере без трёх жмуриков повествование никак не складывалось. Фэнтези – литература сильных страстей и ярких характеров, соответственно, без убийств в ней ну никак нельзя обойтись! Если уж не главный герой и не его возлюбленная, то хоть какой-нибудь второстепенный злодей точно должен примерить белые тапки. «А как же Ай-Гуль-ага?» – скажете вы и будете уличены в невнимательности. Старого вампира никто не убивал – он сам отравился! Так же как и прочие гули, решившие полетать с минарета под воздействием опиумных паров… Вот видите, это ещё одно весомое доказательство, что весь роман не выдуман, а почти дословно списан со слов прямого очевидца. Ведь сочиняй его я, Багдадский вор уже давно бы избавил город от деятельного эмира посредством волшебного ятагана с именем, ничего не говорящим непосвященному лицу…

На самом деле никакой брачной церемонии не было. Ходжа только взглянул в помутившиеся глаза друга и содрогнулся – в небесной голубизне посверкивали знакомые искорки. И значит, грозовые тучи неумолимо собираются над головой Селима ибн Гаруна аль-Рашида! Красное с золотым люрексом платье невесты уже едва не лопалось на напряженных плечах Оболенского – потомственный русский дворянин ни за что не хотел выходить замуж! Даже чуть-чуть… даже в шутку… даже за эмира… Всем присутствующим тоже вроде бы показалось, что «дочь купца» как-то странно покраснела, и эта краска скорее означала гнев, чем стыд…

Всесильный владыка махнул рукой, первый имам открыл Коран, и тут домулло решительно шагнул вперёд:

– О великий и могущественный правитель! Ты оказываешь мне, безродному, великую честь, становясь моим сиятельным зятем. Но пусть и все гости твоего дворца, и слуги, и рабы твои, и визири, и прислужники, и нукеры, и стражи знают, что не последнее чучело отдал тебе бедный бухарский купец из Самарканда. Люди! Взгляните на неё! У кого есть дочь лучше, выше и сильнее моей?!

– Пусть говорит, – милостиво качнул бородой эмир, – купеческая натура всегда берёт верх – он не может не похвалить свой товар…

– Глядите же, правоверные мусульмане, и пусть взоры ваши видят истину, ибо дочь моя заметней, чем знамя! Тело её подобно чистому золоту, мягкому шёлку и свежему курдюку! (На этом эпитете Оболенскому, уже расплывшемуся в довольной улыбке, резко поплохело, а это было ещё только начало…) Щёки её равны степным макам, живот втянутый, с тремя складками, пупок вмещает полстакана подсолнечного масла, бёдра похожи на подушки, набитые павлиньими перьями, а между ними находится вещь, которую бессилен описать язык…

– Какая вещь? – едва сдерживаясь от рыка, прошипел Лев.

– Которую бессилен описать язык, и при упоминании её наворачиваются слёзы! Этому нет названия…

– Ах, вот ты о чём… Ну почему же нет?!

– Вешний бутон, распустившаяся роза, благоуханный тюльпан!.. – продолжал надрываться Ходжа.

– Хм… вообще-то у нас всё гораздо проще и приземлённее…

– Молчи, о неразумное дитя! Опусти свой взгляд и не смей поднимать его на великого эмира, доколе не станет он мужем твоим, а ты женой его. И тогда войдет он, подобно финику, в твою пшеницу, и будет кусать тебе щёки, и ложиться на грудь движениями каирскими, заигрываниями йеменскими, вскрикиваниями абиссинскими, истомой индийской и похотью нубийской, жалобами деревенскими, стонами дамаеттскими, пылом астраханским, наскоками самаркандскими, резвостью городскою, толчками бухарскими, жаром саадийским, томностью александрийской и ревностью корсиканской!

К концу перечисления все, от последнего раба до первого визиря, в изумлении раскрыв рты, уставились на великого эмира. Селим ибн Гарун аль-Рашид ещё никогда не чувствовал себя столь неудобно. Подобные восхваления не редкость на пышнословном Востоке, однако обычно венценосные особы выслушивают оды другого рода. О победе над врагом, например… О храбрости, силе, милосердии и сыновней почтительности. Но не о феерических возможностях в плане гольного секса!

– Откуда ты всё это знаешь? – «Дочь» незаметно пихнула коленкой отца. «Старец» потёр ушибленную задницу, огрызнувшись сквозь зубы:

– Книжки надо читать, о бестолочь, бесполезно-необразованная… Для тебя же стараюсь!

– Чем? Готовишь меня к прелестям замужней жизни?!

– Тяну время-а! О пророк, дай мне ещё немного терпения и силы. Я верну, я очень долго не буду тебя беспокоить из-за этого неблагодарного отпрыска глупых сибирских барсуков!

– Довольно, старик! – Огромным волевым усилием эмир набрал в голос металла и требовательно поднял руку. – Нам надо покончить с церемонией побыстрее, на сегодня есть и другие, не менее важные для правителя, дела.

– Слушаю и повинуюсь, но если мне будет позволено…

Поздно, домулло уже никто не слушал. Стражники ударили мечами в щиты, и первые слова извечной молитвы Корана уже срывались с богопослушных губ имамов:

– Алла-а! Биссмилле, ир рэхим ин рехмен! Воистину велик и мудр Аллах и деяния его подобны…

– Великий эмир! Срочная весть для великого эмира!! Благая весть!!! – В зал вбежал мокрый от усердия стражник. – На базарной площади нашего благословенного города пойман сам Багдадский вор!

– Не может быть… – прошелестело по толпе придворных.

– Ты забылся, воин… – Селим ибн Гарун аль-Рашид чуть нахмурил брови. – Глава городской стражи, благородный господин Шехмет, уверял меня, что Багдадского вора забрала на небо сверкающая колесница святого Хызра!

– Так то был молодой вор, – охотно пояснил вестник. – А мы задержали старого. Помните, он ещё стихи о пьянстве и греховной любви проповедовал?

– Хайям ибн Омар?! – От изумления эмир даже вскочил на ноги, раскидав во все стороны вышитые подушки. – Неужели нам удалось наконец поймать этого старого развратника, чьи бесстыжие стихи губят нравственность и веру в молодых, неокрепших сердцах…

– Воистину так, о сиятельный!

Царедворцы шумно поздравляли друг друга с успехом, Лев и Ходжа молча выпялились на счастливого стражника, не в силах поверить, что всё, сказанное им, правда. Может быть, охрана ошиблась? Может быть, это вообще совсем другой старик? Ведь дедушка Хайям давно должен был загорать на курорте, спокойненько передоверив весь план посрамления эмира своему великовозрастному внуку… И ведь нельзя сказать, что Оболенский с задачей не справился. Он изо всех сил старался выделиться, и уж действительно только что не женил эмира на себе. Не успел, если быть объективным…

– Все на площадь! Привести в порядок место казни. Собрать весь Багдад, пусть люди видят, чья твёрдая рука защищает законную власть и порядок! Позовите палача, пусть возьмёт самый большой ятаган…

Свора прихлебателей, кланяясь, бросилась к выходу. О «бедном купце» с нескладной «дочерью» все разом подзабыли. Кто бы поспорил – грядущее зрелище было куда интереснее традиционной свадьбы. Причём свадеб-то уж всегда и везде полно, а по Шариату всё это делается очень просто. У молодых выясняют их обоюдное согласие, читают над ними Коран, и… всё, хвала аллаху – они уже муж и жена.

– Я так понял, братан, свадьбы не будет?

– Если не поспешим, Лёва-джан, то будут похороны.

– Селимушка, погоди! Не бросай свою суженую! Куда пошёл, стой, тебе говорят! Сто-о-й! Ходжа, за мной! Мы всё равно его поймаем…

Экстренный выезд Селима ибн Гаруна аль-Рашида был обставлен с надлежащей помпой и двинулся за ворота примерно через час. Понятное дело, надо же было одеться соответственно случаю, подготовить лошадей, снарядить повозки, выстроить стражу, эскорт, конвой, перекусить перед выходом… Час – это ещё рекордная скорость, в обычном режиме парадный выезд властителя готовится за неделю вперёд. Если бы там и преступников ловили такими же темпами, волна бандитизма захлестнула бы Багдад в течение месяца… Лев и Ходжа тоже зря времени не теряли, перехватив того самого молодца, что докладывался эмиру. Парень впал в болезненную «звёздность», высокомерно отказываясь отвечать на вежливые вопросы «какого-то там старого купца»… Оболенскому пришлось брать проблему в свои руки: после выкручивания запястья и двух омоновских пинков по почкам стражник раскололся. Не осуждайте моего друга, в иной ситуации он бы не распускал кулаки, но сейчас на карту была поставлена жизнь его деда! Оказалось, что Хайям ибн Омар практически сам сдал себя в руки городской охранки. Старый пьяница, будучи абсолютно трезвым, подошёл к двум стражникам, осуществляющим дневной обход базарной площади, и прямо спросил у них: где его внук, Багдадский вор – Лев Оболенский? Те, естественно, радостно ответили, что уже на небесах! Старик охнул, начал рвать на себе одежду, бить себя кулаками в грудь и всячески поносить благочестивое правление эмира. На том его, собственно, и повязали… Стража утверждала, будто бы Хайям оказал сопротивление, даже кого-то там ударил. Скорее всего, это была грязная ложь, грубо сляпанная в надежде на большую награду за задержание «особо опасного преступника». Сверх этого никакой полезной информации выбить не удалось. Молодого стражника отпустили, он вроде бы побежал кому-то жаловаться, но передумал. Оно и правильно, стыдно признаваться, что тебя побила девушка… почти двухметровая… с косой саженью в плечах.

Однако после выяснения сути дела нашим героям легче ничуть не стало. То есть разумного плана спасения старого Хайяма ибн Омара ни у кого не было. На площадь они попали вместе со всем эмирским парадом (выкинув из второй повозки двух каких-то особенно визгливых царедворцев). А народу вокруг видимо-невидимо! Вся площадь от края и до края волновалась многоцветным ковром, словно поле пшеницы, где каждый колосок был живым человеком. Кто-то что-то кричал, размахивал руками и ощущал себя незыблемой частичкой того огромного тысячеликого организма, носящего красивое и вольное имя – народ! Весь Багдад, от старого до малого, собрался по зову глашатаев, и никто на свете не мог бы сейчас сказать, что его переполняет: радость или горе, слёзы или смех, гнев или печаль? Лица людей были суровыми и напряженными. Если эмир рассчитывал казнью пожилого человека укрепить свой престиж, демонстрируя, каким образом можно заботиться о нравственности молодёжи… либо он не знал свой народ, либо не уважал его. Толпа способна качнуться в любую сторону – построить храм и разнести город. Но народ – не толпа, и уж тем более не быдло. Старого поэта многие знали, его стихи гуляли по рукам и заучивались наизусть, передаваясь из уст в уста. Чтобы убить человека, прежде надо убить его славу! Эмир этого не учёл…

Одной стороной базарная площадь прилегала к крепостной стене, в тени которой был установлен большой помост с чёрной плахой посередине. Ближе к стене на помосте высились ряды скамей наподобие амфитеатра. В центре, под балдахином, уже устанавливали переносной трон для правителя. Пленника держали в небольшом караульном помещении у той же стены. Больше половины шехметовской стражи стояло здесь боевым порядком с обнажёнными ятаганами. Перед эскортом эмира народ послушно разошёлся в стороны, давая место для прохода. Селим ибн Гарун аль-Рашид прогарцевал на редком андалузском жеребце иссиня-чёрной масти, приветливо помахивая плетью направо-налево. Багдад встретил его молчаливыми поклонами. Оваций не было, приветственные крики изображала исключительно стража. Помост окружили тройным кольцом всадников, а места вокруг эмира быстро разобрали шустрые придворные. Седобородый купец с наглой дочерью бесцеремонно уселись в первом ряду и даже цыкнули на помощника визиря, пытавшегося их оттуда согнать. Под барабанный бой и рёв длинных труб на «ковёр крови» был выведен злостный нарушитель нравственности – поэт, пьяница и вор Хайям ибн Омар. Вся площадь невольно зароптала, видя перед собой высохшего старика в поношенном халате и застиранной чалме. Но дух его не был сломлен, глаза горели обжигающим пламенем, а в поступи чувствовалось врождённое величие образованного человека. Такого можно казнить, но нельзя заставить служить власти… Эмир милостиво качнул пальчиком, и подобострастный казий бросился изображать мирового судью:

– О великий владыка Багдада, и вы все, правоверные мусульмане, внемлите мне, ибо тяжек грех человека, стоящего передо мной, и горько мне видеть бездну его падения. Дожив до седых волос, он презрел мудрость аксакалов и толкнул своими грязными рубаи десятки доверчивых юношей на стезю порока! Я не хочу обвинять его, хотя Коран учит нас говорить правду в лицо, ибо только так мы можем спасти сбившегося с истинного пути мусульманина. Мне достаточно лишь громко прочитать эти бесстыжие строки, и тогда каждому из вас станет ясно, за что будет наказан этот человек. Мы скорбим о нём! Мы оплакиваем его, ибо демоны Зла заберут его душу, навеки лишая её возможности услышать пение райских гурий! Итак, Хайям ибн Омар, признаёшь ли ты за собой написание стихов, прославляющих пьянство:

– Признаёшь ли ты, старик, эти строки своими?!

– Да.

Вся площадь примолкла, и тихий голос Хайяма долетал до самых дальних её уголков.

– Но восславления греха, запрещённого Кораном, тебе было мало… Ты хвастливо написал о своём самом страшном для истинного мусульманина проступке – о воровстве! И где?! В святом месте – в мечети! Да, правоверные, этот человек ограбил мечеть! Его стихи выдают его с головой:

– И это я написал.

После такого признания над Багдадом пронёсся недоумённый ропот.

Довольный собой казий ещё раз поклонился эмиру и продолжил:

– Но это не всё! Человек, стоящий перед вами, создал сотни стихов, восхваляющих греховную похоть. Не любовь! Ибо, как написано в Коране, мужчина любит лишь своих законных жён, а в рубаи этого безрассудного старца нет ни слова о законной жене! Он разрушает сами основы семьи и брака! Он призывает юношей пить вино и развлекаться на лужайках с музыкантшами, танцовщицами и продажными девками! Вот его слова:

– Я признаю эти стихи.

Теперь уже не ропот, а рокот возмущённых голосов повис в воздухе. Оболенский слушал все обвинения в адрес дедушки, опустив голову. Как бывший работник прокуратуры, он не мог не признать их весомость и состоятельность. Хотя… всё равно бы не вспомнил, что такое «прокуратура».

– О Аллах, всемилостивейший и всемогущий! Если бы только этим ограничивались прегрешения этого человека, мы бы простили его, снисходя к его почтенным годам. Но он посмел поднять руку на… самого Всевышнего! Он, в своём слепом ничтожестве, попытался свалить на Аллаха всю ответственность за свои же грехи. Он бесстыдно обвиняет самого Господа в нарушении законов Шариата. Вы только послушайте, правоверные:

Дальше обвинителю пришлось кричать в полную глотку, дабы хоть как-то перебить фанатичный рёв толпы. Хайям ибн Омар только молча кивнул, в очередной раз подтверждая своё неотъемлемое авторство, и остановить вой оголтелых фанатиков было уже невозможно. Не будем врать, что в вину старика поверили все, для большей части народа его стихи были абсолютно близки и понятны своим истинным, а не поверхностным смыслом. Но были и другие… Дураков, как правило, много не бывает. Но они шумны, энергичны и полны нечеловеческой злобы к любому творцу, пытающемуся жить своим умом – вне понимания их узколобого мира. Поэтому, когда казий патетично бросил в толпу: «Виновен ли этот человек?» – нашлись те, кто счастливо завопил: «Виновен!» Селим ибн Гарун аль-Рашид был очень доволен. Огромный волосатый палач положил тяжёлую пятерню на хрупкое плечо старика…

Вот мы не так давно рассуждали с вами о похожести религиозных догматов, а теперь коснёмся одного, очень яркого, различия. Помните, как сказано у христиан: «Тому, кто ударит тебя по правой щеке, подставь левую…» Это, видимо, для того, чтобы бьющему стало как-то стыдно и он больше не дрался. А может, и извинился в придачу… Но честно предупредим: на пьяниц, наркоманов, садистов и душевнобольных это правило не распространяется! В исламе всё иначе, там официально разрешено «отвечать на зло равноценным злом». Хотя «простивший и смирившийся будет возвышен Аллахом»! Вот видите, им, восточным людям, это можно, а нам… Может быть, именно поэтому мы так легко забываем добрые христианские законы и с присущим русскому человеку смирением, получив по правой щеке, размашисто сворачиваем зачинщику челюсть! Всю челюсть. Чего уж там на пощёчины размениваться…

– Ты хочешь что-нибудь сказать? – Эмир поднял руку с холёными пальцами, посверкал перстнями, и над площадью разом воцарилась тишина. – Говори, ибо следующие слова ты будешь произносить уже перед престолом Всевышнего!

– Я… старый, выживший из ума глупец… – Хайям ибн Омар высоко поднял голову, чтобы никто не видел его слёз. – Я писал свои стихи для людей, обладающих тонким умом, чувствующих шутку, и если над кем и смеялся, так лишь над самим собой. Но я виновен перед Аллахом… И вина моя столь велика, что не имеет прощения! Я… своими руками… послал в Багдад самого прекрасного, самого умного, самого почтительного из всех юношей – своего внука Льва Оболенского…

Здесь стоит сделать короткий перерыв ради описания выражений лиц присутствующих. Должен признать, что всё многообразие чисто человеческих эмоций разом проявилось в исключительной полноте и первородной яркости. Народ вытянул шеи и разинул рты – оказывается, ловкий Багдадский вор был внуком знаменитого поэта! Эмир вытаращил глаза, до боли в пальцах впиваясь в подлокотники трона, – ему совсем не хотелось, чтобы на площади, прилюдно, вспоминали о том, как этот молодец украл рыженькую танцовщицу Ириду! Благородный господин Шехмет молил небеса, взявшие Льва Оболенского, чтобы те его ни за что не возвращали! А сам Багдадский вор шумно рыдал на плече у Ходжи Насреддина, вытирая мокрый нос его же фальшивой бородой, потому что «таких хороших слов он от дедушки с детства не слышал»…

– Да, мой бедный внук был вором… это я сделал его таким. Ибо если у народа нет своего героя, то и неуловимый солнечный зайчик может разить его врага страшнее удара молнии! Мой мальчик был высоким, сильным, голубоглазым, его нельзя было не заметить в толпе. Быть может, он жил грехом, но у него было большое сердце… Скажите, правоверные, разве он хоть кого-нибудь довёл до нищеты? Разве украл последнюю лепёшку у бедной вдовы? Разве он обидел ребёнка? Разве не раздавал всё ворованное простым людям?

– Воистину так… – прошелестело над базарной площадью, а эмир посмотрел на начальника городской стражи таким взглядом, что тот начал икать.

– Багдадский вор клеймил жадность, глупость и чванство. Он был для вас звуком праздничного бубна, потаённым смехом в ночи, глотком свободы в тисках безжалостного закона. Закона – единого для всех, а потому карающего без разбора… Стражи сказали, что мой внук уже… на небесах… Зачем мне жить? Пусть и моя стариковская голова падёт к неумолимым стопам Закона, разучившегося смеяться.

– О чём ты говоришь, вздорный старик?! – рискнул вставить своё слово казий. – Закон – праведен и дан нам Всевышним для укрепления души и смирения страстей. Тот, кто нарушает законы, идёт против воли Аллаха!

– Ты прав, о почтеннейший… – печально подтвердил Хайям. – Мудрость предпочтительнее беззаботного смеха. Я низко склоняюсь перед каждым мудрецом, учащим в своих книгах юношей правде жизни. Пища для ума, как и пища для тела, должна быть и правильной, и полезной. Мой внук был насмешкой над вашими мудрыми речами… и это плохо! Но что будет с человеком, если его поить только молоком и мёдом? Они очень полезны. Но иногда… редко… всего один глоток ароматного вина способен принести в сердце несказанную радость! Багдадский вор был тем, что заставляло народ улыбаться и… верить.

– Он был вором!

– Увы… но у него была добрая душа, и его забрала на небеса сияющая колесница святого Хызра!

– Уж не думаешь ли ты, старик, что от этого мы сочтём его праведником?! – наигранно расхохотался казий. Его смех прозвучал как-то особенно одиноко, напоминая скорее кряканье полузадушенной утки. – Господин Шехмет, лично присутствовавший при этом, убеждён, что злодея забрали, дабы избавить от него землю Востока и бросить великого грешника пред грозные очи всесильного Аллаха!

– Что ж, тогда и мне пора отправляться вслед за ним, – покорно кивнул поэт, опускаясь на колени перед палачом.

– Но почему ты не хочешь просить о помиловании? – неожиданно поднялся эмир. – Разве твоя жизнь и твоя смерть не в моей воле?!

– О нет, великий эмир, всё в руках Аллаха… Когда-то давно он дал мне эту жизнь в долг и сегодня лишь заберёт обратно. Кто я такой, чтобы судить деяния Всевышнего?

– Ответ, достойный мудреца… Но не уподобляйся торопливому юноше – я мог бы не только пощадить твою жизнь, но и наградить тебя!

неожиданно громко, отчеканивая каждое слово, словно серебряный дихрем, ответил старик.

Восхищённый гул пронёсся над площадью, и Селим ибн Гарун аль-Рашид с каменным лицом опустился на трон.

– Правоверные мусульмане! Вы сами видите закостенелое упрямство этого седобородого безумца. Наш добросердечный эмир сам предлагал ему прощение, но он отверг его милости. Пусть же ятаган палача станет последним укором тому, кто выпустил на наши улицы бесстыжего шайтана, именуемого Багдадским вором! Пусть…

– Довольно! – Густой, благородный бас прервал суетливую речь казия. В первых рядах царедворцев встала могучая фигура девушки в чадре и подвенечном платье. Она подошла к палачу, еле слышно бросив ему пару слов сквозь зубы. Мужчина ахнул, отбросил ятаган и поспешно ретировался, прикрывая обеими руками то, что так старательно прячут футболисты во время штрафных ударов. А девушка, не обращая внимания ни на кого, легко подняла старого Хайяма, ласково прижимая к своей необъятной груди. Стоптанные пятки несчастного бултыхались в воздухе…

– Что происходит? – искренне удивился правитель.

– Багдадский вор – Лев Оболенский не умер! – громогласно оповестила «невеста из Самарканда», поставив старика на место. – Он жив! Отпустите дедушку, и я покажу вам Багдадского вора.

Селим ибн Гарун аль-Рашид сделал нервный жест левой рукой, что было оценено как согласие на сделку. В ту же минуту к его ногам полетела чадра, фальшивые косы, красное платье и пышные шаровары. По эффекту разорвавшейся бомбы этот стриптиз превзошёл все «укусы пчелы», вместе взятые.

– Будем знакомы, я – Лев Оболенский!

После утреннего обхода главврач чуть не уволил двух молоденьких медсестер. Причина увольнения – надругательство над пребывающим в состоянии комы больным! Согласитесь, это что-то… Нет, в наше противоречивое время младший медицинский персонал мог быть уволен за взятки (хотя вряд ли…), за невнимание, за преступную халатность, за… да за что угодно, но не за это! Главврач больницы, а с ним ещё четверо специалистов застукали девушек за абсолютно непотребным занятием – они наносили макияж на лицо беззащитного пациента. Вообще, подобное деяние даже трудно с ходу классифицировать… Издевательство, глупая шутка, подготовка к будущей практике в морге? Доподлинно никому не известно… Обе девицы, рыдая на весь этаж, клялись Гиппократом, что они ничего такого не делали. Совсем наоборот, пытались ватками и носовыми платочками стереть с больного непонятно откуда появившуюся косметику. Это не они, а кто-то другой подвёл пациенту глазки, накрасил реснички, нарумянил щёки и жутко извозил помадой губы. Естественно, им никто не поверил… Макияж был нанесён абсолютно профессионально и явно женской рукой. Кое-как главврач сдержал праведный гнев и дал медсестричкам испытательный срок…

Ай, какое яркое солнце горело в тот день над притихшим городом… Какое синее небо раскинулось сияющим шатром так высоко, что даже верхушки минаретов не доставали его, как ни тянулись… И какой человек блистал на самой известной сцене Багдада – грубом помосте, куда мог ступить каждый, но оттуда ещё никто не уходил своими ногами…

– Ну, всё… всё, дедуль… не надо. – На Льве оставались лишь белые нижние шароварчики, чуть ниже колен, да пара ниток недорогих бус.

Старый Хайям припал к его груди, и наш герой продолжил неуклюжие утешения:

– Живой я, живой! Что со мной сделается… Ты-то как здесь оказался? За каким шайтаном тебя понесло в Багдад… сидел бы себе в санатории, в шашки с Бабудай-Агой резался. А, саксаул?

– Аксакал! Глупый мальчишка! Никуда я не ездил… – тихо признался Хайям. – Так и сидел в пустыне. Джинн приносил вести о тебе, одну чудеснее другой… Потом ты пропал… я пошёл в город…

– Вот это зря! Я ж не младенец на прогулке, извилинами шевелить умею, не потерялся бы… Кстати, а где наш чёрный друг? Я ему пиво обещал.

– Они… отобрали кувшин.

– Кто, стражники? – Лев обернулся и грозно поманил пальцем господина Шехмета. – Да, да, вас, почтеннейший! Это что же получается? Подчинённые вам блюстители порядка задержали и обобрали прямо посреди улицы пожилого, уважаемого человека. Где дедушкин кувшин, а?!

Шехмет сначала немного опешил, потом подошёл поближе к Оболенскому, присмотрелся повнимательнее и, выхватив кинжал, тонко завопил:

– Стража-а! Взять его! Он тот самый Багдадский вор!

Придворные засуетились, двое рослых телохранителей мгновенно прикрыли правителя, а народ на площади прямо-таки взвыл от восторга! Вот стража никуда не набежала… Зачем бегать? Преступник и так стоит почти голый, без всякого оружия перед судом великого эмира, в окружении десятков нукеров и всадников с ятаганами. А самое главное, что при таком скоплении народа это было совсем небезопасно. Оболенский меж тем, не говоря дурного слова, усадил старого поэта на своё место и беззастенчиво обратился к эмиру:

– Дорогой наш Селим ибн Гарун аль-Рашид, давай сначала ты меня выслушаешь, а потом начнёшь домогаться с претензиями. Раз уж я здесь, перед всем народом, нигде не прячусь и ни от чего не отпираюсь, так начнём показательный судебный процесс над Багдадским вором прямо тут! Граждане-багдадцы, возражений нет?

– Только не уходи! Останься, ради аллаха!

Под давлением выкриков из толпы великий эмир сдержанно кивнул. Он ведь был поборником истины и верным слугой Закона, а значит, никак не мог отказать даже самому закоренелому преступнику в справедливом суде.

– Итак, во-первых, торжественно и официально заявляю: всё, что было здесь высказано в качестве обвинений моему уважаемому дедушке, – ложь и брехня! Если судить о личности поэта по его стихам, то Пушкин с няней гасил кружками, по-чёрному! Блок ломал коням тяжёлые крестцы, Есенин сосал глазами синь, Маяковский сверлил флейты из позвоночников, а Хлебников вообще пинь-пинь-пинькал зинзивером! Есть ещё Вознесенский, но он такое писал, мне повторить неудобно… Любому филологу ясно, что дедуля писал образно, на философско-отвлечённые темы, без обязательной проекции на себя лично. Кто готов выступить декадентствующим оппонентом, прошу сюда вместе с контраргументами!

На до-о-о-лгую минуту повисла гробовая тишина. По-моему, Ходжа Насреддин был одним-единственным человеком, который хоть что-то понял. Ну, по крайней мере, уловил общую суть…

– Возражений всё ещё нет? Отлично. Селим Гарунович ибн Рашидович, если ты тоже не против, то мой дед полностью оправдан! Молчишь? Хорошо, в большинстве культурных стран – это общепринятый знак согласия. Теперь переходим к главному. Какие у тебя претензии лично ко мне?

На этот раз эмиру было некуда отступать. Становилось совершенно ясно, что именно здесь и сейчас решается судьба всего правопорядка, на всём Востоке. Если какому-то наглому вору удастся склонить на свою сторону общественное мнение – нравственность погибнет навеки! Порок будет неискореним даже самыми жестокими репрессиями. Если же в споре победит буква Закона, уже никто и никогда не посмеет упрекать великого эмира в злоупотреблении властью, и его имя восславят в веках!

– Что ж, будь по-твоему, Багдадский вор… Я сам зачитаю длинный список твоих прегрешений, от одного упоминания которых сердца истинных мусульман содрогаются от ужаса! Вот твой первый проступок: ты украл четыре перстня благородного господина Шехмета, а его самого опоил…

– Ни в одном глазу! – клятвенно заверил Лев. – Но если есть сомнения, спросим у него самого. Так чем это я вас опоил?

– А… эм… великий эмир, он говорит… правду, – краснея, как свёкла, выдавил начальник городской стражи. – Все перстни мне вернули, и я ничего не пил! Клянусь бородой пророка! Я только понюхал и сразу всё… понял. Я не выпил!

Над площадью пронёсся чей-то сдержанный гогот.

Эмир бросил на Льва самый строгий взгляд и продолжил:

– А разве не ты убежал из зиндана, украл всю казну городской стражи, распустил лошадей и вытащил во двор самого господина Шехмета в одних…

– Смилуйся, о великий и справедливый! – в полный голос взвыл Шехмет, падая на колени. – Всё, о чём ты говоришь, сотворили бесстыжие демоны-иблисы! Человек не сумел бы такого сделать… А уж тем более этот неуклюжий медведь!

– Есть ещё какие-нибудь обвинения? – ровно спросил Лев, победно подмигивая начинающим хихикать людям.

– Ты обманул и опозорил Далилу-хитрицу и её дочь, мошенницу Зейнаб! Теперь они прячутся в изгнании, а молодой Али Каирская ртуть от стыда бежал в родной Каир. Признаёшь ли ты это?

– Вы о Ночи Бесстыжих Шайтанов? Так там, как я понимаю, тоже похозяйничали барабашки… Весь город в свидетелях, правда?

– Истинно так! – дружным хохотом откликнулся народ.

– Но это был ты! – взвился оскорблённый эмир. – Ты и твой проклятый дружок, осквернитель морали – Ходжа Насреддин!

Оболенский открыл было рот, но ответить не успел. С переднего ряда гордо поднялся невысокий благообразный старик и величаво прошагал к Багдадскому вору:

– Здесь прозвучало моё имя? И, клянусь одеждами Мусы, Исы и архангела Джабраила, прозвучало осуждающим тоном.

– Ходжа, ты рехнулся, сядь на место!

– Не мешай, Лёва-джан, я тоже хочу высказаться. – Седая борода, длинные усы и подушка, выуженная из-под халата, упали с помоста вниз.

– Ва-й мэ-э… – дружно выдохнули все. Домулло повертелся то тем, то этим боком, давая возможность людям посмотреть на себя во всей красе.

– Раз уж нас с моим великорослым другом обвиняют в грехах, которых мы не совершали, позвольте мне покаяться в грехе, по сей день тяготящем моё больное сердце. Я хочу рассказать вам, о правоверные мусульмане, о маленькой рыжеволосой танцовщице. О той, что плясала для вас на базаре, где её и заметил наш великий и милосердный…

– Нет! Ничего этого не было! – вовремя вмешался побледневший Селим ибн Гарун аль-Рашид.

– Неужели не было? – хором удивились Лев и Ходжа. – Так, значит, в случае с Иридой Епифенди мы невинны?

– Я ни в чём вас не обвиняю! – дрожащим от ярости голосом торжественно объявил эмир.

– О наш благородный правитель, тогда заплати нам, и мы терпеливо отвалим… – ласково предложил Оболенский. Сразу никто ничего не понял, пришлось объяснять очевидное. – Ты ведь каких-нибудь пару часов назад обещал сочетаться со мной законным браком? Вытащил меня из гарема, заставил вырядиться, как белку новобрачную, с папулей моим при всех договорился, а теперь на попятную? Ладно, я тоже не страсть как горю замуж… Но по законам столь любимого тобой Шариата ты должен выплатить нам приличную компенсацию, чтоб мне как «честной девушке» было не стыдно глядеть в глаза соседям. Ну, так что, эмир?! Будешь платить, или всё-таки поженимся? Думаю, в твоём гареме меня снова примут с радостью…

Последние слова моего друга потонули в таком гоготе, что деревянный помост закачался! Казалось, разом засмеялась вся площадь… Люди, лошади, бродячие собаки, голуби на крышах, минареты и здания, деревья и облака – всё задохнулось в едином порыве нечеловеческого хохота! Селим ибн Гарун аль-Рашид пробовал что-то объяснить, но его никто не слушал. Неуправляемое веселье овладело душами, и если бы в этот момент кто-то умер от смеха, то он предстал бы пред взором Всевышнего с улыбкой до ушей! Народ катался, схватившись за животы, стражники ржали, даже не прикрываясь щитами, царедворцы и нукеры висели друг на друге, не в силах остановить распирающий гогот. Не смеялся только один человек. Вы знаете – кто, и ему действительно было совсем не смешно. Криками и пинками эмиру кое-как удалось поднять своих же стражников, заставляя их взять в кольцо двух возмутителей спокойствия.

– Вы будете казнены сию же минуту!

– За что? – хихикнули оба, народ успокоился довольно быстро и посерьёзнел, видя, что события принимают совсем нежелательный оборот.

– Ничего не хочу знать, казнить, и всё!

– А как же закон?

– Казни-и-и-ть!!! – взвыл Селим ибн Гарун аль-Рашид, площадь возмущённо замерла. Лев ободряюще похлопал Насреддина по плечу и спокойно уточнил:

– Шайтан с тобой, не ори только… Но прежде, чем мне отрубят голову, я могу попросить, чтобы дедушке Хайяму всё-таки вернули его законное имущество в размере одной ёмкости для алкогольных напитков?

– Можешь… – скрипнул зубом эмир. – Где этот проклятый кувшин?

Кто-то из стражи быстренько сбегал в караулку и притащил совершенно обычный глиняный кувшин для вина. Эмир потряс им, понюхал горлышко, не обнаружил ничего подозрительного и попытался сунуть себе под мышку:

– Твой дед получит его после твоей смерти.

– Э нет… – Никто не мог бы сказать, каким образом кувшин вдруг оказался в ловких руках Оболенского. – Такие дела надо доводить до конца собственноручно. Эй, Бабудай-Ага! Ты где? А ну, вылезай…

Мгновение спустя из горлышка кувшина повалил чёрный дым, и над базарной площадью вырос двадцатиметровый джинн! Кто-то успел взвизгнуть…

На этот счёт в одном из хадисов прямо сказано: «Тот из вас, кто видит нечто непотребное, должен исправить это с помощью руки своей. Если же у него не хватит на это сил, тогда он должен постараться исправить это словом уст своих. Но если у него и на это не хватит сил, то он по меньшей мере должен ужаснуться этому всем сердцем своим!» Лев всегда считал, что эмир Багдада в своей борьбе против греха изрядно перегибает палку. А значит, ему, Льву, как истинному мусульманину вменяется в обязанность беспременно вмешаться. Дабы честно и нелицеприятно поправить всё рукою своей, словом из уст своих, ну и конечно же сердцем!

– Что тебе угодно, о неисправимый Багдадский вор? – пророкотал джинн, изо всех сил стараясь выглядеть предельно крутым и впечатляющим. Это стоило сделать, ибо не будем врать, что все горожане при виде здоровенного монстра впали в истерику и бледность. Вовсе нет… Ну, многие, конечно, пригнулись, кое-кто даже зажмурился от страха, но не убежал ни один. То ли джинны на Востоке не такая уж диковинка, то ли здесь, на базарной площади, становилось слишком уж интересно, а любопытство – самый большой двигатель прогресса и самая сильная слабость человеческой души.

– Здорово, Бабудай-Ага! Сто лет не видались, как жизнь, как дети, как супруга?

– Хвала небесам, всё в порядке… – Джинн наклонился пониже и шёпотом доложил: – Ты всё перепутал, уважаемый! Меня мог вызвать только твой дед, и потом, для этого надо хотя бы потереть кувшин. Я бы не настаивал, но традиции есть традиции…

– Ладно, приму к сведению. Дедушка Хайям, ты не против, если я загадаю одно желание?

– А у меня и осталось всего одно, – прямо с места крикнул старик. – Трать его, о мой бесшабашный внук!

– Так, так, так… и чего бы мне эдакого пожелать? – Лев Оболенский изобразил на челе мучительную работу мысли. – Вообще-то, в свете последних событий, когда нас вот-вот обезглавят, наверное, стоило бы… Эй, эмир! Ты, случайно, не передумал нас казнить?

– Вы… свободны, – тупо выдавил Селим ибн Гарун аль-Рашид, опустив голову в знак признания своего поражения.

– Хвала аллаху за такое правосудие! – счастливо возопил Ходжа Насреддин, подпихивая друга в спину. – Бери дедушку и пойдём отсюда в ближайшую чайхану самого дальнего города. В какую-нибудь Басру, например… айда!

– Не пойду.

– Что ты сказал, Лёва-джан?

– Ты иди, а я пока задержусь. Мне кажется, у вас тут надо кое-что поправить… – сощурясь, заявил Лев, странно посматривая на эмира. Тот сидел ни жив ни мертв, белее потолка, и вся площадь совершенно ясно поняла, ЧТО сейчас произойдёт. Не думайте, будто бы на Востоке дворцовые перевороты чрезмерная редкость… Просто обычно их совершают лица, так или иначе приближенные к реальной власти. Всякие внебрачные принцы, опальные сыновья султанов, дети купцов и, на худой конец, великие герои из народа. Но не уличный жулик…

Первым опомнился всё тот же Насреддин:

– Ва-а-х, так ты, о подлейший из соучастников, вознамерился сам стать эмиром?!

– Ходжа, я не…

– Молчи, лукавый преступник с языком пустынной гюрзы! Ты сразил меня стрелой обиды прямо в печень, и она вот-вот выйдет через… нет, это неприлично. Оставим стрелу в покое… Как ты посмел хотя бы помыслить о присвоении себе законного трона эмиров Багдада?!

– Слушай, может, ты всё-таки меня…

– И не надейся, о голоштанный преступатель клятв! Я больше не поверю ни единому твоему слову… Легко ниспровергать эмира, имея за плечами самого большого из всех джиннов! А кстати, у тебя там не будет свободного места визиря?

– Я не буду эмиром.

– А я как раз был бы очень неплохим визирем от народа, потому что… Что ты сказал? – споткнулся домулло. – Как это не будешь эмиром?!

– Да так… не хочу. – Лев благодушно пожал плечами. – Я ведь вор. А всякая политика, дипломатия, интриги, перевыборы… Не, на главу государства долго учиться надо. На фига мне такой геморрой в ранней юности? У меня были совсем другие планы…

– Ка… какие? – не выдержав, пролепетал Селим ибн Гарун аль-Рашид. Кажется, он понял, что власти его лишать всё-таки не будут, но вполне могут сотворить что-нибудь неприятное. А к помосту тем временем активно проталкивалась маленькая, храбрая девушка в платье обеспеченной простолюдинки. Её вез очень убедительный ослик, нагло кусающий всех, кто не успевал сойти с пути. Вместо обычной чадры лицо всадницы было полуприкрыто дорогой вуалью, а глаза горели, как у голодного гуля.

– Джамиля? – не сразу поверил Оболенский, пока девушка, спрыгнув, проскользнула между стражниками и ловко вскарабкалась на помост. Первым делом она немножко повисела у него на груди, обозвав «бесчувственным» и «бессердечным», потом всхлипнула и, повернувшись лицом к эмиру, бухнулась на колени:

– О великий и справедливый правитель Багдада! Я, твоя верная раба и несчастная вдова, прошу милости для этого человека. Не убивайте его, пожалуйста, а?

– Да… мы… собственно… как бы… ну, я не очень и собирался, – затравленно оглядевшись, пояснил Селим ибн Гарун аль-Рашид.

– Тогда почему же вы его не отпускаете?

– Я не отпускаю?! Да пусть идёт, ради аллаха! Хоть на все четыре стороны из моего благословенного города. Я не отпускаю… Это он меня не отпускает!!!

– Лёвушка… – Джамиля посмотрела на Оболенского, на кивающего домулло, на здоровенного джинна, произвела в голове несложные математические вычисления и… бросилась на Льва с кулачками. – Так ты сам захотел стать эмиром?! Ты говорил мне о свободе, о демократии, о равноправии, о конституции и других непонятных вещах, а сам только и ждал своего джинна, чтобы стать эмиром! Тебе так нужен его гарем?!

– Солнышко, – шутливо отбивался Лев под нарастающие смешки толпы, – но согласись, гарем – это единственный плюс во всей работе президента. Где ещё ему расслабляться после споров о Курильских островах или опохмелки в Ирландии?

– Лёва-джан, – даже обиделась Джамиля, – но там же полно старух и всяких разукрашенных дур, которые сами и тарелку вымыть не смогут, и в ком… компь…ютере ничего не смыслят! А я уже слова «Микрософт Ворд» и «Пейдж Мейкер» выучила…

– Ты у меня прелесть! Раз такое дело, какой, к лешему, гарем?! Я отказываюсь от эмирства! Эй, Селим ибн Гарун аль-Рашид, ты меня слушаешь?

– Только этим и занимаюсь… – сухо буркнул эмир.

– О, да у тебя начинает проявляться сарказм, – искренне удивился Лев, – а от сарказма уже недалеко до иронии, ты выздоравливаешь на глазах. Вот, собственно, нечто подобное я и намеревался пожелать. Граждане багдадцы! Ваш эмир по сути своей человек неплохой и неглупый, просто чересчур серьёзный. А потому менять его мы не будем! Мы его… подкорректируем… Бабудай-Ага!

Доселе молчавший джинн послушно склонился к Багдадскому вору, внимательно вслушиваясь в его указания. Вся площадь ждала, затаив дыхание и вытянув шеи. Потом по широкоскульному лицу Бабудай-Аги пробежала довольная улыбка, он снисходительно кивнул, хлопнул в ладоши и… исчез. Если зрители ждали каких-то шумных спецэффектов с громом, молниями и конфетти, то вынуждены были разочарованно развести руками. Селим ибн Гарун аль-Рашид, зажмурившийся и вжавшийся в кресло, осторожно ощупал себя и открыл глаза. Ничего такого зримого с ним не случилось… В смысле, рога на лбу не выросли, уши не удлинились и речь вроде бы осталась по-прежнему человечьей, а не ослиной, к примеру…

– Ну и чего ты добился? – краем рта прошипел Ходжа.

– Сейчас увидишь, должно сработать… – точно так же отмазался Лев. – Расскажи ему какой-нибудь анекдот.

– Кому ему?

– Балда, эмиру!

– За твои анекдоты у нас сажают на кол, – душевно пояснил Насреддин, улыбаясь так, словно у него перекосило лицо. – Я ещё очень молод, я могу исправиться, доучиться на муллу, в конце концов… Лёва-джан, давай скажем, что мы пошутили, и скромненько попросим прощения?!

Стоящая рядом Джамиля восприняла тихую панику Ходжи по-своему и, загородив собой массивного Льва, вновь бухнулась на колени перед оживающим эмиром:

– О мудрый и благородный владыка Багдада! Я, бедная вдова, припадаю к твоим стопам с мольбой о справедливости. Пощади жизнь этого человека! Он спас меня и многих честных мусульман сразу от восьми пустынных гулей. И ещё одного, моего бывшего… но тоже очень страшного!

– Каких гулей? Почему спас? Ничего не понимаю… – нервно отмахнулся правитель, и все поняли, что сейчас он способен как казнить, так и помиловать. Раз глупый Багдадский вор отпустил могучего джинна, то теперь всё зависит от настроения эмира…

– Я расскажу! – быстро затараторила Джамиля, её речь то и дело перемежал выразительный ослиный рёв («Иа!»). – У меня был старый муж, и он был гуль! Он всех к себе заманивал, кусал и ел. А потом Лёву заманил и стал пугать, а Лёва – с ним драться, а я его подносом по голове, а он как зазвенит, и на нём до сих пор вмятина. («Иа?! Иа-а-а…») Тогда мой муж укусил Льва за плечо и сразу помер! Наверное, отравился… («Иа. Иа-а…») А потом другие гули пришли, сразу все восемь! И Лёва-джан с Ходжой-эфенди пошли меня спасать. Лёва украл армянского принца с саблей, чтобы он их по…погасил?! («И-и-а-а-а-а…») И всех гулей аракой напоили. А они не пьяные! Потом мы им опиума на угли насыпали, и они все нанюхались… И Ходжа-эфенди тоже, у него уже двоилось и глаза в кучку сошлись. («Иа! Иа!») Лев его на улицу понёс, я гулей сторожила, а принца мы туда ещё раньше затолкали, и я тоже нанюхалась… Вот тут он нас всех и спас! Лёва-джан тоже в комнату пошёл, тоже опиуму нанюхался и всех гулей повёл с минарета летать. («Ий-а-а-а?!») Так и кричал, как на голубей: «Гуль, гуль гуль! Кыш, кыш, кыш!» Но они плохо летали… а падали хорошо. Даже красиво падали! Я не видела, мне домулло рассказал… «Муха больше не жужжит, в мусорном ведре лежит…» А Лев прищемил хвост шайтану, он же не виноват, что гули не летают. Не казните его, пожалуйста… («Иа?») Лёвушка говорил, что это не… не… не педагогично!

Вся площадь схватилась за голову, все взоры были умоляюще устремлены на эмира. А Селим ибн Гарун аль-Рашид сидел на своём троне, прикрыв лицо ладонями. Его плечи судорожно вздрагивали, изредка слышались прерывистые всхлипы, но когда встревоженные визири склонились над ним с утешениями – он просто сполз с трона, едва дыша от… хохота! И весь Багдад своими глазами увидел самое невероятное чудо – их эмир научился смеяться…

А в эту судьбоносную минуту небеса содрогнулись от грохота, и прямо с облаков на город рухнула летающая тарелка. Мгновенно опознанная как «колесница святого Хызра», она косо замерла метрах в пяти над помостом, дрожа и заваливаясь набок.

– Человек. Лев Оболенский. Спаси нас… – Ровный металлический голос одновременно отозвался в мозгу каждого присутствующего.

– В чём проблемы, знойные прибалтийские мачо? – задрав голову, крикнул Лев.

– Забери эту женщину! Мы не можем с ней возвращаться, она сломала системы навигации. И потом… она это… всех уже…

– Не понял? – притворился идиотом Оболенский. Тарелка дёрнулась, и голос подробно пояснил:

– Она всем нам вставила отрицательные электроды, перекрыла подачу топлива и, невзирая на растраченные ресурсы, увеличивает обороты, а в результате наши функциональные детали стираются быстрее, чем мы успеваем их регенерировать!

Вряд ли до кого дошло… По-моему, Лев был единственным, кто вычленил из этой псевдонаучной белиберды смысл истинной трагедии. Потому и осел прямо на плаху, гогоча, как сумасшедший! Глядя на него, эмир вновь подхватил бациллу смеха. Обиженная «колесница», не оборачиваясь, рванула ввысь, а на главной площади Багдада в голос хохотали два таких непохожих человека – эмир и вор…

– Слушай, Лев… – продолжал я, потому что конец этой истории меня, как литератора, не устраивал. – В целом всё замечательно – ты ходишь по Багдаду, мочишь корки на каждом шагу, шалишь по всем направлениям, а смысл? Что-то мне не очень верится, что ты вот так легко отказался стать новым эмиром… Ты же потомственный дворянин, у тебя борьба за власть генетически в крови заложена.

– Андрюха, у тебя, как помнится, тоже в предках дворяне были?

– У меня много кто был… – уклончиво парировал я, – но не обо мне речь. Ты хочешь сказать, что тебе были абсолютно до лампочки и дворец, и гарем, и поклонение народа?

– Скучно это… В сказках – красиво, а в жизни скучно. – Оболенский демонстративно зевнул. Было около часа ночи, мы тихо спорили на кухне, стараясь, чтобы наши голоса не беспокоили его семью.

– Я же говорю, у них там был не самый плохой эмир. Налогообложение – терпимое; внутренняя политика – как у всех, ни шатко ни валко; пару раз ходил на войну, кого-то там успешно отбил – чего ради мне его менять? Нет, конечно, на волне народного энтузиазма и моей бурной популярности вполне прокатило бы. Но что потом? Я уж молчу о реакции соседей, всяких там падишахов, султанов и прочих государственных деятелей… Новый эмир Багдада – бывший вор!

– В чём-то ты прав.

– Во всём! Давай ещё кофе налью?

– Знаешь, я почему-то думал, что ты разберёшься с эмиром как-то иначе. Осмеёшь прилюдно так, что он сам от трона откажется и харакири себе сделает. А возрождённым Багдадом станет править его опальный брат, подросший сын или какая-нибудь из молоденьких жён. Читатель любит сентиментальные концовки.

– Вай мэ! Концовку ты, в конце концов (о тавтология!), можешь придумать сам, я не обижусь. Но знаешь, этот Селим ибн Гарун аль-Рашид в тот день так изменился, прямо как в сказке! Был жабой надутой, а стал…

– Луи де Фюнесом? – хмыкнул я. – В одном из писем моя добрая знакомая из Питера написала: «Смех посрамляет пафос». Хорошая мысль, если вдуматься… Не уничтожает, а именно посрамляет. Подстригает, как газон. Ибо буйно разросшийся пафос – это уже пошло, а пошлость – лишь неправильно понятая ценность. Только смеющийся человек способен расставлять правильные акценты.

– Очень умная девочка, познакомишь?

– Иди ты…

– Ой, ой, ой! Какие мы собственники…

…В тот «жаркий» день они ушли с площади триумфаторами! Народ едва не носил их на руках, причём всех четверых, включая Рабиновича. Маленький ослик тоже справедливо считался героем дня, хотя вся его заслуга на этот раз исчерпывалась исключительно фактом доставки Джамили. Без него юной, скромной девушке ни за что бы не удалось пробиться сквозь плотные толпы народа. У всех был праздник! Люди обнимались прямо на улице, везде звучала музыка, и сам город, впервые за несколько последних лет, словно бы распрямил плечи. На базаре раздавали персики и изюм даром, бродячие акробаты и канатоходцы вовсю веселили публику, а счастливые дети носились с визгом, играя в «воров и стражников», и никто их за это не наказывал… Маленькая компания наших друзей довольно долго плутала по узеньким улочкам, пытаясь как можно деликатнее оторваться от толпы восторженных почитателей. Это удалось далеко не сразу, народ ни в какую не хотел отпускать своих любимцев. В результате к лавке башмачника Ахмеда добрались уже после полудня. Притомившаяся Джамиля клевала носом, сидя на Рабиновиче и крепко держась обеими руками за его холку. Лев в чьём-то халате и Ходжа в новой чалме тихо обсуждали произошедшее на площади – события последних часов и впрямь были судьбоносными не для них одних…

– А ты небось думал, что больше меня не увидишь?

– Я очень на это надеялся, Лёва-джан… Когда колесница святого Хызра живым вознесла тебя на небеса, моё сердце исполнилось просто неземного блаженства! Если бы я был весь покрыт струпьями и у меня двадцать лет беспрерывно болели все зубы сразу, а потом, милостью Всевышнего, я получил полное излечение, то и тогда не испытал бы сотой доли того удовлетворения, какое посетило меня при виде твоего вознесения…

– А если то же самое, но короче? – попросил Лев.

– Аллах не внял моим молитвам…

– Вот это уже понятнее. Я тебе про эту колесницу как-нибудь поподробнее расскажу. Сейчас она больше похожа на экспериментально-принудительный дом терпимости межгалактического масштаба. Но это мелочи… Главное, я был в гареме!

– Ты так орёшь, чтобы Джамиля тоже услышала? – укоризненно покосился Ходжа.

– Уп… миль пардон, нет, конечно… Это я для того, чтоб ты тут с ног до головы обзавидовался.

– Скажи лучше, с чего это эмир решил на тебе жениться? На взгляд правоверного мусульманина, девушка из тебя получилась, как из половинок кирпича – серьги!

– Между прочим, вашему правителю, видимо, такой вот массивной крали и не хватало! – беззлобно огрызнулся Лев. – Как ты помнишь, лично я в невесты никому не набивался! Даже больше, если бы он полез с поцелуями, я бы…

– Охотно верю. Пожалей эмира, ему и так сегодня досталось…

– Ты-то сам за каким попёрся во дворец изображать моего седобородого папочку, сумаркандец из Бухары… Кстати, откуда такое подозрительное название, там все бухают?

– О, напомнил! – хлопнул себя по лбу домулло. – А почему твой дедушка с нами не пошёл?

– Он сейчас в эмирском дворце, приглашён как независимый консультант по вопросам сохранения альтернативных культурных ценностей.

– Значит, пьёт…

– Пьёт, – согласился Оболенский, – у него есть повод. От казни спасся, внука нашёл, во дворец пригласили, как же тут не выпить… И кстати, мы тут к Ахмеду намылились, а он вообще дома?

– Какая разница? – уклонился Ходжа. – Ты лучше мне скажи: так мы посрамили эмира или нет?

– Круче! Я убедил джинна даровать ему чувство юмора.

– О аллах, и только? По-моему, стоит пойти и досрамить…

– Нет, дружище. – Мой друг остановился мимоходом свистнуть с чьего-то прилавка большой кусок халвы. Джамиля её очень любила. – Я сам проверял: принёс извинения за ночёвку в гареме и попросил, чтоб он уж там со всеми подряд не разводился…

– А эмир?

– А ваш Селим ибн Гарун аль-Рашид подумал, дал мне по шее, хихикнул и заявил, что завтра же женится ещё на десятке таких молодых курочек. Вот это ответ настоящего мужчины! Я его уважаю…

В лавке Ахмеда их ждал сюрприз – за накрытым столом сидел не только нарядный башмачник (вот почему он не был на площади при всех разборках!), но и спешно вызванная госпожа аль-Дюбина и её рыжеволосая сестра! Пьянка и веселье затянулись аж до ночи… Сколько смеха, сколько воспоминаний, сколько слов любви… Но, как ни странно, в тот вечер Льву почему-то было грустно. Необъяснимая, невнятная печаль тяжело легла на его ресницы и затаилась, как тень. Нет, он так же пил розовое вино, смеялся и шутил, отгоняя дружескими улыбками непонятную тревогу от сердца. Что-то шло не так… Или, наоборот, что-то уходило из его жизни, что-то очень важное, имеющее колоссальное значение, что никак нельзя отпускать и даже просто выпускать из рук! Лев нервно встал, едва не опрокинув глиняное блюдо с фруктами, сам посмеялся над своей неуклюжестью и, сославшись на больную голову, вышел освежиться.

На Востоке короткие вечера и дурманные ночи. Аромат цветов трепетал в воздухе, лёгкий ветерок щекотал листики чинар, а звёзды… падали. Много-много, самых разных звёзд, больших и маленьких, колючих и ласковых. Они, вздрагивая, бросались вниз, оставляя за собой короткий сияющий след. И в этом чарующем звездопаде было что-то чистое, трепещущее и обновляющее душу. Лев даже вытянул руки вперёд, сложив ладони ковшиком, но увы – ни одна, даже самая крохотная, звёздочка туда не упала…

– Тебе пора, Лёва-джан… – За плечом Оболенского неслышно возник чёрный джинн с печальными глазами.

– Да, да… – рассеянно ответил Лев. – Слушай, Бабудай-Ага, а вот почему так бывает – ведь вроде всё весело было, а сейчас… грустно. Даже больно…

– Мои долги уплачены. Я выполнил три желания, но мне нельзя оставлять тебя здесь.

– Почему? Здесь мой дом, мои друзья, моя родина…

– Нет, – Джинн виновато опустил голову, – ты не отсюда. Я не мог взять тебя насовсем, есть законы, которые непозволительно нарушать даже нам, джиннам.

– Так я что, не багдадец? – тупо выдохнул Лев. – Вот хренотень подберёзовая… Может, ты скажешь, что ещё и не мусульманин?!

– Бог един. Иди, тебя ждут.

– А… если… ну, ты понимаешь…

– Иди, – Бабудай-Ага легонько подтолкнул его в плечо. – Если понадобится, Багдадский вор вернётся снова. Я обещаю.

Оболенский кивнул, сдвинул тюбетейку на затылок и смело зашагал по пустой базарной площади навстречу судьбе. На мгновение из сарайчика Ахмеда высунулась раскрасневшаяся Джамиля. Следом за ней показался и Насреддин.

– Лёва-джан, не надо ничего воровать, всего полно! Пойдём, там сейчас Ирида танцевать будет!

Лев обернулся и помахал им рукой.

– Лёвушка… – растерянно вскинула бровки девушка, но домулло потянул её внутрь:

– Не волнуйтесь, госпожа, он сейчас вернётся. Он всегда возвращается…

И только маленький лопоухий ослик, видевший всё своими глазами, тихо плакал в закутке, пока могучая фигура его любимого хозяина незаметно таяла в жасминовом аромате ночи…

– Врачи говорили, что я удивительно легко отделался. Ну, ключи там и безделушки всякие пришлось по углам раскидать, думаю, их нашли. Меня сначала отпускать никак не хотели, вроде лежал себе человек почти месяц, а тут взял и за одну ночь встал живой-здоровенький! Пришлось давать расписку и буквально бежать, меня Маша едва ли не зубами из той клиники выгрызала…

Лев говорил что-то ещё, но я уже слушал его вполуха. Он заразил меня Багдадом, и до чего же не хотелось прерывать ставшую такой родной сказку… Что потом? Опять быт, работа, зарплата, мелкие проблемы, суета на пустом месте. Творчество, книги, бессонные ночи в Интернете и редкие прогулки. Неужели какой-то мелкий уголовник за несколько дней сумел оставить такой след в истории? А мы… а как же мы, честные, умные, правильные, пишущие серьёзные книги и думающие о будущем страны?! Останется ли что-нибудь после нас… Лев прав, вся эта история начиналась очень весело, а заканчивается почему-то грустно.

– Ладно, я пойду. Поезд уже через час, а мне ещё надо зайти в камеру хранения.

– Ладно, Андрюшка, до встречи! Жду тебя в Москве, ничего не обещай, получится книжка – с тебя автограф.

– И тебе счастливо. Часы верни.

– Какие часы?

– Мои часы, Лёва-джан!

– Ах, эти… – На секунду глаза моего друга совсем по-азиатски сощурились, он улыбнулся и вытащил из-за пазухи мой паспорт, авторучку, расчёску, серебряный крест на цепочке и золотисто-розовый билет в Астрахань. Часы на ремешке легли сверху. Долгую минуту я пристально глядел в безмятежные небесно-голубые очи моего друга, пытаясь отыскать там хотя бы капельку раскаяния или стыда. Увы… мне везло не более, чем другим.

Уже потом, в метро, я вспомнил, что Лев просил не указывать его настоящего имени (всё-таки теперь он солидный человек, работает в престижной фирме, и какие-то моменты могут оказаться не совсем этичными…). Мои губы разъехались, мстительно улыбаясь самым чёрным мыслям… Я представил, как Оболенский открывает первую страничку и…

Хвала Аллаху, воздающему по заслугам – каждому!

Уже с самого появления законодательства нормы закона зачастую вступали в противоречие с реалиями повседневной жизни, ограничивая свободу поступков и желания людей. Однако нарушение того или иного уложения было чревато серьезными последствиями. Вспомним хотя бы законы вавилонского царя Хаммурапи или афинского архонта Дракона. Особенно последнего, искренне полагавшего, что горбатых, то есть преступников, только могила исправит.

Но нарушить закон ох как хотелось. (Отчасти правы анархисты, утверждающие, что человек по своей природе не приемлет никакой власти со всеми ее атрибутами.) Подобные желания реализовывались в первую очередь в фольклоре и литературе. Люди придумывали и поэтизировали героев, стоящих вне закона и над ним. Робин Гуд, Лассарильо, Ринальдо Ринальдини, Ванька Каин, Рокамболь, Арсен Люпен, Фантомас… Всех и не припомнишь.

Родился своеобразный жанр. Этакий детектив наизнанку, где главным героем был не сыщик-интеллектуал, распутывающий криминальные загадки, а его антагонист, совершающий преступления против собственности и личности. Естественно, такой жанр имел свои законы. Центральный персонаж подобного сочинения обязан быть «благородным», идейным вором. Грабящим преимущественно богатых и частично делящимся добычей с бедными и обездоленными. Вор не должен совершать поступков, противоречащих обыденной морали, – убивать, насиловать и т. п. Таким образом, произведения, о которых идет речь, разительно отличались от распространившейся в последнее время разновидности литературы, получившей определение «бандитского» романа.

Андрей Белянин не новичок на поприще детектива. Всем почитателям его творчества хорошо известен цикл о тайном сыске царя Гороха. Три книги, входящие в него, написаны в форме традиционного (хотя и со сказочным уклоном) полицейского романа. Есть молодой милиционер Никита Ивашов, успешно расследующий всевозможные уголовные дела. «Багдадский вор» – детектив наизнанку. Его героем является «благородный» ворюга Лев Оболенский, волею неких сил оказавшийся на средневековом Востоке. Итак, по сюжетному ходу книга, казалось бы, примыкает к «Тайному сыску». Тем более что Оболенский тоже в некотором роде коллега Ивашова. Тот милиционер, а Лев – работник прокуратуры. Еще один расхожий штамп криминального романа – переродившийся правоохранитель? Не будем торопиться с выводами.

«Багдадский вор» отличается от трилогии о сыскарях царя Гороха не столько завязкой сюжета и типом героя, сколько типом конфликта. Не знаем, входило ли это в сверхзадачу Белянина или так уж вышло помимо авторской воли, но в целом новый роман фантаста посвящен проблеме, над которой русские писатели ломали голову не одно столетие. Это соотношение Закона и Благодати. Что из них должно быть первично и служить основой для другого? Еще митрополит Иларион категорично заявил, что сначала нужен Закон, а уже после Благодать. Так испокон веков и повелось на святой Руси. Благодать, иными словами человеческое счастье, достаток, духовность стояли на втором месте после Закона, служившего олицетворением Государства.

Так и в книге Белянина. Слуга закона, потерявший память при переходе в иную реальность, попадает в страну, где Закон возведен в абсолютную истину. Правитель Багдада Гарун аль-Рашид, руководствуясь вполне благими намерениями, решил извести у себя в стране преступность. Но, как известно, благими намерениями вымощена дорога в ад. Так оно и получилось. Багдад превратился в маленький ад земной для его населения. Жизнь без радости, мир без красок, без полутонов, где все обязано быть белым и никаким другим. Одним словом, типичная восточная деспотия. Как в таких условиях может проявить себя настоящий русский человек, хоть и запамятовавший, что он русский? Причем человек, уже добрый десяток лет живущий в условиях сякой такой, но демократии. Естественно, именно так, как ведет себя Лев Оболенский. Он должен стать вне Закона, уподобиться Стеньке Разину, Емельяну Пугачеву, Дубровскому, наконец.

Русский человек на Востоке – это особая песня. Хоть двуглавый орел на государственном гербе и символизирует специфическое положение России, соединившей в своих границах Запад с Востоком, но не зря же орлиные головы смотрят в разные стороны. Как бы подтверждая мудрые мысли Киплинга насчет того, что Востоку и Западу вместе не быть никогда. Наш Иван (в данном же случае Лев) так и норовит сунуться везде со своим самоваром, перекроить местные порядки под себя, по своему вкусу.

На этом и держится главный стержень смеховой культуры в «Багдадском воре». Налицо карнавальность, балаганность разворачивающегося в книге действа. Герой неуклюже пытается сыграть «лицо восточной национальности». Однако это удается ему с трудом. Хоть сам он и убежден на сто процентов в своем восточном происхождении, но читатель постоянно кричит: «Не верю!» Русскость Оболенского так и прет из него наружу. Комизм заключается в столкновении грубовато-хамоватой натуры новоявленного Багдадского вора с утонченно-расслабленной культурой средневекового Востока. Контраст новорусско-братковского лексикона Льва Оболенского и изысканно цветистой речи Ходжи Насреддина и его земляков – это основной языковой прием, используемый Беляниным в романе.

«Хорошо жить на Востоке», – пели Татьяна и Сергей Никитины. Почитаешь Белянина и впрямь подумаешь, что неплохо. На самом-то деле жизнь в средневековом Багдаде была совсем не сладкой и далекой от идиллии. Но фантаст воссоздает не реальный, а условно сказочный Восток. Восток «Тысячи и одной ночи». С той лишь разницей, что многомудрый правитель Гарун аль-Рашид превращается под пером русского фантаста в жуткого зануду-тирана. Отсюда из авторского видения предмета идет и пространственно-временная организация белянинского мира. Ибо в романе явно смешаны различные временные пласты и реалии. Так, начнем с того, что в Багдаде правил не эмир, а халиф. Гарун аль-Рашид и Омар Хайям не были современниками. Их разделяло несколько веков! Но сказка – это дело тонкое, как и сам Восток. Чего не может позволить себе автор сугубо исторического произведения, то вполне допустимо в книге сказочно-юмористической.

Восточный колорит виден и в структурной организации романа, построенного в виде дивана – сборника новелл и сказок. Истории, входящие в восточный диван Андрея Белянина, разнообразны в жанровом отношении. Здесь и социально-бытовые зарисовки, и новеллы-анекдоты, и волшебные истории. Особенно много последних. Сказка о храбром победителе ужасных вампиров-гулей, сказка о волшебной колеснице праведного Хызра, оказавшейся кораблем инопланетян. Если присмотреться повнимательнее, то видишь, что Белянин верен своей излюбленной манере. Он как бы пародирует все известные разновидности фантастического романа: научную, историческую фантастику, хоррор, фэнтези и др.

В «Багдадском воре» романист практически впервые пробует себя в жанре научной фантастики. «Сказ о Багдадском воре и его вознесении на небеса колесницей святого Хызра» написан на грани science fiction и криптоистории. Комментируя легенду о праведном Хызре, Белянин видит в ней отголоски реальных событий, в частности фактов посещения Земли инопланетянами. Контакт же «зелененьких человечков» с землянином выписан в анекдотическом ключе. На наш взгляд, здесь есть элементы если не пародии, то хотя бы полемики с «Картежником» С. Логинова.

Троица главных героев триумфально шествует от победы к победе. Почему троица, спросите вы. Ведь героев в романе двое – Лев Оболенский и его друг Ходжа Насреддин. Вовсе несправедливо было бы забыть об их верном длинноухом спутнике – ослике Рабиновиче. Без него множество приключений друзей так и не состоялось бы. Именно Рабинович «знакомит» Леву и Насреддина. Это поистине эпический образ. Почти в каждой книге Белянина есть такие анималистические находки. Генерал крысюков Кошкострахус Пятый из романа о жене-ведьме, черный конь Рыжего рыцаря Бред. И вот теперь ослик Рабинович, чем-то напоминающий своего печального собрата Иа-Иа: «И только маленький лопоухий ослик, видевший всё своими глазами, тихо плакал в закутке, пока могучая фигура его любимого хозяина незаметно таяла в жасминовом аромате ночи…»

Лева и Ходжа. Такие, казалось бы, разные. Что называется, «лед и пламень». Как они могли сойтись и подружиться? Белянин проявил определенную смелость, решившись воссоздать в романе хрестоматийно известный образ весельчака, балагура и остроумца Ходжи Насреддина. Он вступил в соперничество с вековой традицией и в особенности с таким мастером, как Л. Соловьев, обессмертившим образ Насреддина. Белянин и сам отлично понимает это – не случайно в романе то и дело апеллирует к тени своего знаменитого предшественника. Чтобы внести в трактовку вечного образа что-то оригинальное, он придумал интересный ход. Поначалу в «Багдадском воре» показан «остепенившийся» и «потухший» Ходжа, ставший филистером, добропорядочным обывателем, признавшим верховенство Закона над Благодатью. Лишь неуемная энергия его нового друга, зачастую провоцирующего Ходжу на неразумные поступки, помогает Насреддину вновь стать самим собой.

По первоначальному замыслу писателя должно было произойти параллельное перемещение во времени и пространстве. И вместо Льва-коматозника в нашем времени должен был очутиться реальный средневековый житель Востока. Однако впоследствии писатель отказался от данного приема, который бы излишне усложнил структуру повествования. И вот перед нами предстает во всей красе Лев Оболенский, находящийся одновременно в двух измерениях: нашем и условно сказочном. Здесь при желании можно усмотреть влияние постмодернизма. Раздвоение личности, переплетение сна и яви, взаимопроникновение и взаимовлияние параллельных миров. Но не стоит приписывать Белянину то, чего нет. Экзистенциальные копания в подсознании человека – это не его область.

Рубаха-парень, готовый за правду-матку с топором на танк пойти, – вот кто такой Лева Оболенский. Мы уже не раз отмечали, что Андрей Белянин мастерски создает типажи национального русского характера. В их лубочно-плакатном варианте. Высокий крепкий блондин с румяными щеками, кровь с молоком. И швец, и жнец, и на дуде игрец. Защитник сирых и убогих. Готовый пройти огонь, воду и медные трубы. Такие герои встречаются только в сказке. Но ведь Белянин и есть по преимуществу сказочник. Требовать от него «правды жизни», чтобы он наделил своего героя наряду со светлыми еще и темными чертами характера, было бы нелепо. Ну где вы видели Ивана-царевича, страдающего над разрешением гамлетовского вопроса: «Быть или не быть?» Да ему нужно царевну-лягушку в это время целовать или с Кощеем Бессмертным сражаться. Так и Лева Оболенский. Он творит правое дело, не задумываясь о средствах к достижению цели. Счастье отдельного человека выше Закона, считает герой.

И типично белянинское разрешение конфликта. В качестве наказания злодею герой «Багдадского вора» просит наделить эмира-законотворца чувством юмора. Юмор спасет мир, поможет людям стать счастливее. А вдруг и правда?

«Бисмиллях ир-рахман ир-рахим!»

Склонимся с молитвой к престолу Всевышнего и с молитвы же начнём наше повествование. Воистину велик Аллах на небесах, чудны его деяния, велики помыслы и безмерна благодать, изливаемая миру!

Ибо в неизмеримой доброте своей и заботе о праведных душах изгнал он из славного города Багдада бесчестного и непочтительного Ходжу Насреддина, по прозвищу «возмутитель спокойствия», да поглотит шайтан его своим нечистым чревом…

Да не ступит нога наглеца и пройдохи ни на один порог честного мусульманина ни в Бахре, ни в Самарканде, ни в Стамбуле, ни в Коканде, ни в Хорезме, ни в Бухаре…

Ужасны его прегрешения, бездонна пропасть порока, и велика награда за голову бесчинного отступника!

Но первый, кто нашёл этого сына греха, был молодой человек с кожей белой, как снега далёкого Мин-Архара, и глазами голубыми, как купола минаретов Хивы, а имя его звучало, подобно грому барабанов славного Бишкека, – Лев Оболенский!

А о чём, собственно, речь? – спросите вы. Речь о продолжении… Нет, то, что сейчас вы держите в руках продолжение популярного романа о Багдадском воре, было ясно ещё при беглом взгляде на обложку. Дело не в этом. Повторяю, суть в продолжении… Неужели вы не чувствуете затаённую магию самого этого слова – продолжение…

Нечто, что ранее было таким близким и родным и что, казалось, в какой-то момент ушло безвозвратно и не в твоей воле было даже окликнуть его, вдруг… неожиданно… само… обернулось, блеснув белозубой улыбкой… Продолжение! И те же слова, и тот же слог, и загар, и лукавые морщинки у глаз, и неуловимо-томный, пьяняще-дразнящий аромат сказочного Востока… Продолжение! Почти забытый перезвон ножных браслетов, и дикая мелодия бубна, и красная хна на твоих пальцах, и обволакивающий поцелуй жарких девичьих губ! Продолжение…

Но главное, что на этот раз я сам (представляете, сам!) был всему свидетелем. А ведь как буднично всё начиналось – рядовая командировка москвича в Астрахань, по служебным делам. Ни знамений, ни предсказаний, ни даже тоненького голоска интуитивного предчувствия, мой друг Оболенский просто зашёл ко мне в гости…

– Андрюха, сколько лет, сколько зим!

– Весною виделись, Лев, – сдержанно выдохнул я: наши дружеские объятия всегда напоминают встречу медведя и дрессировщика. В смысле вопроса, кто кого помял, никогда не возникает, он крупнее…

– Слушай, старик, у вас тут классный город, – шумно продолжал Оболенский, пока я накрывал на стол. – Сейчас иду к тебе с остановки, навстречу та-ка-я-а девушка-а-а… Мордашка, фигурка, походка, и… на ней же одежды практически никакой!

– Лето, – пожал я плечами. – На улице почти плюс сорок, чего ты хочешь?

– Нет, но на ней… это… даже белья… практически нет?!

– Стринги, скорее всего, есть, – подумав, успокоил я. – А насчёт бюстгальтера ты прав, этого нет. Кто их в Астрахани летом носит – грудь вскипит…

– У меня тоже всё вскипело, – покаянно кивнул он. – Самому неудобно, в следующий раз я к вам лучше с женой приеду…

– Коран гласит: если мужчина, увидев красивую женщину, испытал вожделение, то он обязан рысью лететь домой, дабы удовлетворить огонь страсти с законной супругой! Посрамив тем самым шайтана и доставив радость Аллаху…

– Аллах велик, – не стал спорить православный потомок князей Оболенских.

Разговор плавно переместился в сторону ирано-персидской поэзии и псевдоэтического спора на тему: имел ли я право в прошлом романе приписать собственное стихотворение бессмертному Омару Хайяму? Которое, кстати, ой как мало кто опознал…

Посидели очень душевно, он ушёл от меня уже ближе к полуночи, благо темнело поздно. На предложение переночевать отказался категорически. Во-первых, у него оплаченный «люкс» в гостинице «Лотос», а во-вторых, он страшно любит гулять по ночным провинциальным городкам, наслаждаясь звёздами, свежим воздухом и романтическими воспоминаниями. А потом, такси у нас по московским меркам просто баснословно дёшево, и если ему наскучит бродить… Короче, он обещал позвонить наутро.

В обед я звонил ему сам. Лёвин мобильник находился «вне зоны действия сети». В гостинице тоже сказали, что гражданин Оболенский в своём номере не ночевал. Как понимаете, к вечеру я уже был малость на нервах – Лёва пропал…

Ещё через какой-то период метаний и сомнений я втихую попросил совета у своих друзей из милиции. Разумеется, они дружно посоветовали мне не пороть горячку и с вполне понятной долей раздражения (ещё бы, после звонка в час ночи!) подробно рассказали, где и как можно культурно «зависнуть» в нашем благословенном городке так, чтобы отдохнуть душой и телом от московской суеты…

На мои протесты об имеющем место «высоконравственном моральном облике» моего друга они тихо матерились сквозь зубы, ещё раз поясняя, что у командированных летом, без жены, целомудрие атрофируется первым… Однако если уж завтра этот «царь зверей» не объявится, то… звони, поищем по нашим каналам!

Я медленно опустил трубку, с ужасом представляя поиск Льва по четырём речным каналам, проходящим сквозь город. Потом чуточку успокоился, логично предположив, что милиция имела в виду несколько иное… Спал плохо. Но то, что меня ждало утром, было ещё хуже – позвонила Машенька, жена Оболенского. Видите ли, сотовый Лёвушки не отвечает, а ей без родного голоса уже немножко скучно…

– Всё просто замечательно! – надрываясь, врал я. – Ты же знаешь, в нашей глухомани Московская сотовая практически не берёт. А ведь я говорил Льву, переходи на Билайн! Что? А, где он сейчас?! Знаешь… на пляже! Да, вот только ушёл, буквально с полчаса назад… Нет, не переживай, разумеется, я за ним присматриваю. Он у тебя кремень-мужчина, вот вчера, помнится, встретили мы с ним симпатичную такую астраханку, практически без ничего, и… Нет! Нет! Нет, приезжать не надо! Я ж и говорю, это меня она чем-то там заинтересовала, а Лев прошёл мимо, даже не взглянув! Ну а то… честное слово! Скажу… непременно, всё ему скажу… Что-то ещё передать? Поцелуй… а он правильно поймёт?!

Повесив трубку, я добрых десять минут тупо рассматривал в зеркале красную физиономию прожжённого лжеца. Зрелище настроения не прибавляло…

А тут ещё раздался стук в дверь. Я поплёлся в прихожую, посмотрел в глазок и понял, что открывать не надо – на площадке, у лифта, стоял здоровенный загорелый бомж в рваном халате, грязной чалме и остроносых тапках на босу ногу. Сейчас их у нас много побирается, то ли узбекские цыгане, то ли казахские турки, то ли… Стук повторился, уверенно и настойчиво.

– Меня нет дома! – как можно суровее рявкнул я.

– Открывай, витиеватый шайтан тебе сзади в джинсы! – царственно раздалось из-за двери. – Андрюха, не томи, Аллах не простит, и я обижусь!

Когда мой друг Лев Оболенский ввалился в квартиру, я не знал, с чем к нему броситься – с объятиями или кулаками?

– Без комментариев. Все вопросы после ванной. На мне уже блохи со вшами в чехарду играют, хочешь, поделюсь? Тогда пусти совершить омовение…

– Стиральная машина ждёт-с, залезай, – гостеприимно предложил я.

Полчаса спустя чисто вымытый, побритый, исхудавший, но довольный Лев в моём махровом халате, трещащем у него на плечах, вышел из ванной комнаты. Первое, что он сделал, – это попросил меня сию же минуту взять ручку и тетрадь. Можно подумать, я и сам не догадался бы…

– Записывай, быстро, пока помню, – сел на кухонный табурет, встал, заглянул в холодильник, вытащил початую бутылку аргентинского «Tosso», снова сел и продолжил: – Непроверенный хадис! В смысле откровение от Аллаха, но ещё не утверждённое ни одним учёным суфием. Звучит так: «И не фиг шляться ночью по незнакомому городу, когда шайтан, не дремлющий даже днём, с заходом солнца вообще бодрствует напропалую!» Успел? Тогда давай пиалы и штопор.

– Пиал в доме нет, обойдёшься хрустальными фужерами.

– Пиал нет, кумганов нет, хорезмских ковров нет, кокандских блюд для самаркандского плова тоже небось нет?! Андрей, ты же великий, блин, писатель, а живёшь, как… – Оболенский перехватил мой взгляд на казачью шашку в углу и, вздохнув, закончил: – Ладно, согласен на остатки оливье и холодный борщ в кастрюльке. Твой обед – мой рассказ, идёт?

– Уговорил. – Я выставил на стол два фужера, Лев церемонно наполнил их рубиновым вином.

– За то, чтобы впредь ни к кому из нас, нигде никогда не подходил пьяный джинн с нетрезвым предложением: «Пойдём, дорогой, без тебя в Багдаде такая скука…»

Я едва не поперхнулся! Багдад?! Это что же, выходит, он снова был на…

– Нет, – спокойно ответил мой друг. – Если честно, то сначала это был Коканд. Что я пережил, мама родная… И всё из-за этого Ходжи Насреддина, карданный вал ему в заднюю дверцу! А ведь я уже практически стал честным человеком…

Получалось, что лично он, Лев Оболенский, ничего предосудительного не совершал. В ту памятную ночь он ушёл от меня спокойный и счастливый, действительно намереваясь совершить размеренный подлунный променад и не более…

Летние звёзды в Астрахани висят низко и кажутся тонко выкованными, скорее из белого золота, чем из северного серебра. Они столь чисты, что подобны хрусталю – приглядевшись, можно через одну большую разглядеть тысячу маленьких. Их блистающая россыпь на Млечном Пути не ощущается острой, она лишь щекочет босые пятки ангелов…

Мой друг так увлёкся, что почти не смотрел себе под ноги, а в результате за каким-то поворотом грудью врезался в группу нетрезвых азиатов. Это были обычные узбекские разнорабочие, гастролирующие без документов почти на всех строительных площадках нашей великой страны. Работают за копейки, стараются, как могут, по-русски говорят из рук вон плохо, да и пьяными бывают крайне редко. Но в этот раз были…

– Ай, шайтан! – злобно ощерились двое самых пострадавших, вылезая из придорожных кустов. Трое удержались на ногах…

– Уф, мужики, – добродушно пожал плечами Лев. – Ну, призадумался, виноват, с кем не бывает…

– Зыдес людъи ходят, э?! Карим, съкажи… Иде Карим?!

– Вай дод… – вместе со всеми выдохнул наш герой, когда понял, что шестой узбек от столкновения с ним рухнул в неплотно прикрытый канализационный люк. Он даже первым полез его вытаскивать и, помнится, был жутко поражён, что у извлечённого (но дурно пахнущего) бедолаги оказалось безумно знакомое лицо…

– Бабудай-Ага?!

– Ага, конечно! – в тон откликнулся мокрый гастарбайтер, ни капли не коверкая русский язык. – Слушай, ну нигде от тебя покою нет, раз собрались по-человечески выпить с друзьями и… нате вам – поборник нравственных устоев припёрся! А ведь за тобой ещё с прошлого раза ящик пива числится…

– Бабудай-Ага! – не веря своим глазам, возопил Оболенский, едва ли не бросаясь азиату на шею. – Какими судьбами, старина? А как там дедушка Хайям, а Ходжа, а Рабинович, а все наши?! Да я тебе не один ящик поставлю, только расскажи…

– Вах, – отмахнулся тот, кого другие называли Каримом, и тоже дружески приобнял Льва. – Что зря рассказывать буду, от слов больше ветра, чем дел… Сам иди посмотри. А то очень скучно без тебя в Коканде… и в Бухаре, и в Хорезме… без тебя, Лёва-джан, такая скука! Пойдём, дорогой…

Вот тогда потомок древнего дворянского рода, бывший зампрокурора, отец семейства, верный муж и законопослушный российский гражданин впервые испытал удар звезды в лоб! Или по лбу, но это скорее скользящее попадание, а ему досталось именно в лоб! Он хлопнулся навзничь, гулко ударившись затылком и лишь на секунду зажмурив глаза от немыслимой боли. Лев открыл их спустя вечность от бьющего в лицо восточного солнца!..

Далее был крик… Приводить его в полной звуковой гамме нет смысла, достаточно того, что разморённый полуденной жарой Коканд вздрогнул. Под перепуганным стражником встала на дыбы гнедая лошадь, какая-то женщина в чадре уронила кувшин с головы, уличные мальчишки испуганно прыснули по подворотням, и даже мулла из ближайшей мечети точно запомнил час, когда он услышал «крик шайтана, на чей хвост наехало колесо колесницы святого Хызра», ибо человек так орать не может…

Оболенский сел и протёр глаза. Он находился в самом центре небольшой утрамбованной площади, судя по всему, гончарного квартала незнакомого восточного города. Неподалёку высилась украшенная резным кирпичом мечеть. По площади сновал народ. Люди, на мгновение сражённые Лёвиным криком, вновь возвращались к своим делам. Хотя два наиболее любопытных бедняка всё же подошли поближе:

– Да защитит тебя Аллах, почтеннейший чужеземец. Не ты ли издал этот ужасающий рёв, подобный рёву бесчестного иблиса, оплёванного верблюдом праведного мусульманина?

– Айм нот дую спик узбекстэн… – привычно начал наш герой, но вовремя опомнился. – Хотя нет… какого фига! Я прекрасно говорю по-узбекски, мать вашу!

– Видно, ты великий мудрец, о чужеземец, знающий разные языки и почитающий наших мам. – Оболенскому услужливо помогли подняться. – Скажи, зачем ты сидел на земле? Зачем так кричал? У тебя большое горе, кто-то умер?

– Я сам… в фигуральном смысле, – поправил Лев, видя, как вытянулись лица заботливых горожан. – Просто этот зараза джинн (чтоб ему сдохнуть без опохмелки!) забрал меня из моего мира и перенёс в ваш. А кто его просил, спрашивается?! Это в прошлый раз я был головой об асфальт с налёту ушибленный, сразу кома, лазарет, пробирки-капельницы-клизмы… Но сейчас-то я всё помню!

– Ты… долго стоял на солнце с непокрытой головой? – после секундного замешательства угадал один.

– Да нет же!

– Вай, он сказал «да» или «нет»? – удивился второй. К их экспрессивному разговору начали прислушиваться, любопытный народ, отложив повседневные дела, спешил посмотреть на чудно одетого чужестранца, говорящего странные вещи.

– Я имел в виду, что уже был здесь! Ну, на Востоке… В частности, в Багдаде. А это вроде другой городишко?

– Это благословенный Коканд, город ковров и пряностей!

– Н-да, название подходящее и запашок чувствуется, только не уверяйте меня, что корица пахнет сероводородом… Так вот, меня в Багдад дедушка затащил с помощью джинна. Он вообще любитель залить за воротник пиалку-другую кой-чего покрепче простокваши… Дед в смысле! Да, и звали его… звали его… Аллах Акбар! Нет, Хвала Хайям… нет, вот ведь вертится на языке… рак, краб, лобстер… Лобстер Хайям! Опять не то, но вроде…

– Хайям Омар? – тихо предположил кто-то.

– Точно! – восторженно взревел Оболенский. – Хайям Омар – это мой якобы дедушка! Тот самый, который написал:

– Вай дод, он читает такие вещи вслух, – испуганно начал озираться народ. – Воистину, кто бы посмел, кроме сумасшедшего…

– И ещё там был такой Ходжа Насреддин, домулло называется, так с ним мы вообще корифаны не разлей кумыс… А чего это все разом припухли?

Он не сразу обратил внимание, как быстро вокруг его величественной особы образовалось пустое пространство. Из-за спин простого люда показались длинные копья стражи; раздвигая толпу грудью коня, вперёд выдвинулся крючконосый всадник в богатой одежде…

– Кто произнёс имя проклятого Аллахом и всеми честными мусульманами возмутителя спокойствия, безбожника и проходимца Ходжи Насреддина, да иссохнут его внутренности, подобно листьям бесплодного карагача в засушливую пору?!

– Это вы про Ходжулю, что ль? – окончательно затягивая петлю на своей же шее, уточнил Лев. – Ну, не такой уж он и гад, больше прикидывается…

Шестеро стражников с суровыми лицами в мгновение ока взяли незадачливого россиянина в кольцо. Несколько секунд, прикрыв глаза от жгучего стыда, Оболенский искренне поражался глубине собственной глупости. Таким беспросветным идиотом он не ощущал себя ещё никогда… После чего, низко опустив кудрявую голову, бывшая гроза Багдада позволил с почётом сопроводить себя в сторону возвышающейся над низкими домишками голубой громады султанского дворца. То есть день не задался с самого начала…

Крючконосый всадник оказался главой кокандских стражников и носил звучное имя Аслан-бей. От достойного господина Шехмета, главы багдадской стражи, он отличался разве что более мелким ростом и нравом ярого служаки. И происходил из богатой семьи, впитав вкус к использованию плети уже с младенчества, так что печать порока давно отложила след на его холёном лице…

Сам Коканд превосходил Багдад не столько размерами, сколько степенью куда большей угнетённости местных жителей. Если Селим ибн Гарун аль-Рашид, да сохранит Аллах память о нём для благодарных потомков, карал сурово только за воровство, султан Коканда был столь же суров во всём! Уже на подходе к его дворцу побледневшему Оболенскому продемонстрировали врытые в землю колья – на них по субботам сажали ослушников. А у самых ворот, в пыли, сидели на корточках скованные железом люди – они ждали «скорого и праведного суда»…

Лев не был связан, но прекрасно понимал, что в одиночку он не управится с шестью опытными стражниками, а при первой же попытке прыгнуть в проулочек и сбежать уверенно получит длинную стрелу в спину. Но самое худшее – это то, что у него неожиданно жутко зачесались пальцы! Причём не от страха и не просто так, он слишком хорошо помнил это покалывающее ощущение – надо срочно что-нибудь украсть! Хоть что-нибудь… Но рядом была только стража, хотя… почему бы и нет?

Когда я записывал всё это, у меня не было ни малейшего сомнения в искренности Льва. Не то чтобы его кристальная честность давно и повсеместно вошла в поговорку, но, с другой стороны, он никогда и не врал без причины. А, уж согласитесь, нормальному мужчине, даже с самым средним уровнем фантазии, всегда есть что придумать в своё оправдание за недолгое отсутствие неизвестно где… Тем паче врать о Востоке!

Да будь в его рассказах хоть один-разъединственный ляп – меня и Оболенского давным-давно заслуженно посрамили бы суровые и неподкупные критики. Поэтому я не перебивал его, не лез с глупыми комментариями, а лишь иногда изредка задавал уточняющие вопросики типа: «А ты сам-то в это веришь?!» Пару раз Лев даже обижался, цветисто посылая меня в самое тёмное место у шайтана под хвостом…

Султан благословенного города Коканда носил достославное имя Муслим аль-Люли Сулейман ибн Доде! По крайней мере, один большущий плюс у него в его системе законоисполнения был: задержанного Оболенского не стали томить в тюрьме, засовывая в вонючую яму-зиндан, а сразу же, без малейших проволочек, направили пред сияющие очи правоверного защитника и властителя всех законопослушных мусульман. То есть нашего российского гражданина приняли к судопроизводству без проволочек. В иной ситуации Лев как бывший юрист, несомненно, оценил бы это, но не сейчас…

А сейчас его втолкнули в небольшой, но очень изысканный сад под открытым небом, с павлинами, пальмами и традиционным мраморным фонтанчиком прямо посреди дворцового комплекса. Навстречу страже вышел суетливый мужчина в дорогом халате и островерхой чалме, явно советник или какой-нибудь зам. Он о чём-то быстро переговорил с Аслан-беем, внимательно посмотрел на Оболенского, неодобрительно поцокал языком и ушёл.

– Припекает… – ни к кому особенно не обращаясь, буркнул наш герой.

– Ты можешь сесть, нечестивый пёс, – милостиво кивнул глава городских стражников. – Султан скоро выйдет, и если ты не тот, за кого себя выдаёшь, сегодня же вечером тебе придётся молить о смерти шестерых палачей, заживо сдирающих с тебя кожу!

– За что?! Я мирный турист, ничего не делал, никого не трогал, я требую российского консула, и у меня в паспорте штамп дипломатической неприкосновенности!

– Ты лжёшь, как дышишь. – Так презрительно и верно Льва не ставили на место ещё никогда. На мгновение кровь бросилась ему в лицо, он воспылал местью и жутко пожалел, что в тот памятный вечер вышел на улицу без пулемёта. Танк тоже мог бы пригодиться, или крейсер, или…

– Если бы не планы нашего пресветлого султана, да продлит Аллах годы его правления вечно, ты бы уже издыхал на площади, извиваясь на деревянном колу, пронзившем твою смрадную задницу!

– Вай мэ, ей ни за что не сравниться смрадом с твоим дыханием, почтенный Аслан-бей, – вежливо ответил кто-то, прежде чем горячий русский дворянин успел сам постоять за свою попранную честь. В смысле встать-то он встал и даже протянул руку к маленькому дастархану, явно намереваясь использовать резной столик не по прямому назначению, но стража не дремала. Миг – и три оперённые стрелы с чёрными, как клювы ворон, наконечниками уставились ему в лицо… Именно в этот роковой момент меж ним и стражей спокойно встал невысокий, но очень толстый человек.

– Господин новый визирь, – скрипнул зубом Аслан-бей.

– Господин главный визирь, – мягко поправил его толстяк. – Если наш великий султан, да избавят его небеса от перхоти в бороде, соблаговолил дать мне, ничтожнейшему, столь высокую должность, то уж наверняка он сделал это от своего ба-альшого ума! Или у кого-то есть тень сомнений в божественном разуме нашего правителя?!

– Аллах да покарает этого нечестивца. – Поклонившийся глава стражи сдал позицию.

Удовлетворённо кивнув, главный визирь соизволил наконец повернуться и к Оболенскому. Цепкие узкие глазки глянули в его сторону всего один раз. Толстяк поправил пышно завитую колечками бороду и безапелляционно заявил:

– Лицо этого негодяя отмечено печатью порока, он, конечно, пройдоха и лжец, но вряд ли тот самый человек, о поимке которого вы, о поспешливый, оповестили весь Коканд…

– Он сам признался!..

– Вай мэ, кто не знает, как легко наша доблестная стража пишет самые искренние признания кизиловыми палками на пятках несдержанных в речи мусульман…

Аслан-бей пошёл пятнами, казалось, ещё мгновение, и он бросится на главного визиря с кулаками, тем паче что пузан явно на это нарывался… Однако, вопреки чаяниям, глава блюстителей правопорядка неожиданно бросился к нашему бедолаге, схватил его за воротник и отвесил две хлёсткие пощёчины:

– А ну, говори, сын шакала, говори своё имя! Главный визирь хочет сам, своими ушами услышать, как тебя называли в Багдаде… Святой Хызр? Алишер Навои?! Или, может быть, сам великий Ибн Сина?!! Скажи нам своё истинное имя, имя, имя!!!

Толстяк беспомощно прикрыл глаза, словно бы «умывая руки», хотя откуда он-то мог знать, что сейчас произойдёт… А произошло следующее: могучая лапа Льва поймала холёную ладонь господина Аслан-бея на третьем взмахе, сжав её так, что раздался хруст костей! После чего, перехватив второй рукой пояс онемевшего от ужаса кокандца, он нежно поднял его над головой и, не целясь, запустил в стражников с луками. Четверо человек дружно рухнули в фонтан! И только после этого неожиданно тихо, внятно, чётко выделяя каждое слово, он ответил:

– Меня зовут Лев Оболенский…

За его спиной раздались одобрительные аплодисменты.

– Воистину этот человек храбр, силён и глуп, но пусть воины не опускают луки… – капризным, даже чуточку женским голоском объявил великий султан Коканда, выступая на сцену.

Главный визирь изобразил самый низкий поклон, бултыхающиеся в фонтане стражники тоже попытались принять соответствующие этикету позы, но у них это вышло смешнее… Сам же Лев, опустив глаза, с удивлением уставился на низкорослого худющего коротышку с отвисшим пузцом и тоненькими ногами. Плюс к вышеперечисленным достоинствам Муслим аль-Люли Сулейман ибн Доде обладал неровной кустистой бородёнкой, красным прыщавым носом и замашками изощрённого садиста. Однако мозги он, видимо, имел хоть какие-то…

– Мой главный визирь, Хасан аль-Хабиб ибн Бибип, и мой бесстрашный Аслан-бей, мы застали вас обоих в момент спора об этом ничтожном чужестранце. Да, его внешность подходит под описание великого Багдадского вора, доставленное нашими соглядатаями. К тому же он сам откликается на это шайтаноподобное имя… Всем ли известно, как в нашем благословенном Коканде карают воров, лжецов и ослушников? Итак, скажи нам, о сын греха, ты ли тот самый Багдадский вор, у нас есть на тебя виды…

– Нет, – подумав, соврал Лев. – Я случайный прохожий, здесь проездом, готов извиниться перед вашими фараонами, но так как сам ничего противоправного не делал, то…

– Он сказал «нет»… – скучно покачал головой султан. – Что ж, тогда нам надлежит просто отрубить ему голову за бунт, непочтение и нанесение побоев нашей возлюбленной страже!..

У Оболенского подкосились колени. Злобное лицо Аслан-бея, тайком выжимающего чалму, озарилось счастливой улыбкой. Муслим аль-Люли бодро развернулся, считая вопрос решённым, но Хасан аль-Хабиб ибн Бибип не вовремя подал голос:

– О светлейший среди светил, о светоч мудрости среди наимудрейших, если ты позволишь мне, своему ничтожному рабу, сказать слово, я докажу, что именно этот человек и есть Багдадский вор!

Главный визирь поправил завитую бороду, ещё раз поклонился, дождавшись милостивейшего кивка кокандского султана, и, подтянув необъятное брюхо, бодро взялся за дело. Он пристально осмотрел нашего героя, дважды или трижды обошёл его по кругу и вдруг резким уверенным движением запустил руку Льву в карман длинных летних шорт – на свет божий явились два кошелька, кусочек недоеденного чурека, потёртые игральные кости, три китайские монетки с дырками посередине, один шёлковый платочек с буквами «О+Д» арабской вязью, золотая цепочка с полумесяцем и амулет в виде сухой кроличьей лапки…

– О шайтан, это же наше! – в голос возопили честные стражники, узнав собственное имущество.

Толстяк победно воздел указательный палец вверх:

– Проницательный взор нашего сиятельного султана легко и сразу опознал этого бесчестного наглеца, ибо никому не дано бросить даже тень обмана на солнцеподобное чело блистающего разумом нашего повелителя! Вот медноголовый Аслан-бей, например, ни о чём не догадался…

– Что?! Да я первый его поймал! Я сразу узнал, что он и есть тот самый вор! Я первый…

– Вай мэ, – укоризненно поцокал языком визирь. – Кто это смеет в присутствии самого султана верблюдоподобно кричать: «Я – первый…»?!

Глава стражи успешно прикусил язык. Муслим аль-Люли Сулейман ибн Доде нахмурил бровки, похоже, он действительно не любил делиться пальмой первенства.

Султан сурово поманил пальчиком Льва:

– Мы узнали тебя! Легенды о неуловимом Багдадском воре, голубоглазом, высоком и светлокудром, ограбившем дворец Селима ибн Гаруна аль-Рашида и опозорившем многих достойных жителей, достигли нашего слуха. Признаёшь ли ты эти ужасные преступления?

– Бред какой-то… – Оболенский старательно постучал себе кулаком по лбу, словно надеясь, что всё происходящее окажется горячечным сном и развеется на рассвете. – Отвали, пингвин в будёновке, ничего такого я не делал…

– Как он нас назвал?

– О кладезь мудрости, – тут же подкатился едва не поперхнувшийся Хасан аль-Хабиб ибн Бибип. – Пингвин – это чудесная птица дальнего Севера, отличающаяся редким умом, неизбывной красой и божественным голосом. А будёновка… это… это…

– Очень симпатичная революционная тюбетейка красноармейских джигитов, с ушками и звездой, – уже срываясь, добил наш герой. – Нет, ну серьёзно, что вам всем от меня надо?!

– Мы желаем, чтобы ты крал для нас! – топнув ножкой, взвыл султан.

На мгновение повисла нехорошая тишина (присели все!) – на изысканно утончённом Востоке подобные заявления открыто не делаются. Стражники распахнули рты, визирь начал что-то насвистывать, а Оболенский со скрипом прочистил указательным пальцем ухо. Видимо, и сам властитель понял, что сболтнул лишнее…

– Мы утомились пустыми разговорами и изволим вкусить сон в нашей опочивальне. Пусть этому недостойному глупцу объяснят, в чём его истинный долг как правоверного мусульманина и верного подданного… – Муслим аль-Люли строго зыркнул на каждого участника, зачем-то похлопал кулаком по брюху главного визиря и поманил за собой Аслан-бея. – Ты пойдёшь с нами, нам угодно кое-что сказать тебе наедине…

Все, за исключением Льва, склонились в почтительном поклоне. Дождавшись, пока султан и глава стражи уйдут, визирь поманил лучников и самолично отконвоировал задержанного в какое-то подвальное помещение. Причём, что удивительно, не в тюрьму! Этакая уютненькая комнатка, вся в коврах, с широкой кроватью, заваленной шёлковыми подушками, медным тазом, кумганом с водой и выдержками из Корана на стенах… Окон, впрочем, не было, то есть благоустроенная, но камера… Запустив пленника внутрь, толстый визирь самолично припёр спиной дверь, снял надоевшую бороду и тихо произнёс:

– Ну, здравствуй, Лёва-джан…

Вместо ответа Оболенский от души дал Насреддину по морде!

…Вот здесь я впервые и задал, как мне казалось, вполне логичный вопрос, полный нескрываемой укоризны:

– С чего это тебе взбрело в голову заняться рукоприкладством?! Ведь Ходжа – твой друг и он…

– Именно! Именно потому, что он – мой друг, он и способствовал тому, что меня вновь загнали на этот грязный, вонючий, тёмный, страшный, нецивилизованный Восток! По морде я ему дал… заслуженно! Должен же я был хоть кому-нибудь дать в табло от полноты чувств?! Меня второй раз туда отправляют, даже не спросив, вежливости ради!

– Лев, не ори…

– Буду орать! В первый раз ладно… прощаю… Был не в себе, башкой об асфальт стукнутый, уши в лапше, весь из себя сплошной мусульманин (прости, Господи Иисусе Христе, мя грешнаго!..), ворую направо-налево, по гаремам культурно отмечаюсь, но ведь не от дурного воспитания, тут я чист, аки дитя неразумное! А во второй раз что?.. Я, между прочим, уже всё-всё понимал! Как последний идиот – в джинсовых шортах, новых сабо, футболочка фирменная, мобильник, часы приличные… были. И вот со всем этим – нате вам, Багдадский вор вернулся! А Ходжа знал, не мог не знать, уж он-то всегда всё знает! Фольклорный персонаж, блин, герой легенд и анекдотов… И что, ты думаешь, он после всего этого сделал?!

– Что? – осторожно уточнил я.

– Дал мне сдачи!!!

…Самое смешное, что обалдевший Лев воспринял это, в общем-то, абсолютно адекватное действо как акт самой чёрной неблагодарности. А посему добавил домулло ещё и по уху слева, чисто в воспитательных целях. В ответ получил незамедлительный пинок под коленку и рассердился уже всерьёз…

Добрых десять минут заклятые друзья тузили друг друга самым недружественным образом! Оболенский был выше и сильней, но Ходжа оказался более шустрым, к тому же подушка на животе успешно гасила ряд прямых ударов, не позволяя провести достойный апперкот. Кстати же, сам Лев первым и прекратил бессмысленную потасовку, выбросив флаг перемирия…

– Всё, брэк! Один-один, а дерёшься ты всё равно по-девчачьи…

– В уличной драке главное – результат, – отдышавшись, просветил Насреддин. – Аллах дозволяет причинить обидчику равноценное зло.

– Вот так и дал бы мне в зубы, а то лягаешься, как мой Рабинович…

– Во-первых, он мой! Во-вторых, о невнимательный в познании мудрости, «равноценное зло» вовсе не значит «то же самое». Если какая-то собака укусит тебя за ногу, не будешь же ты ловить её с целью укусить туда же?! Хотя, клянусь святым Хызром, с тебя станется…

Они покосились друг на друга, потом улыбнулись и крепко обнялись.

– Ну, наконец-то, Ходжуля…

– Я скучал, Лёва-джан…

– Я тоже, и к вопросу о скуке… Это не ты надоумил одного нашего знакомого джинна?

В общем, им не дали особенно наболтаться по душам. Вышколенные восточные стражники, даже слыша явно подозрительный шум, не дерзнули бы войти внутрь без прямого приказа визиря. Однако, когда всё стихло, им взбрело в голову поинтересоваться: кто же всё-таки победил? То есть нет ни малейших сомнений, что болели они за своего, но проницательный взгляд высунувшегося Ходжи мгновенно определил, кто, сколько и на кого поставил и почему выиграл…

– Охраняйте этого человека как зеницу ока! – строго, но чуть гнусавя, наказал он, прижимая к разбитому носу парчовый рукав. – Ибо султан наш, да сохранит Аллах его незыблемый ум в том же непоколебимом состоянии, как и было ранее от младых ногтей, имеет большие планы на этого грешника, при одном имени которого даже сам шайтан стыдливо прячет лицо своё между колен своих…

– Вай дод, как ему, наверное, неудобно, – сочувственно покивали представители кокандского спецназа, задвигая засов на дверях. А Лев Оболенский, плюхнувшись задом на мягкие подушки, погрузился в светлые воспоминания о славном Востоке! И ведь ему было что вспомнить, согласитесь, а?!

О бездонное небо Багдада, высокое и глубокое, словно взгляд голубых глаз Аллаха… О хрустальный смех смуглолицей Джамили, подобный звону весенней капели, перемешанному с шёпотом горного ручья, столь же чистым, сколь и мелодичным… О стихи старого Хайяма, его узловатые руки, пахнущие пылью пустыни и едва уловимым ароматом страниц зачитанного Корана…

– Блин горелый, что ж я о дедушке-то ничего не спросил?! Он ведь вроде не кисло там устроился, при дворе Гаруна аль-Рашида, премьером или советником по вопросам философического стихосложения после литра подшофе…

В этом весь дед – ни дня без рюмки, а по молодости ещё и ни одной чадры мимо не пропускал… Вот у кого надо учиться умению ставить главные приоритеты в жизни!

За дверью раздался сдержанный гул, лязгнул отодвигаемый засов, и в подземелье к нашему герою торжественно шагнул глава городской стражи Коканда. Он искренне старался выглядеть как можно более величественно и грозно, что было трудно. Ибо далеко не каждый восточный мужчина, десять минут назад мокнувший в фонтане, способен производить устрашающее впечатление…

– Слушай, ты… шайтан неверный!

– Не-а, я верный шайтан, – вальяжно растянувшись на невысокой кровати, мурлыкнул Лев. – Чем обязан, достопочтенный сэр?

– Как ты смеешь, презренный шакал?! – взвился было отважный Аслан-бей, хватаясь за парадный ятаган, но огромным усилием воли совладал с собой. – Великий султан, да благословит его Аллах долгими годами и бесчисленным потомством, вознамерился поручить тебе одно щепетильное дело… Он верит, будто бы бесчестный Багдадский вор способен доставить к его стопам то, чего не смогла его же преданная стража?! Да я клянусь бородой пророка, что если ты только посмеешь…

За дверью раздался явственный стук каблучков. Начальник стражи тихо ойкнул и без предупреждения ужом ввинтился под кровать пленника. Невозмутимый Лев отреагировал на этот вопиющий поступок чуть удивлённым изгибом левой брови, не более…

В его благоустроенную камеру вошла очень толстая женщина в богатейшей струящейся парче, с плотно укутанным вуалью лицом. Опытным глазом «экспроприатора» Оболенский заметил, что украшений на ней вполне хватило бы на открытие собственного ювелирного бутика…

– Ты ли тот человек, которого называют Багдадским вором, о бесстыжий червь, смеющий возлежать перед самой главной женой нашего всесильного султана?!

– Не-а, по сути, я очень стыдлив, и если вам неудобно разговаривать со мной стоя – ложитесь, я охотно подвинусь…

Женщина, словно выплывшая Муму, начала лихорадочно хватать ртом воздух и даже, кажется, заметно увеличилась в размерах…

– Как ты… смеешь так… да я… одного моего… тебя тут же…

– Да, вот такой уж я несносный хам, что смею, то и жму, но большинству девушек это нравится, – пунктуально отвечая на все недовысказанные вопросы, продолжал наш герой. – Однако, пока вы, как самая весомая жена вашего султана, не повелели мужу сотворить со мной нечто противоестественное, может, скажете уже, зачем пришли, а?

– Затем, чтобы сказать тебе, что если только ты исполнишь повеление моего горячо любимого (да сохранит его Аллах и помилует!) мужа, то твоя смерть будет самой долгой, самой ужасной, самой мучительной и…

– И так далее, в соответствии с вашим кротким нравом и бесконечной добротой?

– О исчадие гиены и скорпиона, чтоб шайтан этой же ночью обгрыз тебе все ногти… – злобно зашипела женщина, но в этот момент знакомый фальцет самого Муслима аль-Люли Сулеймана ибн Доде раздался за гостеприимными дверями. Лев величаво указал даме пальчиком на «под кровать!», и главная жена султана, разом сдувшись, умудрилась-таки туда влезть. Невнятный всхлип, короткая потасовка, облачко пыли, вылетевшее снизу, кровать пару раз дёрнулась и тактично замерла…

В двери вошло главное действующее лицо правительства славного Коканда. Султан огляделся, закрыл за собой дверь и уже открыл было рот, как догадливый Оболенский предупреждающе вскинул руку:

– Ша! Хватит, наслушался! Всё, что вы тут намерены сообщить мне о моей гнилой сущности, я уже знаю, запомнил, осознал, выписал золотой арабской вязью на чёрных скрижалях беспросветного мрака моей преступной души, так?! Теперь, ради бороды святого Хызра с колесницей, чётко и целенаправленно – ЧЕГО НАДО?

Добрых пять минут с очень длинным хвостиком султан молчал, пыжась от сомнений. Его буквально на глазах раздирали два безумных противоречия – с одной стороны, жгучее желание немедленно казнить наглеца в соответствии со всеми наворотами шариата, а с другой, этот несносный злодей был ему для чего-то очень-очень нужен! Лев намеренно сделал предельно скучное лицо и даже зевнул, хотя вставать и не собирался…

– Ты должен украсть для меня самую достойнейшую из жён, прекрасную пери Востока, красотой превосходящую всех райских гурий, с телом совершенным, словно её лепили руки Аллаха, и душой чистой, как слеза пророка! Понял ли ты, несчастный?!

– Угу, уже конспектирую. Осталось выяснить кличку и среду обитания этого подвида розового фламинго…

– О, её божественное имя, – не замечая иронии, продолжал султан, – подобно музыке флейты и свирели – Ирида аль-Дюбина!

Сказать, что удивлённую морду Льва малость перекосило – значит не сказать ничего. В беспредельном изумлении он так распахнул рот, что Муслим аль-Люли Сулейман ибн Доде, не удержавшись, заглянул туда.

– Но помни, сын свального греха ехидны и крокодила, если об этом узнает хоть кто-нибудь…

Оболенский икнул, извинился и в ту же секунду разразился таким хохотом, что стены вздрогнули. Видимо, причина столь бурного веселья не была оценена султаном по достоинству. Восточная субординация вообще редко поощряет подобную фамильярность, и их величество, да сохранит его имя Аллах для неблагодарных потомков, дважды возмущённо фыркнул, притопнув ножкой.

Увы… Обычно трезво мыслящий Оболенский никогда не позволил бы себе этого быстро наказуемого хамства, но, будучи уверенным в друге Ходже, он разошёлся на полную катушку. Нет, конечно, маленький султан внешне здорово напоминал разгневанного циркового пони, и его потешный вид не стоит сбрасывать со счетов, хотя гогот нашего героя всё равно мог быть и потише…

Но самое худшее, что за дверью вновь раздались голоса, и кто-то, несмотря на протесты стражников, настоял на своём праве войти. Льву ничего не оставалось, кроме как, свесившись, кивнуть султану, намекая на то единственное место, куда можно было бы спрятаться от нежелательного свидетеля. Самое трогательное, что и повелителю Коканда не пришло в голову ничего умнее, как подчиниться…

Насреддин вошёл внутрь, когда быстрый перепихон под кроватью достиг апогея взаимного абсурда и тихого ужаса всех заинтересованных сторон.

– Лёва-джан, друг мой, – без предисловий начал главный визирь. – Ситуация выходит из-под контроля, клянусь Всевышним, тебе придётся бежать этой же ночью… прошу, молчи и слушай! Наш тупоголовый султан (перестань строить мне рожи – я говорю о серьёзном!) вознамерился жениться на очередной неприступной красотке и отправить за ней самого Багдадского вора, то есть тебя! А эта старая уродина с лицом, подобным вымени макаки (речь, конечно, о главной жене нашего властителя, и не изображай обморок!), вбила себе в голову, что не допустит этого, а если надо, просто подсыплет тебе яду в шербет. Да, кроме того, сам начальник стражи Аслан-бей (чей ум я никак не могу сравнить с ослиным из уважения к Рабиновичу, да не ёрзай ты, дай рассказать!) обещался при всех справиться с этой задачей сам, навеки похоронив всю память о тебе в вонючем зиндане! Понял, о недогадливый и пустосмешливый? Ну а теперь досчитай до пяти и внятно объясни: почему ты так невежливо пытался перебить меня во время изложения столь важных фактов… Я правильно употребил слово «факт»?

– Да, – наконец-то успел вставить слово Лев, – но, знаешь ли…

– Знаю, я всё знаю, о великовозрастный внук вечно пьяного поэта, – на лету перехватил инициативу домулло, – потому и предупреждаю сразу: я с тобой не пойду! Тебя, разумеется, выведу и спасу, в память о нашей доброй дружбе, а мне есть что терять… О, кому рассказать, не поверят – каково это сыну бедного горшечника из Бухары выбиться в главные визири при султане Коканда! Я уже не тот Ходжа Насреддин, я имею достойный пост, помогаю простым людям, и самое главное, что здесь меня не разыскивают власти шести мусульманских стран за преступления, в которых я практически не… Лёва-джан, у тебя зубы болят, да? Нет?! А зачем ты тогда так интимно хлопаешь ладонью по своей постели, ты на что-то надеешься или намекаешь…

– Да, – ещё раз безысходно подтвердил Оболенский, всей задницей, буквально физически, ощущая нарастающую мощь ярости, гнева и обид, зреющую под кроватью.

– Вай, собирайся, э?! Убегать пора, в любой час сюда может пожаловать сам султан вместе с начальником стражи, не говоря уже о старшей жене нашего властителя, чтоб шайтан приснился им всем беззвёздной ночью и пощекотал каждого в носу своим бесстыжим хвостом! Вставай, как главный визирь, я смогу провести тебя через…

– Бывший главный визирь, – уверенно поправил пленник, и от стальной незыблемости его тона Ходже стало не по себе.

– Почему это… бывший?

– Долго рассказывать, но уж поверь мне на слово… И, кстати, ты ещё не разучился бегать?

У героя народных анекдотов от ужаса встала дыбом искусственная борода, только сейчас он заметил три пары узорных восточных шлёпок, предательски выглядывающих из-под кровати. Ещё через пару секунд он безошибочно угадал, кому они принадлежат…

– Ты убил их, о исчадие северных иблисов?!! – с надеждой ахнул он.

– Нет, живёхонькие и, думаю, всё слышали…

– Тогда ты убил меня, – с чувством признал Насреддин. – Знаешь, у нас есть очень немного свободного времени, я как раз хотел показать тебе город, только очень быстро, ты уж не отстава-а-ай…

Последнее слово растянулось во времени и пространстве в соответствии со всеми законами физики и скоростью стартовавшего «визиря». Лев вздохнул, потянулся, раза три хорошенько подпрыгнул на той же кровати и, только убедившись, что наплющил кого надо как следовало, припустил за Ходжой. Старые, добрые времена возвращались…

Ретивый Насреддин пулей нёсся впереди, вопя во всё горло: «Пожар! Пожар! Спасайтесь, правоверные!» Стражники послушно шарахались в стороны, бывший Багдадский вор тяжёлыми прыжками догонял друга, иногда с видимым удовольствием отлавливал перепуганных царедворцев, услаждая их уши львиным рёвом: «Пожар же, дубина! А ну быстро набрал полный рот воды и тушить! Тушить немедля, тунеядцы, мать вашу…»

К чести кокандцев, надо признать, что уклониться от такого призыва не посмел никто! Когда примерно через полчаса взбешённый Муслим аль-Люли приказал поставить пред свои грозные очи всех и сурово вопросил, какого шайтана эти дети иблисов молчат, как будто воды в рот набрали, семьдесят пять процентов едва не захлебнулись от восхищения проницательным умом наимудрейшего из всех султанов!

А тем временем из задней калиточки дворца спокойненько вышли два сборщика налогов, высокий и толстый. Как понимаете, таких людей даже охранники не задерживают, памятуя о том, что, «пока ты не наступил в дерьмо верблюда, оно не так уж и пахнет…».

К вечеру весь Коканд был более-менее обыскан относительно щепетильной стражей, по зрелом размышлении так никого и не нашедшей. А что вы хотите – поздний час, время вечернего намаза, и вламываться в дома правоверных мусульман в такую минуту есть непростительный грех перед Аллахом, ибо никто не вправе отвлекать молящегося от молитвы. К тому же блюстители порядка искали голубоглазого чужестранца и сбежавшего главного визиря. О том, что мимо них безнаказанно прошмыгнули два сборщика налогов, дальновидные воины разумно умолчали…

А в результате оба прожжённых авантюриста надёжно скрылись в ближайшей чайхане, демонстративно расположившись под самым носом разгневанного султана. Уж как и о чём великий и сиятельный побеседовал под кроватью со своей старшей женой и любимым начальником стражи, истории неизвестно… Думаю, эти двое успешно выкрутились, так как каждый остался при своём – жена при муже, а Аслан-бей при должности. Не нам их судить, нам гораздо интереснее, что сказал Ходжа Льву, когда убедился, что погоня их не достанет…

– Да поразит тебя шайтан цветистым чирьем во всю поясницу, который будет болеть, как единственный зуб самой злонравной из тёщ, и прекратит чесаться, словно язык гнуснейшей сплетницы всего мусульманского мира лишь в тот миг, когда хоть один из правоверных скажет о тебе доброе слово, не покривив душой перед Аллахом!

– Убавь транзистор, а? Без тебя тошно…

– А со мной?

Лев подавил рвущиеся наружу эпитеты и молча добавил соучастнику горячего чаю в пиалу, причём налил буквально всклень так, что не подымешь не расплескав. Ходжа понимающе вздохнул и, низко наклоняясь, стал прихлёбывать чай по-собачьи. Оболенский понял, что и тут проиграл…

– Значит, это не ты надоумил Бабудай-Агу вернуть меня на Восток…

– Лёва-джан, ты мне почти как брат и поверь, половина моего большого сердца принадлежит тебе, хотя ты и бросил меня в Багдаде, как последний хмырь… Это вроде недоношенного шайтана, да? Так вот, злая судьба завела меня в благословенный Аллахом Коканд, где я так уютно, так светло и безмятежно устроился в должности главного визиря, ежедневно вкушая халву с мёдом, плов с барашком и даже (прости, Всевышний!) румийское вино по большим праздникам, как вдруг являешься ты… И всё! Одно твоё появление, один взгляд голубых глаз, один звук знакомого имени сразу говорят понимающему истину – покой и благоденствие накрылись медным тазом… Ты вновь вернулся портить мне печень?

Наш герой, повесив буйную голову, как популярные персонажи русских сказок, горестно смахнул печальственную слезу и далеко не сразу определился с ответом.

– О мой альтернативно мыслящий друг, простишь ли ты мне узкоспециализированную поспешность выводов, основанную на плохом дошкольном воспитании и чисто психологических стрессах? И позволишь ли коротко, но внятно рассказать тебе о моём личном взгляде на сложившуюся ситуацию с точки зрения образованного человека иного мироощущения… Аргамак моих мыслей доскакал до твоего сердца, отстучав золочёными копытами смысл моих слов в твоей бубноподобной голове?

К окончанию этого заявления Ходжа уже практически обалдел и потому кивнул молча. Далее прошу, столь же молча, оценить ораторский талант моего разностороннего друга – он уложился в десять минут! За столь невероятно короткий отрезок времени он обстоятельно рассказал о том, что такое путешествие по мирам, светлое будущее человечества, научно-технический прогресс, консолидация религий и цивилизаций, внешнее отличие верблюда от «ломбарджини-дьябло», пошлость демократии, союз террористов и олигархов, опасность ввоза в страну игрушек типа «тамагочи» и передовые шаги по созданию карманных компьютеров на примере того же сотового телефона, который хоть и выглядел заманчиво, но «сеть» не обнаруживал…

Насреддин всё это выслушал не перебивая, за что ему тоже честь и хвала. Правда, потом честно признал, что такого бесстыжего вранья ещё не слышал…

– Чем мне надо поклясться?

– Ничем, ибо для тебя нет ничего святого… И вообще, ложись спать, а? Завтра на рассвете, свершив утренний намаз под пение муэдзинов, мы отправимся в дальний путь. А ведь мне ещё надо забрать верного Рабиновича…

– И где ты оставил моего осла?

– В султанской конюшне, – безмятежно зевнул бывший визирь и завалился на циновке на бочок. Его врождённому умению легко переносить взлёты и падения судьбы можно было только позавидовать, а вот Лев уснуть не мог…

…Как, кстати, и я. Ибо тень бессмертного Соловьёва пришла ко мне этой же ночью! Вообще-то, тени великих посещают меня не часто, хотя один раз приснилась даже Бритни Спирс! Нет, она-то, слава богу, ещё не тень, и фигурка у неё очень-таки осязаемая. Мы болтали довольно долго, причём она отлично говорит по-русски, и в основном классная девчонка, без лишних заворотов и звёздности. А вот Соловьёв – дело другое…

Он навалился на меня подобно песчаной буре, пылая праведным, с его точки зрения, негодованием:

– Я всю жизнь положил на то, чтобы написать эту блистательную дилогию о Ходже Насреддине! Я спал на кошме, жил в забытых Аллахом и советской властью кишлаках, пил жёлтую воду из бедняцких арыков – я собирал фольклор! По библиотекам, по архивам, изустно, собственной рукой торопливо записывая правдивые истории народов Азии о своём легендарном защитнике и бессмертном пересмешнике. Я работал, по многу раз переделывая сделанное, меняя главы и направления сюжета. Я отразил в образах глупого бея, скупого ростовщика, подлого визиря, жадного падишаха, продажного муллы все вековые чаяния простого люда! По моим книгам ставят спектакли и кино, их переиздают так, как раньше не издавали Коран – на прекрасной бумаге, с золотым обрезом и тиснением на натуральной коже! Как только ты посмел и помыслить о том, чтобы красть у меня героев?!

– Я и не… не крал особенно… Насреддина разве? Но… он ведь и не ваш лично, если честно, да?

– Как ты посмел исказить мой образ Багдадского вора?! – мигом переключился великий писатель, как-то незаметно обойдя скользкую тему с авторскими правами на Ходжу…

– А-а… это из жалости… просто вы его таким уродом изобразили…

– Я написал, что у него было «плоское, широкое лицо, совершенно голое, без всяких признаков усов или бороды, украшенное крохотным носом и парой разноцветных глаз: один тускло синел, затянутый бельмом, зато второй, жёлтый и круглый, смотрел пронзительно…». И это, по-твоему, урод?!

– Ну, мягко говоря…

– Уродство – это портить изысканную культуру Востока вульгарными словечками твоего Льва Оболенского! Да будь истинный Багдадский вор хоть чуточку на него похож, его бы исторгнули, как чужеродное тело, и Бухара, и Коканд, и Басра, и… И вообще, всё равно никто не знает, как он выглядел!

– Я знаю… – почему-то упёрся я и даже проснулся от обиды. Верьте не верьте, но утром книга Соловьёва забилась на полке в самый дальний угол и словно бы всерьёз надулась, впредь совершенно не желая со мной разговаривать…

…Лев, с недоеденным персиком в руке, вылез на плоскую крышу чайханы, наслаждаясь свежим ночным воздухом. Высокие звёзды Коканда, причудливо выстроившись в многовековой порядок зодиака, манили к себе по-восточному сахарной хрупкостью. Обычно все арабские или персидские поэты почему-то сравнивают звёзды с глазами возлюбленной, но глаза прекрасных азиатских девушек, как правило, чёрные или карие… Если в них где и сверкнёт звезда, то разве что от солнечного блика да случайной слезы. Это правильнее, это честнее, это ближе, ибо звёзды над Кокандом и есть сахарные слёзы томных восточных красавиц…

От восхищения поэтичностью места и полноты чувств Оболенский с размаху запустил персиком в луну. Бедняжка вздрогнула, но зря, персик до неё, разумеется, не долетел, а плюхнулся в чей-то двор, чавкнув перед смертью… Наш герой вздохнул и достал из-за пазухи сотовый телефон. Верный маленький «сименс» ничем не смог ему помочь, более того, демонстрируя всевозможные функции, популярный аппарат мобильной связи был беззастенчиво раскритикован правдолюбивым Ходжой Насреддином.

Домулло уверенно заявил, что мелодии скучные (типа «Бумбалаки-дон!» ни одной нет), дизайн не золотой и не серебряный, картинки рисовал сам шайтан (хотя Лев честно скачивал голых тёток с Интернета) и вообще, механика безбожно устарела (?!!). В том смысле, что у султана кокандского есть заводной павлин, усыпанный драгоценностями, так тот в нужный час распускает хвост, открывает клюв и гармоничным голосом славит пророка Мухаммеда, да сохранит его Аллах и помилует…

Надувшийся русский дворянин ещё раз вздохнул, от скуки понажимал кнопочки в последний раз, непонятно зачем указав время побудки на четыре утра. Потом вспомнил, что в шесть на весь город будут орать муэдзины, как заведённые будильники. Он плюнул, покачал мобильник в руке и в сердцах запустил им туда же, в звёздную высь. Луна второй раз на провокацию не поддалась, и телефон тихо брякнулся во что-то…

Вот в данной ситуации хорошо бы знать, во что именно. Незадачливый Оболенский ухитрился попасть в соседний постоялый двор, «сименс» стукнул по горбу сонного верблюда и мягко соскользнул в пустой кувшин для масла, общим объёмом вёдер на пятьдесят. О мой догадливый читатель, надо ли объяснять, что поднялось во всём Коканде в четыре часа утра…

…Лев категорически отказывался вставать, хотя перепуганный Ходжа тряс его, как хозяйка пыльный половик:

– Вставай, вставай, о несчастный! Ибо наш смертный час близок, грехи велики, а терпение Аллаха не безгранично…

– П-пшёл к шайтану, я и лёг-то, вот… буквально… минут пять… х-х-р-р!..

– Вставай, неужели ты не слышишь этих ужасающих звуков, отравляющих слух истинного мусульманина, приводящих в дрожь сердце, взбалтывающих желчь и плохо воздействующих на остатки костного мозга в твоей беспечной голове?! Прислушайся же, наша погибель уже воет совсем рядом… – В голосе бедного Насреддина чувствовался неподдельный страх.

– Это не вой, – оттопырив ухо, но не разжимая глаз, пробурчал недовыспавшийся россиянин. – Это… мой телефон, там побудка на четыре утра… просто у меня там мелодия такая…

– Мелодия?!!

– Ну, не мелодия… автомобильная сигнализация, смеха ради… Дай поспать!

– Как ты можешь под это спать?!

– Спокойно могу… Обычная противоугонная сирена, я всегда под неё сплю…

Бывший визирь лишь всплеснул руками, а потом плюнул и полез в окно – любоваться на разрушение города. Сразу за соседним глиняным забором бегали возбуждённые люди, полыхали факелы, взад-вперёд носились перепуганные верблюды, ревел скот, на подмогу спешила стража. Общая суматоха грозила затянуться или перерасти в гражданскую войну, полную весёлого непонимания. Постепенно включились женщины, и звуковое сопровождение заметно разнообразилось. Потом где-то загорелись тюки с ватой, а в удушливом дыму гоняться друг за другом всегда интереснее… Заунывный переливчатый вой маленького мобильника, многократно усиленный акустикой пустого кувшина, производил воистину неизгладимое впечатление. Количество задействованных лиц впечатляло, казалось, на уши поставлен весь Коканд!

Насреддин, с трудом оторвавшись от бесплатного представления, обернулся и даже с некоторой лаской взглянул на безмятежно посапывающего товарища:

– Воистину ты вернулся… Да убоятся враги гневного лица твоего, да пройдёт над этим миром очистительная гроза деяний твоих, да не достанется и мне, грешному, под горячую руку. Сладких снов тебе, Лёва-джан…

…Всё кончилось примерно через полчаса. Видимо, злосчастный кувшин был кем-то сбит и расколот, а отчаянные верблюды толпой затоптали компактный сотовый телефон. Стража палками разогнала горожан, караванщики только-только успели успокоить животных, люди преклонили усталые головы, и… бдительные муэдзины со всех концов Коканда одновременно начали утреннюю распевку. Причём многие славили Всевышнего в то утро особенно яростно, видимо, рёв автосигнализации и их поднял на два часа раньше, а это никому не улучшает настроения. Сам Лев Оболенский разомкнул ясные очи сразу же по окончании намаза, решительно настроенный Насреддин стоял у его постели:

– Вставай, о мой нечистый на руку друг! Муэдзины уже восславили Аллаха, милостью своей даровавшего всем правоверным мусульманам это чудесное утро!

– А немусульманам что, солнце не светит?

– Светит, но исключительно из-за долготерпения Всевышнего, – с чувством пояснил Ходжа. – Вставай же и соверши утреннее омовение.

– Не буду я умываться, настроения нет…

– А… утренняя молитва?

– Слушай, не заводи, говорю же, настрой души пренахреновейший! Ляпну ещё чего лишнего, Аллах не порадуется…

Домулло трижды глубоко вздохнул, мысленно отметив уже две грубейшие ошибки Оболенского, и продолжил:

– Я заказал тебе на завтрак самый свежий курдючный жир, верблюжью требуху и блюдо почётного гостя – бараний глаз в кислом молоке!

Вытянувшаяся физиономия Льва приняла насыщенный зеленоватый оттенок, он с трудом овладел собой, усилием воли загнав попытавшийся выпрыгнуть желудок обратно в пузо. Узкие глаза Ходжи удовлетворённо блеснули…

– А ну скажи быстро: «Нет бога кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его!»

– Аминь, – равнодушно перекрестясь, подтвердил наш герой.

Бывший визирь Коканда присел на корточки рядом и тихо признал:

– Ты не мусульманин, ты не с Востока, и ты вообще непонятно кто.

– Примерно это я и пытался вдолбить тебе вчера…

– Помню, помню… Но знаешь, так ли уж это важно?! – неожиданно весело откликнулся Насреддин. – Будь ты хоть отъявленным христианином из самых замороженных северных стран, потерявшим родню, средства, ум и память… Главное, что ты непревзойдённый вор и мой друг!

– Нет.

– Что нет? Где нет?! «Нет» – это значит, ты мне не друг?!

– Друг.

– Вай мэ, зачем тогда первое нет?

– Затем, что я не вор, – твёрдо заявил Лев. – То есть с уголовным прошлым завязал и красть ни у кого ничего не намерен, ни за что на свете!

– Э-э…

– Сказал – не буду!

– А как же…

– Отвянь!

– Но… мой бедный ослик…

– Даже не уговаривай! – Голос Льва осёкся. – Минуточку, ты что-то там начал говорить о моём Рабиновиче?!

– В десятитысячный раз я объясняю тебе, о обиженный Всевышним злокачественной опухолью на весь мозг, что это мой осёл! И сейчас это ясноглазое чудо с трогательными ушками и точёными копытцами томится в плену на конюшне жестокосердного султана. О несчастный, он безнадёжно ждёт, когда я приду к нему, потреплю по холке, угощу сладким урюком и лепёшкой с халвой… Увы, бедняжка! Напрасно ты всматриваешься в равнодушные лица слуг, напрасно ждёшь звука знакомых шагов, напрасно проливаешь огромные горькие слёзы, отвращая изысканную морду свою от золотых яслей с жемчужным ячменём… Горе твоё велико и разлука наша вечна, ибо… Этот несознательный тип не хочет тебя красть!

Оболенский встал и, набычившись, упёрся взглядом в стену. Сначала он даже немного побился в неё лбом, шишка получилась солидная, но щемящий облик родного парнокопытного не отпускал… Лев вспомнил, как они познакомились – два брата-дебила вели маленького ослика на продажу караванщикам или на скотобойню, а разрешить их некрасивый спор додумались попросить именно нашего героя. В результате оба злодея остались с носом, а окрещённый Рабиновичем ушастый друг по собственной воле делил с Багдадским вором все тяготы и приключения нелёгкой судьбы честного уголовника. Не спасти его теперь значило бы, по всем понятиям, предать друга…

– Я знал, что ты согласишься, Лёва-джан. И не делай такое удивлённое лицо, словно в твоём плове оказалась муха, хотя ты собственноручно клал туда только тараканов. В выразительном молчании твоей спины самыми большими буквами написано положительное решение. Ну и ещё пара нехороших слов обо мне, я не хочу их читать…

– Только ради Рабиновича! Первый и последний раз…

– Кто бы сомневался, вах?!

Последующие полчаса Ходжа с воодушевлением расписывал детали своего плана. История эта достаточно поучительна и забавна как для будущих ослокрадов, так и для защитников прав животных. А посему озаглавим её следующим образом: «Сказ об отчаянном Багдадском воре, его мастерстве, хитроумии и изворотливости, посрамившей официальные власти Коканда, просто так, на спор, для разминки!» Название, конечно, несколько длинновато, но за неимением лучшего…

– О муж мой, ты – знахарь, знахарь, а не ветеринар! – уже в третий раз настоятельно втолковывала толстенная ханум в длиннющей парандже и кособоких тапках. Но её супруг, пёстро одетый, высоченный негр с блестящим чёрным лицом, голубыми глазами и огромной сумкой на плече, слушал рассеянно, его донимали мухи. В самом деле, от чернокожего так сладко пахло, что насекомые никак не могли удержаться от соблазна…

– Почему у вас нигде нельзя купить нормальный театральный грим?! На меня же сейчас тополиный пух липнуть будет… И почему именно патока?!

– Я предлагал тебе дёготь… Лёва-джан, поздно менять обличье, для всех любопытствующих ты выглядишь настоящим марокканским знахарем – понимающим тайный язык животных и умеющим излечивать их хвори. Входи во дворец и кради НАШЕГО ослика, я обязуюсь отвлечь стражников высоким искусством игры в кости на раздевание.

– Хм… тогда я тоже хочу посмотреть!

– Я разденусь перед тобой вечером, как и надлежит благочестивой жене, чтущей законы шариата и соблюдающей свою красоту для единственного из достойнейших мужей. Я даже покажу тебе свою волосатую ногу аж до самого колена! А ещё хрипло спою и побью в бубен… Эй, Лёва-джан, муж мой, зачем ты так убегаешь?! Вай мэ, вот они, мужчины…

Не подумайте, что наш герой удрал от пустопорожней болтовни с псевдоинтимными намёками. В этом забористом деле образованный Оболенский заткнул бы за пояс трёх Ходжей, но сейчас он действительно ускорил шаг, потому что руки буквально чесались! Великий и неуловимый Багдадский вор ничего не хотел красть, но его музыкальные пальцы нуждались в практике. Он нёсся по базарной площади как чёрный демон, сияя патокой и на ходу осуществляя самые причудливые реформы «перераспределения ценностей»… Причём не оставляя липких отпечатков!

– Ва-ах, Абдулла, откуда у тебя такой богатый пояс?! Весь из золота, парчи, жемчугов и… а куда ушли твои штаны, Абдулла?!

– Я веду на продажу этого благородного коня…

– Это же баран?!

– Сам ты такое слово! Зачем так сказал, смотри, э-э…

– Это цыплёнок…

– Вай дод! Где мой конь?

– А только что был бараном… Слушай, я покупаю! Такой причудливый зверёк, весь разный, да…

– Это не мой кошелёк. У меня никогда не было столько… столько… сколько?! Воистину это мой кошелёк!!!

– Вай мэ, где моя жена?! Почему под этой паранджой, моя Гюзель маленькая, как газель, а ты суёшь мне слона, как твоя Марджина… убери её, я сказал тебе – не моя! Или моя, но зачем тогда везде выросла, да? Такая балда…

– Правоверные, я уже шесть раз заплатил за этот плов, положив свои кровные таньга в его жирную бесчестную руку! Куда ты меня трогаешь, шайтан?! Нет там заветной мошны с деньгами, это место называют чуть-чуть иначе…

– Хватайте его, мусульмане, он украл у меня целый дирхем! И вернул… нет, украл! Опять вернул… опять украл… Не трогайте его, мусульмане, я хочу понять, как это у него такое получается! Ну, покажи, покажи ещё раз, почтеннейший…

Когда наконец запыхавшийся Оболенский добрался до задней калиточки дворца, он чувствовал себя в великолепной форме! В двери распахнулось маленькое оконце…

– Открывай, служивый, Айболит пришёл. – Лев протянул руку, приветственно постучав стражника по шлему. Самое удивительное то, что ему безропотно открыли…

– О сладко пахнущий марокканец с лицом чёрным, словно глянцевый зад самого шайтана, что ты хочешь во дворце кокандского султана? – вежливо спросили два стражника, выставив копья.

– Пришёл качать права чернокожих, – едва не обалдев от столь неприкрытого расизма, выдавил русский дворянин. – Это, короче, я весь такой популярный знахарь из дружественной Эфиопии. Прислан полечить ваших лошадок мануальной терапией и оздоровительными клизмами со свистком! В смысле как засвистит – прячьтесь…

– Когда прятаться? Зачем прятаться? Куда засвистит?! – доверчиво залопотал тот, что помоложе, но его старший товарищ подозрительно сощурился:

– Мы не звали никакого знахаря, и, хвала небесам, во дворце есть кому позаботиться о скакунах нашего господина. А почему у тебя такие голубые глаза?

– Да потому, что я сам… – в сердцах едва ли не ляпнул Лев, но в этот момент за его спиной раздался мелодичный смех Ходжи Насреддина:

– О, храбрые воины, отвагой подобные львам, а мудростью бессмертным змеям храмов Бомбея, простите моего глупого мужа! Аллах даровал ему редкий дар излечивания животных, но, увы, ровно столько мозгов, чтобы понимать такого же барана… Пока он занимается своим нехитрым делом, могу ли я, достойная женщина, полная тайных страстей и явно выпирающих достоинств, положиться на вашу честь?

– Разумеется, – расцвёл старший, – но сначала на мою…

– Сыграем в кости на раздевание? – откровенно повёл круглым бедром бывший визирь.

Видя, как заискрились взоры обоих стражников, Оболенский осознал, что проход свободен. А проскользнув внутрь, заодно и вспомнил, как именно следует обращаться с простодушными восточными людьми, если хочешь добиться нужного результата:

– Разбегайся, народ, негр с клизмою идёт! Кого видит в нужной позе, ставит сзаду наперёд! От Ташкента до Багдада клизмой лечат всё, что надо! Всем поставлю и спасу, никого не обнесу! Посторонись, правоверные, где здесь конюшня, не доводите до греха, по-хорошему уговариваю-у… – Орать приходилось в полный голос, потому что от такого рекламного пения все честные мусульмане действительно прятались по углам и с глупыми вопросами не приставали.

Вроде бы даже сам Муслим аль-Люли Сулейман ибн Доде, слыша эти вопли, высунулся в окошечко со второго этажа и, узрев в руках «черномазого» жутковатых размеров потёртую клизму (кожаный мешок с двумя бамбуковыми трубками), лично попросил кого-то из приближённых указать «этому горластому шайтану» путь к султанским конюшням… Так что к стойлам Оболенский добрался без проблем. Правда, главный конюх что-то там пытался попротестовать, но наш герой быстро нашёл с ним общий язык:

– Коллега, вот только не хрен лезть с немытым рылом к опытному проктологу! Лечить геморрой лучше до того, как он вас сам к этому принудит, то есть профилактически. Хотите лично полюбоваться – прошу! Идём сбоку, под руку не лезем, советы держим за зубами и смотрим, учимся, конспектируем… Итак, кто у нас тут?

– Двадцать белых арабских скакунов, – с готовностью доложил конюх. – Им нет равных в беге, выносливости и неприхотливости. Аллах создал это чудо природы одним поцелуем своих божественных уст!

– Да вы поэт, милейший, прямо Анна Ахматова, – искренне порадовался чужому таланту Лев. – А вон там, в уголке, что такое пыльное, ушастое, на тонких ножках?

– Осёл. Худший из ослов, появившихся на свет из неблаговонных газов самого шайтана! Ибо он хитёр, упрям, коварен, мстителен, злобен, свиреп и воистину дьявольски умён…

– Им займёмся в последнюю очередь. Знаешь, что это такое?

– Вино… – Конюх мигом угадал содержимое извлечённого «знахарем» сосуда.

– Ты знал, ты знал, ослушник шариата! Ну, ладно, не бойся, я никому не скажу. Смотри сюда…

И на глазах поражённого в самую печень конюха он спокойненько распаковал сумку и разлил содержимое двух полуторалитровых кувшинов в лошадиные кормушки. Кони принюхались, но ячмень с вином пах так соблазнительно, что ни одна скотина не отвернулась…

– Вопросы есть?

– Нет, уважаемый, – решил показать свою образованность верный слуга султана. – Арабским скакунам иногда дают немножечко слабого вина, это поднимает им дух, делая воистину отчаянными в бою!

– Ха! Слабенького вина, говоришь?! Попробуй, угощаю, тут как раз на два глотка – за избавление от этого осла и позор шайтана, явившегося на дефиле в несвежем бикини!

И кстати, конюх, воровато оглядевшись, не стал косить на то, что «Аллах запрещает», а лихо отхлебнул из протянутого кувшина. Правда, потом едва не сел в пустое стойло – крепость ароматного вина едва ли уступала самой араке!

– Коньяк, палёный, – значимо улыбнулся Оболенский. – Друг по блату достал у румийских контрабандистов. Ещё плеснуть?

Слабые отнекивания собутыльного объекта наш умник счёл просто несерьёзными; ещё грамм двести – и конюх был готов… Лошади тоже посматривали в сторону «знахаря» с нетрезвой влюблённостью, а в самом дальнем стойле кое-кто уже вовсю вертел хвостом и пристукивал копытцами!

– Рабинович, солнышко ты моё лопоухое! – Лев распахнул воротообразные объятия. – Дай обниму и поцелую в шейку! Как же я по тебе соскучился, кто бы знал, вай мэ, в натуре…

Восторженный ослик с разбегу прыгнул ему на руки, норовя по-собачьи лизнуть в нос. То, что его любимый хозяин был выкрашен коричневой патокой и выглядел как ходячее чучело панка в зоологическом музее, его не волновало нисколечко! Уж он-то знал, кто есть кто и по кому он так долго тосковал! В огромных глазах непарнокопытного горела столь незыблемая преданность, что у Багдадского вора перехватило горло… Такую дружбу не могла заглушить ни разлука, ни расстояние, ни жестокосердное время!

Теперь эти двое, заботливо вытирая слёзы радости друг у друга, выглядели настолько счастливыми, что конюх приподнял голову и даже заревновал:

– У-у… зачем и пщ-е-му ты так обнимаешься с эт-тим зловредным ослом, о сладкопахнущ-щий марокканец?!

Лев с Рабиновичем заметно смутились, опустив реснички. Потом Оболенский аккуратно поставил серого соучастника на все четыре копытца и, вспоминая, как это делал Ходжа, начал проникновенную речь:

– О благочестивый и интересующийся наставник кобыл и собеседник жеребцов! Да будет известна тебе великая тайна – на самом деле этот ослик вовсе не тот, за кого он себя выдаёт…

– Я з-знал, что он двоюродный племянник ш-йтана! – пьяно обрадовался конюх.

– Ой, не мети пургу, заткнись и слушай, да?! Итак, он не племянник шайтана…

– Другой его р-дственник?!

– Он – зачарованный принц! – патетично рявкнул «знахарь». – Понял, ты, черенок от навозной лопаты?! Зачарованный принц, превращённый ужасным ифритом в бессловесную скотину! Впрочем, очень обаятельную и привлекательную…

– Эт-то принц?! Вай дод… тогда настоящий осёл – эт-то ты, п-чтеннейший…

– А в глаз?

Видимо, в глаз пьяный конюх всё-таки не хотел, поэтому перевернулся на другой бок и невежливо захрапел. Оболенский с трудом удержал в груди желание пнуть его в зад и, присев на корточки, занялся делом. Точнее, преступлением….

– Так, это кремень, а это кресало, вкупе называются одним красивым словом «огниво». Значит, тем стукаешь по тому, и… и… и в результате… Пофигень какая-то получается, не горит! – Бывший москвич мужественно пытался добыть огоньку. – А всё Насреддин, скупердяй кокандский, нет чтоб нормальные спички выдать или зажигалку приличную. Ладно, погоди, вроде искрит уже… уже-э-э-э…

Лев не сразу понял, что происходит, когда его шею кто-то ловко взял в стальной захват. Бледный от натуги Рабинович, с круглыми от ужаса глазами, отчаянно пытался задушить своего хозяина! Ужас всякого здравомыслящего ослика при виде поджигателя собственного стойла предавал ему нечеловеческие силы…

– Пусти… дурашка! Это ж… так… чуть-чуть, для па-ни-ки-и-и…

Увы, верный лопоухий друг лишь удвоил нажим. Едва не задыхаясь, красный Оболенский кое-как перехватил левое копыто ослика и, выкручивая его, чудом произвёл бросок через себя. Теперь они схватились по-честному в партерной борьбе сумо…

Удивлённое цоканье конюха застало их врасплох:

– Вай мэ, так эт-то не ты обнимаешься с ослом, а он с т-бой?! Воистину вы н-нашли друг д-р-га, о соблазнительнейший из интимнейших марокканцеф-ф…

Оболенский и Рабинович покраснели одновременно. Бывший Багдадский вор тихохонько отбросил за спину кремень и кресало, а ни в чём не повинный ослик столь же простодушно отступил назад, оттолкнув «улики» новенькой подковой куда подальше. В какой момент на солому упала случайная искра, не заметил никто…

Через пять минут дым из конюшни валил клубами! По двору с воплями и матюгами носился здоровенный негр в тлеющих одеждах, держа под правой мышкой чихающего осла, а под левой – храпящего конюха. Закопчённые арабские жеребцы с залихватским хохотом гарцевали вокруг, радостно создавая общее состояние праздничной суматохи!

Великий султан соизволил высунуться в окно и полюбопытствовал, в чём конкретно заключено всё веселье? Потом ходили слухи, что якобы какой-то марокканец или араб прямым текстом проорал в ухо достойного правителя Коканда нечто такое, что всесильный Муслим аль-Люли Сулейман ибн Доде сначала это минут десять расшифровывал, а потом скоропалительно объявил священную войну-джихад всей Эфиопии!

Сам Лев утверждал, что лишь безобидно указал султану на уровень его умственного развития плюс упрёк в непрофессионализме той нетрезвой акушерке, что принимала его венценосные роды, и весьма короткий адрес с исчерпывающим указанием направления в то место, где весь прогрессивный народ хотел бы видеть такого, с позволения сказать, управленца…

– Догнать! Обезглавить! На кол посадить безбожного оскорбителя моей персоны, – бесновался низкорослый правитель, но, увы, его мало кто слушал.

Вся дворцовая челядь старательно тушила пожар, грозящий перекинуться с конюшни на внутренние постройки двора. А тут ещё резко налетел шаловливый ветер, в две минуты выкрасив холёное лицо султана копотью и сажей. Белые арабские жеребцы напоминали теперь русских бурёнок, хмель из их голов выветрился быстро, но возвращаться в тлеющие стойла животные не хотели, произвольно разбредясь по коридорам дворца. Народ проклинал шайтана (который конечно же изрядная сволочь и враг рода человеческого!), но к данному погрому личность абсолютно непричастная… Давайте хоть в фэнтези элементарную соблюдать историческую справедливость!

– О муж мой, ароматно пахнущий горелой патокой, ты вернулся? – радостно вскочил навстречу другу Ходжа Насреддин. Он был едва ли не по колено завален личными вещами честно обобранной стражи. Оба недоумка, и старый и молодой, стыдливо прикрывались медными щитами – тем единственным, что у них ещё осталось…

– Как вовремя, – взмолился старший. – О, почтеннейший знахарь, забери от нас эту достойнейшую во всех отношениях женщину, сумевшую оградить собственную честь, сохранить доброе имя и ограбить нас столь ловко, что мы не в претензиях…

– Хотя бы штаны отдай, э?! – не выдержав, сорвался молодой.

Лев поставил на землю Рабиновича, плюхнул на кучу тряпья блаженно сопящего конюха и отвесил несильный подзатыльник Ходже. Чисто пользуясь случаем, ведь в женском обличье Насреддин не мог дать ему сдачи…

– Пошли домой, моя луноликая толстушка. Ты, кстати, утюг выключила? А тут вот не выключил кто-то, и у людей полконюшни спалило к едрёне-фене!

– Вай мэ, спешу, несусь и спотыкаюсь, о мой добрый господин, – сквозь зубы процедила «достойная жена», но охотно рванула за калиточку первой. Оболенский пропустил осла и, обернувшись, широким жестом вернул всё проигранное страже:

– Забирайте, мужики! Как говорится, вы нас не видели, мы вас… Ферштейн?

– Я, я, натюрлих, – радостно кивнули оба.

Багдадский вор слегка обалдел от такого ответа, автоматически вскинул руку в приветствии рейха и соизволил удалиться… Кстати, на самом деле особо удивляться было нечему – уже в те дремучие времена Восток активно торговал с Западом, и во дворце султана кокандского ганзейские или румийские гости редкостью не являлись. Широко образованная стража первой общалась с иноземными гостями и уж десяток-то слов знала наверняка…

… – Что, вот так запросто подожгли всё, обобрали стражников и…

– Стоп, откуда ты узнал, что я стащил кошельки этих медноголовых полиглотов?! – Лев едва не поперхнулся горячим чаем.

– Да уж, сию великую тайну логики мне придётся накрыть вуалью мрака и унести с собой в могилу.

– Аллах зачтёт тебе это искреннее деяние! – Мой друг серьёзно одарил меня крестным знамением. – Знаешь, там я действительно отрывался по полной программе, благо был в полном сознании и трезвой памяти. То есть мог позволить себе буквально всё – перед кем там выёживаться-то? Эмиры, султаны, падишахи – дебилы клинические, лечить – только портить. Стражники – гоблины узкоглазые; визири, нукеры, чиновники всякие – хуже депутатов наших, продажные до жути, и за взятки у них не сажают – наоборот, поощряют это дело всячески! Народ всё терпит… Ну, или терпел… до определённого периода… Пока не появлялись мы с Ходжой – дальше начиналось шоу! Записываешь?

…Вечером того же достопамятного дня хозяин чайханы, где по-прежнему столовались наши прогрессивные герои, подал им плов с самой чудесной историей об утреннем пожаре во дворце. Как ни парадоксально, но имён Оболенского и Насреддина не прозвучало, во всём якобы виноват склочный лопоухий шайтан, до времени прикидывавшийся безобидным осликом.

Рабинович, привязанный во внутреннем дворике, слышал всё, старательно делая вид, что уж он-то кристально честный осёл, и даже пару раз возмущённо фыркал, осуждая бесстыдство шайтана, проворачивающего свои делишки под маской порядочных вьючных животных…

– Увы, слава – дым, – философски заключил Ходжа, отодвигаясь от дастархана. – Но ты сдержал слово, о мой голубоглазый друг, и я не вправе помыкать тобой дольше. Ты решил ступить на стезю праведности? Что ж, Аллаху угодны раскаянья беспросветного грешника, мне остаётся лишь пожелать тебе удачи. Иди…

– Не понял?

– Я говорю, иди! Ты неограничен и волен в выборе пути. Сваливай отсюда, пока достопочтенный Аслан-бей не снял своим ятаганом твою кудрявую, но пустопорожнюю голову…

– Это… ты меня гонишь, что ли?!

– Это ты гонишь, Лёва-джан! – уже всерьёз возвысил голос бывший визирь. – Ты не местный, не наш, не отсюда и не мусульманин даже на полтаньга. Тебя никто не звал, ты сам припёрся и всё время хочешь куда-то вернуться. Ты лишил меня работы, выгнал на улицу, поставил вне закона, но!.. Твой воровской талант вернул мне осла, которым я дорожу, за что отдельное спасибо. Далее – всё, свободен, мы в расчёте! Аллах в помощь – попутного ветра во все паруса твоих кораблей пустыни… Что уставился, как джейран на новые ворота в норке знакомого тушканчика?

Оболенский пару раз порывался что-то вставить в своё оправдание, но потом плюнул, рывком встал с пола, резко бросившись к дверям и… столь же резко вернулся обратно, бухнувшись на прежнее место.

– Я могу считать это твоим ответом?

– Отвали…

– Конкретнее, почтеннейший?!

– Да, я – вор, мне некуда идти, и у меня здесь нет друзей, кроме тебя и Рабиновича, – вынужденно признал Лев, наверное, только в эту минуту реальность стала перед ним во всей своей неприглядной красе.

Да, именно так, ибо реальность данного мира, созданная волей Всевышнего, прекрасна всегда, а неприглядной или уродливой её делает лишь призма нашего взгляда. Чем незамутнённей взор, тем красивее мир. Видимо, поэтому дети улыбаются чаще взрослых…

Ходжа жестом поманил чайханщика, и после недолгих уговоров тот принёс пузатый фарфоровый чайник, взяв взамен целую монету серебром.

с этими словами Насреддин неспешно наполнил рубиновой жидкостью пиалы и протянул товарищу по несчастью:

– Твоё здоровье, о величайший из всех воров, за твоё большое сердце и чистую душу!

Первую пиалу гроза Багдада осушил не отрываясь, в два глотка, а потом заплакал – ему очень хотелось домой…

Я уже как-то писал, на основе собственного опыта, что неожиданному перемещению в другой мир радуются только законченные идиоты, не попавшие в сумасшедший дом лишь по небрежности отечественной медицины. Когда мой друг впервые попал на Восток, он особенных комплексов не испытывал как раз таки в связи с вышеуказанной причиной. Стукнутость головой, потеря памяти, ну и окружающие ещё подыгрывали, конечно… Сейчас всё было иначе.

Лев плакал от разлуки с женой и сыном, от невозможности вернуться, от безысходности и лишения всех благ цивилизации – один общий туалет на заднем дворе чайханы приводил его в тихий ужас! А сон на блошиной кошме, а запах от верблюжьего загона, а жирная пища, а элементарная невозможность принятия нормальной ванны (ибо ванная, по словам пророка Мухаммеда, есть «нечистое место»!)…

Белая кожа, голубые глаза, русые кудри, абсолютное незнание местных законов и обычаев… Теперь-то он понимал, что будет смотреться на базаре Коканда примерно так же естественно, как пингвин в экваториальной Африке или кенгуру на площади перед мэрией в Петропавловске-Камчатском! Не будучи плаксой по натуре, Оболенский честно рыдал именно от осознания серьёзности причины и повода…

К тому же дружелюбный Ходжа в этот раз отнюдь не спешил его утешить. Вина подливал, это да, но от успокаивающих похлопываний по спине демонстративно воздерживался. Он заговорил лишь тогда, когда убедился, что чайник окончательно пуст…

– Я помогу тебе вернуться, как совет мудреца помогает торопливому юнцу поймать отражение луны, убедив его не сигать за ней на дно колодца, а поискать в пиале с чаем. Твой дед Хайям ибн Омар, да благословит его Аллах, говорил: «Посрами жестокого эмира, и награда не оставит тебя». Ныне я говорю: посрами султана Коканда, и, может быть, благодарный джинн вернёт тебя туда, откуда взял. Ведь он действует по промыслу Всевышнего, а Всевышний склонен испытывать правоверных…

– Мысль трезвая, – сипло признал Лев.

– Вай мэ, естественно, ты ведь почти всё выпил сам, в одну харю! Тьфу, какое нехорошее слово… Как ты его только произносишь, Лёва-джан?!

– Я ещё и не такие знаю, небритый репер…

– Ну-ка, ну-ка, ну-ка, поучи меня, о подсохший помёт безрогого сайгака!

– Едрит твою в Мадрид, да знаешь, кто ты после этого?!

…Короче, второй чайник вина «завязавший» Оболенский просто украл из соседней лавочки. Спать они повалились далеко за полночь, а ранним утром произошло первое из целой цепи невероятных и чудесных событий, с коими благородному русскому вору пришлось нос к носу столкнуться на таинственном и лукавом Востоке!

Итак, Коканд, шесть утра, вот-вот должны дружно начать хоровую утреннюю распевку муэдзины, а наш главный герой Лев Оболенский просыпается, продрав глаза, от острой необходимости сделать то, чего за него, увы, никто не сделает… То есть вино, как ни крути, а ещё и жидкость, да? Мужики меня поймут, уж тут если приспичило – встанешь! Лев быстренько просеменил во двор, нашёл подходящий столбик и спасся, а вот когда вернулся в комнату – застал там поразительную картину…

Некое гуманоидоподобное существо, неопределённого чёрного цвета с пошлыми розовыми проплешинами, тоненькими козлиными ножками, рогами и длиннющим тушканчиковым хвостом, замерло над мирно храпящим Ходжой Насреддином с весьма недвусмысленной целью. То есть, честно говоря, прошу прощения за физиологичность, оно уже почти «отвернуло крантик» и явно намеревалось надуть прямо на голову беззащитного домулло!

Лев едва не обомлел от такой наглости и рванул наперерез. Однако этот странный тип не испугался, а лишь бесстыже ухмыльнулся Оболенскому, демонстрируя отличнейшие персидские зубы, и даже приложил пальчик к разъезжающимся губам, якобы призывая к молчанию…

– Ах ты сукин кот! – взревел православный потомок знаменитой русской фамилии. – Да чтоб я молчал, когда моего же друга всякий драный стрекулист будет обливать жидкостями, не рекомендуемыми шариатом?!

– Он сам виноват, совершив сразу два греха, – неожиданно писклявым до ультразвука голоском ответило существо. – Первый грех – э-э, пьянство, а второй – пропуск утренней молитвы…

– Так… он же её ещё не пропустил?

– Сейчас пропустит, – ещё гнуснее осклабился хвостатый. – Не мешай мне, э-э, чужеземец, постой в сторонке…

Лев вдруг с ужасом понял, что его ноги словно бы приросли к полу, и он не в силах сделать больше ни шагу! Коварное существо отвернулось и нацелилось спящему Насреддину прямо в ухо… Бывший Багдадский вор до зубовного хруста закусил рвущийся наружу мат и, невероятно изогнувшись, мощной рукой сгрёб злодея за длинный хвост!

– Э-э?! Чужеземец, ты… это… Ты против кого посмел?!! – только и успел чирикнуть несчастный, когда Оболенский от души шарахнул им об стенку! Потом об пол, потом об другую стену, об низкий потолок, об угол дастарханного столика, об жёсткий подоконник, об… Ноги нашего героя по-прежнему были налиты свинцом, но хват надёжным, плечи широкими, а душа полна праведного гнева!

– Я же… э-э… шайтан! Меня нельзя-а… бяк!

От шума наконец соизволил проснуться и герой народных анекдотов. Но, прежде чем он вытаращил глаза и прошептал «храни Аллах», – с улицы раздался протяжный призыв муэдзинов к утреннему намазу. Лев как раз впечатал хвостатого спиной в некрашеный косяк.

– Я… тебе… отомщу! Жутко отомщу, э-э… – напоследок пообещал шайтан, растворяясь в воздухе.

Оболенский тупо посмотрел на свою ладонь, на разруху в комнатке и, дрогнув, едва не упал – ноги вновь обрели привычную лёгкость походки.

– Мне это приснилось, Лёва-джан?

– Похмелюсь – скажу.

– Вай мэ, неужели ты действительно дрался с самим шайтаном?!

– Угу… видать, мы оба здорово перебрали вчера… – недоверчиво почесал в затылке мой друг и пустился обстоятельно рассказывать всю предысторию. Полторы минуты спустя Ходжа Насреддин, бывший визирь Коканда, неистово молился, как ещё никогда в жизни! Смущённый Лев тоже перекрестился пару раз, но украдкой…

– Ещё пророк Мухаммед предупреждал, что правоверному, пропустившему утренний намаз, – шайтан помочился в уши! Ибо со зловредной мочой врага всех мусульман в ухе образуется пробка и благословенный призыв муэдзинов не может быть услышан. Воистину ты спас меня и мою душу!

– Ага… а в результате стал личным врагом шайтана. Мне стоит себя поздравить?

– Аллах не оставит без заступничества того, кто дерзнул бить шайтаном по потолку, – высокопарно вскинулся Насреддин, но тут же уточнил: – В смысле не оставит правоверного мусульманина… Но тебе ведь ещё не поздно принять ислам!

– Спасибо, я под столом пешком постою… – отстранил пылкого товарища Лев. – Лучше скажи, надолго ли мы застряли в этом вонючем гранд-отеле и чем конкретно мне надо осрамить твоё бывшее начальство, чтоб меня вернули домой?

– Вай мэ-э… ну, наш султан вроде бы хотел новую невесту. Если ты помешаешь ему, то может быть…

– А ты слышал имя этой цыпочки? Нет?! Её зовут Ирида аль-Дюбина, единственная и неповторимая!

Ходжа вылупился на Оболенского, как Волк на Бабушку в поясе шахидки, а потом опрокинулся на спину, едва не задыхаясь от хохота! Контраст мелкорослого Муслима аль-Люли Сулеймана ибн Доде и двухметровой богатырши из высокогорного кишлака был столь разителен, что казался чистой воды провокацией. Да, наоборот, надо приложить все усилия к такой свадьбе, ибо в первую же брачную ночь благоверная невеста попросту раздавит мужа! Тут уже и срамить-то никого не надо, сразу панихиду заказывай…

– Вот Ахмед бы удивился, – отсмеявшись, вытер невольные слёзы бывший домулло, – они с Иридой сочетались законным браком по шариату и вроде бы счастливо живут в благословенном Багдаде. Из которого мне, кстати, пришлось бежать, намазав пятки бараньим жиром. Понимаешь, вокруг меня вечно складывается такая нервозная обстановка, что…

– Уговорил, иблис сладкоречивый, кого надо украсть – Ириду, башмачника Ахмеда или самого султана?

– О благорождённый внук нарушителя всех заповедей, ты буквально читаешь мои мысли! Тебе придётся украсть их всех… можно по очереди.

– На фига они нам все в одном флаконе?!

Ответить Насреддин не успел, да в общем-то не очень и собирался. Судя по всему, у него были какие-то свои, далеко идущие планы, поэтому дал другу знак заткнуться и поманил к окну. Лев повиновался, молча пожав плечами. Кстати, честно говоря, за окном ничего особенного видно не было, только клубы пыли на улице за соседним караван-сараем. Там ещё мелькали пики с флюгерами и кое-где поблёскивали медные шишаки городской стражи.

Господин Оболенский с трёх раз догадался, что это сам отважный Аслан-бей изо всех сил едет исполнять женихательный каприз сиятельного Муслима ибн Доде. То есть, по идее, достаточно упасть на хвост вооружённого отряда, дабы дойти до цели беспроблемно, в уюте и безопасности. Всё-таки в пустыне без каравана пропадёшь, жара, пыль, песок, отсутствие нормальных пунктов питания и отдыха. Плюс «чёрные коршуны» – банды знаменитых неуловимых разбойников из бедуинских племён, которые в те времена наводили серьёзного шороху на всё благородное купечество. И ведь это ещё далеко не единственная опасность…

Страшные пустынные кровососы-гули, беспощадные ифриты, злобные джинны (не признавшие Коран!), соблазнительные в губительной страсти женщины-скорпионы, мелкие песчаные демоны, безглазые старухи, предсказывающие будущее под сенью крыльев нетопыря, духи умерших без имени Аллаха на устах, безносые карлики, затачивающие свои зубы до остроты мышиных когтей, страшные ночные птицы, выклёвывающие глаза у путников, чьи руки склонны к греху… А ведь я не перечислил и трети!

К счастью, всё это знания, начитанные мною, а Лев о них просто не знал, иначе бы ни за что не позволил увлечь себя в эту авантюру. И, по совести говоря, мне сейчас очень трудно определить, кто его туда подтолкнул – тонко улыбающийся Ходжа или злобно мстительный шайтан? Последнему в нашем романе тоже отведено отнюдь не второстепенное место…

– Ладно, пора идти, Лёва-джан, одевайся.

– Нет! Я сказал – нет, и даже не улыбайся так – левый крен тебе под дышло. Не буду я больше патокой мазаться, и афроамериканца изображать тоже больше не буду! Мало того, что на мою физиономию все мухи садятся, так ещё и хозяин чайханы два раза глазки строил и монету серебром из-под фартука показывал. Чего он от меня, сугубо традиционного, хочет?! Не буду я больше «шоколадным зайцем», и не уговаривай…

– Вай мэ, зачем плакать, оденемся женщинами!

– Уф-ф, ну, другое дело… Хоть один день погуляем по кокандскому Бродвею как цивилизованные трансвеститы. Реснички красить?

Домулло помолчал, определил, где тут юмор, и, не тратя лишних слов, сунул в руки товарища чёрную паранджу. Потом они полчаса спорили, кто поедет на осле. Сошлись на том, что оба. Ещё с полчаса приводили в чувство расплющенного двойной ношей Рабиновича. В результате все трое, разумеется, двинулись в путь пешком. Первое испытание дожидалось их прямо на базарной площади…

– Ради Аллаха, всемилостивейшего и всемогущего, подайте слепому калеке! Не скупитесь, о правоверные мусульмане, Всевышний не оставит вас без награды. Посрамите же козни шайтана и уделите хоть полтаньга несчастному, пострадавшему от рук бесчестного Багдадского вора, – заунывно тянул тощий оборванный нищий. Его лицо было затянуто замызганной тряпочкой, оставляя открытым лишь длинный нос да щербатый рот без двух коренных зубов.

Ходжа равнодушно просеменил мимо, но гневный Лев, разумеется, встал как вкопанный, грозно раздувая ноздри под паранджой. Миг – и его рука щедро сыпанула горсть серебра в протянутую ладонь… Грязные пальцы восторженно сжали монеты, а длань Оболенского – запястье нищего:

– Колись, тунеядец, за раскрошенный батон на Багдадского вора!

– Не заводись, подружка… – поспешил вступиться домулло, уличные скандалы были не в их интересах.

– Нет, он мне ответит!

– Кто ответит? Зачем ответит?! Ради всего святого, отпусти мою руку, о могучая женщина с грубыми манерами, – завертелся оборванец. – Пусть толстая ханум заберёт от меня этот кошмар правоверных мужей! И я никому ничего не скажу…

– Это я-то толстая ханум?! Ах ты…

– Не заводись, подружка, – ехидно продублировал Лев. – Но обрати внимание, Ходжа, этот тощий скунс не слепой!

– Тогда я сам дам ему в глаз, и он хотя бы окривеет! Не держи меня за талию, Лёва-джан…

– Ходжа… Лёва-джан… – Нищий, бессвязно бормоча, вскинул голову, двигая кадыком, словно бы пробуя на вкус произношение давно забытых имён. – А этот прекрасный ослик… неужели Рабинович?! Друзья мои!!!

Повязка полетела наземь, и взорам наших героев предстал бритый, загорелый до черноты башмачник Ахмед. Тощий «изготовитель фирменных тапок с загнутыми носами» на глазах поражённых кокандцев подхватил на руки двух добропорядочных женщин и резво исполнил короткий танец неуёмного восторга! Короткий, потому что одна ханум поражала объёмом, а другая плечистостью и ростом, то есть суммарный вес впечатляющий. Естественно, «три брата акробата» рухнули прямо на чей-то лоток с фруктами…

– Кореш, похоже, он действительно рад нас видеть. Чуешь, как хрипло дышит?..

– Это потому, что мы сидим на нём, о недогадливый!

– А я-то думал, это он от счастья… Так встать, что ли?!

Бдительный Рабинович подпихнул Льва храпом в поясницу – привлечённые шумом, к ним сурово шествовали четверо стражников. Героического Аслан-бея среди них не было, но любое привлечение внимания слуг закона работало против нашей троицы. Поэтому обе «ханум» быстро вскочили на ноги и бодренько попытались удрать, но не успели – их перехватил разгневанный хозяин лотка.

– Кто мне заплатит за мою хурму, о бесстыдницы?!

– Вай дод, вай мэ, вах, вах, вах! – отчаянно закудахтал Насреддин. – Мы честные женщины, порядочные жёны и заботливые матери.

– Я так вообще почти уже тёща! – весомо добавил Лев и, не тратя слов, просто наступил торговцу каблуком на ногу, одновременно выкладывая ему в руку золотой дирхем. В смысле инцидент исчерпан…

– Стойте! – Стражи в любом случае решили проявить служебное рвение. – Кто вы, почтеннейшие, и почему повышаете голос в присутствии мужчин?

Ходжа открыл рот, дабы что-то соврать. Оболенский в ту же секунду едва не разразился феминистической речью эмансипированных дур. Рабинович всерьёз прикидывал броситься стражникам под ноги, сбить всех четверых и дать возможность нашим уйти. Но дребезжащий голос воскресшего башмачника всё расставил по своим местам:

– Это… мои жёны… обе! И как же я их люблю… сразу!

…Честно говоря, для того чтобы в полной мере оценить юмор этой блистательной фразы, надо было видеть внешний прикид Ахмеда. Во-первых, соответственно популярной поговорке, босой! Драные штанишки едва прикрывают костистые колени. На ребристом торсе замызганная безрукавка, на бритой голове войлочный колпачок, шесть раз обмотанный затрёпанной скатертью. То есть египетская мумия времён Птолемеев одевается для выхода на базар чище и элегантнее…

И этот уличный обмылок нагло утверждает, что две прилично упакованные женщины (а Оболенский, как известно, всегда крал только лучшее!) типа и есть его (не Оболенского!) жёны?! Ну, это примерно, как если бы общеизвестный жековский слесарь дядя Вася заявил, что женат на Монтсеррат Кабалье, а морду Баскову он начистит гаечным ключом завтра же, чисто из ревности, ага… Естественно, стражи тоже не очень во всё это поверили и вежливо уточнили:

– Этот шелудивый баран в самом деле ваш муж, о почтеннейшие?

Ходжа со Львом переглянулись и уже практически кивнули, как вдруг впавший в панику башмачник резко прыгнул на спину Рабиновичу, пнул ослика мозолистыми пятками и заорал на весь квартал:

– За мной, парни! Да поразит шайтан всех недогадливых слуг закона изысканной болью в то место, куда им не заглядывает солнце. Нас не догоня-а-ат!!!

С равным успехом можно было бы в лицо назвать остановившего вас гаишника козлом в погонах. Кокандские стражники посмотрели на скрывшегося в клубах пыли башмачника и плавно перевели пылающие местью взоры на оставшихся «ханум». Насреддин и Оболенский стояли, как два идиота или две идиотки. Шоу трансвеститов кончилось…

Как только первый из четверых страж протянул руку к парандже домулло, бывший визирь сумел постоять за себя, применив недозволенный, но так любимый всеми женщинами удар коленом в пах. Чрезмерно ревностный служака рухнул с горловым писком раздавленной канарейки… Предупреждая действия остальных, Лев могучим рывком зашвырнул в них лоток с остатками фруктов, и две «злостные нарушительницы шариата» дали дёру! Доброго башмачника Ахмеда они цветисто материли уже на ходу…

Вай мэ, что же это за избранная прелесть – погоня на восточном базаре! Какое высокое упоение со свистом и гиканьем нестись вперёд, перепрыгивая через горшки и корзины, мешки и хурджины, а кое-где и через невысоко сидящих дервишей…

О, сбитые с ног торговцы, покупатели, лотки, палатки, навесы, а также мелкий негабаритный скот… О, поминальный хруст свежих фруктов под ногами, экзальтированная мусульманская ругань и недолетающие плевки разочарованных верблюдов вслед… О, бессильная ярость суровой стражи, получающей сполна за всё, что творили две резвые, безбашенные «эмансипе», отчаянно отстаивая своё право на свободу и волеопределение… Нет, по сути, их всё равно бы, конечно, поймали. Оторваться от стражи можно всегда, но когда, в конце концов, к погоне присоединяется полбазара…

Ходжа с разбегу затолкал разгорячённого друга в какой-то полотняный шатёр, где двое почтенных дедушек наводили красоту, полируя у брадобрея блестящие макушки. Сам маэстро ножниц и бритв на минутку вышел выплеснуть мыльную воду. То, что произошло дальше, было, несомненно, наитием! Причём снизошедшим не с высоты небес… Наши прохиндеи, не сговариваясь, одновременно сорвали с себя длиннющие паранджи, сунули в них обалдевших аксакалов и бесцеремонно выставили вон!

Почти в то же мгновение толпа догоняющих радостно сгребла двух «преступниц» и передала с рук на руки запыхавшейся страже. Тот факт, что при досмотре под личинами ханум были обнаружены два возмущённых старца – никого не удивил, все и так догадывались, что забитые восточные женщины подобных марафонских фортелей с прискоком вдоль базара обычно себе не позволяют. А оправдания красных пенсионеров… кому они интересны?! Никому! Как никто и не обратил внимания на двух достойных мужей в белых одеяниях, бочком выскользнувших из палатки брадобрея. Тем паче что обоих почти сразу же приняла в свои объятия кучка студентов из близстоящего медресе, тиская и подбрасывая…

– Какая пьяная корова их укусила?!

– Не ругайся, Лёва-джан! Сделай дружелюбную улыбку, сощурь голубые очи и кивай. Похоже, нас за кого-то приняли…

– Не вы ли, почтеннейшие, будете двумя великими учёными богословия, толкователями Корана, знатоками хадисов – достойнейший Мирза аль-Азад и мудрейший Мирза аль-Кумрад? – в упор спросил самый активный из студентов, по виду и манерам настоящий комсомольский вожак.

– Парень, окстись! Мы не две Мирзы и даже не две Кирзы, хотя и два сапога пара, – натуженно сьюморил Лев, но Ходжа толкнул его локтем в бок, намекая на поддержание маскировки, и, поправив ватную бородёнку, елейно подтвердил:

– Мой образованнейший друг всегда столь изысканно шутит… Разумеется, это мы. А что угодно от нас юным ученикам кокандского медресе?

– Как что? – удивлённо икнул юноша. – Разве не вы ниспосланы эмиром бухарским для проведения у нас беседы на богословскую тему?! Пройдёмте, аксакалы, вас все ждут!

Оболенский, гневно зыркая глазами, мимикой изобразил другу всё, что он с ним сделает, когда вырвется на свободу. Насреддин же всего один раз кивнул в сторону довольно прохаживающихся стражей и важно позволил ввести себя в обшарпанные ворота высшего учебного заведения…

– Как я понимаю, он ведь был очень образованным человеком для своего времени? – уточнил я, делая вынужденный перерыв, потому что рука уже просто отказывалась писать.

Сытый Оболенский с фужером вина может поэтично трепаться и час, и два, и пять. Конспектировать все его творческие навороты причудливой смеси вымысла и реальности – труд просто каторжный! В следующий раз непременно включу диктофон, а сейчас…

– Ну, в смысле знания текстов Корана наш Ходжа, конечно, был подкован будь здоров, – царственно согласился мой друг. – У меня, разумеется, столь фундаментальных знаний в багаже с гулькин хрен. Хотя, с другой стороны, в работе преподавателя главное не начитанность, а практика. И потом, тема-а…

– Что тема?

– Тема лекции, прочитанной нами в медресе в духе философско-религиозного диспута, звучала так: «Любовь и секс в исламе»!

Я поплыл со стула…

…Кокандское медресе представляло собой жилой комплекс размерами с отдельный квартал. Здесь был обширный двор, высоченный минарет, причудливо изукрашенный голубой глазурованной плиткой, глинобитные хозяйственные постройки, общежития для студентов и палаты для учительского состава и некое подобие открытых лекционных террас под полотняными навесами. Обязательные «намазы» проходили во дворе, коллективная молитва более угодна Аллаху, а кроме того, приучает молодёжь к дисциплине и послушанию.

В принципе Лев студенческой среды не боялся, просто по-арабски прикрыл лицо свисающим краем чалмы (дабы скрыть отсутствие достойной аксакала бороды) и вовсю болтал с почтительными восточными юношами. Нетактичных вопросов ему не задавали, ничем особенно не грузили, даже, наоборот, намекали на отдых в благословенной тени, горячий плов и свежий зелёный чай.

Вскоре наши герои были сопровождены в уютную прохладную комнатку, где их действительно ждал роскошный стол – свежие лепёшки, горячий плов, инжир, урюк и бастурма…

– Ха, вот это я понимаю – накрыли поляну, обеспечили заезжих лекторов полным почётом, в смысле «ты меня уважаешь?!», а после такой обжираловки я готов поставить всем зачёт не глядя! Вот только… вина почему-то нет. В кувшине вода, в миске простокваша… Скупердяйчато получается, полный вай дод!

– О, мой вечно ненасытный друг, позволь напомнить тебе, что мы находимся не где-нибудь, а в медресе! В том святом учреждении, в чьих стенах и помыслить нельзя о нарушении запретов шариата! Хотя одну-другую пиалку креплёного не помешало бы…

– Да сохранит вас Аллах и помилует, почтеннейшие коллеги. – В двери неожиданно шагнул высокий старец с подозрительным взглядом и высокомерно вздёрнутым носом. – Надеюсь, ваши желудки полны, ибо молодые сердца, жаждущие принять мудрость ваших суждений и слов, уже ждут во дворе. А как известно, промедление есть первый воин шайтана! Вам следует идти, пока они чего-нибудь не порушили от любви к науке…

Ходжа поднялся без спора. Оболенский свою лепёшку доедал уже на ходу, но бросить отказывался категорически. Тему лекции им объявили при всём честном народе…

…Высокий старик (казий, декан, в общем какая-то шишка данного учебного заведения) взошёл на небольшую трибуну и объявил вольному студенчеству о начале чтений:

– Воистину возрадуйтесь все те, кто находится на пути постижения божественной книги Корана, ныне в наш дом вошли два известнейших мудреца из благословенной Бухары. Прошу почтительно склониться перед знаменитым Мирзой аль-Азадом и учёнейшим Мирзой аль-Кумрадом!

– Да продлит Аллах их годы, – заученно кивнула молодёжь.

– Они расскажут вам о главном, о любви к Всевышнему! Откройте же сердца свои, освободите ум и соберите внимание, ибо слова отмеченных благодатью старцев ценятся выше презренного золота и серебра!

Как вы понимаете, после такого роскошного представления нашим аферистам предполагалось соответствовать своей роли на все сто процентов. Лев и Ходжа впервые всерьёз осознали себя известными, популярными и значимыми.

– Наплетите что-нибудь этим детям баранов на часок-другой, – скучным шёпотом посоветовал начальствующий пенсионер, освобождая трибуну. – Я буду ждать вас в той же комнате с вином и девочками, приятными глазу…

Оболенский и Насреддин почувствовали, что их опустили под линолеум… Долгую минуту молчания они стояли раскрыв рты, один на один с ожидающей откровений аудиторией. В напряжённой тишине нудно жужжали откормленные восточные мухи…

– Начинайте, почтеннейшие! – не выдержал кто-то с задних рядов.

– Э-э, так на какую тему мы тут сегодня собрались? – кое-как прочистил горло растерянный домулло.

– На тему любви и Аллаха!

– Так на тему Аллаха или любви? – попытался хоть за что-то зацепиться сообразительный россиянин. Народ переглянулся, и началось…

– Парни, насчёт любви к Аллаху двух мнений быть не может – его надо любить, и всё! Аллес, абзац, конечная точка кипения! А вот если по вопросу любви в целом… так сказать, её более земные проявления… Ну, там позы всякие, «Камасутра», шведская семья, мини-юбки и пирсинг в пупке – это можно и пообсуждать!

– Молчи, несчастный, – придушенно взвыл Насреддин, пытаясь прикрыть «коллеге» рот, но поздно – публика встрепенулась с живейшим интересом половозрелого поколения. Первый заданный вопрос был ещё достаточно робким:

– А позволительно ли законным супругам, по шариату, видеть друг друга без одежды?

– Ну, ясен пень! На какого ж, спрашивается, она тебе сдалась, жена законная, завёрнутая в сто одёжек, под паранджой да одеялом в сорокаградусную жару с интимом до теплового удара?! Женщина должна таять под мужским взглядом и раскрывать тебе, любимому, всё подряд, пуговку за пуговкой. Кстати, стриптиз в этом смысле очень способствует… «Укус пчелы» кто-нибудь видел, нет?

Судя по дружному вздоху понимания, видели многие, а прочие были наслышаны в лучшую сторону. Дальше пошло пооткровеннее…

– Допустимо ли женщине в любви находиться поверх праведного мусульманина?

– Нет! – возвысил голос Ходжа, чувствуя, что ситуация уходит из-под контроля, ибо если дать волю «образованному» Льву, то медресе можно закрывать в связи со вспышкой сексуальной революции. – Нет, ибо воистину опыт мудрых говорит нам, что, если хотя бы одна капля женской влаги попадёт на тело мужчины, он покроется язвами и чирьями, его кожа почернеет и лопнет, а душа попадёт в ад! Женщина сверху травмирует его печень, перегрузит почки, заставит ускоренно биться сердце и доведёт до…

– Оргазма! – уверенно вмешался Оболенский, на миг притихшие студенты разом воспрянули. – Что за хрень ты тут несёшь, саксаул?! Они уже совершеннолетние мальчики, кое у кого вон и усы, и борода пробиваются… Короче, женщина сверху – мужику проблем меньше: и нам хорошо, и партнёрша в экстазе! Верно вам говорю, личный опыт, проверено – мин нет…

– Позволительно ли мужу иметь отношения с двумя жёнами сразу? – разогрелся народ.

– Нет!

– Да!

– Нет, ибо это противоречит шариату и оскорбляет чувства женщин!

– Ой, ладно тебе, поборник нравственности… Если всех троих это дело устраивает – пусть кувыркаются, как им нравится. Внутрисемейное дело, кто там за ними будет подсматривать?!

…Далее, как вы наверняка догадались, начался уже полный беспредел. Расхрабрившиеся азиатские юноши наперебой закидывали их самыми сокровенными вопросами, так что наши «мудрецы» едва успевали толком отвечать, перебивая и яростно споря друг с другом…

– А я тебе говорю, что соитие через (заткните уши, о юноши…) то, что сзади, но не… (кто понял, молодец!) запрещено – ибо там может сидеть шайтан, который непременно укусит правоверного за его достоинство!

– Кто получает больше удовольствия?! Обратимся к банальной алгебре: мужчина получает это самое удовольствие одним местом, а женщина – тремя! Ладно, двумя по шариату… Что, как раз по шариату тоже только одним?! Не, ну вы вообще тут ни за что тёток обделяете…

– Пусть избранница ваша ходит при вас в откровенных одеждах, подчёркивающих её красоту. А при посторонних людях – с ног до головы закутанная в шкуру вонючего верблюда! Этим она посрамит шайтана и создаст себе доброе имя…

– Как, как, повтори… Становятся ли дети, зачатые непривычным способом, косоглазыми?! О-бал-деть… Знаешь, вот твои точно станут, если ты подолгу в командировках, а твой сосед лукаво косится на твою жену!

– Сказано же: «А теперь придите к жёнам своим и ищите того, что предпослал вам Аллах!» Теперь ты, о неразвитый, хочешь, чтобы я прямо указал тебе, где и что искать? Ах, ты спрашивал у дедушки, а он забыл… ну-ну…

– Дозволено ли супругам касаться друг друга? Да не только касаться надо, а… Короче, читай больше хорошей поэзии, особенно Хайяма Омара, он тебе мозги вправит. Только не воспринимай стишки слишком прямолинейно – лужайка, вино, танцовщица… Если валяться в дупель пьяным под кустом, предоставив женщине самой вокруг тебя отплясывать, – она жутко обидится, и фигли ты что с этого получишь! Ну разве пинка…

– Женщина не должна в постели кричать! По крайней мере, не должна кричать так, чтобы вызвать слёзы зависти у соседей…

– А теперь на главную мужскую тему: «Скажи лучшему другу твёрдое „нет!“». Лично я в этом плане традиционно поддерживаю и Коран, и шариат, и моего коллегу. У-у, противный…

Как в тот день медресе вообще не взорвалось от перенапряжения – факт, до сей поры исторической наукой никак не объяснённый. Более того, активно ею отрицаемый! Типа никакого медресе в Коканде в то время не было; никакой подобной лекции педагогический состав вовеки бы не допустил; и никакие студенты, воспитанные на священных текстах Корана, не стали бы слушать подобное вопиющее непотребство, наверняка разорвав «лекторов» на лоскутки!

Историки вообще крайне законсервированы в своих книжных убеждениях. Неудивительно ли, что именно фантастика, ставя лучшие научные умы перед неразрешимыми чудесами, заставляет их совершать всё новые и новые открытия. Убеждён, что пройдёт не так много времени, как серьёзные археологи отыщут какой-нибудь полуразбитый кувшин с размашистым автографом Льва Оболенского! Вот только не выбросили бы они его на помойку, сочтя сомнительной мистификацией…

Лекция сексуально просвещённых «аксакалов» закончилась примерно часа через два, к глубочайшему огорчению всей студенческой молодёжи. Тот самый начальствующий старец, что открывал всё собрание, неожиданно выбежал на трибуну с заспанным лицом и дёргающимся подбородком:

– Молитесь, о правоверные! Ибо только что, во время полуденного сна, явился ко мне сам шайтан и был он непередаваемо гадок! Ноги его тонки, рога остры, голова плешива, а хвост порочен! Голосом противным, словно визг блудницы, заслуженно побиваемой камнями, он сообщил, будто бы в нашем медресе поднимаются вопросы столь бесстыжие, что даже он сам не мог бы ответить на них из стыда и целомудрия… Молитесь, о правоверные!

– Шайтан – известный лжец, – вовремя вставил Насреддин, так как все ученики мигом опустили глазки, прекрасно понимая, о чём речь. – Мы с моим достойнейшим коллегой только что рассказывали, сколь опасны происки нечистого и какие соблазнительные формы порой принимает дьявольское искушение!

– Воистину храни нас Аллах, – прокатилось по толпе. Юноши охотно бухнулись на колени, отчаянно пытаясь прикрыть уши, пылающие после очередного честного ответа Льва, объяснившего истинный смысл незатейливой поговорки: «Всё полезно, что в рот полезло…»

Друзья оставили молодёжь со своим набожным наставником и тихонечко отступили в предложенную им для отдыха комнату. Стол накрыли быстро, обещанное вино казий принёс через полчаса, чуточку подуспокоившись на общей молитве. Для духовного лица увидеть во сне краснеющего шайтана – очень плохая примета, которую следовало непременно залить полусухим или полусладким…

– Это бесчестное порождение зла, этот враг рода людского, да отсохнет его узкий язык, покрытый зловонными трещинами, кроме того, посмел сказать, что в наше медресе вторгся сам Багдадский вор, и скоро он украдёт у меня последние штаны!

– Брехня! – уверенно заявил Оболенский, мельком присматриваясь к шёлковым штанам старца. – Хотя… размерчик подходящий и фасон вроде тоже ничего, но нет! Нет, никогда не стоит верить на слово недощипанному козлодуру, только и стремящемуся вбить кол недоверия между интеллигентными людьми с высшим образованием.

– Золотые слова. – Наставник собственноручно разлил «гостям» по второй пиале. Вино было красное, прохладное, чуть терпкое, вяжущего оттенка, скорее свойственного выдержанным аргентинским винам. Пили по-восточному, без длинных тостов, маленькими глотками…

– Мы бы не хотели долго задерживаться в Коканде, многоуважаемый, – нежно улыбнулся в ватную бороду осторожный Насреддин. – Важные дела зовут нас в Бухару, а скромная плата за наше выступление составит всего несколько динаров. До захода солнца нам надо забрать наших верблюдов с постоялого двора…

– Пусть Аллах озарит ваш путь благодатью! Несколько динаров – это очень большая сумма, но щедрость кокандского медресе известна повсюду – пусть будет тридцать, нет, даже тридцать пять таньга!

– Небеса да свидетельствуют о широте вашей души!

– Я вернусь через минуту…

– Ходжа, ты лбом о ворота ударился, да? – возвысил голос бывший вор, едва старец вышел вон. – Какие тридцать пять таньга?! Я пересчитал по курсу – это ж грабёж форменный! Он себе из институтских фондов минимум десять дирхемов спишет на лекцию иногородней профессуры…

– Заткнись, дорогой, а?! – бесцеремонно прикрикнул домулло, метнувшись к маленькому оконцу. – Смотри, эта гадюка с раздвоенным языком, эта бесхвостая гиена, этот мусоропровод (хорошее слово!) явно даёт какие-то указания вон тому хромому дворнику…

– Думаешь, догадался и заложил?

– Стопроцентно, клянусь Аллахом… Стражники во дворце не сплошь глупцы и взяточники, а если пораскинуть мозгами, то быстро догадаются сопоставить его донос с показаниями истинных учёных. Которых мы, кстати, прилюдно опозорили без малейшего повода… Всё, сейчас мне будет стыдно! Не мешай, я хочу покаяться… каюсь… Ну, вот мне полегчало, а теперь исчезнем отсюда, подобно хрустальной росе на бархане под пылающим оком всесильного солнца!

– А штаны?

– Что штаны?!

– Штаны этого типа, – невозмутимый Лев сам плеснул себе третью чашу. – Шайтан ведь пообещал ему, что я украду его последние штаны. Это вызов, Ходжуля… и я намерен его принять!

– Дабы посрамить шайтана? – устало уточнил бывший визирь. Спорить было бесполезно. – Только сотвори это как-нибудь быстро и без членовредительства, ладно?

– Ладно, членовредительствовать не буду, хотя… словосочетание заманчивое…

– Я принёс вам еще вина, о мудрые мужи. – В дверях комнатки появился коварный предатель. – Не спешите, караван-сарай никуда не убежит, девушки для увеселения уже на подходе, а я сам хочу поподробнее узнать, чему же вы научили моих благовоспитанных питомцев. Они слоняются по двору кучками, шёпотом обсуждая нечто столь запретное, что даже стыдятся поднять на меня взгляд…

– Мы говорили с ними о грехе рукоблудия, – важно кивнул домулло, чем вызвал искреннее недоумение старца.

– Разве это грех? Главное, чтобы правая рука не знала, что совершает левая… Ибо правоверному допустимо выбирать меньшее зло из всех искушений.

– Да вы софист, батюшка! – уважительно признал Оболенский. – Присядьте-ка, я охотно побеседую с вами на ряд спорных религиозных моментов. Например, чем доктрина отличается от догмы, ишак от осла, а подлый донос от своевременного доклада…

Казий тонко улыбнулся в жидкую бороду, расправил полы халата и… сел прямо в медную пиалу, всклень наполненную красным вином. То есть специально он туда, разумеется, не целился. Более того, мгновение назад злосчастной пиалы там и не было, она находилась в руке Насреддина, полуприкрывшего глаза и вытянувшего губы трубочкой… А в результате, как понимаете, очередные незаслуженные упрёки в адрес шайтана и насквозь мокрые штаны! Далее, вообще, пошёл мало прикрытый бандитизм…

– Лежать! Не двигаться, не кричать, не мычать и не телиться. – Лев одним рывком повалил старца на спину, задрал ему ноги и, немало не стесняясь, сорвал с несчастного злополучные штаны. – Вай мэ, такое горе… что люди подумают, в вашем возрасте… энурез – проблема века… Выхода нет, но есть мы! Ждите тут, считайте до ста двадцати, и мой друг навеки высушит ваши любимые джинсы. Ходж… уп, пардон, Мирза-Кирза-под-зад-кактебятам… – лучший на свете застирщик штанов! Короче, мы сваливаем, а вам сейчас наступит полное счастье…

– И посрамление шайтана, – успокаивающе добавил бывший визирь, хозяйственно ссыпал себе за пазуху остатки изюма и дунул вслед за более ретивым другом.

Они только-только успели выбежать во внутренний двор, локтями прокладывая себе дорогу в плотной студенческой среде, как в центральные ворота гордо вступила блестящая кокандская стража. Шесть рослых, красивых воинов в сияющих доспехах, в круглых шлемах, с горящими медью щитами и длинными стройными копьями, грозно потребовали указать им двух фальшивых учёных, якобы присланных из просвещённой Бухары…

…Всё произошло быстро, без репетиций и опять-таки по наитию. Когда удивлённые взгляды молодёжи сошлись на наших героях, горячий русский дворянин взметнул над головой цветастые шелковые штаны, как скальп поверженного врага:

– Слушайте и повинуйтесь, дети мои! Ровно через десять минут у ближайшего караван-сарая, в чайхане, сразу за базаром, два квартала влево, у старого колодца за стеной, мы с коллегой будем читать новую лекцию: «Женщина в постели мусульманина – праздник или джихад?» Рекомендованные вопросы: «Садо-мазо во время намаза!», «Четыре жены – четыре тёщи, где компромисс?», «Анатомия любимой девушки в лирике арабов-песенников…», и в финале интим-опрос общественного мнения: «А хочешь пять раз за ночь, Дездемона?..» С демонстрацией слайдов!

– Ва-а-ах… – поражённо откликнулось всё медресе.

– Прошу занимать лучшие места, – догадливо подтвердил домулло, и мгновением позже огромная толпа жаждущих знаний юношей бросилась на выход. Шестерым стражникам было просто некуда отступить…

Лев и Хаджа по-братски хлопнулись в ладошки. Когда пыль немного улеглась, два бравых авантюриста неспешно покидали учебное заведение, аккуратно обходя полузатоптанных слуг закона.

Изменнический старец выбежал на террасу в одном халате и визгливо посылал им вслед самые страшные восточные проклятия:

– Да иссохнет ваш преступный мозг! Да умалятся до бесконечности все члены, да поразит ваши головы чума, печень – язва, а подмышки – проказа! Да отвалятся при первом же дуновении ветра ваши…

Что именно, узнать уже не удалось, первое же дуновение ветра распахнуло полы халата почтенного матерщинника, явив всем, кто успел обернуться, жалкое и непотребное зрелище. Те из стражников, что успели кое-как приподняться, предпочли вновь изобразить потерю сознания…

– Сим-сим, закройся, – сострадательно посоветовал Лев, уже от ворот сочувственно помахивая честно украденными штанами. Шайтан был посрамлён! Впрочем, если уж совсем цепляться за каждую буковку задания – то вряд ли Оболенский украл «последние штаны» – думаю, у ограбленного была ещё пара брюк, на крайняк весёленькие пляжные шортики…

– Куда теперь?

– За отважным Аслан-беем и его неторопливым отрядом, о мой лаконичный друг. Но сначала мы отыщем этого подлого, безмозглого, низкого изменника без чувяк. Ибо если он не вернёт моего похищенного ослика, я собственноручно повырываю у него все оставшиеся зубы, дабы этот сын порока впредь обращался к Аллаху с самой шепелявой молитвой на свете!

– Ходжа, да ты мстителен, как туркменский хомяк. По крайней мере, щеки надуваешь точно так же…

Они беззлобно попрепирались так минуты две, определяя, в какой же всё-таки стороне стоит искать башмачника Ахмеда. То, что он так незатейливо устроил им полнейшее «кидалово с попадаловым», особого значения не имело. Багдадский башмачник был верным другом, несмотря на буйство и эмоции и некоторую эксцентричность поведения. С другой стороны, если человек весь век честно обувает других, не имея возможности скопить себе самому на приличные тапки, то подобная жизненная дилемма не может не отразиться на его характере…

– А куда бы ты поскакал от греха подальше, почтеннейший?

– Хм… – Оболенский поскрёб подбородок, свистнул с подноса проходящего торговца кисть винограда и определился: – В ближайшую чайхану – пропить осла!

– Воистину, – подумав, согласился бывший визирь. – Иначе чем бы он ещё смог привлечь наше внимание к его долговязой особе. Ближайшая чайхана в конце улицы, проверим нашу индукцию?

– Дедукцию!

– Ещё более не мусульманское слово…

В ближайшей чайхане башмачника не оказалось. Как, впрочем, и в соседней тоже. И в другой соседней, и в следующей, и даже в самой дальней, уже на противоположном конце района.

«Шерлокихолмсы» приуныли, следуя логике, Ахмед просто не мог ускакать так далеко. Рабинович, конечно, очень резвый ослик, но всё-таки не благородный рысак, чтоб его гонять галопом по всему городу. Опрос свидетелей тоже ничего не дал: торговцы в палатках, уличные попрошайки и вездесущие мальчишки не видели их тощего друга на их же отчаянном ослике. Собственно, народ вообще был зациклен на другой теме – в тихом Коканде начала происходить череда странных и таинственных событий…

Во-первых, быстро распространялись слухи о том, что позавчера на базаре был пойман сам Багдадский вор (впрочем, уже успешно бежавший!); а главный визирь султана оказался не кем иным, как Ходжой Насреддином (также слинявшим вовремя); а потом во дворце был пожар, а в караван-сарае погром; а два сумасшедших аксакала, надев женское платье, перебаламутили весь базар, а… А вот информация о лекции в медресе ещё не просочилась в массы, хотя это только вопрос времени. Короче, до беглого башмачника никому не было дела…

– И ведь во всём этом непременно обвинят вездесущего шайтана, хотя истинный корень бед кроется в одном голубоглазом внуке вечно нетрезвого стихотворца… – как бы себе под нос бормотал домулло, поправляя на голове засаленную тюбетейку. Оболенский беззаботно щёлкал тыквенные семечки и на брюзжание фронтового товарища внимания не обращал.

Свои «профессорские» одежды они буквально только что выгодно загнали старьёвщику, приодевшись у него же в лавке в самое простонародное платье. Смена маскировки – есть наипервейшая задача каждого государственного преступника, каковыми официальная власть охотно объявила наших героев. Им повезло, только когда они вынужденно вернулись на тот же многострадальный базар и, пошныряв, получили от старого горшечника самую исчерпывающую информацию:

– Да, дети мои, здесь проскакал сумасшедший нищий верхом на помрачённом разумом осле. Они разбили мне два кувшина, а потом их… А из какого вы кишлака, не из Ленинакана?

– Нет, уважаемый, из Москвартастана, – на удивление правильно построил фразу Лёва-джан. – Не отвлекайтесь, дедушка, что было дальше?

– Москвартастан?! Не припомню такого, ну да хранит Аллах ваш дом, родню, детей и жён… Так вот, как раз после того, как зловредный осёл разбил мне три кувшина, по базару побежали две бесстыжие ханум, и под подолом у каждой прятался настоящий шайтан! Вай дод, что они творили…

– Вай мэ, почтеннейший, мы слышали эту ужаснейшую историю, – торопливо вставил Насреддин. – Но куда делся человек на осле?!

– Тот самый, что разбил мне сразу четыре кувшина? – зачем-то уточнил пожилой горшечник, максимально сгущая над своей головой тучи – долготерпение товарищей по несчастью имело чётко очерченные границы… – Я едва успел спасти пятый, вот этот, с чёрной глазурью, для молока или кумыса, красивый, да? Но вы не поверите, когда этих женщин поймали – оказалось, что…

– Под чадрой были два бесчинствующих старца, прилюдно опозорившие свои седины беготнёй и святотатственным разгромом прилавков!

– Вах… именно так! Откуда же вы…

– Где тот нищий на осле?! – басом заревел Лев, неожиданно хватая уцелевший кувшин и вздымая его над маковкой словоохотливого деда…

– А злодея, разбившего мне ВЕСЬ товар, задержала стража, – ничуть не испугавшись, ответствовал старик. – Ибо я сам запустил ему вслед по голове большое блюдо для плова и попал! Аллах дозволяет причинять обидчику равноценное зло… Думаю, стража унесла его в зиндан как оскорбителя честных ремесленников и воров!

– Воров? – нервно переглянулись Оболенский и домулло.

– Говорят, он украл этого осла из конюшен самого султана!

Оставалось лишь развести руками – шах и мат… или в основном мат…

Потом Лев говорил мне, что первоначально он просто предложил Ходже оставить всё как есть и сматывать на фиг удочки, их и так уже везде ищут. Башмачник сам везде виноват (не говоря уж о том, что бросил их, как распоследняя крыса!), а Рабинович – умный ослик, и сумеет сбежать самостоятельно, прокопав подземный ход или сделав из подручных средств любительский дельтаплан. Ахмед, при недостатке улик и хорошем адвокате, отделается десятком воспитательных плетей и устным внушением.

Ему же (в смысле не Ахмеду, а Оболенскому) давно пора домой, в лоно семьи, в своё время, а Бабудай-Ага, шляющийся неизвестно где, наверняка уже проспался после вчерашнего и набирает новых гастарбайтеров в солнечном Узбекистане (кстати, в какую это сторону?), значит, там мы его и найдём…

– Не мы, а ты. Только ты, ибо я остаюсь в Коканде и спасу нашего недалёкого товарища вместе с моим возлюбленным осликом, – спокойно ответствовал бывший визирь. – Я выслушал тебя, о порывистый и упорный в заблуждениях, и не могу не признать твоей правоты. Но наш султан не любит долгих судов – Ахмеда могут обезглавить уже завтра. Поэтому Багдадский вор пойдёт красть у джинна собственное счастье, а герой народных анекдотов – восстанавливать попранную справедливость…

– Ходжа, ты порой такой праведный, аж тошно!

– Сам себе удивляюсь, – важно подтвердил домулло. – Ну, так не стой столбом, который помечают все уличные собаки, а поспешим. Во-первых, нам надо вернуть в город Аслан-бея…

– Этого психа с длинной саблей и скособоченным носом?! Он же меня терпеть не может!.. А менее самоубийственного плана у тебя нет? – обречённо перестраховался Лев.

– Просто доверься мне!

– Ага, с этой фразы обычно и начинаются все наши проблемы…

…Ну, собственно у меня лично проблемы начались раньше. Если кто не помнит, то первое издание истинных приключений Багдадского вора, моего друга Льва Оболенского, было встречено в штыки русофильско настроенной частью читающего населения России. Ей-богу, отзыв «похотливый пьяница» был самым мягким!

Лев был готов двадцать раз посыпать голову пеплом за то, что природа создала его таким, не оправдав чаяний «национал-демократов», а потом выйти на улицу и вразумлять промеж глаз каждого «патриотически» настроенного идиота! Нет, тот факт, что «сколько людей, столько и мнений», он принимал безоговорочно. Его лишь искренне изумляло и бесило, что ему, Багдадскому вору, главному герою всего повествования, как раз таки и не дают высказаться! Он рассказал всё как есть, не скрывая о себе ни хорошего, ни плохого. А ему не поверили! Более того, сочли персонажем карикатурным и вымышленным!

О боже, если бы у моего друга не была легко отходчивая, истинно русская душа – мы бы никогда не узнали о его втором пришествии. Звучит несколько помпезно, но в летописях восточных историографов о нём говорили именно так: «На тихий и благословенный Коканд карой небесной обрушилось второе пришествие бесчинного Багдадского вора»…

…Весь остаток дня Лёва-джан посвятил планомерному нарушению восьмой заповеди – воровству! Он крал всё, повсюду и почти у всех (исключая, естественно, бедняков), а ушлый Ходжа, носясь по следам его подвигов, сколачивал экстремистско настроенную делегацию к султану.

Сознательные и обеспеченные граждане логично поддержали эту акцию, ибо каждый исправно платил налоги и уже имел что рассказать. В результате факт наличия в беззащитном городе легендарного преступника современности начал резко обрастать самыми нелепыми слухами, принимая воистину чудовищные формы.

– Вай мэ, правоверные! Этот сын шайтана украл у меня всё – весь караван в сорок два верблюда, гружённых китайским шёлком, бязью и киноварью, пятнадцать ахалтекинских лошадей, восемь охранников, беременную самку гепарда, кальян и левую туфлю… Как я босой вернусь к двадцати восьми возлюбленным жёнам?! Двадцать девятую тоже украли-и…

– Уй-юй, у меня украден отцовский кошелёк! Папа убьёт меня за эти шесть… двенад… сорок сем… двести двадцать восе… А казна султана точно восполнит потери? Тогда двумя тысячами золотых динаров!!! И сдался мне после этого папа?!!

– Вай дод, злодей обобрал меня всего, украв даже любимую блоху! А ведь именно она, кусая за места, недоступные случайному взгляду, пробуждала меня от утреннего сна к вечернему намазу! Всё, кончилась беззаботная жизнь… Чтоб ты опух, наглый похититель моей любимицы!

– Вах, он украл мою тёщу!!! Пустите меня, правоверные! Не держите меня! Где он, где он, дайте мне обнять его и покрыть поцелуями трудовые руки великодушнейшего Багдадского вора… Пустите меня, правоверные! Не держите меня, я плясать пойду!

Но пуще всех надрывался, как вы понимаете, всё тот же Ходжа Насреддин. Домулло буквально «рвал на груди тельняшку», выпрямившись в полный рост на арбе с привозными дынями, и орал так, что к нему прислушивались. То есть толпа собиралась быстро…

– До какой поры нам суждено терпеть на тихих улицах Коканда бесчестного злодея Льва Оболенского?! Эту отрыжку пьяного шайтана, икоту трезвого иблиса и судорогу нечистого на руку дэва, подавившегося клочком шерсти с собственной поясницы! Султан наш да избавит подданных своих от этой безбожной плеши, падите к стопам его, моля вернуть назад благородный столп законности и правопорядка, золотосердого господина Аслан-бея. Очи его подобны глазам рыси, пальцы – когтям орла, зубы – пасти степного волка, разум… ну, это отдельная тема. Он уже ловил нам Багдадского вора, поймает и ещё раз! Он изловит это бурлящее исчадие поджелудочной железы не принявшего Коран джинна, переевшего на свадьбе своей прабабушки тухлых яиц сдохшего…

– Ходжа, все не выдержали и ушли, я один остался, – подчёркнуто вежливо Оболенский подёргал друга за штанину. – Слезай давай, граждане ломанулись ко дворцу катать жалобы, а ты в следующий раз не увлекайся так уж… с живописаниями… У меня-то нервы крепкие, но вон двух верблюдов всё же стошнило.

– Пусть не слушают не предназначенное для их ушей, – нехотя буркнул бывший визирь, сползая вниз. – Если через час гонец не поскачет к Аслан-бею с султанским приказом вернуться домой – можешь при всех обозвать меня пёстрой требухой желудка шакала, не евшего тридцать три дня, а потом нашедшего жи-и-ирного дикобраза!

– Ходжа, я же просил… их опять тошнит!

Следующую историю стоило бы озаглавить примерно следующим макаром: «Багдадский вор волшебным образом избавляет от казни нудного башмачника Ахмеда, попутно обижает султана и унижает его верного слугу Аслан-бея, чем вновь посрамляет шайтана». Причём уже прилюдно! То есть в свидетелях ходило пол-Коканда, может быть, единственно поэтому данное повествование дошло до нас практически без искажений, приукрашиваний и домыслов, которыми простой народ щедро расцвечивает каждую восточную сказку.

Должен честно предупредить: лично я считаю этот рассказ моего друга бессовестной ложью! У меня трезвый ум и пытливый взгляд скептика, когда мне пытаются втюхать наглую брехню под соусом, «типа, фантастика», всем существом своей души я возмущённо отвергаю предложенное. Обманутый писатель не создаст шедевра, обманутый читатель не простит автора… так какой смысл врать?

…Из султанского дворца делегаты вернулись довольными и степенными, похоже, всё, о чём они нижайше просили, было милостиво выслушано и принято к сведению. За храбрым начальником городской стражи был послан не один, сразу три всадника. Видимо, на случай, если в дороге кто-нибудь перепутает текст приказа…

Но главное, что в этот вечер никакого суда над арестованными ослушниками не было, благоразумный Муслим аль-Люли нетерпеливо ждал возвращения Аслан-бея, дабы решить вопрос с поимкой главного преступника, буквально охамевшего от безнаказанности! Грабить достойных граждан посреди бела дня, в центре города, на глазах у стражи и в непосредственной близи дворца правителя – это уж слишком! Хорошо ещё нашёлся какой-то безвестный уличный горлопан, первым потребовавший избавить правоверных от проделок Багдадского вора…

А как бы удивился султан, узнав, что именно в этот момент тот самый «горлопан» шумно спаивает двух беззаботных стражей, перед которыми жарко наяривает матросское «яблочко» здоровущая «девочка, приятная взгляду» – в два метра росту, сажень в плечах и горящие голубые глаза в обрамлении коряво подрисованных ресничек…

– Я не понимаю, почему во всех твоих планах мне вечно приходится выглядеть полным идиотом, – не переставая, возмущался Лев, когда случайные прохожие, глядя на него, шарахались, шумно поминая шайтана. Ходжа лишь философски вздыхал, прикрываясь щитом, и двадцать раз объяснять очевидное явно не собирался.

Надо признать, сам-то Насреддин выглядел вполне подобающим образом – эдакий невысокий, чуть полнеющий стражник, с собственной элегантной бородкою и умным, деловитым лицом. А вот впереди на два шага идёт мрачный, как бармалей, Оболенский в голубых женских шароварах, пёстром жилете танцовщицы, с голым животом и небрежно повязанной на манер русского платочка фате… Видуха, как у распоследнего записного трансвестита с самого дешёвого гей-карнавала! Мысли, соответственно, пусты и безрадостны…

– Если верить твоей дебильной идее, то меня без суда и следствия сунут в ту же камеру, что и бедолагу Ахмеда. По пути я теоретически должен стырить у сопровождающего конвоя ключи, устроить всем массовый побег и, неизвестно как перемахнув через стену, бесследно раствориться в ночном городе. В то время как ты, от всей души и доброго сердца, поднимешь нам в погоню конную стражу, возглавляя преследование верхом на моём же Рабиновиче. С которым ты и намерен затеряться в узких, не освещённых луной переулочках. Как я вообще повёлся на этот бред собачий?!

– Шевели ногами, не задерживайся, о злостный нарушитель шариата! – весело прикрикнул домулло, потрясая тяжёлым копьём. – Сам Аллах, при всей своей долготерпимости, отвратил бы смущённый взор свой от твоего непотребного пуза, покрытого редкими бесстыжими волосами… Зиндан примет тебя как родного, дабы ты вновь умудрился совершить невозможное!

– Насрамить всех, – обречённо подтвердил мой друг.

– Во славу Аллаха, – дополнил Насреддин, и Лев прекратил бессмысленные споры.

Да они и спорили-то в большинстве случаев исключительно общения ради. Оба прекрасно понимали, что на Востоке жизненный опыт, находчивость и остроумие Ходжи были куда востребованнее недюжинных воровских талантов рослого россиянина. А вместе, в паре, они составляли воистину непобедимый тандем, с которым так и не сумело справиться ни одно законное правительство конгломерата восточных стран того времени. А ведь как старались, как старались, но об этом потом…

В достопамятную калиточку султанского дворца первым постучал уже сам Оболенский. Отворили те же знакомые рожи, впечатление такое, что других стражников на этот пост не допускали…

– Ой-ё, ребятушки! У меня модное «дежавю», или мы действительно часто встречаемся? – прямым текстом ляпнул Лев, но вовремя прикусил язык. Стражники посмотрели на него косо и повернулись за разъяснениями к Насреддину. Домулло поглубже надвинул на брови тесный шлем:

– Задержан злодей и пересмешник, без стыда носящий женское платье, танцующий лишённые целомудрия танцы и распевающий непристойные куплеты, смущающие сердца истинных мусульман. Такой грешник, да…

– Вай мэ-э… – простодушно выдохнул молодой. – А если его не сразу вести в тюрьму, то он для нас тут спляшет?

– Щас! Разбежался, ага, – царственно выгнул спинку русский дворянин. – Ты хоть представляешь, о джейраноподобный отпрыск неуберёгшихся потребителей китайской резины, сколько стоят мои услуги?

– Джейран – это такой степной козёл, да?! – зачем-то уточнил не уловивший сути юноша, но старший товарищ отодвинул его, сурово кивнув:

– Веди ослушника шариата прямо в зиндан! Если в сарае не будет места, можешь оставить его там же, во дворе, только привяжи покрепче.

– Значит, не спляшет?! Обидно, э-э…

Тронутый искренним горем паренька, Лев великодушно протянул руку и, резвясь, ущипнул бедолагу за шаровары. Стражник восторженно ойкнул, а Ходжа пихнул друга щитом, не дожидаясь более фривольного развития событий.

Дальше двигались вообще без проблем. Общеизвестно, что, если вы не можете самостоятельно проникнуть в хорошо охраняемое здание, сделайте так, чтоб вас провели туда силой! Метод стар, как липовый мерин Троянской войны, но тем не менее действен до сих пор.

Быстро опустились вечерние сумерки, но домулло, в бытность свою главным визирем, успел неплохо изучить территорию дворца, поэтому шёл уверенно и целенаправленно. Вид бравого стража, ведущего под конвоем величественного арестованного, ни у кого не вызывал подозрения, поэтому до зиндана они добрались без шума и пыли.

Кстати, султанская тюрьма, находившаяся при дворце, резко отличалась от той вонючей ямы, где нашему герою уже доводилось сидеть в благословенном Багдаде. Муслим аль-Люли Сулейман ибн Доде заботился о своих преступниках, они должны были выходить на «ковёр крови» чистыми, сытыми, без следов побоев и пыток, дабы даже перед мучительнейшей смертью демонстрировать народу заботу и милосердие правителя. Возможно, кто-то назовёт это верхом цинизма, но… Народ безмолвствует, значит, народу нравится. Вот и вся политика…

– Кто? Куда? За что?! – строго спросили Насреддина четверо рослых охранников.

– Злодей. В тюрьму. Трансвест… прости, Аллах, я хотел сказать – нарушитель шариата, вот, – чётко отрапортовал домулло, и перед Оболенским гостеприимно распахнулись дубовые двери высокого глинобитного сарая, где со всевозможными удобствами и содержались ожидающие суда преступники. Краем уха он успел услышать, как Насреддин зачем-то уточнил, где конюшня, и бодро шагнул внутрь. Когда сзади раздался стук задвигаемого засова, Лев каким-то седьмым чувством, находящимся в области копчика, почувствовал, что на новом месте ему будет очень и очень неуютно…

… – Нет, ей-богу, Андрюха, у меня аж опустилось всё. Представляешь, вхожу, там темень, но в одном углу горит эдакая лампа Аладдина – копоть, вонь и мощности на четверть ватта. А вокруг неё сидят та-ки-е рожи – паспорта спрашивать не надо, сразу ОМОН зови и к прокурору всех не глядя! Там же не всё борцов за свободу сажали, местные бандюки тоже попадались, улыбнутся – заикаться начнёшь… Короче, если бывает у людей на лицах печать порока, то этих Аллах собственноручно проштемпелевал дважды! Ну вот, и вхожу я к ним весь в голубом и в блёстках, глазки подведённые, губки крашеные, духами смердю на три шага вперёд… И что они обо мне, по идее, должны думать? Угадай с трёх раз?!

– Чего тут угадывать, – даже удивился я. – Сам знаешь, у нас такие мальчиши сейчас и клубы свои имеют, и газеты, и сайты, а на эстраде так вообще – под тридцать процентов «меньшинства», ещё сорок «бисексуалы», а оставшиеся – уже и сами своей традиционности стесняются. Хрень какая-то…

– Не хрень, а плоды демократии и культурной революции, – политкорректно поправили меня. – Ну а в те дремучие времена в разницу между геями и трансвеститами никто не углублялся – по шариату, и тех и других побивали камнями!

– Тебя тоже побили?

– Хуже, – скрипнул зубом Лев. – Поначалу мне даже обрадовались… Типа, праздник, праздник, к нам Снегурочка пришла! Пришлось разочаровывать…

Короче, когда самый массивный из мордоворотов с гнусной ухмылочкой и гнилыми зубами, покачиваясь, двинулся ему навстречу, – благородный русский дворянин резко шагнул вперёд, страстно целуя каторжника прямо между глаз! И, не дожидаясь, пока жертва окосеет от шока, резко развернул его к себе спиной, рванув на нём драный пояс. С азиата упали штаны! Демонический хохот Оболенского взлетел под закопчённые своды тюрьмы, лица остальных надо было видеть…

…Когда все шестеро громил пылко молили Аллаха избавить их от этого «неприлично озабоченного шайтана», одновременно роя совкообразными ладошками в самом дальнем углу тюрьмы подкоп, пылающий взор Багдадского вора выхватил сгорбленную долговязую фигуру у стены…

– Вылезай, Ахмед, бить не буду.

– Не могу, почтеннейший, мне очень стыдно…

– Не мешай плов с манной кашей – стыдно, когда видно то, что неликвидно! Вылезай, говорю…

Бедный башмачник вынужденно подчинился, при скупом свете масляной лампы он действительно являл собой жалкое зрелище. Весь в тряпье и синяках, на затылке здоровущая шишка, глаза, как у побитой собаки, плюс виноватая щербатая улыбка… Лев невольно смутился и почувствовал себя обязанным сказать бывшему соучастнику нечто ободряющее:

– Да брось, Ахмедка, не тушуйся… Мы ж с тобой не первый день замужем, так что, надеюсь, тебя тут в холостом режиме никто не успел обидеть? Если успел, ткни в покойника пальцем…

Уголовники, переглянувшись, удвоили усилия. Потерянный муж богатырши аль-Дюбины бросился в ноги пошло одетого россиянина изливать душу:

– О, великодушнейший и благороднейший Лёва-джан! Не подумайте, что я вас бросил ради одной любви к резвому ослику Рабиновичу, которого вы с другом так и не можете разделить, используя по очереди! Я бы тоже попользовался и вернул, но злопакостный старик на базаре оказал мне болезненное ощущение сзади, так что до сих пор болит всё… А за вас в женском платье я и не беспокоился, ибо раз у домулло тоже свои дела в той же чадре, то кто я, чтобы влезать третьим в ваши игры?

Оболенский понимающе кивал головой, а вот громилы, видимо, всё поняли как-то не так и, словно стая психованных кротов, углубились в подкоп! Комья земли летели буквально во все стороны… Как видите, главное – правильно поставить перед индивидуумами конкретную цель, решение и стимул, а уж результат не заставит себя ждать.

Минутой позже уголовники дружно рванули в образовавшийся проём, вылетая из сарая как ошпаренные. Неразумный башмачник Ахмед, вдохновлённый их примером, дёрнулся было вслед, но железная рука Багдадского вора перехватила его за лодыжку!

– Мы пойдём другим путём, нам с преступным элементом не по дороге!

– Но ведь все бегут…

– Все уже убежали, но далеко ли? – рассудительно напомнил Лев. – Султанский двор не безразмерный, все входы-выходы охраняются, наверняка стража уже вовсю развлекается ловлей праведнозаключённых. Ну-ка, глянь в щёлочку, есть там кто у входа?

– Никого. – Ахмед послушно прильнул носом к косяку. – Но… тут засов тяжёлый, нам не отодвинуть…

– Он сверху набрасывается, а не задвигается. Для профессионала моего уровня – раз плюнуть!

Оболенский одним движением фокусника извлёк из-под обширного лифчика гибкую стальную полосу и, недолго повозившись, картинно распахнул двери. Башмачник рванул туда со всем пылом узника замка Иф, но вновь был перехвачен за воротник…

– Нет, ну ты будешь хоть когда-нибудь слушать старших по званию?! Оборзел народ зелёный, совсем саксаулов не уважает… В подкоп лезь! – Логично мыслящий россиянин нежным пинком направил вконец запутавшуюся жертву репрессий в нужную сторону. – Стражники обернутся, что увидят? Что двери нараспашку! Туда и будут смотреть, а мы втихую через задний проход… тьфу, в смысле выход! Всё, женщиной больше не переодеваюсь, на мне это плохо сказывается…

Однако, когда они оба выползли на свободу с задней стороны зиндана, то поняли, что ситуация значительно усложнилась. Внутренний двор буквально на глазах наполнялся ретивыми слугами закона, беглых громил, уже пойманных и связанных, быстро волокли на место, то есть все пути отступления были конкретно перекрыты. Оболенский, недолго думая, подкинул башмачника наверх и сам голубой кошкой в мгновение ока взлетел на белёную крышу сарая. Далее оставалось не дышать и слушать…

– Всех взяли?

– Всех! Вот, шесть злодеев и внутри ещё…

– Ещё двое были внутри и тоже бежали, дверь распахнута!

– Всем на поиски! И, главное, тихо-о… не приведи аллах, султан наш, да правит он вечно, соизволит прервать свой сладчайший сон и вопросить о причине шума!

– Тогда надо в первую очередь проверить подкоп и оставить засаду внутри зиндана, – уверенно посоветовал всем знакомый голос.

– Вай мэ, что за чушь? Зачем нам идти в тюрьму?! Сам иди, раз такой умный…

– Слушаю и повинуюсь, – охотно ответил домулло и уже через пару минут счастливо возопил:

– Братья, здесь рассыпано золото-о!

Все, кто услышал этот крик души, ломанулись в сарай. Насреддин вышел почти в то же мгновение, неторопливо опуская засов и для надёжности припирая дверь копьём…

– Слезай с крыши, Лёва-джан, больше тебе негде быть. Надеюсь, этот похититель ослов, любящий женитьбы на крупных девственницах, рядом с тобой?

– Ага, картинно возлежим вместе, – подал голос Оболенский. – Прыгай вниз, Ахмед, я следом.

Башмачник послушался и прыгнул, но, видимо, неудачно, то есть прямо пятками на пальцы высунувшегося из подкопа стражника. Тот тихо ойкнул, помянув «неуклюжего шайтана», Ахмед столь же тихо извинился «ради Аллаха». Стражник втянулся обратно, взамен полез другой, более опытный, толстый и благонадёжный. Но в этот момент ему на шею приземлился тяжёлый Лёва-джан… Шея выдержала. Сам Оболенский извиняться не стал, а просто поймал умника за уши и силой потянул на себя – подкоп закупорило намертво!

– Воистину, о мой пленительный друг, сегодня ты показал себя во всей красе. – Насреддин важно вышагнул из-за угла зиндана. – Хватай в охапку этого тощего предателя истинной мужской дружбы и бежим, мой Рабинович уже заждался нас на выходе…

– Не могу, воровская честь не позволяет, – серьёзно покачал головой русский дворянин. – Я ещё не насрамил султана.

– Чего он не сделал? – сипло переспросил башмачник тоном человека, абсолютно не желающего услышать честный ответ.

– Понимаешь, насрамить – это как проявить неадекватную форму социального протеста, в простонародье именуемую смехом. После чего ваше городское начальство подавится со стыда крупным персиком, а небезызвестный тебе джинн, в благодарность за содеянное, вернёт меня домой…

– В Багдад?

– В Москву двадцать первого века, балда с ушами!

– Домулло, это лечится? – После секундной паузы Ахмед покосился на Льва и покрутил пальчиком у виска.

– Да, – подумав, решил Ходжа, – но только чем-нибудь тяжёлым и сзади по голове! Пойдём, о щербатейший из всех создателей неброских чувяков, и предоставим возможность нашему великому герою вновь испытать судьбу. Порой эта вселенская капризница благосклонна к тем, кто отважно щиплет её ниже поясницы…

Багдадский вор по-военному козырнул друзьям и, уточнив, где окна султанской спальни, полез изображать альпиниста. Взобрался вверх по кованой решётке аж метра на два, после чего рухнул вниз, зацепившись за что-то муслиновыми штанами. Ахмед и Насреддин удалились молча, зато из зиндана раздались язвительные смешки. Наверняка стражи толкались за лучшие места у узкой дверной щели…

Проклиная всё на свете, но не отступая, Оболенский потыкался во все ближайшие входы-выходы и, обнаружив их запертыми изнутри, впал в ещё большую обиду.

Неполная луна воротила от него нос, смешливые восточные звёзды хихикали, как первоклассницы, а высокий русский аристократ в неприличном костюме бегал взад-вперёд по спящему султанскому двору, лихорадочно сочиняя планы немедленной мести. В голову, как назло, ничего не приходило… По крайней мере, до тех пор, пока одно из окон неожиданно не распахнулось и над подоконником не показалась крысиная мордочка властителя Коканда…

Об их содержательном диалоге в ту ночь Лев рассказывал с чувством неподдельного стыда. Хотя, по его словам, он-то был предельно вежлив и корректен. Поэтому и мы вынуждены принимать данный отрывок на веру, типа «ладно, ладно, как скажешь, Лёва-джан…».

– Какой бесчестно одетый шайтан посмел потревожить нашу величественную особу, отходящую ко сну?

– Это я – твоя Мэри в Поппинс! Хотела поцеловать тебя на ночь за соответствующее место, но ты ж заперся весь, блин, как барсук в швейцарском сейфе…

Полторы минуты напряжённого молчания, пока султан переваривал сказанное, а стражи в зиндане молились, чтоб о них вообще не вспомнили.

– Я узнал тебя! Ты – Багдадский вор, Лев Оболенский, переодетый в женское платье. Зачем так ко мне ходишь, вах, что люди подумают…

Теперь уже мой друг долго собирался с ответом, хотя, как правило, у него такие вещи не застревают.

– Это был такой юмор, истерическое ха-ха, да?! Круто, я оценил, а теперь откровенностью за откровенность – мне позарез надо хоть чего-нибудь у тебя украсть. Профессиональная гордость обязывает, сам понимаешь…

Муслим аль-Люли помолчал, прикинул проблему так и эдак, а потом здорово развеселился:

– Вай мэ, о бесхвостый ишак в платье продажной женщины! Как ты можешь красть у нас, если находишься в нашем же дворе и по одному моему зову сюда вмиг сбегутся отважнейшие стражи, храбростью подобные южным львам, а силой – северным барсам! Или ты усыпишь их всех чародейными словами? А может, воспаришь ко мне, размахивая голубыми шароварами, как крыльями любви?! Вот, смотри, у меня тут целый кошелёк золота. Возьми его! Ну же?! Подпрыгни, поймай, укуси, о ничтожнейший и презренный внук бездарнейшего поэта, нарушителя шариа… Шмякс!!!

Впоследствии Оболенский голословно утверждал, что любые оскорбления в свой адрес он бы простил, но наезд на дедушку… В одно мгновение он подхватил с земли горсть чуть подсохшей грязи и снайперски направил её в цель! Маленького султана снесло в глубь комнаты, а кошелёк с золотом тяжело упал под ноги отчаянного «бомбометателя».

– Не украл, но получил в качестве сатисфакции, – удовлетворённо крякнул благородный русский дворянин начала двадцать первого века. – А теперь я решительно делаю ноги!

Он величаво удалился под плохо сдерживаемые аплодисменты из зиндана. Великий султан взвыл противоугонной системой, уже когда Лев проходил через заднюю калиточку дворца. За его спиной суетились разбуженные люди, нукеры и царедворцы бегали взад-вперёд с традиционными лампами, спотыкаясь и пихая друг друга, кто-то даже умудрился подудеть пару раз в длиннющую (под пять метров!) трубу, призывая всех законопослушных мусульман на спасение возлюбленного господина. Но в целом суматоха была достаточно ровной, не грозившей немедленно выплеснуться за стены дворца и поглотить нарушителей спального режима…

В том смысле, что все занимались своим делом. Вот двое стражников, например, старый и молодой, отбросив щиты, старательно копали ямку в неподатливой земле – «три шага на север от калитки, метр вглубь, и мильён таньга ваши!». Спрашивать, какой иблис их подвиг на этот подвиг (каламбур!), вряд ли имело смысл, все догадались с трёх раз… Хотя можно попробовать угадать и по американской системе тестирования: 1) Джордж Буш? 2) В.И. Ульянов-Ленин? 3) Ходжа Насреддин? Развлекайтесь…

Погони не было. Не то чтобы они никому не были нужны, просто по ночи бегать с факелами по спящему городу чревато… То, чего не догоняло высокое начальство, отлично понимали рядовые подчинённые – во избежание паники, пожаров и прочих неприятностей ловить никого не надо. Как говорится, «охотясь на тушканчика, не рой яму под верблюда, ибо на чей размер она вырыта, тот туда и попадёт!». А вытягивать из ямы озверевшего верблюда под счастливое хихиканье тушканчика – дураков нет-с…

… – Можешь мне не верить, я тебя не заставляю. Но в ту ночь за нами действительно никто не гнался! Нет, служебное рвение они всё-таки понавыказывали, но… в их специфично восточной манере, нам, европейцам, не понять. Ну, султан там наорал на всех, стражу из зиндана выпустил, приказал без нас не возвращаться и спокойненько двинул на боковую. Я бы, кстати, на его месте ещё и в гарем сходил, или рюмочку принял, подуспокоиться… А челядь дворцовая что, не люди, да? Им тоже спать надо, и ночью по городу с высунутым языком бегать – абсолютно не в кайф. Народ пошумел для приличия и разошёлся. Городские ворота под охраной, до рассвета никого никуда не выпустят, все стопудово знали, что прекрасненько переловят нас утречком. Тем паче что ожидалось возвращение храбрейшего Аслан-бея…

– То есть в этот раз посрамления не вышло?

– Не понял… Я ж тебе говорю, мне достался вот такенный кошель с золотыми динарами! И Муслимке этому я прямо в глаз залепил! Причём отметь – первым же броском из неудобного положения обычной грязью, так что…

– Получается, что кошелёк просто случайно упал вниз?

– Случайно?!! Да иди ты знаешь куда со своей писательской принципиальностью… На себя вон посмотри, юморист-культурист в Винни-пуховом топике! В баре бутылка текилы ещё с моего прошлого приезда неоткупоренная, жлоб непьющий! Случайно… Да если б мне каждый день такие случайности из окон выпадали, я б уже сам султаном стал! А тебя, зануду, даже в писари не взял бы… Вот те крест, не взял бы, клянусь Аллахом!

– Но ты его не украл…

– Я?! Я его… не… не украл, – вынужденно сдался Лев и, перестав изображать царственный гнев, тихо опустился на кухонную табуретку. – Вообще-то, Ходжа говорил то же самое. Не украл, значит… но потом мы его так насрамили, пальчики оближешь!

Я поместил в романе этот поучительный диалог лишь для того, чтобы в очередной раз показать – лично я не всегда безоглядно верю россказням моего друга Льва Оболенского. Хотя это абсолютно не значит, что вы не должны верить мне. Наоборот! Впрочем, дело ваше, а я продолжаю… О, опять это волшебное слово – продолжение!

…Весь остаток ночи честная компания без проблем провела в знакомой чайхане. Проблемы начались утром… Во-первых, на рассвете в Коканд вернулась лучшая половина городской стражи во главе с сиятельным Аслан-беем, не ведавшим ни сна ни покоя с того самого дня, как он лично задержал на базаре нелепо одетого незнакомца с голубыми глазами.

Во-вторых, великий султан почему-то не разделял точку зрения Ходжи Насреддина и повсеместно объявил, что его жестоко ограбили, украв любимый кошелёк с полусотней новеньких динаров.

И, в-третьих, на закуску, весь город воспринял эту новость как национальный праздник – то есть в Багдадского вора безоговорочно поверили все! А это, как вы понимаете, вовсе не та слава, когда тебя узнают даже в тёмных очках, хватают за руку, умоляя об автографе, и буквально рвут свитера на сувениры… В султанате подобная популярность приводит лишь к одному – к плахе! Что, в свою очередь, абсолютно не устраивало главных героев нашего повествования, поэтому они и пошли… в баню!

– Ходжа, а здесь нет vip-сервиса с «клубничкой»?

– Клубника давно прошла, о несведущий в труде дехканина и садовода, есть персики и хурма.

– Я не об этом… Ну, идея смотаться в сауну перед дальней дорогой, отмыть Ахмеда и оттопыриться по-конкретному мне нравится. Но про вино и девочек ты забыл!

– Какое вино? Какие девочки?! О чём он говорит, домулло?!!

– Метёт пургу, купайся с миром, Ахмед-джан…

Восточные бани. Турецкие или персидские. Розовый мрамор, обширные бассейны, мускулистые банщики в белых фартуках, густой пар ароматизированной воды, блаженствующие мужчины, зелёный чай и подобающие разговоры. Об этом можно и нужно писать долго…

Сначала вас укладывают на тёплую каменную лавку, уже отполированную тысячами отмывшихся мусульман, а потому удивительно скользкую и необъяснимо льнущую к телу. Банщик, огромный, волосатый, с руками мясника и добрейшими глазами лани, дважды окатывает вас горячей водой, не обжигающей, а лишь разогревающей кожу. После чего, неспешно растерев в ладонях каплю розового масла, он начинает немилосердно массировать вас, мять мышцы, тянуть суставы, делая всё это с неуловимой медвежьей грацией и лаской.

Вы теряете счёт времени, волны блаженной неги захлёстывают вас с головой, собственное тело кажется безмерно лёгким, а капли трудового пота с чела банщика, падающие на вашу спину, вносят неизъяснимую искорку соли, от которой меж лопаток пробегает волнительная дрожь…

И вот уже никуда не надо спешить, никуда не хочется уходить и ни на что не нужно менять это царственное состояние максимальной приближённости к эпикурейскому восторгу богов! Говорят, даже сам шайтан раз в год посещает турецкие бани, и в тот день он не вредит никому из правоверных…

– Друг мой, обольстительно сияющий белыми мокрыми штанами, ты можешь и не задавать тот вопрос, что со вчерашней ночи рвётся у тебя с языка. Я отвечу сам, раз ты до сих пор не осознал изящную простоту моего губительного плана, – продолжал Насреддин, поправляя горячую от пара чалму. – Я настоял на возвращении горделивого Аслан-бея по двум, недалеко стоящим друг от друга, причинам. Во-первых, когда мы отправимся в поход, нам не придётся его догонять, достаточно будет пристать к его каравану. А во-вторых, чуточку насрамив великого султана, ты ничем не осмеял начальника его стражи. Джинн сочтёт твою задачу неисполненной и не вернёт тебя к верным жёнам, наложницам, любовницам, подругам, блудницам и просто…

– Закопаю в мыльной пене, – рассеянно пообещал Лев, ибо он действительно не понимал, на фига они возвращали одного из своих самых главных врагов. – Когда-нибудь тебе всё это выйдет боком. Аллах не одобрит такого издевательства над фронтовым товарищем. В смысле, если «матрёшек» нет, а мы здесь только на помыться, так я уже чист, хоть в гроб клади!

– Вай мэ, зачем так страшно шутишь… Вон туда посмотри, кто к нам пришёл?

Посмотрев в указанную сторону, Оболенский с трудом подавил желание нырнуть в бассейн с головой… Два банщика почтительно вводили в царство мыла и гигиены самого Аслан-бея!

– Любой правоверный мусульманин после тяжёлого похода (на один день!) первым делом посетит мечеть, а вторым отправится в баню. Где мы его и найдём… – зачем-то облизывая губы, пропел бывший визирь.

Лев отдышался, пришёл в себя и, за ногу потянув блаженствующего башмачника, тихо шепнул:

– Нас трое, он – один, телохранителей и стражи нет. Будем срамить прямо здесь, все по очереди, или кто отдельно положил глаз на этого типа?

Домулло подумал, мысленно взвесив скользкие предложения друга, и сказал решительное «нет». После чего подробно изложил свой план посрамления главы городской стражи, с которым не раз собачился ещё по совместной службе в султанском дворце. План был прост, доходчив, не кровав и полон непристойных шуток ниже пояса.

Что делать, в средневековом Коканде (читай – Бухаре, Самарканде, Басре, Хиве, Багдаде, Чимкенте, Стамбуле и т.д.) специфика юмора была достаточно специфичной. Чтобы как-то предметно сравнивать, так больше всего похоже на современные афроамериканские фильмы – если по ходу сюжета кто-нибудь из героев уже испортил воздух, то это комедия…

Прошу простить моим литературным персонажам излишнюю эпатажность поведения, хотя… Всё равно на всех эстетов не угодишь, а ханжей и фарисеев среди читательской братии на мой век хватит! Ну и шайтан бы с ними, а дальше было вот что…

Глава городской стражи Коканда расслаблялся не по-детски. Отдельная ниша в дальнем углу, маленький бассейн розового мрамора, чистые полотенца, комнатный дастархан с фруктами и вином – цивильно всё, конкретно, по-пацановски… По сей день никто не знает, чего и в какой форме Насреддин наболтал банщикам, но огромные и волосатые, как бизоны, мужики отвалили без предисловий. Скорее всего, побежали выкапывать «десять тысяч таньга за сто шагов к северу от края тени правого угла здания бани в пасмурный день»…

– А вот и я, знаток тайского массажа, тантрической симуляции и филиппинского восстановления потенции посредством правильных щипков в пятую точку!

– Молчи и делай своё дело, пустопорожний болтун, – не поднимая глаз, бросил голый Аслан-бей. Могучие руки широкими ладонями опустились ему на лопатки…

– Глоток вина благороднейшему господину? – елейно пропел тощий щербатый тип, подсовывая откуда-то слева расписную камызякскую пиалу.

Хозяин городских улиц брезгливо принюхался, окунул холёный пальчик в вино, но отхлебнуть соизволил. Хмыкнул, цокнул языком, допил до дна и отшвырнул посуду, профессионально подхваченную бдительным Ахмедом… Домулло за его спиной сделал странный жест, подняв кулак правой руки и резко коснувшись локтем поднятого левого колена! Что, к ужасу, не ускользнуло от намётанного взгляда опытного стражника…

– Мне знакомо твоё лицо, мусульманин?

– Моё?! – искренне удивился Ходжа, смело шагнув вперёд. – Разве оно чем-то отлично от любого другого? Такой же нос, глаза, рот и уши… Ага, вот, может быть, уши! Воистину мои длинные уши напомнили сиятельному Аслан-бею о его ослоподобных мозгах?! Прости, Аллах и Рабинович…

– Главный визирь… – обомлел глава городской стражи. – Хасан аль-Хабиб ибн Бибип, он же – возмутитель спокойствия, злопакостный преступник Ходжа Насреддин! Да я сейчас… я… э-э?!

– Не кипешуй, о поспешливый в арестах, – улыбчиво посоветовал Оболенский, и его руки обрели тяжесть кузнечного пресса. – Что тебе сделать в первую очередь – бока намять или холку намылить? На извращениях не настаивай, настроение не то, и не проси…

Храбрейший Аслан-бей отчаянно извивался минуты полторы, но сбросить хватку русского атлета не смог даже в обмыленном виде. Просить помощи ему не позволяла гордость, а потом… потом он почувствовал некое напряжение в нижней части живота. Оно приятственно и томительно нарастало, причём с такой стремительностью, что… Вай дод два раза! На это не нужно смотреть, просто поверьте на слово…

…Соловьёв приходил ещё раз. В смысле снился мне после отъезда Льва. Который, кстати, подставил меня самым бессовестным образом, заявив своей милой жене, что он вообще спокойно занимался рабочими делами, а я дурью маялся – впал в панику и всех запутал! Самое хреновое, что мне пришлось Маше всё это подтвердить с позиций нетленной мужской дружбы и солидарности.

Маша тоже мне высказала, вежливо, но по существу… После этого телефонного разговора мои близкие всерьёз поверили в наличие в роду Беляниных предков-ирокезов, такой я был красный! Ну, ладно, как говорится, переживу, не в первый раз, я бы и не упоминал об этом, если бы не Соловьёв…

– Может быть, ты не так уж и не прав, – без всяких «здрасте вам» начал он. – В конце концов, нас забывают. Всех – великих, гениальных, значимых… Главная опасность для любого писателя – стать ещё прижизненным классиком, ибо классику забывают быстрее всего. Во времена Пушкина тот, кто не знал латыни, не мог считаться культурным человеком! А кто сейчас читает в подлиннике Лукреция, Публия, Овидия? Ты помнишь, сколько томов написал Лесков?! Сорок шесть!!! Что из этого богатства прочёл ты – в лучшем случае «Левшу», «Очарованного странника» да «Леди Макбет Мценского уезда»… Никто не любит классику, и не моя вина, что… В общем, тебе не понять… пока… и радуйся, что не понять! Живи одним днём, как мотылёк, родившийся на рассвете, чтобы умереть на закате. Не становись ты классиком, бойся славы…

Может быть, в первый раз в жизни я выслушал длинный монолог старого человека, не прервав его даже словом.

– Так что там было дальше с твоим Багдадским вором?!

А было следующее…

На шум и возню, разумеется, набежал народ. Не будем врать, что очень уж много, однако человек двадцать – двадцать пять подтянулись, снедаемые естественным восточным любопытством: а чего это вы тут делаете, правоверные?

– Вай дод, горе мне, – ничуть не стыдясь публики, радостно взвыл Насреддин. – Смотрите все – наш дорогой и всеми подряд любимый начальник городской стражи, храбрейший Аслан-бей, отмеченный глубоким умом и несомненными достоинствами, – попал во власть шайтана! Лёва-джан, покажи несчастного в профиль, пусть люди убедятся…

Могучий Оболенский в два приёма перевернул багровую от ярости жертву низкой подставы, и народ ахнул! Собственно, ахнул даже сам Аслан-бей, невольно скосивший на себя же глаза… Насчёт «несомненных достоинств» домулло не солгал, ибо, по крайней мере, одно из них позиционировалось сейчас столь несомненно, что готово было прорвать узорчатые подштанники!..

– Ва-а-а-ах… – кто с испугом, кто с уважением, а кто и с завистью, но отметили все.

– Вот и я говорю, как жить, как мне теперь жить, правоверные, – продолжал причитать Ходжа, одновременно отступая за спины любопытствующих, – если даже в банный день наша доблестная стража при виде нас выдаёт такие откровенные намерения?! Пойду спрячусь в Бухару… А вы держите его, люди! Не оставляйте мусульманина, быть может, ледяная вода, над которой произнесено имя Аллаха, изгонит похотливого шайтана из чресел этого достойного мужа… Дерзайте!

Потом уже было трудно сказать, кто первым окатил Аслан-бея из тазика. Сильно подозреваю, что это был всё тот же Ахмед… А уж когда включились все, то определить главного виновного возможности уже не было. Вот главного пострадавшего – это легко!

Бедный начальник городской стражи с воплями, визгом и матом носился по бане кругами, как психованный сайгак, а сердобольные мусульмане со всех сторон сострадательно обливали его то горячей, то холодной водой попеременно. Или у кого какая была под рукой, потому что о методе эффективного закаливания контрастным душем по тем временам и не подозревали…

Порядок удалось навести не скоро. Авторитет бесстрашного Аслан-бея был подмочен бесповоротно, причём в самом буквальном смысле. Слишком много свидетелей видели его конкретно возбуждённым в обществе мирно моющихся мужчин. Будь дело в женской бане, то «угол интереса» можно было бы признать здоровым и естественным, а тут…

Но в довершение ко всему оказалось, что одежда и личные вещи опозоренного слуги закона тоже бесследно исчезли! Багдадский вор не терял времени, а безвинно проклинаемый шайтан поставил ещё одну галочку в планах мести неуёмному Льву Оболенскому…

…Чистые, вымытые, счастливые от осознания исполненного долга, друзья сидели в соседней чайхане, легко расставаясь с ворованными деньгами:

– Ходжа, чего ты плеснул ему в вино? Эту хрень стоит немедленно запатентовать и продавать на доллары, как «мечту импотента»…

– О, я носил склянку с этой волшебной жидкостью уже три дня – и вот, час настал! Сей замечательный отвар готовят из горных трав, а рецепт его известен любому ферганскому пастуху. Налей всего двенадцать капель в ведро воды и дай самому немощному верблюду в стаде – через полчаса он обеспечит потомством всех верблюдиц в округе! Раньше на людях не использовалось, но ведь результат оказался выше всяких похвал, да?

– Воистину выше всяких… – благоговейно поддержал башмачник. – А ты, почтеннейший, вылил ему всё или, благодарение небесам, хоть что-то осталось?! Мне пригодится, на потом… если повезёт…

Насреддин изумлённо выгнул бровь, и поникший Ахмед наконец-то решился поведать товарищам таинственную историю своего неожиданного появления в Коканде. И речь его была полна искренней печали, голос дрожал, а о поучительности данного рассказа судить вам, о терпеливейшие из читателей…

– Хвала Всевышнему, мы жили нежно и дружественно, сочетавшись законным браком по шариату, под благозвучное чтение Корана и благословенное пение муллы. Представьте же меня, недостойного, на которого свалилось столь великое и всеобъемлющее счастье, которое… длилось целых четыре дня! Четыре дня я услаждал её, исполнял любое её желание, варил ей плов и мыл посуду, стирал бельё, подметал в доме, испытывая благоговейный восторг, приличествующий любящему мужу! А потом, вечером пятого дня, у меня купили сразу семь пар тапок, и на радостях я совершил маленький грех – купил немного вина… В общем, я его почти не пил, но почему-то пришёл в дом с двумя соседями?! А там моя драгоценная жена возлежала на подушках, кушала хурму и… больше ничего не делала. Соседи зачем-то сказали, что праведной мусульманке всегда есть чем занять трудолюбивые руки. Зря сказали… Она заняла руки палкой и вытолкала нас всех! Вай дод, что я наделал… как я мог… как повернулся мой грешный язык в тот роковой момент сказать ей – «талак»…

Если кто ещё чего недопонял, то коротенькая формула «талак», три раза произнесённая мужем вслух и при свидетелях, в одну минуту делает его свободным от уз брака! Женщина обязана, скорбно опустив глаза, признать волю мужчины и быстренько покинуть дом, взяв с собой лишь то, что на ней в данный момент есть. Обычно именно в связи с лёгкостью такого развода и риском остаться в неглиже ушлые восточные жёны носят на себе всё золото, что имеют…

Ирида аль-Дюбина была необычной женщиной, я бы даже назвал её первой феминисткой стран Ближнего Востока. Она не стала дожидаться второго и третьего произнесения «талак», а просто перешагнула через пригнувшегося мужа, ушла в ночь и растворилась, как местный бюджет… Перепуганный башмачник уже через полчаса обыскивал все близлежащие улочки, чайханы, постоялые дворы и дешёвые китайские забегаловки.

Наутро, никого не ставя в известность, он прикрыл лавку, продал последние туфли и, подобно Ивану-царевичу, пустился в бесконечный путь. Верные ноги и кривая судьба, в конце концов, довели его до славного Коканда, где на базаре он и встретил двух разнокалиберных «ханум» с безумно знакомыми именами…

– Что нового в городе?

– Народ передаёт из уст в уста дивную историю о сиятельном Аслан-бее, который бегал по городской бане, угрожая моющимся правоверным тем единственным орудием, которым природа щедро одаряет каждого правильно настроенного мужчину.

– Вашего Асланчика она одарила особо щедро…

– Вай мэ, Лёва-джан, над этим и смеются! Но не впадай в зависть, ибо сказано, что Аллах, дарующий одному человеку силу, богатство и власть, непременно ущемит его в другом… Жаловаться некому, а хитрую улыбку с лица мусульманина не сотрёшь усилиями и всех стражников Коканда!

– Тогда моя миссия выполнена, где Бабудай-Ага?

– Хороший вопрос… Однако, хоть ты и посрамил великого султана с его любимым слугой, джинн не пришёл вернуть тебя туда, откуда ты вышел.

– Ходжа, мы все оттуда вышли…

– У тебя скверный язык, друг мой, и бесстыдное воображение, переворачивающее каждое моё слово на извращённо-похабный лад. За что тебя женщины любят, а?

– За скромность и красоту, – наставительно напомнил сам себе Лев Оболенский. – Ладно, я понял, пока мы не воссоединим разрушенную семейную пару – домой меня никто не отпустит. Это из-за шайтана, да?

– Увы, его козни столь же неисповедимы, как пути Аллаха, – скорбно признал домулло. – Но не стоит дожидаться, когда наш храбрейший Аслан-бей убедится, что нас нет в городе, и пошлёт стражу за ворота. Мы покинем этот постоялый двор уже вечером…

Забегая вперёд (или возвращаясь назад?), скажу, что ребятки дали дёру из Коканда сразу же после шумного банного инцидента. Уходили по одному, огородами, стараясь по максимуму не привлекать внимания. Местом встречи был обозначен небольшой караван-сарай в двух часах пути.

Башмачника Ахмеда отправили на конюшню болтать с Рабиновичем, а Лев и Ходжа в добротном платье погонщиков верблюдов неспешно пили зелёный чай под навесом для «чёрной кости» в разношёрстной компании такого же простого люда. Говорили вполголоса, хотя шпионов и соглядатаев бояться не стоило, они предпочитали другую среду, отираясь поближе к заезжим купцам.

В чём, кстати, была заслуга всё того же домулло, в своё время лихо подставившего пару лазутчиков бухарского хана – несчастные с ночи засели в засаду в кустах у арыка, а наутро туда пришли мыться женщины… Жестоко отлупленных бедолаг выловили голыми ниже по течению, а именем Насреддина на Востоке стали пугать всех сексотов и доносчиков!

… – Честно говоря, не очень-то похоже, чтобы ты так уж рвался домой. Я тут, между прочим, с ума сходил, всех знакомых из органов на уши поставил, заврался весь…

– По Корану мужчине разрешается врать лишь женщине (для сохранения семьи) и врагу (для временного перемирия). Сказал бы правду…

– Какую правду? Кому?! Да меня за первый роман о твоих приключениях едва на ходу не разорвали! И причём не мусульмане даже, а свои ура-патриоты, русские! Правда по большому счёту читателю не нужна, но откровенную ложь тоже фиг кому втюхаешь! Тьфу, прости, чегой-то понесло меня о наболевшем… Короче, в первом романе всё держалось на твоей «пристукнутости» об асфальт и клятве наказать эмира. Во второй раз… Лев, глобальности не хватает, понимаешь?! Комизм есть, беготня по сюжету, навороты восточные, даже философия кое-где, а смысл… Ради чего тебя вернули? В принципе на всю тамошнюю Азию и один Ходжа прекрасно юморил направо-налево, ты-то там зачем?!

– А… по приколу!..

…На самом деле они покинули постоялый двор уже после обеда. Так сказать, упали на хвост проходящему каравану и двинулись в путь. Домулло уверял, что как только Аслан-бей доложит об отсутствии в благословенном Коканде мерзкого Багдадского вора, то султан разом успокоится и вновь отправит своего любимчика за прекрасной Иридой аль-Дюбиной. И ведь, судя по всему, главный стражник точно знает, где её искать…

Но пустыня велика, а караванных дорог в ней немного, наша компания просто обождёт в ближайшем оазисе, подальше от Коканда. Дальнейшее – дело техники и хитроумия! Нет, лично на мой привередливый взгляд, план хуже некуда, сплошные дыры и нестыковки, но Оболенский купился. Башмачнику вообще всё было до фонаря, кроме розовых воспоминаний, заветного флакончика за пазухой и обещаний впредь никогда не произносить слово «талак»…

Описывать их короткий переход по пустыне смысла не было – песок, пыль, неразговорчивые путешественники, лохматые верблюды. Действие драмы разыгралось в оазисе, куда они заявились к ночи…

– Всё… завтра на Рабиновиче еду я!

– Даже не мечтай, о избыточно весящий сын медведицы и носорога! Ты же раздавишь моего милого, чуткого, красивого и восхитительно пахнущего осла…

– Ты ещё поцелуй его после таких комплиментов…

– Вах, а тебе завидно, что не тебя?!

Оболенский плюнул, снял с не вмешивающегося в дежурный спор ослика свой хурджин и поплёлся искать место для ночлега. Ахмед, зябко кутаясь в старый халат, увязался следом…

– Почтеннейший, а у нас палатки нет…

– Украдём.

– Уважаемый, а одеял с подушками тоже нет…

– Украдём.

– А ещё…

– Украдём, – монотонно продолжал Лев, и башмачник взорвался:

– Зачем так говоришь?! Почему украдём? Я правоверный мусульманин и ничего красть не буду, это нехорошо, мне мама говорила! Сам кради!

– Ах, у тебя ещё и мама была?.. Я-то думал, такие зануды из яиц вылупляются…

– Из чьих?

– Из… страусиных! Так что засунь свою голову в песок и стой в мечтательной позе. Пока на тебя народ любоваться будет, я попутно понарушаю законы шариата.

Чувствуя, что голубоглазый великан почему-то не в духе, осторожный Ахмед не стал спорить, а тихохонько отвалил к колодцу. В оазисе их было целых четыре. Караванщики укладывали на отдых верблюдов, разжигали костры, поили животных, и густая арабская ночь уже распахивала над ними блистающий полог.

Кто сказал, что ночью в пустыне темно? Там светло, как днём! Но, в отличие от палящего солнца, нежные и ласковые звёзды заливают барханы и пальмы холодным, призрачным сиянием. Самый заурядный пейзаж превращается в хрустальную сказку, песок становится схож с алмазной пылью, горизонт приобретает не свойственную ему хрупкость и стеклянную остроту, растения, наоборот, кажутся выкованными из чёрного железа, а зыбкий воздух наполняется совершенно северною нежностью, обжигая лёгкие манящим холодом дамасского клинка! Звёзды сливаются в один ковёр, пёстрым восточным узором явленный пустыне, отражённый в ней и воспетый так, как только точёный слог рубаи способен говорить о небе, об Аллахе, о звёздах…

Горели огни, искры летели ввысь, флегматичные верблюды жевали жвачку, далеко разносился душистый аромат плова, кое-где звенел дудар, слышался смех, и сквозь всё это щедрое великолепие взад-вперёд носилась суровая мужская фигура, не задерживаясь нигде дольше чем на полминуточки. Оболенский отводил душу, то есть крал бессовестно!

– Хвала Всевышнему, мы находимся под надёжной рукой великого Багдадского вора, – вполголоса пел дифирамбы Ходжа, умело расставляя на платке у маленького костерка миски с бараниной, фрукты, простоквашу и кумыс. – Лёва-джан, в такие (довольно редкие) минуты я просто благословляю судьбу, столкнувшую нас вместе. Где бы мне пришлось платить за всё из собственного кармана, а тут… Не то чтоб я был последним скрягой, но те динары, которые МЫ «отняли» у султана, стали уже настолько моими, что называют меня «папой». Было бы бесчеловечно отдавать их посторонним людям, да?

– Практически, – серьёзно согласился Лев. – Слушай, а тебе не кажется, что всё… как-то стихло кругом? И народ примолк…

– Все узнали, кто мы, и молча идут нас бить, – пискнул Ахмед, со стуком роняя чашку. В необычайной тишине разом застывшей ночи этот звук погас словно придушенный…

– Вай мэ… не хотелось бы вас пугать, друзья мои, но… кажется, всё гораздо хуже. Самум!

– Песчаная буря? – успел спросить наш герой, и началось…

Холодный, режущий, как стальные опилки, песок обрушился на них со всех сторон одновременно – огромной, чёрной, всепоглощающей волной! Людей сбивало с ног, перепуганные животные ревели, разметало огни, палатки и шатры срывало на раз, словно бумажные зонтики для коктейлей…

Лев рычал, стоя на четвереньках: «Ходжа, ты видишь его? Видишь?!» Домулло, крепко обхвативший ствол пальмы руками и ногами, висел на ней вниз головой, а потому ответил не сразу: «О, шайтан!» – «Воистину шайтан!» – воя, подтвердил башмачник Ахмед, когда его уносило ветром ввысь.

Маленькое, чёрное, мерзкое существо на гнутых, как у серванта, ножках, хохоча, отплясывало посреди оазиса! Он идеально выбрал время для изысканной мести и отрывался на всю катушку. Согласно Корану даже самый слабый демон ада способен перевернуть коготком землю, а уж обиженный восточный шайтан, обуреваемый законным чувством восстановления попранной справедливости… Он не мог и не смел пока лично вонзить свои завистливые зубы в увеличенную печень Оболенского, но обрушить на его кудрявую голову всё безумство природы мог!

Дикая пляска заливающегося смехом шайтана продолжалась ещё целую минуту, а потом… Говорят, нечистому до сих пор стыдно об этом вспоминать – могучий россиянин доковылял к нему сзади, остановился на расстоянии одного пинка и не промахнулся!

– Получи, прохвост, под хвост, – краем уха услышал враг рода человеческого, неведомой силой уносимый к звёздам. От соприкосновения с пошлой задницей шайтана туфлю Льва разорвало в клочья, а его самого отшвырнуло в сторону.

Взрыв носом песок, он поднял голову и… едва не был растоптан здоровущим двугорбым верблюдом, убегающим за бархан. Меж горбов, истошно визжа, кое-как держалась закутанная в бурнус девушка. Поначалу никто и не заметил, как верёвка, тянувшаяся от шеи верблюда, змеёй затянула руку Льва. Утром его не нашли в разрушенном лагере… Ходжа первый раз в жизни ударился в неконтролируемую истерику:

– Вернись! Вернись, говорю, о несносный внук бессмертного поэта! Дай мне вновь увидеть твоё нахальное личико, голубые очи и нежные руки, способные гнуть подковы и освобождать глупцов от непосильного груза золотых монет. Вай мэ, как я буду жить без тебя?! На чьи средства кормиться и одеваться, кого посылать за бутылкой, кому читать нотации о возвышенной культуре Персии и Аравии между двумя тостами, в перерывчик небольшой… Но если сейчас ты лежишь на мягком ковре в объятиях красавицы-пери, вкушаешь вино из пиалы и не слышишь исполненных горем стонов сердца моего – чтоб тебе… нет, чтоб тебя… нет, о чём это я вообще?! Лёва-джан, вернись, э-э-э!!!

Ахмед, как мог, утешал домулло и даже сочувствующий Рабинович старательно смахивал хвостиком горючие слёзы своего второго хозяина.

Оболенский потом рассказывал, что он ничего не помнил… Резкий рывок за запястье человека, более слабого физически, просто вывернул бы руку из сустава. Могучего россиянина волоком протащило по песку, треснуло лбом о пень пальмы и уже в бессознательном состоянии поволокло в ночь по барханам.

Самое парадоксальное, что парня отключило напрочь, в большинстве случаев у героев отмечаются какие-то там видения, образы, картинки из прошлых жизней и всякая психо-симпатическая хренотень подобного толка… Глубины подсознания моего друга накрылись такой глухоманной теменью, что даже завидно.

Говорят, человек, спящий без снов, высыпается в два раза лучше, чем тот, кто рубит монстров, целуется с эффектными тётями и убегает от начальников-мутантов. Лев отдохнул – лучше некуда! А пришёл в себя лежащим на мягком ковре, с пиалой у губ и нежным голоском над ухом:

– Лёвушка-а!.. Не пугай меня, пожалуйста, открой голубые глаза и ответь своей верной Джамиле. Я тебя так искала, так искала… Они все говорили, что ты ушёл, что тебя унёс джинн, что так, наверное, лучше, а я не верила… Я столько плакала… Нет, не думай об этом, что значат женские слёзы?! Ты ведь мужчина, о мой могучий лев! Раз ты ушёл, значит, у тебя были очень важные мужские дела, да?! Я всё понимаю и ни о чём не прошу… Я только молила Аллаха дать мне возможность ещё раз увидеть тебя, коснуться губами твоего упрямого лба, поцеловать родинку на плече, оттереть своими косами пыль дорог с ног твоих и накормить тебя пловом… Разве это много?! Аллах, всемилостивейший и милосердный, внял моим просьбам – и вот… посмотри на меня, поверь мне, я люблю тебя, далёкого и такого родного, я…

Оболенский, не размыкая глаз, поднял руку и уверенно коснулся пальцем губ девушки. Джамиля всхлипнула, замолчав, и обхватила его ладонь, покрывая её поцелуями… Стук её сердца был слышен на всю пустыню.

– Я тоже скучал, девочка моя…

Будь это Дэн и Сабрина, они бы тут же занялись сексом. Алина и Алекс начали бы цапаться, а Сергей Гнедин услаждать любимую жену активно-действующими стихами… В нашем случае Лев просто обнял девушку, притянув к себе, и дал возможность нареветься. Чёрт, да и у него самого текли предательские слёзы, о которых он не говорил никому… даже мне! Но я пишу об этом уверенно потому, что знаю его… он плакал.

Успокоившийся рыжий верблюд с чисто джентльменским пофигизмом жевал чахлую колючку. Над горизонтом вздымалось пока ещё холодно-розовое солнце, меж барханами гулял сквозняк, а небо было чистым. Джамиля, переведя дух, рассказывала, как она жила в Багдаде, как к ней многие сватались, и когда имидж честной вдовы стал тяготить, она купила место в караване и направилась в далёкий Самарканд, в гости к двоюродной тётушке.

– Я думала, может быть, там, где ничто не напомнит о тебе, я смогу забыть… забыть всё. А ночью на лагерь налетел ветер, я пыталась удержать верблюда, а он побежал и… вай дод! Получается, как только мне стала грозить опасность, сразу появился ты и поймал верблюда, чтобы меня спасти! Как я не догадалась об этом раньше?!!

– Ну… что-то где-то примерно в этом ключе и было, – мудро не стал спорить Лев. – Но не совсем, я же не смог его удержать…

– Ты ещё и скромен, о мой герой!

– Да уж, скромность – моё второе имя… – Он наконец-то встал, потянулся, поморщился от боли в ноющем локте и мысленно признал, что ещё легко отделался.

Джамиля осталась сидеть на расстеленном ковре с медной пиалой, кумганчиком воды и двумя кусками рахат-лукума. Больше в хурджине ничего не было, её основной багаж так и остался в утерянном оазисе…

– А вон чего у нас там за углом чернеется, не наш бывший пионерлагерь? – сощурясь, прикинул спаситель вдов и приподнялся на цыпочки, но, не удовлетворяясь, попробовал посмотреть с верблюда. Собственно, он лишь подумал об этом, но коварная зверюга, с полунамёка поняв его намерения, явно изготовилась к прицельному плевку.

Лев отступил, всё так же мысленно обозвав верблюда «козлом горбатым!». Верблюд демонстративно приподнял переднюю ногу, невероятным образом оттопырив средний палец… Малость офигев от увиденного, наш герой предпочёл вернуться к Джамиле:

– Слушай, ты разбираешься в миражах, а?

Девушка послушно вскочила на ножки, посмотрела вдаль, прикрывшись ладошкой от солнца, и уверенно подтвердила:

– Это не мираж! Там наверняка колодец и человеческое жильё. Нужно спешить, о мой возлюбленный господин, пока пустыня холодна и жара не вошла в силу.

Жара вошла в силу быстро… Двугорбый корабль пустыни легко нёс свою хозяйку, плавно покачиваясь на ходу, а бедный Багдадский вор отчаянными прыжками нёсся впереди. Одной туфлёй, как вы помните, он пожертвовал в борьбе с шайтаном, а проклятое солнце за какой-то час превратило утреннюю прогулку по ласковому песочку в марш-бросок на раскалённой сковороде. Брать на хребет ещё одного всадника верблюд отказывался категорически, а то, что ждало их впереди, оказалось отнюдь не оазисом…

…Здесь Лев делает короткую передышку, дабы напомнить мне, борзопишущему, о том, что эту историю тоже стоило бы озаглавить отдельно. Он предпочёл бы нечто вроде: «Кошмар на улице Чинар», «Нашествие узбеков-мертвецов», ну в самом крайнем случае: «Ад каннибалов в Обители зла»! Я подумал и отказал, в этом повествовании и так хватает патетики, не фиг врать народу, когда можно честно написать: «Сказ о неодолимом Багдадском воре, луноликой вдове Джамиле, злобной ведьме Кирдык-аби и их взаимоотношениях…» Коротенько и со вкусом. Правда, Оболенский ещё настаивал на прилагательном «шизанутой» ведьме, но он тут лицо пристрастное, его можно и не слушать…

…Итак, как все уже поняли (догадались, просекли, уразумели, въехали), никакого оазиса впереди не было. Был полузасохший колодец, столетняя чинара, крепкие заросли верблюжьей колючки да высокий валун метров семи, косо возвышающийся над бедной хижиной. Из каковой навстречу нашим героям вышла древняя, едва ли не рассыпающаяся на ходу, бабка. Судя по её морщинистому, словно сухофрукт, личику, беззубому рту и шуршащей, как пергамент, коже старушка успешно пережила мамонтов, а возможно, по ранней молодости застала ещё и динозавров…

– Вай дод, какие гости пришли в мой дом, хи-хи! Как я… ой, в спину вступило… вся рада, вай мэ! – упоённо расчирикалась хозяйка. Её голос напоминал хруст пенопласта, вызывая мурашки по всему телу, но Лев слишком хотел пить…

– Бабуль, вода есть? Обещаю не мыться…

– Конечно, для такого вкусного джигита, хи-хи… всё есть! Полный колодец, хи-хи!

– Хи-хи, – без улыбки подтвердил усыхающий русский дворянин и, припадая на обожжённую ногу, доковылял до колодца. Не поддержи его вовремя спрыгнувшая с верблюда Джамиля, он бы туда и рухнул…

Колодец представлял собой обычную яму, кое-как прикрытую жердями и дряхлой конской шкурой. Тут же на песке валялась верёвка и кожаное ведёрко. Добрых десять минут скитальцы пустыни утоляли жажду… Милая бабушка всё это время хихикала у порога своей хижины, не выходя из тени. Факт, в общем-то, не странный и внимания не заостряющий, но…

– Уф, не дали засохнуть. – Оболенский проявил врождённую вежливость, отсалютовав на бойскаутский манер. – Спасибо вам, саксаулка… аксакалка… Джамиля, как правильно? Короче, доброй души гражданочка, и будь спок, за мной не заржавеет, компенсирую посильным трудом! Рад бы дать деньгами, но все финансы у буржуя Насреддина… Так что звиняйте, мамо, таньгов нэма!

– Ужасно образованный, все языки знает, да, – радостно подтвердила молодая вдова, которая, видимо, просто балдела от возможности открытия новых и новых достоинств своего случайного избранника и вечного спасителя. – Но у меня есть деньги, и я готова заплатить за воду и кров, почтеннейшая ханум.

– Заплатить за воду и кровь?! – словно бы не расслышав, облизнулась старуха. – Как ты права, доченька, именно так и надо уважать старых людей, хи-хи… Ну, заходите в дом, дорогие гости, вас ждёт отдых и обед. Наслаждайтесь, хи-хи, жизнью…

Ни у Льва, ни у Джамили нигде ничего не ёкнуло. И не потому, что они не читали страшных сказок или просто изображали клинических жертв-дебилов голливудского разлива, нет – просто в дело вмешалась любовь…

…Знаете, когда я поверил в эту историю? Когда мой друг отказался говорить о том, что было в хижине дальше… То есть он, конечно, рассказал, куда их посадили, чем накормили, где оставили на отдых и чем вежливо прикрыли дверь, но… Мужчины меня поймут. Лев может, не краснея, трепаться в мужской компании о тысяче и одном из своих любовных похождений (реальных или вымышленных, неважно), но тему Джамили он обходил таким возвышенным молчанием, что у меня иногда скулы сводило от зависти.

Неужели эта тёмная, необразованная девчонка, не читавшая «Камасутры», так запала ему в сердце, что он не позволяет себе в присутствии посторонних даже вспомнить, как звучал её смех. Может быть, дело в национальности, экзотичности, и знойные восточные девушки действительно способны держать на невидимой «цепи неги страсти» даже такого «всеми любимого» мужика, как наш Оболенский?

Что ему стоило рассказать об этом хотя бы мне… А уж я бы, превозмогая муки совести, растрепал всем читателям о тайне изысканных поцелуев, объятий, ласк, поз, и все вокруг, воспользовавшись «секретами» Джамили, стали бы такими любящими и любимыми… Но этот гад не рассказал ничего! Он продолжил с того момента, когда они проснулись, и Лев захотел выйти, а все «эротические» моменты, которые будут иметь место далее, являются лишь вольным отступлением моей авторской фантазии…

… – Ты ненадолго, о мой неутомимый господин? – Юная вдова безмятежно закинула руки за голову, а покрывало на её груди натянулось так, что Оболенский невольно задержался. В нём боролись два зова природы: один сулил приятные перспективы, но второй был уже неумолим…

– Слишком много чаю, – вынужденно извинился он. – Я буквально бегом, думаю, платный туалет у бабульки на заднем дворе.

– Я буду ждать терпеливо… – Джамиля перевернулась на живот, и покрывало соскользнуло полностью. Лев страстно втянул ноздрями воздух, замычал и выбежал…

Время пролетело незаметно, над горизонтом во всю ширь разливался кроваво-красный закат. Отдохнувший верблюд мечтательно смотрел вдаль, во дворе горел костерок, в большущем казане начинала закипать вода. Бабушки-хозяйки видно не было, поэтому нуждающемуся россиянину самому пришлось искать «место за углом». Он и не придумал ничего лучше, как облить кривобокий валун с незаметной стороны… Надо признать, идея вынужденная, но не такая уж плохая, а главное, что благодарный камень вырос на пару сантиметров прямо на глазах!

– Аллах да защитит путника, решившегося полить живой влагой мёртвый камень, – глухо прозвучало словно бы из ниоткуда. Лев едва не присел, но сильное любопытство всегда давило в нём хилый страх одним ногтем…

– Всегда рад помочь, – корректно отозвался он, не уточняя, что именно за «влага». – А с кем имею честь, так сказать?

– Я – камень Аль-Кибир, Растущий в пустыне, Ограждающий путь и Предупреждающий об опасности! Желаешь ли ты выслушать историю моего сотворения?

– Э-э, рад бы, но не могу, у меня там… человек лежит, ждёт… понимаешь?

– Тебя ждёт опасность! – возвысился голос.

– Ой, от Джамили, что ли? – не поверил Лев и услышал в ответ буквально следующее:

– Обуздай свои страсти, путник, опусти вожделение и внемли голосу разума… Тебе и твоей избраннице грозит гибель, ибо находитесь вы в жилище ужасной ведьмы Кирдык-аби! Она живёт уже три сотни лет, людская кровь служит ей чаем, мясо правоверных – пищей, а кости – оградой от праведного гнева небес! Вот и сейчас уже точит она ножи монгольские, готовит приправы казахские, греет котёл даурский для шурпы по-узбекски… Слушай, ты облизываешься, да?

– Виноват. – Багдадский вор действительно невольно сглотнул слюну. – Знаешь, а на вид вполне безобидная старушка. У меня вообще-то был в своё время опыт партерной борьбы с вашими местными кровососами-гулями. Там один тоже тихим дедушкой-одуванчиком прикидывался… Короче, за предупреждение спасибо, но суп из меня не получится. Дед-вампир куснул разок и отравился к лешему! То есть, если бабуля тапки конкретно отбросить не хочет, ей мою кровь и плоть пробовать нельзя… Я же христианин, во!

– Старый гуль просто не знал, как вас готовить… – Голос начал стихать.

Встревоженный русский дворянин прильнул к камню ухом:

– Эй-эй, не убегай! А эта… что… в смысле бабка знает как?!!

Ответа не последовало, но за его спиной раздалось знакомое «хи-хи»…

Далее пошёл чистой воды фантастический боевик в лучших традициях моего любимого издательства. То есть, если верить Льву, все китайские фильмы про кунг-фу просто отдыхают за полной невостребованностью. Ничего более динамичного, яркого и энергонасыщенного в плане пинков и взаимного облаивания ещё никем не было снято. И вряд ли будет, кстати, ибо настолько психованные режиссёры – редкость во все времена…

При виде улыбчивой бабушки, дружелюбно похлопывающей здоровым кривым ножом о ладонь, отчаянный российский экстремал сразу поверил во всё. Поэтому улыбнулся ещё шире, сделал шаг навстречу потенциальной опасности и, приёмом айкидо цапнув старую женщину за руку, что есть силы шандарахнул её спиной о болтливый камень! К его неподдельному ужасу, бабка даже не ёкнула – она действительно была ведьмой…

– Джамиля! Одевайся бегом, мы линяем отсюда, как, я не знаю, но очень быстро… – взвыл Лев, врываясь в хижину.

– Слушаюсь, мой господин. – Меньше чем за минуту бывшая вдова бодренько натянула прозрачные шаровары, впрыгнула в платье, надела чувяки и водрузила на голову тюбетейку.

– Ты – чудо… Сколько мне ни рассказывали о восточных женщинах – не верил, но такое… у нас так пограничники по боевой тревоге не одеваются!

– Э-э, в смысле в платье?!

– В смысле с такой скоростью, – уважительно признал Оболенский. – Ну а теперь дуем! Эта антикварная старухня…

– Вот эта? – наивно уточнила девушка, указуя пальчиком на возникшую на пороге ведьму.

Хихикающая Кирдык-аби на время отставила гостеприимно-заискивающий имидж, обратясь к парочке с совсем другими словами:

– Бойтесь меня, о смертные, ибо настал ваш, хи-хи… последний час! Я – ужасная и злопакостная Кирдык-аби, ненавидящая влюблённых, оскверняющих мой кров интересными стонами в позабытых позах. За это я, хи-хи… вас всех съем! И мужчину, и женщину, и верблюда, и даже оставшуюся тапку мужчины, ибо она пропахла, хи-хи… вкусным потом и просолена достойно, и сделана из хорошей кожи…

– Ага, так я вам и отдал последнюю тапку, – искренне возмутился мой друг (похоже, остальные угрозы его абсолютно не тронули). – Не доводите до греха, бабуль… я, между прочим, как-то аж две недели профессионально занимался кикбоксингом и знаю бесконтактные удары замедленного увеличения песка в почках! Не рекомендую, искренне…

– Ой, правда, такая почтенная ханум, седина торчит отовсюду, только два зуба остались, э… – возмущённо поддержала любимого Джамиля (а она всегда его поддерживала, во всём!). – Зачем нас так ругаете? Зачем обидные, страшные слова произносите? Разве двумя зубами старая базла сможет загрызть молодого льва?!

– Красиво говоришь, – успел похвалить девушку наш герой, и злобная старуха пошла в атаку.

Секрет таких вот на первый взгляд щупленьких и хромоногих восточных бабушек открывается непосвящённому лишь непосредственно в рукопашной. Приведу конкретный пример: прижимая к себе ненаглядную Джамилю, Оболенский одной рукой подхватил дастарханный столик и что есть сил опустил на маковку ведьмы. Не спешите его осуждать! Если бы на вас с угрозами кинулась оборзевшая домохозяйка с внезапно покрасневшими до оранжевого глазками, ножом и пеной в уголках губ – вы бы тоже защищались, чем бог послал…

Так вот, столик развалился надвое, а бабулька только выдохнула, как шаолиньский монах, и снова ринулась в бой. Одним ударом сухонького кулачка она отправила девяностокилограммового россиянина в длинный полёт сквозь хлипкую стену хижины во двор к верблюду. Создавалось впечатление, что боевые искусства она изучала в пустыне лет с четырёх, а на чёрный пояс сдала уже в пять!

– Давайте не будем нервничать и возьмём себя в руки. Как говорится, десять капель валерьянки на стакан водки и… – Лев хотел ещё что-то сказать насчёт лечения нервов и антистрессовой профилактики, но не успел… старая ведьма, прыгнув следом, ловко пнула его ногой туда, куда мужчины предпочитают поцелуи и ласки! Оболенский взвыл, как пойманный за хвост мартовский кот, но на ноги встать уже не смог…

– Вай мэ! Что ты сделала, старая завистливая корова! Разве можно бить чужого мужчину так, чтоб ни себе, ни людям?!!

– Дрянная девчонка, вот когда ты доживёшь до моих лет… Хотя ты, хи-хи… не доживёшь и до рассвета!

Вот тут Лев впервые в своей полной приключений жизни увидел настоящую женскую драку. Превозмогая боль, он отполз к чинаре, устроился поудобней и весь погрузился в познавательнейшее зрелище… Дамы начали с хождений кругами и пробных оскорблений:

– Я вырву твои глаза, сожру твоё сердце, а из твоих, хи-хи… длинных кос сплету аркан, на котором подвешу твоего болтливого и нескладного барсучьего сына, хи-хи… сушиться на солнышке!

– Шайтан да откажет тебе в поцелуе собственного пупка, ибо он брезглив, а твои уста полны лжи и смрада! А ещё у тебя усы, почтеннейшая… э-э!!!

После чего пустые препирательства быстро отошли на второй план, а соперницы встали друг напротив друга, широко расставив ноги, в традиционной позе борцов сумо. Старуха явно была опытней и жёстче, но на стороне Джамили была ярость, любовь и пыл молодой тигрицы, что тоже имело свой вес…

Вдруг они неожиданно взвизгнули и, резко бросившись вперёд, обнялись, как внучка и бабушка после долгой разлуки. Так эта парочка пыхтела минуты полторы, потом обе рухнули наземь, катаясь по двору – клочья волос и лоскуты одежды замелькали в воздухе!

Лев искренне наслаждался происходящим и где-то на задворках недалёкого ума уже делал ставки… Перевес обозначился, когда юная вдова сумела в нужный момент правильно выпрямить ножку, толкнув старую ведьму прямо в колодец. Жерди с хрустом подломились, раздался всплеск воды, сопровождаемый многоцветным восточным матом-перематом, и на мгновение воцарилась тишина…

Джамиля даже не успела исполнить народный танец «самки каракурта», как старуха вылетела из колодца в вертикальном прыжке, подобно китайскому мастеру ушу! Теперь её облик был поистине страшен… Вода ручьём стекала с расширившихся плеч, узловатые руки обросли мускулами, глаза уже не светились, а буквально полыхали, и два достопамятных зуба выросли до размеров вьетнамского штык-ножа! Она облизнулась на Оболенского, но бросилась на юную вдову. Отступившая Джамиля прикрыла лицо ладонями, а агрессивная ханум, поскользнувшись в собственной луже (в смысле с неё натекло), хряпнулась на задницу, подняв тучу брызг!

– Ладно, спасибо за пип-шоу, на первый раз мне по уши и по ушам хватило, – вовремя вмешался Багдадский вор, перехватывая девушку буквально на лету – она намеревалась пнуть ведьму сбоку…

– Лёва-джан, пусти, ради аллаха, он поймёт и не осудит! Я только разик, разочек, малюсенький… как дам ей пяткой в печень, так, чтоб…

– Нет, солнышко моё, ты рванёшь отсюда первым же двугорбым троллейбусом, а я прикрою. – Лев седьмым чувством оценил назревающую опасность и, не дожидаясь худшего, нежно усадил Джамилю на флегматичного верблюда.

– Скачи не останавливаясь! Найди Ходжу, он где-то по пустыне шарится, пусть зайдёт, поможет советом… Гони!

Верблюд стоял как вкопанный. Мой друг, не глядя, поднял с земли обломок жерди, взвесил в руке, размахнулся… привередливую скотину как ветром сдуло! Только откуда-то из ночи донёсся дрожащий крик верной восточной красавицы:

– Я вернусь, мой возлюбленный господи-и-ин…

…Лев потом рассказывал, что, когда ведьма наконец выбралась к нему, он увидел в её глазах свои собственные, чётко прорисованные, похороны. Поэтому времени тратить не стал, а замах на верблюда использовал по делу:

– А вот палка! Хорошая палка! Где палка? Ищи!!!

Ведьма автоматически метнулась за деревяшкой, мигом приволокла её в зубах обратно и только потом поняла, какую дуру из неё делают… А поздно! Отважный потомок князей Оболенских, в трудные минуты всегда отличавшийся редкой сообразительностью, уже сидел на сухой чинаре! Шесть метров вверх по гладкому стволу без сучков и дупел. Повторить подобное в домашних условиях чисто как эксперимент он так и не сумел…

– Вай мэ, храбрый муж, хи-хи… влез на дерево, словно блудливый кот. Слезай оттуда, насмешник, бабушка Кирдык-аби кушать хочет…

– Ага, слезу я, как же! Мне и тут сквозняком не дует, и воздух чище, и звёзды видно…

– Слезай, о нечестивое отродье свиньи, хи-хи… с душой зайца! – Свирепая ведьма пустилась трясти чинару. Старый ствол скрипел, стонал, но Лев держался крепко и падать не спешил.

– Бабуля, не уродуйте экологию. Дайте ж мне мирно посидеть на флоре, я всё равно не в вашем вкусе. То есть совсем невкусный я…

– Значит, не слезешь?!

– Не слезу, хоть стриптизом пугайте, а не слезу!

Что такое стриптиз, ведьма, может быть, и не знала, а вот опыт доставания «несговорчивой еды» у неё, видимо, был. В любом случае она сунула обе руки в рот, расшатала собственный зуб и, вырвав его к иблису, принялась им же рубить чинару! Оболенский едва не сверзился просто от шока… Круче такого мог быть только Винни-Пух с бензопилой!

Стружки и щепки так и летели во все стороны, сухое дерево поддавалось ударам кривого зуба, как ударам топора. Бабка, обливаясь дурно пахнущим потом, минут десять трудилась, словно финский дровосек, и была вознаграждена за свой титанический труд по-царски… чинара рухнула! Но всё ещё желающий жить Лёвушка успешно перескочил на каменный валун, к которому была пристроена хижина. Получилось даже на полтора метра выше, не говоря уж о надёжности…

Обиженная старухня испустила вопль, полный такой злобы и ярости, что Оболенский едва не кувыркнулся с камня!.. Правда, быстро овладел собой и даже нашёл в себе силы подразниться:

– Ну и чего подпрыгиваем, пупсик? Надеешься на групповуху в моём лице – так я себя вычёркиваю. Ты уж как-нибудь сама, призови фантазию на помощь, ты ведь девочка с опытом, столько лет в пустыне одна, тушканчики и суслики не в счёт – у них калибр маленький…

Видимо, старушка поняла всё – у них на Востоке вообще тётки ушлые и с пониманием. Набитых дур мало, то ли не приживаются, то ли профессионально косят под умниц. А это уже немало, согласитесь…

– Уй, плохой мальчишка! Почему так сказал о пожилой женщине? Я тебя зачем хочу – я тебя кушать хочу, хи-хи… А ты о чём подумал зря?!

– Я… думал, это вы подумали… – разом смутился Лев, но тут же резво опомнился: – Отвали, маньячка антикварная! Всё равно не хочу, чтоб меня ели!

– Охти ж мне, да кто ж тебя спрашивает-то, мила-а-ай… – практически по-русски всплеснула руками Кирдык-аби, взмахнула проверенным зубом, и… он разлетелся на куски от такого удара о говорящий валун! Бабка всхлипнула…

– Что, протез накрылся? М-да, хреновенькие вставные челюсти делают ваши местные стоматологи, – сочувственно поддержал Лёва-джан. – Надеюсь, хоть медицинский полис не просрочен, а то обычно с этим строго, у-у…

Старуха пару секунд сидела в тихом отупении, сбивчиво пульсируя глазками, потом ступор прошёл, она бодро вскочила на ноги, ухватилась за второй зуб, с рычанием вырвав и его!

– Ну ты мазохистка-а, – уважительно раздалось с вершины валуна, – чтоб в одну ночь сама себе такое, два раза, без обезболивания… Бабуль, ты – профи!

– Всем кушать надо, – словно бы давая установку самой себе, определилась старушка, и дело пошло на лад. – Хи-хи…

Грузный валун содрогался от её ударов, каменная крошка летела во все стороны, запах пота резал вдох, а задумчивый русский парень, закинув ногу на ногу, сидел себе надутый как индюк в ожидании неизбежного конца. Хотя правильнее было бы сказать, уже довольно поздноватой развязки этой истории… Но ведь и затянутость рассказа определяется не авторской волей объёма ради, а исключительно разницей физической плотности материала. Можно ещё сказать, «сопроматом», то есть камень плотнее дерева, рубится хуже – повесть, соответственно, дольше, вот такие дела…

Валун рухнул неожиданно. Успевший придремать Оболенский хлопнулся вниз, ничего, правда, не сломал, но песку наглотался. Ведьма, умотанная вконец, просто плюхнулась рядом, кое-как, со скрипом вытянула ноги…

– Ефть будефь? – отплёвываясь, спросил Лев.

– Ефстефстфенно, хи-хи… – отчаянно шепелявя, подтвердила бабка, – тока жуп на мефто фстафлю…

– Сисясь, как же, фстафится он. Фигулю не хофефь?

– Фай тот, фмотри, о нетоферсифый! – утомлённая, но целеустремлённая старушка попыталась резко втиснуть зуб на прежнее место, но… От одного нажима он рассыпался на пригоршню зловонных осколков!

– Фто и слетофало офитать, – наставительно объявил образованный россиянин. – Сем бутем меня ефть?!

– Несем… фай мэ.

– Фот и я о том фе…

Над пустыней просыпался холодный розовый рассвет. Первые лучи ещё робкого солнышка озарили угли давно потухшего костерка, поломанную хижину, разбитый колодец, срубленную чинару, поваленный валун – полную разруху и разгромление маленького островка жизни очень одинокой женщины. Сама престарелая ханум, злая и голодная, тихо плакала над потерей последних зубов, а утешал её Багдадский вор – Лев Оболенский. У него была добрая душа…

… – Так ты её не тронул?

– В каком смысле?!

– Пошёл в задницу! Я серьёзно спрашиваю. Мне, как писателю, необходимо знать… То есть где-то далеко в пустыне жила-была, скрываясь от органов правосудия, опаснейшая людоедка-рецидивистка. Ты её, можно сказать, обезвредил и?! И всё, что ли?

– Андрюх, а ты от меня чего хотел? Воровать у старухи нечего, а на предмет всего прочего так моя фамилия не Раскольников! Мы с ней потом неплохо поболтали, кстати… Знаешь, оказывается, беззубые ведьмы становятся очень общительными!

– Значит, ничего не сделал… Это минус, Лёв, большинство читателей любят фэнтези с кровью.

– Ну и какие проблемы? Напиши, что я её там же и замочил, отплясал на костях, тело зарыл, колодец засыпал, всё поджёг и ушёл с суровым лицом, как полный Рэмбо!

– Не поверят…

Хотя что уж там, написал бы – поверили. Полюбовный роман читателя и писателя всегда складывается сложно, с взаимными обидами и упрёками, взлётами чувств и полным падением интереса друг к другу. Причём каждый однозначно воспринимает правым только себя.

Читатель вечно лезет с советами, чего-то требует, доказывает, нудит… Словно, купив книжку писателя по рыночной цене, он навеки приобрёл указанного автора в своё пользование и вправе отныне единолично диктовать ему свою волю и своё видение литературы. Писатель тоже не остаётся в долгу, чисто по-чеховски зациклившись на том, что «публика – дура, пипл – хавает, бабки – капают…».

Любые попытки компромисса, равно как и третейского суда (кто прав? кто не прав?!), во веки веков ни к чему путному не приводили. С другой стороны, эти два антагониста так или иначе, а всё равно обречены как-то сосуществовать вместе. Ибо одно, по сути, невозможно без другого и наоборот… Так что закончим лирическо-философское отступление на бравурной ноте и вернёмся к нашим баранам. Вернее, к одному…

Потомственный русский дворянин, гражданин современной России, не уловимый никем Багдадский вор Лев Оболенский бодро шёл по пустыне в новых тапках, пёстрой тюбетейке на голове, с кожаным мешком за плечами. В мешке бултыхались кувшин с водой, пара лепёшек, козий сыр и облепленные крошками козинаки. Старая ведьма основательно собрала его в дорогу, указав маршрут и пеленг относительно собственной тени. То есть, по идее, часа через два он должен был выйти на караванную тропу.

Он на неё и вышел, бодрый, взмыленный как лошадь, но твёрдо стоящий на ногах и уверенный в завтрашнем дне. Неспешный караван пришлось ждать недолго, но те, кто пришли, заявились с другой стороны и направлялись в Багдад. Они с удовольствием послушали Лёвин трёп о последних событиях в городе, оставили ему немного баранины и кусок халвы, а потом двинулись дальше.

Наши (то есть Ходжа, Ахмед и Рабинович) изволили прибыть скорее уже к обеду. Оболенского встретили, как покойника… Нет, не в смысле воскресшего зомби, а с радостью и слезами, ибо друзья уже похоронили исчезнувшего в пустыне голубоглазого внука популярного стихотворца… Лев даже собирался по-товарищески отвесить обоим подзатыльники за столь скороспелые «похороны» своей царственной особы, но тут выяснилось, что Джамиля в караван не пребывала. Вот здесь стоило впервые встревожиться по-серьёзному…

– Вай дод, пустыня велика, – небрежно пожал плечами караван-баши, когда к нему бросились за советом. – Если верблюдом управляла женщина, то в чём можно винить животное? Всё в воле Аллаха… Она была чьей-то женой, сестрой или рабыней, нет? Тогда ваше горе недостойно мужчины, в мире много других девушек. Мы не будем останавливать верблюдов…

– Ахмед, успокой нашего неровно дышащего друга, – сквозь зубы попросил домулло и вернулся к разговору. – Дело в том, почтеннейший, что эта глупая молодая женщина не просто вдова, потерявшая мужа, а волшебная пери по имени Самрагауд эй Зуль-Зуль, спустившаяся с небес и знающая секрет сокрытия тысячи кладов, каждый из которых не вывезти тысячей караванов!

– Значит, одному моему каравану не вывезти и подавно, – мудро ответили зарвавшемуся Насреддину. – Мы не будем останавливать верблюдов. Я всё сказал…

Насреддин поклонился и отошёл в сторону, дабы вовремя отодрать башмачника от пышущего праведным гневом Оболенского. Благородная душа и врождённое уважение к женщине периодически ставили нашего героя в позу романтичного Рыцаря Печального Образа. В большинстве случаев этот романтизм и кончался самым печальным образом, выходя Льву боком, но он ничего не мог с собой поделать. Тот факт, что его возвышенное сердце вовлекало в нежелательные проблемы весь их мужской коллектив, обычно во внимание не принимался…

– Ходжа, пусть он отпустит мою ногу, это уже не смешно… Вцепился, как кот в талию любимой тёщи! – едва не рыча от бессилия, бурчал русский парень, размашисто следуя в конец каравана. Нагрузка на левую ногу в виде накрепко обнявшего её Ахмеда на скорость шага не влияла никак…

– Лёва-джан, – семеня следом, уговаривал домулло, – ты знаешь меня не первый день, поверь – мне, как никому, близки высокие порывы твоей необъятной души! Но хоть на миг внемли горькому голосу разума – мы не найдём её в пустыне… Вай мэ! Я охотно верю, что эта луноликая вдова всепожирающего злодея чиста, как тянь-шаньский снег, и невинна, как дочь муллы. Но это ли достойная причина, чтобы рисковать ради неё головой?! Даже тремя головами! Твоя, естественно, не в счёт, ты – герой-спаситель, голубоглазый батыр с вороватыми руками, но весь милый, как ручной тигрёнок… А как же я? А несчастный Ахмед, измученный отсутствием жены и любовной ласки? А доверчивый Рабинович, которого ты наверняка намерен припахать к перевозке своей изящной Джамили, может просто не вынести тягот и лишений такого похода?! И не вздумай посылать меня к шайтану, в самую прямую из кишок, только за то, что я сказал тебе правду!

Ответа он не дождался. Оболенский с несвойственной ему самоуглублённостью вообще отказался от дебатов. Он даже не посмотрел на Ходжу, а тощего башмачника отцепил, просто как следует тряхнув ногой. Вот с осликом Оболенский беседовал долго… и молча. Нагруженный двумя хурджинами, Рабинович деловито трусил за последним верблюдом, а наш герой остановил его, поймав за узду. Опустился на колени, тихо гладил по шее, смотрел на собственное отражение в трогательных глазах лопоухого любимца, чесал ему нос и не говорил ни слова. Как они друг друга понимали, не перескажет никто… Но когда Лев встал, верный Рабинович побежал за ним, как собачонка, даже не оглянувшись на убитого изменой Насреддина!

– Уходят… – неуверенно вздохнул Ахмед, озираясь на мрачного домулло.

– И пусть идут своей дорогой!

– А мы?

– А мы пойдём своей.

– Куда?

– За ними, – сурово отрезал бывший визирь и первым пустился догонять удаляющуюся парочку.

В караване их эскападу приняли с чисто арабским равнодушием. «В вере нет принуждения»… хочешь уйти – уходи, пустыня большая, как кладбище, места всем хватит. То есть караван-баши был прав, никто не стал ради них останавливать верблюдов…

Превосходство мужской дружбы над женской заключается в определённой сдержанности проявления чувств. Когда спутники догнали Льва, они просто пошли рядом, не вдаваясь в извинения, объяснения или психологический анализ такового поступка. Всё просто, пришли и пришли, со стороны Оболенского тоже не ждали счастливых подпрыгиваний, объятий и умилённых слёз.

Дружба – понятие добровольное, в доказательствах не нуждающееся, а излишняя слащавость только придаёт ей запах распада… Поэтому сначала шли молча, а потом заговорили так, словно прервали беседу буквально пару минут назад:

– Я сам усадил её на верблюда и дал ему под зад! Куда бы эта скотина двугорбая ни унесла её ночью, днём он должен был озаботиться поисками воды. Говорят, животные чувствуют её на расстоянии…

– Воистину так. Следовательно, она может оказаться в том оазисе, где мы видели шайтана, либо вернуться за тобой к той старой ведьме, потерявшей последние зубы, так?

– Скорее всё-таки в оазис… У бабульки там сейчас такая разруха – лет на пять капитального ремонта и уборки всей прилегающей территории.

– Там тоже был самум? – влез Ахмед.

– Хуже, – вынужденно признался Лев. – Там был я…

– Вай дод, Лёва-джан, тебе никто не говорил, что такого разрушительного джинна, как ты, нельзя было выпускать из бутылки!

– Кстати, о бутылках, а у нас случайно…

– Нет! – обрезал домулло, всем телом прикрывая правый мешок хурджина. – Ни случайно, ни намеренно, ни как-нибудь ещё, но выпить у нас нет!

– Коран запрещает, – поддакнул башмачник и, прежде чем успел словить от Оболенского затрещину (как кулацкий подпевала!), резко обернулся назад:

– О ужас, ужас нам!!!

…Вдали, там, куда ушёл караван, взлетело облако пыли и дыма, раздался оглушительный грохот, и столб огня взметнулся почти до небес…

– Коршуны пустыни! – осевшим голосом объявил Насреддин. – Этот караван не придёт в Бухару, тела погонщиков съедят шакалы, а следы злодеев занесёт песком, чтобы никто не узнал страшные тайны молчаливых барханов… Куда?!!

Поздно… Поздно и бесполезно, Лев уже бежал, загребая носками песок, – его душа горела жаждой боя! Древняя кровь русских дворян обжигала ему вены, он пылал яростью и рвался всем сердцем туда, откуда ещё слышались крики и звон оружия! Он не успел…

Возможно, это был первый и единственный рассказ моего друга, повествуя о котором он непроизвольно сжимал кулаки. Я его понимаю. Лев – воин по натуре, и если судьба сделала его вором, то она ни на мгновение не смогла изменить рыцарский дух его натуры. На Востоке про таких говорят: «Если Аллах даровал человеку сердце льва, шайтан ни за что не сделает его зайцем!» Но в тот день Оболенский готов был плакать от осознания собственной слабости, он не успел…

На их долю осталась лишь печальная участь отдать последний долг погибшим. Хоронили здесь же, в песке, старательно обходя быстро подсыхающие лужи крови. Разбойники забрали всё: животных, товар, пленных – за купцов можно получить выкуп, остальных продадут в рабство. Законы преступного мира жестоки и неизменны во все времена…

– Устроили засаду в песках, вылетели верхами вон из-за тех барханов, бросили два мешка с порохом, – не хуже бывалого ветерана диктовал Лев, обходя следы сражения. – Убили всех, кто оказал сопротивление, ушли направо, следов не заметали, знали, что догонять их некому…

– Откуда всё знаешь, э?

– Насмотрелся по телевизору передач про исламских террористов.

– Исламских терро… кого?

– Нехорошие люди, Ахмед… Потом как-нибудь расскажу, каким образом на миролюбивом учении Корана создали фундаментальное здание убийства всех инакомыслящих! – похлопал башмачника по плечу серьёзный россиянин. – А сейчас извини, я пойду за ними. Ходжа?!

– Это безумие, – устало поднялся домулло. – Во-первых, мы их не догоним. Во-вторых, у нас нет оружия и нам никогда не одолеть «коршунов пустыни» в их собственном доме. И, в-третьих, ты – вор, я – обманщик, он – башмачник, а вот он вообще осёл, и мы все – не бессмертные герои… Но тебе всё равно, да?

– Ты угадал… – беззаботно согласился Лев.

– Я знал! – поправил Ходжа. – Ты чем-то меня заразил, о беспечный внук отчаянного стихотворца… Рано или поздно каждому из нас придётся стоять перед престолом Всевышнего. Я хочу, чтобы Аллах судил меня не только за мои шалости, но и за один настоящий поступок, достойный мужчины и истинного мусульманина! Ахмед?!

– Я… я не пойду, – успел пролепетать бедный башмачник, но Рабинович ловко пихнул его крупом, взвалив себе поперёк спины, и первым пустился в погоню. Благо широченную натоптанную тропу между барханов ещё не занесло песком…

Данный рассказ мы бы озаглавили как «Сказ о бессмертном Багдадском воре, его друзьях, наказании злобных „коршунов пустыни“, а также отчаянной вдове и свихнувшемся верблюде…». Быть может, я не настолько разнообразен в изящном разнообразии названий к едва ли не каждой второй истории, но вряд ли требовательный читатель отвернётся от всего повествования из-за такой мелочи? Вот именно, продолжаем…

Это была идиотская затея, откуда ни посмотри… На опергруппу опытных бойцов спецназа какого-нибудь подразделения типа «Альфы» наши парни абсолютно не тянули. Как, впрочем, и ослик на роль запылённого бронетранспортёра… Но они уверенно шли вперёд под палящим солнцем, перекидываясь на ходу ничего не значащими фразочками, хотя каждый (подчёркиваю, каждый!) преотличнейше давал себе отчёт в том, во что они намерены вмешаться. Здесь, пожалуй, стоило бы чуточку подробнее остановиться на так называемых «коршунах пустыни»…

Попробуйте представить себе бандитскую шайку с почти вековой историей. «Коршуны пустыни» как преступное сообщество существовало с чёрт-те каких лет и наводило ужас не на одно поколение караванщиков. Купцы и простолюдины, стражники и герои, путешественники и бродячие дервиши – никто не мог чувствовать себя в безопасности перед кривыми клинками отчаянных детей песков…

Безрассудная смелость, боевое братство, холодная жестокость, быстрые кони и удар из засады делали их воистину непобедимыми! Это не шутки, не литературная игра и не искусственное нагнетание обстановки – реальность тех времён при всей своей сказочности была крайне сурова к людям, и жизнь ценилась дёшево. Как, впрочем, и в наши дни…

Разбойники ехали верхами, гоня перед собой захваченный караван и связанных пленников. Они даже не пытались скрыть следы, доподлинно зная, что кокандская стража далеко и погони не будет. Но погоня была, хотя до лагеря «коршунов» авантюристы добрались уже к ночи…

– Вот они, – шёпотом доложил Лев прямо в ухо Ходже, хотя бывшему визирю с вершины бархана и самому всё было отлично видно.

В глубокой котловине горели высокие костры, все захваченные животные толпились в одном загоне. Затянутые во всё чёрное, бандиты готовили ужин и традиционно глумились над пленниками. А, собственно говоря, какие ещё интеллектуальные развлечения могут быть у таких злодеев…

– Они заставляют их плясать и драться между собой, – брезгливо сплюнул домулло. – А теперь я хочу услышать мнение наимудрейшего и наиодарённейшего в полководческих делах, простого вора из великого Багдада. Но если ты опять начнёшь смущать мой слух пустыми баснями о пулемётах, танках и ядерной бомбе – я засуну последнюю тебе прямо туда, куда ты, при всей своей гибкости, не захочешь заглядывать!

Оболенский счёл себя выше столь низменных инсинуаций, а потому просто пнул друга коленом. Получив сдачи, признал инцидент исчерпанным и, осторожно отступив назад вниз по бархану, решительно высказался:

– Во-первых, надо выяснить, не у них ли Джамиля? Во-вторых, воевать с превосходящими силами вооружённого противника – глупо, я не Суворов, а ты не черепашка-ниндзя… Поэтому будет проще и разумнее просто украсть у них наш караван.

– Украсть караван?!! – Ходжа быстренько сунул себе в рот горсть песку, только чтобы не заорать на друга матом во всю пустыню.

– Спокойствие, – царственно приобнял его потомственный русский князь. – Они ведь нас тоже не на чебуреки пригласили… Если им можно караваны красть, почему мне нельзя?

– Но… тьфу! Караван? Тьфу! Одному и целый, тьфу!.. Караван?!

– Я понимаю: есть масса вещей, которые мужчине не стоит делать против ветра… Но я так давно мечтал украсть караван! Целиком, с верблюдами, поклажей и людьми, так сказать, оптом… Ещё со времён памятного сидения в мешке с китайскими шароварами и пустым кувшином из-под вина для господина Шехмета. Кстати, помнишь, как он разорался потом: «Я не пил, я не пил!», хотя сам наверняка успел глотнуть как следует…

– Глупец всегда извлекает из прошлого лишь хвастливые воспоминания о собственной глупости, – отплевавшись и отдышавшись, Насреддин вновь вернулся к поучительно-менторскому тону. – Я не буду взывать к твоему благоразумию, ибо как можно докричаться до того, чего нет… Но не объяснишь ли ты мне, справедливо сомневающемуся, как можно украсть у сорока разбойников целый караван?

– Ходжа, не гони, их от силы – тридцать восемь…

– О, прости, друг, это же существенно меняет дело!

– Забодал, напарник!

– Идентично, коллега!

– Это я тебя научил так выражаться? – не поверил своим ушам Лев Оболенский. – Всё, с завтрашнего дня слежу за своим языком… Если у нас ещё и Ахмедка начнёт сыпать псевдонаучными словечками – археологи мне этого не простят! А двусмысленность воспроизведения вербальной практики принципов филологического психоанализа может быть неадекватно воспринята определённым контингентом местного населения в контексте…

– Эй, вы кто такие?! – За спинами болтунов возник явный бандюга, одетый в чёрное, с кривым мечом в руке.

– Позвольте представиться – Багдадский вор, а это мой друг – Ходжа Насреддин! – ни капли не испугавшись, церемонно поклонился Лев.

– Про Насреддина я слышал, а вот что ты за вор…

– О, это я охотно продемонстрирую!

Разбойник в течение одной короткой минуты оказался раздет, разут и обезоружен. Тем, чтобы садануть его ногой в нужное место и связать собственной же чалмой, озаботился уже домулло. Итак, боевые действия наши начали первыми…

…Разумеется, все эти записи я вёл не один день, как не за один час Лев расписывал хохломой голубые арабские дали. По своём чудесном возвращении он аж целых четыре дня жил у меня, столовался, гулять ходил только под моей охраной и в оплаченную гостиницу не возвращался принципиально.

Не со страху, нет… Он с проблемами боролся посредством классической «тройчатки» (настойка валерьянки + боярышника + пустырника, суммарная крепость выше сорока градусов) по сорок капель на стакан коньяка, и стресс дох, как конь от сигареты! Метод проверенный, пользуйтесь, но злоупотреблять не рекомендую. Я вот злоупотребил за компанию, и страшный сон моего романа, в лице бессмертного писателя, явился ко мне снова…

– Я познал секрет твоего сиюминутного успеха!

– Да ну?

– Всё просто: ты берёшь как можно более нелепый объект, помещаешь его в нестандартную среду, добиваясь комического эффекта, а потом зомбируешь этим читателя…

– Угу, может, я его ещё и околдовываю? Рисую на полу пентаграммы, пляшу шаманские пляски, пью вино, смешанное с кровью из черепов моих конкурентов, и увеличиваю себе тираж угрозами растопить на огне восковую фигурку главного редактора… Кстати, это мысль!

– Я знал, знал, что тут дело нечисто…

– А ещё один шибко умный критик писанул, будто бы у меня есть «магия имени». Типа что бы ни издавалось под моей фамилией, читатель почтительно сложит ручки: «слушаю и повинуюсь!», безропотно скупая с прилавка всю мою серию… Классно, да?!

– Ты смеёшься?

– Это моя профессия. Образ мысли. Правило поведения. Закон выживания. Возможность дышать, в конце концов. Ведь все дышат по-разному, я – через боль…

– Боль, заставляющая смеяться?! Ты украл саму суть моих возвышенных романов! Но знай, о невежественный плагиатор, тебя всё равно никогда не будут считать мною!

– Аллах велик, – широко перекрестился я, и Соловьёв пропал. Думаю, это вообще вряд ли был он…

В последние годы присутствие дьявола (шайтана) в нашей повседневной жизни так активизировалось, что просто спасу нет! Теперь вот уже и в сны лезет самым наглым образом, литературной знаменитостью прикидывается… Молиться, что ли, чаще, или Меч Без Имени под подушку класть? И то, и другое помогает, проверено на себе…

… – Джамиля! – невольно воскликнул Лев, когда в озарённый костром круг шагнула новая пленница.

– Не оборачивайся, – резко развернул новоявленного «разбойника» за рукав всё тот же хитроумный Насреддин. – Веди меня, как барашка на продажу, прямо вон в тот култук, где толпятся остальные. А с ней ничего не будет, попляшет немножечко, и всех делов! Ну, может, она и приглянется главарю, тогда… шучу, шучу! Избави тебя Всевышний красть её именно сейчас, на глазах у всех, на взлёте танца, на пике вдохновения – женщины такого не прощают!

– Ходжа, тебе хоть когда-нибудь говорили, что ты болтлив как я не знаю кто?! – проворчал Оболенский, но послушался доброго совета. Болтун не болтун, но домулло плохого не посоветует, факт общеизвестный…

Кстати, в связи с необычностью и технической сложностью поставленной задачи мы будем вынуждены рассеять внимание читателя. Нет, ну не мог же Лев, в самом деле, разорваться на трёх равноценных, но низкорослых жуликов… Он, разумеется, полностью положился на помощь друзей, и они его не подвели. Правда, весьма своеобразно…

– Пленный, – надвинув поглубже чёрный бурнус, объявил переодетый Оболенский, толкая друга в спину. – Своё отплясал, чем мог, унизился, всем понравилось. Забирайте его, мужики!

Два бандита-охранника несколько принахмурились на столь непривычное общение, но тем не менее впустили сгорбившегося Ходжу в огороженный грубыми жердями загон, где томились захваченные караванщики. Теперь мы будем наблюдать только за домулло, благо его линия поведения была предельно простой и предсказуемой…

Итак, сначала он поглубже затесался в обречённую толпу и демонстративно сбросил «связывающие» его путы. Народ издал тихое «ва-а-ах»… Потом достал кривой ножик и церемонно предложил помощь всем желающим. Люди, ходящие с караванами, трусами не являются по определению. Уже минут через пятнадцать больше пятидесяти человек были освобождены… Далее требовалось тихое устранение охраны. Ходжа решил эту задачку, как всегда, красиво и незатейливо…

– О храбрые воины, чьи благородные сердца посрамляют отвагой пустынных беркутов и заставляют стыдливо опускать взор не ведающих страха снежных барсов бишкекских высокогорий! Позволительно ли мне, ничтожному червю, даже и не дерзающему… Короче, это не вы тут золотую монетку обронили?

– Мы, – мгновенно вскинулись разбойники. – Где монета?

– Вот, – честно кивнул «пленник». – А вон та не ваша? И вот эта рядом? И вон ещё… ага, я так и думал… Да ещё левее… У вас, наверное, кошелёк прохудился… и мозги!

Последняя фраза была сказана, когда увлёкшиеся собирательством дирхемов охранники вдруг поняли, что стоят в плотном кольце неулыбчивых караванщиков, мстительно сжимающих кулаки. Два «коршуна пустыни» пискнули, как придушенные курята…

Башмачник Ахмед в то же время со своим заданием вообще бы вовек не справился, если бы не практичный Рабинович. В задачу щербатого разведенца входило пластунское проникновение в загон к животным, расстреножение оных, сеяние паники и выгон всего смешанного стада прямиком на разбойничий лагерь.

Лев как-то видел похожую сцену в дорогом америкосовском блокбастере и почему-то был свято уверен, что воплотить её в жизнь проще простого. Пнул лошадок, пуганул верблюдов, обезумевшие вьючные животные весело потоптали пьяную восточную братву… и вроде нашим остаётся лишь скоренькая организация похорон по третьему разряду – без оркестра, пышных слов, в братской могиле, три венка из саксаула и не забыть плюнуть сверху! Трудность оказалась не в деле как таковом, а в том, кому его поручили…

До загона Ахмед добрался в лучших традициях пластунов спецназа: тощий, как уж-песчаник, он прополз под самым носом разбойников, и никто даже не чухнулся! Рабинович прошёлся вальяжно, словно бы пародируя царственную походочку любимого хозяина, чем вызвал немалое удивление, и не более того. Ну, вернулся осёл к себе в загон, чего ж особенно напрягаться-то? Отметили и забыли…

Следующим пунктом программы была организация паники плюс массовый выгон двугорбых и копытных на врага. Вот тут Ахмед забуксовал… То есть освободить стреноженных лошадей он худо-бедно смог, а вот при первой попытке понукающего шлепка был ответно укушен ближайшим сивым мерином!

Дальше началось форменное безобразие… Не ведающая благодарности скотина (иных слов не подберёшь!) буквально заплевала, закусала, затоптала и запинала бедного одинокого башмачника. Кое-как он вырвался за ограду и, едва не теряя сознания, простонал:

– Рабинович, помоги, о учёнейший из всех длинноухих созданий!

Ослик сдержанно кивнул, признавая правоту комплимента, и с ходу ринулся в бой. Уж он-то имел опыт по «скотской» части и знал, в какое место нужно лягнуть жеребца, в какое укусить кобылу, какую морду скорчить верблюду и куда интимно пощекотать верблюдицу… Не прошло и десяти минут, как весь загон огласился диким рёвом! На глазах изумлённых разбойников все животные в едином порыве сорвались с места, смели ограду и умчались в ночь. Нет, на костры они тоже не пошли, но ведь удрали в любом случае…

– Воистину Рабинович – султан среди ослов! Сам Аллах, глядя на него с высоты небес, исполняется гордостью за это совершенное творение, – с чувством прошептал Ахмед, и, думаю, мы все с ним согласимся…

Итого, четыре минус три получается один. Следовательно, вернёмся к Оболенскому… С ним было и проще, и веселее. Когда смешанное стадо, ломая устоявшиеся традиции, убежало в неоглядную даль, разбойники пустыни разом прекратили кушать ужин, вскочили на ноги и жутко удивились. Останавливать кого-либо (верблюда или лошадку) хорошо по отдельности, а вот ловить обезумевший табун никому и по пьяни не улыбалось.

Но главное, что, пока бандиты чесали в затылке, из противоположного угла становища тихохонько ушли пленники. Ушли, надо признать, очень организованно, без обид и оскорбительных выкриков напоследок. Если кто рассчитывал, что добрый Насреддин воодушевит народ пламенными речами и поведёт в атаку на врага, мстить с беспощадной силой, – увы, вынужден разочаровать, это было бы уже другое фэнтези. Тем паче что «коршуны пустыни» всё равно получили своё, не сомневайтесь…

В общей суматохе никто сразу не обратил внимания, как рослая фигура в чёрном схватила танцовщицу за плечи.

– Джамиля, бежим! – Лев едва не упал от изумления, когда девушка резко оттолкнула его.

– Кто вы такой?! Как смеете хватать меня при муже?!!

– Каком муже, дура?! Ты же вдова! – взвыл всё ещё ничего не понимающий россиянин. Обычно он соображал быстрее, но, видимо, просто голову за день напекло…

– Мой возлюбленный Халиф умер?! Весь умер, да?! – заголосила девица, плюхаясь задом на песок. – Вай дод, я несчастная! Вай мэ, бедная я, бедная! Э-э, а может, кому-то из его друзей нужна хорошая и верная жена, умеющая танцевать и знающая толк в возлежаниях?!!

– Зачем так говоришь, глупая? Я совсем живой, да! – Из толпы обернувшихся к ним разбойников выделился один, в более богатом одеянии.

До Льва наконец дошёл весь ужас его скоропалительного благородства, но… он в тот роковой миг не придумал ничего умнее, как сорвать с девушки чёрную вуаль.

– Упс! Прошу пардону, вы действительно не Джамиля. Нос курносый, рот большой и ещё эти… усики… Хотя общее сходство в силуэте есть, что меня и извиняет…

Штук тридцать кривых клинков, хищно оскалившихся в ответ, явственно показали, что извинения не приняты. Причём в категоричной форме…

– Кто ты, о незнакомец, переодетый в наши одежды? – с холодным достоинством вопросил тот, кого девушка назвала Халифом. – Но не вздумай нам врать! Ибо мы не знаем слов лжи и не прощаем их другим…

– А ты тут вроде начальства, как я понимаю? – столь же величаво выпрямился потомок русских дворян. – Тогда, думаю, как два уголовника мы поймём друг друга. Багдадский вор Лев Оболенский к вашим услугам!

Разбойники дружно вздохнули, переглянувшись, но оружия не опустили.

– Назваться столь известным именем может каждый, – рассудил главный бандит. – Докажи нам своё искусство, о чужеземец…

– Ну в принципе можно, конечно. – Лев шагнул вперёд, слегка приобняв собеседника за талию. – Если я перечислю те предметы, что у тебя за пазухой, это прокатит?

– Это будет провидением, но не воровством.

– А если я верну их тебе? – Оболенский разжал широкую ладонь, демонстрируя два массивных перстня, крупный изумруд и старую медную пуговицу… Главарь невольно вздрогнул, хлопнув себя по боку, а потом резко, лающе рассмеялся:

– Он не солгал! Этот человек и впрямь искусен в воровстве. Но тогда зачем ты здесь, разве вор крадёт у вора?!

– Вот только не надо фальшивой романтики – крадёт, и ещё как, направо-налево, – строго прервал бывший помощник прокурора. – Так что не надо «ля-ля» про благородных робингудов среднеазиатского разлива. Я сам после вашего набега людей хоронил…

– Ты осуждаешь нас? Но это наша работа, мы – грабим и убиваем, ты – воруешь, что плохо лежит…

– Ага, ещё скажи, мелочь по карманам тырю?! Я, между прочим, весь караван у вас украл.

– Караван? – Разбойники бегло посовещались, и Халиф рассмеялся снова. – Глупые животные далеко не уйдут, а караванщики и купцы побегут отсюда без оглядки, но что они смогут, безоружные, в пустыне против наших клинков… Утром мы вернём себе всё. Ты не смог украсть у нас караван, о наивный Багдадский вор!

Лев пару раз открывал пасть, порываясь что-то ответить, но в конце концов заткнулся, признавая полное поражение по всем статьям… Он повесил голову под свист и презрительное цоканье языком, ибо мудрость древних гласит: «Что не доделано, то не сделано. Что возвращено, то не украдено. Что обретено вновь, то не потеряно навеки…» Убитый и опозоренный россиянин, не поднимая глаз, развернулся было на выход, и его никто не тронул, пока сзади не раздался насмешливый голос:

– Я никогда бы не поднял руки на своего собрата в мире грабежа и разбоя, ничей клинок не преградил бы тебе дорогу. Орёл не клюёт орла…

– Вот и ладушки, – буркнул Лев, – а я сваливаю.

– Не спеши, чужеземец, ты оскорбил мою жену!

– Я извинился.

– В пустыне не знают такого слова…

Свист дамасской стали наш храбрец услышал, уже лёжа на песке. Неведомая сила воровской интуиции бросила его наземь за мгновение до коварного удара в спину. «Коршуны» взревели от ярости и восхищения, неравная дуэль началась без предупреждения или галантных шарканий ножкой.

Кривой ятаган Халифа бешено пластал холодный воздух ночи, главарь явно забавлялся со своей жертвой, шутя гоняя Оболенского по кругу. Хохотали разбойники, истерично визжала девица, похожая на Джамилю, звёзды испуганно жались к щербатой луне, друзья были далеко, а смерть близко… Нельзя сказать, что Лев просто испугался, скорее он был даже раздосадован. Поэтому ругал напропалую всех подряд:

– Пустыня – долбаная, мужики – дебильные, тётки – шизанутые, порядки – уродские… Не хочу, блин, жить на Востоке!

– Верно, чужеземец, тебе здесь не выжить… – хищно подтвердил главарь, и его клинок плашмя лёг на плечо загнанного Оболенского. Холодное лезвие щекотнуло шею побледневшего умника… – Ты храбро дрался и умрёшь как мужчина!

– Н-но… я и подраться-то толком не успел… может…

– Прощай, Багдадский вор.

Последние слова разбойника утонули в неповторимом рёве ущемлённого судьбой верблюда. Не каждый опытный караванщик знает, куда надо правильно ткнуть это флегматичное животное, чтобы в один миг превратить его в сумасшедшего двугорбого дьявола! Судя по тому, как разом присели бандиты, чужеземец, оскорбивший жену их главаря, не интересовал уже никого…

– Лёвушка-а, я спасу тебя-а!!! – взлетел в небо серебряный голосок весёлой вдовы.

В круг костра ворвался психованный верблюд с неуравновешенной всадницей на борту. На их пути не выросла стена клинков и отважных восточных парней, готовых грудью стать (читай, костьми лечь!) на защиту любимого начальника. Наоборот, все как-то разом отметили нездоровое выражение хищного возбуждения на морде лица верблюда и сиганули в разные стороны…

– Стоять, дети шакалов! – перепуганно взвыл Халиф, грозя ятаганом вослед разбегающимся товарищам по грабежу. Зря… к Оболенскому стоило бы относиться с большим вниманием и не спускать с него глаз. Главарь наверняка поставил себе такую заметочку на будущее, когда пудовый кулак Багдадского вора заставил его взлететь вверх пятками!

– Ко мне, любимый! – крикнула храбрая Джамиля, протягивая руку. Лев с разбегу взлетел на здоровущего верблюда, но опыта у него было маловато, и красивой посадки не получилось…

Хрупкая восточная девушка уверенно подтянула сползающего русского мужика, устроила меж горбов на манер багажа и с размаху врезала верблюду палкой по ушам. Негуманно, согласен… но обалдевшее от такого обращения животное метко плюнуло в приподнимающегося главаря и с удовольствием погоняло остальных бандитов по растерзанному лагерю. Образно выражаясь, от «коршунов пустыни» летели пух и перья…

– Как ты меня нашла-а-а?! – подпрыгивая на пузе, нежно вопрошал Оболенский.

– Потому что я тебя искала, – не совсем впопад отвечала юная вдова, лучась от гордости. – Ты столько раз спасал меня от всех-всех-всех, что Аллах даровал мне возможность отплатить тебе тем же!

– Я… уплачу свои долги-и…

– Конечно, о неутомимый мой, и я даже знаю как!

Сбесившийся верблюд успокоился только тогда, когда загнал за самый далёкий бархан самого последнего разбойника. Льву не удалось украсть караван, но так или иначе косвенным образом он поспособствовал избавлению караванных путей от оголтелого бандитизма. Хотя с этим утверждением можно и поспорить…

… – Не верю…

– Ой, мама, тоже мне Станиславский нашёлся! Ты в свою тетрадь посмотри, что ты там пишешь?!

– Твоё враньё.

– Моё вра… Я говорю не что, а ЧТО?! Там же понять ничего нельзя, в твоих каракулях… Я бы, знаешь ли, тоже не доверял человеку, пишущему от руки как кура-гриль лапой! Не верит он, Аллаха бы постыдился…

– Но, Лев, пойми, читатель первым ухватит меня за шиворот, если я не смогу внятно объяснить, где шлялась твоя Джамиля почти полные сутки и как она так вовремя объявилась, чтобы спасти тебя, ненаглядного?

– А тебе завидно, да? Вай мэ, Андрюха, ну откуда я знаю?! По пустыне на верблюде своём каталась, озоном дышала, загорала без паранджи в некурортной зоне, мало ли… Увидела огни за барханом, плача ринулась к людям, а видит, что там я весь бьюсь в неравной схватке, ну и поспособствовала! Чё удивительного-то?! Восточные девушки, они знаешь какие… о-го-го! Если очень надо, так и «слона на скаку остановит, в горящую юрту войдёт…» и «посмотрит – рублём… нет, дирхемом одарит»! Ну, пятнадцатью таньга точно, в любом случае…

– А верблюд? Что, вот так вся банда убежала от одного ненормального верблюда?! Не верю…

– Да?! А ты этих гангстеров двугорбых в ярости видел? Это ж неуправляемый бронетранспортёр со свихнувшимся компьютером – прёт вперёд не глядя, кусается, как зараза, плюёт навылет и ногами бьёт так, что Джеки Чану в пьяном сне не снилось! Среднеазиатский кошмар агрессивного радиуса действия. Будь в иракской армии двадцать шесть таких верблюдов – хренушки бы их американцы забомбили!

Я устал с ним спорить. В конце концов, особо привередливым книгочеям и критикам ничего не стоит выцепить через Интернет адрес Оболенского и потребовать ответа у него лично. Хотя я бы не советовал… Некоторые уже пробовали, и ныне они глухи на одно ухо. Мат Оболенского имеет специфическую тенденцию оглушать навязчивого любопытствующего без всякой надежды на исцеление. А лезут с вопросами в основном экзальтированные дамы или субтильные девицы – на них действует вдвойне. Давайте лучше вернёмся к нашему повествованию…

…В общем, выбрались они в полном соответствии с законами жанра: в погоню никто не попёрся (дураки кончились!), главарь Халиф от обиды дал по морде жене (когда выплыл из верблюжьего плевка!), а поперёк дороги при свете луны возник, как шайтан из-под саксаула, отчаянный домулло с белым платком перемирия в руках и боевым ослом на взводе:

– Остановись, о доблестнейшая из женщин! Не везёшь ли ты на горбу своей домашней скотины моего драгоценнейшего друга, Льва Оболенского?!

– Ой, а это точно вы? – удивилась вдова, лихо натягивая поводья.

– Точно я, клянусь Аллахом и мощами святого Хызра, – громко подтвердил Насреддин, профессионально уворачиваясь от плюющего верблюда. – Вы позволите опустить на землю это семя греха и любовь моего сердца? Сползай, противный…

– Э-э, это называется мужская дружба, да?

– Она самая, почтеннейшая Джамиля-джан. Я узнал вас с первого взгляда, ни одна из самых красивейших девушек Коканда не сравнится с вами в умении бить беднягу по ушам…

– Я его не била! Я его спасала…

– Вай мэ… ну, вообще-то я имел в виду верблюда, – задумчиво прокашлялся Ходжа, и они с Рабиновичем, не вдаваясь в детали, помогли общему другу встать на ноги. Оболенский в ужасе уставился на собственный живот – он был впалым и вогнутым. Видимо, его просто вмяло вплотную к позвоночнику из-за тряской верблюжьей рыси…

– Любимый, ты цел?

– Да, солнышко… А тебе никто не говорил, что ты уже могла бы запатентовать новый метод избавления от лишнего жира? Два часа поперёк двугорбого психа с экстремальным запахом, на бешеной скорости, по пересечённой трассе – и результат налицо! Пуза нет! Куда теперь есть буду, а…

Не переживайте, впоследствии он отлично всё ел, и помещалось оно куда надо, но пока его здорово мутило после скачки. На подкашивающихся ногах Лев зачем-то побрёл на соседний бархан, словно бы там пробегал ветерок… И предостерегающий вопль Ходжи был для него полной неожиданностью:

– Туда нельзя! Там обрыв… ай!

Вот это «ай!» в очередной раз спасло жизнь моего друга и по совместительству главного героя нашего повествования. Лунный свет так причудливо струился на барханы, что казалось, в зыбких тенях между ними дремлют ужасающие чёрные пропасти. Оболенский действительно шагнул на верхушку чуть присыпанного песком базальтового гребня и, сверзившись, мог запросто сломать себе шею.

– Спасибо, вовремя, хотя… там вроде не очень глубоко?

– Там темно и дна не видно, – поправил заботливый домулло, осторожно оттаскивая товарища от опасного края. – Знаю, ты любишь рисковать жизнью на глазах у красивой девушки! Но поверь, её сердечко и так бьётся достаточно часто, чтобы подгонять его видом твоей обольстительной ноги, сломанной в шести местах. К тому же полезная для любви и печени поза «султан и седьмая наложница в перьях» будет тебе недоступна, а ты ведь не захочешь огорчить свою…

Договорить вечному болтуну не удалось, поскольку в это роковое мгновение каблук его левого сапога вдруг соскользнул, шкрябнув по камню, и Насреддин с тихим ужасом почувствовал, как сам летит вниз!

– Хорошо, что у тебя есть я. – Железная рука бдительного россиянина успешно поймала его за воротник.

– Сп…сибо, друг, – кое-как выдавил задыхающийся домулло, бултыхаясь, как кот в авоське.

– Не трясись, зараза, – нервно прикрикнул лежащий на животе Оболенский. – Я же… не… я сам сползаю! Мама родная… ай!

Вот тут «ай» раздалось уже во второй раз и тоже вовремя, потому что именно в этот момент его цапнул сзади за штаны подоспевший Рабинович. Верный ослик, упираясь всеми четырьмя копытцами, долгих полминуты удерживал над пропастью двоих хозяев сразу!

– Не надо, Лёва-джан, разобьёмся вместе…

– Надо, Ходжуля, не хочу я вместе с тобой разбиваться…

На помощь Рабиновичу бросилась и сострадательная Джамиля, не придумавшая ничего умнее, как крепко схватить его за хвост, сесть на песок и упереться ногами. У ослика едва не вырвался мат-перемат, но повернуться и высказать девушке всё, что он о ней думает, тоже было невозможно – пришлось бы открыть рот… Медленно, но уверенно вся четвёрка соскальзывала с гребня коварной скалы.

Положение спас старый пояс Оболенского – он развязался! Прощальный крик двух визжащих мужчин оборвался резко и быстро…

Хлопнувшийся на круп лопоухий спаситель так и замер с зажатыми в зубах штанами Багдадского вора. Юная вдова ахнула и, вскочив на ноги, бросилась по пологому склону вниз, обнять переломанное тело возлюбленного и достойно схоронить Ходжу. В том, что Лев должен был отделаться лишь переломами, у неё сомнений не было, ведь он рухнул бы не на жёсткие камни, а на проверенного друга. То есть на мягкое! Женская логика, господа…

Внизу её действительно ждала трогательная картина. Во-первых, высота скалы была от силы метров пять, а во-вторых… На холодном песке (не на камнях!) расплющенной лягушкой лежал выпучивший глаза герой народных анекдотов, а поверх него, сияя голым задом, распластался здоровущий Лев! Они оба одновременно повернули смущённые рожи в её сторону, и безудержный хохот Джамили добрых полчаса звенел над недоумевающей пустыней…

…Со всеми этими приключениями Ходжа успешно вывел влюблённую парочку к лагерю беглых караванщиков лишь под утро. Оказалось, что своих животных погонщики нашли быстро, и на спинах у многих ещё оставались мешки с продуктами и товаром. Более того, даже лихие разбойничьи лошади теперь принадлежали нашим. То есть, как ни верти, а у Льва всё-таки получилось украсть караван! Правда, лишь затем, чтобы тут же вернуть его законным владельцам…

А на рассвете все выстроились гуськом и двинулись в нужную сторону. Опытные погонщики могли по расположению звёзд заранее определить правильное направление, поэтому ещё до обеда верблюды уверенно встали на караванную тропу. Где их, кстати, и нагнал тяжело вооружённый отряд храброго Аслан-бея…

– Они поймают нас и посадят на кол! – заметался башмачник Ахмед, поочерёдно хватая за рукав то Льва, то Насреддина. – С нас живьём снимут кожу, отрежут язык и выбросят собакам, разрубят на мелкие кусочки для плова, зажарят, а ещё поругают нехорошими словами, оскорбляющими слух истинного мусульманина!

– Не ной, тебя в раю гурии ждут, – не сводя глаз с Джамили, отмахнулся бесчувственный россиянин. – Сколько ему их полагается, Ходжа?

– Что-то около семидесяти двух. – Домулло тоже не спешил прятаться и убегать. – Весь день праведник будет пить вино и наслаждаться умелыми ласками девственных гурий. Они исполнят любые его желания, вплоть до запрещённых шариатом. А наутро вновь окажутся девственницами… И так – вечность!

– Семьдесят два раза в день выполнять роль вибратора-дефлоратора?! Сплошной вай дод… Ахмедка, не соглашайся, они тебя за неделю выдоят, как клизму!

Башмачник посыпал голову песком и убежал плакаться Рабиновичу. Оболенский и Насреддин неспешно шли рядом с верблюдом Джамили. Юная вдова щёлкала орешки и втайне ждала оазиса…

– Что там наш озабоченный на всю баню Аслан-бейчик?

– Беседует с караван-баши, думаю, нас не выдадут. Восточные люди умеют быть благодарными, а ты спас не только их жизни, но и имущество…

Действительно, после короткого разговора весь отряд городской стражи понёсся вскачь в указанном погонщиками направлении. Они спешили добить потрёпанную банду «коршунов пустыни»…

– У них хорошие кони, а значит, к вечеру Аслан-бей нагонит наш караван на привале. Спасать Багдадского вора дважды никто не станет, их долг сполна уплачен тебе в этот раз…

– Твои предложения? – чуть нахмурился Лев.

– Нам придётся разделиться.

– Иди ты на фиг!

– Как скажешь, а куда пойдёшь ты?

И в очередной раз наш пылкий герой был вынужден склонить голову, уступая жизненному опыту друга. Действительно, после того шумного мега-шоу, в которое они превратили невинный факт помывки главного стражника Коканда, рассчитывать на мирный арест и справедливый суд было бы более чем глупо.

Благородный, но злопамятный Аслан-бей попросту закопал бы всех юмористов по шею в песок, а палящее солнце да голошеие грифы довершили остальное… И это ещё самое мягкое наказание, которое ему могла бы подсказать его извращённая фантазия…

Восток… Лев невообразимо легко свыкся со всем, что подсунула ему игрунья-судьба. Видимо, всему виной его прошлое путешествие в Багдад, где он искренне, всем сердцем, считал себя коренным жителем, праведным мусульманином, изо всех сил стараясь ничему не удивляться.

Россия – необычная страна, вечный щит между Европой и Азией, поле битвы Бога и Сатаны (сами решайте, кто с какой стороны), а значит, именно он, современный россиянин, чудом уцелевший потомок древнего дворянского рода, естественно соединил в своей груди любимую Машеньку и нежную Джамилю.

Не спрашивайте, где была его совесть, что кипело у него на душе и какие чувства пробуждали в нём эти два имени. Лично я не осуждаю и не оправдываю своего друга, в моих глазах любовь извиняет многое, и надеюсь, не только в моих…

Греховно ли это? О да, для поборников морали и нравственности – несомненно! Как, собственно, и в вопросах выпивки, но мне ближе точка зрения старика Хайяма:

…Здоровущий верблюд пылил по узкой тропе между барханами, караванщики торопили животных, все хотели побыстрее добраться до города. Наши путешественники не были исключением, но намеренно вводили свои коррективы в прибытие:

– Солнышко, нам придётся расстаться. Ненадолго… но надо, поверь.

– Это правда ненадолго, о мой голубоглазый лев?

– Конечно, караван идёт до Самарканда. Я непременно найду тебя там.

– Ты не бросишь свою бедную Джамилю?

– Господи, разумеется, нет! Я отыщу тебя, где бы ты ни пряталась…

– О небо, да разве я буду от тебя прятаться?! Я сама найдусь!

Льву оставалось лишь на ходу благодарно поцеловать щиколотку её правой ножки, элегантно свисающей с пушистого бока достопамятного верблюда. Да, такую женщину стоило поискать… И я говорю это при моём самом искреннем уважении к Маше!

А Ходжа Насреддин в это же время безуспешно уламывал щербатого восточного мужчину:

– До Самарканда пойдёшь сам, караван в пути не задержится, а отважный Аслан-бей обеспечит вашу сохранность. И не рви на груди одежду: случись что, Джамиля за тобой присмотрит…

– Не бросайте меня, домулло! Я ей не доверяю, говорят, её первый муж был гулем и пил кровь…

– Вай мэ, все мы в молодости совершаем опрометчивые поступки. Главное, она кровь не пьёт! По крайней мере, Лёва-джан не жаловался…

– Он большой! Если от него отпивать понемножечку, он мог и не заметить…

– Мог! Он вообще в таких делах невнимательный, ему бы… а там хоть чего из него пейте… Тьфу, шайтан! О чём я вообще говорю?! Ладно, хочешь, Рабиновича тебе оставим, для охраны?

– Хочу! Хотя, с другой стороны, он самый своенравный, капризный и наглый осёл на свете!

– Насчёт своенравия не спорю, но самый капризный и наглый осёл на свете – это ты!!! Лёва-джан, оторвись на минутку, тут кое-кому надо основательно дать по оттопыренным ушам… Нет, у меня одного так эффектно не получится!

Деловая парочка удрала на развилке дорог, причём где-то за час-полтора до победного возвращения городской стражи. Горделивый Аслан-бей во всеуслышание заявил, что они задали «коршунам» хорошую трёпку и даже захватили военную добычу. Кое-кто из купцов признал в ней свои же товары, но ятаганы стражников чётко переместили данные трофеи в собственность казны кокандского султана. Спорить с силой никто не стал, во все времена порядочных коммерсантов грабили, и бандиты, и милиция, определённые традиции, видимо, не меняются…

…Прогулка по пустыне не является развлечением ни в коей мере. Разве что для отпетых мазохистов, но их среди бедуинов почему-то мало, да и наша парочка в этом смысле тоже не радовала. И хотя они успешно ушли от подозрительных взглядов городской стражи, нарастающая мощь азиатского солнца диктовала свои условия поведения.

Собственно, мучился-то один Лев, выросший на Востоке Ходжа едва ли не наслаждался палящим зноем. По общей договорённости они шли, прячась за барханами, но параллельно караванной тропе. Идея правильная, теоретически заблудиться невозможно, но жара-а…

И доброй души Насреддин решил развлечь друга беседой, ибо ничто так не сокращает дорогу, как искренний разговор. Начали практически ни с чего (погода, самочувствие, женщины), минут двадцать трепались мирно, но в результате съехали на столь глобальные аспекты, что домулло десять раз пожалел, о том, что вообще зацепил эту тему. Но выговориться требовалось обоим…

– Лёва-джан, я тебя авторитетно уверяю, те нехорошие люди, которых ты называешь «исламскими террористами», совсем не читали Коран! Нельзя ставить пленнику условие – или смерть, или он примет ислам! Просто так убить – можно, а принятие ислама здесь ни при чём, ибо самим Мухаммедом сказано: «В вере нет принуждения. А если кто принудит к вере, тому в День Суда будет оказано принуждение и от Аллаха!»

– Ходжа, подожди…

– Нет, это ты подожди, я тебе всё скажу! Ты тут наезжал на нашу веру и теперь будешь слушать меня, как верблюжонок свою большую маму. «Джихад» – это духовный подвиг, направленный мусульманином на самосовершенствование своей души, понял? Сделал доброе дело, не ожидая награды, – джихад! Спас жизнь и достоинство человека независимо от его веры и нации – джихад! Совершил паломничество в Мекку и по святым местам – джихад! Просто праведно жить по законам Всевышнего, не касаясь греха даже в мыслях, вырастить добрых детей и дождаться весёлых внуков – это тоже джихад! А ты говоришь – только война, война, война…

– Это не я говорю, это…

– Да, мы не считаем твоего Иисуса Богом, ибо Бог один и имя ему – Аллах! Но мы уважаем великого пророка Ису, пришедшего к людям Писания и сидящего у самого трона Всевышнего вместе с матерью своей, непорочной девой Мариам. Ибо сказано в Коране: «Мы вдохнули в неё от нашего духа и сделали её и её сына знамением для миров!»

– Всё сказал?

– Всё! И не приставай ко мне больше со своим дурацким будущим, я в него не верю. Не ве-рю!!!

– Слушай, но вот ведь мы с тобой, например, как-то понимаем друг друга. – Через пару минут Лев первым нарушил напряжённое сопение с обеих сторон.

– Мы же нормальные люди, – буркнул Насреддин.

– Мы – нормальные, – серьёзно подтвердил Оболенский, они не глядя хлопнулись ладонями. – А где у нас караванная тропа, что-то не видно пыли над барханами?

– Я думал, это ты у нас следишь за направлением?!

– А я думал, ты…

– Ты ненормальный, мы заблудились!

– Сам ты ненормальный. – Оба болтуна сгребли друг друга за грудки, всё-таки полуденное солнце оказывает гнетущее давление на мужской характер, заметно активизируя раздражительность. Но всерьёз подраться они не успели…

Буквально перед ними, в каких-то десяти шагах, прямо из-под земли мгновенно выросли три пальмы, меж стволов которых раскрылась зелёная полянка с бьющим родничком! Зрелище было настолько волшебно и притягательно, что казалось настоящим чудом. Да, скорее всего, по сути, таковым и было!

– Не мираж?

– Выпьем, узнаем, почтеннейший…

– Логично.

В новоявленный оазис они дунули одновременно, даже не пригнувшись для низкого старта. На зелёный газон, носом в степные цветы, тоже рухнули одновременно, как одновременно и прильнули к холодному источнику живительной влаги. То есть конкретно указать, кто из них двоих был первым, без секундомера практически невозможно, а от этого зависело многое. Судьба порой так изысканно привередлива к литературным персонажам…

– Попалис-с-сь, – ласково пропел нежный женский голосок за их спинами, и тонкая шёлковая сеть, невесть откуда упавшая с вершины пальм, надёжно опутала обоих умников.

– Засада, что ли?

– Вай мэ, сам не понимаю, кому мы так нужны?!

– А вот это нам сейчас кто-нибудь и объяснит. – Оболенский причудливо извернулся и замер с открытым ртом.

– Судя по тому, как возвышенно заткнулся твой словесный поток, о мой неисправимый друг, – начал так и не сумевший обернуться домулло, – позади нас находится самая прекрасная из всех прелестниц Средней Азии! С лицом, подобным лепестку ландыша, глазами – очам лани, улыбкой – бутону розы, а изгибом бёдер – танцующей змее, да?

Багдадский вор судорожно кивнул, типа – один в один, без комментариев!

– Мои с-слуги рас-с-спутают вас-с-с… – И точно, в то же мгновение сеть исчезла. Потомственный русский дворянин за плечи развернул бывшего визиря, когда тот уже был готов задать ещё семь вопросов по существу. От увиденного Насреддин онемел не хуже друга…

Прямо перед ними на раскалённом песке покачивалась роскошная девушка лет девятнадцати-двадцати. На ней был богатый персидский наряд – расшитый парчовый жилетик, газовые рукава с люрексом, изящная, круглая тюбетейка и тончайшая вуаль на изумительном личике. Иссиня-чёрные волосы рассыпались на сотню длинных косичек, лоб увенчан алмазной диадемой, а уши, пальцы, запястья, шея и грудь – блистательными ювелирными украшениями на общую сумму где-то примерно в полдворца…

Но это всё лишь до пояса. Ниже не было ничего такого… В смысле одежды и украшений. Ниже открытого пупка плоть девушки естественным (противоестественным?!) образом переходила в чешуйчатый змеиный хвост!

– Моё имя Гельджами-Гюрьза, – с чарующей улыбкой поведала девушка-змея. – Вы прикос-с-снулись к моему ис-сточнику. За вс-сё надо платить, с-странники…

– С-с-сколько с-с нас-с? – невольно запинаясь, просипел Лёвушка.

– Ты с-смеешь с-с-смеятьс-ся?! – вспыхнула красавица, и вокруг дрогнувших мужчин разом раздули узорные капюшоны не менее сотни кобр!

– Он не смеётся, сиятельная госпожа, – поспешил сглотнуть ком в горле хитроумный Насреддин. – Просто мой друг недалёк умом и у него дефект речи из-за длинного языка, прикушенного в детстве. Прошу смилостивиться над ним и указать нам, недостойным, сколько таньга мы должны за питьё трёх глотков твоей воды? Аллах велит послушно уплачивать долги…

– С-сколько у вас-с денег?

Хорошенько пошарив везде, где можно, соучастники наскребли в общей сумме что-то около двадцати трёх таньга. То есть деньги были и ещё, но хранились в хурджинах Рабиновича, что приравнивалось гарантией к сейфу в швейцарском банке…

– Брос-сте их на пес-сок!

– Легко. – Монетки упали за черту змеиного оцепления.

Гельджами-Гюрьза рассмеялась, взяла одну таньга тонкими пальчиками, повертела и бросила обратно:

– Это вс-с-сего лишь с-серебро, зачем оно мне в пус-стыне?

– Вах, уважаемая и досточтимая хозяйка дивного источника, но, быть может, ты желаешь развлечься?

– Развлечьс-с-ся… – с сомнением покривила губки девушка с хвостом.

– О да! Я знаю сотню сказок и две сотни поучительных историй, мой друг говорит, что я – герой народных легенд и анекдотов.

– Нет, я долго с-скучала без лас-ски. Пус-сть твой с-смелый друг покажет мне с-свою с-с-страсть…

– Братан, на что эта подколодная намекает?! – изменившись в лице, уточнил Оболенский. – В смысле я догадываюсь, но хочу убедиться в обратном…

– А что в этом такого, Лёва-джан? – делано вскинул бровки домулло. – Ты у нас любимец женщин, тебе и мотыга в руки, иди – вспахивай её ниву!

– Ага, ты первый пил, ты и иди…

– Я первый?! Значит, как к луноликой вдове вампиров, так сразу первый (и единственный!) – это ты! А как к восхитительнейшей в красоте и бесконечно желанной в изяществе форм госпоже Гельджами – так это сразу я?!

– А кто ещё?! – окончательно встал на дыбы Багдадский вор. – Не буду я её ласкать, пусть они хоть всем стадом меня покусают!

– Учти, о невежественный, если укусит хоть одна – я у тебя яд отсасывать не буду.

– И не надо! Не надо вообще у меня ничего… – На секунду Лев сбился и покраснел. Поняв по его пурпурной физиономии, о чём он только что подумал, Ходжа едва удержался, чтоб не отвесить другу подзатыльник за такие предположения.

– Я ему не нравлюс-с-сь? – нехорошо улыбнулась дева пустыни.

– Очень нравитесь, блистательнейшая! Но, видите ли, у этого сына греха есть одна ма-а-ленькая, но такая важная проблема. Мужчины поймут, женщины посочувствуют, а детям рано такое знать…

– Короче, я полный импотент! – громогласно объявил Лев Оболенский, стараясь, чтоб его услышала каждая кобра в радиусе как минимум двух километров.

– Жаль… а что с-скажет твоё с-сердце?

– Я уплачу за нас обоих, – вежливо поклонился Насреддин.

По знаку своей властительницы змеи разомкнули кольцо, давая возможность одному мужчине отвалить по-хорошему, а другому проявить себя.

– Ходжуля, вообще-то сверху и до «сам понимаешь…» она девчонка просто высший класс! Есть куда поцеловать и за что подержаться, но ниже… – трагическим шёпотом успел выдохнуть знаток «ляфамок», когда бывший визирь скорбно обнял его на прощанье.

– Он вернётс-ся через час-с. А ты с-ступай не оглядываяс-сь…

– Я буду ждать вон за тем большим барханом, прямо по курсу. Если уж совсем… ну никак, потому что некуда… зови – поплачем вместе!

Лев честно дошёл до бархана и, перевалив за него, плюхнулся задом на обжигающий песок, как грешник на сковородку…

Солнце сияло в зените. Где-то далеко, с левой руки, виднелись колыхающиеся в знойном мареве крыши какого-то строения. На душе скребли чёрные кошки, общую неустроенность окончательно добивал тот факт, что ныне он остался в пустыне один, сдав верного друга и проверенного товарища на откуп малознакомой озабоченной змеюке. Перед глазами стоял мученический образ Ходжи, задыхающегося в неароматных чешуйчатых кольцах Гельджами-Гюрьзы…

Наверное, в целом он всё-таки выдержал где-то около часа, потом поднялся, матюгнулся и взбежал на вершину бархана, полный решимости во что бы то ни стало идти на выручку домулло… Который неспешным шагом шёл ему навстречу и довольное лицо его сияло, как у мартовского кота!

– Ты… жив?!

– Ес-стес-ственно, – подражая кобре, просвистел Насреддин.

– Но как?! Она тебя просто отпустила?

– Не просто, а в благодарность за понимание, нежность, любовь и умение возлежать по-абиссински, с ласками на песке, не допуская перегрева на солнце ни одного бока, ибо красивый загар должен быть равномерным…

После таких откровений Оболенский первым делом подумал, что его друг тронулся и не слегка… Ходжа поспешил увести его обратно за бархан и, поискав взглядом, ткнул пальцем влево:

– Ага, добрейшая Гельджами так и сказала, что там есть человеческое жильё, где мы получим ужин и кров – приют для слепых чтецов Корана. Пойдём, уважаемый, у меня сегодня был хороший день!

– Но…

– Вай мэ! – Герой народных анекдотов чуть устало улыбнулся, а в глазах его ещё отсвечивали огоньки недавнего пыла. – Ты не знаешь самых известных сказок, девушка-змея остаётся таковой лишь до первого поцелуя. Потом у неё исчезает хвост, появляются ноги и… всё что надо! Но это не повод смотреть на неё косо, ибо так она испытывает путников, награждая любовью лишь избранных мужчин. Тех, кто способен под внешним уродством разглядеть истинную красоту и возжечь божественный жар страсти!

– Ты знал… – обомлел Лев. – Ты знал! И знаешь, кто ты после этого?!

Насреддин лишь самодовольно хмыкнул и ускорил шаг. Полдороги до указанного объекта обиженный в лучших чувствах Оболенский ругался на всю пустыню! А ещё полдороги они с домулло хохотали в полный голос.

Все мужики одинаковы, воистину так…

Собственно, к месту они прибыли часа через два, это было очень знаменитое учреждение, куда с налёту невозможно было попасть, но попавших ожидал радушный приём. При одном-единственном условии – слепоте…

Надо признать, что двухэтажный жилой комплекс с огородом, колодцем и баней – доныне сохранившийся приют для слепых чтецов Корана – местечко знаменательное во многих отношениях.

Пожалуй, даже зря я как-то озаглавил историю о «Багдадском воре и „коршунах пустыни“», ничего такого уж шибко чудесного там не было, обычные разбойники… А вот «История о доблестном Льве Оболенском, образованнейшем Ходже Насреддине, четырнадцати слепых чтецах Корана и их плутнях» заслуживает особого внимания.

Во-первых, хотя бы потому, что в России вы такого не найдёте. Представьте «дом-приют для слепых читателей Библии»… Абсурд, да? У нас и для просто слепых приютов не хватает, а у них это дело было поставлено на государственную основу. Судите сами…

Из-за нехватки книгопечатных изданий Коран заучивался наизусть и читался вслух на всех серьёзных мероприятиях: свадьбах, похоронах, днях рождения, праздниках, просто семейных посиделках… Неудивительно, что люди, обделённые зрением, лучше заучивали длинные тексты на слух и, добывая себе таким образом пропитание, заслуженно пользовались всеобщим уважением. Они бродили с палочкой по городам, кишлакам и весям, а те, кто совсем постарел, поселялись в таких вот приютах. Правда, как выяснилось, этот приют оказался особенным…

Усталая и проголодавшаяся парочка первым делом вежливо постучала в ворота. Акт скорее вынужденный, Лев предпочёл бы вломиться без приглашения, но глинобитный забор оказался слишком высок.

– Кто стучится в мирный дом правоверных, ничтожнейших слуг Аллаха, по воле его не видящих солнца, но внимающих слову Всевышнего?!

– Да так, два неместных чурека с популярными анекдотами, знающие толк в ламбаде и смерть как желающие опохмелиться! – дурачась, проорал Оболенский, искренне считающий данную фразу смешной.

– Два скромных путника, отставших от каравана, – ещё громче поправил его домулло. – Сам Аллах чудом привёл нас к вашим воротам, где мы взыскуем хлеба и гостеприимства. Ибо Всемилостивейший и Милосерднейший наказал не отказывать мусульманину в ночлеге. А мой друг просто буйный идиот… Но он лечится!

В подтверждение побагровевший россиянин сгрёб Ходжу за шиворот и вторично постучал в ворота уже головой друга.

– Не, ну кроме шуток, отпирайте, а?! Не фиг людям нервы трепать на ночь глядя, Аллах такого не прощает…

– Сначала скажите, о путники, что написано на табличке над воротами этого дома? – вкрадчиво поинтересовались изнутри.

– «Приют для слепых чтецов Корана», – вывернувшись, прочёл образованный Ходжа, на всякий случай отпихивая друга от греха подальше.

– Воистину так! – победно резюмировал голос. – А раз вы это прочли – значит, вы не слепы. Идите с миром, почтеннейшие, переночуете в Самарканде…

– Но до него два дня пути, – едва сдерживая ругань, пробурчал бывший визирь, но вовремя овладел собой. – Уважаемый, воистину мы слепы от рождения и имеем полное право просить приюта под вашим кровом. А табличку прочли потому, что её сорвало ветром и я коснулся вырезанных на ней слов своими пальцами…

– Ха, ещё час назад она висела!

– А теперь лежит в пыли!

– Вы лжёте, дети шайтана! – уже довольно раздражённо донеслось из-за ворот, но Ходжа ловко обернул этот финт себе на пользу:

– Выйди и посмотри сам, о не верящий слову мусульманина…

– Как же я… посмотрю?! – стушевался голос. – Аллах лишил меня зрения… Я слеп, как и все здесь живущие!

– Тогда как ты докажешь, что мы лжём?!

Оболенский демонстративно пожал плечами, столь длинные филологические интриги были не в его вкусе. Но приходилось признать, что в последнем раунде домулло одержал неоспоримую победу. Пока некто с той стороны возился с ключами и навесным замком, Насреддин легко отодрал табличку, положив её себе под ноги.

Когда ворота наконец распахнулись и тощий аксакал с повязкой на глазах шагнул вперёд – оба авантюриста уже сдвинули тюбетейки на самый нос, изо всех сил старательно изображая слепых… Особых проблем у них с этим не было. Ну разве кроме той, что старикашка, уверенно наклонившись, поднял табличку и повесил её на прежнее место, пристукнув кулаком. Слишком уверенно для слепого…

Очень артистично спотыкаясь и стукаясь обо всё лбами, два отпетых друга проследовали внутрь знаменитого богоугодного заведения. Двор был достаточно чисто выметен, из кухни доносился запах горячей шурпы, а из окон основного здания заинтересованно выглядывали остальные постояльцы. Разумеется, украдкой, ибо все были «слепыми»!

Из центрального входа к встречающему степенно шагнул маленький, но очень толстый старик, с глазами, прикрытыми чёрной повязкой. Вуалевой, то есть полупрозрачной, как бегло отметил бдительный Оболенский.

– Откуда вы, братья?

– Из далёкого Багдада, города, омываемого солнцем, лицезрения которого мы, увы, лишены, – почтительно ответил Ходжа, «слепо» наступая толстяку на ногу.

– Ай-й… и что привело вас в наши края?

– Да заблудились мы, вышли в пустыню позагорать в бикини, пока никто не подсматривает и девчонки не хихикают, – в свою очередь поддержал российский соучастник проказ великого пересмешника. – Вроде шли вдоль стены, но она кончилась, и мы на ощупь, день за днём, пешкодралом, без завтрака, и хоть бы одна зараза пальцем ткнула, типа, хлопцы, вам вон туда!

– Воистину, чудесная история, – поспешил согласиться старец, легко увёртываясь от обличающего перста Оболенского. – Сам Всевышний направил ваши стопы к нашему порогу.

– Точняк, Аллах ошибаться не может уже по определению! А как у нас тут насчёт традиционной трапезы – блины с курдючным жиром, щи из суслика, голубцы с верблюжатиной и компот из саксаула?

– Не зарывайся, Лёва-джан, – сквозь зубы прошипел домулло и широко улыбнулся: – Мой бедный брат страдает редким пороком – от голода он впадает в слабоумие и даже может обозвать вас каким-нибудь немусульманским словом… Хотите послушать?

– Жрать хочу, эксгибиционисты потные! – тут же оповестил Багдадский вор, и толстяк сдался:

– Входите в дом, мы с радостью примем вас в приют для слепых чтецов Корана.

Но, пропустив друзей внутрь, он на мгновение задержался, быстро уточнив у впустившего:

– Они точно слепы?

– Как новорождённые дети степной лисы, – уверенно кивнул привратник. Оба старца обменялись столь многозначительными взглядами, что осторожный Насреддин зябко повёл лопатками. Похоже, они вновь попали не туда, да ещё на ночь глядя…

… – Андрюха, но ведь, с другой стороны, иначе бы сказки не было, верно? Фантастику сейчас пишут все, кому не лень, а душа именно сказку просит! Мужики-писатели в философию ударились, космос из пальца высасывают, болезни общества вскрывают, и всё так, чтоб помудрёнее, позаумственнее, поинтеллектуальнее… Типа добра – нет, зла – нет, бога – нет, дьявола – тоже нет, есть только человек – венец всего… и конец всему! До такой ГОРДЫНИ и сам дьявол бы не додумался! Тётки-фантастки массированно в экшн ударились… Гоблинов, орков, колдунов, вампиров, разбойников, рыцарей, крестьян (короче, всех представителей противоположного пола) гасят на корню! Я понимаю, что «все мужики – козлы!», но не убивать же их пачками, как вид?! Куда столько крови в фэнтези, люди-и!!!

– Лев, передо мной-то чего разоряться?

– А ты ничем не лучше! На фига было моё имя и фамилию указывать?! Мне теперь хоть паспорт меняй!

– Да ладно врать-то…

– Уж и не соври ему… Продолжим, записывай: поселили нас в некрупногабаритной келье, «худжур» называется…

…В общем, как бы она там на Востоке ни называлась, аскетичность помещеньица просто умиляла. Две циновки на каменном полу, старый таз в углу и бессмертная сура из Корана, аккуратно выведенная мелом на стене. В общем и целом – всё. Может быть, плюс одно узенькое окошко с видом на пустой двор – тоже не слишком интересно…

– Знаешь, такое впечатление, что местные тут просто тащатся от спартанского образа жизни. Минимализм, возведённый в культ! Ни тебе занавесочек, ни ковриков, ни табуреток, небось ещё и есть опять руками будем… Ходжа, я тут битый час возмущаюсь, а ты молчишь?! Ходжуля-а!

– Не ори в ухо и не прижимайся ко мне, о вечно жаждущий!

– Ты о чём?!

– О твоей луноликой вдове, так вовремя набежавшей на готовенькое со своим двугорбым крокодилом! Я, между прочим, сам шёл тебя спасать…

– Батюшки, да ты никак ревнуешь?!

– Я?! Да ты посмотри на себя в зеркало, о прекраснейший из мужей с павлиньими мозгами! Мне нравятся женщины другого склада и темперамента… Поэтому ещё раз повторяю, отлезь от меня!

– Ладно, фигню перетёрли, теперь давай о серьёзном. Что тебя тут так напрягает? – Лев властно перевёл разговор в деловое русло.

Бывший визирь помолчал, морща лоб, выглянул за дверь (убедился, что не подслушивают) и тихо признал:

– Мне здесь не нравится.

– Ну-у… не проблема, перекантуемся ночь и завтра свалим.

– Это не капризы и не (как их?!) глюки. Я всей кожей ощущаю фатальную неправильность происходящего. В приюте для слепых прячутся явно зрячие и смотрят на нас так, словно мы – мясо для шашлыка. Обрати свой взор к небу – солнце садится, а никто до сих пор не объявил вечерней молитвы. Разве может чтец Корана пропустить намаз?! Вай мэ, тут очень нехорошее место…

– Может быть, им всем шайтан надул в уши?

– С шайтана станется…

…На том и остановились, поскольку, кроме неясных сумеречных предчувствий Насреддина, никакими конкретными фактами и ничем иным они не располагали. Правда, Оболенский врал мне потом, что он якобы тоже чувствовал нечто эдакое, с невразумительным запахом и неопрятной аурой. Что ж, слова и ощущения правильные, но не его. А вот я в своё время испытал это на собственной шкуре…

Однажды в молодые годы, находясь в Москве, я соизволил попасть в квартиру ведьмы. Настоящей, серьёзной, родовой… Специфические воспоминания и противоречивые чувства; будь я чуточку умнее или опытнее – никогда бы не решился на такой шаг. «Запах ведьмы» явственно ощущается ещё за двести-триста шагов до её дома.

У вас сдавливает горло, словно кто-то медленно, двумя пальчиками ломает гортань. Пятки колет иглами, сердце колотится, как от тройного эспрессо, ноздри режет холодом на вдохе, а ладони становятся мокрыми – вытирай не вытирай… И страх! Необъяснимый, животный, на самом примитивном уровне, силой разворачивающий вас за плечи и толкающий в спину – беги!

Я не побежал и не замедлил шаг. В висках горячими толчками полыхала молодая ярость, и хотя у меня не было с собой никакого оружия, именно этот оранжевый огонь довёл меня до её дверей и заставил нажать на кнопку звонка. А уж что было в том доме…

Но прошу простить за вольное литературное отступление, сейчас ведь речь не обо мне, да? А о том, что за какие-то три часа в келью Льва и Насреддина поперезаглядывала куча народу! Если точнее, то ровно четырнадцать человек…

Кто-то принёс лепёшки и постный плов на ужин, кто-то кумган с тёплой водой, кто-то сказать «салям алейкум, братья…», кто-то внаглую «ой, ошибся дверью»… И разумеется, все были слепыми! Причём так нарочито и безыскусно, что бездарное актёрствование двух наших умников легко сошло за чистую монету…

… – Вай дод, такое нехорошее впечатление, будто бы в этом приюте вообще нет ни одного истинного слепца! Как можно так бесстыже обманывать Аллаха?!

– Да уж, Бог – не лох, на фуфле не фраернётся, – чисто конкретно подтвердил Оболенский и, переходя на нормальную речь, добавил: – Я предлагаю уйти на рассвете, кормят здесь отвратно, сервис – минус пять звёзд, туристских достопримечательностей – ноль… Так что мешает нам раскланяться по холодку, прихватив парочку дорогих сувениров на память?

– Ты будешь красть в святом месте? – скорее по привычке ужаснулся домулло.

– Ходжа, я заржавею без практики, у меня уже руки чешутся, скоро на своих бросаться буду. На вот, кстати, забери… – Лев со вздохом вернул бывшему визирю его кошелёк и нашейный амулет с сурой из Корана.

Насреддин распихал всё похищенное на прежние места и торжественно согласился:

– Кради всё! Но, главное, не забывай при этом греховном деянии произносить имя Аллаха. Тогда шайтан не посмеет к тебе подступиться…

– Ага, это в смысле потому, что будет знать, какая у меня «крыша»?! Подход серьёзный…

Оболенский много успел до того, как за ними пришли. Если бы он ещё и смотрел при этом по сторонам, да не просто смотрел, а ВИДЕЛ… Тогда, возможно, их приключение было бы несколько иным – как более безопасным, так и более пресным. А кому, к иблису, нужны пресные сказки?! Лев рассуждал так же, поэтому и действовал в гармонии с собственным сердцем больше, чем с собственным разумом. Что отнюдь не мешало ему полноценно наслаждаться жизнью…

Он заходил во все комнаты, ураганом пронёсся по всем этажам, сунул нос в каждую щель, отметился в каждом закоулке и, самое главное, не привлекая ничьего внимания! Ведь, по сути, для всех он был слепым и все вокруг тоже «слепыми» – следовательно, никто никому не мешал. То есть в паре случаев, когда «визит» Льва был очень уж не вовремя, ему вежливо помогали нащупать дверь, но дело своё он делал…

– Ходжуля, а ведь и впрямь хреново они здесь живут, – честно доложил лучший вор Багдада, вернувшись в келью. – Шесть таньга, ржавый ключ с нацарапанным словом, одна серебряная цепочка и карманный Коран ручной работы с цветными картинками. Кстати, единственная ценная вещь, и та затрёпана до невозможности, у тебя нет знакомых библиофилов в антикварных лавках?

– Не-а, – задумчиво протянул Насреддин, даже не подняв на друга взгляд. Он явно был чем-то очень озабочен…

– Есть нерешаемые проблемы?

– Вот, полюбуйся.

– Ну-ну, давай, запугивай. – Лев сложил украденное в уголок, а ненужный ключ вообще выбросил в окно, ловко попав в мусорную кучу. Потом недоумённо покосился на небольшой узкогорлый глиняный сосуд, появившийся из-за спины бывшего визиря. – Народная узбекская керамика. Там что, страшный яд, могучий джинн или зелёный шарик ослика Иа-Иа… В чём прикол-то?!

– Там вино.

– Тогда за твоё здоровье!

– Понимаешь, о нетерпеливый в страсти к хорошему алкоголю. – Ходжа закрыл кувшинчик грудью. – Всё как-то чересчур просто и со всех сторон неправильно… Много ли ты видал пьяных чтецов Корана? А пьяных слепых? Шариат вообще запрещает пьянство, так с чего же эту божественную росу румийских виноградников, наполненную солнцем и сахаром, принесли именно нам?!

– Не знал, не знаю и знать не хочу! – пылко объявил многоопытный россиянин, в то время как кувшин непостижимым образом оказался у него в руках. – Но пока я приму двести грамм на пропой души, ответь и мне на пару-тройку вопросов. Есть ли смысл спаивать нас с какой-то определённо нехорошей целью? Кому мы, блин узбекский, нужны тут, в задницу пьяные? И последнее, разве ж можно пол-литрой слабенького винца свалить с ног двух таких здоровых и красивых мужиков, как мы?! Повторюсь, твоё здоровье…

Бывший визирь тоскливо взвыл, но поздно – мало не полкувшина золотистой струёй исчезло в широкой глотке Оболенского.

– А тебе не дам! Причём не из жадности или вредности, а исключительно в целях общественной безопасности – случись что, должен же хоть кто-то из нас стоять на ногах для организации достойного сопротивления?! Вот это и будешь ты! А винцо, кстати, классное… но с привкусом… странным…

Последнее слово мой рослый друг произнёс уже в падении. Он рухнул всем телом, не сгибая коленей, как корабельная сосна под неумолимым топором дровосека. Глиняный кувшин с остатками коварного вина разлетелся вдребезги…

– Лёвушка-а… – в полный голос возопил Насреддин, всплёскивая руками над тушей товарища. – Ах ты гад! Ненасытная утроба пьяного шакала, налакавшегося в священный пост Рамазан и уснувшего позорным хвостом прямо по направлению к дому трезвого муллы… Вот тебе, вот тебе, вот!!!

Чтобы отодрать домулло, яростно пинающего под рёбра безмятежно дрыхнущего Льва, понадобились усилия аж шестерых обитателей приюта слепцов. Судя по всему, за дверью их находилось порядочное количество, и прибежали они так быстро, словно их звали. Но выросший на базарах Багдада и Бухары, воспитанный в уличных драках зрелый мужчина легко бы справился с шестерыми старичками, если бы один, особо шустрый, предусмотрительно не огрел его чем-то тяжёлым по затылку…

Потом их связывали, куда-то волокли по узким тёмным переходам. Могучего россиянина приходилось протискивать боком, тихо ругаясь и восхищённо цокая языками, причём только потому, что «хвала Аллаху, крови будет много»… Я, как всегда, никого не запугиваю, а лишь честно пытаюсь передать ту противоречивую атмосферу юмора и жути, в которую меня успешно вверг мой друг. Ему-то как раз всё было весело…

Домулло пришёл в себя первым. Любой из нас, хоть раз в жизни получавший по кумполу, знает, что от травмы башки в сознание приходишь куда быстрее, чем от выпивки неизвестно чего с градусом и хаджем. Хадж – это сильнодействующий наркотик, вызывающий при смешении с алкоголем почти мгновенный глубокий сон. Уж кто-кто, а сам Насреддин пользовался им без зазрения совести направо-налево, как же он не почуял в кувшинчике характерного запаха? Хотя бы и слабенького, но мог ведь!

Вот так примерно и размышлял герой народных анекдотов, возлежа на холодном полу в окружении странных белых линий и закорючек. Оболенский мирно посапывал неподалёку…

– Ради Аллаха, всемилостивейшего и всемогущего, – сипло откашлялся Ходжа и, помня о своей роли, продолжил: – Кто подскажет несчастному слепому, где он находится?

В ответ раздалось лишь сдержанное старческое хихиканье… Пустым взглядом «невидящих» глаз домулло бегло отметил все детали, но это отнюдь не добавило ему спокойствия. Довольно большая комната без мебели и окон. На стенах ни одной выдержки из Корана, что в жилище мусульманина – нонсенс! Вдоль стен выстроились все четырнадцать обитателей приюта, в возрасте от шестидесяти и до «столько не живут», удовлетворённо перемигиваясь и потирая ручки.

– О мои братья по вере, – осторожно начал второй раунд хитроумный пленник, с трудом шевеля связанными запястьями. – О те, чьё праведное дыхание я слышу, как слышу скрип соли в ваших коленях и неровный стук дряхлых сердец об немеющие рёбра… Скажите мне, невинному путнику, за какой грех вы связали меня и где мой возлюбленный брат? Всевышний да накажет вас за молчание…

– Заткни свою пасть, о скудоумный нечестивец, – шагнул вперёд тот самый толстый старик, что допрашивал их у входа. – Как смеешь ты пугать нас именем Аллаха, если сам Аллах наказал тебя лишением зрения?! Он обделил каждого из нас! Нас – умнейших и достойнейших аксакалов, вынужденных притворяться ради жалкого куска хлеба и подаяния в три таньга в полгода, если повезёт… И ныне же мы законно возьмём у Аллаха ту часть богатства и славы, что причитается нам по праву заслуг наших…

– Вай мэ, почтеннейший, – не сразу нашёлся Ходжа. – Вы всерьёз намерены что-то ТРЕБОВАТЬ от самого Всевышнего?!

– Он сидит слишком высоко, чтобы мольбы страждущих справедливости были услышаны. Мы взыскуем к другому, к тому, кто откликается не по слову, а лишь по единственному помыслу и в чьей власти дать нам всё!

– К шайтану?!!

– К Великому Чёрному Владыке! – торжественно подтвердил старец. – К Бессмертному Господину всех джиннов и иблисов, к Повергающему в Пыль и Сотрясающему Престолы Неба! К тому, кто услышит и примет наши души на Страшном суде, защитит нас от гнева Аллаха и могучим крылом поддержит на пути к райским гуриям!

– Но… шайтан известный обманщик, уверен, что его гурии не девственницы! – попытался оспорить начитанный в сурах Насреддин, но старик замахнулся на него посохом:

– Молчи! Не тебе, слепцу, рассуждать о том, что сейчас увидят глаза зрячих. Он пришлёт сильнейшего из своих слуг, дабы исполнить предначертанное. Наш час настал, братья мои!

– Звезда Альдебаран вошла в высшую фазу, – пустились суетливо перечислять постпенсионные «саксаулы». – Луна отвернула свой лик от красного Архугумазды, и на фоне внешнего серебра чётко видна её голубая печень! Гончие Псы уже лают на Око Хнума, а тетива Стрелка щёлкнула вхолостую, ибо кольца Саанантура увернулись от разящей стрелы кометы! Но никто не увернётся от холодной длани Чёрного Владыки, сметающей их всех, словно алмазную пыль, в дальний угол Вселенной…

– Воскурите огни! – По знаку толстяка вспыхнули ароматические факелы, и только тогда бывший визирь Коканда понял, что лежит в центре расчерченной на полу пентаграммы – печати Сулеймана, в зловещем окружении каббалистических знаков и надписей. А все эти благообразные старички являлись отступниками от ислама, собравшимися здесь с непотребной целью вызвать не иначе как самого нечистого.

И это в то самое время, когда лучший враг шайтана и его успешный посрамитель по-прежнему дрых сном праведника и пнуть его с целью пробуждения у домулло не было никакой возможности…

– Читайте заклинание! – Троица седобородых знатоков слева гнусаво затянула какую-то душераздирающую песню.

– Лейте жир скорпиона! Разбрызгивайте кровь беременной ослицы! Сыпьте кладбищенскую пыль! – грозно командовал распорядитель. – Жертвы предоставлены, дайте мне нож и ключ!

Насреддин едва не потерял дар речи, когда кривое лезвие зависло над его горлом, но решительный старик почему-то остановил руку.

– Я сказал – ключ! Как я запру шайтана, привлечённого тёплым мясом праведного слепца, читающего Коран?!

– Я не… то есть как раз хотел… признаться, что мы не те… – радостно ухватился за соломинку домулло, но в центре пентаграммы уже заклубился розоватый дым…

– Где ключ?! Старые идиоты, без ключа мы не удержим нечистого!!!

Старички перепуганно зашушукались, подталкивая друг друга сухонькими локотками, они почти были готовы во всём признаться, типа ключу кто-то «приделал ноги!», но поздно… Дым уплотнился в массивную фигуру с неулыбчивой физиономией и ящиком реального пива под мышкой!

– Кто вызвал меня?! – громоподобным голосом взревел джинн, и аксакалы дружненько присели. Потому как планировать явление всесильного монстра из потустороннего мира – это одно, а вот получить желаемое и не знать, что с ним делать, – совсем иное…

– Именем твоего Чёрного Господина, – чуть дрожащим фальцетом попытался продолжить ритуал главный провокатор. – Заклинаю тебя, назови своё имя и покорствуй нашей воле! В противном случае… да где же наконец этот проклятый ключ?!

Джинн обвёл пылающим взглядом всю аудиторию, мгновенно расширился в плечах, упёрся ладонью в потолок и, одним неуловимым движением сорвав крышу, покрутил её на мизинце и зашвырнул в седьмое измерение. Старцы пискнули хором, двое-трое ушли в несознанку, а толстяк резко начал заикаться…

– Повтори, что ты сказал, мелкий гнус?

– Им… нем, ик! зак… ик! ли… ик! Вай мэ, да мы всего лишь… ик! просто так, пошу… ик! тили, да…

– Пошутили?! – не поверив услышанному, страшным, как обвал, шёпотом переспросил джинн. – Несколько земляных червей, украв крупицу запретных знаний, вызвали меня (великого и грозного!) лишь потому, что они просто так ПОШУТИЛИ… Да я разотру вас в пыль, я смешаю вас с грязью, я засушу ваши трухлявые мозги, как воблу под пиво, я… Кто тут посмел хихикнуть, э?!

Вызывальщики тут же предательски указали пальцами на виновника, но Насреддин уже не мог остановиться и заливался вовсю!

– Сын вонючей змеи и прах облезлого тушканчика, – взревел джинн, хватая его за шиворот и вздымая к звёздам. – Ты смеешь смеяться надо мной?! Ты… о небо, клянусь Аллахом, это же… домулло?

– Салям алейкум, почтеннейший Бабудай-Ага, – с трудом отдышался главный весельчак Багдада. – Сто лет не виделись, но я запомнил твоё лицо, о могучий джинн из кувшина старого пьяницы…

– Валейкум ассалам. – Джинн вежливо поставил Ходжу на место и тактично уменьшился до приемлемых для общения размеров. – Извини, если накричал. Я был очень занят с друзьями в другом мире, сдачу двух коттеджей отмечали, я за пивом пошёл, а тут… эти, спиритисты, шайтан их накорми в отхожем месте!

– Вах, о чём ты говоришь, уважаемый… Не явись сюда именно ты, нас с Оболенским уже прирезали бы как барашков!

– Лёва-джан… – Бабудай-Ага, по-детски умилившись, осторожно погладил по голове недобудимого русского дворянина и тут же сделал страшное лицо. – Кто возжелал обидеть моего друга, так великодушно рассказавшего мне о пиве?!!

– Мы… ик! нет… не мы… ик! мы лишь хоте… ик! ли… всего-то…

– Чего?!

– Исполнения наших желаний! – совладав с голосом, объявил-таки толстый старик, и остальные поддержали его воплями разобиженных пенсионеров:

– Хотим быть подобными султанам! Весь день лежать на подушках и греться у огня! Чтобы нас часами ласкали женские руки! И чтобы нами все восхищались, но никто не заставлял работать! Хотим, чтобы нас бесплатно кормили, а мы могли бы прославлять сами себя с крыши собственного дома так, чтобы соседи склоняли головы! Да, а ещё, чтобы при одном взгляде на нас все признавали, как мы прекрасны, царственны и мудры, думая, что мы – боги!

– Воистину так, – широко улыбнулся Бабудай-Ага, хлопая в ладоши. – Вы получили всё, о чём просили, а теперь – брысь!

Четырнадцать разномастных котов смотрели на него круглыми глазами.

– Брысь, я сказал!

…Бесполезно. Нагловатые старички не сразу въехали, в чьей шкурке им теперь придётся провести остаток жизни. Видимо, они ожидали чего-то иного, но общеизвестно, что джинны всегда выполняют приказы с долей чёрного юмора. Вспомните, в своё время чего хотел получить старый Хайям и кого ему выдали на руки? То есть джинн умеет найти юридическую лазейку в желаниях человека, так, как этого хочется ЕМУ, а не ВАМ…

– Вай мэ, ну разве так ведут себя с пожилыми аксакалами?

– Домулло, они сами напросились…

– Ай-яй-яй… – состроил воспитательное лицо строгий Насреддин. – Соблаговоли-ка развязать меня и прими бесплатный совет – не обижай старого осла, ибо на склоне лет мы все становимся старыми ослами! Кто-то больше, кто-то меньше, но разве это причина, чтобы вести себя как осёл сейчас?

– Они превратятся в людей сразу же, как только их искренне пожалеет хоть кто-нибудь, – склонив голову, подкорректировал своё наказание джинн, и одним щелчком ногтя избавил бывшего визиря от пут. – Мне пора идти, пиво греется…

– Мой друг хотел с твоей помощью вернуться домой, – остановил его Ходжа, вздохнул, но продолжил: – Место Багдадского вора не здесь, а в ином мире, где он оставил своих близких. Наверняка они тоже молят Аллаха возвратить им мужа, отца и сына… Я тоже прошу тебя об этом.

– Непременно, – как-то рассеянно отмахнулся Бабудай-Ага, начиная таять в воздухе. – Я ещё заскочу на днях… и заберу его, честное слово! Пусть проспится, завтра у вас тяжёлый день…

– Эй, эй! Стой, в каком это смысле, тяжёлый?!

– Шайтана срамить – нелёгкая работа. – Последние слова расстроенный Насреддин уловил уже еле-еле, могущественный джинн исчез в неизвестном направлении.

Четырнадцать котиков по молчаливому кивку самого толстого послушно выстроились гуськом и, повесив хвостики, скорбно покинули помещение. Лев по-прежнему спал, казалось, что рухни на него большущая звезда и больно стукни по лбу, он бы и этого не почувствовал…

А вот домулло, может быть впервые в жизни, замер, задрав голову к отсутствующему потолку, до глубины души поразившись красоте раскинувшейся перед ним Вселенной!

На этот раз томные восточные звёзды не разыгрывали неприступных красавиц, а доверчиво опустились вниз столь близко, что их сияющие ресницы касались изумлённо приоткрытых губ Ходжи. И они смотрели прямо ему в глаза и отражались в них все сразу, всем небом, всей бездонностью Галактики, словно единая искорка глубины бездонных очей самого Аллаха… Ибо что может быть поэтичнее звёзд? Далёких, неведомых, девственных, а зачастую уже и погасших, но отдавших перед смертью свой свет людям.

И нам стоило порою всего лишь обратить к ним суетливые взоры, остановиться, задуматься. Но, увы, нам кажется, что звёзды вечны, что они никуда не денутся, а мы так заняты по жизни! Может быть, может быть, всё успеть невозможно… Но разве вы могли бы уснуть, если бы наверняка знали, что именно сегодня на небе родилась новая звезда и она ещё не придумала себе имя. Она просит нас сделать это…

…О, как причудливо и разнообразно матерился наутро Лев Оболенский! Я уже говорил, что у него необычайно творческая и даже по-своему поэтическая натура. А как витиевато можно послать по конкретному адресу, с использованием чисто восточных метафор, образов персидской лирики, повседневных откровений арабского песенного творчества…

Какое неземное удовлетворение испытывал Ходжа Насреддин, пока его голубоглазый друг со всем пылом азиатской страсти и северной крепостью слова гонял зашуганных котов по всему приюту! Бывшие аксакалы, не испытавшие раскаяния, тоже в долгу не оставались, устраивая на него покушения и засады. Часа три шла неравная партизанская война с переменным успехом, но её исход был предрешён. Лев заявился довольный, расцарапанный и обложенный с ног до головы жуткими кошачьими проклятьями и плюхнулся за дастархан…

– Судя по твоему умиротворённому лицу, о изумляющий боевыми шрамами, ты победил?

– Да! А толстого пнул под хвост дважды…

– Я горжусь тобой!

– Ты серьёзно?

– Нет, – столь же честно признал домулло. – Я так издеваюсь, кажется, ты называешь это «нездоровой иронией»… И, клянусь Аллахом, у меня есть на то причины!

– Перечисляй поштучно.

– А ты выплюнь лепёшку, меня это отвлекает. – Насреддин ловко увернулся от впрямую исполненного пожелания и продолжил: – Мы торчим одни во всём приюте, у нас нет верблюдов, мы не знаем, в какой стороне Самарканд, здесь не ходят караваны, но полным-полно психованных котов, лелеющих планы мести…

– Ну и в чём кипеж? – недопонял подуставший в боях за территорию русский дворянин. – Ведь если я простил тебе упущенного джинна (не говоря уже о пиве!), то какой смысл переживать из-за ерунды? Выберемся мы отсюда, приют слепых чтецов Корана – место культовое, рано или поздно сюда придут, чтобы сдать под нашу сень очередного «незрячего» инвалида. А кстати, кто финансирует эту контору?

– Подобные пристанища живут на пожертвования влиятельных лиц – султанов, эмиров, купцов и просто разбойников. То есть всех тех, кто предпочитает откупиться от Всевышнего благотворительностью…

– Всё, как у нас, – согласился Оболенский и, привстав на цыпочки, высунулся из окна. – Ходжуля, поздравь себя, я зрю клубы пыли на горизонте, к нам гости! Живенько сообрази, чего бы позаковыристей наплести ребяткам, и линяем с ними до ближайшего шоссе на Самарканд. Я побежал паковать багаж…

Насреддин радостно подскочил к другу, хлопнул его по плечу, и они вприпрыжку бросились открывать ворота. Что возмутитель спокойствия, врун, болтун и хохотун собирался поведать новоприбывшим, доподлинно не известно. За воротами стоял летучий отряд стражников Аслан-бея…

… – Лев, ну хотя бы на этот раз ты вёл путевой дневник?

– Андрюха, ты въедливый, как яблоневая плодожорка! Вот я тут, блин, всё рассказываю, в лицах изображаю по-всякому, сам прикинь – у меня много свободного времени было?! С гулькину фигу! Я уж молчу о невозможности купить приличную бумагу, пару гелевых авторучек и сносный диктофон на батарейках (чёрт бы с ним, хоть китайской сборки!), но и этого не было ни на одном базаре!

– Ты просто лентяй и не думал о торжестве науки… В которой, кстати, твои записи помогли бы стереть немало белых пятен.

– Нет, нет, не путай, я – перемещенец во времени, а не учёная выдра в очках на носу. На Востоке умничать небезопасно… Там образованных людей немного, и ценят их соответственно – приближая ко двору для сохранности и надзора. Можно, конечно, всю жизнь у какого-нибудь султана за троном книжки почитывать, мудрые советы давать, но у меня другие взгляды на свободу личности… Изюм остался?

– Не знаю, вчера полно было…

– Это вчера. Давай прервёмся с писаниной и сгоняем в ближайший магазин – изюму купим, рис купим, барашка купим, урюка, тмина, перца купим, плов варить будем, э?! Какой хочешь: по-узбекски с тремя сортами риса, по-монгольски из конины, по-персидски с урюком, по-казахски с нежной бараниной и тёртой морковью, по-уйгурски из рёбрышек, по-бухарски с печенью и горохом, по-самаркандски с изюмом и курицей, по-фергански с говядиной, бараниной и свининой!

– Ты умеешь варить плов?

– Не умею… но у меня о нём ТАКИЕ воспоминания – пальчики оближешь!!!

…Собственно, бежать им было некуда, поэтому они и не пытались. Храбрейший Аслан-бей, без боя заполучивший в плен двух величайших преступников современности, удержал в своей груди порывы личной мести, поклявшись собственноручно поставить соучастников пред грозные очи Муслима аль-Люли Сулеймана-ибн Доде. А поскольку в Коканд они должны были вернуться лишь по исполнении «секретной миссии», то и наши герои приняли факт собственного заключения философски…

Пока ещё стража найдёт эту новую невесту, пока поймает, пока вернётся – короче, кормить будут, а там давай бог ноги! Домулло даже охотно рассказал, что именно произошло в здешнем приюте и почему сразу четырнадцать котов падают в ноги главе городской стражи, тыча лапками в пристыжённого Оболенского… Хотя ему, как всегда, не поверили.

– Привяжите этих лжецов к хвостам наших коней, мы пойдём в Самарканд и отыщем желанную звезду нашего благородного султана, сиятельную Ириду аль-Дюбину! А показательную казнь ослушников шариата произведут прямо в день вхождения новой жены в обширный гарем нашего великого повелителя. Что ты улыбаешься, как нетрезвая гиена?

– Нетрезвый – это он, а улыбаюсь я, – вежливо поправил Ходжа.

– Нетрезвый я был вчера, а сегодня – не опохмелённый, – столь же вежливо внёс поправочку Лёва-джан. – Но если же вести речь об улыбке гиены, так это – он! Так улыбается, руки сами кирпич ищут…

– Молчать, дети шакалов! – строго гаркнул Аслан-бей. – Мне нет дела до ваших глупостей, но я хочу знать причину твоей подозрительной улыбки, о беглый визирь…

– Если отважный глава нашей доблестной городской стражи позволит… Нам известна небесная гурия, носящая имя Ириды аль-Дюбины, но султан серьёзно заблуждается относительно её девственности и кротости нрава. Но, возможно, премудрый Муслим аль-Люли намерен таким образом свести счёты с жизнью?! Тогда кто мы такие, чтобы ему в этом мешать…

– Ты лжёшь!

– Вай мэ, во дворце повелителя Коканда я часто подшучивал над тобой и выставлял в глупом свете, но разве хоть раз обманывал?

На этот раз Аслан-бей не стал торопить коня, а призадумался надолго. Совершенно ясно, что эти двое проходимцев знают нечто, способное существенно облегчить или затруднить поставленную перед ним задачу. Значит, не стоит рубить сплеча, а надлежит неторопливо взвесить полученную информацию, дабы извлечь из неё максимум личной пользы…

Видимо, в мозгу среднестатистического восточного человека тех дремучих времён причудливым, но естественным образом сочетались логические переходы от неадекватных поступков к вполне адекватному восприятию действительности. То есть привычная любому европейцу формулировка «казнить нельзя помиловать» от правильной постановки запятой не зависела – она вообще в ней не нуждалась!

В контексте господина Аслан-бея это скорее выглядело бы следующим образом: «казнить нельзя обласкать можно обмануть достойно предать временно помиловать по настроению…» и так далее…

Как видите, допускается масса вариаций и смысловых оттенков для лиц, обожающих филологические игрища со знаками препинания. Лично я к таковым не отношусь, но интеллектуалам нравится…

Сам же глава городской стражи определил свою позицию так:

– Отныне я буду называть вас вашими истинными именами. Вы будете находиться под моим покровительством и защитой до тех пор, пока мы не отыщем будущую невесту нашего господина и не представим её небесный лик пред его царственные очи! Уверен, что всемилостивейший султан, в радости и восторге от её красоты, смягчит гнев свой на ваши плутни… Дайте им коня! До Самарканда путь неблизкий…

То есть примерно «живите, пока вы мне нужны, и хана вам обоим, как эта нужда ослабнет». Чисто по-человечески всё понятно, никто не строит иллюзий, но все довольны, восточные формы вежливости соблюдены…

В любом отряде есть основные и запасные лошади. Суровые стражники подвели мосластую рыжую кобылу, и оба героя поочерёдно взгромоздились ей на спину. Седла не было, лишь подвязанный кожаным ремнём кусок серой кошмы, удила из обычной верёвки. Сама коняшка оказалась костистою настолько, что остроту её хребта Лев и Ходжа ощущали натёртыми задницами на протяжении всего пути. Тем не менее Оболенский не показывал виду, вовсю изображая посадку заправского ковбоя, а вот домулло ударился в тихое, поэтически-занудное нытьё…

– Вай мэ, вай дод, и за что такие муки, полные страданий, падают на бедную голову скромного любителя мирных забав и безвинных шуток? Разве я кого-то убил, ограбил, обидел бранным словом, что сам Аллах отказывается протянуть мне руку помощи?! Разве не изучал я Коран, не стремился к праведности, разве нарушал законы шариата…

– Это когда винище хлестал в обнимку с рыженькой танцовщицей или когда с похмелюги отсыпался в одном стойле с Рабиновичем? – не оборачиваясь, уточнил русский дворянин.

– Вах, тебя не спрашивают! О злонравный искуситель правоверных, вечно толкающий простодушного мусульманина на путь греха! Но, быть может, в кругу этих храбрых воинов, истинных оплотов ислама, верных слову и букве учения пророка Мухаммеда, я заслужу хоть частичку прощения и предстану у престола Всевышнего без отягчающего мою душу клада в двадцать тысяч таньга!

– Ходжа, совесть поимей, на тебя уже оборачиваются. Сколько можно втюхивать народу этот прокисший ерундопель с кладом – пять шагов на север, восемь на юг, у старой чинары, в полдень, когда тень от соседнего минарета коснётся подножия третьей ступеньки ближайшей психбольницы имени Абу-Бакара…

– Заткнись, Лёва-джан, не мешай тем, кому интересно. – Но вскоре и сам Насреддин понял, что эта фишка уже не работает. Стражники презрительно кривили губы, а кое-кто даже погрозил настырному болтуну камчой. Стоило признать, что отныне надо бы придумать какой-то новый способ ухода из цепких лап закона. Но думать в пустыне, задыхаясь от горячей пыли, поднятой копытами лошадей, под гудящим солнечным зноем и плавящимися мозгами в голове было слишком трудно…

Бывший визирь попытался закрыть глаза на боль в отбитой «точке номер пять» и мыслить позитивно. Его хватило где-то на полчаса…

– Слушай, ты, кичащийся своим образованием и знанием жизни… Ну ладно эти стражники, пусть они обычные тёмные служащие, и сам Всевышний не смог бы достучаться через их медные лбы до их скудного разума. А если бы и достучался, то испугался бы царящей там пустоты с ма-а-леньким мозгом где-то в самом дальнем углу… Но ты! Ты, почтеннейший, утверждал, что пришёл к нам из другого мира. Мира далёкого, волшебного, технически развитого и социально устроенного… Скажи, хотя бы там люди стали мудрее и лучше?

– Не уверен, – подумав, пожал плечами Лев.

– Не гневи Аллаха! – возвысил голос праведный домулло. – Человечество должно было совершенствоваться с каждым столетием! Сам божественный промысел состоит в том, что дети учатся добру у своих отцов, дабы передать этот свет добродетели будущим поколениям. Отмеченные благородством помыслов и красотой поступков, люди просто обязаны стать добрее и чище! Сильный не обидит слабого, богатый одарит бедного, мужчина пожалеет женщину, цветущий подросток не станет смеяться над немощью старца, народы сбросят оковы, а единство мира и труда будет…

– Ходжа, в тебе умер коммунист.

– Когда?! – испуганно охнул Насреддин, хватаясь за живот. – А я-то гадал, почему мне так плохо со вчерашней ночи… Наверное, он уже разложился и начинает во мне пахнуть?!!

Оболенский, скрючившись, закусил губу, чтобы не рассмеяться, и в этот момент отряд остановился, передовые всадники что-то заметили на горизонте. И это было не лучшее, что могло их обрадовать…

– Кара-Анчар! – быстрым шёпотом пронеслось по рядам стражей. Льву на мгновение показалось, что он уже где-то слышал это имя (кроме как в пушкинском стихотворении), и, может быть, лишь поэтому не испугался, как остальные. Ходжа тоже отказался бледнеть, а скорее удивился – он не всегда верил в страшные сказки… А вот опытные воины знали ужасную правду о Кара-Анчаре.

– Это чёрный конь самого шайтана! Мы не пройдём, не оставив ему в жертву человеческой крови…

Здесь нам, видимо, стоило бы задержаться с подробностями. О Кара-Анчаре знают не все, хотя серьёзным исследователям восточного фолк-хоррора вы этот вопрос тоже зададите зря – они в легенды не верят…

Что, может быть, и правильно – на сказках серьёзное имя не сделаешь ни в науке, ни в литературе (по себе знаю!). Но если вы поедете в пустыню, проведёте весь день бултыхаясь меж вонючих верблюжьих горбов, под немилосердным солнцем, а вечером сядете, скрючив одеревеневшие ноги, у скудного костерка из сухого саксаула и вслушаетесь в монотонную песню старого, как барханы, казаха-проводника, – вы узнаете правду! Но для этого сначала научитесь слушать…

Тогда он, глядя на огонь, расскажет, почему бедуины не ценят собственную жизнь, презирают смерть и закон мести для них более важен, чем закон продолжения рода. Это трудно понять европейцу, но не ему здесь жить…

Что сделал шайтан с детьми Адама и Евы, заманив их в пустыню, и как Аллах, всемилостивейший и всемогущий, разрушил его козни, сотворив для человека оазисы. Воистину, если бы каждый из нас оставил после себя хоть один оазис…

Почему конь воспитывался кочевником наравне с собственными детьми, какая магия скрыта в запахе пота чистокровного арабского скакуна и как одна его слеза, крупная и сияющая, подобно неграненому алмазу, способна, отражая, вместить целый мир! Известно, что лишь человек, сидящий на коне, вправе называть себя богом…

Когда завистливый шайтан, да будет его имя предано вечному забвению, увидел, сколь прекрасен мир, созданный Всевышним, он исполнился гордыни и возжелал сам слепить нечто превосходящее творения Аллаха. Для примера он взял благородного арабского жеребца, ибо в природе нет существа более прекрасного и возвышенного…

Но белая масть не устраивала шайтана – его конь стал чёрным, как проклятие! Мужество и красота не нравились ему – его скакун был жестоким и коварным! Чистота линий, грация и стать раздражали нечистого – его жеребец обладал короткой спиной, с огненным гребнем по хребту, длинными ногами, искривлёнными под неестественным углом, львиным хвостом и жёсткой гривой, торчащей, словно иглы дикобраза. Любовь и доверие к человеку претили ему – его творение имело длинные зубы из стальных игл и питалось человеческим мясом!

Вот примерно такая мутантоподобная тварь, последствие дебильных экспериментов сволочного врага людского рода, и стояла сейчас на ближнем бархане, не сводя пылающих очей с остановившегося отряда…

– Вот на что спорим, Ходжуля: если кого и решат принести в жертву, то это стопудово будет кто-нибудь из нас!

– Лёва-джан, во-первых, всё это бабушкины сказки; во-вторых, мне отсюда не видно; и, в-третьих, наилучшей жертвой из нас двоих, несомненно, будешь ты!

– Но ты толще, упитанней и аппетитней!

– Вай мэ, один старый жир?! А вот на тебе много хорошего, полезного мяса, с нежной грудинкой и отличными окороками…

– Ходжа, заткнись! На меня уже стражники облизываются…

От главы отряда сорвался всадник и, подскакав к спорщикам, взмахнул плетью:

– Наш отважный командир требует вас, живо!

Оболенский первым спрыгнул с кобылы, поймал сползающего товарища и величественно двинулся в указанном направлении. Если бы он хоть на миг обернулся, то наверняка увидел бы непредназначенный для перехода по пустыне боевой отряд из четырнадцати отчаянных котиков! Самый толстый, всё так же занимая руководящий пост, указал на Багдадского вора носом, придушенно мявкнул и упал – сил на полновесный кошачий вопль гнева и мести у него уже не было…

Аслан-бей ждал пленных авантюристов не сходя с седла. На вершине дальнего бархана уродливой карикатурой вырисовывался изломанный чёрный силуэт, чуть подрагивающий в полдневном мареве. Человек неопытный принял бы его за мираж, но стражники в этой ситуации предпочитали смотреть правде в глаза. Кара-Анчар никогда не нападал первым, он выжидал… Либо караван оставлял для него живую, трепещущую жертву, либо он нагонял убегающих и выбирал жертву сам, либо ему пытались оказывать сопротивление – и тогда участь героев была незавидной. Убить чёрного коня шайтана было невозможно, а сам он убивал с наслаждением!

– Видите его? – Начальник городской стражи не дерзнул указать на Кара-Анчара плетью. – Воистину я чем-то прогневил Аллаха… Возможно, кстати, тем, что оставил жизнь двум таким беспросветным грешникам, как вы! Поэтому, если ваш изворотливый ум не придумает способа избавиться от этого исчадия ада, то один из вас пойдёт кормить его собственной плотью! Итак, кто?

– Он! – дружно ткнули друг в друга пальцами Лев и Ходжа.

Аслан-бей, презрительно скривив губы, отвернулся от них, размышляя вслух:

– Если я сохраню жизнь Насреддину и отдам его в руки правосудия, то моё имя будет прославлено, а мои усилия вознаграждены. Возможно, вознаграждены… Ибо наш пресветлый султан, да хранят его небеса, вполне может ограничиться и устной благодарностью. А благодарность султанских уст, как известно, великая награда, но не звенит в кармане. Если же я оставлю жизнь Багдадскому вору, он, несомненно, украдёт для нашего господина прелестницу-жену и, возможно, кое-что для меня лично… То есть не возможно, а наверняка! Ибо тому, кому ты обязан свободой и жизнью, надлежит платить долго, весомо и с благодарностью в сердце. Решено: мы отпустим к Кара-Анчару бывшего визиря! Пусть его лживый язык сожрёт чёрный конь шайтана…

– Вай мэ… – ахнул сражённый в самую печень домулло. – Меня? Своего, местного, правоверного… А эта барыга вороватая останется жить?!

– Иди, – холодно кивнул начальник.

– Э-э… а как же… насчёт клада в десять тысяч…

– Иди.

– …в сорок тысяч, и не таньга, а золотом?!

– Иди! – В голосе Аслан-бея послышался отзвук извлекаемого из ножен ятагана. Ходжа понял, что дальнейшее продолжение спора чревато, его в любом случае свяжут и поднесут дьявольскому животному на блюде. А ведь ещё каких-то полчаса назад он абсолютно не верил в Кара-Анчара…

Да и как поверить в чудо тому, кто сам являлся легендарным образом, собранным из тысяч сказок и легенд тысячеустных народов; кто под разными, чуть изменёнными именами прошёлся дорогами Азии, Персии, Монголии, Болгарии, Греции и даже части нашей России! Если бы Ходжа хоть на мгновение предполагал, каким раритетом он является, то ни за что бы не повесил голову, развернувшись навстречу кошмарному коню-людоеду. Но об этой его ценности в общемировом контексте отлично знал Оболенский…

– Ладно уж, вернись к маме, – тяжёлая рука русского дворянина легла на плечо вздрогнувшего Насреддина. – Никто не будет против, если я попытаюсь его украсть?

– Кого? – не понял Аслан-бей. – Коня самого шайтана?!!

– Ну да… У меня с вашим шайтаном свои счёты.

– Лёва-джан, – опомнившийся домулло вцепился в рукав друга, – не ходи! Он же просто съест тебя, и я останусь без единственного друга (не считая Рабиновича, но он отдельная песня!). Ты сильный, ты благородный, но не ходи… Пускай я пойду! Меня не жалко!

– Да отцепись ты… Ведёшь себя как отвергнутая любовница! Люди смотрят…

– Пусть смотрят! Всё равно я тебя не пущу! Я… я виноват перед тобой, не удержал джинна, который мог бы вернуть тебя твоим близким. Я всё время думаю лишь о себе, и ты не видишь, как играешь в мою игру. Я – лжец, Лёвушка! Я обманывал тебя… Пусть это отродье смрадной бездны пожрёт меня, я заслужил!

– Мужики, – уже с изрядной долей раздражения в голосе взвыл Лев, – уберите от меня этого истеричного психопата! Заговаривается же на глазах, скоро пеной изойдёт… Подержите при себе, а в ближайшем райцентре суньте в психушку, я на обратном пути заберу!

Спешившиеся стражники, не дожидаясь приказа командира, быстренько сгребли кающегося Насреддина. Аслан-бей, обративший внимание на то, как без его соизволения была исполнена воля этого важного Багдадского вора, сделал отметочку в памяти, но вмешиваться не стал.

Но если кто из моих друзей и подходил под критерии «героя», то это именно Лев. И дело не столько в его физических параметрах, заметной внешности и недоразвитом инстинкте самосохранения. Любой мало-мальски поживший человек знает, как сложно формируются в современном мужчине понятия благородства, чести и великодушия. В крови Оболенских они были врождёнными…

Согласитесь, есть некая магия старинных фамилий, которые, пройдя тысячелетие, не исчезли, не растворились, не потерялись в безмерном море человеческих судеб, а донесли свой собственный генетический знак породы до наших дней.

И вот сейчас полновесный представитель этого почтенного семейства безмятежно шествовал по песку, зачерпывая его на ходу сползающими тапками без задников, навстречу оскалившейся железными зубами судьбе. Поэтому, разумеется, не только он, но и никто из отряда городской стражи не видел, как коты, сгрудившись мордочками и задрав хвосты, что-то быстро перетирали в своём слаженном коллективе…

… – И что, ты действительно украл коня самого шайтана?

– Нет, дружище, скорее у меня его украли.

– В метафорическом смысле? – уточнил я. Честно говоря, эта история нравилась мне всё больше и больше: Соловьёв с претензиями не снился, Лев расшивал цветистое полотно повествования сплошным шёлком, отчего же и не записать такую пёструю сказку?!

– В самом прямом… – Оболенский чуточку устал, кинул тоскливый взгляд на пульт от телевизора и понял, что я дотянусь до него первым. – Ладно, диктую вкратце, детали допишешь потом сам – короче, его угнали коты!

– Котики?! Четырнадцать зачуханных, престарелых, утомлённых солнцем хуже Михалкова, котов угнали у тебя Кара-Анчара?! Сейчас я буду недоверчиво хихикать…

– Да-а, – сорвался он. – Тебе тут легко рассуждать, а я там как последний идиот стоял столбом, глядя, что вытворяют на лошади эти пушистые каскадёры…

…Чёрный конь шайтана смотрел на приближающегося к нему человека, и зловонная слюна, капая с его смрадных губ, оставляла дымные пятна на обожжённом песке. В его пылающих жаждой крови глазах отсвечивало пламя бездны, а чёрная, с проплешинами, шкура словно пузырилась над невероятно мощными мускулами. Он кивнул, принимая жертву, и стражники Коканда облегчённо вздохнули. Впрочем, с места никто не тронулся, надо было дождаться, пока адское животное ощутит на своём раздвоенном языке вкус крови…

– Ну, ну… хорошая лошадка, добрая лошадка, – чуть сдавленным голосом врал наш герой, осторожно пытаясь погладить Кара-Анчара по шее. Одно неуловимое глазу движение, противное клацанье стальных зубов – и Оболенский остался без рукава! Как он успел спасти саму руку – не понял никто, особенно конь…

– Ты что же это делаешь, поганец?! – холодея от собственной наглости, с полуоборота завёлся Лев. – Я к тебе по-хорошему, у меня, может, ещё пол-лепёшки на меду в кармане пылится, от Ходжули прячу, а ты кусаться? Вот фиг теперь получишь, я её сам при тебе съем! И на второй рукав даже не облизывайся…

Злобный скакун издал нечто среднее между хриплым ржанием и горловым хохотом, издевательски подмигнул привставшему на стременах Аслан-бею и вновь распахнул ужасные челюсти. Все ахнули! Мгновением позже Лев уже довязывал второй морской узел на импровизированной узде из собственного пояса, надёжно удерживая обалдевшего коня за чёрное ухо…

– Сам не знаю, как получилось, – себе под нос бормотал он. – Видимо, воровать лошадей я тоже умею, причём ещё и самых буйных. А теперь, коняшка, скажи своему старому хозяину «прощай» и резвее шевели ластами. За такую ходячую кунсткамеру мне отвалят кучу денег в любом зоопарке!

Кажется, до Кара-Анчара дошло… Взревев, подобно уязвлённому пчелой под мышку снежному ифриту, чёрный конь шайтана взвился на дыбы, и пару минут они с Оболенским изображали разные версии клодовских коней с Аничкова моста в Петербурге. Русский парень боролся как лев! Прошу простить за каламбур и тавтологию…

Ходжа, зажмурившись, возносил молитвы всемилостивейшему Аллаху. Городские стражники невольно взялись за ятаганы, ещё минута, и они всем отрядом рванулись бы на выручку этого отчаянного Багдадского вора, хоть он и смутьян и нарушитель шариата. В узких глазах их строгого начальника впервые появилось выражение искреннего восхищения и уважения, ибо Лев прилюдно творил поступки, достойные настоящего мужчины!

Но силы были заведомо неравны… Порождение самых чёрных замыслов богопротивного шайтана довольно быстро сгрызло тряпочный пояс и обрушилось на бледного россиянина всей свой мощью! От тяжёлого удара грудью в грудь Оболенский отлетел шагов на пять в сторону, подняв кучу песка и наевшись его до отвала. Следующий удар иззубренных копыт был бы смертельным…

И вот именно в эту роковую, так любимую всеми читателями, минуту на Кара-Анчара скопом бросились все четырнадцать котов! Их не пугало адское пламя, они стратегически рассредоточились по всему коню и дали волю когтям. Вой, который испустил жеребец шайтана, заставил лошадей кокандцев опуститься на колени, мир замер, и сама пустыня затаила дыхание…

Но самый толстый котик уверенно сгрёб лапками уши чёрного коня и, грозно урча, использовал их как поводья. Если кто ездил верхом, то знает, что уши у лошади – это нервные локаторы и что таким образом можно подчинить себе самое неуправляемое животное. Коты на крупе «вдарили по газам», и ошалевший людоед, испуганно задрав хвост, бросился вскачь!

– Куда, тьфу… куд… – пытающийся отплеваться Оболенский на четвереньках полез их останавливать. – Эт… мой, тьфу! тьфу! тьфу!.. какая ж дрянь невкусная, это мой конь! Эт… тьфу, я его краду!

Куда там! Наверняка в молодости все старцы из приюта для слепых чтецов Корана были лихими наездниками. Они, восторженно мяуча, гоняли Кара-Анчара кругами, выделывая на нём фигуры высшей джигитовки. И вскоре попросту скрылись за барханами, преследуя свою, лишь им известную, цель…

– Лёва-джан, ты цел? – Домулло, растолкав стражников, первым кинулся поднимать измотанного друга. А вслед за ним, вопя и подпрыгивая, рванули четверо стражников помоложе. Более опытные, умудрённые жизнью воины лишь одобрительно улыбались в усы, глядя, как молодёжь пытается качать на руках голубоглазого храбреца, дерзнувшего выступить против самого Кара-Анчара.

Поэтому внезапный грохот грома над их головами не вызвал должной реакции, первого удара попросту не заметили. Пришлось повторить…

– Гром? В пустыне?! Но на небе ни облачка, – поднял недоумённый взор господин Аслан-бей. На секунду в лицо ему хлестнул резкий порыв ледяного ветра. Испуганно заржали лошади, люди прикрывали лица рукавами, а на ближайшем бархане встала маленькая, сморщенная фигурка традиционного восточного шайтана…

– Не наш человек, ты… э-э… опять оскорбил и унизил… э-э… самого меня! Со мной так нельзя, я… э-э… шайтан или кто?!

– Воистину шайтан! – в ужасе вздрогнули правоверные мусульмане. Ибо знали, что Аллах надёжно защищает лишь самых праведных, а на службе в городской страже праведников, честно говоря, ой как немного…

– Ну надо же, какой докучливый бес попался, – утомлённо качнул бровью Лев Оболенский, выходя вперёд. – Другой бы давно зарёкся с нами связываться, а этот никак не поумнеет… Ещё раз его насрамить, что ли?!

– И не говори, почтеннейший, – серьёзно поддержал насупившийся Насреддин. – Враг всех порядочных людей заслуживает хорошей кизиловой палки уже за то, что пытался отлить… налить неподобающей жидкости прямо мне в ухо! Припомни ему это, Лёва-джан…

– Э-э… молчать!!! – неожиданно резко взвизгнул нечистый на столь высокой и пронзительной ноте, что все разом схватились за уши. – Мои преданные слуги, которых вы обратили в котов, рассказали мне о ваших… э-э… планах – украсть моего коня! Они едва успели помешать… э-э… этому гнусному преступлению. Их уста поведали мне всё!

– Вот паршивцы усатые, – всё ещё не отнимая ладоней от ушей, поделился Багдадский вор. – Надо было тому толстому три раза напинать, Аллах бы только одобрил…

Домулло, конечно, не расслышал, но на всякий случай согласно покивал. От нечего делать также подтверждающе закивали и стражники, а вслед за ними даже их лошади. Шайтан был явно озадачен настолько убедительным единодушием, а потому сразу перешёл непосредственно к делу:

– Я… э-э… страшно накажу вас, но не своими руками… Вы узнаете мой гнев, посредством… э-э… отточенной сабли своего же господина! Дрожите же и трепещите, ибо… э-э… В общем, я вселяюсь!

После чего козлоногий враг всех честных мусульман рассыпался в воздухе чёрным пеплом, оставив после себя лишь на редкость удушливый запах. Пока народ досадливо морщился и воротил носы, маленькая, как родинка, мушка отправилась в короткий перелёт…

– Что встали, тупоголовые бараны?! Шайтана никогда не видели. – Строгий Аслан-бей приподнялся на стременах. – А ну живо по коням и в пу… пу… аргх! Что за…

Он схватился за горло, пытаясь откашляться так, словно только что проглотил какую-то гадость. Ближайший стражник протянул руку, заботливо похлопав его по спине, но тут же испуганно отшатнулся в сторону – сквозь ресницы главы кокандского спецназа пробивалось настоящее оранжевое пламя!

– Э-э… смерть вам! – не своим голосом рявкнул он, выхватывая кривой дамасский клинок.

– В него вселился шайтан! – мигом поняли все, бросаясь наутёк.

Взбесившийся Аслан-бей волчком вертелся в седле и выл на одной душераздирающей ноте. Его арабский жеребец взвился на дыбы, благородное животное уже не чувствовало знакомую руку хозяина. Стражники рассыпались в разные стороны, нахлёстывая собственных лошадей, и сабля их начальника не напилась крови лишь потому, что конь всё-таки сбросил его на песок!

– Шизоид?

– Одержимый.

– А есть принципиальная разница?

– Стыдитесь, коллега… – укоризненно покачал тюбетейкой Ходжа, и Льву действительно стало стыдно. Пожалуй, лишь только они двое, да та мосластая кобыла сохранили завидное спокойствие во время всей этой мистической суматохи. Наша парочка потому, что уже не в первый раз встречалась с происками шайтана, а как говорится, «с пятого раза и асфальтоукладчик – массажёр!». Рыжая кобыла… ну, эта не удивлялась по одной ей известной причине, у неё никто не спрашивал, она никому не говорила. Ай, да и ладно, она тут вообще персонаж левый…

– Тэк-с, помнится, одно время мы лихо подрабатывали в паре как два медбрата. – Оболенский начал неторопливо засучивать оставшийся рукав. – Далила с дочкой как-то отмылись после того скандала с Ночью Похотливых Демонов?

– Ты имеешь в виду Ночь Озабоченных Иблисов? – Домулло, наклонившись, чисто по-врачебному совершил «малое омовение» песком. – Нет, и носу в Багдад показывать не рискует. Говорят, перебралась в Бухару, там больше доверчивых простаков, клюющих на её шалости…

– Понятненько, значит, хоть одно хорошее дело мы довели до конца. Можно браться и за второе… Ты, кстати, в курсе, как изгоняют шайтанов?

– В общих чертах, э-э… да! – явно пародируя нечистого, щегольнул образованием бывший визирь. Они оба, не сговариваясь, начали продвигаться к поднявшемуся на ноги Аслан-бею с флангов. Одержимый поднял на них пылающий огнём бездны взгляд и хрипло расхохотался:

– Вы – два необразованных… э-э… осла, смеете бросить мне вызов?! Не вооружённые клинком с гравированной сурой из Корана, не защищённые благосклонностью Аллаха, не обученные секретным приёмам фехтования, не…

Ходжа и Лев одновременно ударили ногой, окатив начальника городской стражи волной мелкого золотого песка. Как и следовало ожидать, даже захваченное злым духом человеческое тело на уровне рефлекса закрыло глаза. Этого мгновения ребятам хватило, чтобы сцепиться с противником в рукопашной!

Саблю русский богатырь вырвал легко, хоть сам и слегка порезался, а потому сразу же зашвырнул её куда от греха подальше… Опытный в уличных драках Насреддин, упав на колени, обхватил в кольцо ноги Аслан-бея и профессионально завалил его на бок.

Дальше всё было проще, бить человека, одержимого нечистым, – бессмысленно. Зачем калечить тело, если виновен дух? Надо всего лишь сделать так, чтобы дух ушёл…

– Руки ему вяжи, бугаю худосочному, – пыхтел Лев, с трудом удерживая в медвежьих объятиях хрупкого кокандского аристократа – взбешенный шайтан придавал своему пленнику нечеловеческие силы. Борьба затягивалась…

Дважды Оболенский едва не выпустил одержимого, но и домулло не терял времени даром – в ход пошла шёлковая чалма начальника стражи, а с маху разорвать её было трудновато даже шайтану. То есть сам шайтан порвал бы и тысячу метров шёлка, но сейчас он находился в теле человека, чьи возможности так или иначе более ограничены…

Ценой титанических усилий победа далась достойнейшим! Оба достойнейших сидели на песке, взмокшие и усталые, облизывая пересохшие губы, но вполне довольные развитием событий. Судите сами, их поймали, взяли в плен, пообещали предать суду, везли на неудобной лошадиной спине, без элементарного комфорта, кинули в жертву грозе местных пустынь, но… они выбрались! Да ещё с почётом и прибылью, в лице надёжно связанного начальника городской стражи города Коканда! С которым, по большому счёту, так и неизвестно, что делать…

– Ходжа, а ты не врал, когда трепался насчёт умения изгонять шайтана?

– Вай мэ, твоим недоверием можно забивать гвозди в крышку моего гроба, если бы меня хоронили по христианским обычаям…

– Так я и думал. Значит, не умеешь…

– Но я читал, как это делают великие святые! – вскинул бровь начитанный герой народных анекдотов. – Достойные люди крепко держат несчастного, в которого вошёл шайтан, джинн, иблис или ещё какой злой дух. Праведный мулла читает над ним Коран, суру о противостоянии нечистому, а ещё один почтенный мусульманин угрожающе размахивает камчой или кизиловой палкой, дабы испугать шайтана грядущими побоями, если только тот не выйдет…

– Три ха-ха! – скептически отвернулся Лев, и сам Аслан-бей поддержал его насмешливым рычанием. – Такого количества достойных людей у нас нет, мы оба, между нами говоря, не такие уж и праведники. А если бы у меня перед носом размахивали палкой, я бы на месте шайтана, наоборот, никуда бы не вышел! Ведь случись что, бить-то будут не меня, а тело того недоумка, в котором я сижу…

– Тоже верно, – повесил нос домулло, – а может, ну его? В смысле мы же ничем не обязаны этому нехорошему человеку… Пусть себе остаётся в пустыне, рано или поздно нечистый всё равно его покинет, чего ему там зря торчать?!

– Ага, покинет, конечно, чего ему в трупе сидеть, только мёрзнуть…

Насреддин вынужденно признал, что связанный стражник околеет за одну ночь, в пустыне температура падает до минуса. А развязанный тут же бросится на них с кулаками и не отстанет, ибо одержим до крайности, и мстительность шайтана не знает границ. Тащить его с собой к людям тоже радость не великая, даже если удастся найти приличного мусульманского экзерсиста, то излечившийся Аслан-бей первым делом бросится исполнять свой служебный долг – наших опять упекут в кутузку. То есть куда ни кинь – везде уже кинули…

На этот раз положение спас деятельный россиянин. Лев вообще резко активизируется, когда ему говорят, что положение безвыходное…

– Проведём операцию сами. Ты будешь праведным муллой, а я всеми остальными достойными мусульманами.

– Лёва-джан, сядь, а… Солнце расплавило тебе последние мозги, такими вещами не шутят, и такие игры весьма чреваты.

– Чем? Ну, потеряем пациента как максимум…

Лицо начальника стражи вытянулось, казалось, какой-то частью сознания он всё же осознавал происходящее. И то, что Ходжа, в конце концов, согласился, ему явно не понравилось…

– Ты точно его удержишь? Человек, одержимый шайтаном, обретает невиданные силы, – уже, наверное в четвёртый раз, уточнял бывший визирь. Корана у него под рукой, естественно, не было, но, подобно многим недоучившимся в медресе (что Ходжа тщательнейше скрывал!), хоть какие-то суры и аяты он помнил наизусть.

– Ясен перец, удержу, – уверенно отвечал Оболенский, сидя верхом на спине распластанного по песку Аслан-бея. В его правой руке тяжело покачивалась инкрустированная плеть начальника стражи, впервые в жизни её намеревались применить против собственного хозяина. Поэтому шайтан решил подать голос, и голос его, поражающий пронзительной неприятностью тона, первоначально был довольно насмешлив:

– Вы одолели этого жалкого… э-э… воина, но вам никогда не победить всесильного… э-э… меня! Ибо недостаток вашей праведности не позволит Аллаху прийти на помощь двум… э-э… весьма неумелым грешникам…

– Шайтан известный лжец, – философски кивнул Насреддин.

– А потом, не такие уж мы неумелые грешники, – весомо добавил Лев. – Скорее наоборот, весьма умелые! Начинай, братан!

Домулло откашлялся и довольно прилично пропел первые две строчки молитвы, изгоняющей нечистого:

– А, узу би-Лляхи мин аш-шайтани р-раджими! Бисмиллях ир-рахман ир-рахим!

Тело одержимого явственно вздрогнуло, шею свело судорогой, а из-под ногтей показались капельки крови.

Может, наши герои и не были требуемыми праведниками, но гнев Аллаха против шайтана от этого не уменьшился. Человек – лишь малая песчинка в огромной пустыне Вселенной, но его душа – огромное поле битвы, где зло и добро ежечасно сходятся в жестком поединке. Не так важно, каким именем ты называешь Бога, главное, ни под какой личиной не служить Сатане! Здесь нет среднего пути, как и невозможно постоять в сторонке, наблюдая битву с высоты. Нельзя примкнуть к победителю, сделать ставки, вовремя переметнуться на другую сторону. И, самое обидное, в космическом плане исход битвы давно предрешён, даже если человек этого ещё не понимает…

– Ходжуля, жми его, жми! Глянь, как корёжит бедолагу, чую, несладко там нашему рогатому паразиту! Гаси его словом Божьим!

– О, Аллах, ниспославший Писание и скорый в расчёте, нанеси поражение этому шайтану! О Аллах, разбей и потряси его!

– Ва-а-ам не побе-д-ить ме-э-э-н-я… Я ещё… э-э… очень сильный!

Конечно, будь у домулло побольше опыта, а Лев хоть чуточку мусульманин… они бы уже победили! Ибо Всевышний никогда не откажет в помощи, а его милосердие выше его справедливости. Тело несчастного Аслан-бея закручивалось винтом, изо рта падали хлопья пены, он скулил, рычал, выл, насмешничал на все голоса, и казалось, это никогда не кончится. А у Ходжи уже заплетался язык, он путал слова, суры, аяты и хафизы. Могучие руки Оболенского теряли силу, лоб был мокрым от пота, а плохо сдерживаемый русский мат, к сожалению, мало чем помогал делу…

– Всё, блин! Он меня довёл… говоришь, надо попугать шайтана плетью? Прости, слуга закона, я пугать не буду – я буду его бить!

Остервеневший русский парень взметнул над головой плетёную камчу и так хлестнул по заднице хохочущего одержимого, что взвившийся от боли шайтан на мгновение показался у него изо рта!

– Ага, функционирует, – свирепо загоготал Лев, но был вовремя перехвачен бдительным другом. В глазах Ходжи горел праведный огонь правильного понимания ситуации.

– Если ты продолжишь стегать этого меднолобого болвана из славного Коканда, то нечистый несомненно выйдет из него через рот, и мы сотворим изгнание. Но будет ли это истинным посрамлением шайтана?!

– К чертям интеллигентствующую эзоповщину, указуй прямо, на что намекаешь!

– На то, что шайтана надо выгнать через другое отверстие. Воистину самим Аллахом предназначенное для посрамления врага человеческого рода…

– Братан, ты гений! – До Багдадского вора постепенно дошла изящная отточенность восточных методов борьбы с нечистым и откуда конкретно взялось именно это имя…

Бывший визирь сорвал с головы старую тюбетейку и надёжно забил её в рот вытаращившегося Аслан-бея. Двумя пальцами он зажал ему нос и быстро кивнул Льву:

– А теперь продолжим одновременно, и-и… А, узу би-Лляхи мин аш-шайтани р-раджими!

Оболенский уверенно отсчитывал каждое слово тяжёлым ударом плети. Одержимый затрясся бешеной дрожью, шайтан понимал, что без доступа воздуха его пленник умрёт, а оставаться в мёртвом теле ему нельзя. Как нельзя и вылететь на волю, когда каждое слово Корана обжигает, подобно небесному огню, а каждый взмах камчи словно выталкивает его через… Короче, то единственное отверстие, которое ему оставили эти страшные «экзерсисты» и выход через которое покроет его несмываемым позором! Ну, или, по крайней мере, плохо смываемым…

– О, Аллах, нанеси поражение этому шайтану! Разбей и потряси его… – срывающимся голосом закончил домулло, когда глаза начальника городской стражи почти остекленели. И именно в этот момент с ужасающим грохотом и отвратительным ароматом опозоренный нечистый дух вырвался на свободу! Козлоногий злодей, прихрамывая, выскочил на раскалённый песок, плюнул так, что раздался маленький взрыв, и, едва не плача, пообещал:

– Я всё равно вам… э-э… страшно отомщу! Вы меня… э-э… совсем обидели…

После чего растворился в зловонном мареве, словно его и не было.

– Ходжа, тюбетейку надень.

– Боишься, что мне напечёт голову?

– Боюсь, что наш клиент окончательно задохнётся. Нет, мы в натуре его теряем! Хоть нос-то ему отпусти…

Два самодовольных победителя одновременно рухнули на песок, не в силах ни спорить, ни поздравлять друг друга. Лихорадочно дышащий Аслан-бей всё ещё вздрагивал, словно загнанная лошадь, которую почему-то забыли пристрелить из милосердия…

… – Это ты у Гоголя украл?

– Что именно, конкретизируйте, – лениво потянулся Оболенский.

– Ну, похожий момент порки чёрта есть в «Ночи перед Рождеством», – как можно вежливее напомнил я.

– Не знаю, не читал…

– Лев, не ври! И прекрати таскать мою халву, ты рассказываешь или у тебя восьмичасовой перерыв на обед?!

– Сладкое способствует активизации воображения! Научно доказанный факт, о недоверчивейший из всех ландграфов… а оливье в холодильнике ещё осталось?

– Пока не допишу, нет!

– Скупердяй… записывай.

– «Ску-пер-дяй…» – записал. Дальше?! – тупо продолжил я. Бессмертный дух Соловьёва кружил над нами, хихикая неизвестно над чем…

…Три путника устало брели по остывающей к вечеру пустыне. Собственно, брели-то двое, а третий, в богатом, но рваном платье, практически лежал на флегматичной рыжей кобыле, так же неторопливо перебиравшей ногами. Немилосердное солнце медленно клонилось к закату, барханы казались бесконечными, песок проник во все места, воды в организме оставалось настолько мало, что язык ворочался с трудом…

– Эй, а кто-нибудь вообще знает, в какой стороне этот ваш Самарканд?

– Лошадь знает, Лёва-джан… Пока она уверенно движется вслед за собственной тенью, мы можем быть спокойны.

– Ой, а я бы так уж не доверял этому облезлому компасу…

– Скоро… караванная тропа… там мои воины… Я даже чем-нибудь награжу вас за избавление… Но если вы хоть кому-нибудь расскажете, что били плетью самого Аслан-бея?!

Начальник городской стражи поднял пылающий взгляд. Наверное, он хотел ещё как-нибудь поугрожать, дабы окончательно стереть из памяти своих спасителей воспоминания о собственном позоре, но не успел… С высоты он узрел вдали небольшой караван ослов, гружённых тюками, и из последних сил пнул лошадь пятками!

– Догоняйте меня, сонные черепахи! Клянусь, скоро мы будем есть свежий шашлык и пить холодный шербет… – Усталая кобылка припустила ленивой рысью. Брошенные посрамители шайтана печально посмотрели им вслед.

– Ускакал, скотина… – тихо выдохнул Лев.

– Зачем так ругаешься, почтеннейший, – устало поправил товарища домулло. – Ему не уйти далеко, пустыня не любит высокомерия. Это у себя в Коканде он – большой человек, а здесь… в таком виде, оборванный, без седла, без оружия, кто ему поверит? Ещё и побьют в придачу…

Оболенский кивнул, в определённых ситуациях он уже научился слушаться Ходжу. А до побитого начальника они добрели аж часа через два…

– Главное, д-даже не выслушали т-толком, – жалобно всхлипывал бывшая гроза кокандской преступности. – Сказа-али, что лошадь я украл… и отобрали! Сапоги-и сняли… и… и… одежду почти… Словно я… босяк какой, да?!

– Битие определяет сознание, – почти дословно процитировав классика марксизма, Багдадский вор помог подняться бывшему стражнику. – Хотя, конечно, кому понравится, когда на середине пути к тебе пристаёт горбоносый бомж в рванине и хамовато требует подать ему лучшего коня, горячий пирожок с повидлом и девушку для педикюра! Вежливее надо с незнакомыми людьми, караваны не ангелы сопровождают…

– Я… и не приставал! Я потре-е-бовал своё, по зако-ону…

– Оставь его, уважаемый. – Домулло подхватил Аслан-бея с другой стороны. – Разве не видишь, человек впервые столкнулся с действительностью, и она больно ударила его по лицу… Можно серьёзно разбиться, просто споткнувшись о камень на дороге, что уж говорить о том, кто упал с высоты положения?!

…Ночь опускалась быстро, словно чёрная паранджа на лицо неприступной красавицы. За дальними барханами вспыхнули огни, видимо, там был оазис, и караван остановился на ночлег. Ничего не оставалось, кроме как сжать зубы и тупо двигаться вперёд. Там, впереди, люди…

Значит, там вода, горячая пища, тёплое место у костра, шумные разговоры, и никто не посмеет прогнать путника посреди холодеющих песков. Того, кто повышает голос, караванщики быстро ставят на место, но тому, кто просит помощи, никогда не откажут, во имя Аллаха, Всемилостивейшего и Всемогущего!

Они дошли. И их приняли, ибо говорил Ходжа, кивал Лев, а доблестный начальник молчал в тряпочку. Им даже вернули отнятую кобылу, извинившись за то, что не сразу опознали в горделивом оборванце типичного сумасшедшего. Вот за нанесённые побои никто извиняться не стал, да, кстати, наши педагоги и не требовали, они тоже считали, что кое-кто огрёб тумаков вполне заслуженно…

Обещанный Самарканд должен был выплыть из песков уже к завтрашнему вечеру. В маленьком оазисе, на один колодец и три пальмы, заночевало два небольших каравана. Один, с ослами, шёл из далёких горных кишлаков, другой, в двадцать пять верблюдов, как раз наоборот, из Самарканда в далёкий Китай.

Именно у них Насреддин и выяснил, что кокандский караван прибыл по расписанию и расквартирован в одном из городских сараев. Напоминаю, что на самом деле это большой и просторный двор с загоном для животных, складами для товара и нетребовательным гостиничным сервисом. Значит, наверняка Джамиля, Ахмед и Рабинович будут ждать их там до последнего. И хотя у молодой вдовы в Самарканде живёт тётушка, вряд ли она уедет к ней, не повидавшись с драгоценным Лёвушкой…

– Попробуем неторопливо предположить, куда могла отправиться Ирида аль-Дюбина из Багдада, получив своё первое предупреждение о разводе… В родной, но высокогорный кишлак? В дальний постоялый двор снять комнату и плакать? Нет, она стопроцентно смоталась от мужа в Самарканд, крупные девочки любят большие города! И здесь наши дороги с сиятельным Аслан-беем гарантированно расходятся. Как думаешь, а нам на небесах зачтётся его избавление от шайтана?

– Всенепременно! Особенно нам его зачтут, если мы всё-таки попадём в ад… Но ты прав, от этого медноголового шерифа надо как-то избавляться. Доведём его до города, а там… – Лев выразительно провёл невидимую черту большим пальцем поперёк шеи, кивнув на храпящего Аслан-бея.

– …бросим на базаре! – важно согласился Насреддин. – Пусть потолкается среди простого народа, послушает, как везде любят стражу, надеюсь, хоть капельку поумнеет… А сейчас и нам пора спать!

Действительно, время было далеко за полночь, сон сморил всех вокруг, и, может быть, лишь пара-тройка охранников да высокие звёзды гнали от себя дремоту. А Лев не мог уснуть…

И виной всему не тихие мечты о возвращении домой, в этом плане он был фаталист и оптимист одновременно. То есть, с одной стороны, верил в «будь что будет», а с другой – точно знал, что к Маше он вернётся! А не спит, потому что звёзды…

Наука до сих пор так и не сумела внятно объяснить пристрастие человека к наблюдению этих сиятельных алмазов неба. Сгустки пылающего газа, давно умершие планеты, удалённые в пространстве массы самых разнообразных веществ – это мы знаем, но объяснить магию их притяжения не можем ничем! Общеизвестно, что словами описать звезду подобно попытке собрать незабудку из конструктора «лего». Так не будем пытаться сделать это в рамках одного фэнтезийного романа, написанного с совершенно другой целью. Лучше мы, подобно Льву Оболенскому, лишний раз поднимем взгляд, наполнив сердце восхищением и грустью…

Вот именно по причине отсутствия сна он и заметил сутулую фигуру с рожками, настороженно пристраивающуюся к спящему Аслан-бею.

– Опять ты?

– Э-э… опять я. А что не нравится-то?! – на секунду стушевался нечистый. – Это моя территория, и мой долг, в конце… э-э… концов! Он же не твой друг, почему же ему… э-э… не налить?

– Надоел ты нам хуже горькой редьки… – Лев заинтересованно приподнялся на локте и поманил нечистого пальчиком. – Иди сюда, не бойся, только тихо, наших не разбуди. Вот скажи мне по-хорошему, ты только до нас так упёрто докапываешься или вообще работа такая?

– Э-э… работа, конечно, в первую очередь. – Подумав, хвостатый приблизился и сел на корточки рядом с Оболенским. – Дел много, уважения никакого, но мой труд помогает людям… э-э… лучше оценить деяния Аллаха! Поэтому меня нельзя всё время… э-э… обижать куда не следует…

– Да что ты говоришь? И сам Аллах тебя держит напоказ, чтоб люди лучше ценили его милосердие?! Типа как злобную мартышку на привязи – молитесь мне, а не то шайтана напущу! Ну-ка, ну-ка, ну-ка, давай на эту тему поподробнее…

– Э-э… с какого момента? – уточнил злой гений человечества, несколько пританцовывая на месте. Видимо, ему и впрямь было что налить и эта проблема явно давила, но удержаться от лекции на богословскую тему не может ни один шайтан ни в одной религии мира…

– А с самого начала! Любопытно послушать вашу версию, нашу я знаю…

– Э-э… когда Аллах, всесильный и всемогущий, создал из эфира ангелов, из огня – джиннов, а из воды – людей, то я, э-э… как его лучший друг, ученик и сподвижник, решил чуточку… э-э… улучшить мир. Ибо даже у Всевышнего не хватало времени на всё, и он… э-э… обратился ко мне с просьбой…

– А без брехни?

– Без брехни? Ну, тогда Аллаху мои труды почему-то… э-э… не понравились, не устроило что-то его! – разгорячился нечистый. – Но я честно… э-э… сказал ему, что тогда буду смущать и искушать мусульман. А он мне при всех как даст… э-э… особые полномочия! И ныне, вплоть до Страшного суда, я вправе… э-э… Ой, давай, я сейчас хоть кому-нибудь налью в уши и продолжим?!

– Нет-нет, минуточку. Сначала ответь на один жизненно важный вопрос, можно коротенько, в три предложения. Вот ты ведь, по сути, у нас один, а мусульман, проспавших намаз, – полно… Как у тебя на всех… ну, этой… жидкости хватает? Много пива пьёшь перед сном…

– Вай мэ, – даже где-то покраснел рогатый. – Это… э-э… интимная часть внутренней физиологии шайтанов. Если очень надо – у меня на весь мусульманский мир… э-э… хватит!

– То есть, – логично прикинул Лев, – если человек где-то на семьдесят процентов состоит из воды, то ты состоишь из… угадал?!

– Таков я по воле неба и собственной… э-э… гордыни, а сейчас я всё-таки…

– Ал-ла-а-а бисмилляи! – с первыми лучами солнца взлетело над просыпающимся караваном. Пески озарились золотом, животные подняли головы, люди склонялись в молитве Аллаху. Шайтан ойкнул и исчез…

– Опоздунов нигде не любят, – зевая, резюмировал Оболенский. – Ну до чего же доверчивый бес пошёл, аж неудобно, заболтал аки младенца… Подъём, братва! Молиться пора! Воздадим благодарность Всевышнему за хорошее утро и помощь в посрамлении всех происков нечистого, аминь!

…Рассказ о том, как они вместе с ослиным караваном добирались до назначенного пункта, был бы, может, и поучительным, но нудным. В чисто воспитательных целях наши герои заставляли горделивого Аслан-бея помогать караванщикам, расчёсывать хвост рыжей кобыле, говорить всем «спасибо, пожалуйста, будьте любезны» и «не стоит благодарности, я и так счастлив самой возможностью вам услужить»! Не то чтобы за столь короткий период они сделали из него приличного человека, но даже придирчивый Ходжа вынужденно признал, что «пациент не безнадёжен», и удвоил усилия.

…Высокие башни праздничного Самарканда показались уже ближе к ночи. Караванщики торопились, но гружёные ослы – существа ещё более упрямые, чем верблюды. К тому же ещё куда более зависящие от перепадов настроения, а оно у ослов под вечер падает хуже барометра. Короче, несмотря на все понукания и пинки, к городу они выбрались слишком поздно – центральные ворота закрылись с полчаса назад.

– Я знаю маленькую калиточку у северной стены, – тихо предложил всё ещё начальник городской стражи Коканда. – За пять таньга с носа нас пропустят внутрь.

– Воистину один шакал всегда знает, куда лизнуть другого шакала, – туманно изрёк домулло и уточнил: – А откуда мы возьмём требуемые пятнадцать таньга, уважаемый?

– Вах, разве ваш Багдадский вор не может украсть их сию же минуту?!

– Лёва-джан, прочти этому слуге закона коротенькую лекцию о грехе воровства, но только без подзатыльников.

– Почему? – делано изумился Лев.

– Потому, что эхо от ударов по столь пустой голове перебудит весь Самарканд! Не надо портить людям заслуженный отдых ради сомнительного удовольствия…

– А если не поможет?

– Тогда пороть! – определившись, Ходжа направился к караванщикам и присел невдалеке от общего костра. Так, чтобы и не светить «особо разыскиваемой» физиономией, но без напряга слушать все разговоры. А разговоры были интересные, ибо к большому огню подтянулись два бродячих дервиша, запоздалые охотники, нищий старик и несколько табунщиков-арабов, тоже вынужденных заночевать под узорными стенами города. Самые свежие сплетни, как всегда, разносили вездесущие дервиши:

– А ведомо ли вам, правоверные, что не далее как несколько дней назад в благословенном Коканде объявился бесчестный Багдадский вор и натворил великое число шалостей и плутней?!

– Вах…

– Говорят, он проник во дворец самого султана и бесстыже кривлялся там в женском платье, покуда доблестный властитель отважно не повелел ему уйти…

– Что он и сделал, – не удержался язвительный домулло, – прихватив у отважного султана здоровенный кошель с золотом! Чисто конкретно, на память…

– А ещё он пробрался прямо в общеизвестную баню, где смущал истинных мусульман безответственным видом нижних штанов и непотребными стихами о мужской любви!..

– Вах, вах, вах, – вновь раскудахтались слушатели.

– Однако храбрейший глава кокандской стражи ворвался туда, подобно гневному соколу, и с позором изгнал злодея с глаз правоверных!

– Ещё с каким позором!.. Ведь храбрейший страж открыто угрожал ему тем впечатляющим оружием, которым его щедро одарила природа, но которое шариат не советует обнажать без дела…

Народ уже явно начал прислушиваться к Насреддину, так как именно его тихое слово, не мешая нити рассказа, тем не менее вносило свой уточняюще-меткий стежок. Дервиши краснели, хмурились, косились на смиренного шутника, но удержаться уже не могли.

– А известно ли почтеннейшим, что едва ли не позавчера из-за этого гнусного оскорбителя заповедей Корана сам шайтан обрушил свой гнев на безвинный оазис с четырьмя колодцами и наконец-то избавил всех честных людей от Багдадского вора? Говорят, он визжал и плакал, когда нечистый волок его в огненную бездну…

– Вай мэ? – Все дружненько обернулись к домулло.

– Вообще-то, визжал и плакал сам шайтан, когда нога Багдадского вора так пнула его в порочную задницу, что, пролетев мимо облаков, он ударился рогатой башкой о луну и набил здоровенную шишку!

– Чем докажешь?! – взвились дервиши, пытаясь перекричать гогот караванщиков.

– Луна ущербна, во-о-он тот уголок явно совпадает по размерам с шишкой шайтана, – легко парировал Ходжа. – А заодно и с вашими ущербными мозгами…

Хохот взлетел до небес! Я же говорил, в те времена чувство юмора было простым и незатейливым. Тем более что аудитория жаждала развлечений и была искренне рада самой незамысловатой шутке. Ходже бесплатно вручили большую миску плова, пиалу с простоквашей и пригласили поближе к огню. Еду он взял, а от «садись поближе» разумно отказался, но на всякий случай подкинул один провокационный вопросик тем же дервишам:

– А вы, уважаемые, случайно ничего не слышали о Ходже Насреддине?

– Да поразит Всевышний его лживый язык, дурно пахнущий язвами с фисташку величиной! – сплюнул один, а второй поддержал его злорадным хихиканьем:

– Хвала небесам, великий султан Коканда, наимудрейший Муслим аль-Люли Сулейман ибн Доде, повелел посадить его на кол, где возмутитель спокойствия и насмешник веры издох, подобно бродячему псу, без утешения и покаяния!

На миг повисла нехорошая тишина… Имя Насреддина было на слуху у многих, поэтому почти все скорбно опустили глаза. Особенно скорбными они были у одного голубоглазого верзилы, мягко присевшего на песок за спинами дервишей.

– Какое горе… – тихо протянул понятливый домулло. – Так, может, святые люди согласятся пожертвовать две-три таньга на упокой души этого беспросветного грешника? Милосердие и прощение угодны Аллаху…

– Никогда! – в один голос возвестили дервиши, но быстро поправились. – Что ты такое говоришь, о путник, разве бедным служителям Корана дозволительно прикасаться к золоту? У нас нет ни единой монетки…

Ходжа бегло перемигнулся с Оболенским, тот уверенно кивнул – не врут, теперь УЖЕ нет ни одной…

– Что ж, почтеннейшие, я в одиночку помолюсь за его падшую душу. Но если когда-нибудь хоть когда-то в ваших карманах зазвенит одна-единственная монета, помните – вы были готовы пожертвовать её памяти Насреддина!

– Воистину так, – важно согласились дервиши, втихомолку стуча себя пальцем по лбу.

Нашим ушлым экспроприаторам оставалось лишь поблагодарить за тепло костра, откланяться и, прихватив нервничающего Аслан-бея, отправиться к северной стене на поиски заветной калитки. Далёкий вопль дервишей «куда исчезли наши таньга?!» потонул в громоподобном хохоте караванщиков…

Вот так примерно и рождались сказочные легенды Востока о похождениях хитроумного Ходжи Насреддина и его друга, безбашенного Багдадского вора. Чьё собственное имя казалось несколько непривычным для жителя Персии или Аравии, а потому потерялось и было забыто…

Но, как видите, забыто не столь быстро и бесследно в сравнении с бесчисленными именами властителей, шахов, эмиров, ханов и князей… Тех, кто почитал себя «сильными мира», а оказался подобен горсти праха под копытцами лопоухого ослика, честно ожидающего своего любимого хозяина в стойле самаркандского караван-сарая. Уж он-то точно знал, чьё имя ему следует помнить лучше всех…

…Первое, что сделал благороднорождённый Аслан-бей, войдя через заветную калиточку внутрь спящего города, это наорал на нетрезвого стражника, требуя немедленно арестовать двух величайших преступников современности, Насреддина и Оболенского! Если бы парни прозорливо не предполагали нечто подобное, то наверняка бы поразились такой чёрной измене…

В данном же случае домулло лишь терпеливо и доходчиво объяснил стражнику, что орущий тип ущемлён Аллахом на всю голову и сейчас этот оборванец небритый начнёт врать, что он является наиглавнейшим стражем Коканда. Что, разумеется, и произошло…

– А теперь он начнёт вопить, будто бы ты, о достойнейший из воинов, за пятнадцать таньга совершил должностное преступление, пустив ночью в город двух таких страшных грешников…

– А что, нет?! Он же пустил, он тоже винова… – договорить недалёкому закладывателю не удалось, потому что резво протрезвевший самаркандец, отложив в сторону щит, как следует отходил крикуна тяжёлым древком копья.

Когда побитый господин Аслан-бей вырвался и, прихрамывая, убежал в ночь, то ни Льва, ни Ходжи он, разумеется, не нашёл. Они успешно растворились среди сотен улочек и низеньких домишек, а глава городской стражи города Коканда, исполненный вновь воскресшим чувством гражданского долга, прямиком направился к дворцу самаркандского падишаха.

Он уже бывал здесь по служебной надобности и надеялся, что уж падишах-то поверит ему и поднимет на ноги всех, когда узнает, какая «чума» подкралась к подножию его трона. О том, что эту чуму «впустил» сам Аслан-бей, главный стражник успел незамедлительно позабыть, у него была сговорчивая совесть…

– А ты точно знаешь дорогу? – уже, наверное, в десятый раз домогался Лев у запыхавшегося домулло. Тот, честно говоря, забодался отвечать, что последний раз был в Самарканде трёхлетним ребёнком, что его везде водила за ручку мама, что с той поры многое в городе изменилось, что «электрическое освещение проспектов» есть происки шайтана, а караван-сарай рано или поздно всё равно найдётся, ибо куда он убежит…

– Но мы с тобой уже сколько ищем! Давай спросим у кого-нибудь, а то шаримся по проулкам, как два забулдыги…

– Вай мэ, у кого мы спросим, ночь!

– А… вон девица шустрая в чадре пробежала. Догоним и уточним маршрут…

– Стой, безумец! – Ходжа изо всех сил вцепился в пояс друга. – Это может быть опасно! Неужели ты никогда не слышал поучительной истории о багдадском купце и его четвёртой жене, любившей гулять по ночам?!

– Не-а, – на ходу отмахнулся великий вор, с истинно русской беспечностью устремляясь в погоню за очередной юбкой. – Расскажешь по дороге, даже если она не знает, где караван-сарай, всё равно – грех не проводить по неосвещённой улице такую изящненькую девчонку!

Насреддин страдальчески закатил глаза, но вступать в бесполезные дебаты не стал, как, впрочем, и бросать товарища одного. Хотя кто его знает почему? Быть может, ему самому тоже не улыбалось остаться в одиночку в тёмном переулке практически незнакомого города…

– История, которую я спешу тебе поведать, заставляет холодеть кровь и замедляет биение сердца. А у всех правоверных мусульман на глаза наворачиваются слёзы, и они горько плачут весь день, пока не поведают эту печальную повесть другому, обретая утешение лишь через долгий пост и постоянные молитвы. Ты всё ещё хочешь услышать её?

– Ходжа, не нуди, начал – трепись до конца!

– Как скажешь, о неуважительнейший в обращении. – Они по-прежнему следовали за бесшумно скользящей впереди женской фигуркой, и постепенно словоохотливый домулло сам увлёкся собственным же рассказом.

– В давние, а может, и не очень, времена в нашем благословенном Багдаде жил именитый купец по прозвищу Абу-Хассан. Его дом казался огромной чашей, исполненной богатств и благополучия, он был счастлив и доволен судьбой, но Аллах ниспослал ему суровое испытание…

Однажды, находясь по торговым делам в одном из самых старых кварталов бедноты, узрел он в заброшенном дворике сидящую под тенью чинар девушку. И была она прекрасна словно пери, стройностью стана подобна пальме, белизной лица – редчайшему жемчугу, а краснотой губ – индийскому кораллу!

Купец остановился и ласково заговорил с ней. Красавицу звали Надилля, её отец, немощный старик, охотно уступил просьбе Абу-Хассана и продал свою дочь четвёртой женой в его дом. Поначалу купец не мог нарадоваться её страсти и звонкому смеху, но потом стал замечать, что такой оживлённой Надилля была лишь под вечер…

Дневное светило угнетало её, она пряталась по тёмным углам, почти ничего не ела, была нелюдимой и странной. Казалось, она ждала лишь прихода ночной прохлады, чтобы улыбнуться своему возлюбленному мужу и господину, дабы нежными поцелуями стереть дневные печали с его чела. Но как-то раз, проснувшись ночью, купец почувствовал, что Надилли рядом нет, её половина постели была холодна… Лёва-джан, а куда мы, собственно, пришли?

– Ходжа, не отвлекайся, я всё контролирую. Итак, этой девульки в постели не оказалось, а что, остальные три жены по-прежнему лежали с другого бока?

– Куда ты меня притащил?!! – едва не срываясь на визг, взмолился герой народных анекдотов. И, поверьте, у него были на это причины…

– Ну-у, не знаю точно… Тётка вроде сюда забежала, зажгла пару старомодных лампочек и снова куда-то дунула. Давай осмотримся, она наверняка сейчас придет, у неё и спросишь. – Оболенский чуть виновато обвёл руками всё подземелье. Они находились в каком-то подобии заброшенного склепа, тускло освещаемом погребальными светильниками. Рядком стояли каменные саркофаги, к стенам были прислонены могильные плиты, на полу валялись куски гранита и мрамора, зубила и молоток. Казалось, тут собирались делать капитальный ремонт, но почему-то приостановили работы…

– Здесь очень нехорошее место, – побелевшими губами прошептал Насреддин. – Уверен, что в каменных гробах возлежат мертвецы, а эта коварная женщина заманила нас сюда с одной-единственной целью… И не с той, о которой ты только что подумал!

– Но я не сказал вслух…

– А то по тебе не видно?!

– Тогда расскажи лучше, что там было дальше с купцом и его любимой женой номер четыре? – без предупреждения перевёл разговор Лев, потому что предыдущая тема его уже не устраивала.

Как ни странно, бывший визирь легко на это повёлся, забыв обо всём, и, присев на краешек холодного саркофага, спокойно продолжил:

– Так вот, если до этого момента твоя кровь ровно бежала в жилах, то сейчас она остынет и напоит неизбывной тоской твою печень! Что очень вредно для мужского организма, но так полезно для духовного роста истинного мусульманина…

– Ходжа, блин!

– Продолжаю… На следующую ночь, снедаемый муками ревности, он специально порезал себе палец, присыпав ранку солью. Боль не давала ему уснуть, но Абу-Хассан старательно изображал удовлетворённый храп, дабы его неверная жена не почувствовала неладное. Посреди ночи Надилля неслышно встала с кровати, накинула халат и бросилась вон из дома. Всё видевший купец быстро оделся и последовал за нею. После долгих блужданий по ночному городу она привела его на старое кладбище. Юная девушка с нечеловеческой силой откинула могильную плиту у иноземного склепа и, не скрываясь, начала выдирать из гроба бледную ногу покойника. На глазах у ошалевшего Абу-Хассана она, облизываясь, впилась в мёртвое мясо своими красивыми зубками…

– По-моему, сюда идут?

– Вах, не перебивай на полуслове! – раздражённо вскинулся домулло и, вдруг осознав, ЧТО именно имел в виду Оболенский, резко вскочил, заметавшись внутри помещения. – Она идёт, а выхода нет! О Аллах, что делать?! Надо спрятаться, но куда, куда, куда…

– Не мельтеши. – Лев осторожно постучал костяшками пальцев по ближайшему саркофагу. – Кажись, пустой! Залезай, я тебя прикрою.

Совершенно обалдевший от испуга Насреддин безропотно лёг в холодный гроб, и Багдадский вор накрыл его крышкой, оставив изрядную щель, чтоб не задохнулся. Ну и если другу вдруг захочется подсмотреть…

Главный герой нашего повествования особого страха не испытывал, и не потому, что он главный герой, а потому, что с восточными вампирами-людоедами самых разных полов и модификаций он сталкивался уже дважды, а Бог, как известно, троицу любит. Значит, на авось пронесёт и в этот раз…

Однако, когда в комнату почти впорхнула та самая девушка, за которой они шли, отважный россиянин как-то чисто автоматически нырнул в соседний гроб. Вот только крышку впопыхах задвинул неудачно, оставив слишком узкую щель. Причём именно на этот саркофаг и села шустрая девица! Она явно никуда не собиралась уходить, но елозила и нетерпеливо пристукивала башмачками, как будто кого-то ждала. И этот кто-то появился, когда Лев уже абсолютно очевидно ощутил нарастающую нехватку кислорода…

– О мой возлюбленный Абу-Хассан!

– О моя нежная Надилля!

От одного звучания этих имён двух махровых авантюристов пробил холодный пот. Вот вроде бы чистое совпадение, мало ли кого как одинаково называют, но!.. Насреддин уже мысленно простился с жизнью, а более оптимистичный Оболенский поздравил себя с тем, что хотя бы гроб – по размеру.

Меж тем, старательно вытянув шею, оба кое-как разглядели следующую картину: субтильный юноша и страстная дева бросились друг другу в объятия! На первый взгляд вроде бы не вампиры…

– Воистину сам Аллах надоумил тебя назначить свидание в старой мастерской каменотёсов. До самого утра нас никто не потревожит, а твой ревнивый муж будет крепко спать?

– Я дала ему маковый настой, о мой неистребимый тигр!

– Я жажду твоих ласк, о моя ненасытная рыбка!

– Я вся горю от желания, о мой неумолимый сайгак!

– Я исполню их все многократно, о моя неистовая птичка!

Поэтичная натура Оболенского корёжилась и терзалась в муках от столь неприкрытых и бездарных поэтических проявлений любовного пыла. С его точки зрения, ласковые слова и эпитеты стоило бы выбирать потщательнее – «моя ненасытная рыбка»… что это такое, акула, что ли?! А «неумолимый сайгак» чем лучше? Воспитанный домулло вряд ли был столь же привередлив, но в любом случае тихо лежали оба…

Послышались звуки поцелуев, предварительные стоны, умеренное рычание, и на саркофаги начали порывисто падать детали одежды… Потом в одну секунду всё стихло, и едва различимый писк влюблённого Абу-Хассана оповестил:

– Там шаги… И голоса! Твой муж нашёл нас?!!

– Ик! Ик! ИК! – от ужаса не находя слов, девица резко разыкалась и в шесть десятых секунды оделась так, словно бы и не раздевалась вовсе. Её храбрый возлюбленный тоже проявил завидную скорость, схватив одежду и в полуголом виде спрятавшись за прислонённую к стене резную надгробную плиту.

В «комнату свиданий» ворвались новые действующие лица – громкий муж и три тихих, поддакивающих свидетеля. То есть ситуация из мистически-туманной скатывалась в предельно незавуалированную бытовуху! Лев и Ходжа облегчённо выдохнули, автономно решив, что есть их сегодня всё-таки не будут…

Начал муж. Видимо, в молодости этот рогоносец получил некое начальное образование, потому что в обвинения ударился хорошим литературным стилем:

– Клянусь Аллахом, друзья мои, на этот раз мы застали мою неверную жену прямо в момент её коварной измены! Воистину эта порочная женщина, которую я постоянно берёг и лелеял, оказалась бесстыжей змеёй, пригретой на моей почтенной груди. Она смеётся над законами шариата, прилюдно обижает единственного мужа и в лицо лжёт вам, дорогим соседям, что немыслимо для поведения добродетельной мусульманки… Надилля, зачем ты продала свою душу шайтану? Зачем так опозорила мой дом?! Бейте её, правоверные, я закончил…

– Эй, что ты несёшь, мой возлюбленный муж?! – совершенно невинным голоском запела та, кого называли Надилля. – Нечистый помрачил твой разум, обманул взор, искривил благородство поступков. Разве не могу я ночью пойти подышать свежим воздухом, а?

– В мастерской каменотёсов?! Вай дод, она опять издевается над нами, побьём же камнями неверную блудницу…

– Я – неверна?! Но тогда где же мой любовник, быть может, в этом гробу. – Девица, хохоча, пошла ва-банк, пристукнув кулачком по саркофагу Ходжи. В ответ раздался столь глухой звук, что все присутствующие разом поняли – внутри кто-то лежит…

– Уй! Ты сама себя выдала, он – там! – радостно возопил требующий мести муж. – Сила Аллаха всегда посрамляет козни позорного шайтана, а ну, вылезай из гроба, бесчувственный обольститель чужих жён! Мы тебя тоже побьём камнями, и больно…

Бывший визирь с усилием сдвинул крышку и с наслаждением потянулся:

– Вай мэ, я уже почти задремал… Зачем вы разбудили меня, о почтеннейшие? И кто эта шумная женщина?

– Э… разве ты не её любовник?!

– Я – бывший евнух из гарема кокандского султана… так что любовник из меня, сами понимаете… У нас там капитальный ремонт, вот я и устроился в Самарканд подработать сторожем в мастерской очень дальних родственников. Сотворив вечернюю молитву, лёг в гроб спать, а тут зачем-то вы…

– Ты лжёшь!

– Ага, – охотно согласился Насреддин. – Я вообще известный лжец, потому что… – Он выдержал театральную паузу, встал в полный рост и, сделав страшные глаза, взревел совершенно сумасшедшим голосом: – Потому что я – шайтан! Бойтесь меня, неверные…

– Мы верные, – сипло выдавил кто-то, но в целом все, включая и сурового мужа, вжались спинами в стену. Просто так, на всякий случай, одержимые бывают разные…

– Ха, правоверные мусульмане знают: чтобы побить грешницу камнями, необходимо поймать её за ногу прямо во время самого прелюбодеяния, но для этого требуются минимум четыре свидетеля, а тут их всего трое. Муж – лицо пристрастное, а в меня вселился нечистый (я уже знаю, как это изобразить), и значит, моё свидетельство не имеет веса, так как наполнено лживостью величайшего врага человеческого!

– Вай дод, а чем докажешь? – на всякий случай уточнил кто-то из особо отважных.

Доказательство у домулло было, оно терзалось недостатком кислорода в соседнем саркофаге, и Ходжа не преминул им воспользоваться:

– По воле моей восстань из гроба страшный мертвец – высокий, как минарет, сильный, как зыбучий песок, голубоглазый, как вода, и белокурый, как падшая румийская женщина… Служи мне и мощи моей! Восстань! Восстань! Эй, Лёва-джан, у тебя проблемы, восстань, я кому говорю?!

В общем, герою народных анекдотов пришлось самому стаскивать каменную крышку с гроба и нахлёстывать по щекам почти задохнувшегося соучастника проекта. Выглядело это зрелищно – на глазах у заинтересованных самаркандцев ещё никто не оживлял «мертвеца» хлестаньем по щекам и активным взбалтыванием под мышки. Зато, когда Оболенский пришёл в норму, он показал себя во всей красе…

– Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца… Я встал, о мой кощунственный повелитель! Что мне сделать для тебя сегодня – залить этот склеп кровью неверных мужчин или сделать пальцами страшную козу этой симпатичной мусульманке? Цыпа, цыпа, цыпа…

– А… наоборот нельзя, почтеннейший? – нервно вскрикнул кто-то.

Окончательно обалдевшая Надилля бросилась под крыло законного мужа, но он сам спрятался за её узкую спину. Абсурдности ситуации недоставало лишь завершающего мазка, но кто кроме Ходжи смог бы нанести его более профессионально и красиво?

– Я вижу тень сомнения в ваших глазах, ибо думаете вы, что один воскресший мертвец выглядит слишком безобидно для доказательства моей истинной мощи?! Ныне же я спущу на вас страшное дитя порока! Он юн, он гол и возбуждён, как индийский слон при виде храмовой танцовщицы. Да будет он пошл и ужасен в бесстыдстве своём! И я сотворю возрождение этого грешника прямо из могильной плиты. Лёва-джан, прикрой подтанцовкой на две секунды…

Оболенский согласно кивнул, исполнив перед законсервированными зрителями восточный вариант «пляски робота», чем заслужил восторженное «вай дод!» и даже сорвал пару-тройку случайных аплодисментов.

Ходжа втихую подхватил один из тлеющих светильников, слил на ладонь горячее масло и, не слушая протестующего повизгивания, сунул руку за плиту, пачкая юноше лицо.

– Вот так, вполне, вполне… Снова все смотрим на меня! Властью своей вызываю голого мертвеца из надгробия! Выйди по слову моему, ибо я – шайтан!

Пугливый восточный любовник, храбрый лишь на поле постели, никуда не вылез. Насреддин повторил погромче, уже с завываниями – результат тот же. В публике зашевелились нездоровые подозрения в том, что её дурачат, и тут произошло чудо!

– Это я… э-э… шайтан! А ты – самозванец. – Кипящий от ревности нечистый с возбуждённо задранным хвостом появился на саркофаге.

Вот теперь уже поверили все…

– Смотри, как надо. – Козлоногий сунул рогатую мордочку прямо сквозь мраморную плиту. – А ну, вылезай, ты… э-э… сладострастно не одетый мертвец!

– Ва-а-ай! – взлетело под потолок, когда из-за плиты сбрендившим тушканчиком вылетел голый молодой человек, с причудливо перепачканным лицом.

– Ва-а-ай! – дружно поддержали почти все участники этой мелодрамы, толпой ринувшись на выход. Столько приключений за одну ночь не выдержит ни одно здоровое сердце правоверного мусульманина… Спустя четверть минуты в старой мастерской остались лишь Лев, Ходжа да шайтан.

– На этот раз… э-э… я сам вас насрамил! Вы… э-э… проиграли, да?

– Мы проиграли, Лёва-джан? – безмятежно улыбнулся домулло.

– Мы спасли от развала брак, напугали мужа-агрессора, зацикленного на побиваниях, дали урок его соседям – не лезть в семейные дела, напомнили грешнице о том, что шайтан всё-таки есть, а у её любовника надолго отбили охоту чмокать чужих жён. Думаю, скорее это хорошие поступки, Аллах будет нами доволен. Ну и тебе спасибо, так сказать, поспособствовал!

Нечистый затравленно переводил взгляд с одной довольной рожи на другую, потом, поняв детали, плюнул: «так… э-э… нечестно!» и исчез, провалившись сквозь утрамбованный земляной пол…

– Мы так ни у кого и не спросили, где караван-сарай?

– Прости, почтеннейший, найдём сами, а теперь давай выбираться отсюда… Вай мэ, какая поучительная история получилась, а?!

– А знаешь, я тут нашёл кошелёк мужа этой Надилли…

– Где нашёл?

– У него за пазухой.

– Ты неисправим, друг мой, но в караван-сарае за всё надо платить…

– И я о том же…

…Утро началось с традиционного пения муэдзинов. Чистейшее голубое небо раскинуло свои объятия над безмятежными площадями и базарами, первые солнечные лучи золотили блистающие головы минаретов; в тон им отсвечивали, пуская весёлых солнечных зайчиков, кривые полумесяцы на мечетях; а денёк обещал выдаться на редкость ласковым и приятным…

Люди просыпались, вознося молитвы Аллаху, подарившему им спокойную ночь и защитившему их от происков шайтана. Открывались лавки, базар заполнялся торговым людом, щебетали птицы, смеялись дети. И лишь какой-то безумец, нарушая общую идиллию, бился лбом в ворота падишахского дворца, осипшим голосом вереща, что в город проник Багдадский вор…

… – Убей его!

Я вздрогнул, вскинувшись над ноутбуком, неужели уснул?! Напротив меня на кухонном табурете сидел писатель Соловьёв, закинув ногу на ногу, пил пенный кумыс из консервной банки и, словно бы сам с собою, рассуждал вслух:

– Нет, в самом деле, почему бы тебе в конце романа не убить этого Оболенского? Читатель любит такие вещи, а ты ещё ни в одной своей книге не убил главного героя. Возвысь душу читателя трагедией! Заставь его плакать, сопереживать, искать смысл жизни, вспоминать о бренности земного… Дай ему почувствовать этот холод смерти, неумолимую близость черты, за которой пустота и куда рано или поздно падают даже самые любимые герои! Это же реализм! Ну, не хочешь крови, ладно… Тогда пусть он постареет и ведёт свои рассказы старым, обрюзгшим, лысым – на этом контрасте ты завоюешь читателя новизной! Вспомни, ведь в «Очарованном принце» я легко написал, как красавица Гюлюджан стала толстой, крикливой матроной, а сам Ходжа – добропорядочным, упитанным семьянином по кличке Филин. Взгляни вокруг – разве в реальности бывает не так? Разве твоя Джамиля так и будет всё время оставаться нежной и желанной, а твой Лев – молодым и жизнерадостным?! Состарь их, внеси правду жизни и… убей! Нет, пусть они сами умрут – он в своём мире, она – в своём, но в один день! А если до этого ещё умрёт ослик Рабинович – все девушки будут плакать! Это так свежо и так литературно, послушайся доброго совета и…

– А, узу би-Лляхи мин аш-шайтани р-раджими! Бисмиллях Ир-рахман иррахим… – хладнокровно прервал его я, ибо уже имею некоторый опыт по этой части.

Не дослушав первых слов старой мусульманской молитвы престола, призрак Соловьёва съежился и рассыпался в прах, оставив после себя удушливый запах канализации. Теперь я точно знал, кто и зачем ко мне приходил… Но ему не победить, я допишу эту книгу и, вопреки проискам шайтана, расскажу всю правду, всё как было!..

… – Ай, ай, ай! И что такая молодая красавица делает одна на постоялом дворе?! – Шестеро молоденьких купцов, насмешливо прицокивая языками, окружили тихую вдову из Багдада, пытавшуюся выскользнуть за ворота.

– Пропустите меня, уважаемые…

– Вах, такой милый голосок, он звенит прямо как серебро! А сколько серебра должно прозвенеть тебе в ладонь, о прекрасная пери, чтобы ты открыла нам своё личико?

– Пусть сначала откроет, а там уж мы сами решим, стоит ли за это платить! – поддержали другие, заходясь дебильным хохотом.

– Разумеется, стоит, – мягко раздалось за спинами наглецов. – И я бы рекомендовал вам, о недогадливые, заплатить побыстрее…

Купчики недоумённо смерили презрительными взглядами невысокого, коренастого домулло, подошедшего слева.

– Думай, что говоришь, чёрная кость?! Ты один, а нас шестеро.

– Вас пятеро. – Счастливо взвизгнувшую Джамилю надёжно закрыл голубоглазый гигант, выбросивший вперёд правую руку. Пудовый кулак уложил ближайшего молодца навзничь…

– А нас уже трое! – хрипло прорычал выходящий из-за ворот башмачник, с трудом удерживающий за уздечку рвущегося Рабиновича. – Не подходи, у меня ещё психованный осёл на боевом взводе!

Один вид маленького свирепого ослика с совершенно бешеными глазами напрочь отбивал желание драться даже у самых храбрых джигитов. Побледневших купцов как ветром сдуло…

– Они заплатили за своё недостойное поведение, Лёва-джан?

– Ну, относительно. – Оболенский подкинул на ладони два кошелька и один массивный перстень. – На люля-кебаб и фаршированную айву как-нибудь хватит…

– Лёвушка, ты снова меня спас! – Бывшая жена пустынного гуля при всех бросилась на шею рослого Багдадского вора. Ахмед хотел было справедливости ради напомнить, что спасали они её все, но Ходжа знаком попросил его не лезть, всё равно бессмысленно…

В караван-сарай, как вы уже знаете, два героических соучастника проникли ещё ночью. Тревожить сон Джамили страстный Оболенский на этот раз вежливо не решился, а вот башмачника пришлось растолкать для уточнения обстановки. В принципе ничего нового он не рассказал: до Самарканда они добрались без приключений, о своей возлюбленной аль-Дюбине он пока ничего не слышал, а интересуется одним – не потерял ли почтеннейший Насреддин тот чудодейственный эликсир, помогающий достойному мужу вернуть заблудшую супругу в лоно семьи?!

Ходжа криво улыбнулся – кто о чём, а вшивый о бане… До сих пор непонятно, если Ирида ушла от мужа по причине чисто бытовой, неправильного разделения внутрисемейных обязанностей, косых взглядов соседей и первого, спонтанно сорвавшегося вердикта «талак», то при чём здесь верблюжий возбудитель?! Быть может, там была ещё одна интимная проблема, о которой Ахмед, по природной мужской застенчивости, не решился говорить? Однако судить об этом не нам, отступим из соображений такта и воспитания, сами разберутся…

…Вся честная компания завтракала в соседней чайхане, в специально отведённой комнате для дорогих гостей, где Джамиля могла спокойно снять паранджу и есть вместе с мужчинами за общим столом. С шурпой разобрались быстро, на очереди поспевали знаменитые самаркандские бараньи рёбрышки на углях с пятью соусами, тминные лепёшки с жёлтым и чёрным изюмом, фрукты и зелёный чай. Лёгкий намёк Оболенского на «по чуть-чуть для аппетита» дружно отвергли все, аппетит и без того был отменный!

– Итак, мои драгоценные друзья, теперь нам надлежит отыскать в этом великом городе одну большую женщину и, сотворив аллахоугодное дело, вновь соединить любящие сердца! Госпожа Джамиля, несомненно, навестит свою возлюбленную тётушку, а мы трое разделимся. Ахмед пробежится кварталами бедноты, я пройдусь вдоль богатых домов, а наш уважаемый Лёва-джан возьмёт на себя базар! К обеду мы вновь соберёмся здесь же, закажем свежий плов и поделимся всеми сведениями, которые нам удалось собрать. У кого есть неразумные возражения?

– У меня, – тут же подняла ладошку молодая вдова. – А пусть восхитительный Лёвушка пойдёт со мной! Мы вместе навестим мою тётю, быстренько справимся о её уважаемом здоровье, быстренько вернёмся на базар и быстренько там всё узнаем…

– С этой вашей «быстротой», о заботливейшая, вы попадёте на базар к ночи, а может быть, и вообще послезавтра, – сухо отмёл предложение домулло. – И не надо смотреть на меня такими глазами, Лёва-джан, я всё равно не провалюсь на месте! Обуздайте ваши страсти, внемлите голосу разума и возвращайтесь с хорошими новостями. Да, по персику можете взять с собой на дорожку, за всё уплачено…

Расходились по одному, как опытные конспираторы, делая вид, будто друг с другом не знакомы. Джамиля под охраной Рабиновича поехала к двоюродной тёте, мужчины рассыпались по заранее оговорённым маршрутам.

Самарканд – большой город, но долго искать кварталы бедноты Ахмеду не пришлось, по своему опыту он шёл на запах трудового пота… Насреддин ориентировался на близость к падишахскому дворцу, Оболенский – на шум и стечение народа, так что, впервые находясь в совершенно незнакомом мегаполисе, все трое попали куда надо.

– Ай-я, люди добрые! Помогите честному мусульманину отыскать свою возлюбленную жену, нежную, тихую, скромную, застенчивую, покоряющую красотой, статью и разумом. Очень надо, пожалуйста, э?! – на манер рыдающего Ромео надрывался влюблённый башмачник.

– Не соблаговолят ли почтенные, уважаемые и состоятельные господа сообщить мне, недостойному учёному, где скрывается знойная красавица из Багдада, высокая и здоровая, как верблюдица, ибо нашедший её обретёт тайну поиска клада в десять тысяч таньга! Самарканд – город новый, здесь оно ещё не приелось, – то возвышая голос, то бормоча себе под нос, завывал вечный возмутитель спокойствия.

– Братва! А вот кто видел такую культуристически-навороченную тёлку с капральскими манерами и сурьмлёными бровями, по полкило косметики на каждый глаз, вся в крупной бижутерии, без чадры, в укороченных шароварах? За наводку плачу наличными! Тому, кто доставит это чудо связанным с кляпом во рту и бантиком сверху, – двойной гонорар и оплата услуг стоматолога… Налетай с информацией! – Мой друг широко размахивал руками и всё время норовил влезть на чью-нибудь арбу, чтоб его было слышнее…

Как видите, самым деятельным показал себя всё-таки наш россиянин, но, с другой стороны, ему приходилось дьявольски напрягать глотку, чтоб переорать весь базар. А в результате именно он к тому же и выплатил аж шесть компенсаций за доставленных к нему высокорослых и здоровущих девиц, вполне подходящих под заявленное описание, но Иридой аль-Дюбиной никак не являющихся.

Ходже дважды прозрачно намекали из-за ворот, что, пока мужа нет дома, он может успеть перелезть через забор и точно найти в этом доме «знойную красавицу», если и не из Багдада, то всё равно ничем не хуже… И за всё про всё какие-то пять дирхемов, разве ж это деньги?!

Башмачник вообще не выяснил ничего, зато его покусали собаки, обкидали незрелыми орехами уличные мальчишки и один раз практически облили помоями – у кого-то дома шла большая стирка…

Поэтому на обед в чайхану мужской коллектив собрался не в лучшем расположении духа. А заявившаяся позже всех Джамиля окончательно испортила присутствующим настроение:

– Я нашла её, уважаемые!

Лев покровительственно выпятил грудь и дал девушке самое большое яблоко. Ходжа высокопарно поблагодарил, сделав при этом рожу типа «куда катится мир?!», а обнадёженный Ахмед рухнул ей в ноги, пытаясь поцеловать край запылённых башмачков, и увлёкся настолько, что его пришлось оттаскивать… Короче, если не воспроизводить дословно долгий, эмоциональный, изобилующий «важными» деталями и житейскими отступлениями женский рассказ, сжатая информация следующая.

Двоюродная тётушка Джамили работает при дворце прачкой. Она точно знает, что здоровущая нахалка по имени Ирида аль-Дюбина, приехавшая в Самарканд с месяц назад, поселилась в падишахском гареме на правах «девушки для игры в шахматы». То есть вполне перспективная ступень для последующего передвижения в «девочки, приятные глазу» и «девицы, полезные на ощупь»… О своей прошлой жизни она не распространяется, но тётя готова поклясться, что не раз принимала от неё в стирку наволочки, промокшие от слёз и перемазанные плохо отстирывающейся тушью. В смысле, возможно, у Ахмеда есть хоть какой-то шанс – большая любовь всё ещё не до конца перегорела…

– О моя маленькая верная мышка! Увы мне…

– И как ты думаешь, о ком это он так трогательно?

– Грешно смеяться над высшим проявлением чувств, о мой скептически настроенный друг! Скажи лучше, у тебя есть предложения, как попасть в гарем?

– Не-а, – равнодушно бросил Лев.

– Гарем! – с нажимом, чуть удивлённо повторил бывший визирь.

– Да с какого перепоя он мне сдался?! – Оболенский позволил юной вдове притулиться к нему под бок и действительно не променял бы её сейчас на сотню гаремов.

– Но, быть может, сиятельная и великодушнейшая Джамиля всё-таки позволит своему благородному защитнику оказать небольшую услугу, дабы помочь этому несчастному влюблённому вновь обрести тяжёлое семейное счастье? У вас мягкое сердце, почтеннейшая, смотрите, как горько он плачет…

Тут домулло, конечно, бил безошибочно и наверняка. Отказать собачьим глазам бедного Ахмеда было просто невероятно, он разжалобил бы даже избирательную урну.

– Солнышко моё, а если я… ненадолго… туда-сюда и обратно?!

– Конечно, мой господин, – лучисто улыбнувшись, отзывчивая вдова доверчиво прижала тонкий пальчик к жарким губам потомка русского дворянства. – Иди и сделай там всё, что должен, чтобы спасти хорошего человека и друга. Только пусть это будут самые красивые и умные жёны падишаха, чтобы мне потом не было стыдно за твой вкус…

После такого заявления трое мужчин обменялись прибалдело-восхищёнными взглядами. Причём у двух к балдежу и восхищению явно примешивалась изрядная толика зависти… Кака-а-я-а женщина-а!!!

Боже, я стараюсь не лезть в чужую личную жизнь, тем более в личную жизнь своих литературных героев. Их взаимоотношения и так потом с наслаждением препарируются тысячами озабоченных читателей… Но, честно говоря, это был первый случай, когда мне до слёз было жалко эту красивую, влюблённую дурочку – ведь он ничего не мог дать ей взамен! Но она и не ждала ничего…

Да, девушкам свойственно безоглядно отдавать своё сердечко единственному герою, жертвовать своей молодостью и, несмотря ни на что, хранить верность даже самым отпетым бродягам типа Одиссея или Пера Гюнта. Но подобная искренность чувств уже практически не встречается в наше урбанизированное время, когда мода на «унисекс» успешно стёрла естественные грани различия между мужчиной и женщиной. Говорят, чем хуже живёт человек, чем труднее нам в работе, в быту, на войне, тем выше и яростней мы ценим слабое женское плечо…

И всё-таки почему она так поступала?! Ведь Лев ничего не скрывал, она знала, что он принадлежит другой; что он никогда не возьмёт её в свой заснеженный мир и не сделает «младшей женой»; что рано или поздно он снова уйдёт и, возможно, уже не вернётся никогда…

Эта «луноликая вдова великого злодея», как выражался Насреддин, отнюдь не была глупенькой пустышкой, скучающей без мужской ласки или хоть чем-то зависящей в материальном плане от закидонов моего друга, нет!

Тогда что же?! Какой ангел вёл эту восточную девочку, чем жила её душа, чьё имя она произносила на рассвете и о ком плакала ночью… Любовь? Просто одно слово «любовь» – и всё?! Но если там была такая любовь, то почему она покинула наш мир…

Наша следующая история особой поучительностью не отличается, хотя и в ней есть свои интересные фишки. Вроде бы жизнь с завидным терпением опытного педагога заставляет нас вновь и вновь не судить о людях, не узнав их. Но мы – плохие ученики в школе бытия… Поэтому данное повествование я бы озаглавил так: «Сказ о великом Багдадском воре, его друзьях и юном падишахе Самарканда, у которого они почти украли знаменитую Ириду аль-Дюбину!» Ключевое слово – «почти»…

… – Дворец как дворец, арабский стиль, где-то чем-то смахивает на Тадж-Махал, – неопределённо пожала широкими плечами самая высокая женщина в плотной парандже. Рядом стояли ещё четыре разновозрастных ханум и один подозрительный ослик, без паранджи. То есть ослики так и так паранджу не носят, но доброй души Оболенский из голубенького холста смастрячил для лопоухого друга детсадовскую панамку. Прохожие мусульмане невольно оборачивались, но сам Рабинович был на седьмом небе от счастья, он любил шокировать толпу…

– Главное – проникнуть внутрь, а там, почтеннейшие, у каждого свой путь и своя задача. В последнее время я уже начал привыкать шастать по неприступным дворцам великих владык, как у себя дома… – добавила вторая тётка, пониже и потолще, с корзинкой белья на голове.

– Но мы не будем там делать ничего, противоречащего шариату, правда? – несколько натянуто уточнила самая худая и к тому же традиционно босая девица с медным тазом в руках. – Я только заберу свою любимую жену и больше ни на что не покусюсь (покушусь? покусаюсь?!), тьфу на вас, дети греха!

– Не ругайтесь при тётушке, уважаемый, – строго потребовала самая женственная из всех. – Она и так слабо слышит, видит плохо, но всё помнит и очень громко кричит, если её огорчают!

– Короче, Ахмедка, накройся медным тазом и молчи. Джамиля, ласточка, поторопи тётю, нам долго здесь торчать на солнцепёке? Я бы хоть крем для загара взял…

Молодая вдова, оставив трёх «подруг», что-то вежливо уточнила у пожилой родственницы на ушко. Тётушка два раза переспросила, потом почему-то громко хихикнула, хихиканье переросло в надрывистый кашель, потом она ещё раз потребовала у племянницы напомнить суть вопроса и лишь после этого двинулась вдоль каменной стены, опоясывающей дворец, к заднему входу.

Там тоже стояли надёжные, окованные железными полосами, ворота, но не такие высокие и красивые, как парадные. Здесь вовсю сновали люди – стражники, слуги, дворцовая челядь, и на наших переодетых героев никто даже не обратил внимания. Демократичность и беззаботность падишаха Самарканда по идее должны были бы настораживать, но если кто и задержался на этом моменте, так только Лев.

– Всё, мы вперёд, на дело. Тётю жди обратно на закате, надеюсь, она нас в лицо не видела и опознать не сможет. А ты отправляйся домой прямо сейчас…

– Прямо сейчас?! – едва не заплакала от обиды Джамиля. – Но за что? Почему мне нельзя с вами?!

– Потому, что воровать чужих жён – это грубая, мужская работа. А ещё потому, что я тебя люблю… и не хочу тобой рисковать.

– Я буду очень-очень-очень осторожная!

– Зато я буду очень-очень-очень нервный и наверняка где-нибудь проколюсь, украв для Ахмеда не ту толкательницу ядра! Иди, пожалуйста, и приготовь что-нибудь вкусное на ужин… хотя мы вернёмся к завтраку… ну, в самом крайнем случае заверни кастрюлю в одеяло, чтобы в тёплом виде передать мне в зиндан. Шучу!

Оболенский быстро обнял повесившую нос девушку и, не оборачиваясь, припустил за остальными. Никто не знал, что стражникам ещё утром был дан странный приказ – пропускать во дворец всех подряд, не чиня препятствий. В особенности если пройти внутрь на экскурсию пожелает голубоглазый великан с белой кожей и русыми кудрями. Этого человека следовало не только впустить, но ещё и незамедлительно охранять от всяких случайностей…

В тактическую задачу нашей группы захвата входило: 1) выяснение месторасположения гарема; 2) извлечение оттуда Ириды аль-Дюбины; 3) общее бегство. Пункт второй делился на два подпункта – «мирное уговаривание» и «тапкой по башке, а там дотащим»… Причём, памятуя мощное сложение богатырствующей девицы, вопрос «кто будет бить тапкой?» так и не поднимался. То есть теоретически силы могло хватить только у Оболенского, но и он всё ещё хотел жить…

Рассредоточивались по одному: Ахмед – на кухню, Ходжа – в прачечную, Лев – на осмотр близлежащих территорий. Часа четыре успешно проваландались все, а уже после захода солнца три женоподобные фигуры, широко расставив ноги, встали перед входом в богато изукрашенное крыло падишахского дворца – гарем…

Напоминаю, что никто по-прежнему не обращал внимания на их трогательную шайку-лейку, кроме, может быть, очень одинокого шайтана. На этот раз нечистый бдил, высунув свой порочный, свиноподобный и непотребный, на взгляд истинного мусульманина, нос из мусорного ведра, забытого во дворе слугами…

Как ни парадоксально, шайтан вообще вёл в этой истории свою собственную, и весьма активную, роль. Думаю, он и сам не до конца понимал, почему так вцепился в этого северного парня…

Но явно любовь здесь точно ни при чём!

– Охраны нет, – задумчиво отметил Оболенский.

– Возможно, падишах Самарканда настолько силён добропорядочностью своих жён, что не видит нужды в увеличении числа стражников, – неуверенно протянул домулло.

Ахмед, не говоря ни слова, только мялся с ноги на ногу, поочерёдно дёргая за рукав платья то одного, то другого соучастника…

– Огни в окнах не горят, и тихо как-то, неужели все тётки скопом завалились спать, время-то детское?!

– После вечернего намаза и заката солнца честной мусульманке в отсутствие мужа и подобает сразу же предаться сну. Если она будет с лампой под одеялом тайно читать любовные рубаи твоего деда, то сумеет довести себя до греха и без присутствия мужчины. Так что это очень правильно, раз они все просто спят…

– Ты меня так успокаиваешь?

– А зачем ты меня так запугиваешь?!

– Вай мэ, ну можно, я уже туда пойду, почтеннейшие, – тихохонько взвыл башмачник, и Лев махнул на него рукой:

– Иди. Размножайся. Понадобится медицинская помощь – зови! До утра мы подежурим тут.

– Держи. – Насреддин со вздохом извлёк из-за пазухи заветную склянку. – Но помни, раз уж верблюду достаточно двенадцати капель, то тебе будет довольно и трёх! Подержи на языке, проглоти и потрать не менее получаса на красивые разговоры об истинной любви. Тот факт, что твои слова не пустое бахвальство, она увидит сама, и нет такой женщины, которая бы не захотела убедиться и воспользоваться…

Ахмед с суетливой благодарностью пожал руки обоим, сунул чудодейственный нектар себе под паранджу и полез к дверям. Они были открыты…

– Ловушка, – не сговариваясь, поняли Лев и Ходжа, но башмачник уже сквозанул внутрь, и хитрый механизм накрепко запечатал дверь за его спиной!

– Взять их, – раздался знакомый голос откуда-то сверху.

В ту же минуту наши отчаянные спасители чужого семейного счастья в женских платьях были окружены длинными копьями бодрых самаркандских стражников. С крыши здания гарема тяжело спрыгнул отважный Аслан-бей с припудренными побитостями на физиономии, но в новом одеянии и с новенькой саблей:

– Ну вот, хвала Аллаху, я уже третий раз ловлю тебя, Багдадский вор! Глупцы, неужели вы думали, что я не найду своих людей в Самарканде, не предстану с докладом перед великим падишахом и не догадаюсь, кого и как вы вознамерились украсть… Ириду аль-Дюбину?!

– Мужик прав, – вынужденно покосился Оболенский. – Чегой-то мы и впрямь лопухнулись с этой девицей… И на фига оно нам было надо?

– Лёва-джан, не лечи суслика, когда он уже в могиле, – чуть раздражённо буркнул бывший визирь. – Раньше надо было умнеть… Но в чём-то ты прав, нам оно ничем не надо!

– Но вы ещё не взяли Ахмеда, – задрал подбородок гордый россиянин. – Он не сдастся без боя и отомстит за нас!

– О, участь влюблённого башмачника уже решена, – язвительно улыбнулся глава кокандской стражи. – В здании гарема нет женщин, их тайно перевели в другое крыло. Ныне по коридорам этого дома бегает огромная чёрная горилла. Она и раскроет свои чудовищные объятия вашему другу. Сегодня ночью благословенная госпожа аль-Дюбина станет вдовой, увы…

– Мерзавец… – обомлел Лев, уже бросаясь на копья, но домулло уверенно перехватил его, силы были не равны.

– Держи себя в руках, уважаемый, пока хотя бы один наш товарищ на свободе – мы успеем всех спасти…

– На свободе? Ах, вы о своём злонравном осле, – всё так же победно улыбающийся Аслан-бей щёлкнул пальцами, и из-за угла вынесли связанного, как младенца, Рабиновича. Между зубов верного четвероногого сообщника торчал надёжный кляп!

– И вы ещё будете мне благодарны за то, что я приказал не трогать молодую вдову из Багдада и её дуру-тётку. Возможно, она даже получит награду за способствование в поимке Багдадского вора… Во дворец их!

Злобный шайтан за мусорным ведром в упоении сучил лапками. Когда все ушли, он встал в полный бесстыдства рост, потянулся, похрустел суставами и презрительно глянул на выдвигающуюся к нему делегацию. Четырнадцать потрёпанных жизнью котов вновь пришли к своему господину за помощью и спасением… Но нечистый – известный лжец! Шайтан скорчил недовольную мордочку, без предупреждения пнул самого толстого в пузо и, что-то торжествующе пролаяв, исчез…

– Моя возлюбленная жена, где ты? Я ничего не вижу, – слабо доносилось сквозь массивные стены гарема.

Толстый котик, прилизав шерстку на животе, лапкой поманил к себе остальных и, жалобно подмяукивая от боли, изложил новый план действий. Его слушали не перебивая, а к концу речи проголосовали «за» одновременным поднятием хвостов…

Падишах города Самарканда соизволил принять задержанных в небольшой зале перед отходом ко сну. Это был ещё довольно молодой человек, лет семнадцати-восемнадцати, с первыми, ещё мягкими, усиками на верхней губе и доверчивыми мальчишескими глазами.

– Признайтесь, вы ли те, кого называют Ходжой Насреддином – возмутителем спокойствия и Багдадским вором – Львом Оболенским?

– Мы. – Отпираться при таких уликах было бы полным идиотизмом.

– А ты-то кто? – не подумав, брякнул Лев, за что мгновенно получил кулаком по загривку от суровой стражи. Но молодой падишах, кажется, совершенно не обиделся, наоборот, он обвёл зал строгим взглядом и потребовал:

– Выйдите все, я желаю говорить с ними наедине!

– Но, повелитель… – попытался возразить не въехавший в ситуацию Аслан-бей, и стражи уволокли его, не дожидаясь повторного приказа. На Востоке умеют повиноваться даже самым юным владыкам…

– Меня зовут Наджим аль-Газали! Я столько слышал о вас обоих. Ваши великие приключения и блистательные плутни достойны сказок и легенд!

– У меня как раз есть один друг-сказочник, – поделился с домулло Оболенский. – Вот держу пари, сейчас этот пацан проедется по ушам комплиментами, а в результате будет требовать, чтоб мы для него опять-таки что-нибудь украли!

– Воистину все властители мазаны одним курдючным жиром.

– А вы и вправду можете украсть всё на свете?! – не отставал юноша. – Украдите у меня! Прямо здесь! Хоть чего-нибудь, покажите своё искусство!

– Какой-то неправильный падишах, – поёжился великий вор Багдада. – Я ему цирк шапито, что ли?!

– Ну, пожалуйста, почтеннейший!

– Ладно, ладно, только без слёз… Сейчас добрый дядя-жулик покажет, как красть колечки и носовые платочки. Ничего, если я сам развяжусь? – На глазах у вытаращившегося падишаха Лев Оболенский легко освободил от верёвок схваченные запястья. – Смотри сюда, твоё величество. Значит, садишься рядом с потенциальным клиентом на троне (подвинься, а?), потом заводишь с ним разговор о погоде, о видах на озимые, о неубранном хлопке на полях… И незаметно так подводишь его к теме, а где у нас гарем?

– Мой гарем? – не понял перехода молодой властелин. – Его перевели в южное крыло. Наш друг, слуга кокандского султана, храбрейший Аслан-бей, сказал, что вы намерены забрать у меня мою гостью, госпожу аль-Дюбину. Но, клянусь, её и здесь неплохо кормят…

– За ней пришёл собственный муж, и если только добрейший падишах даст им возможность увидеться, – тихой сапой влез Ходжа, – то, возможно, любящие сердца вновь обрадуются друг другу, и брак, заключённый по законам шариата, будет спасён вашей милостью.

– Ой, а можно я сначала всё-таки досмотрю, как он ворует? – начал было Наджим и запнулся, уставившись на собственные пальцы. На них не было ни одного перстенька! Оболенский низко поклонился, разжал кулак и ссыпал всё украденное на изящную ладонь властителя Самарканда.

– А меня так научите?

– Воровство – грех! Аллах накажет, – наставительно напомнил бывший визирь, а его голубоглазый друг неожиданно хлопнул себя ладонью по лбу:

– Блин! Мы же про Ахмеда забыли! У вас там, в здании гарема, какая-то агрессивная обезьяна бегает. Поломает же парня, его спасать надо!

– О нет, это старая Нана, – по-детски рассмеялся аль-Газали. – Она ручная и очень добрая. Просто ваш Аслан-бей очень настаивал, и мы решили пошутить… Она никого не тронет. Надеюсь, ваш друг не обидит её в темноте?

– Хуже, – едва сдерживая хохот, переглянулись соучастники. – Он будет с ней очень ласков… но напорист!

– Пойдёмте, – встал юный падишах. – Мы вместе спросим эту шумную женщину, какой из городов она предпочтёт – Багдад или Коканд? В Самарканде я уже немного устал от неё…

– А с чего бы это вы тут к ней так предупредительно дружелюбны? Она вам что-нибудь сломала?

– О нет, почтеннейший Багдадский вор! Просто однажды я возвращался со своей свитой с охоты и мой конь вдруг испугался случайно разбившейся крынки с прилавка уличного гончара. Я упустил поводья, и мы проскакали полбазара, топча хурму и персики, и судьба могла бы сыграть со мной злую шутку, но на дороге встала крупная женщина, не прикрытая целомудренной паранджой. Она одной рукой поймала за шкирку жеребца, а другой нежно сняла меня с седла. Потом, кажется, даже слегка отшлёпала нас обоих за баловство… Я счёл своим долгом оказать ей гостеприимство.

– Вай мэ, так у вас не любовь?! – облегчённо выдохнул домулло, поправляя платье, и тут же прикусил язык. Первый же акт любви могучей аль-Дюбины и хрупкого падишаха грозил бы неисчислимыми травмами последнему…

Вышколенные слуги торопливо распахивали двери, полный сумеречных подозрений Аслан-бей напряжённо шествовал сзади, а Наджим, Ходжа и Оболенский, весело болтая, спешили в южное крыло.

Ситуация складывалась парадоксальнейшая – оказывается, на Востоке были и ХОРОШИЕ падишахи! Не все сплошь злодеи, тираны, дебилы и извращенцы, а и нормальные, прогрессивные представители центрального управленческого аппарата.

Конечно, многое можно списать на молодость и неопытность тогдашнего властителя Самарканда, но, с другой стороны – нельзя же всё время мазать власть одним только чёрным цветом?! В конце концов, не место красит человека, а человек место! Ведь были и в нашей истории цари-реформаторы, цари-освободители, цари-мученики…

К узорным дверям женской половины южного (точно южного?!) крыла вся делегация подошла как раз в тот момент, когда за ними исчез хвост последнего котика. Что именно усатым-полосатым понадобилось по ночи у падишахских жён, до поры оставалось неизвестным. Поэтому и мы пока опустим эту сюжетную линию…

Юный владыка Наджим аль-Газали потребовал позвать к нему самого главного евнуха. Стража быстренько метнулась туда-сюда и представила пред оленьи очи господина толстого лысого гражданина в просторном белье, без следа растительности на пухлой физиономии, но с неизменно изысканной улыбкой.

– Я счастлив служить моему возлюбленному повелителю!

– «Возлюбленный…» – это просто вежливая форма обращения. – Насреддин наставительно пихнул локтем в бок вытаращившегося Оболенского. – И не делай такое лицо, о вечно думающий о неприличном…

Меж тем, узнав о цели визита, евнух бодро доложил начальству о наличии в подотчётном ему коллективе искомой девицы и лишь выразил некоторое сожаление по поводу того, что она, возможно, уже отошла ко сну.

– Ну, так сходи и разбуди! Нашёл проблему…

В ответ улыбчивый толстяк посмотрел на Оболенского так, словно тот желал его смерти, и напомнил своему господину, что достойнейшая Ирида на ходу останавливает лошадь. То есть если в процессе побудки она захочет остановить его (евнуха), то это у неё может получиться столь эффективно, что ему (ещё раз евнуху) придётся резко искать замену, а всем присутствующим скидываться на пристойные похороны (всё того же, чёрт бы его побрал, евнуха!).

– Ой, мама, а наплёл-то, наплёл… Ну-ка, подвинься тогда, я сам пойду!

Лысый возмущённо ахнул и встал на защиту дверей колыхающейся грудью. Типа, ни один некастрированный мужчина, за исключением законного мужа, не может войти в гарем покорных шариату мусульманок, минуя его!

– Минуя тебя? В каком смысле… это такой намёк, что ли?!

Евнух не унизился до ответа на столь неприличные инсинуации, в последний раз жалостливо всхлипнул, кинул на падишаха прощальный взгляд и скрылся на женской половине. Его возвращения ждали долго, минут пятнадцать – двадцать…

Наконец он торжественно распахнул двери и, сияя свеженьким, набирающим цвет фонарём под глазом, высокопарно возвестил:

– Блистательная и несравненная красавица Ирида аль-Дюбина прервала свой хрустальный сон, дабы достойно предстать перед светлыми очами нашего возлюбленного падишаха!

По коридору, с женской половины, раздались тяжёлые, грохочущие шаги. Чувствовалось, что суровую девицу разбудили и подняли не в лучшем расположении духа. Вздумай мы ещё раз описывать крутой нрав рослой своевольницы из высокогорного аула – эпитеты «кроткая» и «послушливая» заняли бы последнюю строчку перечисления её достоинств. А то и вовсе не вошли бы в список особых примет первой феминистки Востока…

Когда она наконец появилась в дверном проёме, пугая заспанным лицом и помятой косметикой, все невольно отшатнулись… А зря! Ибо, только увидев две столь дорогих её сердцу морды, благословенная Ирида всплеснула могучими руками и едва не завизжала от радости:

– Лев! Ходжа! О Аллах, как же я по вас соскучилась!

Все облегчённо вздохнули и признали, что в мирном режиме она очень милая. Домулло и Оболенский трепыхались в её объятиях, как тряпичные куклы. Толстый евнух прикладывал к уголкам подведённых глаз кружевной платочек, томно смахивая сентиментальные слезинки. Стражи позволили себе расслабиться и убрать вспотевшие ладони с рукоятей кривых сабель. Молодой падишах сделал логичный вывод о том, что, скорее всего, его весомая гостья не задержится в Самарканде и ему нужен новый партнёр для игры в шахматы…

Однако, как только первые восторги стихли, вперёд выступил отважный Аслан-бей:

– О, благороднейший и великодушнейший Наджим аль-Газали, да сохранит тебя Аллах и помилует! Позволь и мне заявить о своих правах! Мы преодолели тяжёлый путь от самого Коканда, спасали караваны, дрались с «коршунами пустыни», упрекали шайтана и волей небес помогли тебе захватить в плен великого Багдадского вора с сообщником Насреддином…

– Не поняла? – грудным голосом прогудела богатырша. – Лев и Ходжа в плену?! А ну повтори это ещё раз…

– Не волнуйтесь, почтеннейшая, – поспешил успокоить домулло. – Видите, мужчина и так весь на нервах, ляпнул глупость, потом исправится. Не надо сразу бить его туда, куда вы нацелились, нам всем будет за него больно…

– Так я продолжу? – Аслан-бей явственно почувствовал, что смерть прошла рядом. – Благородный и милосердный султан Коканда, сиятельный Муслим аль-Люли Сулейман ибн Доде возжелал взять эту женщину в жёны. Не будет ли падишах чинить ей в том препятствий, если она покинет твой гарем и войдёт в него на законных правах, по собственной воле?!

– Косею с вашего юмора, да ведь она ещё замужем! – возмутился честный россиянин, всегда стоящий на страже брака друга.

– Я была замужем, – печально вздохнула госпожа Ирида, и в её глазах промелькнула тень невысказанной обиды. – Но мой супруг изгнал меня, при свидетелях-мусульманах произнеся страшное слово «талак»!

– Что ж тут страшного, уважаемая? – деловито включился домулло. – Он был пьян, устал на работе, вернулся с нетрезвыми друзьями и, может быть, и вправду сказал кому-то там «талак»? Но ведь походя, мимоходом, не всерьёз и всего только один раз…

– А я что, дура, дожидаться второго и третьего?! Убила бы недоумка…

– Не надо, его уже убивают.

– Кто посмел?! – От гневного рёва вспыльчивой девицы с потолка плавно посыпалась побелка.

– Да уж нашлись желающие. – Лев подмигнул разом спавшему с лица главе кокандской стражи, и продолжил: – Вот он, добрый дядька Аслан-бей, хитростью заманил твоего Ахмеда в гарем, откуда заранее вывезли всех вас, но оставили внутри огромную злобную обезьяну! Ещё и свет везде потушили…

– Так ему и надо, – кидаясь из крайности в крайность, всё ещё не понимая происходящего, надулась Ирида. – Зачем он полез в гарем властителя Самарканда?!

– За вами, о недогадливейшая из жён, – печально склонил голову лучший врун восточных сказок. – Он шёл босиком в поисках вашего следа по семи пустыням, он просил милостыню, жил куском чёрствой лепёшки, увлажняемой дождём и просоленной ветром. Он смиренно сносил тумаки и оскорбления, даже во сне шепча ваше имя сострадательным звёздам. Он дрался с тысячей стражников, он не испугался иззубренных клинков страшных разбойников, он не отступил бы и перед самим нечистым, лишь бы заслужить честь снова увидеть отражение солнца в ваших глазах! Лишь бы упасть перед вами на колени, коснуться лбом расшитых башмачков и тихо сказать: «Ирида, госпожа сердца моего, я твой верный раб, приди и возьми меня, э?»

К финалу этого страстного, поэтичного, театрализованного монолога многие, уже не скрываясь, всхлипывали. Да что уж там многие, даже сам храбрейший Аслан-бей и тот пустил робкую, треугольную слезу…

– Где… мой… возлюбленный муж? – сипло выдавила аль-Дюбина, борясь с комом в горле.

– Да говорю же, в гареме, с гориллой! – давясь от хохота и одновременно изображая полнейшее отчаяние, поддержал друга Оболенский. – А мы тут стоим, треплемся о любовном и возвышенном… Эй, подруга, да ты, может, уже целых десять минут как вдова!

Издав клокочущий стон недоеденного мамонта, громкая восточная женщина галопом ринулась вон, спеша на выручку тщедушного супруга. Юный Наджим первым кинулся к ближайшему окну и, указуя пальцем вниз, радостно зашептал:

– Сейчас, сейчас… все сюда, смотрите!

Из оконного проёма было отлично видно залитое луной угловое здание гарема. Ирида, с пунцовыми щеками и растрёпанным причесоном, загребая тапками, гукнулась всем телом, поскользнувшись на повороте, и только-только завыла, как…

Двери гарема распахнулись изнутри, и на пороге появился томно-усталый башмачник, в женском платье, с подолом, заткнутым за пояс и без паранджи. Мокрое лицо его блестело от трудового пота, лучась осознанием исполненного долга. Увидев свою жену, он чуточку удивился, зачем-то оглянулся назад, пожал плечиками и, мелкими шажками двигаясь вперёд, галантно подал ей руку, помогая подняться.

– Я пришла тебя взять! – заливаясь слезами, здоровенная аль-Дюбина схватила мужа в охапку и унесла, покрывая мокрыми поцелуями. Сентиментальные восточные наблюдатели из окна испустили дружный вздох умиления…

Но самое удивительное, что буквально через пару минут из тех же дверей вывалилась донельзя довольная обезьяна! И хорошо, что блуждающую улыбку на её сладострастной физиономии не видел уже никто…

– Ва-ах, по-моему, всё закончилось очень красиво, а главное, в полном соответствии с законами шариата и лучшими традициями арабских сказок, – назидательно оповестил домулло, когда все присутствующие поочерёдно отлипли от окна, где они едва не задавили бедного падишаха.

С тезисом Насреддина согласились все, и лишь храбрейший глава городской стражи Коканда низко опустил голову:

– Воистину так, греховно мешать тому, что предначертано небесами…

– Тогда чего портить постной физиомордией праздник?! Отметим такое дело, я угощаю! В смысле сейчас по-быстренькому где-нибудь украду и выпьем…

– Увы, о благороднейший из всех воров, мне не до праздника… С каким лицом я теперь вернусь к нашему пресветлому султану? Я не исполнил его приказа, не привёз обещанного, не справился с одной женщиной… Он, конечно, очень милосерден, по-своему, но в порыве неудовлетворённого любовного пыла запросто прикажет бросить меня в клетку с леопардами…

– Оставайтесь здесь, Самарканду нужны хорошие воины, – от души предложил молодой падишах, но Аслан-бей покачал головой:

– Аллах не одобрил бы такого поступка, я вернусь с честью…

– Минуточку, а с чего он вообще так запал на эту габаритную красотку? – сощурившись, уточнил Лев. – Он её где-то видел?

– Нет, но много слышал. По всему Коканду гуляли легенды о чудесной истории девушки, силой равной верблюдице, а красотой – китайской розе! Правда ведь, она разрушила дворец властителя Багдада, дабы спасти оттуда свою любимую маму, которую прятали в надежде на выкуп?

– Ну, где-то, как-то, примерно в этом роде… Только не маму, а сестру, и не разрушила, а ждала за воротами, а о выкупе и речи не было, рыженькую малышку всего лишь хотели… Хотели, в общем! Но это уже неважно, неважно… потому что… есть! У меня есть рабочий вариант на замену! Раз султан не видел Иридушку лично, то предлагаю сдать ему классную тётку – живёт одна, приличный участок в загородной зоне, со своей недвижимостью, водопроводом и, главное, до сих пор не замужем! Чиста, как гурия номер семьдесят три! – Видя, как в узких глазах Аслан-бея вспыхнула надежда, мой друг победно завершил: – Три кило косметики плюс вставные зубы, пара моднявых платьев с разрезом до бедра, и не забыть поменять имя в паспорте с Кирдык-аби на аль-Дюбину! Пиши адрес, цитирую по памяти…

– Я запомню… друг. – Может быть, впервые в своей жизни главный стражник искренне пожал руку именитого уголовника. Присутствующие мягко улыбнулись…

Как видите, всеобщая идиллия мужского взаимопонимания грозила закономерно перерасти в логичную пьянку до утра, когда из того же окна в коридор впрыгнуло грязно-серое существо с кривыми рожками и позорным хвостом.

– Шайтан! – ахнули знающие люди и не ошиблись.

– Опять?! – Оболенский уныло прислонился спиной к стене, покрытой алебастровым узором. – Нет, он просто маньяк какой-то, так ведь и гробит себя день за днём…

– Молчи, э-э… с тобой уже не связываются, – нечистый высокомерно выгнул прыщавую грудь. – Я, э-э… отыграюсь на тех, кто тебе помогал! Вот, к примеру, э-э… на молодом падишахе…

– Только тронь его, – почти нежно предложил потомок русских дворян, и шайтан на всякий случай пригнулся.

– Сказал же, э-э… об тебя больше руки не пачкаю. А его трогать не буду, мы, э-э… тронем его жён!

– Вай дод?! – ничего не поняв, вытаращились все, а в наступившей тишине из глубин женской половины послышались первые неуверенные крики. Причём, судя по энергонасыщенности, сначала они были удивлённые, затем напуганные, потом заинтригованные и к концу скорее даже разочарованные неизвестно чем…

– Я надоумил пойти туда моих, э-э… верных поклонников, бесчестно превращённых вами в простых котов! Но ведь заклятие, э-э… падёт, когда их «кто-нибудь искренне пожалеет…», э-э… так? А кто как не женщины способны часами гладить и жалеть даже самых, э-э… бродячих кошек?! Но теперь все они стали мужами и, э-э… позорят любимых жён этого глупого падишаха!

– Ой, – тихо вскрикнул юный Наджим. – Там же моя Гюльнара, самая нежная, единственная… Остальные достались в наследство от безвременно умершего старшего брата. Я их не люблю, но Гюльнара-а-а…

– Только без слёз! – В критической ситуации Оболенский никогда не боялся взять командование в свои руки. – Друганы, граждане свободного Самарканда и его суверенные соседи, кое-кому там, внутри, не мешало бы напомнить правила приличия! Напоминать будем прямо по морде, кто со мной?!

Аслан-бей, Ходжа, евнух, шесть стражников и ещё человека четыре из прислуги с готовностью засучили рукава, полные решимости умереть под знамёнами такого полководца! Ибо такая смерть – уже честь для мужчины…

В самом деле, разве найдётся праведный мусульманин, безучастно взирающий на то, как кто-то бесчинно позорит жён его господина, друга или даже просто соседа?! Нет, в горячем сердце истинного правоверного узы семьи и брака священны, над ними произнесены слова Корана, их прочитал сам Аллах в Книге судеб, и глумление над ними подобно глумлению над Всевышним! Мысль о том, что тебя призывает какой-то уличный жулик, никому не пришла в голову…

– Стойте! – На мгновение домулло удалось привлечь внимание практически рвущегося в бой отряда. – Вы слышите? Крики изменились…

– Какого лешего, Ходжа?! Народ уже настроился…

– Но это… крики мужчин!

Из распахнувшихся дверей под стоны, вой и непечатные проклятия поочерёдно, в алфавитном порядке начали вылетать озабоченные старцы! Их вид был страшен (или комичен, кому как), все четырнадцать в синяках, в пуху и перьях, в халве и тыквенных семечках, облитые чем-то ароматическим, но масленым, связанные собственными же чалмами и исцарапанные так, как умеют царапать только неуравновешенные кошки и верные мусульманские жёны!

По одному взгляду на убитые рожи жадных аксакалов становилось ясно – раскаяния они не испытали, но если и собирались совершить грех опозоривания, то увы… Память была – за, а возраст – против! Между нами говоря, именно этого женщины и не прощают, что восточные, что наши…

– Гюльнара! – Падишах с разбегу перепрыгнул через шестерых старичков и поймал в объятия юную пери в неглиже, с горящими глазами и драной подушкой в руках. Пара поцелуев остановила её пыл, переведя его в более созидательное русло. Ещё несколько столь же активных, рьяных и нескромно одетых жён с интересом высунули носики наружу. Полные боевого ража мужчины стыдливо перевели взгляды к потолку…

Клянусь мощами святого Хызра, если вы думаете, что вечерняя одежда мусульманок лишена эротики, то взгляните сами и удивитесь! Длинная, едва ли не до щиколоток ночная рубашка, полупрозрачная, из тончайшей ткани, подчёркивающая талию и волнительно натянутая на возбуждённой груди… Под ней едва видны аккуратненькие, свободные шальвары, чуть прихваченные внизу, едва удерживающиеся на широких бёдрах, оставляющие открытым соблазнительный живот и не скрывающие ни одной линии плавного движения ног…

Сам – не видел, но, судя по волшебному рассказу Льва, посмотреть стоило! Тем паче что не особо запуганные излишним мужским вниманием женщины и не собирались никуда уходить, здесь им было гораздо интереснее. Под выразительно-неодобрительным пыхтением толстого евнуха Оболенский сдался и дал команду к расформированию:

– Всё, кина не будет! Мы тут лишние. – Багдадский вор закрыл влюблённых широкой спиной и завернул войска. – Старичков унесите, складируйте в каком-нибудь подсобном помещении, где мыши водятся… и всё, по домам!

– Шайтана тоже забирать? – деловито поинтересовался кто-то.

– Ах, этого… я и забыл уже. Ты, викинг недоделанный, давай тоже домой иди. Объяснительную принесёшь завтра утром, сдашь в дворцовую канцелярию, там тебе нашлёпают соответственно…

– Э-э… нет! – в гневе топнул копытцем оплёванный шайтан. – Я всё равно тут… э-э… кого-нибудь укушу, и пусть чешется!

Кстати, неизвестно, быть может, от укуса нечищеных зубов врага рода человеческого на теле праведных мусульман и в самом деле появляются язвы, бородавки и экзема? Серьёзные учёные так и не дали ответа на этот вопрос, а проверить на практике не получилось…

Вспарывая нависшую театральную паузу, раздался громоподобный ослиный рёв, и в комнату, подобно бешеному дервишу, влетел яростный Рабинович! Судя по обрывкам верёвок и совершенно безумному взгляду, на свободу лопоухий герой вырвался самостоятельно и, не щадя никого, ринулся спасать своего драгоценного хозяина. Он уже не разбирал, где правый, где виноватый – это было страшно…

Аслан-бей рухнул сложновыписанной буквой арабского алфавита, с разбегу получив копытом в пах! Стражи разлетелись по углам, испуганно прикрываясь щитами, не дерзнув даже взяться за оружие. Улыбчивый евнух словил коленом под дых, потом на таран «лоб в лоб», потом четыре пощёчины хвостом в стиле «железная коса настоятеля Сунь Тяна без банта» и притих едва ли не навеки. Царедворцы сыпанули кто куда, в большей массе на женскую половину, а отчаянные жены прижали двери с обратной стороны! Старцев из приюта слепых чтецов Корана спасло лишь то, что они дружно притворились ковриками. Сам Ходжа, попавший под «горячую ногу», был практически размазан крупом по стене, но больше всех досталось шайтану…

Рабинович исполнил на нём такой брейк-данс, что нечистый всерьёз пожалел о том, что родился и возглавил тот давешний мятеж против Аллаха, который в безбрежной мудрости своей придумал и вот эдаких ослов! То есть почти с каждым существом на земле можно так или иначе договориться, только не с заупрямившимся осликом в воздушно-десантной панамке…

А молодой Наджим аль-Газали избежал незаслуженных побоев, потому что его с возлюбленной Гюльнарой вовремя подхватил на руки героический Оболенский!

При виде знакомых голубых глаз буйство сражения почти мгновенно покинуло милого тонконогого забавника, и он, трогательно цокая копытцами, поспешил ткнуться мягким храпом в бок любимого хозяина – не лежит ли у него за пазухой кусок медовой лепёшки или горсть урюка? На этот раз вздоха умиления почему-то не последовало, хотя ситуация вроде бы располагала…

Расходились тихо, не выражая претензий, но почёсываясь и постанывая. Следов затоптанного в мраморный пол шайтана вообще не нашли… Падишах клялся, что так весело он ещё не проводил ни один вечер в своей жизни!

Лев рассказывал потом, что ему дали время лишь переодеться и выскользнуть из дворца буквально на десять минут – забрать Джамилю и притащить её с собой на праздничный полуночный пир в честь того, что всё так счастливо закончилось. Но на перекрёстке, в незнакомом, почти неосвещённом городе, он сбился с пути и когда наконец увидел впереди случайного прохожего, то был поначалу страшно рад:

– Вечерний салам, почтеннейший! А не подскажете ли мне…

– Подскажу, Лёва-джан.

– Бабудай-Ага?!

– Здравствуй, дорогой. – Джинн ласково обнял нашего героя. – Джамиля уже спит, прямо на кошме, рядом с остывшим пловом, который она для тебя приготовила. Не надо её будить…

– Подожди… ты хочешь сказать, что мне… пора? – не поверил Оболенский.

– О нет, ещё нет… Я должен сначала показать тебе кое-что, чтобы ты понял. – Джинн махнул рукавом, и опешивший россиянин вдруг увидел вокруг себя совершенно иную картину. Город исчез, на его месте высились сухие деревья, торчали развалины склепов, убелённые камни с кораническими надписями, тяжёлые могильные плиты…

– Кладбище?! Я что… помер, что ли?

– Присядь, уважаемый. Ты, как всегда, поспешен в выводах. – Бабудай-Ага указал на небольшой холмик. Лев не посмел сесть и лишь опустился на одно колено, его пальцы пробежали по полузаросшей могильной плите…

– Хайям… Омар… дедушка?!

– Да, мы в Нишапуре, на могиле твоего деда, великого учёного, пьяницы и стихотворца. Как он правильно говорил:

Джинн помолчал, словно бы ещё раз наслаждаясь звуком каждой строки.

не поднимая глаз, дрогнувшим голосом ответил Оболенский.

– Ты тоже помнишь, да? Старик умер вскоре после того, как ты покинул Багдад. Никому не разрешил ничего тебе говорить, даже меня убедил, что поднимется… Насреддин знал, но скрывал от тебя. Он не хотел причинять тебе боль, прости его…

– Дед… вспоминал обо мне? Я ведь ушёл тогда не попрощавшись…

– Он был мудр и понимал, что таковы дороги молодых. Всё время говорил, как заразительно ты смеёшься, и молился Аллаху о ниспослании тебе удачи, куда бы тебя ни забросила судьба… – Бабудай задрал голову вверх, никто и никогда не видел, чтобы джинны плакали. Всевышний сотворил их из бездымного огня, наделил разумом и чувствами, умением любить и сострадать, но их огненные глаза ни на мгновение не увлажнялись солёной капелькой слезы…

Оболенский плакал за двоих. Нет, он прекрасно понимал, что доводится просто «никем» бессмертному поэту, но он знал старика и любил его. Русский парень не бился в истерике, не рвал волосы на голове и не омрачал рыданием покой могил. Слёзы тихо текли, и, может быть, впервые жаркие восточные звёзды отказывались в них отражаться. Они словно бы накинули на чело тонкую вуаль траура, их сияние потеряло сияющий блеск, казалось, что по щекам Льва пробегают случайные капли матового серебра…

– Хайям просил вернуть тебя, когда вновь появится нужда в Багдадском воре. Ты помог своим друзьям, одолел человеческие пороки, осмеял плохих, насрамил самого шайтана… Надеюсь, хоть теперь понял, кто ты есть сам?

– Всё это… слова, – через силу улыбнулся мой друг. – Уверен, что деду там, наверху, хорошо. Он сидит в окружении толпы молоденьких девственниц, пьёт вино из кубка, где оно не убывает, а лишь меняет крепость, цвет и название, да читает свои откровенные рубаи, заставляя краснеть пролетающих мимо ангелов…

– Воистину так!

– Вот именно, а ты бросай пустую философию и назови настоящую причину, по которой втянул меня в эту сказку…

– На Востоке было так скучно без тебя, Лёва-джан, – обезоруживающе развёл руками джинн. – А ещё я намерен сделать тебе подарок. Ты вернёшься утром, а впереди ещё полночи… ай-ай, как это много!

Он фамильярно хихикнул и ткнул собеседника локтем в бок. Оболенский хмыкнул и на миг зажмурился, а открыв глаза, с удивлением увидел, что сидит в незнакомом доме, в полутёмной комнатке, за накрытым дастарханом, и рядом дремотно и сладко причмокивает губами юная вдова…

– Спасибо, Бабудай-Ага, целые полночи… это действительно много! По крайней мере, на один поцелуй хватит…

– Мм, не на один… – сонно откликнулась Джамиля, распахивая объятия…

… – Ты ушёл утром?

– Да.

– Что сказал ей?

– Ничего, дежурные фразы. Ухожу по делу, когда вернусь – не знаю, но любить буду всегда…

– А она?

– Сказала, что будет ждать и молиться, чтобы к моему возвращению Аллах даровал нам голубоглазого сына. И не надо на меня так выразительно молчать! – на какую-то долю секунды сорвался Лев. – Да Джамиля бы сама настучала тебе по рогам за одни такие мысли в мой адрес! Короче, не трави душу…

Когда я перевернул последний лист в тетради и мой друг убедился хотя бы в приблизительном сходстве нашего конспекта с его невероятными рассказами, настало время прощаться. Долгие проводы между мужчинами редкость, никаких обещаний по будущему тексту он не требовал, на процент с гонорара не претендовал…

Самолёт на Москву вылетает в восемь вечера, подарков Лёва-джан набрал уйму, глупых вопросов мы друг другу не задавали. Впрочем, вру, один я всё-таки задал, уже с порога, когда он вызывал лифт:

– Собираешься вернуться туда снова?

Лев не ответил, но его молчание было красноречивее всяких слов. Он нажал кнопку вызова, шагнул внутрь и…

На минуточку мне показалось, словно бы какое-то рогатое безмерно-порочное существо прыгнуло за ним следом, но не успело. Дверцы захлопнулись как-то особенно неудачно, у козлоногого защемило хвост, и он с воплем исчез в узкой щели между этажами!

– Шайтан, – сам себе улыбнулся я. – Ну вот, начинается… или продолжается? По крайней мере, не кончается, это точно… Удачной дороги, Лёва-джан!

Вероятно, многие читатели, перевернув последнюю страницу какого-нибудь захватывающего, пришедшегося по душе романа, испытывали легкую досаду – до того не хотелось расставаться с полюбившимися героями, интересно было узнать, что же будет дальше… Что делать, любит наш народ романы с продолжением! В этом особенность массового сознания, испорченного за последнее десятилетие всевозможными телесериалами. Хорошо было до наступления эры телевидения. Прочтешь книгу, задумаешься о том, что же хотел сказать автор, умненькое послесловие прочитаешь, где тебе все окончательно растолкуют и даже поведают о том, чего и сам сочинитель не думал или что осталось в его планах и черновиках. И это твои проблемы, удовлетворен ты или нет развязкой, судьбой героев, перипетиями сюжета. Бывали случаи, когда экзальтированная публика умоляла автора изменить финал, дописать книгу, прояснив долю персонажей. Нужно сказать, что в большинстве случаев писатели оставались непоколебимы. Так и не изменил концовку «Клариссы» Сэмюэл Ричардсон, не стал переделывать «Поднятую целину» Михаил Шолохов, не захотела писать продолжение «Унесенных ветром» Маргарет Митчелл, предоставив это неблагодарное занятие своим эпигонам. Однако бывали и исключения. Не смог, например, выдержать напора возмущенной толпы Конан Дойл, решивший было покончить с Шерлоком Холмсом. И, к вящей радости читателей и издателей, сыщик был воскрешен.

В наше время сочинители стали покладистее и сговорчивее. Хочет читатель продолжения? Да пожалуйста, извольте. Лишь бы продавалось и покупалось. Нужно, однако, оговориться, что не всегда подтверждается закон о том, что продолжение неизменно хуже, чем начало. Одним из нарушителей «закона затухания сериала» является писатель-фантаст Андрей Белянин. Его перу принадлежат уже несколько сериалов, где каждый новый роман не менее занимателен, чем предыдущие, и где автору во многом удается избежать самоповторов. Такова трилогия «Меч Без Имени», дилогия «Моя жена – ведьма» и конечно же сериал «Тайный сыск царя Гороха». Наконец дождался читатель и продолжения истории о Багдадском воре.

«Посрамитель шайтана» органично вписывается в то художественное пространство, в котором находится Белянин последние два или три года. Можно с определенной долей уверенности утверждать, что роман вырос не только из первой части дилогии о похождениях Лёвы Оболенского на Востоке, но и из таких книг, как «Вкус вампира», «Охота на гусара». А более всего – из «Казака в Раю», где, пожалуй, впервые для творчества писателя столь пронзительно зазвучала тема единения перед лицом Всевышнего людей разных национальностей и вероисповеданий. В принципе фантаст писал об этом всегда. Какую бы из его книг мы ни взяли – везде найдем попытку решить проблему взаимопонимания людей (и «нелюдей»). Однако «Казак в Раю» заметно выбился из общего контекста. В нем появились какие-то непривычные для Белянина нотки растерянности, неуверенности и даже отчаяния. Еще бы, ведь тема-то довольно скользкая – поиски общего для православного и иудея рая. Шутить по поводу загробной жизни – вещь опасная и неблагодарная. Все, что связано с этим, всегда считалось закрытым для шуток и насмешек. Вспомним, насколько осторожен был Данте, сочинявший свою «комедию». Русский перевод названия, данного поэме Алигьери восхищенным Боккаччо «La Divina Comedia», не совсем верен. Комедию бы следовало именовать не «Божественной», а «Прекрасной», «Дивной».

Вот и продолжение «Багдадского вора» все о том же. Об отношениях Запада и Востока, Бога (Аллаха) и дьявола (шайтана), вере и безверии, любви и ненависти, дружбе и предательстве. А еще о нелегкой писательской доле, о цене успеха и читательского признания и т.п. И все это приправлено изрядной долей «фирменного» белянинского юмора, на сей раз густо замешенного не столько на привычной гоголевско-булгаковской иронии, сколько на таком отъявленном хулиганистом раблезианстве, что порой даже дух захватывает от авторской смелости и открытости.

Вторая часть дилогии, если можно так выразиться, в большей мере проникнута восточным колоритом, чем первый роман. Вернее, Восток здесь более «правилен» и традиционен. Если мир, созданный Беляниным в «Багдадском воре», иногда ставил в тупик въедливых критиков, заставляя говорить о ряде несоответствий описанного фантастом реальным вещам, то в «Посрамителе шайтана» практически нет проблем с историко-культурными реалиями. Автор добросовестно воспроизводит местный колорит с точностью до мелочей. Будь то рецепт восточного плова, узор на халате и тюбетейке или описание кокандского медресе. А уж насколько писатель проникся духом и буквой Корана – так это вообще особый разговор. Иногда так и подмывает поймать его на неточном цитировании. Лезешь в священную книгу мусульман, смотришь – ан нет, все верно, так и написано. За доверчивость иной раз приходится и расплачиваться. Ну, настолько убедительно звучит цитата, что не возникает никаких сомнений в ее аутентичности. Так, просто ради интереса сверишься и недоуменно чешешь в затылке, не находя таковых слов в оригинале. Например, блестящим синтезом подлинника и стилизации является «лекция», прочитанная Львом Оболенским и Ходжой Насреддином перед студентами медресе. Кроме того, что эпизод этот смешон сам по себе, он еще и наделен изрядной долей подтекста. Неразлучная парочка не просто грубо и цинично насмехается над устоями религии, как это может показаться на первый взгляд. Нет, она всего лишь очищает закосневшие религиозные догмы от всего нечеловеческого, наносного, возвращая вере ее первоначальное, жизнеутверждающее значение.

На протяжении всего повествования ведется напряженный диалог о смысле веры, о взаимопонимании. И именно диалог представителей европейской и азиатской культур, а не просто штыковая атака, как это стало модно в последнее время, когда огульно охаивается все, что связано с оппонентом. Белянин вставляет и свое веское слово в развернувшуюся полемику об опасности исламизации Европы. Его книга становится как бы антитезой мрачным пророческим видениям, воплощенным Еленой Чудиновой в нашумевшем романе «Мечеть Парижской Богоматери». Европейский человек вполне может ужиться и прижиться на Востоке. Для этого совсем не обязательно изменять вере, морально-этическим принципам, культурным архетипам. Нужно просто быть Человеком. Капля живой чужеземной крови (не пролитой в бессмысленной и беспощадной резне, а влитой в жилы народов Востока) лишь разбавляет и освежает азиатскую кровь, не давая ей застояться. Равно как и обратный процесс полезен для Запада. Такова точка зрения писателя, всю жизнь прожившего в городе, лежащем на перекрестке двух культур – православно-христианской и мусульманской. Астраханец Белянин с полным основанием может судить о таких вещах. Его до глубины души возмущает та муть, которая неведомо откуда и почему выплеснулась из темных глубин нашего «я» и заставляет нас косо глядеть на соседа, имеющего несколько иной разрез глаз, форму носа и более загорелую кожу. «Нет ксенофобии, нет братоубийственной войне!» – не устает повторять фантаст.

Так зачем же Лев Оболенский вторично идет на Восток? Его «первое пришествие» состоялось при весьма необычных обстоятельствах. Тогда герой был, что называется, в беспамятстве. Не помнил ни родства, ни свойства, ни корней. Оттого и попадал постоянно в комические ситуации, из которых выходил, проявляя подлинные чудеса изворотливости и изобретательности. Сейчас же Багдадский вор перенесен в Среднюю Азию в трезвом уме и рассудке. Потому и ведет себя совсем не так, как на Ближнем Востоке. Его действия обдуманны, но от этого не становятся менее комичными. Ведь менталитет нельзя искусственно состарить, как какой-нибудь фальшивый артефакт. Смеховое пространство романа и зиждется на оппозиции двух культурных моделей – средневековой азиатской и современной европейской. Причем противостояние это не трагически-антагонистическое. Потому что на сей раз у Лёвы нет таких зловещих и коварных противников, как повелитель Багдада. На самом деле разве можно считать достойными неприятелями жалкого владыку Коканда Муслима аль-Люли Сулеймана ибн Доде (от одного имени смешно становится) или начальника стражи Аслан-бея (тоже «говорящее» имечко)? Конечно нет.

Подавшийся в нашу реальность на заработки джинн Бабудай-Ага с обезоруживающей прямотой говорит, что перенес Оболенского на Восток потому, что там «без него скучно». Но на самом деле больше веришь тому, что развеселый дух говорит герою несколькими минутами ранее: «Хайям просил вернуть тебя, когда вновь появится нужда в Багдадском воре. Ты помог своим друзьям, одолел человеческие пороки, осмеял плохих, насрамил самого шайтана, и надеюсь, хоть теперь понял, кто ты есть сам?» Здесь и кроется истина. Понять, кто ты есть, что собой представляешь, – это всегда главная цель для любого литературного героя. Ну и попутно победить зло, само собой.

Выше мы говорили о том, что в организации смеховой культуры романа Белянин во многом схож с Рабле. Но вот в плане архитектоники книги он остался верен прежним учителям и приоритетам. «Посрамитель шайтана» в сюжетно-композиционном плане напоминает гоголевские «Вечера на хуторе близ Диканьки» с ярко выраженным акцентом на «Ночи перед Рождеством». Тот же принцип романа в новеллах, та же фигура рассказчика, неспешно повествующего профессиональному литератору о своих невероятных похождениях в сказочной реальности. И та же сквозная персона нечистой силы, проходящая через все произведение (неважно, что у Гоголя она появляется под разными именами – суть-то от этого не меняется). Белянинский шайтан – фигура изначально комическая. Он совершенно не тянет на зловещего погубителя или коварного искусителя рода человеческого. Так, жалкая шавка, не больше. Совсем как черт-неудачник, на свою рогатую голову связавшийся с кузнецом Вакулой. На него отовсюду шишки валятся. Вольно и невольно шайтан подставляется под очередное «посрамление». Таким довольно необычным образом автор сглаживает все национально-религиозные конфликты. Дескать, черт попутал. А ну-ка, зададим ему за это перцу. И в этом порыве наказать зло по заслугам объединяются люди разных вероисповеданий. Раз дьявол для всех один, так и Бог тем паче един.

Смех да Любовь – две Силы, которые у Белянина рушат все преграды. И хотя любовь, как и вера, не объект для насмешек, писатель не может удержаться от того, чтобы немножко не пошутить и над этим святым чувством. Внешне весь конфликт романа сводится к тому, что незадачливый башмачник Ахмед упустил свою женушку Ириду аль-Дюбину и Льву Оболенскому приходится приложить все усилия, чтобы восстановить этот брак. Разве же не повод, чтобы позубоскалить, представляя себе эту несуразную пару из худосочного жалкого мужичонки и мощной мужеподобной девахи? И это притом, что на руку временно свободной «прелестницы» претендуют еще двое – владыки Коканда и Самарканда. Однако, веселясь и потешаясь от всей души, писатель показывает, как Любовь облагораживает даже самые зачерствевшие сердца. Все существа в романе вольно или невольно стремятся отогреться у костра любви. Пылают при упоминании о ней глаза и щеки юных слушателей кокандского медресе, обреченных на унылое прозябание над священными текстами. Отмякает от нескольких ласковых слов злобная ведьма Кирдык-аби, а от нежного массажа – адский скакун Кара-Анчар. Спадают чары с заколдованных чтецов Корана, когда их жалеют растроганные девушки. И даже самому шайтану порой хочется, чтобы и его, как его соперника Аллаха, хоть иногда, хоть немножечко любили верующие.

Но, понятное дело, главное внимание в «Посрамителе шайтана» уделено развитию чувств героя и героини. Здесь тоже не обходится без драматизма. Едва найдя Джамилю, Лева ее тут же и теряет. Вновь находит, и снова разлука. А еще наслаиваются сомнения этического плана. Бесшабашного сивку из «Багдадского вора» таки укатали крутые горки. Он постоянно помнит о том, что где-то там, далеко у него имеется жена и ребенок. Будет ли изменой семье его «незаконная» любовь к прекрасной восточной красавице-вдове? По нравственным, религиозным законам, несомненно, будет. По законам же жанра, тем более сказочного, не совсем. Не случайно в финале романа джинн Бабудай-Ага приводит Оболенского на могилу Омара Хайяма. И в этом святом месте искупительно-очищающей молитвой звучат стихи великого поэта, утверждавшего, что человек – «источник веселья и скорби рудник, вместилище скверны – и чистый родник». Здесь окончательно примиряются Европа и Азия… и заканчивается второе пришествие Багдадского вора на Восток.

Впрочем, последнее ли?..

«Алла-а-а! Бисмиллях ир-рахман ир-рахим!» Обратимся с молитвой к престолу Всевышнего, Создателя миров, Всемилостивейшего и Милосерднейшего! Ибо в свете бесконечной мудрости своей призвал он на борьбу с пороком великого чёрного шейха Абдрахима Хайям-Кара, и заточил гневом его меч, и вознёс над его головой зелёное знамя истинной веры! Дабы содрогнулись пред гневным лицом его ослушники шариата, опомнились нарушители заповедей, устыдились враги верующих и возрадовались сердца истинных праведников. Воистину, нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его! Нет веры, кроме ислама, и шейх Хайям-Кар — щит её! И падали в пыль города, и смирялись гордые, и покорялись сильные, и вздрагивала земля от Басры до Хорезма под грозным копытом его боевого коня! Новый мир воцарялся в мире, но лишь один грешник не склонил головы. Сам шайтан спустил его с цепи смущать умы праведных мусульман, и имя этого безумца — Лев Оболенский!

— Алла-а! Бисмиллях ир-рахман!

Откуда это? Почему я это помню? Какие неведомые отзвуки в моей душе, душе православного казака, вызывает высокий голос муэдзина, ежедневно поющего с далёкого минарета, гортанно и раздольно, на всю степь, на всю пустыню, на всё небо, на весь свет…

И мир внимает священным словам «Аллах акбар!».

Не тому страшному, доставшему всех, безумному кличу террористов, убивающих женщин и детей, а — исходному, чистому, незапятнанному смыслу этих слов: «Господь велик! Воистину велик! Мы все лишь неразумные дети его, и наша жизнь подобна песчинке в часах Вечности». А много ли песчинок мы можем узнать в лицо, пересыпая песок сквозь пальцы на берегах могучей Волги, священной реки Ра, связующей Египет и Россию, или самого сиятельного Нила, отражённого в Млечном Пути…

Но о чём мы? А-а-а… Я не видел Оболенского два года. Мы поругались. Вернее, он. То есть я. Нет, опять не так, это я вновь ищу достойного оправдания в ссоре с другом и пытаюсь возложить вину на него, а не на себя, хотя всему виной моя гордыня. Я обиделся на него, каюсь. Но Лев первый повёл себя нечестным образом! Он позвонил мне в Астрахань и прямолинейно, в своей манере заявил:

— Слушай, Андрюха! Первый роман, который ты обо мне написал, был похож на большой анекдот. А вот второй не понравился нашей секретарше. Чё за фигня?!

— То есть сам ты не читал «Посрамителя шайтана»?!

— Не-э… некогда было. Но она же сказала, что ей не понравилось, значит…

Я повесил трубку. Да пошёл он! Вместе со своей секретаршей-литературоведкой, если её вкусу он доверяет больше, чем своему! И вообще, с творческими людьми нельзя так разговаривать, у нас ранимые души, нам легко сделать больно…

Короче, с тех пор мы не общались. Общие московские друзья говорили, что Лев собирался посетить Прагу, где я бываю едва ли не ежегодно, но мне оно было глубоко до неоновой лампочки. Ну как он мог так со мной — не прочёл книгу, не составил своё мнение, не спросил у автора, в конце концов, а поверил какой-то очередной грудастой блондилоидке в мини-юбке?!

Моему глупому гневу не было разумного объяснения, хотя в такой ситуации достаточно было лишь перекипеть пару дней, а потом созвониться. Но ни он, ни я вовремя не сделали первого шага. А потом… потом было поздно и бессмысленно, пёстрый вагончик жизни уже шёл по другой трамвайной линии. Ну да неважно, проблема не в этом. А в том, что чёрт-те сколько времени спустя, без малейшего предупреждения, в мою дверь постучали.

Я был дома один, мои домашние на праздники уехали к родным. Тишина, покой, «Спящий купол» в чайнике, чёрный шоколад, хорошая книга и… облом. Вставать и смотреть, кто там припёрся, не было ни малейшего желания. Но на третий упорный стук я уже занервничал. Встал, подкрался к двери на цыпочках и заглянул в глазок. Увиденное не обрадовало — на меня умилённо уставился незнакомый узбек в драном халате и скособоченной тюбетейке.

— Чего надо? — не открывая, громко спросил я.

— Хвала Аллаху, вы дома, о почтеннейший! Мой друг, Лев Оболенский, сказал, что здесь я могу найти еду и кров…

Я автоматически распахнул дверь и замер перед своим зеркальным отражением.

— Домулло?!

— Офигеть… — так же поражённо выдохнул Насреддин.

— А… где Лев? — не зная, о чём ещё можно спросить, выдал я.

Боже, боже, боже… Ведь предо мной сейчас стояла живая легенда всего мусульманского мира, а я задавал глупые вопросы о том, о ком ничего и слышать-то не хотел!

— Уважаемый, это долгая история…

— Намёк понял!

…Час спустя за столом с пельменями по-астрахански и красным балканским вином мне поведали начало дивной и правдивой истории о третьем походе моего друга в сказочные дали таинственного Востока! Я слушал, я спрашивал, я уточнял, я спорил, только-только успевая записывать самое основное. Сказка вернулась, встала в полный рост и отозвалась в моём сердце, словно откликнувшийся в горах эхом звук узбекского бубна. Дрожащей, полузабытой мелодией, стуком каблучков, жарким током крови в висках, едва уловимым шёпотом жёлтой пустыни, звоном старинной серьги с голубой бирюзой, изогнутой ятаганами арабской вязью древнего текста! Бум-балаки-дон, бум-балаки-дон, бум-балаки…

Лев не любил рассказывать о своих путешествиях в Багдад и Самарканд. Пару раз поделился с друзьями по работе на шашлыках, так они же его и оборжали. Причём не с высоколитературной, художественной или научной критикой, а по принципу «не умеешь врать — не берись». Дело едва не кончилось дракой, а это были хоть и нетрезвые, но деловые партнёры. В жизни Оболенского неожиданно стали набегать тучки, вроде бы и по мелочи, но мелочи, как известно, имеют нехорошую тенденцию накапливаться.

Потом ему начали сниться восточные сны. То есть в общем-то они, конечно, снились и раньше как время от времени всплывающая память о прошлых героических деяниях. Но сейчас эти сны были заполнены незнакомыми персонажами, там не было прекрасной Джамили, хитроумного Насреддина, суетливого башмачника Ахмеда, богатырши Ириды аль-Дюбины, могущественного джинна Бабудай-Аги и великого дедушки Хайяма. О последнем благородный потомок князей Оболенских вспоминал не иначе как со слезами на глазах…

О нет! Те сны, что жаркими ночами наседали на моего друга, были полны разрывов бомб, свиста снарядов, коротких молний трассирующих пуль, чёрного, душащего, жирного дыма от пылающих нефтяных скважин и сдавленного плача ребёнка. Тихого, беспомощного, раздавленного лязгом танковых гусениц и воем реактивных самолётов. Этот несказочный Восток пах только смертью!

Лев вставал среди ночи с мокрой головой, выходил на балкон, умиротворяясь спящей Москвой, тёр ладонями холодный лоб, вновь и вновь давая себе слово, что он туда больше не поедет. Сегодняшние проблемы Ирака, Ливии, Сирии, Йемена, Египта и так далее — это внутренние дела данных стран, никоим боком не касающиеся его воровской деятельности, проходившей в этих землях шайтан его разберёт сколько лет назад! И всё-таки, всё-таки, всё-таки…

Как говорят мудрецы, «человек предполагает, но Аллах знает лучше». И вот в один прекрасный (или ужасный) день помощник прокурора господин Оболенский вдруг поймал себя на том, что его со всех сторон окружают сплошные азиаты… Ей-богу!

Они были везде — вычищали улицы, подавали кофе в «Шоколаднице», ремонтировали подъезд его дома, торговали шаурмой у ближайшего метро, трудились носильщиками и грузчиками в супермаркетах и, казалось, превращали привычную его детству старую русскую Москву в некое подобие оголтелого многонационального Нью-Йорка. С той лишь разницей, что там везде мелькали чернокожие, а тут узкоглазые лица.

Мир явственно менялся, непонятно кому в угоду, но теперь те, кого было так удобно и дёшево позвать на время, незаметно оседали здесь навсегда. Закончив одну работу, они тут же брались за другую, благо избалованные москвичи, свысока поругивая приезжих, тем не менее, всегда находили им занятие, спихивая на чужие плечи всё, чем гнушались заняться сами. Столица постепенно, но целенаправленно становилась всё более и более евразийской…

Разумеется, Льва это раздражало. Он, так же как и большинство россиян, искренне полагал, что каждый народ хочет и должен жить на своей исторической родине и ничего плохого в этом нет. Однако, когда на глазах у него трое парней с жёлто-чёрно-белыми значками окружили пожилую казашку с двумя багажными сумками, его сердце ёкнуло. Он даже не осознал до конца, в какой момент вмешался, но ценой порванной рубашки и разбитого кулака в три пинка разогнал юных националистов!

Женщина едва ли не на коленях благодарила своего избавителя и на прощанье, не слушая возражений, сунула ему большущее яндыкское яблоко. С этого невинного фрукта всё и началось…

Нет, Оболенский не стал тут же его есть, а сунул в карман пиджака и пошёл себе дальше. За два квартала до его дома, у перекрёстка, стояли ларьки с фруктами. Мой друг, приценившись там-сям, решил, что эти азиаты вконец задрали цены и в «Магните» оно будет дешевле, но стоило ему сделать шаг в сторону, как…

— Эй, зачем яблоко в карман взял? Платить надо!

— С чего это взял? Это моё.

— Ага как врёт, да?! — осуждающе возвысил голос молодой узбек с коричневым лицом. — А ещё москвич называется… Понаехал тут!

— Ты мне тут ещё порассуждай, кто куда понаехал, — рявкнул обиженный в лучших чувствах Лев Оболенский. — Я сейчас милицию вызову!

— Вах, смотрите на него, люди, — вступился за собрата пожилой азиат в грязном белом фартуке поверх не менее грязного халата, — сам украл и ещё нам угрожает, совсем стыд потерял, да?

— Мы тут тоже милицию вызовем! — дружно загомонили продавцы, и потомок древнего дворянского рода, коим Лев вечно и к месту и не к месту гордился, невольно отступил.

И вовсе не потому, что испугался, а потому, что происходящее само по себе было невероятно дико! Как это; на него, русского, коренного москвича, в столице России, в центре города, нападают какие-то заезжие узбеки, обвиняя в воровстве! И кого?! Его, бывшего Багдадского вора, грозу эмиров, кошмар караванов, ходячий ужас дворцовой стражи, который если уж крал, так никогда не попадался! На его счастье, мимо проходил полицейский наряд. Лев радостно кинулся навстречу и…

— Сержант Бельдыев. Ваши документы, гражданин.

— При чём тут мои документы? — Оболенский с нарастающей паникой отметил, как молодой продавец что-то быстро строчит на непонятном языке второму милиционеру, а тот сурово и понимающе кивает.

— Значит, никаких документов не имеем? Пройдёмте с нами.

— Да никуда я с вами не пойду, я…

Он и опомниться не успел, как был атакован целой толпой азиатов, скручен по рукам и ногам, а сержант Бельдыев чем-то коротко и сильно ударил его по голове. Последнее, что Лев разобрал, проваливаясь в плотный душный туман, были слова:

— Совсем бандит, да, наверное, из новых русских. Тащите его в отделение, там разберёмся…

Потом были звёздочки, кружочки, птички и маленькие шайтанчики, кругами носящиеся вокруг его головы. Звёзды молчали, кружочки тоже, птицы щебетали на все лады, а шайтанчики противно хихикали, словно только что сделали какую-то невероятную пакость. Остатками неотбитых мозгов Лев понял, что сопротивление бессмысленно, и признал, что если совсем уж по совести, то у нечистого были причины до него докапываться и, возможно, его месть удалась…

«Алла-а, ир-рахим… шайтани… Блин, не помню! Короче, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного, а?» — мысленно пробормотал наш герой, голова прояснилась, кружащиеся пятнышки исчезли, вокруг явственно потеплело, но он по-прежнему был несвободен и его всё так же куда-то волокли без малейшего политесу.

Оболенский попробовал было временно покориться судьбе, как чей-то властный голос остановил его обидчиков:

— Куда вы тащите этого несчастного, о правоверные?

— В зиндан, почтеннейший шейх, — после секундной заминки ответил кто-то. — Этот нехороший человек — вор, он украл яблоко на базаре и оскорбил честных купцов благородной Бухары!

— Он — чужеземец и вполне мог не знать наших законов. Аллах, Всемилостивейший и Всемогущественный, велит прощать невольное незнание, за что и да простит Он вас в Судный день. Отпустите несчастного!

— Слушаемся и повинуемся, о шейх Хайям-Кар! Да продлит небо ваши годы бесконечно. Но будет ли за это какая-нибудь награда вашим ничтожным рабам?

— Пошли прочь!!!

От такого громоподобного рёва Оболенский окончательно пришёл в себя, а двое стражников дунули вдоль по ночной улочке не оборачиваясь, едва не роняя от страха щиты и копья.

— Иди за мной, незнакомец, — приказал тот, кого звали Хайям-Кар.

Мой друг быстро огляделся, тихо, сквозь зубы выругался неприличными словами и молча проследовал за суровым худым стариком в чёрных одеждах.

Быстро сгущались сумерки, ибо ночь на Востоке падает, как чёрная вуаль на лицо неприступной красавицы, делая окружающий мир таинственным и волшебным. Высокие чинары становятся похожими на спящие минареты, мерцающая вода в арыке отливает живым серебром, маленькие дома на окраинах превращаются в волшебную колоннаду белого и розового лукума, подаваемого на расписном блюдце, а высоко в небе протирают заспанные глазки первые застенчивые звёздочки…

— Салам алейкум, Лёва-джан, — сказал старик, когда они уселись на тёплые камни у реки.

— Здоровей бывали, Бабудай-Ага. — Оболенский радушно обнял старого знакомого. — Хорошо замаскировался, только ноги при ходьбе включать не забывай, а то просто паришь над планетой.

— Привычка, — виновато улыбнулся джинн. — Как ты там, почтеннейший? Как дом, семья, достаток, друзья и жёны?

— Всё супер, особенно жёны. Ты, главное, Маше об этом не ляпни — убьёт на фиг!

— Жён? — ужаснулся Бабудай-Ага.

— Нас! — со вздохом поправил Лев. — А чего ты так маскарадно вырядился, словно беглый преступник-визирь с гематомой на всю голову?

— Твой ум не знает разумных границ, почтеннейший…

— Мм, это был комплимент или наезд?

— О человек, — грустно улыбнулся узкоглазый джинн. — Иногда ты упрямством и наглостью напоминаешь мне нашего общего длинноухого друга с именем детей Сиона. Довольно ли тебе будет знания того, что ты здесь неслучайно? Мир вновь нуждается в Багдадском воре, и силой того, чьё имя я назвать не вправе, ты вновь вернулся, дабы вписать на скрижалях Вечности новые страницы!

— А без патетики никак?

— Никак.

— Ладно, что надо украсть, чтобы ты вернул меня домой к ужину?

— Останови меня.

— Чего?! — вытаращился Лев, но Бабудай-Ага уже зыбко таял в тёплом мареве ночи.

— Алле, стой! Куда пошёл? Стой, мы ещё с тобой не договорили-и! — заорал широкоплечий россиянин, бросился в погоню, увяз штиблетами в бархане, рухнул носом в песок и… проснулся.

Нет, нет, не так, как в дурных романах, когда мы долго следим за головокружительными приключениями героя, а в конце оказывается, что ему всё это просто приснилось. С одной стороны, даже чуток завидуешь человеку (вот снятся же кому-то такие обалденные сны!), а с другой — как-то всё-таки раздражает… В нашем случае происходящее оказалось значительно круче любых фантазий моего друга.

Он встретил это утро, как и всякий праведный мусульманин, проснувшись за несколько минут до пения муэдзина, призывающего верующих к утренней молитве. Отбросил одеяло, накинул старенький халат, просеменил в угол, достал и расстелил на полу маленький коврик, после чего опустился на колени. Его язык повторял с детства привычные слова:

— Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его!

Оболенский, как всегда, закончил свою молитву чуток раньше, чем это было положено, ибо настоящий вор должен выходить на работу до появления клиентуры. Как истинный лев, он отправлялся на охоту в городские джунгли, садился в засаду на базаре и ждал свою добычу — неторопливого крестьянина, зажиточного ремесленника, надменного купца, да кого угодно, лишь бы с деньгами. Его промысел был скромным и достался в наследство ещё от деда, а тому от его прадеда, и так бессчётное поколение времён до тех пор, когда первый питекантроп сообразил, что можно не бежать с высунутым языком за мамонтом, а просто стибрить банан у соседа…

— Утро красит нежным светом стены древнего… ля-ля! — пропел Лев просыпающейся Бухаре, выходя на её полусонные улицы.

Метельщики и пожилые сторожа приветствовали его мрачными, укоризненными взглядами, но поделать что-либо не могли. Вор шёл уверенной, чуть пританцовывающей походкой, и казалось, он мог сунуть себе за пазуху весь город, потому что ещё никому ни разу не удавалось поймать его за руку. Не иначе как сам шайтан хранил его от гнева праведных, но рано или поздно справедливость и закон восторжествуют, и тогда не миновать ослушнику шариата кизиловых палок…

Наш герой неторопливым шагом добрался до базара, подкрепившись по пути украденной лепёшкой и горстью изюма, на ходу выдул пол-литра воды у зазевавшегося продавца и намётанным взглядом выбрал себе жертву дня. Невысокий, крепенький дехканин в запылённой одежде путешественника сидел на сером упитанном ослике и о чём-то увлечённо расспрашивал прохожего. Вся его фигура буквально излучала наив и простодушие…

— Раз пошли на дело я и Рабинович, — тихо замурлыкал Лев незнакомую доселе песенку, подкрадываясь к бедолаге сзади.

А там уже всё было бы легко до смешного: случайный толчок, искренние извинения, заверение во взаимной дружбе, любви до гроба, приглашение погостить, если караван-сарай занят… и уйти, пятясь, мелкими шажками, стараясь, чтоб чужие таньга не слишком откровенно позванивали в кармане. Но тут ослик повернул левое ухо, затем правое, оглянулся, сделал круглые глаза и…

— Не понял?! — тихо выдохнул любитель чужих кошельков, когда осёл издал невероятный по мощи и долготе вопль щенячьего восторга, сбросил хозяина, встал на дыбы и кинулся на шею Оболенскому, как к родной маме.

Лев в мгновение ока был сбит с ног, потом бесчеловечно вылизан, обслюнявлен, затискан, обнюхан и расцелован до интимности с ног до головы!

— Мама-а! — взвыл он, отплёвываясь и протирая глаза. — Уберите психическую скотину!

— Воистину, это самый подлый, злобный и бесчестный ишак из всех созданных Аллахом, — со стоном подтвердил поднимающийся хозяин осла, взглянул на Льва и вдруг кинулся на него с неменьшим пылом: — Багдадский вор! О, как долго я тебя искал, свет моих очей!

Пытавшийся было встать Оболенский был вторично брошен наземь и прижат братской тушей крепкого дехканина. Ситуация резко выходила из-под контроля, вокруг начал быстро собираться любопытный народ.

— Что случилось, правоверные?

— Вор хотел ограбить честного мусульманина!

— Ва-ах, как только Аллах такое допускает?

— Но тот поймал его за нечестную руку! Смотрите, они борются, как муж и жена, соединённые по шариату?!

— Вай мэ, вроде не запрещено, раз Аллах допускает…

— Люди, туда же ещё и осёл лезет!

— А что, ослу с ними нельзя?!

— Вай дод, не знаю, Аллах иногда и не такое допускает…

— Ты что творишь, кретиноид?! — отплёвываясь, взвыл Лев, с трудом оторвав от себя целующегося незнакомца. — Отвянь, противный, я не такой!

— А то я не знаю, Лёва-джан… Дай обниму ещё раз, или у меня разольётся желчь от переизбытка чувств и тебе придётся вести меня в чайхану, в отдельный покой, где до самого вечера отпаивать красным вином в обход всех заветов Корана! Но всё равно мои щёки будут пылать от радости нашей встречи!

— Слезь с меня, Элтон Джон в голубой тюбетейке! Мне линять надо-о!!!

А хрен вам, не растущий в здешних широтах! Базарный народ Бухары уже завёлся. Слышались призывы к властям, но кольцо сочувствующих сжималось всё плотнее, изыскивая, как бы до прихода слуг закона излить хоть на кого-то праведный гнев истинных мусульман, по долгу веры знающих, как и чем наказывать бесстыжего вора. Тем более такого, всех доставшего, как наш московский герой и мой, если не забыли, друг…

— Стража, стража!

— В ухо не ори, да? Храни Аллах нашу стражу, когда её надо, то она вечно не тут… А что, правоверные, мы разве сами не справимся? Вора должно побивать камнями!

— Вай мэ, зачем так говоришь, вразуми тебя Всевышний?! Это блудницу пристало побивать камнями при четырёх свидетелях.

— Так взгляни на этого осла! Он целуется с ними обоими, как блудница! Мы все свидетели, хвала Аллаху, у нас есть повод их побить!

Отдадим должное длинным ушам непарнокопытного, ослик мигом сообразил, что дело пахнет керосином, и спешно сделал ноги. Он явно не хотел, чтоб его сочли блудницей. А вот когда народ уже не в шутку начал награждать Оболенского тумаками, опомнился уже и Насреддин:

— Люди, за что вы его бьёте?

— Он вор и украл у тебя кошелёк!

— А-а… э-э… всё это козни шайтана, ибо это не мой кошелёк! — невнятно замялся домулло. — Я его, как бы поточнее сказать, шёл, шёл и…

— Украл, — погромче буркнул Лев, пользуясь тем, что о нём на минутку забыли.

— Вай мэ, воистину, мусульмане, вот кто настоящий вор! — Недалёкие жители благородной Бухары охотно перекинулись в другую сторону. — Бей его!

Оболенский с трудом встал, отряхнулся и, морщась от боли во всех местах, тихо двинул было наутёк по-английски, как неизвестное доселе чувство развернуло его назад. Кажется, это называется совестью…

— Хамы! Холопы! Быдло! В смысле какого лешего вы его бьёте, раз я вор?!

— И вправду, мусульмане, ведь если они оба воры, зачем нам бить одного? Надо обоим воздать кизиловыми палками! Тащим их к кади! А может, прямо здесь воздадим?

Лев успел от души съездить по мордасам двоим самым резвым, но людей на базаре всегда больше одного, а потому законопослушная толпа радостно повязала и того и другого, сдав приятелей на руки наконец-то подоспевшей страже. Четвёрка мрачных, заспанных слуг бухарского эмира, грозно хмуря брови, толкнула нашу парочку и с почётом двинулась к дому кади — верховного судьи города, облечённого властью и правом разбираться в делах, казня и милуя по собственному усмотрению. Несколько шагов толпа даже сопровождала их, а потом врождённое восточное милосердие дало о себе знать, ибо каждому известна строгость законов для богатого и для бедного…

— Вай мэ, какой белокожий, голубоглазый, светловолосый, как жалко его — страшненький…

— Ну и что с того, что они воры, зато у них любовь! Аллах да смилуется над ними…

— Аллах-то смилуется, а вот кади не очень прислушивается к его мнению.

— Их казнят? Сейчас буду плакать.

— Ай, зачем казнят, дадут по спине тысячу ударов кизиловой палкой, и иди домой!

— Ну да, если хоть что-то от спины останется…

— Зачем мы так с ними, мусульмане, я же теперь уснуть не смогу?!

— Хорошо хоть осёл успел сбежать, не выдадим его, правоверные!

Пока они шли через шумный базар, под проклятия и стоны сострадания, Ходжа изо всех сил старался опускать голову пониже, пряча лицо. Бывший же россиянин, наоборот, шёл с высоко задранным подбородком, всем видом показывая независимость и свободолюбивый нрав потомка благородного русского дворянства!

Пылающее солнце замерло в вышине, сияя на синем куполе неба, как всевидящее око Господа, озаряющее последний путь двух закоренелых преступников.

Ходжа ни на миг не сомневался, что кади узнает его, и тогда самое милостивое наказание для «возмутителя спокойствия» будет посажение на кол! Лев тоже не строил насчёт себя особых иллюзий, тем более что к судье его приводили уже трижды, но бездоказательно, и в последний раз кади пообещал обезглавить его по-любому, ибо надоел, блин! Поэтому, как только они перешли в узкий лабиринт улиц, направляясь к нужному кварталу, бдительный Насреддин быстро заметил соратнику:

— Лёва-джан, о свет очей моих, суперстар Багдада, любитель гаремов и посрамитель шайтанов, ты как это, вконец офигел, да? Ты что, совсем решил меня не узнавать?!

— Да я тебя, прощелыгу узкоглазого, в первый раз в жизни вижу, — вяло огрызнулся Оболенский, — и боюсь, что уже в последний…

— Я твой друг и брат, Ходжа Насреддин!!!

— Не болтать! — припугнул ближайший стражник, и эфенди словил древком копья по тюбетейке. Это быстро настроило его на более решительный лад.

— Ах ты, паршивый сын шакала, дитя гиены, помёт ехидны и отрыжка старого верблюда! Не узнаёт он меня, вай мэ?! Да на твоих глазах, низкий изменник, я обхитрю этих стражей и уйду на свободу! А если ты не вспомнишь искусство Багдадского вора, то, клянусь Всевышним, сегодня же твоя голова упадёт на «коврик крови»…

— Чё пристал? Я не знаю тебя, не знаю никакого Багдадского вора, я тихий жулик из Бухары и не…

— Я тебя предупредил, — коварно ощерился герой народных анекдотов, повернулся к самому старшему стражу и начал: — О великий воин и благородный господин, дозволено ли будет такому беспросветному грешнику, как я, до прихода к кади облегчить свою душу молитвой?

— Валяй, но покороче! — сурово кивнул бородой стражник.

Ходжа послушно опустился на колени и длинной скороговоркой зачастил:

— О Аллах Всемилостивейший и Всемогущественный! Прошу тебя, пусть зарытый мною клад в тысячу динаров, две тысячи дирхемов и три тысячи таньга найдёт достойный человек, который употребит пятую часть этих денег на молитвы о моей пропащей душе… Ну вот вроде и всё, пошли?

Оболенский был готов поклясться всем на свете, что это банальное разводилово он уже слышал и видел, но где и когда?! Память отгораживалась чёрной стеной забвения, плотной и неприступной, как Великая Китайская… Но этот странный незнакомец вёл себя как его старый друг, которых у него никогда не было, а тот ослик радовался ему, словно любимому хозяину! Хотя откуда бы у бедного вора деньги на домашний скот? И вообще, хотя всё происходящее выглядело необъяснимой мистификацией, но казалось, вот-вот, ещё миг, и загадка перестанет быть таковой, все детали мозаики встанут на свои места, а правда восторжествует! Однако пока-а…

— Я не знаю тебя, — устало вздохнув, сдался Лев.

— А я напомню, — сладко шепнул Насреддин, отвешивая другу сурового пенделя с носка в копчик!

Оболенский взвыл и… выругался незнакомым матом. То есть это были яркие и насыщенные слова, вырвавшиеся из самых потаённых глубин необъятной русской души. На мгновение он остановился, медленно, словно бы пробуя на вкус, не торопясь, повторил по памяти всю комбинацию из пяти слов, прикрыл глаза и… вспомнил!

Хайям ибн Омар, Ходжа, Рабинович, Багдад, Шехмет, Джамиля… Аслан-бей, Самарканд, Кара-Анчар… большие города и маленькие кишлаки… арык, караван-сарай, зиндан, гарем, гарем, гарем!!! На последнем слове бывший помощник прокурора окончательно пришёл в себя, но главное, понял, кто он такой и зачем его сюда притащили…

— Алле, служивые, чего приуныли? Вон начальник ваш с напарником другана моего на другой конец города потащили, клад выкапывать будут. А вы чем хуже? С вами-то хоть поделятся?

— Молчи, грязный вор, — без энтузиазма пригрозили ему два крепыша. По постным лицам было видно, что они и не надеются на свою долю.

— Ладно уж, — царственно повёл плечами Лев, — суньте руку за пазуху, там кошелёк. Дербаньте, пока начальство далеко.

Счастливые стражники, побросав копья и щиты, коршунами накинулись делить нежданную добычу.

— О бесчестный вор и подлый преступник, но здесь всего девять таньга, — обиженно протянули оба. — На двоих, ай-ай-ай, не делится…

— Ну я ж вам тоже не банкомат, — хмуря бровь, призадумался Оболенский. — Но одна таньга — это одна таньга, она липшей не бывает. Предлагаю пари, один берёт щит и лупит другого по голове. Тот, у кого громче получится, значит, и…

Его даже не дослушали. Бодрые стражники, не сговариваясь, бросили копья и схватились за щиты. Один ухнул другого по маковке в тот самый момент, когда второй въехал ему краем щита в висок. Два тела рухнули одновременно, обоих спасли медные шлемы, хотя гула было-о, как от удара молотком по пустому ведру…

— А по полтаньга поделить не судьба никак? Да, если Аллах наказал, добавлять уже не надо, — глубокомысленно изрёк наш герой, легко скинул верёвки с запястий, и, уложив стражей в самой неприличной позе, подсказанной ему его шибко вольной фантазией, прислонился спиной к глиняной стенке ближайшего дома. — И чем же меня так по мозгам напружинило, что я ничего не помнил? Неужели Бабудай-Ага устроил, карданный вал ему в заднюю дверцу?! Ладно, наплющу нос этому джинну при встрече. А сейчас есть тема поважнее: под какими часами мне ждать с букетиком друга и собутыльника? Мм… ну, на Востоке, если не оговорено заранее, джентльмены всегда встречаются на виду в приличном клубе. То есть в самой известной чайхане на базаре!

Определившись с генеральной идеей, он беззаботно поправил тюбетейку, с трудом удерживающуюся на пшеничных кудрях, и, насвистывая, двинулся вдоль арыка. Его славянская душа пела! И вовсе не потому, что Лев вспомнил, кто он есть, а совсем по иной причине, внятно сформулировать которую вряд ли сумел бы и он сам. Я попробую лишь угадать, но уверен, что едва ли ошибусь, предположив, что… Льву здесь нравилось!

Дивный воздух Востока, пахнущий жаркими страстями и пряностями, дыхание горячего песка под ногами, неумолимая ласка пылающего солнца, прерывистый шёпот смуглолицых красавиц, завораживающая высота голубых минаретов и, воистину, бездонное небо, накрывающее весь мир куполом надежды и веры в высокий замысел Творца!

Поверьте, ведь дело вовсе не в том, что здесь всегда жила сказка. Вернее, не только в этом. Как бы мы ни романтизировали «Тысячу и одну ночь», но средний россиянин вряд ли бы обрадовался прописке в своём микрорайоне… злобных ифритов, вызывающих бури, могучих джиннов, перемещающих дворцы, вампиров-гулей, поедающих людей, старух-колдуний с одним зубом (способным перерубить ствол дерева!), а уж тем более бегающих взад-вперёд по своим делам мелких и крупных шайтанов.

Представлять подобное в своих фантазиях весело и забавно, а вот жить в таком кавардаке — уже увольте! У каждого из нас и своих проблем хватает: дом, работа, зарплата, экология, ГАИ, ЖЭК, тёща… куда нам ещё и восточную нечисть? Я горячился, Насреддин важно кивал, со всем соглашаясь и налегая на конфеты «Коркунов», а новая история моего друга расцвечивалась свежими красками.

— То есть он опять потерял память?

— Не совсем, — поправил меня Ходжа. — Память мигом вернулась к нему после хорошего пинка под зад! Причём очень важно было правильно пнуть. Я с первого раза попал в нужную точку.

— А-а, видимо, прямо в нервное окончание. Это как акупунктура, иглолечение?

— Что-то вроде.

— Как я понимаю, Бабудай-Ага этим просто сделал вам подарок.

— И не говорите, почтеннейший, такое развлечение…

…Примерно пару часов спустя в самой большой и многолюдной чайхане Бухары, за низеньким дастарханным столиком, встретились двое. Скромный, толстенький стражник эмира, демонстративно не желающий привлекать к себе внимание, и здоровенный еврей-ростовщик с подозрительно длинными пейсами, развалившийся на подушках и непозволительно громко покрикивающий на хозяина заведения.

— Лёва-джан, хоть чуть-чуть покажи то, что ты ошибочно называешь воспитанием. Евреи в мусульманском мире не ведут себя столь вызывающе…

— А как же Холокост, а одесские погромы, а печи Бухенвальда, а великая Шестидневная война в Палестине за создание государства Израиль? Где ваше чувство вины перед моим вечно угнетённым народом?!

— Но ты не еврей.

— Не еврей, — честно согласился Лев, поправляя кипу. — Но хоть разок-то поприкалываться могу? Хозяин! Ещё чаю моему другу! А мне кошерного вина, мацу и рыбу-фиш!

Пожилой бухарец с пузом круглым, как казан, неодобрительно прищёлкнул языком, выразительно похлопав по большому мясницкому ножу, торчащему за широким поясом.

Оболенский лениво улыбнулся и щелчком большого пальца отправил ему золотую монету.

— Ты с ума сошёл?! Хватило бы и пяти таньга!

— А чего жадничать, это же не мои деньги, — ещё шире улыбнулся Багдадский вор, и Насреддин вынужденно согласился.

Чайханщик быстро поставил перед ним горячий чайник и блюдечко с колотым жёлтым сахаром.

— А теперь, о мой вороватый друг, поведай моему истомлённому разлукой сердцу, каким безумным ветром пустыни тебя занесло в Бухару?

— Джинн. Где?!

— Я имею в виду, что меня, как всегда, притащил Бабудай-Ага.

— Неймётся ему…

— В точку, — почесав в загривке, подтвердил Лев. — Я так понял, что у вас тут опять не всё тип-топ? Давай колись, какие проблемы сотрясают родину моего покойного дедушки на этот раз.

— Эмир угнетает народ, богатые обижают бедных, муллы крадут пожертвования, шейхи обманывают верующих в мечетях, караванные тропы полны разбойников, городские улицы кишат грабителями, кругом разврат, мерзость, взяточничество и нарушение законов… Да нет, вроде всё как всегда, Лёва-джан.

Собеседники церемонно отхлебнули чаю и продолжили.

— Теперь позволь мне самому ответить тебе на вопрос, который давно читаю в твоих голубых глазах…

— Ходжа, ты так произносишь слово «голубых», что я невольно краснею. Имей в виду, ты не в моём вкусе.

— Вай мэ, не перебивай, уважаемый, ибо я хотел рассказать о Джамиле. — Насреддин выдержал театральную паузу. — Она вернулась в Багдад.

— И…?

— И?

— Я первый спросил «и?», то есть не томи, что дальше-то?

— Не знаю, уважаемый. В тот день, когда я увидел её на улицах Багдада, за мной гнались сразу двенадцать стражников, и если бы не резвость моего ишака, мы бы сейчас не наслаждались беседой в этой дивной чайхане…

— Она не икряная?

— Чайхана?!! — едва не поперхнулся Ходжа, но, подумав, быстро поправился: — Не могу сказать наверняка: на твоей возлюбленной было свободное платье, а подойти и спросить прямо мне не позволили стражники, они были так настырны в своем внимании к моей скромной особе…

Оболенский откинулся на смятые подушки и мечтательно прикрыл глаза, вспоминая невысокую черноволосую красавицу, некогда избавленную им от злобного мужа-гуля и толпы его пустынных прихлебателей. Причудливые нити судьбы навек связали сердце женатого москвича нашего времени и сердечко молоденькой вдовы с окраин сказочного Багдада. Если Всевышнему будет угодно свести их в третий раз, то Лев уже не поклялся бы, что вновь сумеет уйти от своей восточной любви…

— Трудно делить сердце пополам, — без напряжения читая мысли друга, вздохнул Насреддин. — Ещё трудней навеки положить его к ногам одной женщины. Возможно, поэтому Аллах разрешил верующим иметь четырёх жён. Но, между нами говоря, Лёвушка, не делай этого. Я разок попробовал и… Поверь, четыре жены — это ад! Четыре тёщи, вечно засиживающиеся у тебя в гостях, четыре тестя, приходящие за подарками каждый месяц, четыре пары белых нижних штанов, ежедневно сушащихся на верёвках во дворе… Но что хуже всего — недозволенные дни у них тоже сходятся, словно нахалки сговорились!

— «Каждому просящему у тебя — дай», — слишком вольно трактуя Библию, припомнил Лев. — Тем более мужу!

— Золотые слова… Но попробуй объяснить их истинный смысл женщине?!

Разговор соскальзывал в привычную для мужчин колею и требовал вина. Увы, толстый чайханщик возмущённо замахал руками, грозно расколотил поднос, трижды прочёл молитву против шайтана, но запрещённый алкоголь так и не выдал. По цвету его носа было заметно, что он тихонько злоупотребляет в одиночку, прикрыв лавочку и разогнав клиентуру, но делиться не станет, хоть с ним дерись…

— У нас в Москве такая исламская кафешка прогорела бы за месяц! Слушай, а хоть танцы живота здесь показывают?

— Ну если только сам хозяин станцует. Попроси его.

— Не-э, я не согласен! — Мигом представив себе небритого раздевающегося толстяка с волосатым пузом, Лев решительно поднялся и потянул за шиворот домулло. — Пошли поищем самую низкопробную забегаловку и отпразднуем моё возвращение не по-пионерски!

— Вах, неужели ты имеешь в виду вино, девочек, приятных глазу, «укус пчелы» и прочие нарушения шариата?! Я с тобой!

Они щедро сыпанули на дастархан горсть медных монет и только-только вышли наружу, как на улице были моментально атакованы высоким тощим евреем в нижней рубахе и коротких белых подштанниках. За его спиной сурово топтались два незнакомых стражника. Оболенский впервые пожалел, что уголовная этика не позволяет убирать свидетелей. Крючконосая «жертва» с пейсами спалила его на корню, как шкодливого котёнка…

— Ага, теперь ты попался! И вот он, злодей! Вот он, хватайте его, о доблестные стражи, и да будет вам награда от Всевышнего!

— Ты обещал нам сто таньга, если мы найдём твою одежду, — строго поправили стражники.

Лев открыл было рот, но Насреддин бесцеремонно захлопнул его ему метким тычком кулака снизу.

— Дай мне поразвлечься. Недаром сказано: «Кто имеет медный щит, тот имеет медный лоб». Итак, о мои собратья по службе, я первый поймал вора! По чести половина обещанных денег должна принадлежать мне.

— Воистину сам шайтан задержал нас… Треть денег твоя, о собрат по оружию!

— Отойдём в сторону, братья, и честно решим наши дела, Всевышний любит справедливость.

По знаку Ходжи вся компания отошла на задний двор, где Оболенскому пришлось разоблачиться и быстренько вернуть все украденные вещи. Молодой еврей радостно приоделся в своё традиционное платье, и вот тогда началась обещанная трагикомедия. Начал, разумеется, сам режиссёр, он же сценарист, он же исполнитель главной роли, он же продюсер, он же… В общем, всё как у Михалкова.

— Иудей, тебе вернули твои одежды. Отдай же нам обещанные сто таньга, дабы мы с братьями разделили их, — величественно пропел Ходжа, поправляя сползающий набок шлем.

— Конечно, конечно, конечно… Ай, у меня же был кошелёк! Вот тут, в кармане. Нет, таки он в другом. Ах нет, в поясе… О Яхве, где мои деньги?!

— Нам это неведомо, — вместе со стражниками кивнул домулло. — Но заплати нам обещанное, ибо мы сдержали слово!

— Да, да, да… Но как? У меня нет денег, они были в моей одежде, то есть когда она была моей, — засуетился еврей, но быстро прозрел: — Так ведь наверняка этот бесчестный тип украл их! Он украл и мой кошелёк!

— Обыщите его, братья.

Два стражника быстро облапали стоящего голышом Оболенского и, разумеется, ничего не нашли. Ещё бы, искомый кошель кошерных денег давно пригрелся за пазухой Насреддина…

— Ничего нет.

— Вай мэ, что же делать? Если честный стражник перестанет получать заслуженную награду за свой труд — небо огорчится, а мир перевернётся!

— Да ведь вам и так платят жалованье с наших налогов, вымогатели, — громко вякнул еврей и прикусил язык, но поздно.

— Как смеешь ты, немусульманин, осуждать наше законное право на обещанные благодарности, подношения и награды?! — грозно обрушились на него все трое стражников. (Одного можно было поставить в кавычки, но суть-то от этого не менялась.) — Это установление самого Всевышнего! Если мы не будем брать, то кто будет? Верни нам наши честные таньга, о хитроизворотливый иноверец!

Далее по сценарию бедный еврейский юноша битых двадцать минут с пеной у рта доказывал, клянясь священной Торой и бородой пророка Моисея, что он вовсе не это имел в виду, и если стражникам так нравится брать взятки, пусть берут ради аллаха, таки кто он такой, чтоб их в этом упрекать?! Вот тут он по-настоящему понял, что опять сболтнул лишнего, но как удержаться, если спор — вторая натура еврея…

— Вай дод, какими чёрными словами он оскорбил нас! Его гневные речи кислотой выжгли мне сердце, взволновали желчь и опустили печень. — Ходжа не стал сдерживать фальшивых слёз и одним красивым жестом добил сочувствующую публику. — Братья мои, а того ли мы поймали? Этот человек даже не знает, где карманы на его одежде и есть ли в них кошелёк с нашими таньга?

— Воистину, — переглянулись стражи.

— Эй, что за… Это я! Я пострадавший! А он у меня украл одежду! Он у меня, а не я у него! Вы что, совсем ослепли?!

— Молчи, иблис лукавый! Все иудеи на одно лицо, — бесстыже соврал герой народных анекдотов, визуально обобщив широкоплечего блондина Льва и стройного чернокудрого семита.

В один миг его заставили раздеться, вернуть вещи, облачили в них Оболенского, который в знак благодарности почтительно обнял «мудрого слугу закона» и, «получив» деньги назад, без проблем одарил стражей аж по динару на каждого. После чего все праведные вопли типа «Так вот же он, мой кошелёк!» уже не имели веса. Молодого еврея безбожно кинули, да ещё и добавили плюшек за «клевету и оскорбление честных людей»…

Таким образом Багдадский вор начал свой чёрный путь по Бухаре с добросовестного или бессовестного ограбления трудолюбивого клана ростовщиков. А поскольку ислам запрещает правоверным давать в долг под проценты, то мой друг даже не понял, на какую могущественную и страшную организацию он задрал лапку. Его такие мелочи никогда не волновали…

— О мои братья по оружию, ведите этого низкого лжеца в иудейские торговые ряды. Если и там он не будет узнан — киньте в зиндан бесстыдника, оскорбляющего наш нелёгкий труд.

— А куда пойдёшь ты, брат? — спросили стражники, по ходу дела связывая руки не прекращающему ругаться на иврите (и, как мы понимаем, ни в чём не повинному) молодому еврею в подштанниках.

— Завершу свой обход базара. Быть может, мне удастся найти ещё одного нарушителя спокойствия, наказав его на пару лишних таньга.

— Лишних таньга не бывает.

Резюмировав очевидное, слуги закона кивнули Ходже и невежливыми пинками погнали несчастного на опознание в еврейский квартал.

— Что с ним будет? — чисто из вежливости спросил Оболенский.

— Оправдают и откупят деньгами, — равнодушно отмахнулся Насреддин. — Мы же в Бухаре, а не в Багдаде. Здесь не принято сажать на кол человека, у которого есть чем платить.

— Коррупция, значит?

— Она самая, Лёва-джан.

Определившись с основной общегосударственной проблемой, соучастники спокойненько отправились на поиски верного Рабиновича. Данный эпитет к ослику прилагался довольно часто, причём из уст обоих владельцев. Что, согласитесь, уже само по себе было нелогичным — ведь если оба твоих хозяина уверяют друг друга в твоей преданности им, то кто-то один наверняка ошибается. А в случае с Рабиновичем, похоже, ошибались оба. Меж тем лопоухий «слуга двух господ», цокая новенькими подковками, шествовал себе меж торговых рядов, высокомерно кося по сторонам на крикливых продавцов и суетящихся покупателей. Базар кипел, бурлил, шумел грозовым прибоем, неумолимо и ярко, словно жил своей собственной жизнью, отдельно от всего мира и сам вмещая в себя весь мир. Люди всех национальностей и возрастов, всякой веры и цвета кожи сливались в единое живое море, колышущееся, не затихающее ни на мгновение, торгующее, покупающее, лгущее, обманывающее, всучивающее, достающее, расхваливающее, обвиняющее, поющее, рыдающее, смеющееся, бьющее себя кулаками в грудь, ибо «клянусь Аллахом, это лучшие персики по обе стороны океана, а ткани моего соседа годны лишь на то, чтобы шайтан подтирал ими свою порочную задницу… Персики купи, да!». Что отвечал на это сосед, не стоит даже воспроизводить, так как мои книги читают и дети. Послушаем лучше других, ведь на базаре главное — слово…

— Женская кожа! Лучшая женская кожа! Башмачки, плащи, кошельки, сапожки из женской кожи… ай! Почему дерёшься, хозяин?! А-а… Продажа изделий из кожи ДЛЯ женщи-и-ин! Сразу надо было сказать, зачем сначала палкой по голове…

— Ай, уважаемый, подходи сюда! Купи плов, кушай плов, вкусный плов, полезный плов, из лучшего риса, с мясом молодого барашка, с морковью, луком, тмином, изюмом и горохом нут! Покупа-ай! Что сказал? Ты уже покушал плов? Где?! Вон там?!! Вай мэ-э… надеюсь, они тебя отравили…

— Сабли, кинжалы, ножи из самого Дамаска! Даже из ножен вытаскивать страшно, боюсь порезаться. Тебе надо, ты вытаскивай, да… Не маши ею, не маши! Ай-ай-ай… Ну, теперь сам поднимай своё ухо. Нет, кошка не утащит. Она уже сытая, с утра все покупатели саблями машут…

Одинокий, праздношатающийся ослик не мог не привлекать к себе внимания. На него оборачивались, окликали, ища взглядом хозяина, пытались поймать за уздечку и удержать за хвост. Бесхозное имущество всегда вызывает повышенный интерес у хозяйственных восточных граждан. Рабинович уже забодался убегать от наплыва желающих увести его с линии основного маршрута. Трёх самых активных соискателей он укусил, одного лягнул копытом в пах, другому отдавил большой палец на ноге. Тем не менее две тёмные личности осторожно и невозмутимо подталкивали ослика в круп, заставляя уходить всё левее и левее, пока не загнали в какой-то грязный проулок, заканчивающийся ещё более замызганным тупичком.

Поняв, что его провели, Рабинович отважно обернулся к преследователям мордой и оскалил зубы. Двух грабителей это не очень смутило…

— Хороший ишак. Злой, сильный, высокий. Караванщики много заплатят.

— Да, зубы крепкие. Копыта без трещин, живот не висит. Но глупый, наверняка сбежал от владельца.

Ослик, развесивший было уши после первых комплиментов, тут же понурился. Он прекрасно понимал, что, спасая свою шкуру, бросил на растерзание толпы обоих нежно любимых хозяев…

— Заходи слева, а я справа. Хватаем моего осла.

— Почему твоего? Я первый его заметил.

— А я сумел загнать его сюда!

— А я указал тебе на него!

— А я…

— Ты только глянь, Ходжа, — раздался насмешливый бас за спинами грабителей. — Спорят, суслики плешивые, прям как мы!

— И не говори, Лёва-джан, — хладнокровно подтвердил крепенький страж с нарастающим брюшком. — Самому стыдно, но так похоже. Неужели мы собачимся из-за никчёмного ишака точно так же, да?

— Что такое, э?! — хором возмутились два недалёких жулика. — Это наш ишак!

— Рабинович? — подмигнул рослый блондин в еврейском платье.

Ослик недолго думая врезал задними копытами по почкам одному умнику и жестоко тяпнул между ног второго. После чего, под вой и стоны жертв, горделиво процокал к своим истинным хозяевам. И как истинный проныра аккуратно остановился между Львом и Насреддином. Сантиметр в сантиметр, тютелька в тютельку — такое надо уметь. Оба соучастника одновременно сомкнули любящие объятия на крутой шее Рабиновича. Сегодня он одержал двойную победу, если вы поняли, о чём я говорю…

Ну в том смысле, что каждый из друзей всем сердцем ощутил, что на самом-то деле ослик предан только ему. И ведь не только ощутили, но и поверили оба! Хоть и не были наивными дураками, но каждому так хотелось верить, что это только «его» осёл…

Я не осуждал их. Более того, даже где-то немножко завидовал, потому что у меня такого замечательного животного никогда не было, нет и уже наверняка не будет. А ведь как было бы красиво и удобно в наше суетное время, минуя пробки машин, душные авто, липучее ГАИ, прыгнуть на спину верного ишака и, забекренив тюбетейку, ехать себе вдоль астраханского лета, улыбаясь прохожим, читая вслух рубай Хайяма о любви, красавицах и креплёном вине! Мечты, мечты, где ваша сладость?..

Насреддин гостил у меня в общей сложности больше недели, выходя утром погулять и непременно возвращаясь. Я выделил ему диван в гостиной, но он предпочёл спать на балконе, расстелив моё новенькое одеяло и укрываясь своим драным халатом. Ванну герой народных анекдотов принимать отказался, мотивируя свой отказ тем, что, по мнению пророка Мухаммеда, «ванна есть нечистое место». Хотя от помывки в душе никогда не увиливал, это напоминало ему тёплый горный ручей. Кстати, мыла он не боялся, без спроса спёр мой станок для бритья, умудрившись без посторонней помощи аккуратнейшим образом побрить себе голову. Ел много, вино пил, как немусульманин, а к плите меня даже не подпускал — всё готовил сам. За эти дни я стал утончённейшим гурманом восточной кухни, ибо вот так, как он, готовить узбекский плов, лагман и шурпу не мог никто!

В общем, домулло показал себя вежливым, ненавязчивым и очень приятным гостем, с ним было легко и комфортно сосуществовать. И каждый раз после ужина и до глубокой ночи он рассказывал мне о Льве Оболенском, чей воровской путь становился всё опаснее и круче. Но бывает, что судьба сама избирает для только ей ведомых целей такого несуразного типа, как наш общий приятель, и Лев честно пытался справиться с новой ролью…

Они успели увести ослика, поставив его в стойло маленькой чайханы за углом, и укрыться на крыше ровно за десять минут до того, как проулок быстро заполнился странными людьми в чёрных одеждах. Оболенский опытным взглядом вора сразу отметил их сходство с безжалостными сторожевыми псами. Насреддин же молча утащил друга за рукав подальше от края…

— Не надо туда смотреть, уважаемый. Любой, кто связывается со слугами шейха Хайям-Кара, либо умирает, либо пополняет их ряды.

— А что, там хорошо платят?

— Там человека лишают воли и разума, превращая его в бессловесное оружие, фанатично преданное своему господину.

— Хм… не радует, — поморщился Лев. — Но тогда, собственно, что им надо в этом тупичке? Двух мелких жуликов, тебя, меня или Рабиновича?

— Даже знать не хочу. Сиди, пей чай.

Широкоплечий россиянин в еврейском платье только фыркнул и не стал спорить. В конце концов, это было не так важно, хотя само имя Хайям-Кар показалось знакомым. В памяти Оболенского что-то смутно отозвалось, словно бы он его уже где-то слышал. Но где и когда?

— Друг мой, давай хоть на день забудем о всех проблемах и просто напьёмся, как две грязные свиньи, прости их Аллах! В этом заведении можно всё: вино, кальян, женщины… Бум-балаки-дон?

— Бум-балаки-дон, — согласился бывшая гроза Багдада. — Но потом ты всё равно мне всё расскажешь.

Эфенди лишь мудро улыбнулся в короткую бороду и, помахав пробегающему внизу мальчику, быстро сделал заказ.

Они только-только успели выпить пару чайников красного румийского, когда их взяли в кольцо восемь воинов в парадной одежде. Хищные клювы длинных кривых ятаганов и зазубренных копий замерли в двух ладонях от породистого носа Оболенского и пьяно хихикающего Ходжи. Начальник охраны внимательно оглядел друзей и отрывисто бросил:

— Вы идёте с нами, презренные черви! Эмир ждёт.

Лицо главного стража тоже показалось Оболенскому безумно знакомым, но радость на сердце от этого не всколыхнулась. Потому что это был…

— Слушаем и повинуемся! — кивнули стражники, за шиворот поднимая наших собутыльников и без малейшего пиетета вытаскивая их на улицу.

Ходжа даже не спорил, он всегда был умнее, а Лев возвысил рычащий голос:

— Чё за беспредел? Где ордер на арест? По какому обвинению нас хватают? Я имею право на один звонок своему адвока…

Дальше его просто крепко треснули древком копья по затылку, и бывший помощник прокурора рухнул, потеряв сознание. Причём настолько удачно рухнул, что придавил своей нехилой тушей двух молоденьких азиатов из сопровождения. Это можно было расценивать как маленькую месть. К тому же если до дворца эмира хитроумному домулло пришлось топать пешим ходом, то бессознательное тело Оболенского с почётом волочили на горбу. Так что очнулся он уже в зиндане.

Если кто забыл, то это такая кувшинообразная яма в земле, куда узников спускают на верёвке или лестнице. Стены голые и скользкие, вымазаны глиной и обожжены до крепости кирпича. Бежать некуда. Единственный выход — сверху, но он закрыт решёткой и охраняем бдительной стражей. Я не запугиваю моих уважаемых читателей, но если кто страдает клаустрофобией — не езжайте в постсоветскую Азию, кое-где там до сих пор держат неплатёжеспособных туристов в таких вот антикварных зинданах. Не Африка, от которой с детства оберегал нас Корней Чуковский, но всё-таки пять раз подумайте, прежде чем…

— Мин сине яратан, выходите к воротам! — напевал Насреддин, в ритме танца отчаянно простукивая лбом непробиваемые стены зиндана. — Хватит спать, Лёва-джан, не хочешь спеть со мной напоследок?

— Москва! Звонят колокола! Москва! Златые купола! Москва! По золоту икон… — ещё даже не раскрывая глаз, громко начал мой друг, но вовремя тормознулся. — Что-то я не в ту тему, да?

— О да, мой собрат по несчастью. Как-то не очень. Может, на пару споём что-то более мусульманское, одобренное шариатом и угодное Аллаху?

— «Владимирский централ»?!

— И почему меня терзают смутные сомнения…

— Погоди, погоди, дай вспомнить… О! «Учкудук, три колодца! Защити, защити нас от солнца-а!»

— Это про что?

— Про Учкудук.

— А где это забытое Аллахом место?

— Ну где-то тут у вас, в Средней Азии. Чё ты цепляешься, в песне точного Интернет-адреса не было!

— Я не цепляюсь, милейший, только никаких Учкудуков с тремя колодцами вблизи Бухары нет. Тебя кто-то жестоко обманул…

— Точняк! Никогда не доверял этим узкоглазым из ансамбля «Ялла». Что ж спеть такого тюремно-приблатнённого, подходящего по сюжетной линии, а? «То-о не ветер ветку клонит, не дубравушка шу-ми-и-ит… То моё, моё сердечко стонет, как осенний лист дрожи-ит…»

— Вай мэ, как красиво сказал! Можно запишу? Только мне не на чем и нечем.

— Так запоминай, я повторю.

После третьего повтора они распевно затянули на два голоса:

— Извела-а меня-а кручина. Подколодная-а змея-а! Догорай, гори, моя лучи-ина, догорю-у с тобой и я…

Потом Ходжа так же быстро научил друга жалостливой песне таджичек-мазохисток — «Милый мой, твоя улыбка манит, ранит, об-жи-га-ет…» и нетрезвой киргизской — «Сладострастная отрава — золотая Брич-Мулла…». Причём соучастники спелись так хорошо, что тюремные стражи приподняли решётку зиндана и бесстыже заслушались. А после чуток подредактированного «Ах, Багдад, мой Багдад, ты моя ре-лигия-а…» даже вознаградили исполнителей ещё почти свежей лепёшкой, которую поймал Лев, а поделил Ходжа.

Зиндан уже не вызывал у нашего героя такой паники, как в начале его приключений. В конце концов, все говорят, что после первой отсидки второй раз сидеть уже легче, а после шестого залёта из тюрьмы вообще уходить не хочется. Домулло тоже, по сути дела, не раз короновался на нары и, будь иное время, весь ходил бы в наколках. Но в тот день злодейка судьба коварно строила для них более изощрённую ловушку, чем спокойный и тихий зиндан.

По приказу человека с властным голосом им спустили лестницу (жердь с набитыми ступеньками) и вытащили вон. Друзей ещё раз обшмонали, забрав всё, что могло представлять хоть какую-то ценность, связали руки и под конвоем повели во дворец.

— Ты узнал его? — шёпотом уточнил Насреддин, показывая взглядом на высокую фигуру начальника стражи.

— Нет, а должен? Хоть признаться, рожа и голосок дюже знакомы! Это не он снимался в массовке второй серии «Властелина Колец»?

— Это высокородный господин Шехмет! Глава городской стражи славного Багдада! После того как твой джинн даровал Гаруну аль-Рашиду чувство юмора, тот не оценил заслуг Шехмета и выгнал его со службы за взятки! И угораздило же нас попасть в его когти здесь, в благородной Бухаре, вай мэ…

— Упс… Думаешь, он нас узнал?

— Твою рожу забудешь, Лёва-джан…

— Я не забыл вас и всё слышу! — на ходу обернулся Шехмет. Его профиль казался ещё более похожим на орлиный, смуглая кожа обтягивала скулы, а в чёрной бороде сверкали нити седины. — О голубоглазый вор и подлый возмутитель спокойствия, мне больше не надо искать виновников своего падения. Вы в моих руках! И я не был изгнан со службы, я ушёл сам, ушёл с гордо поднятой головой, уважаемым человеком, с одной лишь целью — найти вас и…

— Я же говорил тебе, — Ходжа пнул коленом Льва, — не надо было орать на весь Багдад, чем ты напоил высокородного господина Шехмета!

— Я… я не пил! — сорвался начальник стражи, едва не бросаясь душить Насреддина. — Низкий лжец, я не пил, я лишь понюхал и сразу всё понял!

— А что вы не пили, уважаемый? — мигом заинтересовались прочие охранники.

— Молча-а-ать!!! — взревел бывший хозяин багдадских улиц, едва только Оболенский попробовал открыть рот. — Ведите их быстрее к эмиру, и если кто ещё хоть слово скажет — клянусь бородой святого Хызра, я сам отрежу тому его лживый язык!

Дальнейшую часть пути, как вы понимаете, болтать никто уже не рисковал. Правда, Лев пытался беззвучной пантомимой за спиной Шехмета поведать стражам помоложе, в чём прикол, но связанные руки существенно ограничивали его возможности. Однако по губам те поняли, что рассказ впереди и правду не скроешь…

Разумеется, двух закоренелых преступников вели задними дворами. Парадный вход во дворец эмира с садами, фонтанами, павлинами, мозаичными бассейнами и дорожками из чистейшего речного песка был не про их честь. Понятно, что такие красоты создавались не для демонстрации их всяким подозрительным личностям, но ни Лев, ни Ходжа в обиде не были. Они оба в своё время насмотрелись и дворцов, и храмов, и крепостей, и просто богатых домов, так что удивить их архитектурными красотами было сложно. К тому же бывший помощник прокурора успел ещё и поколесить по Европе автобусными турами, а в сравнении с Пражским Градом, базиликой Святого Иштвана в Будапеште или собором Святого Марко в Венеции дворец повелителя Бухары безнадёжно проигрывал. Кто видел все объекты своими глазами, не будет со мной спорить…

— Ты привёл их, о храбрый Шехмет? — Откуда-то из закоулка вынырнул низенький толстячок с красным лицом, короткой бородкой, одетый в парчовые одеяния и увенчанный высоченной, на метр к потолку, чалмой индийского шёлка, украшенной здоровенным сапфиром.

— Да, о великий визирь! — Начальник стражи, сдвинув брови, напряжённо кивнул.

— Наш эмир Сулейман аль-Маруф, да продлит Аллах его дни вечно, давно ждёт этих двух беспросветных грешников, смрадных детей гиены и ехидны, плод запретной любви шакала и удода, грешной связи паршивой верблюдицы и пьяного тушканчика, нарушившего в праздник Рамадан законы шариата, тьфу на них!

Вся колонна, начиная с Ходжи и Льва и заканчивая последним стражем, невольно остановилась послушать.

— Тьфу на этих сынов греха, исчадий вони и скверны, отравляющих мир неароматным дыханием из-под хвоста пьяной ослицы и подмышек укурившегося кальяном утконоса! Да проклянёт их святой Хызр, ибо шайтан уже вытатуировал их имена на своей непристойной ягодице, обрив её ради такого случая!

— Братаны, никто не догадался записать? — завистливо простонал Лев, и все обречённо развели руками.

Визирь смутился, покраснел, чуть было не поблагодарил за комплимент, но быстро опомнился и широким жестом предложил Оболенскому с Ходжой следовать за ним. Грозный Шехмет скрипнул зубами, увязавшись следом, хоть его и не звали.

Опытный в таких вопросах домулло, как бывший царедворец, мысленно сделал пометочку по этому поводу. И, как оказалось, не напрасно, ибо начальник городской стражи был человеком злобным, жестоким, беспринципным, но прямолинейным, а вот визирь правителя Бухары…

Но не будем ставить арбу впереди осла, а лучше назовём эту историю «Сказ о хитроумных проделках Багдадского вора, его наивного друга Насреддина-эфенди, об эмире благородной Бухары и его коварнейшем визире лысом Шарияхе».

Лично я люблю страшные сказки на ночь, поэтому это кошмарно-лживое повествование, трещавшее по всем швам белыми нитками, всё же дослушал до конца. Тем паче что мой восточный гость не допускал ни малейших попыток перебить его уточняющими вопросами.

— Да так не бывает, потому что…

— Но так было, клянусь Аллахом!

— А как же он мог не видеть очевидного…

— Не знаю, но я там был, клянусь Аллахом!

— Так это полный бред, никто не поверит в то, что…

— А ты там был? Поклянись Аллахом! Разумеется, в конце концов я сдался и только слушал.

Великий эмир Бухары, невысокий стройный мужчина с ухоженной бородой, разделённой надвое и закрученной в колечки, разодетый как на парад, с налакированными ногтями и суровым взглядом, нетерпеливо мерил шагами комнату, ожидая их в покоях для недорогих гостей.

Отдельная комнатка в аскетическом стиле, традиционной восточной роскоши никакой, по углам два нубийца с обнажёнными мечами и лицами, скрытыми маской, дешёвый ковёр на полу и одна большущая муха, важно кружащая под потолком. Ни лишних ушей, ни советчиков, ни свидетелей. То есть атмосфера вполне способствовала диалогу на взаимовыгодных условиях. По крайней мере, практичный герой восточных сказок мигом взял нужный тон.

— Что угодно сиятельному повелителю Бухары от его ничтожных рабов?

— Мы не рабы, — гордо рявкнул коренной москвич, коленом в спину выпрямляя склонившегося в поклоне друга. — Рабы не мы. Рабы немы!

— Э-э, что это? — не понял эмир, и нубийцы, рыча, взмахнули мечами.

— Игра слов. Букварь. Первый класс, — виновато пояснил Оболенский, поднимая руки вверх. — Ничего личного, но на самом-то деле чего от нас надо? Какого… такого… эдакого нас с друганом оторвали от культурного отдыха за бутылкой?

— Позволь, я отрублю ему голову, о владыка мира? — нетерпеливо выставился Шехмет.

— И как я потом буду с ними общаться, с безголовыми?! — ровно уточнил эмир Сулейман аль-Маруф. — Не надо ничего рубить, я хочу просто поговорить с этими достойными людьми.

— Но они ужасные преступники!

— Что ужаснее, их преступления или мой гнев? С кем бы ты, о Шехмет, предпочёл встретиться на узкой горной тропе — с ними или со мной?

— Воистину, ты грозен и велик, мой господин…

— Рад, что ты признаёшь волю Аллаха, возвысившего меня над другими людьми, а теперь уйди. Подожди за дверью.

— Слушаю и повинуюсь. — Начальник стражи зыркнул глазами на Льва с Ходжой, но безропотно исполнил приказ.

— Вы тоже. — По кивку эмира оба нубийца, кланяясь и пятясь, покинули комнату. — А теперь я изволю говорить с вами, и от ваших ответов будет зависеть нить вашей жизни, которую в любой момент могут перерезать по одному мановению моих бровей.

— Эгоцентризм из мужика так и прёт, — тихо вздохнул Оболенский.

— Лёва-джан, не нарывайся, — прикрыл его Ходжа. — Мы и так находимся над пропастью, к чему пытаться ещё и встать на уши на самом краешке?

— Не уловил образности.

— О небо, я говорю, что мы и так в пасти тигра, зачем же ещё дёргать его за…

— За что ты собрался меня дёргать? — невольно заинтересовался эмир, и голубоглазый россиянин поспешил вмешаться, потому что добрый Насреддин тоже не всегда мог сдержать язык.

— Слушай, Сулейманка или как тебя там по батюшке, Маруфович? Давай ближе к делу. Мы всё понимаем и оцениваем факты адекватно, поздняк метаться, полы покрашены. Остаётся один нерешённый вопрос: почему именно мы?

Великий эмир поднял на Льва взгляд, не лишённый уважения.

— Мы хотим, чтобы вы избавили нас от Хайям-Кара. Молчи, предерзкий врун! — Прежде чем Насреддин успел раскрыть рот, владыка Бухары уже кинулся на него, как беркут. — А то мы не знаем, что ты хочешь сказать?! Нам отлично ведомо, кто вы оба! Тебя, Ходжа Насреддин, прославившегося в Хорезме, Самарканде, Багдаде, Басре и всех известных городах мусульманского мира, знает любой султан, эмир, падишах и даже мелкий бай, если у него есть мозги размером хотя бы с куриное яйцо. Ты возмутитель спокойствия, насмешник над верой, нарушитель законов шариата, смутьян и болтун, толкающий своими преступными речами истинных мусульман на недоверие к властям!

— Ну где-то как-то приблизительно… — виновато покраснел домулло.

— В самую точку, — похлопал его по плечу Лев, — и скажи спасибо, что не в пятую. А на меня какое досье собрали? Имейте в виду, я буду всё отрицать, и фиг вы что докажете без видеоматериалов.

— Ты… о, ты тот самый Багдадский вор, о котором нам писал наш брат Селим ибн Гарун аль-Рашид. Ты, укравший его гарем, победивший Далилу-хитрицу и её дочь, воровавший целые караваны, обманувший стражей трёх городов и неоднократно посрамлявший самого шайтана!

— Ну так себе информашка… — поморщился бывший помощник прокурора. — Как минимум, неполная. Я ещё успел отравить гуля, угнать колесницу святого Хызра, спасти Али-Бабу, подраться с бабкой-ведьмой, навтыкать дедушкам из приюта «слепых» чтецов Корана и…

— Твоё бахвальство так же повсеместно известно, — коротким жестом заткнул его эмир. — Когда нам доложили, что в нашу Бухару прибыл сам Насреддин, мы тотчас велели следить за ним, но не могли и предположить, что вместе с этим пересмешником в наши руки попадёт и легендарный Багдадский вор!

— Типа мы уже были под колпаком?! Ах ты, лошара косоглазая, и сам спалился, и меня сдал! — Лев отодвинул в сторону великого Сулеймана, потянувшись к Ходже с явным намерением отвесить другу леща, но тот без напряжения увернулся.

— Держи себя в руках, почтеннейший. Не можешь всего, так хотя бы какую-то часть…

— Нет, вы слышали, он намекает! Причём непрозрачно намекает, а?!

— Хватит ссориться! — рявкнул владыка, отважно вставая между двумя набычившимися друзьями. — Докажите нам, что вы те, за кого себя выдаёте, и мы даруем вам службу. Но если вы лишь прикрываетесь чужими именами, да падёт на ваши пустые головы наш гнев! А это страшно, клянусь Аллахом…

— Да как не фиг делать, — фыркнул гроза всех честных граждан, возвращая эмиру три его же перстня, дамасский кинжал в золотых ножнах, два жемчужных ожерелья, табакерку из слоновой кости и большой алмаз из серьги, которую Сулейман аль-Маруф носил в левом ухе.

На пару минут властитель Бухары потерял дар речи, лихорадочно запихивая за пазуху собственное имущество.

— О, да ты воистину великий Багдадский вор!

Ходжа уже приготовился рассказать какой-нибудь пошлый народный анекдот в доказательство своей подлинности, но в этот момент в двери настырно постучали.

— Какого иблиса? — конкретно вопросил эмир.

— Прости ради аллаха, о владыка мира. — В дверной проём сунулась высокая чалма визиря. — В городе совершено страшное преступление, и этот человек умоляет тебя о правосудии.

— Мы заняты!

— Я так ему и сказал, о гроза Вселенной, но он из общины иудеев, — с нажимом напомнил толстенький Шариях. — А наша казна сейчас… ожидает лучших времён. Те две войны, что мы почти выиграли…

— Мы победили! — взревел владыка Бухары, изо всех сил стараясь выглядеть грозным, как тигр в зоопарке. — Мы вернём им долги! Но пусть в мыслях не держат торопить нашу милость! Так и передай им!

— Слушаю и повинуюсь, мой господин. — Визирь, послушно пятясь, исчез за дверью.

— Шайтан раздери этих иноверцев-ростовщиков!!!

— Взяли кредит под нужды армии, а теперь накапали проценты? — понимающе кивнул Оболенский.

Эмир ребром ладони выразительно полоснул себя по горлу, поясняя, как его достали проклятые кредиторы, и пнул дверь. Чалма подслушивающего визиря отлетела шагов на пять, обнажив розовую плешь с жёлтыми веснушками.

— Аллах да не прощает греющих уши на чужих разговорах, — наставительно отметил домулло, тем не менее помогая подняться второму лицу в эмирате.

Лев тоже проявил посильное участие, вернув ему на голову скособоченную чалму. А сам Сулейман аль-Маруф равнодушно растолкал их в стороны и быстрым шагом направился к стройному еврейскому юноше, стоящему в конце коридора под бдительным оком стражи и самого Шехмета.

— О великий эмир, припадаю к стопам твоим в поиске милости и правосудия! Ибо если не получу его, то свершу должное сам, как учит нас закон Моисеев…

— Ты угрожаешь нам? — Грозный властитель вопросительно изогнул бровь.

— Позволь мне отрубить ему голову!

— Не спеши, о наш благородный Шехмет. Мы выслушаем слова этого горячего юноши, а затем посадим его на кол.

— Надеюсь, это фигуральное выражение? — шёпотом спросил Оболенский, но Ходжа отрицательно покачал головой, типа увы, всё всерьёз…

— Это они! Они, правитель, напали на меня, обманули, ограбили и раздели! Побей этих людей, как Самсон филистимлян, накажи их, как царь Саул наказал…

— Мы имеем другие примеры для подражания и кроме иудейских царей, — холодно перебил эмир. — Но расскажи нам, как именно они обманули тебя.

Обнадёженный ростовщик, шумно возблагодарив пророка Исайю, так подробно описал всю простенькую аферу Насреддина, что Селим аль-Маруф не смог сдержать вздоха восхищения…

— Воистину, если тот здоровяк — лучший из воров, то этот умник — всем хитрецам хитрец! Они оба достойны своей славы и оба послужат моим делам!

— Ты не накажешь их, о эмир?! Вся община ростовщиков Бухары молит тебя о справедливости.

— Дайте ему десять динаров и пятьдесят палок!

— Соломоново решение! — бодро прокомментировал бывший помощник прокурора. — Надеюсь, приговор окончательный и обжалованию не подлежит? Мы с соучастником на пару послужим легитимному правительству, а ты, курносый…

— Не-э-эт! — Побледневший юноша вдруг выхватил из рукава маленький стеклянный пузырёк. — Да свершится воля ребе и шейха Хайям-Кара!

В один миг он набрал полный рот воды и прыснул, целя в домулло. Каким чудом Ходжа увернулся, неизвестно до сих пор, до Льва брызги не долетели, а вот эмир…

Грянул гром! Под потолком зазмеились молнии! Коридор заволокло дымом! Резкий запах серы и мускуса густо ударил в ноздри, и откуда ни возьмись раздался душераздирающий ослиный рёв!

Первое, что пришло в голову нашим закашлявшимся героям, так это мысль о нежданно вернувшемся Рабиновиче, но увы… Стоило дыму рассеяться, как все увидели стройного белого ишака, абсолютно не знакомого никому из присутствующих.

— Что это было, неверный?! — взвыл перепуганный Шехмет, правой рукой выдёргивая из ножен кривую саблю, а левой сгребая за воротник молодого ростовщика.

— Не знаю… я не виноват… я не хотел! Я не его хотел, я…

— Где наш великий эмир? — тонким фальцетом, в стиле автосигнализации, взвыл визирь Шариях, почему-то обращаясь к Оболенскому и Ходже. — Куда вы дели нашего пресветлого правителя, о бесчестные дети порока?

— Мы?!!

— Да! Это они! Они во всём виноваты! Я на них прыскал, а они отошли! Они заколдовали эмира-а-а!!!

Лев не мог потом даже вспомнить, кто первым дал дёру. Кажется, именно перепуганный белый ослик. За ним уже махнул Насреддин, а следом, не дожидаясь худшего, и наш Багдадский вор. Ошеломлённая стража преградить дорогу не рискнула, и наши получили минимум три минуты форы, пока вдогонку не полетел истерически верещащий вопль:

— Хватайте их, они колдуны и преступники! Мешок золота тому, кто принесёт их головы!

Собственно, вот из-за этих скоропалительных обещаний погоня и застопорилась. Ибо восточные стражники — люди неторопливые и, по сути, очень неглупые. Поэтому, прежде чем куда-то бежать сломя голову и кого-то ловить, они всегда очень щепетильно уточняют размер обещанной награды. Мешок золота — это очень хорошо! Но вот только какой мешок? Большой или так себе? А сколько в нём помещается золота? Тысяча динаров, две, три, пять тысяч? Меньше или больше? Вопрос принципиальный…

Бедный визирь был вынужден спешно давать максимально точные определения гонорара, и только тогда дворец наполнился топотом спешащих со всех ног стражников! Так что не будь у нашей парочки лопоухого проводника, их бы сцапали в считаные минуты. А так белый осёл с выпученными глазами уверенно тащил соучастников через запутанные коридоры, открытые веранды, мимо дворика для прогулок, через заросший розами и тюльпанами сад прямо в…

— Гарем?! — не поверил своему счастью потомок русского дворянства. — Ох как не вовремя-то… Даже если по три минуты на каждую одалиску — больше пяти штук не успею! Давай задержимся, а?

— Лёва-джан, смири своего похотливого шайтана, — на ходу отбрил товарища Насреддин. — Нас сейчас поймают и казнят, а ты опять думаешь не той головой, прости меня аллах…

Сбив по пути двух обалдевших евнухов, друзья дунули через весь корпус по первому этажу, где находилась общая столовая, бассейн и беседка для отдыха. Что они там увидели и с чем столкнулись, лучше даже не пытаться себе представить — можно захлебнуться слюной от зависти. Поэтому ограничимся звуковым сопровождением без визуального ряда…

— Вай мэ, женщины, здесь посторонние мужчины! Поднимайте подол, закрывайте лицо!

— Куда они без меня бегут? Зачем бегут, я же здесь?! Пусть меня с собой возьмут, я уже лет семьдесят не бегала-а…

— Девочки, что-то я не поняла… Если он видит моё лицо, это плохо? А если я прикрываю его подолом, это хорошо? Понятно, только я тут новенькая и сегодня шаровары надеть не успела. Это ничего, да?

— Бабушка Рафиля, опусти подол, ради аллаха! Пусть они лучше видят твоё лицо…

— Подняли-опустили, подняли-опустили… Смотрите, а мужчины уже не бегут, да? Прямолинейный народ, одна извилина и мысли об одном… Ну вот за что мы их таких любим?

В общем, как вы понимаете, если бы ослик не закусил рукав Насреддина, таща его за собой, а тот не волок мёртвой хваткой разлакомившегося Оболенского, их всех троих на этом участке бы и повязали! Особенно опасное было положение, когда они пробегали через беседку с бассейном. Там воды-то было от силы по колено и девушек купалось не больше шести, но это был кратчайший путь к лабиринту из зарослей роз. Что там понадобилось белому ишаку — непонятно, только он потащил друзей через весь бассейн, и смуглые обнажённые красавицы с визгом и хохотом плескали на них водой, одновременно пытаясь целомудренно прикрыть лица. ТОЛЬКО лица! Утащить счастливого Льва из этого малинника было бы почти нереально, если б не донёсшиеся вопли и проклятия с женской стороны по поводу «бесстыжих стражников»…

А это уже совсем иной коленкор восточной сказки. В гарем могут войти многие: сам эмир, его визири, евнухи, рабы, тёщи — матери жён, лекари и садовники, но никак не стражники! Ибо воины суть есть мужчины благородные, активные и правильной ориентации, а значит, представляющие опасность для нравственности и искушение для девичьей чести. Тоже, знаете ли, штука зыбкая и надуманная, но на Востоке к таким вещам традиционно относятся серьёзно. Поэтому ступить на территорию гарема стражник может лишь в минуту крайней (самой крайней, крайнее некуда!) опасности и непременно с закрытыми глазами. То есть самим стражникам оно уже по-любому выходило боком, но зато хоть как-то оживляло будни девушек, охотно подставляших подножки и тазы с водой…

Лев с Ходжой спешно ускорили шаг, пока не стукнулись лбами в массивную крепостную стену, опоясывающую дворец эмира. Осёл коротко хохотнул, ударил копытцами по какому-то выступу, и часть стены отъехала в сторону, образуя секретный проход. Пару минут спустя троица успешно скрылась на остывающих улицах вечерней Бухары…

Полуденный зной давно отступил, шумный базар затих, люди неспешно расходились по домам, довольные удачной покупкой или успешной продажей. Как говорят на Востоке, с разных сторон прилавка стоят два глупца — один продаёт, другой покупает.

Кто проиграл, кто выиграл в торге, не понять никогда. Самому прожжённому купцу доводится отдать товар за фальшивую монету, и самому привередливому покупателю сумеют всучить уличную пыль под тонким слоем молотого перца. Здесь умудряются продать верблюда, чудом не откинувшего грабли от старости, расплатиться за него позолоченной медью, а наутро скандалить, требуя назад полновесные динары и ведя на обмен верблюда, который окончательно сдохнет, ещё не дойдя до базара, и сразу начнёт пахнуть! Но главное, что винить некого, никто ни на кого не в обиде, вот так покричали и разошлись. Ибо базар — сердце торговой Бухары, а зачем зря травмировать сердце ради презренных денег или дохлого верблюда… Все мы люди, все всё понимаем, правда?

Пока напарники шли к оставленному на постой у чайханы верному Рабиновичу, наконец-то выровнявший дыхание русский дворянин потребовал полных объяснений от своего нерусского друга:

— Ходжуля, я всё прощу, но скажи мне правду, не скрывая самого страшного… Я сильный, я переживу и это, а ложь губит самые светлые чувства и душевные порывы! Короче, колись: во что мы вляпались?

— В двух словах этого не скажешь, уважаемый…

— Пора валить в Мексику?

— Не знаю, где это, но уверен, что люди Хайям-Кара достанут нас и там.

— Кончай запугивать, расскажи толком, что это за местный Фредди Крюгер?

— Абдрахим Хайям-Кар пришёл к нам из Египта. Говорят, его обучали бессмертные маги Магриба и Коптоса, — опустив голову, начал домулло, стараясь, чтобы голос его звучал как можно тише и не привлекал внимания прохожих. — А ещё говорят, что он уходил в пустыню, и там на него снизошло откровение. Голос свыше сказал ему…

— Bay, голос в пустыне? Глюкануло мужика неслабо…

— Не перебивай, о невежливый и поспешный в суждениях и мыслях, словно тушканчик, прыгающий по барханам, — вздохнул Насреддин, потрепав по белой гриве новоприобретённого ослика, тоже с интересом прислушивающегося к разговору. — Голос даровал ему тайные знания, умение управлять людьми, красноречие, подобное шайтану, и сомневающиеся пошли за ним. Воистину говорят, он творил чудеса, неподвластные человеческому разуму…

— Карточные фокусы? Кролик из шляпы? Заставлял исчезнуть статую Свободы или составы с продовольствием?

— Никто не заметил, как за Хайям-Каром пошли толпы паломников, внимающих ему, словно последнему пророку. А ведь Мухаммед сказал, что после него пророков не будет! Но шейх Хайям-Кар как-то умудряется смущать неокрепшие умы мусульман и ведёт их к ему одному видимой цели. «Я сам молюсь за вас и поведаю о вашей преданности Аллаху!»

— Это типа чтобы никто не обращался к Всевышнему напрямую, минуя его посредничество? Дельно. Традиционная сектантская схемка, пошлая, но обычно срабатывает.

— А ныне Абдрахим Хайям-Кар — великий шейх, поборник истинной веры, щит ислама. За чёрной полосой шёлка на его чалме уже сейчас следуют тысячи всадников от Сирии до Ирана. Преданных, безжалостных, слепых в своей вере! И он хочет установить новый порядок…

— Дальше можешь не объяснять. — Глубокомысленно хмыкнув, Лев хлопнул ослика по крупу. — Козе понятно, что этот аферист ухитрился завести кучу полезных связей, действует подкупами и запугиванием, недовольные исчезают, а несогласные быстро переходят в стан созерцательного непротивления. У нас после перестройки тоже такое было, болезнь роста. Скажи лучше, куда делся эмир и чего мы, собственно, так поспешно слиняли? Он вроде явно собирался нас отмазать…

— Вай мэ, какой хороший ишак! — неожиданно раздался голос. Толстый купец помахивал ладонью из-за забора за их спинами. — Вы, наверное, не продали его на базаре?

— А что, есть живой интерес к домашнему скоту?

— Э-э?! — краснея, застопорился толстячок, и Лев царственно улыбнулся:

— Шутка! Хочешь купить осла? Бери, дёшево отдадим, всего за…

— Он не продаётся, — сухо буркнул Насреддин, оттаскивая за рукав друга.

— Я дам двести таньга!

— Простите, почтеннейший, он не продаётся.

— Триста таньга. Четыреста! Моя четвёртая жена хотела именно белого, именно такого, высокого, красивого, с кротким нравом.

Ослик сделал три шага вперёд, встал на задние ноги, опёрся копытцами о забор и так заорал прямо в лицо торговцу, что тот рухнул навзничь!

— Я… оглох! Ничего не слышу… ничего… Да будет проклят этот подлый шайтан в белой шкуре!

— Братаны, — развёл руками Оболенский, — я, конечно, блондин, но не настолько же. Что происходит, а?!

— Ты и вправду не понимаешь, Лёва-джан? Наверное, тебе не читали сказок в детстве…

— «Колобок», «Курочка Ряба», «Иван-царевич и серый волк»… Да я каких только сказок не знаю!

— Эту точно не знаешь…

Мы все прекрасно понимаем, что мой друг отнюдь не был кладезем мудрости и всех добродетелей. Я не наговариваю на него, но и не вижу особых причин изображать из него супермена. Лев, несомненно, был героем! Сильным, красивым, отважным и благородным, как царь зверей, именем которого его назвали. Меж тем, честно скажу, если бы на Восток попал я, то вся история Багдадского вора пошла бы совсем по иной сюжетной линии. Уж поверьте, шарить по чужим карманам мне было бы не слишком интересно…

Меч — вот истинное оружие перемещенца по мирам! Горячий конь, рыцарский стяг Локхайма над головой, верные друзья, скачущие слева и справа, рёв боевого дракона и долгий взгляд любимой… Вот это жизнь, это литература, это счастье! А бродить по пыльным дорогам в компании пройдохи и афериста, трясущегося рядом на усталом ослике, когда за тобой вечно кто-то гонится, перспектив карьерного роста ноль, а в голове одна мысль — как бы отметиться в очередном чужом гареме, — это, знаете ли…

Не слушайте меня, я ему просто завидовал.

— Спите, жители благородной Бухары, всё спокойно! Спите сейчас, ибо завтра Аллах дарует вам новый день и новые заботы. Спите, жители Бухары, всё будет завтра!

И старый город спал, огни были давно потушены, люди жили по законам природы и шариата, объясняя все удачи волей Всевышнего, а все потери — происками шайтана. Но на этот раз враг рода человеческого не спешил сунуть свой сопливый нос в человеческие дела, он лишь сидел на краю крыши постоялого двора, свесив вниз похабные ножки с раздвоенными копытцами. Казалось, ему было куда более интересно, а что же происходит там, в самом дальнем углу, где двое мужчин, рискуя жизнью, разнимали двух ослов…

— Лёва-джан, тащи его за хвост!

— Сам тащи, он знаешь куда ляга-а-а… Упс, попал, мамочка-а…

— Ничего, уважаемый, у тебя уже есть дети. Рабинович изо всех сил рвался на крутые, чисто пацанские, разборки с белым чужаком, претендующим на половину его стойла.

— Я прикрыл его, прикрыл, не позволяй ему… Ай! Ай! Ай! Да прекрати кусаться, о свет очей моих, я же потом сесть не смогу!

— Он думает, что сзади ты вкуснее. Хорошо у Рабиновича рогов нет, а то мог бы.

— Не давай ему советов, уважаемый! Всё, теперь он долбит меня твёрдым лбом в ранимый копчик.

Надо отдать должное белому ослу: он тоже труса не праздновал и, видимо, драться умел. Пока двое напарников, пыхтя, отпихивали от него гневного собрата, он раздувал ноздри, возмущённо фыркал и наконец, не выдержав, кинулся вперёд! От предательского нападения Лев и Ходжа разлетелись в разные стороны, а два ослика встали нос к носу, как два рыцаря на турнире!

— Он его убьёт, или покусает, или даст по ушам, или оставит без наследства, или… Во всех случаях вай мэ-э-э!

— Погоди, братан, дай им шанс. У нас с тобой тоже не всё сразу завязалось…

— Ты помнишь это, о мой луноликий друг? И я помню тот волшебный миг, когда ты меня грязно подставил!

— Я тебя?! Да ты первый сдал меня страже! Я тебе давно хотел врезать за тот случай, когда…

Прекращая бессмысленный спор, домулло поднял свалившуюся тюбетейку Оболенского, отряхнул от соломинок и сунул другу в рот, прикладывая палец к губам. Лев на автомате сжал челюсти, чуть не подавился, но смолк. Прямо на их глазах яростно оскаливший почти лошадиные зубы Рабинович вдруг охнул, прижал уши и рухнул, подогнув колени, распластавшись в позе молящегося! Его белый противник гордо выгнул грудь, фыркнул для острастки и спокойно отвернулся к яслям с ячменём.

— Теперь поверил, почтеннейший?

— Я ничего не… Он же осёл?!

— Осёл ты, о мой недоверчивый друг, а он — эмир!

Льву ничего не оставалось, кроме как принять очевидное. К его чести надо признать, что он всегда умел осознавать поражение в честном поединке и в большинстве случаев далее извинялся, если был неправ. Просто в тот момент он себя неправым не считал.

— И типа вот чё? Тот несчастный паренёк с пейсами получил заколдованную воду в пузырёчке, заряжённую главным ребе по методу Алана Чумака. Набрал в рот, прыснул на объект, и хип-хоп, чуфыр-чуфыр — одним ишаком-аристократом в мире больше! Увеличение поголовья домашнего скота вряд ли являлось главной целью, не так ли? Тем более что в деле каким-то боком замешан местный пророк домашнего разлива с уголовной кличкой Хайям-Кар! Я внятно излагаю проблему?

— В целом да… Но сам стиль твоего повествования ужасен.

— Попробую повторить, — честно повинился бывший помощник прокурора. — Как не каждое зерно пшеницы прорастает колосом, так и не каждое слово мудреца даёт всходы в душе невнимательного слушателя. Любая мудрость подобна жемчужине, но, чтобы добыть её, пловцу приходится опуститься в глубины безбрежного океана людской глупости. Готов ли ты принять истину из первых уст, словно птенец орла, которого кормит клювом гордая орлица, сидя на вершине столь высокой горы, что сам Аллах отдыхал там от праведных дел и…

— Так, всё, почтеннейший, подобную лабуду можно гнать часами, пока твой язык не покроется мозолями, — сдаваясь, поднял руки Ходжа. — Чего ты хочешь от меня услышать?

— Приблизительный план дальнейших действий.

— Нам должно спасти эмира Сулеймана аль-Маруфа, вернуть Бухаре законного правителя и по его просьбе остановить Хайям-Кара!

— Хм… я так понял, что это вроде бы невозможно. То есть, по крайней мере, тут нужен не вор, а герой.

— Невозможно? От тебя ли я слышу это, Лёва-джан?

— Да, я тоже не всесилен, — вынужденно отступил бывший помощник прокурора. — И кстати, что там за невнятный шум внизу?

Будь мой друг сейчас в Москве, ему бы и в голову не взбрело задавать подобные вопросы. Ведь если в столице вы посреди ночи слышите крики, вой сирен, звуки выстрелов — разве хоть кто-то откроет дверь, выйдет в подъезд, вызовет милицию-полицию? Ха-ха! Мне не смешно, а вам?

Совсем иное дело средневековая Бухара. В этом красивом городе было шесть караван-сараев, восемь постоялых дворов и ещё десятка два разных дорогих и дешёвых гостиничных заведений типа чайханы, где позволялось ночевать тем, кто готов уплатить хоть одну таньга за общее место под навесом во дворе. Крепко запирались ворота, выпускали сторожевых псов, тех самых азиатских овчарок, из-за которых и в туалет не выйдешь, терпи до утра. Но ведь самое трогательное, случись что, хотя бы маленький шум или неожиданный вскрик кого-то из правоверных, кому приснился страшный сон, так на ноги сразу встанут все!

— Что там за байда?

— Лёва-джан, насколько я понимаю, слугам шейха Хайям-Кара приспичило проверить постоялый двор: а не скрываются ли здесь враги Аллаха? И я даже вроде знаю, кого именно они подразумевают под этим словосочетанием…

— Линяем?

— С двумя ослами нам не уйти, — задумчиво поскрёб бороду Насреддин. — В принципе, пока доберутся к нам сюда, мы ещё раз десять успеем удрать, но…

— И я о том же, — глубокомысленно покивал Оболенский, чтобы хоть что-то сказать.

Они по-прежнему скрывались на прогретой за день крыше, а внизу, во дворе, уже вовсю суетились люди в чёрном, по крайней мере, с чёрными повязками на чалме или рукавах. Они вежливо, но уверенно расталкивали спящих, переворачивали тюки, лезли во все щели и, ничего не объясняя, искали, искали, искали…

— Сп…сисите, мня, право…воверные мусульмане! — На крышу с трудом влез совершеннейше пьяный тип, лысый как пятка, с бегающими глазами и коричневым родимым пятном вполлица.

— Братан, глянь, какая синявка припёрлась. А говорил, будто бы Аллах запрещает алкоголь…

— Днём з…щает, а ночью — не видит, — охотно пояснил лысый, вытягивая вслед за собой здоровущий пыльный ковёр. — Эт-ти… шайтан их в… или они шайт…тана, неважно, мне б…без разницы. Помогите правоверному, а?

— Да, развезло мужика, — с чисто русской смесью сочувствия, зависти и одобрения пробурчал бывший москвич. — Ходжа, чё ты там застрял? Мы ни в чём не виноваты, у них против нас ничего нет, справедливость восторжествует и…

— Справедливость! — язвительно приподнял палец домулло. — Хорошее слово, но такое редкое, кади наверняка о нём даже не подозревает. Иногда мне кажется, что судьям такие слова просто не знакомы.

— Или запрещены по занимаемой должности, — поддакнул Лев, втянул мужика вместе с ковром на крышу и рукавом вытер ему слёзы. — Только не реви, гастарбайтер, что случилось-то?

— Вай мэ, как не плакать? Они заб…берут меня… поругают нехорош…шими словами, а потом отрубят…

— Голову?

— Ай, зачем так шутишь?! — ужаснулся пьяница. — Руки м…мне отрубят, я эт…тот вот… потому что украл…

— Вот это барахло?! — не поверил Лев. — По-моему, хозяин только спасибо сказать должен за то, что ты избавил его от хлама. Им, похоже, даже моль побрезговала.

— Вах, ты, видно, чужзем…ц в наших краях! Я сам украл! Не пр…просто ковёр… эт… сам очучан-палас!

— И что это за абракадабра?

— Лёва-джан, — вдруг резко перебил его Насреддин, — как это ты выражаешься? Захлопни варежку и свали на мусор, ради аллаха! Проведай Рабиновича и… нового осла. Укради что-нибудь, хоть горсть изюма, съешь там же на месте, но позволь мне самому переговорить с нашим уважаемым нетрезвым другом.

— Куп…пите у меня ковёр! Я тогда н…не буду больше плакать и эти… которые в чёрном…

— Ходжуля, ты серьёзно? — прекрасно понимая, что его друг что-то задумал, уточнил ведущий вор Багдада и сопредельных городов.

Домулло кивнул. Оболенский бодренько сбегал вниз, убедился, что кольцо слуг Хайям-Кара неуклонно сжимается, бежать некуда, чисто для профилактики обшарил двух зазевавшихся бородачей в чёрных чалмах, стал богаче на семь таньга и один динар, после чего быстренько вернулся на крышу, затащив с собой и лестницу. То, что мой друг увидел по возвращении, мягко говоря, повергло его в шок. Ходжа Насреддин, милейший человек, добрейшая душа, герой баек и анекдотов, сидел сверху на бедном пьянице, профессионально связывая ему руки за спиной его же поясом. В качестве кляпа был использован собственный чувяк несчастного.

— Не-э, я помню, слышал, что на Востоке сурово обходятся с нарушителями заповедей Корана, но чтоб вот так… Тебе в вытрезвителе работать не предлагали?

— Это шпион чёрного шейха, о мой недогадливый друг! А сейчас я прямо ему в ухо назову его паршивым шакалом, верблюжьим помётом и ещё чем-нибудь немусульманским из твоего лексикона. Подскажешь?

— Мордосвин откормленный подойдёт?

— А что это?

— Ходжа, мать твою, вот я прямо сейчас буду тебе всё объяснять?!

— Да, да, прости, уважаемый и чтящий мою маму, — опомнился Насреддин. — У нас мало времени, садись, я тебе всё расскажу по дороге. Ты летал когда-нибудь?

Лев, разумеется, не единожды мотался самолётами Аэрофлота и десятка других авиакомпаний у нас в стране и за рубежом. Но что-то подсказывало ему, что Домулло имел в виду иные летательные аппараты. Люк на крышу вздрогнул от тяжёлого удара снизу. Добрались…

— Пообороняем цитадель под утомлённым солнцем?

— У тебя две минуты, почтеннейший, — не оборачиваясь, нервно хохотнул Ходжа. — Сделай то, до чего у меня не доходят руки.

— Легко. Только ногой.

— Да ради аллаха!

Оболенский с наслаждением расправил плечи, потянулся, как большой кот, и одним аккуратным пинком оттолкнул с левого края крыши лестницу с тремя мужчинами в чёрном. Они так смешно навернулись, что во дворе сразу стало заметно веселее. По крайней мере, молчаливые преследователи невольно помянули голубоглазого шайтана и, собрав своих, уже кучно пошли на штурм. Никаких боевых кличей, никакого оружия. Только злые глаза да плотно стиснутые зубы.

— Ну что, агрессоры, продолжаем нарываться, да? Ладно, вам же хуже… А кто меня за одно яблоко всей толпой отбуцкал? Не помните, не слышали, не участвовали, знать не знаете?! А если — по сопатке, по сопатке, — по сопатке…

Ходжа меж тем развернул пыльный ковёр, четыре раза чихнул и уселся сверху, скрестив ноги.

— Эй, соучастник! — крикнул уже изрядно запыхавшийся русский дворянин. — Я уже забодался их бодать! Каков твой секретный план по нашему сваливанию?

— Запрыгивай, почтеннейший, — меланхолично откликнулся Ходжа, парящий на старом ковре в четырёх шагах от крыши.

Лев настолько удивился, что впал в тихий столбняк, за что и был через минуту атакован адептами шейха Хайям-Кара. Его почти завалили… В общем, если бы не медвежья сила моего друга, наше повествование могло тут и закончиться. Ну не совсем тут, на крыше, а утром у кади, на «коврике крови», под суровой рукой палача.

— Да чтоб вам всем леди Гага в протухшем мясном платье приснилась! — взревел Оболенский, выпрямляясь во весь свой двухметровый рост.

Маленькие бодрые азиаты посыпались с его плеч.

— Ия-а-оу-у-а-оу-а-я-а!!! — изо всех сил пародируя Тарзана (того, который из джунглей, а не из стриптиза), наш герой в длинном прыжке обрушился на плечи друга. Ковёр заметно подвис, но спокойно выдержал двойную ношу.

Дав крут почёта над подпрыгивающими адептами «истинной» веры, очучан-палас легко унёс друзей на другой конец Бухары. Домулло с трудом уговорил друга не плеваться сверху, это не по-мусульмански…

Утром мне пришлось махнуть в центр по делам. Мой восточный гость не пожелал составить мне компанию, но сказал, что охотно подождёт у подъезда, у нас там небольшой садик, а ему надо чаще дышать свежим воздухом. В принципе он и так постоянно уходил на прогулки по району, с кем-то общался, где-то гулял, но всегда возвращался до заката, не заставляя меня особо волноваться. Хотя я, конечно, всё равно за него переживал. Во-первых, человек в чужом городе, во-вторых, в чужом времени, в-третьих, деньги он у меня брать отказывался категорически, а без денег в современной России сами знаете…

— Андрей Олегович? — сухо поинтересовались в десять ночи два молодых полицейских, постучавшись в мою дверь.

— Да, а что собств… — Вопрос отпал сам собой, когда я понял, кого они привели.

Домулло, печальный и потерянный, стоял за их спинами, красный, как украинская дивчина на Тверской.

— Знаете этого гражданина?

— Знаю. Это… э-э… мой… дальний родственник Ходжа Болтанович Насреддинов. Очень дальний. Из Средней Азии. У него вчера паспорт украли, я вот как раз писал заявление на выдачу нового.

— А почему он в таком виде?

— В каком таком? Это их национальный костюм, они поддерживают старые традиции, не то что мы. А вы что-то имеете против демократических преобразований и развития национальных культур малых народов наших сопредельных государств?

Парни в погонах подумали и решили, что нет.

— Забирайте его. Насчёт паспорта мы проверим.

— Спасибо! Удачи, ребята. — Я быстро впихнул Насреддина в прихожую.

— А это… ну… извините, а вот «Тайный сыск» правда вы написали?

— Правда.

После чего мне пришлось подписать в подарок две книги с собственной полки. Конфликтная ситуация была окончательно исчерпана, а я вынужденно осчастливил двух свежеиспечённых полицаев сказкой про милицию.

— Вай мэ, — тихо вздохнул домулло в ответ на мой укоризненный взгляд. — Я лишь хотел немного заработать, уважаемый. Стыдно, но только ты угощаешь меня пловом…

— К этому мы ещё вернёмся, — пообещал я. — А теперь за стол и рассказывай, что было дальше! Ну когда вы улетели на ковре-самолёте. Или как это по-вашему, на очучан-паласе…

Полёт над ночной Бухарой был сказочно восхитителен и освежающ! Лев лёг на спину, закинул руки за голову и, в наслаждении подставив лицо лёгкому ветру, умиротворённо уставился в сияющее небо. Он лежал, глядя глаза в глаза звёздам, и они изумлённо любовались своим отражением. Их длинные посеребрённые ресницы легко достигали земли, нежно и осторожно лаская спящий мир. Ведь даже те звёзды, что умерли миллионы лет назад, всё ещё отдавали свой свет людям, как бесценный дар и напоминание о кратковременности нашего бытия. Но человек так редко благодарит звёзды, считая их лишь холодными игрушками. И очень немногие способны почувствовать душу звезды…

— Мы приехали, Лёва-джан. Теперь можешь задавать свои глупые вопросы, ибо жирный верблюд твоей лености уже давно уснул в грязи невнимания, так и не добравшись до оазиса здравого смысла. Кажется, так ты выражаешься, когда хочешь быть похожим на дедушку?

— Поэта обидеть легко, — беззлобно хмыкнул Лев… — Не буду я ничего у тебя спрашивать, сам расскажешь, если невтерпёж.

— Кому? Мне? О невежественный?! Да я могу молчать хоть три дня, клянусь Аллахом! Не дождёшься! Всё, молчу! Вай мэ, как ты мог такое сказать… и кому? Мне, своему единственному и лучшему другу! Ты сразил меня в самое сердце, уязвил печень и заставил взволноваться желчь. Тебе должно быть стыдно, из-за тебя я дал страшную клятву, которую намерен нарушить… Но Аллах милосерден, быть может, он не слишком рассердится на горячие слова правоверного мусульманина, искушённого шайтаном гордыни, но искренне раскаивающегося! Короче, дело было так…

Если кто ещё не в курсе, то Насреддин краткостью фраз отличался лишь в афоризмах, а в беседах и устно-повествовательном жанре был многословен до заплетания языка от усталости. Поэтому весь его рассказ я приводить не буду, ограничимся кратким синопсисом недавних событий.

Надо ли объяснять дотошному читателю, как домулло догадался, что перед ним шпион и провокатор, лишь прикидывающийся честным пьяницей? Ведь у-у-умный читатель и так всё знает заранее, его не обманешь и на фуфле не проведёшь…

Надо ли разжёвывать, какой пыткой при помощи куриного перышка и одной гнутой таньга выяснил у перепутанного пленника, как управлять ковром-самолётом? Опытные знатоки фантастики просекли эту фишку ещё до того, как я о ней написал. Видите, и эти объяснения излишни.

И уж наверняка, тем более никого и близко не удивишь той простенькой интригой, ради которой нашим героям подсунули настоящий волшебный ковёр из сокровищницы эмира Сулеймана аль-Маруфа, того самого, что пребывает в данный момент в одном стойле с серым Рабиновичем, сонно треская ячмень и вздрагивая чуткими ушами. То есть все знали всё, и только одному Оболенскому, как литературному герою, а не читателю, приходилось растолковывать такие очевидные вещи…

— Коварный Хайям-Кар просто подставил нас, о мой недогадливый друг. Ибо, купив у «пьяницы» ковёр владыки Бухары, мы бы нарушили сразу две заповеди Корана: поощрили бы оступившегося мусульманина в грехе пьянства, толкнувшего его на путь воровства, и, самое страшное, ни разу не воззвали бы к его совести, пристыдив именем Аллаха, Господа миров, Всевидящего и Всезнающего! После такого от нас отвернулась бы не только вся Бухара, но и Багдад, и Самарканд, и Басра, и Фергана, и Ашхабад, и Бишкек, и…

— Главное, что Москва не отвернётся, ей оно фиолетово, — утомясь перечислением, откровенно зевнул Оболенский. — Но что-то я сути не улавливаю, ведь ковёр-то всё равно у нас. То есть мы прокляты по-любому?

— Э нет, уважаемый, — довольно прищёлкнул языком хитрый домулло. — Грех кражи менее наказуем, чем грех скупки краденого! Тем более если мы наказали продавца за пьянство, связав его, дав по шее и отобрав у него дивный очучан-палас лишь для того, чтобы вернуть его законному владельцу.

— В смысле ослу?

— Не цепляйся к мелочам, эмиру! Пока ещё мало кто в курсе, что правителя города обратили в домашнее животное. Но это не значит, что ему нельзя вернуть его же имущество.

— Я ничего не понимаю в ваших мусульманских штучках, — честно признался Лев.

— Восток — дело тонкое…

— Не грузи банальностями из «Белого солнца пустыни». Что конкретно делать-то будем?

— Ноги! — доходчиво заключил Ходжа. — Но сначала ты, о величайший из воров, вернёшься обратно и доставишь мне моего осла!

— Рабинович мой осёл…

— А ты поедешь на эмире!

Начавший было возмущаться Лев тут же захлопнул пасть. Прокатиться верхом на главе государства? Эхма, да разве какой нормальный россиянин упустит такой шанс?!

Оболенский расчесал пятернёй упрямые кудри и скромно попросил:

— Подбросишь поближе к месту дислокации моего будущего транспортного средства?

Насреддин великодушно кивнул.

— И вот это переложи пока к себе… — Бывший помощник прокурора достал из-за пазухи маленький кинжал с золотой рукояткой, принадлежащий Шехмету, и большущий сапфир, ещё недавно украшавший чалму великого визиря.

— В принципе там ещё много чего можно было натырить, но я подумал, чего со всем барахлом таскаться… Успеешь растаможить, пока не хватились?

— Есть идея получше, о мой вороватый друг… Здесь наши герои расстаются, и поэтому нам придётся проследить эпопею каждого в отдельности. Пишу со слов домулло, так что на этот раз все претензии к нему. А Лев Оболенский спрыгнул с низко летящего ковра примерно в квартале от намеченной цели, удачно приземлившись на соломенную крышу чьего-то курятника. Удача заключалась в том, что он успел отряхнуться, встать, помахать исчезнувшему в небе товарищу… и в этот момент удача неожиданно обзавелась приставкой «не». То есть первого же шага рослого россиянина солома уже не выдержала. Лев рухнул вниз, больно ушиб ключицу, перепугал курей, получил клювом от петуха, дал ему сдачи по гребешку, раздавил в темноте несколько яиц и вышел из курятника в таком виде, что выскочившие на шум хозяева предпочли нырнуть обратно:

— Ай, шайтан! Воистину шайтан, спаси нас, Аллах!

— Пардон, правоверные, ничего личного, случайный форс-мажор. Надеюсь, недвижимость застрахована?

Так и не дождавшись ответа, наше чудо в перьях, желтке, скорлупе и соломе продолжило путь грабежа и разрушений, сослепу выбив лбом две доски в хлипком заборе. Настроения ему это не прибавило, но неожиданно натолкнуло на идею.

«Украсть двух ослов с постоялого двора, по которому до сих пор наверняка шастают надутые на меня фанаты шейха Хайям-как-его-неважно… в принципе несложный вопрос. Сложно будет оттуда выбраться без настырных провожатых. Но, с другой стороны, я ведь тут, на Востоке, вроде уже как в третий раз? Значит, пора хотя бы для разнообразия попробовать действовать и головой… Итак, для успешного проведения плановой операции мне нужен один конкретно взятый шайтан и красивая зелёная тряпочка с буковками. Не помню, но где-то ведь я такую видел, а?»

После короткого размышления, сопряжённого с бесполезным битьём себя по макушке, мой друг сдался, признав, что память начинает подводить, хотя и до склероза ещё тоже далековато. «Ладно, — решил он, — тогда начнём с простого, с того же шайтана, например…»

— Шайта-ан! — негромко, но с чувством пропел Лев. — Ты меня знаешь, лучше сам подойди, а то хуже будет, Я тебя предупредил, чтоб потом в Страсбург и не жаловался!

Общеизвестно, что враг рода человеческого является не только по громкой просьбе, но и даже самой мысли о нём бывает достаточно, чтобы ощутить запашок серы и гнили. И хотя надо признать, что в прошлый раз нечистый изрядно нахлебался от тяжёлой руки Оболенского, удержаться от отклика на зов он не сумел. Собственно, как и всегда, и как всегда на свою рогатую голову…

— Э, ты звал меня, голубоглазый урус? Зачем, э-э… звал? Мне с тобой тут нечего… э-э… долго болтать, у меня своих дел… э-э… полно, да!

— Да не трусь, пархатый, — милостиво ухмыльнулся Лёва-джан. — Бить не буду, срамить тоже. Не подскажешь, где тут поблизости можно спереть такую зелёную чалму, которую дают после экскурсии по религиозным местам?

— Ты говоришь о святом паломничестве в Мекку?! — Шайтан от раздражения перекувырнулся в воздухе и сам себе выдрал клочок рыжей шерсти с пошлого хвоста. — Воистину, когда мусульманин совершает хадж, он… э-э… имеет право носить на чалме зелёную ткань с сурой из… э-э… Корана.

— Вот-вот, самое оно!

— Ты хочешь, э-э… украсть этот символ? Но… э-э… зачем, да?

— Надо, — уклончиво ответил россиянин. — Ну так что, толкнёшь меня на жуткое преступление, указав пальчиком, в каком доме такая есть?

— Ты, не наш человек, хочешь… э-э… чтоб я сам направил твои стопы на путь греха?!

— Я давно на нём стою. Так что не томи, милашка, толкай меня смело…

Всё ещё не верящий такому счастью, шайтан обошёл вокруг Оболенского, принюхался, зачем-то лизнул своё же копытце, почесал меж рогов и вдруг, решившись, бодро процокал по направлению к тому же постоялому двору и ткнул грязным когтем в отдельно стоящий домик.

Эту волшебную историю следовало бы назвать примерно так: «Сказка об изворотливом Багдадском воре, глупом, но свирепом шайтане, толпе неправедных мусульман и двух ослах — сером и белом…». Да, не думайте, будто я забыл о том, что сейчас идёт «сказка об эмире». Но ведь всё это, как мне объяснил Насреддин, сводится к чисто восточной литературной традиции — вплетать историю в историю, одну в другую, как в знаменитой книге «Тысяча и одна ночь».

У них там так принято, и Ходжа ни в какую не хотел соблюдать удобную мне линейность сюжета. Я сначала спорил, потом решил схитрить, типа выслушаю, как он говорит, но запишу так, как мне надо. А потом махнул рукой и оставил всё как есть. В конце концов, пусть будет как было, продолжим…

Читать по-арабски Лев, разумеется, не мог. Джинн снабдил его знанием языка, но вполне возможно, что и сам был неграмотным. Поэтому на витиеватую табличку, смутно различимую в темноте и подтверждающую, что здесь живёт мулла, наш соотечественник не обратил никакого внимания.

— Иди, э-э… грабь, воруй, кради, — подло хихикая, напутствовал его шайтан. — Зелёная чалма… э-э… со словами из Корана находится в этом доме.

— О'кей! Только ты пока не убегай, мне потом пару вьючных животных с постоялого двора увести надо. Подтолкнёшь?

— Толкать на грех… э-э… моя святая обязанность! — важно подтвердил нечистый, смущённо чихнул и присел на корточки у порога.

Разумеется, Оболенский ни на грош не доверял ушлому искусителю правоверных, поэтому имел свой чёткий и хорошо продуманный план действий. Он легко перемахнул через забор, на цыпочках прошёл мимо двух дремлющих сторожевых псов, влез через окно в дом, каким-то седьмым чувством нашёл спящего на полу старика и без малейших угрызений совести стибрил лежащую рядом белую чалму с полосой зелёной ткани. Подумав, чалму вернул на место, а полосу забрал себе. Тем же макаром вернулся во двор, чтобы застать коварного шайтана на месте преступления. Тот как раз встал на задние лапки между двух спящих азиатских овчарок…

— Тсс, — приложив палец к губам, прошипел Лев. — Разбудишь же, идиот!

— Вах, глупый… э-э… человек! Я и хочу их разбудить, чтоб они тебя… э-э… съели!

— А-а, понял, тогда не мешаю, валяй.

Шайтан ловко дёрнул за хвост одного пса и больно наступил на лапу другому. Нечистый дух гордо обернулся к Оболенскому, но там, где только что стоял бывший помощник прокурора, лишь клубилась пыль…

— Я тебя за воротами подожду, договорились? Шайтан автоматически кивнул далёкому голосу и вдруг резко понял, что он стоит нос к носу с двумя рычащими кобелями.

— Э-э… хорошие пёсики?

Глупый вопрос. Бессмысленная смерть. Нет, понятно, что нечистого убить нельзя, но изрядно потрепать-то можно? Вполне! Последующие две минуты были самыми неприятными в его жизни…

— Ничего ценного не откусили? — заботливо поинтересовался Лев, когда обслюнявленная и изрядно пожёванная жертва собственной тупости догнала его на ночной улице.

— Зачем так сделал, э-э? Зачем меня подставил? Зачем…

— Забей, а не то я сам тебе забью. — Оболенский поднял было руку для подзатыльника, но передумал пачкаться в слюнях и шерсти.

Какое-то время они топали молча, шайтан считал синяки, царапины и укусы, а герой нашего повествования, не сбавляя шага, вязал из широкой зелёной ленты скользящую петлю. И только у самых ворот постоялого двора Лев снизошёл до вопроса:

— Слышь, уникум, ты под костюм галстук носишь? Нет? Так я и думал… Тогда примерь!

Бедный шайтан не успел даже вякнуть. Если пару минут назад он был уверен, что ничего хуже погрызания его двумя азиатскими овчарками в его жизни ещё не было, то теперь он понял, как страшно заблуждался… Зелёная лента, свидетельствующая о том, что её обладатель совершил паломничество в Мекку, украшенная сурой из Корана, сжала горло нечистого, как самый надёжный ошейник на свете, и одного движения суровой православной руки было достаточно, чтобы враг рода человеческого начал задыхаться!

— Пусти-и… нехороший урус… обманщик… э-э… меня нельзя… Я же… э-э… шайтан…

— Как же, как же, помню, знакомились, но на брудершафт всё равно не поцелую, не надейся, — честно предупредил Оболенский. — А теперь изобрази мне жуткую злобную тварь потустороннего мира, мне тут кое-кого попугать надо. Но не так, чтоб до инфаркта, максимум — до энурезу…

Первоначально шайтан решил не подчиниться, чисто из вредности. Но после пинка коленом под зад понял, что в сущности его толкают на исполнение его же служебных обязанностей. Пугать правоверных мусульман — это же самое что ни на есть шайтанское дело, так почему бы и нет?!

Слуги Абдрахима Хайям-Кара больше не тревожили постояльцев, сонный народ разбрёлся по своим местам, бормоча проклятия, но не желая ни словом упрёка всерьёз задеть людей шейха. Ибо никто не хотел, чтоб его признали «недостаточно верующим». А неверие — самый страшный грех для честного мусульманина…

— Всем привет! Не помешал?

Взорам людей в чёрном представился тот, кого они искали, тот, кто их бил и кого они не поймали. Такого шанса нельзя было упустить…

— Хватайте безбожника! — строго приказал «пьяный» торговец «украденным» ковром эмира. — Шейх велел взять этого грязного шайтана живым!

— О, как раз в тему… насчёт шайтана. — Лев потянул зелёную ткань, намотанную на кулак, и из-за его спины послушно выпрыгнул сам нечистый, скаля жёлтые клыки и бешено пуча глаза. — Такой подойдёт? Натуральный, исламский, местной сборки, юзаный, но это же только в плюс, так как сбоев не даёт! А ну, покажи им свою пошлую задницу, полную греха и порока…

Тишина длилась меньше минуты. Во-первых, шайтана на такое дело не надо долго просить, во-вторых, остолбенение тоже требует времени, а войти в ступор всегда легче, чем из него выйти.

— Спаси нас, Аллах! — первым взвыл «пьяница», с разбегу взяв открытые ворота и легко посрамляя все рекорды Бубки без шеста. Реакция остальных была менее адекватна — люди падали в обморок, бились головами о стены, теряли голос, пытались зарыться в землю, реально (хотя кто проверял?) сходили с ума, а двое — так трусливо перебежали на «сторону Тьмы», бросаясь Оболенскому в ноги и умоляя «иблиса с шайтаном» принять их в вечное рабство.

— Не боись, граждане, он у меня ручной и дрессированный. Но и дорогу загораживать не рекомендую — тяпнет разок, и забодаетесь уколы от бешенства делать…

Ещё трое фанатов ушли, пробив лбами глинобитный забор, лишь бы избежать уколов.

— А если я его вдруг не удержу, то что, собственно, будет? Да ничего такого уж страшного. Вряд ли кого-то съест целиком, но всё равно близко не подходите — он сегодня какой-то озабоченный. Стосковался без самки, кидается на всех подряд. Но его тоже можно понять: всегда один да один…

Потерявшие сознание ожили и ломанулись на выход так, словно их «девственность» уже была безвозвратно утеряна под похотливым взглядом подпрыгивающего нечистого. Надо признать, что теперь и сам шайтан вошёл во вкус, его давно так ярко и весело не пугались. У людей Хайям-Кара действительно был повод для серьёзных опасений, но Лев жёстко контролировал ситуацию.

— Фу! Сидеть! Сидеть, я сказал! Ишь, разрезвился у меня тут. А ну втянул возбуждённые части тела! Вот так-то лучше. Рабинови-и-ич! Ты где там застрял? Хватай эмира за хвост и дуй сюда! Я тебя заждался, счастье моё лопоухое…

Видимо, умный ослик отслеживал обстановку и давно успел о чём надо столковаться с временным собратом, потому что по первому зову хлипкая дверь стойла была вынесена сдвоенным ударом задних копыт, Вновь разбуженные люди стали свидетелями чудесного зрелища, достойного кисти Иеронима Босха.

— Танцуй, дочка моя Эпинэ! — в голос распевал татарскую песню русский дворянин, стоя на спине двух ишаков и удерживая впереди на зелёном поводке подпрыгивающего шайтана.

Ослики отстукивали копытцами ритм, нечистый кривлялся и строил рожи, праведные мусульмане на коленях взывали к Аллаху, но, возможно, и сам Всевышний замер от изумления, увидев проделки Багдадского вора. В общем, гром и молнии на его голову не обрушились, идиотов на Востоке мало, поэтому в погоню тоже никто не кинулся.

За воротами Лев спрыгнул с Рабиновича и эмира, потрепал обоих по загривку, пообещал украсть для них по морковке за труды и честно отпустил на свободу шайтана.

— Сними с меня… э-э… страшную ткань с сурой из Корана!

— Ни фига, так гуляй, тебе идёт, — жёстко обрезал Оболенский. — Мы сейчас друг друга поиспользовали: ты мне помог, я — тебе, на этом взаимный рехмет, респект, абзац и разбежались!

— То есть мы не друзья, э-э?! — обомлел уязвлённый в самое сердце шайтан.

— Нет. У меня есть другой. Ты его знаешь, но, если мы вдруг расстанемся (что вряд ли, но кто знает), я тебе сам перезвоню…

Рабинович козырнул правым передним копытом, белый ослик, наоборот, гневно фыркнул на нечистого, и тот испуганно отпрыгнул в сторону. Впрочем, не особо обидевшись. Как говорится, не перекрестил, и уже спасибо. Малороссийскому чёрту повезло с Вакулой куда меньше, помните?

Я понимаю, что интеллигентствующему и толерантствующему читателю это не понравится, но всё было именно так. Осуждать нашего героя за то, что он «кинул» шайтана, я не буду. Ибо дружба нечистого с человеком всегда дорого обходится последнему…

Насреддин ждал его там же, где они и расстались, расстелив летающий ковёр прямо посреди улицы, свернувшись калачиком и сладко посапывая. Оболенский, в эту ночь даже не сомкнувший глаз, вознамерился пробудить друга каким-нибудь недружественным способом, но арыка или колодца поблизости не было, а пугать спящего уже как-то и не хотелось. Подумав, он просто улёгся на тот же ковёр широкой спиной к спине домулло и задрых…

Оба ослика, не сговариваясь, встали хвост к хвосту, бдительно охраняя сон спящих хозяев. Можно было не беспокоиться, что хоть кто-то рискнёт потревожить их до утра. То есть целых два часа, до первого крика муэдзина… Неизвестно, что снилось возмутителю спокойствия, но спал он сладко, то сворачиваясь в клубок, словно коту печки, то потягиваясь, как бенгальский тигр, которому чешут сытое пузо.

Сны бывшего россиянина, игривой волей судьбы заброшенного в загадочные восточные сказки и, что удивительно, привыкшего вполне комфортно ощущать себя в этом мире, были вполне конкретны и читаемы. Ему снилась пустыня, великая и бескрайняя. Неумолимые пески, охлаждённые лунным светом, искрящийся миллиардами драгоценных камней купол звёздного неба и маленькая оранжевая точка далёкого костра. И вроде бы у огня сидит его (это неправда!) дедушка Хайям, что-то напевая себе под нос. Лев ускоряет шаг, почти уже бежит, тянет к нему руки, а добежать не может.

Его собственная тень, чёрная и чёткая в сиянии полной луны, вдруг начинает затягивать его, словно зыбучие пески — чёрные, жадные, неутолимые, беспощадные и равнодушные. И нет спасения, дедушка не обернётся, не протянет руку, а тьма, принимая форму чёрной чалмы Хайям-Кара, начинает душить его, одним концом заматывая лицо и шею, а другим связывая руки. И только в самый последний момент могучий Бабудай-Ага падает с небес, подхватывает его под мышки, вытаскивает из пасти песков и деловитым голосом уговаривает:

— Проснись, Лёва-джан! Не надо так кричать, ты поднимешь на ноги весь квартал. Проснись сам, или я попрошу обоих ослов разбудить тебя по-своему…

Оболенский вскочил почти мгновенно, не дожидаясь ни пинка копытом под рёбра, ни щекотки хвостом в носу.

— Всё, садисты, всё, встал. Чё все сразу накинулись? Куда бежим?

— Ай, не ворчи, уважаемый. — Улыбающийся Насреддин приобнял друга за плечи. — Никто за нами не гонится. Да, мы украли ковёр эмира, но уже вернули его законному хозяину.

Белый ослик гордо продемонстрировал лежащий у него на спине старый ковёр, скрученный в компактный рулончик.

— А ещё уличные мальчишки уже кричат на весь базар, что чёрные люди шейха Хайям-Кара спешно покинули великую Бухару! Да, да, они бежали из неё, подобно перепуганным зайцам, так, что пыль столбом и пятки сверкали. И громко вопили, что видели самого шайтана!

— Ну и? — мрачно поскрёб под мышкой русский дворянин, привыкший к ежедневному душу в ванной. — На меня-то ты чего уставился, как трезвый мулла на свиную шкурку в плове?

— Вай мэ, какие ужасные вещи произносят твои грешные уста. — Домулло осуждающе поцокал языком, и оба ослика его поддержали, возмущённо дёргая ушками. — Но я всё равно не поверю, что ты был абсолютно ни при чём. Ибо на позорной заднице шайтана навеки отпечатан след твоей благородной ноги…

Лев, по совести говоря, и не пытался хоть в какой-либо мере что-то там разглядывать в тылу у врага всех людей. Но тонкая лесть друга всегда находила путь к его большому сердцу. У каждого свои слабости, и каждый из нас лёгкая жертва собственного тщеславия. Поэтому рассказ русского дворянина был невероятно ярок, эмоционален и насыщен бурым экшеном с экзотической восточной приправой, солидной мистической составляющей и непременной порцией традиционного мужского вранья. А как же иначе?

Общеизвестно, что Насреддин умел слушать как никто, но цветистый рассказ Оболенского заставил развесить уши даже осликов. Поверьте, Рабиновича трудно чем-либо удивить, да и эмир не вчера родился, а уж по роду своей деятельности тоже много чего наслушался. Но кто откажется лишний раз послушать о грозном посрамлении шайтана? Это же наипервейшая радость для любой мусульманской (да и немусульманской) души! Ну, может быть, исключая готов и сатанистов…

А каких-нибудь полчаса спустя рослый голубоглазый бородач в простом платье ремесленника, ведущий в поводу серого осла, и его толстая жена в глухой чадре, восседающая на недовольном белом ишаке, пробивались через шумные базарные толпы. Причём шли они чисто по просьбе Льва, резко возжелавшего послушать, что о нём говорят в народе. Восточный базар — это нечто вроде современного «Живого Журнала»: бросил фразу и ждёшь реакции толпы френдов. Причём неважно какой реакции — положительной или отрицательной, любой, лишь бы много.

Но, увы, сегодня бухарцы больше говорили не о нём…

— Вы слышали, уважаемые, говорят, в городе появился сам Ходжа Насреддин!

— Не может быть, он же давно умер, да плюнет Аллах на его забытую могилу. Хан хорезмский отрезал ему голову, падишах иранский содрал с него кожу, эмир самаркандский сжёг его живьём, а шах персидский, любитель сажать на кол, так тот вообще…

— Вай мэ, может, ему просто нравится умирать? Да, да, почтеннейшие, я слышал, был такой один горец, так тот просто обожал, когда его убивали, а сам всегда был живой, словно издевался над честными людьми. Но кто и где видел Насреддина?

— Многие, но больше не увидит никто! Ибо вчера ночью сам шайтан проглотил его с двумя ишаками вместе, и теперь он безответно взывает к Аллаху из смрадного чрева нечистого!

— Бедный шайтан, как его, наверное, сейчас пучит, вай дод… У меня тоже такое было.

— Тебя глотал шайтан?!!

— Нет, но меня пучило не хуже…

— Несправедливо, — бурчал себе под нос бывший помощник прокурора, на ходу откусывая кусок большой белой лепёшки, естественно ворованной. — Почему это мои подвиги приписывают тебе?

— Ну, ты здесь наездами, а я популярен, — фальцетом пропел эфенди из-под паранджи. — Не ворчи, о мой возлюбленный «супруг», а лучше сопри мне ещё пару кусков халвы вон с того прилавка, меня потянуло на сладкое…

— Хорошо — не на солёное.

— Храни аллах! — серьёзно подтвердил Ходжа. — Вон там, у задних рядов, остановись. Посиди рядом с караванщиками, не воруй — побьют, просто подожди меня.

— А куда ты намылился?

— Прогуляюсь вблизи дворца нашего драгоценного эмира, одинокая женщина всегда вызывает у стражников желание поболтать на личные темы…

— Там Шехмет, — напомнил Лев.

— А вот его я точно не упущу! Ибо, как ты выражаешься, есть тема…

Дальнейшее было не то чтобы какой-то аферой или махинацией, даже наоборот — мой друг, быть может впервые за всю карьеру Багдадского вора, заработал деньги честно. Но весело! По крайней мере, мне так показалось, меня легко рассмешить…

В общем, всё началось с того, что он встал не у того дома. Причём винить в этом, по совести говоря, следовало не Льва, а Рабиновича. Серый ослик, видя, что его белый «собрат» увозит куда-то любимого Ходжу, резво направился следом, но был развёрнут на сто восемьдесят градусов и направлен совсем в другую сторону. Что его немало обидело, а обидчики Рабиновича, общеизвестно, недолго остаются безнаказанными. Поэтому, как Лев ни тянул узду, как ни колотил ишака пятками, заупрямившийся четвероногий мститель почти галопом пронёс его мимо вышеоговорённых караванщиков и, забежав в неизвестно чей двор, замер, как конный памятник Жукову в Москве. В смысле копируя ту жуткую лошадь, восседая на которой бронзовый маршал на прямых ногах испуганно выставляет вперёд руку, боясь упасть. Ну вы все видели…

Кстати, в отличие от Жукова, Оболенский как раз таки и упал. Дальше начинается очередная короткая история примерно о том, как «Багдадский вор варил плов, а все вокруг плакали…».

— А что, он умел готовить плов? — искренне удивился я, переворачивая страницу.

Домулло задумчиво доскрёб ложечкой варенье из розетки и отрицательно покачал головой.

— Да, кстати, а за какие грехи ты угодил в лапы наших органов правопорядка? — вспомнил я. — Опять что-то связанное с мошенничеством и махинациями?

— Упаси аллах!.. Я честно пытался заработать немного денег. Ходил по дворам, просил дать мне работу — вспахать поле, прочистить арык, нарубить дрова…

— В нашем микрорайоне? Ходжа, там сплошные пяти- и девятиэтажки.

— Увы мне… — грустно согласился он, сам себе подливая чай. — Меня провожали разными нехорошими словами, не подобающими слуху мусульманина: «косоглазый бомж», «засем ругайся, насяльника», «узбекский евроремонт» и «Назарбаев после выборов».

— Последнее очень обидно…

— Нет, нет, люди, говорившие мне так, громко смеялись. И у них были светлые лица, они не хотели меня обидеть, я же видел. А двое даже дали мне банку с пивом и сигарету. Я запомнил, как всё называется, хотя банку открыть не смог и курю только кальян в дни, дозволенные Аллахом.

— А что же не понравилось милиции?

— Ну, я увидел греющегося на солнышке кота, поймал его, посадил в коробку и понёс в тот торговый дом, что выше дворца самого эмира! — завистливо вздохнул Насреддин. — Потом сел там прямо на пол и провозгласил…

по памяти продолжил я, и дальше уже ничего не нужно было объяснять.

Азиатский прикид делал из домулло массовика-затейника, детей было уже не оттащить от «милого котика», а требуемая плата в один таньга легко переводилась добродушными родителями в одну десятирублёвую монету. Герой сказок и легенд древнего Востока только и успел честно заработать вторую сотню, как его быстроразвивающийся бизнес прикрыли стражи порядка. Но согласитесь, он никого не обманывал!

— Всё ясно. Давай лучше вернёмся к Льву и плову. Так что там было дальше?

— Дальше была женщина.

— Я мог бы догадаться!

— Ошибаешься, почтеннейший…

Итак, когда бывший россиянин неловко плюхнулся на чисто выметенную территорию чужого двора, дверь в дом распахнулась и к нему выбежала толстая ханум в свободном платье, полосатых шароварах и чувяках на босу ногу. Лицо она прикрывала краем платка, небрежно повязанного на голове, из-под сросшихся бровей смотрели грозные чёрные глаза.

— Вай мэ! Где вас носит, почтеннейший? Мы ждали вас ещё вчера, а вы только приехали! Да ещё и лежите, словно вас святой Хызр колесницей переехал! Вставайте, вставайте, пора готовить, за что мы вам столько таньга платим…

— Тётка, тебя в детстве Анкой-пулемётчицей не дразнили? Строчишь как… — Лев с трудом встал, показал кулак Рабиновичу и, охнув, схватился за ушибленную поясницу. — Убью сволочь лопоухую…

— Вай дод?! — Женщина тут же прикрыла ладонями уши.

— Да не тебя. Осла вот этого наглого с клинической улыбкой на всю морду.

— Так вы не… не Абдулл ибн Хаким, сын Руфима из-под Хорума, умеющий делать лучший плов в казане на сорок человек?

— Нет, я…

— Вай мэ, вай дод, ва-ай, вай, ва-а-ай! — раскачиваясь из стороны в сторону, начала было голосить женщина, и Лев тут же дал задний ход, понимая, что если сбегутся соседи, то ему точно несдобровать…

— Не, не, не надо! Я это, я! Просто пошутил. Шутка такая весёлая, у меня друг — шутник известный, вот я от него блох и нахватался. Вообще-то моё имя Лев Оболенский, но друзья обычно называют меня именно Абдулла Хакимович. Не надо кричать. Я пойду, да?

— Куда-а?! — Мгновенно прекратив вой, дородная красотка резво подскочила к нему, цапнула за рукав и почти волоком отбуксировала поближе к воротам, где у левой створки располагался небольшой очаг, над которым уже висел закопчённый казан. — Вот!

— Э-э, что? — осторожно уточнил потомок древней фамилии, почему-то подумавший, что сейчас его заставят отмывать котёл.

— Вот огонь, вот казан, сейчас всё из дома принесу, а вы готовьте плов! Караван моего мужа прибудет с минуты на минуту.

Прежде чем бедный Багдадский вор хоть как-то сообразил, что, собственно, происходит, его вооружили ножом, доской для резки овощей, корзиной с луком и морковью, блюдом сырого мяса и мешком риса.

— А вашему ишаку я насыплю вкусного ячменя. Но поспешите, уважаемый Абдулла, время не ждёт…

Услышав волшебное слово «ячмень», Рабинович тут же сделал финт ушами, отсалютовал хозяину хвостом и бодренько протанцевал за крупной женщиной, оставив раздираемого сомнениями Льва. С одной стороны, он не мог сбежать, бросив в чужом дворе ослика, с другой — не мог и остаться, потому как это требовало умения готовить настоящий узбекский плов.

По преданию, его рецепт придумал сам Авиценна, великий учёный и врачеватель Востока! Он же научно рассчитал соотношение мяса, риса и овощей, однозначно запретив использовать говядину, птицу и дичь. Только годовалый барашек, только оранжевая морковь, белый рис, жёлтый лук, чёрный тмин, красный перец, шафран, имбирь — и тогда правильно приготовленное блюдо становится лекарством! Его было рекомендовано есть не чаще двух раз в месяц, запивая именно чаем, а не водой или вином. А к приготовлению настоящего плова никогда не допускали женщин, ибо плов — сугубо мужское искусство!

— Честно говоря, — нервно бормотал бывший москвич, быть может в первый раз в жизни берясь за овощи, — всё, что я помню об этом деле, так это то, что крышку с кастрюли нельзя снимать до полной готовности. И взбрело же Насреддину умотылять налево… Где мой поварской колпак, белый фартук и кулинарная книга? Эх, где наша не пропадала-а…

Он довольно быстро почистил и порубил кружочками морковь, поставил казан на огонь, бросил туда курдючный жир и плеснул подсолнечного масла. Порезал баранину порционными кусочками и принялся чистить лук…

Вот тут мама ой…

В том смысле, что луковиц было штук десять, а Лев заревел уже на второй. Слёзы катились ручьём, но главный вор Багдада не привык сдаваться. Он быстренько выбежал за ворота, честно отрыдал своё, хлюпнул носом и вновь кинулся с ножом на лук. Но следующие три луковицы добили его окончательно. Оболенский вновь выбегал и плакал, возвращался, резал лук и снова убегал в слезах. Он даже не понял, что на третий или четвёртый раз за ним уже с ужасом следили трое мужчин в запылённых одеждах караванщиков…

— Глаза да не обманывают меня, почтеннейший Али ибн Юсуф, этот человек выбегал из твоего дома в слезах!

— Вай мэ… Неужели случилась беда? Неужели горе пришло под твой кров?

— Клянусь Аллахом, там у меня кто-то умер, — сухо резюмировал самый старший и недолго думая разразился бурным плачем. Спутники его поддержали, два верблюда, гружённые тюками, флегматично вздохнули.

Одолев восьмую луковицу, Лев сумел сквозь слёзы разглядеть упавших на колени мужчин, рвущих на себе одежду. Его большое сердце всегда отличала способность к состраданию.

— Эй, хозяйка! Там перед воротами три чувака плачут. Честное пионерское! Не ваши, а?

Тётка пулей вылетела из дома в сопровождении пяти разновозрастных детишек. При виде рыдающей троицы у неё подогнулись колени, и она горько заголосила на одной ноте, обняв самого младшего ребятёнка:

— Вай дод, вай мэ, за что Всевышний отвернулся от нас?! Как нам жить? Нет мне утешения, пусть я тоже умру, вай мэ-э…

— Воистину, твоя жена в слезах, Али ибн Юсуф, ангел смерти Азраил посетил твой дом! — Двое караванщиков обняли старшего и зарыдали ещё громче.

Перепуганные дети добавили вою. Быстро включились сочувствующие соседи по улице. К тому моменту, когда упёртый Оболенский наконец-то разделался с луком, высыпал его в казан, завалив сверху морковкой и мясом, слёзно рыдал уже весь квартал.

Сентиментальные восточные люди по-русски рвали рубахи на груди, вопящие женщины драли волосы на голове, собаки заливались горестным воем, смущённое солнце недоумённо взирало с небес, и, возможно, даже сам Аллах подумывал, а не добавить ли ещё и грустного дождичку? Для полного офигенения! Но в пиковый момент к воротам неожиданно протолкалась уверенная девица в чадре, ведущая за собой белого ишака.

— Лёва-джан, тебя ни на минуту нельзя оставить одного! Что ты сделал этим бедным мусульманам?

— Ещё ничего не успел, — буркнул Багдадский вор, пытаясь без мыла оттереть руки от липучего бараньего жира. — Я тут, блин, шеф-поваром подрабатываю, клиенты заказали плов.

— Ты умеешь готовить плов?!

— Ну типа я экспериментирую…

— Тогда тупо засыпай рис, лей воду и накрывай крышкой, — тепло посоветовал Ходжа. — Но никому не говори, что готовил именно плов! Ибо, если не получится, всегда можно соврать, что ты варил не плов, а шуле.

— Что такое шуле?

— Так, фигня, переводится как «нечто из мяса с рисом»… А я пока пойду разберусь с этим вселенским горем. Они же привлекут своими стенаниями всю Бухару!

Домулло убил, наверное, с полчаса, выясняя у всех первопричину трагедии, но старый караванщик и его жена столь яростно рыдали в обнимку, что добиться от них хоть какого-то вразумительного слова было просто невозможно. Ходже пришлось скинуть жаркую паранджу и, представившись работником кладбища, громко попросить проводить его к умершему. Покойника искали долго. Сначала в доме, потом среди трёх караванщиков. А так как не нашли нигде, то…

— Зачем же ты плакала, глупая женщина?!

— Потому что ты первый плакал, возлюбленный муж мой!

— Почему ты не спросила меня о причине моих слёз, да не вспомнит тебя Аллах в Судный день?

— Меня?! Да чтоб он и не обернулся, когда шайтан будет по одному вырывать все волоски из твоей бороды! Сам обманул меня фальшивыми слезами, да ещё и ругается при людях! Правоверные, слушайте все, как недостойный муж обижает верную жену! А я ещё наняла для него искуснейшего приготовителя плова…

— Ах ты, старая корова, ворчливая сова! Вай дод, где моя самая большая палка?!

— Да уж, этим тебе не похвастаться, муж мой! Пусть все знают, что у тебя ма-а-аленькая…

Ходжа догадался запереть ворота ровно за минуту до того, как на улице день скорби плавно перешёл в шумный семейный мордобой. Караванщик душил жену, она пинала его, соседи левой стороны улицы дубасили правую сторону, и только два верблюда всё так же взирали на буйство человеческих страстей с изумительной флегматичностью и пофигизмом.

— Нам туда лучше не выходить, уважаемый, переждём здесь.

— А у меня вроде готово, — неуверенно признал Лев, приподнимая крышку. — Как ты там называл это, шуле?

— Мм… это не шуле, — восхищённо принюхался Насреддин. — Это настоящий плов, Лёва-джан!

И они торжественно в четыре руки вывалили содержимое казана на огромное расписное ферганское блюдо. Ибо истинный плов подают только в посуде, расписанной вручную синими, зелёными и коричневыми красками, получаемыми из растений и глины. И есть его положено прямо пальцами, запрокидывая голову, выгибая брови и щурясь от удовольствия. Ему надо отдаваться без раздумий и без остатка, как самой любимой женщине. Им нужно наслаждаться, его не стыдно боготворить, он насытит тело и успокоит душу, а в сердце поселит несказанную радость.

Соучастники только-только съели по первой горстке, как шум на улице подозрительно стих и в ворота постучали.

— Кто там? — нагло проорал бывший помощник прокурора, и домулло поддержал его согласным чавканьем.

— Э-э, это мы, хозяева дома, — после секундного замешательства ответили с той стороны. — А можно спросить, уважаемый, чем это так вкусно пахнет? Клянусь Аллахом, столь дивный аромат восхитительнейшего кушанья вызвал у нас обильную слюну и неведомое доселе щекотание в желудке…

— Эх, налетай, правоверные! — Лев вынужденно поднялся, протопал к воротам и, сняв засов, распахнул их настежь. — Налетай, казан большой, не знаю, как на сорок, но человек на тридцать точно хватит! А может, и все тридцать пять.

То, что в ворота сразу хлынула толпа, и спасло нашего героя, ибо вслед за семьёй караванщика во двор вломилась и невесть откуда взявшаяся стража. Кого они искали, было ясно без объяснений, но в общей суматохе Ходжа вывел обоих осликов, а гражданина Оболенского он нагнал аж через два квартала. Багдадский вор восседал меж горбов одного гружёного верблюда и вёл в поводу второго.

Его совесть была чиста: как вы помните, непонятно каким чудом он ухитрился в экстремальных условиях накормить кучу народа, а никто не заплатил ему ни полтаньга и даже не сказал спасибо. Это уж не говоря о риске, стрессе, нервах и всём таком прочем. Поэтому два корабля пустыни были взяты на абордаж, а груз китайского шёлка, русского льна и персидских халатов легко перекочевал к самым бесчестным и нетребовательным перекупщикам. Впрочем, от самих верблюдов многоопытный домулло тоже посоветовал побыстрее избавиться.

Так что к обеду этого же дня два перемигивающихся ослика, везущие на своих спинах двух достойных ханум в богатых платьях и глухой парандже, остановились прямо напротив эмирского дворца, наблюдая за бегающими взад-вперёд стражниками.

— И собственно, какого северного мха мы сюда припёрлись?

— Чтобы предотвратить страшное бедствие — междоусобную войну мусульман на улицах этого благословенного города, о недогадливейший из всех воров!

— Круто. Но у меня есть целых два вопроса в тему. Во-первых, какая война, с кем, зачем и почему? Во-вторых, а мы-то здесь причём?

— Отойдём в сторонку, поближе к торговым рядам, а то вон тот высокий красавец страж уже минут десять строит мне глазки. — Ходжа недовольно покачал головой, разворачивая лопоухого эмира в нужную сторону. — Пока ты творил чудеса кулинарного искусства, я торчал у ворот дворца, изображая наивного деревенского простачка, пытающегося продать белого осла какой-нибудь красавице в гарем нашего повелителя. Надо мной смеялись, меня гнали, я словил пару-тройку крепких тумаков, но много услышал из того, что не предназначено для ушей простого народа. Так вот, на город идут войска Хайям-Кара, о бесстыжий визирь Шариях ай Сули-Сули, пусть шайтан да прищемит ему его лживый язык мышеловкой…

— Или крышкой от унитаза, — быстро дополнил Лев. — Тоже очень неприятно.

— Будь по-твоему, о начитанный и многоопытный.

Так вот, наш визирь, вознамерившись захватить эмират в отсутствие истинного правителя, готов открыть ворота Бухары захватчику!

— Вот тут повтори два раза, я чей-то туплю… Какой же Хайям-Кар захватчик, если он весь из себя сплошной шейх и офигенно праведный мусульманин?

На этот раз Насреддин долго и сосредоточенно молчал, тщательно выбирая слова. Как объяснить иноземцу и иноверцу, что в исламском мире сражения и войны между своими естественны, логичны и время от времени даже обязательны? Как признать, что даже в умме самого Мухаммеда нашлись люди, не пожелавшие следовать его путём. Как на пальцах доказать, что каждый мулла, каждый учёный шейх, да и любой праведный мусульманин, совершивший паломничество в Мекку, вправе трактовать Коран так, как ему лично представляется правильным, и единого, общего, бесспорного чтения этого святого текста до сих пор нет!

Ислам — миролюбивая религия? Верно, но любой мусульманин имеет освящённое шариатом «право на убийство». Разрешено убить за изнасилование, за осквернение мечети или совершить месть по праву пролитой крови.

Ислам — доброжелателен к иноверцам? Верно, но лишь к сторонникам Единого Бога, то есть к людям Писания — иудеям и христианам. Да и то лишь в тех случаях, когда они не «распространяют нечестие». А вот что именно счесть этим самым «нечестием», в Коране чётко не указано. А раз нет твёрдого определения по букве закона, то каждый определяет это сам, и, следовательно, можно всё…

Всевышний повелел человеку быть милостивым, но шайтан всегда напоминает, что милостив лишь Аллах! А люди слабы и слепы как в своей вере, так и в своей жестокости.

— Уважаемый, я буду краток. Законы шариата прекрасны и совершенны по своей божественной сути. Но мы не ангелы и не в силах соблюдать их все, ибо безгрешен лишь Аллах и его посланник. Так доступнее?

— Примерно как жить по совести или по закону, — понятливо подмигнул Лев. — Если я тебя просёк, то кальянные закроют, танцы живота запретят, пять раз в день групповые молитвы всем народом на главной площади, торговлю с неверными прижмут к ногтю, всех чужеземцев выселят в двадцать четыре часа, а вся полнота власти перейдёт в руки святого человека с чёрным именем?

— Воистину ты прав, почтенный. Но Бухара слишком дорога мне, и я не отдам её Хайям-Кару.

— Кто, ты?! — едва не расхохотался Оболенский, неприятно поражённый слишком серьёзным тоном друга. — Ты не отдашь? Да ты же просто хвастливый болтун, трепло, аферист, обманщик, который даже своего осла и то у меня зажилил! Ты один пойдёшь против толпы оголтелых фанатиков этого психопата?

— Да, — кротко ответил домулло… — А теперь помолчи, пожалуйста, мне надо кое с кем пообщаться.

— Минуточку, тема не закрыта. Ты что, вообще меня ни в грош не ставишь?! Я тут, между прочим…

Ходжа стукнул пятками эмира, и белый ослик резво припустил к торговым палаткам, оставляя позади возмущённо булькающего россиянина и понурившего голову Рабиновича. Он не любил, когда его хозяева ссорились, но кому были интересны молчаливые переживания умненького маленького серого ишака на фоне таких глобальных проблем? Увы, никому…

— Нет, ты слышал, а? Он в одиночку пойдёт останавливать злого визиря, у которого я так ненавязчиво спёр пару драгоценностей с головного убора. Вроде они у Ходжи, и он их, кажется, ещё не продал. Хотя должен был бы, если собирается начать подкуп стражи с целью не пустить местную религиозную знаменитость в Бухару. А у этого Хайям-Кара, как я понял, собственная армия и куча сочувствующих соглядатаев во всех слоях народонаселения. Если даже тот молодой еврейчик, что прыскал ядохимикатами на эмира, орал, что всё это он делает по благословению Хайям-Кара и своего почтенного ребе. Вот куда, кстати сказать, стоило бы заглянуть, так это в еврейскую общину. Сдаётся мне, здешние ростовщики слишком много знают…

— Вы кого-то ждёте, почтенная ханум? — раздался голос сзади, и, вяло обернувшись, Лев увидел двух стражников, подозрительно оценивающих его с ног до головы.

— Изыдите, искусители, — гнусным фальцетом, абсолютно не подходящим к его массивной фигуре, попросил бывший россиянин. — Я тут мужа жду, а он ревнивый, как Отелло в третьем браке… Увидит вас поблизости — задушит!

— Нас?!

— Меня.

— А-а, ну храни аллах, — облегчённо вздохнули слуги закона. — Тогда мы его не очень боимся. Но скажите, откуда вы, уважаемая?

— Из… из Багдада. Приехал… тьфу, приехала позавчера в гости к двоюродной сестре на вареники. А чё не так-то?

— Всё! — Стражники недобро улыбнулись и выставили копья. — Караванов из Багдада не было уже месяц, вареники не мусульманская еда, и вы так похожи на мужчину. Слезьте с ослика, ханум, ибо мы воистину применим к вам недозволенное…

— Облапаете? — не поверил Оболенский.

— Заглянем под чадру, — подтвердили стражи.

— Смотрите, правоверные, как тут честную женщину обижают, — басом проорал наш герой, но сочувствующих бухарцев почему-то поблизости не наблюдалось.

Однако, прежде чем случилось непоправимое, с противоположной улицы от пёстрых торговых палаток быстрым шагом к нему спешила высокая плечистая дева с тяжёлой грудью, в свободном платье и лёгкой чадре.

— Это ваша сестра? — разочарованно спросили стражи, опуская копья.

Ответить Оболенский не успел, прямо на его глазах не сбавляющая хода женщина боднула одного воина в живот, а второму страшно врезала большим коленом в неподобающее обсуждению место. Его ещё называют «причинным местом», наверное, потому что причины почти всех мужских проблем находятся именно там. Но простите, увлёкся…

— Всё в порядке, почтеннейший? — спросила восточная женщина, взяла под мышки немаленького Льва и, легко сняв его с ослика, опустила на землю. — Вы меня не помните? Ай-ай-ай, нехорошо так быстро забывать друзей.

Бывший помощник прокурора за всю свою жизнь никогда не встречал никого подобного этой широкоплечей богатырше с лопатообразными ладонями и добрейшим сердцем. Спутать её с кем-либо было невозможно, забыть нереально, это имя и это рукопожатие впечатывались в память навечно…

— Иридушка-а! — Оболенский радостно и осторожно заключил в объятия самую крупную женщину Багдада с феминистическим креном по фазе, но верную в дружбе и преданную в любви.

— Какими судьбами к нам в Бухару?

— По работе. — Ирида аль-Дюбина столь же охотно пообнималась с героем нашего повествования и кивком головы за спину Льва пояснила: — Мы с Ахмедом теперь честные торговцы хорезмской обувью, тапками, чувяками. Даже палатку свою поставили, а вон и он сам спешит сюда с Ходжой-эфенди и маленькой Амукой.

— Где? — Багдадский вор обернулся очень вовремя, чтобы в самый последний момент увернуться от деревянного меча маленькой девочки, с размаху пытавшейся врезать ему по ноге.

— Мам, можно я его убью?!

— Нет, о солнышко моё… — Богатырша успела подхватить агрессивное чудо с косичками и в пёстром платьице, прижимая к груди. — Как вам наша милая девочка? Она у мамы просто прелесть, просто персик, так бы и съела — ам!

На этот раз уже Лев едва успел спасти зажмурившееся дитя от нежно клацнувших зубов милой мамочки.

— Бесчестный вор и похититель маленьких женщин, а ну отдай мне моё самое бесценное сокровище. — Подоспевший башмачник Ахмед обрушился на него, как коршун на цыплёнка. — Не бойся, о моя дивная жемчужинка, Амударья, воистину папа не даст этому голубоглазому иблису тебя украсть!

— Не выражайся при ребёнке! — Аль-Дюбина мигом отвесила мужу подзатыльник.

Девочка, посмотрев на маму, ещё добавила своим крепеньким мечом. Ахмед погрозил ей пальцем, за что тут же словил ещё раз…

— Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, — почти пропел подъехавший на эмире Насреддин и с ходу предложил: — Поистине грех было бы не воспользоваться вашим гостеприимством, идущим из самого сердца, тем более в тот роковой миг, когда нас так старательно ищет стража. Да, да, опять и снова. Поэтому спасите нас от их произвола, друзья мои. Охотно вверяем себя вашим заботам…

— Ради аллаха, плиз! — поймав взгляд домулло, скромненько добавил Оболенский, обходя стонущих стражей.

После таких слов отказать двум прожжённым проходимцам не смог бы уже ни один честный мусульманин. Ахмед кротко вздохнул, понял, что придётся быть мужчиной, и широким жестом пригласил всю компанию к невысокой полосатой палатке с висящей над входом большущей турецкой тапкой без задника, с задранным носом и потёртой до такой степени, словно именно в ней бегал легендарный Маленький Мук. Со времени их последней встречи многое изменилось…

У башмачника и богатырши родилась дочь, а поскольку могучая Ирида была внебрачной дочерью старого багдадского визиря, то дедушка так расчувствовался, что супруги смогли купить место в караване и попробовать серьёзно заняться бизнесом. Судя по добротной одежде и нехудшему месту в торговых рядах, они всё-таки сумели как-то устроиться в жизни.

Соучастников усадили на ковёр, прикрыли лавочку, поставили чай и фрукты, заказали плов и лаваш, а не скованная предрассудками хозяйка достала из сундука с платьями запрещённое шариатом вино.

Именно оно и сыграло роковую роль вербовщика в тот памятный день. Хотя первые тосты были совсем на другую тему…

гордо процитировал Насреддин. — Так пригубим пиалы с этим дивно пахнущим румийским, дабы почтить память великого мыслителя и поэта, чей благородный внук сейчас пьёт с нами! Лёва-джан, добавишь?

Бывший помощник прокурора от тостов никогда не отказывался, но знал в основном только неприличные, для мужских посиделок в саунах. Однако, как смог, выкрутился, так сказать, «родство» обязывало…

— У одного человека был белый «мерседес», а у другого — битый «запорожец». Ехали они, ехали, и бац — авария! Ну, владелец мерса сразу попадает в рай, потому что он по жизни батюшкой работал, а хозяин «запорожца» — в ад, потому что пьяный был и выехал на встречку. Мораль — всё равно нигде нет справедливости! Вздрогнем?

Никто, разумеется, ничего не понял, но аналогию оценили, спорить не стали, и за третьей пиалой вина домулло поведал старым друзьям о своих планах.

— Вы дерзаете не пустить в Бухару великого шейха, просветлённого самим Всевышним? — ахнул бывший башмачник, а теперь глава кооператива, хватаясь за сердце. — Да ещё вопреки решениям тех, кого сам Аллах своей волей поставил над нами?! Я немедленно должен сообщить об этом визирю, о безумцы! Как законопослушный мусульманин…

— …скупщик краденого, а также прямой посредник и сообщник ряда крупных преступлений в Багдаде и Самарканде, — прокурорским тоном напомнил Лев. — Но продолжай, продолжай…

— Во что вы хотите втянуть меня и мою благополучную семью, о бесчестные нарушители священных законов шариата?!

— Уймись, муж мой. — Ирида сунула возмущённому супругу большую горсть урюка в рот и запечатала ладонью, чтоб помолчал. — Он у меня хороший, добрый, вы же знаете. Только сейчас очень нервный из-за дочки, любит её, вот и… Но я сама готова вам помочь. Используйте меня, почтеннейшие!

За прошедшие годы плечи госпожи аль-Дюбины только расширились, прибавка в весе гарантировала могучую пробивную силу удара, поэтому язвить над её последней фразой не рискнули ни Оболенский, ни Насреддин, хотя у обоих чесались языки, по рожам видно…

— Я что-то не так сказала?

— Если вы только помыслили об использовании моей доверчивой и нежно любимой жены не так, как она сама вам это предложила… — гневно очнулся прожевавший урюк Ахмед, и домулло поспешил его успокоить:

— Не дай своей желчи разлиться, ибо гнев разжигает сердце, испепеляет душу, портит нервы и сгущает кровь! Обещаем, что не подвергнем вас опасности.

— Это нечестно! Почему вам, мужчинам, можно подвергаться, а нам…

— Молчи, женщина, — едва ли не хором откликнулись трое мужчин и тут же пожалели об этом.

Выпившая целую (!) пиалу сладкого красного вина, гордая дочь визиря, жена башмачника и общий друг, не стала сдерживать душевные порывы, сгребая всю троицу шовинистов в одну кучу на ковре.

— Разбудите ребёнка, вообще убью!

Дальнейшие пять минут в палатке лишь раздавались глухие звуки пинков, сдавленное ойканье и сладкое сопение маленькой Амуки, уснувшей в обнимку с деревянным мечом в уголке на подушке. Привлечённые вознёй, в палатку заглянули любопытные морды двух осликов. И мигом убрались обратно, не дожидаясь, пока и им не достанется за половую принадлежность…

— Ну что ж, хвала аллаху, по крайней мере, у нашего будущего войска есть достойный предводитель, — успешно подольстился Ходжа, когда руки аль-Дюбины были заняты шеями мужа и московского гостя.

— Наш план незатейлив и прост. Я хочу, чтоб Бухара закрыла свои ворота и на улицах города появились вооружённые люди. Хайям-Кар привык к лёгким победам, его слуги готовы умереть за своего господина, но что, если им не предоставить такой возможности?..

Насреддин выдержал паузу, сунул руку за пазуху и вытащил большой сияющий камень:

— Это сапфир с чалмы визиря Шарияха.

— Его надо продать? — привычно уточнил башмачник, мысленно прикидывая свою долю.

— О нет… На этот раз его нужно подарить.

— Визирю? — прокашлялся Лев. — Думаешь таким образом заручиться его поддержкой?

— Ещё раз нет, мои недогадливые соратники, — широко улыбнулся домулло. — Этот замечательный камень мы подарим совсем другому человеку. Тому, который гораздо лучше нас отвлечёт внимание великого Шарияха, чтоб он издох под верблюжьим помётом, от переговоров с шейхом Абдрахимом Хай-ям-Каром. И каждому из нас будет своя работа…

Мой друг никогда не был силён в составлении долгосрочных планов действий. Разумеется, княжеский род Оболенских на всём протяжении российской истории включал в себя не только воевод и генералов, но и опытных царедворцев, прекрасно умеющих плести интриги. Но ведь не все лучшие качества предков так уж непременно воплощаются в далёких потомках. Лев, например, был бы отвратительным чиновником, поскольку брезговал брать взятки, и ещё худшим советником при дворе, поскольку предпочитал лепить правду. Его высказывания о нашем президенте я приводить не буду, ибо мат в книге не приветствую категорично.

А вот выросший на улице Насреддин преотличнейше разбирался в больной психологии людей, приближённых к власти, и порой очень умело пользовался их слабостями. В умении столкнуть кого надо лбами ему просто не было равных, как и в умении смеяться над чужими пороками. Я порой просто в ужасе закрывал глаза не в силах видеть, что он делает…

Мой сосед с пятого этажа имел дурную привычку курить в лифте, и домулло, дабы сделать мне «приятное», угостил его сигаретой собственного изготовления. Понятия не имею, что он туда набил, но соседа вытаскивали из лифта участковый с тремя санитарами: бедняга забился в угол, вопя, что кругом драконы и тигры в белых халатах кусают его за пятки! После трёх дней лечения в наркологической клинике страсть к курению у мужика отбило напрочь, а лифтов он вообще стал бояться как огня. Хотя, что удивительно, на Насреддина зла не держал и при встрече кланялся ему, по-восточному прикладывая ладонь ко лбу и сердцу…

Но страшнее всего, что после этого случая ко мне в дверь стали стучаться не только соседи, но и совершенно незнакомые люди, спрашивая мудрого совета у домулло. За короткое время он умудрился стать признанным авторитетом почти во всех вопросах. И хотя, с моей точки зрения, нёс наглый бред и полную чушь, для вида приправленную непроверенными хадисами и псевдовосточной философией, но людям это дико нравилось. Хорошо ещё, он не брал за это деньги! По крайней мере, первое время, но об этом чуть позже…

Следующую историю, вплетённую в повествование об эмире, превращенном в осла, можно было бы озаглавить «Сказ о том, как Иван Иванович поссорился с Иваном Никифоровичем». Но это уже было у Гоголя, поэтому придётся выкручиваться и писать «Сказ о том, как глава городской стражи ни с того ни с сего подрался с великим визирем и что из этого вышло». Ну согласен, так себе названьице, зато по теме.

Благородный господин Шехмет никогда не сомневался в своей отваге, уме и проницательности. В определённом смысле он действительно был храбрый человек, ибо трудно быть трусом, когда по одному мановению твоего мизинца за тебя обнажают кривые сабли сто с лишним человек. Главное лишь сохранить высокоморальное выражение лица, гордую поступь и говорить, цедя слова сквозь зубы, ибо имидж — это наше всё!

Уволенный из славного Багдада, высокородный Шехмет некоторое время жил в своём поместье под Хорезмом. Но мирная жизнь ему быстро наскучила, а привычка к лёгким деньгам настолько въелась в кровь, что стала неотъемлемой чертой характера. Ему было жизненно необходимо хоть кого-нибудь арестовывать, допрашивать, сажать в зиндан, вымогать, штрафовать и наказывать ну как сами знаете кому. Человек с такими талантами не мог остаться невостребованным. Предложив свои услуги нескольким правителям, Шехмет дождался кипы ответов и не торопясь выбрал самое заманчивое предложение — стать главой городской стражи в богатой Бухаре…

— О наш благородный господин, — в его покои вбежал городской стражник с ещё едва пробивающимися усами, — у ворот нашей казармы стоит человек в платье купца. Он просит о встрече с вами и желает передать подношение.

— Я не беру мзды, ибо служу Закону, — сурово кивнул Шехмет, отпил пару глотков прохладного шербета и, зевнув, приказал: — Зови, я сам скажу ему это прямо в лицо!

— Слушаю и повинуюсь.

Пару минут спустя в комнату с поклоном скользнул тощий тип с огненно-рыжей бородой. Несмотря на богатые одежды, держался он не очень уверенно и всё время виновато улыбался, демонстрируя отсутствие двух коренных зубов…

— О тигр справедливости! О фонтан мудрости! О павлин счастья! Позволишь ли ты занять ничтожную долю твоего времени, ибо я обещаю быть краток?

Шехмет великодушно кивнул: он любил грубую лесть во всех её проявлениях.

Бывший башмачник Ахмед, честно выучивший свою роль, тоже нимало не стеснялся подливать патоки, но конкретику обозначил сразу:

— О кладезь Истины! О барс храбрости! О верблюд усердия! Ещё вчера я прибыл в благословенную Бухару с торговым караваном и, открыв свою палатку, помолился Аллаху, давшему мне мудрый совет. Вот он!

Начальник стражи с некоторым изумлением уставился на протянутую к нему ладонь, на которой лежал чудесный золотой перстень с огромным сапфиром. И хотя камень был великолепен, но годы научили Шехмета разумной осторожности…

— Ты предлагаешь мне взятку?

— О бич порока! О щит праведности! О светоч разума! Как ты мог такое подумать?! Клянусь своей бородой (да уж, этой крашеной паклей Ахмед мог клясться смело!), что сам Всевышний сказал мне: «Отдай этот перстень в достойные руки самого благородного стража Закона, и твоей торговле в благословенной Бухаре всегда будут сопутствовать процветание и успех!»

— Что, вот прямо так и сказал? — Шехмет осторожно взял перстень, прикинул его вес, посмотрел сквозь него, оценив чистоту и стоимость камня. — Воистину, кто я такой, чтобы оспаривать мнение самого Аллаха? Иди, благородный торговец…

— Умар, — ещё раз поклонился Ахмед.

— Умар… — повторил командир стражников. — Мне почему-то знакомо твоё лицо, но достойные люди всегда находят пути дружбы и взаимопонимания. Я тоже думаю, что твоя торговля будет процветать. И даже более, я уверен в этом!

— О колыбель спокойствия! О роза Эдема! О оплот величия! — пятясь на выход, счастливо разливался соловьем бывший башмачник. — Ты вселил в моё сердце надежду и веру! Да вспомнит о тебе Всевышний, да наградит он тебя в земной жизни столь же щедро, как и в небесной! Чтоб ты сдох в «Доме-два» на вечных съёмках, как выражается наш общий знакомый с голубыми глазами…

Разумеется, последнюю фразу он произнёс шёпотом и уже за дверями. Первая половина плана была успешно реализована, так как именно в этот момент Ирида аль-Дюбина столь же бесстыже и напористо окучивала маленького визиря, втюхивая ему золотой кинжал Шехмета, декоративно перевязанный бантиками и ленточками до полной неузнаваемости.

— А мой папа тоже визирь, но из Багдада. Вот я и зашла познакомиться. Не пугайтесь, почтеннейший, — уговаривала могучая ханум, только что раскидавшая по углам двух персов-телохранителей с ятаганами.

— Что тебе надо от нас, опасная женщина?! — верещал бледный Шариях ай Сули-Сули, пытаясь влезть на спинку трона отсутствующего эмира. — Не подходи, ибо мы страшны в гневе и будем звать на помощь!

— Да я на минуточку. Вот…

— А-а, вай мэ! У неё нож!!!

— Это сувенир, подарок для вас, уважаемый. — Суровая Ирида ласково поймала визиря за ногу, нежно ставя вниз на подушки. — Не надо так верещать, все подумают, что во дворце гуляет запрещённая свинья. Берите этот кинжальчик в подарок и обещайте носить за поясом. Всегда. Я проверю!

— И… и что? — на всякий случай уточнило второе лицо Бухары, с потрохами продавшееся Хайям-Кару.

В ответ богатырша так многозначительно улыбнулась, что толстый Шариях побожился девяноста девятью именами Аллаха, что отныне ни на миг не расстанется с памятным предметом экипировки настоящего мужчины, присланным ему коллегой из Багдада и заботливо переданным такой красивой, благородной, скромной и честной женщиной! Расчувствовавшаяся аль-Дюбина даже чмокнула его в потный лоб и наконец-то соизволила удалиться.

Теперь в действие должны были вступить оперные партии Льва и Ходжи. Они тоже не подкачали…

Здесь, видимо, стоит указать чёткое разграничение в действиях и последовательности. Итак, начиная с раннего утра, ещё до пения муэдзина, призывающего правоверных к первой молитве, Оболенского шумно растолкали и безжалостно выгнали на «работу». А уже к обеду просторная палатка молодых супругов в их отсутствие была набита так, что буквально шагу было некуда ступить…

Лев крал всё! Не менее десяти почтеннейших купцов Бухары подверглись его непрошеным визитам с последующей конфискацией не принадлежащего ему имущества. Причём кражи были не столь весомы, сколь заметны. Главное было обратить на себя внимание и всколыхнуть общественное мнение, а отнюдь не провоцировать праведное негодование честных торговцев. Насреддин особенно настаивал на выполнении этого пункта. Ибо именно ему предстояло сколотить достойную внимания делегацию и направить её в нужном направлении. То есть прямо в эмирский дворец. Выглядело это примерно следующим образом…

— Ай, моя возлюбленная четвёртая жена! Я купил тебе жемчужное ожерелье из самой Басры! И моей дорогой седьмой наложнице золотое кольцо в пупок! И тебе, милая, есть подарок… и тебе… и вам обеим… и… э-э?! Всё было вот тут, в хурджине, а теперь нет. Вай мэ, меня ограбили! Не бейте меня-а! Ну хоть не все сразу-у…

— Правоверные, у меня только что украли коня! И большой кошелёк с золотом! И мой парчовый халат! И дорогую чалму! И тапки, и пояс, и рубашку, и… Не смотрите на меня, правоверные! Помогите кто чем может, пока меня самого не украли…

— А я заранее купил в Китае амулет против воровства! И повесил его в своей лавке. Вот, смотрите сами, ничего не… Ва-а-ах? Всё украдено-о! Вай мэ, вай дод, вай-вай-вай… Хотя чего же я так рыдаю, амулет-то на месте! Значит, он работает, хвала аллаху!

То есть, как вы понимаете, достаточная для внимания стражи шумиха началась быстро. Но Насреддину было этого мало, ему непременно требовалось участие самого Шехмета. Для этого потребовалась короткая, но зажигательная речь, провозглашённая им с пустой арбы в позе Ленина на броневике.

— Слушайте, жители благородной Бухары! Уважаемые купцы, почтенные торговцы, праведные мусульмане и все, кто ныне был ограблен и обворован! Разве не городская стража должна защищать нас? Разве не их прямая обязанность ловить воров? И разве не с них, жирующих на наши честные таньга, мы должны получить компенсацию за всё пропавшее по их вине?!

— Воистину, его устами глаголет истина, — признали многие, хоть оно и тавтология. — Но как мы получим назад своё добро?

— Предоставим список украденного высокородному господину Шехмету, да продлит Аллах его годы, — тонко улыбнулся домулло. — Он защитит нас и попросит великого визиря вернуть нам наши деньги, пока его стражники не отыщут настоящего вора!

— Воистину, ты говоришь мудрые вещи, — покачав головами, признали даже очень малоопытные купцы. — Но как мы оценим украденное, ведь этому не было свидетелей?

— Достаточно ли вам свидетельства Всевышнего? — ловко выкрутился домулло и в упор спросил самого толстого с хитро бегающими глазками: — Сколько кошельков с золотом у вас пропало, почтенный?

— Один… нет, два… вах, я забыл ещё про третий… Три! Три большущих кошелька с полновесными динарами!

— А у вас, уважаемый?

— У меня? Ну… э-э… вай мэ, да у меня столько украли, столько… Сейчас перечислю. Клянусь бородой Хызра, одних только кошельков с золотом… нет, с бриллиантами! Индийскими алмазами, да! Шесть штук!

— Ай-ай-ай, — сочувственно качал головой Насреддин. — Но вы пишите, всё пишите, ничего не забудьте. И пусть бумагу подадут самые достойные люди базара!

Так что к приезду на место запланированного митинга главы городской стражи полный список «бесчестно украденного» не подготовил только ленивый или круглый идиот. Мигом избранная делегация из самых наглых, прожжённых и беспринципных дельцов с низкими поклонами встречали грозного Шехмета. После получасовых переговоров, объяснений, воплей, слёз, перевода стрелок, взаимных упрёков, угроз, давления, примирения и выхода к разумному компромиссу начальник стражи и народные делегаты от бизнеса стройной колонной направились в эмирский дворец за консультацией у визиря. Лев и Ходжа, переодевшись, увязались следом, потому что пропустить такое экстремальное шоу они, разумеется, не могли…

Великий визирь Шариях заявился в сопровождении тех же безмолвных нубийцев, что ещё недавно охраняли ныне «совсем заболевшего» эмира. Лицо визиря изображало некоторое недоумение и беспокойство, отчего бородка заметно дёргалась вбок.

— Да продлит Аллах твои годы, — сухо приветствовал его Шехмет. — Купцы благородной Бухары просят тебя о помощи и защите. Их страшно ограбили, даже жутко…

— Но при чём здесь я? — вопросительно изогнул бровь визирь. — Разве защита честных граждан и поиск бесстыдных воров не твой долг, о высокородный Шехмет?

— Да, и я найду вора. Но сейчас они хотят денег, а деньги у тебя и… Что ты так странно смотришь на мою руку, о Шариях?

— А откуда у тебя этот камень в перстне, о Шехмет?!

— Это подарок, о великий визирь.

— О, подарок из сапфира, украденного с моего праздничного тюрбана?!

— О, ты называешь меня вором?!!

Здесь, наверное, стоит остановиться и отдохнуть от этих бесконечных вежливых «о», дабы дать волю читательскому воображению. Не вмешивался никто! Стражники и купцы, царедворцы и слуги, рабы и охранники и даже простой народ мог видеть, как толстый визирь Шариях пытается вывернуть руку грозного Шехмета, ругаясь самыми недостойными словами, пока последний не оттолкнул его изо всех сил, после чего в руке визиря блеснул кривой кинжал!

Теперь настала очередь продрать глаза уже начальнику городской стражи…

— Откуда у тебя моё оружие, бесчестный вор чужого имущества?!

— Мне его подарили!

— Ах ты, лукавейший из шайтанов, отдавай мой кинжал!

— А ты, тупейший из ослов, верни мой сапфир!

Поскольку уступать никто не хотел, драка естественным путём пошла по второму кругу. Кое-кто уже начинал делать ставки на первую кровь из носа или первый выдранный клок волос из бороды. К чести обеих сторон должен заметить, что в серьёзный мордобой они не лезли — понимали, как глупо выглядят. Поэтому и визирь и Шехмет разумно ограничивались витиеватыми оскорблениями друг друга и перепихиваниями в стиле Паниковский — Балаганов «А ты кто такой?!».

Ну и в результате все остались ни с чем. То есть каждый при своём. В смысле каждый при чужом, поскольку Шехмет перстень не отдал и Шариях тоже кинжал вернуть отказался. Дорогие вещи быстро прикипают к рукам и неохотно меняют даже временных хозяев. Драчунам пришлось разойтись, накрепко затаив злобу и строя планы кровавой мести с привлечением максимально большого числа сторонников…

Так что в палатку Ахмеда и Ириды аль-Дюбины сообщники возвращались в упоении своей маленькой победой и с чувством исполненного долга.

— Брателло, так ты добился, чего хотел?

— Вай мэ, о мой голубоглазый брат не знаю по какой матери, но точно не по отцу, ибо он был праведный мусульманин и никогда бы не… как это… а, «не замутил» с русоволосой пленницей из северных стран, ибо…

— Ходжа, а покороче ты не можешь?

— Нет, уважаемый, я же герой сказок и народных анекдотов, а значит, просто обязан соблюдать литературные традиции стран Востока. — Домулло сжалился и объяснил попроще: — Да, я доволен. Грозный Шехмет нашёл себе нового врага и вряд ли будет так уж упорствовать в ловле знаменитого Багдадского вора. А великий визирь не успокоится, пока самолично не разберётся с главой городской стражи. Но в отсутствие эмира они оба не посмеют причинять друг другу слишком уж серьёзный вред.

— Почему?

— О недогадливый, им же надо как можно дольше скрывать правду о том, что владыка Бухары исчез! Ибо если народ узнает о безвластии, в городе будет…

— Бунт?

— Нет, до избрания нового эмира по древним торговым законам все дела Бухары передадут в руки городского совета, состоящего из самых достойных горожан.

— Уточню: из взяточников, барыг, купцов и мошенников? Блин, всё как у нас…

— Люди везде одинаковы, — с улыбкой подтвердил Ходжа. — Но в этом кувшине дёгтя есть своя ложка мёда, ибо и визирь и Шехмет будут обязаны подчиниться их решениям. А они оба отнюдь к этому не готовы.

— Одному бандюгану просто выгодно безвластие и неподотчётность в действиях, а другой хочет захапать себе власть под религиозным крылышком нового «пророка», — понятливо завершил Лев Оболенский. — Я, кажется, начинаю въезжать в ваши внутриполитические игры. Каков же будет наш следующий шаг?

— Абдрахим Хайям-Кар!

— Это и ежу ясно, а что конкретно мы предпримем? У тебя есть план? Учти, я не о наркотиках…

— Хайям-Кар, — осипшим голосом повторил побледневший Насреддин, указав на тощую фигуру в чёрных одеждах, словно бы из ниоткуда возникшую на их пути в тёмном переулке…

Горбоносый старик с глазами, горящими как лазерная указка, замер, скрестив руки на груди, и весь его вид говорил о стальной несгибаемости воли. Казалось, что выбеги сейчас на него бешеный бык, то рогатый предпочёл бы остановиться, не нарываясь на худшее. В этом страшном человеке было нечто, заставляющее опустить взгляд и согнуть спину, более впечатлительные люди сразу падали ниц, умоляя разрешить им быть вечными рабами сиятельного шейха.

— Гутен морген, майн либе, — фамильярно помахал ладошкой бывший москвич. — Бабудай-Ага, ты опять переигрываешь. С ногами уже хорошо, но фигли так сверкать очами, словно у тебя там линзы с флюоресцентным эффектом? Скромнее, тоньше, жизненнее, без дешёвой театральщины…

— Я понял, Лёва-джан, — спокойно перебил его джинн. — Но ведь на достопочтенном домулло сработало. У меня мало времени, ты готов выслушать не перебивая?

— Эй, о невежливейший из джиннов, созданных из бездымного огня по воле Аллаха, — опомнился пристыженный Насреддин. — А мне что, прикажешь заткнуть уши, ибо если я всё ещё ваш общий друг, то какие между нами могут быть тайны?

Бабудай-Ага едва заметно повёл левой бровью, и домулло уснул стоя. Стены домов заколебались, начали двоиться, плыть, проулок исчез, уступив место тихим пескам пустыни, небо заволокло огромными тучами, и Лев понял, что разговор о его возвращении домой откладывается на очень неопределённое время. Он поскрёб заросший щетиной подбородок, зевнул и обернулся к старику:

— Слушай, Бабудай, ты, конечно, джинн авторитетный, но я же тоже на этой земле стою крепко, как табуретка. Если тебе нужна более цветистая аналогия, кивни, как финиковая пальма, и слон моей доброты, набрав полный хобот целительной истины из далёкого арыка познания, оросит твои корни мудростью, даруя жизнь ветвям и кроне твоего понимания. Съел? Не торопись, прожуй, потом ответишь.

Джинн два раза честно открывал и закрывал рот, порываясь вставить хоть слово, но потом махнул рукой, тупо дослушав до конца. Лев выдохся и подмигнул. Бабудай-Ага сочувственно покачал головой:

— Уважаемый, надеюсь, ты понимаешь, что у меня нет выбора? Рано или поздно я не смогу больше его обманывать, и тогда мне придётся убить тебя.

— Ты служишь Хайям-Кару?

— Я раб лампы и раб того, кто владеет лампой.

— Торможу. Так вроде дедуля нашёл тебя в кувшине? Потом ты исполнил три его желания — и адью, на свободу с чистой совестью!

— Так бывает только в сказках, — горько усмехнулся джинн. — А честно говоря, так даже и в сказках не бывает. Джинн получает свободу лишь по воле своего господина, но никто из смертных не пожелает отпустить такого раба. Я был волен ровно до того дня, как по воле Повелителя джиннов получил в дар лампу как новое место жительства. А потом она попала в руки честолюбивого негодяя…

— Шейха Хайям-Кара?

— Тогда ещё он был не шейхом, а лишь нерадивым учеником медресе, выгнанным за гордыню и злобный нрав. Но, поняв, чем ему удалось завладеть, он поступил мудро, как никто до него… Злодей просил власть, просил умение управлять толпой, просил золота.

— Три желания, — напомнил Оболенский. — С юридической точки зрения ты исполнил все три, и договор расторгнут.

— О да-а… — то ли рассмеялся, то ли всхлипнул джинн. — Но его чёрный ум подсказал ему самое простое и верное решение, как и дальше заставлять меня служить его целям. Он просто передал лампу своему самому ближайшему фанатику, и тот диктует мне его волю как свои желания…

— Типа тебя просто пустили по кругу?! Ни хре… пардон, не выражаюсь при стариках! Погоди, ещё раз пардон, но тогда мы действительно в… Причём в самой полной!

— Мне было приказано: «Раб, скажи, кто может помешать великому Абдрахиму Хайям-Кару?» Я честно назвал твоё имя.

— Сдал с потрохами, а ещё друг называется…

— И мне было вновь приказано: «Раб, принеси его сюда!», — уныло продолжал Бабудай-Ага, — но поскольку нам исполнять людские желания как бы без радости, то мы лукавим. Человек сказал «сюда», но не указал место. И ты попал на Восток, в Бухару, а не на «коврик крови» перед шатром Хайям-Кара! Сегодня мне было велено заманить тебя в ловушку, но слуги шейха плохо знают город, они ждут тебя в переулке на соседней улице, а я «честно» заманил тебя сюда. Однако как только мне дадут чёткий и недвусмысленный приказ, то увы…

Оболенский нахмурился. Когда он поднял взгляд, перед ним уже никого не было; глинобитные дома приняли прежний вид, и Ходжа, отчаянно зевнув, кулаками дважды протёр себе глаза, обернувшись к другу:

— Тут был старый, толстый, глупый джинн в наряде чёрного шейха или мне всё привиделось? О шайтан, накроет же вот так, это от жары, не иначе…

— Тебе просто надо сменить тюбетейку, сквозь эту солнце припекает, — подумав, решил благородный потомок русского дворянства. — Пойдём-ка прошвырнёмся по базару, и я украду тебе модную белую кепку!

— Лучше тюрбан, не очень высокий, желательно нежно-лиловый или даже розовый. Как считаешь?

— Такому подлецу всё к лицу!

— Твои слова проливают бальзам на моё исстрадавшееся сердце, — воодушевлённо подтвердил Ходжа. — Но всё-таки найди себе женщину, Лёва-джан…

Народ на базаре занимался своими делами, торговал, шумел, ругался, смеялся, пел, травил байки, восхвалял Аллаха и проклинал шайтана. Видимо, тот факт, что глава городской стражи прилюдно подрался с великим визирем, не стал главной новостью дня. Люди почему-то предпочитали обсуждать шутки Насреддина с пловом и рыдание всей улицы из-за того, что кто-то умер, хотя никто не умирал. Лев опять впал в комплексы и, дёргая друга за рукав, требовал объяснений. Ведь, по сути, Ходжа в этом деле почти и не участвовал, так почему же вся слава приписывалась именно ему? Это несправедливо, это нечестно, это вообще не по-товарищески!

Домулло лишь добродушно отмахивался от нелепых обвинений, ибо, как он популярно объяснил, не стоит надолго исчезать из поля зрения, тогда тебя будут дольше помнить. А появляться в разных городах Востока лишь короткими наездами — увы и ах… Людская память коротка, что ни день — новое событие. Тот же Насреддин, к примеру, добился такой популярности отнюдь не единовременными шуточными пантомимами, а долгим и ежедневным трудом по увеселению простого народа. Короче, скромнее надо быть, понял?

Бывший помощник прокурора со вздохом принял на вооружение конструктивную критику, но мысленно дал себе слово, что однажды все базары от Персии до Индии и от Турции до Китая, будут говорить только о нём! Про зловещее предупреждение доброго джинна он на тот момент попросту забыл. И правильно!

В этом-то и заключается принципиальная разница мировоззрения рослого москвича и упитанного героя народных анекдотов. Если Ходжа умудрялся во всём подряд находить хоть что-то хорошее: «Меня сегодня повесят? Хвала аллаху, не надо будет завтра идти к зубному лекарю!», то Оболенский относился к проблемам типично по-русски, то есть: «Наплевать! Чё париться, авось как-нибудь само рассосётся… Ну а нет, так и не больно хотелось!» Вместе они составляли вполне гармоничную парочку, словно бы доказывая всем религиоведам и фанатикам веры, что христианин и мусульманин всегда поймут друг друга, если они нормальные люди. Хотя как считать этих двух нормальными?! Уф, сам запутался…

Вернёмся к теме. Вернее, чуть перескочим с неё, потому что в мою дверь опять стучали, и опять за советом Насреддина. Должен признать, что и его самого внимание моих соседей, их родни, друзей, знакомых, знакомых их знакомых и незнакомых их знакомых тоже быстро достало. Поэтому на любой вопрос он отвечал кратко, выразительно, по-восточному непонятно, но так, чтоб уточнять детали уже никому не хотелось.

— Гражданин Насреддин… хм… А у вас есть специальное разрешение для дачи ответов на вопросы, хм… населения?

— Знает лучше только Аллах и его посланник.

Истец впадает в ступор, лихорадочно пытаясь сообразить, о чём это и к чему, а главное, есть ли у него самого справка для дачи вопросов? И убегает, поняв, что, похоже, нет.

— Ведь достали уже эти узкоглазые гастарбайтеры из Средней Азии! Скажите, ну сколько ещё это будет продолжаться?!

— Богобоязненный юноша добавляет в плов разные специи…

Соседка, подумав, метнулась в магазин за пряностями. Видимо сочтя, что богобоязненный юноша непременно ещё и хороший повар!

— Ой, дяденька, а правда вы всякие анекдоты знаете? Ой, а скажите что-нибудь смешное?!

— И ответил шайтан Мухаммеду: «На зиму я прячу своих детей у людей под ногтями!»

Девушка с филологического впала в ступор, а потом сделала вид, что поняла «тонкую шутку юмора», и, спускаясь по лестнице, честно хихикала от восьмого этажа до первого.

А как красиво он на моих глазах «развёл» двух интеллигентов из соседнего подъезда, пытавшихся подловить его на нарушении законов шариата. Это происходило, когда мы с ним стояли у домофона, я как раз доставал ключи, но нас окликнули…

— Скажите, а вот всё-таки можно или нельзя мусульманину пить вино?

— Воистину нельзя!

— А вы пьёте? Только честно! Можете поклясться Аллахом?

Насреддин вздохнул, передал мне пакет с двумя звякнувшими бутылками и ответил:

— Я легко докажу неправомерность питья на примере… да вот хоть этой уличной кошки. Есть вино?

Ларёк был рядом. Через две минуты они уже разливали дешёвое российское красное каберне по пластиковым стаканчикам. Я меланхолично гладил кошку, чтоб не убежала.

— Слишком кислое, не пойдёт.

Мужики тут же смотались за мускатом. Домулло вновь разлил на троих, неторопливо выпил и объявил:

— Увы, но это белое вино, а нужно красное.

Те же умники бегом доставили бутылку кагора. Домулло в третий раз опрокинул свой стаканчик и удовлетворённо щёлкнул языком:

— Воистину, это великолепное вино послужит нам отличной иллюстрацией. Смотрите же, люди! Дай кошку, уважаемый. — Он плеснул остатки вина себе на ладонь и сунул ей под нос. Та возмущённо вывернулась. — Вот видите, почтенные, даже такое маленькое, но свободолюбивое создание знает, что Аллах запрещает пить вино!

Интеллигенты, тоже уже слегка тёпленькие после трёх стаканов без закуски, молча переглянулись, словно поняли недоступную доселе истину, и с извинениями отвалили.

— Слушай, что за спектакль? — уже в лифте спросил я. — Неужели драная кошка отличает каберне от кагора? Тебе не всё равно, что ей сунуть под нос? Она бы по-любому отвернулась…

— Ты умён, но не мудр, — счастливо расплылся в широкой улыбке Ходжа. — Кошке, конечно, всё равно, но мне сегодня очень хотелось немножко выпить…

В тот вечер они тоже устроили выпивку. Ну не так чтобы шумную оргию на всю Бухару, но вполне пристойный мальчишник на окраине города в одном хорошо (а кому-то и печально…) известном заведении под названием «Миндаль». Там были лучшие на весь мир восточные танцы, петушиные бои, холодный шербет и люля-кебаб в лаваше по-ливански.

Ни Лев, ни Ходжа, ни Ахмед там раньше не были, но народная молва — лучшая реклама, а человеку с динарами всегда найдут место за дастарханом, даже если в помещении полно народу. Вино здесь тоже подавали, но как положено — только ночью и в чайниках, чтобы Аллах не увидел и не догадался… В целом друзья сидели чинно-благородно, если бы ещё и увязавшийся Ахмед не портил своим нытьём настроение.

— А мы не много пьём вина? А моя драгоценная жена точно разрешила вам мне наливать? А она не очень огорчится, узнав, что я смотрел на танцы других женщин? А если огорчится, вы ведь меня от неё защитите, ибо я сам слишком её люблю, а? Что вы молчите? Это вопрос жизни и смерти! Воистину, я должен знать, пока эти бесстыжие девушки, так приятно ласкающие взор и возбуждающие чресла, не выбежали сюда с бубнами и свирелями… Но, может, мы ей просто ничего не скажем?

— Подкаблучник, — диагностировал спокойный, как сто удавов, Лев Оболенский.

— Кто, я?!!

— Нет, другой Ахмед, — успокоил Ходжа. — Тощий, глупый, трусливый. Ты ведь у нас не такой? Тогда пей и докажи нам это!

Оценив, как бывший башмачник храбро занялся доказательствами, эфенди незаметно указал пальцем на второй этаж чайханы, где были отдельные покои для более высоких гостей. Ковры подороже, подушки попышнее, а иллюзию замкнутости обеспечивали прозрачнейшие газовые занавески.

— Ого, — осторожно повернул голову бывший помощник прокурора, а ныне гроза купцов и караванов. — И чем мне знакомы эти лица? Они на нас наезжали или я их обворовывал?

— И то и другое, Лёва-джан. Клянусь семью волосами из бороды святого Хызра, в нашу благословенную Бухару решили съехаться все герои и жертвы твоих прошлых шалостей. Ещё только Марджины, убийцы сорока разбойников, не хватает…

— Да, кстати, а почему её нет?!

— Говорили, даже сам Шехмет с ней не ужился и вернул её тёще. Но думаю, просто побоялся, что как-нибудь ночью она зарежет и его… Но клянусь, это сам шайтан, да плюнет ему на хвост каждый честный мусульманин, притащил сюда эту спевшуюся троицу!

Лев тихо поддакнул, он тоже считал, что здесь не обошлось без происков нечистого, хотя на самом деле всё, конечно, было куда прозаичнее. Но вглядимся пристальнее в лица тех, кто заставил поёжиться наших героев. Начнём по старшинству. Высокая, прямая как кочерга, с коричневым лицом, холодными глазами, от пяток до макушки наполненная двуличием и ложью. Её звали Далила-хитрица, она промышляла грязным обманом, втираясь в доверие к лицам мужского пола и настырно предлагая им переспать со своей дочерью. Уютное местечко, бокал вина, пара золотых на фрукты и подарки — короче, наутро беднягу находили голым и без гроша! Жаловаться некому — законы шариата не одобряют прелюбодеяние и пьянство.

Упомянутая выше дочь — толстеющая дылда, девица с круглым лицом, густо унавоженным косметикой. Без которой трудно было определить, где у неё, собственно, находятся глаза, какого они размера, где губы, какую оставшуюся часть лица считать щеками и где оно плавно переходит в шею, которой в общем-то тоже не видно, как бы сразу и в плечи. Красавица носила гордое имя Зейнаб и незаслуженное прозвище — мошенница. Ибо в подавляющем большинстве афер ей отводилась лишь отвлекающе-вспомогательная роль, а настоящей мошенницей была как раз мама Далила.

Ну и личность третьего, наверное, уже ни для кого не секрет. Молодой человек с наглым лицом и развязными манерами, муж Зейнаб, зять Далилы, а по крови ещё и двоюродный племянник самого Шехмета, горбоносый гордец Али Каирская ртуть. Кличка получена была ещё в Каире, где он начинал свою карьеру в банде малолетних преступников. Узкоглазые хлопчики ловко втирались в доверие к купцам и торговцам, дабы при первой возможности покинуть их на угнанной скотине и с ворованным добром. Постепенно власти страны прикрыли всю эту лавочку, но Али успел уйти к дяде в Багдад, полностью оправдывая своё текучее и токсичное «погоняло».

Все трое пили чай, ели плов и безбоязненно обсуждали планы на завтрашний день. На улыбчивого прислужника, неизменно меняющего чайники, подносящего полотенца и убирающего пустые тарелки, никто не обращал внимания. Когда надо, домулло умел быть «невидимым»…

— Мой дядя, да продлит Аллах его годы, хочет, чтобы мы изловили бесчестного Багдадского вора, бесстыжей ложью позорящего его благородное имя! — кипятился тонкоусый юноша.

— Да будет так, — смиренно кивала Далила. — Мы с дочерью верные рабы сиятельного Шехмета, но какова будет награда старой женщине, одинокой вдове, отдавшей тебе единственный цветок своего сада, непорочную дочь, стыдливую, как ландыш, и прекрасную, как пери…

Али Каирская ртуть поморщился, словно от зубной боли, косясь на полусонную жену, которая даже с закрытыми глазами не забывала громко чавкать лепёшкой на меду.

— Щедрость моего дяди не знает границ, — наконец определился он. — И если мы принесём ему голову его врага на медном блюде, то получим в благодарность золотое блюдо, полное монет, весом с ту же голову.

— Нетрудно нарезать голов голубоглазых мужчин с золотистыми волосами… Быть может, великий Шехмет и не вспомнит в точности черты Багдадского вора?

— Увы, он ясно дал понять, что видел злодея ещё совсем недавно и запомнил так, словно его черты вырезаны дамасской сталью на его боевом щите!

— А до меня дошли другие слухи, о мой отважный зять, муж моей прелестницы-дочери, — задумчиво поковыряв пальцем в волосатом ухе, припомнила старуха. — Говорят, что сам визирь приказал поймать и поставить перед ним на колени знатного пройдоху и обманщика, да проест ему плешь шайтан своими коренными зубами, бездельника, болтуна и возмутителя спокойствия Ходжу Насреддина! Как известно, эти двое часто ходят вместе, замышляя против мусульман недоброе…

— Первым надо взять Багдадского вора, ибо это приказ дяди!

— Стоит ли ради него пренебречь приказом визиря? Ведь он платит больше.

Загоревшийся было грозный египетский парень удержал себя в руках, подумал и предложил разумный компромисс:

— О мудрая Далила-хитрица, да не затупит время твой острый ум, не разумно ли нам будет разделиться? Со мной сорок храбрых молодцов из пригорода Каира, их сердца пылают отвагой, ловкостью и силой они подобны снежным барсам и громко стучат зубами, пугая врага! Пусть голова обидчика моего дяди будет на моём копье! Ты же хитроумно излови Насреддина, а награду мы поделим пополам…

— Облезешь, глупый мальчишка! — лихо осадила его старуха. — Я твоя законная тёща, а моя несравненная дочь, мой тюльпан Иссык-Куля, моя золотая виноградинка и, увы мне, твоя жена, должны получить две доли!

— Две? За что?! Эта толстая дура всё время что-то жрёт, потом спит, а потом ещё и лезет на меня сверху, когда я нерасположен и мыслю о вещах, недоступных рассудку слабой женщины. С вас достаточно, что я вообще женился на ней после памятной Ночи Бесстыжих Шайтанов…

— А в глаз?

Домулло успел очень вовремя убрать своё любопытствующее ухо с линии атаки старой вешалки, никогда не державшей слово. То есть обещала в глаз, но Али словил ферганской пиалой в лоб. За что, не чинясь, макнул тёщу лицом в остатки остывшего плова. Зейнаб, почти не размыкая глаз, сгребла обоих за воротники и небрежно стукнула головами. Повис долгий, гулкий звук, но безобразная драка за столом мигом угасла одновременно с отпаданием двух бессознательных тел в разные стороны…

Ходжа едва ли не бегом вернулся к друзьям, отпихнув в угол уже изрядно назюзюкавшегося Ахмеда, и пустился вводить Оболенского в курс дела. Никто не собирался недооценивать врага, и трудно было навскидку решить, с кем опаснее связываться. Все это понимали…

Ведь, по сути, Али, Далила и Зейнаб, как ни верти, а имели дурную, но, главное, вполне заслуженную славу. У тех были связи, сила, финансы, поддержка государственных структур, а чем могли похвастаться Лев с Ходжой? У наших в Бухаре даже приличной группы сочувствующих фанатов в десять человек и то не набиралось. Одно дело хихикать себе в кулачок над незатейливыми проделками героя народных анекдотов и совсем другое — прятать этого героя от рыщущей стражи, рискуя собственной головой. А это под силу не каждому…

Если в Багдаде народ намучился под несгибаемой пятой эмира, то в торговой Бухаре все жили более-менее ровно, чинно и благородно. Толкнуть людей в революционное пламя мятежа не было ни возможности, ни среды, ни повода. Смутьянов бы опять повязали, как недавно на базаре, и также дружно сдали судье, а кади тоже недолго бы тянул с мудрым приговором. Получается, что ребята могли надеяться только на себя, на двух осликов, добрую Ириду аль-Дюбину и… невесть куда запропастившегося Ахмеда. Кстати, а где он?

— Да вроде всё время тут тусовался. Выпил почти весь чайник креплёного, доказывая, что он типа настоящий мужик!

— О небо, я не вижу его… Ахмед! Ахмед, друг наш, отзовись! — Ходжа безрезультатно покричал на все стороны и недолго думая ухватил за рукав пробегающего мальчика, разносящего чай. — Стой, джигит, ты не видел, куда ушёл очень худой мусульманин с умильным лицом и улыбкой без двух зубов?

— Э-э… господин прополз вон туда. — Загорелый ребёнок честно указал на дальний столик их противников. — А потом толстая ханум увела его. Они так обнимались…

— Ирида нас убьёт, — обречённо пробормотал Лев, сунул мальчику два таньга и уронил лицо в ладони.

Домулло столь же потерянно опустился рядом. Если они вернутся в палатку аль-Дюбины без её мужа, то рассчитывать на быструю и милосердную смерть будет слишком самонадеянно… Но и бежать неизвестно куда, искать по караван-сараям, где остановилась луноликая красавица Зейнаб, тоже смысла не имело. Эта девица свою часть работы помнила назубок, а значит, гарантированно повела «клиента» на совершенно левую хату.

— Что будем делать, братан?

— Ждать, — твёрдо решил Ходжа, кивком головы указывая на только-только зашевелившихся тёщу и зятя. — Мы пойдём за ними, и да поможет нам Аллах вернуть беднягу Ахмеда до того, как им воспользуется эта ненасытная Зейнаб…

— А если они пойдут в другую сторону?

— Вряд ли, друг мой, путь их шалостей известен: они заманят его в чей-то дом, опоят банджем, ограбят до нитки и сбегут. Ни Зейнаб, ни Далила доселе не замечены в убийстве мусульман.

— Но она может узнать его?!

— Вай мэ, сколько времени прошло, — недоверчиво поморщился Ходжа. — У женщин короткая память на мужские лица, а пьяный Ахмед-купец никак не похож на Ахмеда-башмачника.

— Будем надеяться, — вынужденно согласился Лев и приложил палец к губам: родственники-уродственники зашевелились.

Старуха пришла в себя первой, растолкала каирца, огляделась в поисках дочери и, узнав от чайханщика, что молодая госпожа ушла с приезжим багдадским купцом, сразу успокоилась.

Далила и Али покинули чайхану, не заплатив по счёту, на улице их ждал десяток крепких парней с кривыми саблями, так что хозяин, выскочивший было следом, молча стерпел убытки. Зато за таким отрядом было легко следить даже столь незадачливым шпионам, какими являлись наши герои.

Быть хорошим вором — это, конечно, включает в себя умение не светиться где не надо, но искусство профессионального филёрства совсем иное. Вот и Ходжа гораздо лучше умел скрываться сам, чем преследовать скрывающихся, а охранники племянника Шехмета оказались людьми опытными.

Раза три соучастники чуть не спалились. Сначала Льву пришлось изображать пьяницу, «журчащего» у чужого дома, потом Ходже пришлось падать в канаву плашмя, пока не засекли, а в третий раз они вообще были вынуждены обниматься так страстно, что обернувшийся Али Каирская ртуть даже сплюнул от омерзения. Но хуже всего, что дорога привела их к казармам городской стражи, где тёща и зять разделились. Старая аферистка безбоязненно пошла дальше, вглубь тёмных переулков, а мужчины скрылись за воротами.

— Ахмеда там наверняка нет, — шепнул разгорячённый погоней москвич. — Валим за тёткой, пенсионерка нас точно выведет на след.

Домулло был того же мнения. Они, уже не особенно прячась, но и не выпуская из виду сгорбленный силуэт, прошли, наверное, ещё две улицы, прежде чем старуха остановилась. Она дважды постучала в дверь дома установленной дробью, и её впустили. Ну и? Ну и ничего более умного, кроме как полезть за ней следом, обоим торопыгам даже в голову не пришло.

— Пойду я, — чётко обозначил Оболенский. — У меня больше опыта бесшумного посещения чужих жилищ. А ты проследи за Али Каирским, не вышел ли он обратно? Как вернёшься, стой на стрёме, в случае опасности громко пой «бум-балаки-дон!».

— Разумное решение, — охотно признал Ходжа. — Но ничего, если для ночного пения я изберу менее танцевальную мелодию?

— Да ради аллаха! Хоть колыбельную из «Спокойной ночи, малыши», только как можно громче!

Насреддин кивнул, безропотно подставил спину, и Лев, опершись на неё коленом, ласточкой взлетел на высокий глинобитный забор.

— Собак вроде не видно. В доме все спят, но в угловой комнате горит свеча. Бди тут, я быстренько украду Ахмеда, и делаем ноги!

В целом я готов согласиться — это был единственный разумный план на тот момент. Возвращаться в палатку Ириды для скорбного сообщения о пропаже её мужа, которого они же сами и сманили «посидеть по-пацановски», означало неминуемую и небыструю смерть от тяжёлых телесных повреждений. Если бы спросили Оболенского и Ходжу, кого они больше боялись — визиря, Шехмета, его племянника с тёщей и женой или плечистую молодую маму из далёкого горного кишлака, ответ был бы очевиден.

Но всё же Лев, хоть и старался соблюдать все меры предосторожности, явно торопился спасти старого друга, потому как ни разу даже не чухнулся. (Что ж, ему так легко всё удавалось!) Впрочем, шорох сзади он услышать успел и даже успел обернуться, так что тяжёлый удар пришёлся не по затылку, а в лоб! Дальше были сплошные искры и звёздочки. Если хоть кого-то из вас, уважаемые читатели (не приведи аллах!) били по голове так, что вы теряли сознание, то вам известно, что человек в таком состоянии либо проваливается в чёрную яму небытия, либо его накрывает плотное подобие сна. В нашем случае имело место второе.

Лев всегда любил смотреть на звёзды. Раньше он воспринимал их как нечто одушевлённое, безмерно далёкое и одновременно очень близкое, словно дальний-предальний родственник, седьмая вода на киселе, но вот встретились один раз и почуяли родство душ. Иногда ему казалось, что и звёзды тоже понимают его. Ласкаются, утешают, о чём-то шепчут, спускаясь пониже и забираясь даже во сны.

Впрочем, нет. Вот как раз во снах-то звёздочки куда чаще пытались с ним заговорить, особенно одна, настырная, тяжело дышащая прямо в ухо ароматами вина и плова. Кроме того, у неё почему-то был голос Насреддина.

— Лёва-джан, проснись, пожалуйста, а то эта старая карга сейчас вернётся и нас зарежет!

— Мм… — сонно причмокнул Оболенский, и звезда-домулло мигом отшатнулась в сторону:

— Вот только свои сладкие губы на меня раскатывать не надо, э?! Просто встань и спаси нас обоих. Я же из-за тебя попал в этот страшный дом…

Бывший москвич собрал волю в кулак, мысленно выматерился, приказал себе проснуться и открыл глаза.

Увиденное не обрадовало.

Хотя, конечно, всегда есть что-то хуже, но… Лучше б было лучше! Пустая комната, лунный свет из раскрытого окошка, на полу лежит связанный Ходжа, и сам Лев тоже не может пошевелиться.

Во-первых, потому что башка болит, как после крутого корпоратива, начавшегося в офисе, перешедшего в ресторан, оттуда в сауну, а закончившегося в отделении. Во-вторых, типа тоже связан не хуже друга.

И что прикажете делать в такой ситуации?

— Так, давай без паники…

— Почему?

— А смысл? — попробовал пожать плечами Оболенский. — Я шёл сюда за старой мымрой…

— Не оскорбляй уважаемую женщину, о непочтительный, — громко потребовал домулло, шёпотом добавив: — Ибо эта злобная старуха может нас подслушивать…

— В общем, искал тут Ахмедку. Не нашёл. Да, собственно, и не успел, меня вырубили чем-то тяжёлым по башке из-за угла. А ты-то чё сюда припёрся? Ты ведь должен был проследить за племянником Шехмета.

— Воистину так. Но он ушёл к себе в казармы и, как мне показалось, уснул. Тогда я решил пойти к тебе и помочь, если что. Ничего подозрительного заметно не было, петь оказалось не о чем. Но вот ворота дома были открыты, я очень осторожно просунул голову, а там…

— Тоже словил по маковке?

— Чалма спасла мою всё ещё молодую жизнь, — горько подтвердил Ходжа. — Поэтому, хвала аллаху, я пришёл в себя раньше тебя, э-э! — Нашёл время дразниться…

— О, время у вас ещё есть, — раздался тихий и язвительный голос из темноты. — Высокородный Шехмет и его недалёкий племянник Али, чтоб страдающий перхотью шайтан плюнул ему в чай!.. подоспеют через несколько минут. Они готовились долго ловить вас, бесстыдные обманщики и оскорбители моей нежно любимой доченьки. Да умножит Всевышний её красоту тысячекратно и да найдёт она себе более достойного мужа, чем этот задохлик из Каира!

— Тёща, — не сговариваясь, с горькой, только мужчинам понятной интонацией выдохнули пленники.

— Молчите, лукавые иблисы! — ощерилась старуха Далила, и в комнате словно дохнуло могильным холодом. — Не будет на мне греха в том, что визирь и Шехмет получат лишь ваши головы. Ибо если я передам вас им живыми, то воистину вы можете сбежать по дороге и попытаетесь отомстить мне…

— Нет, нет, что ты, бабушка! Мы хорошие, мы послушные, отдай нас в тюрьму! — на два голоса завопили Лев и Ходжа, потому что над ними встала непреклонная седая ведьма с лицом морщинистым, как вымя десятилетней козы, и кривым ножом в руках. На лезвии были выгравированы полумесяц со звездой. Быть может, впервые звезда показалась моему другу совсем не ласковой, а даже агрессивной…

— Но если я пощажу вас, будет ли мне за это уготована награда? — невзирая на вопли Ходжи о пяти (семи, десяти, двадцати!) тысячах зарытых таньга, задумчиво бормотала Далила. — Боюсь, что нет. Мужчины заберут вас, передадут визирю, тот отдаст ваши жизни палачу, а кто вспомнит о бедной вдове, врождённым хитроумием и крепкой палкой изловившей Багдадского вора и возмутителя спокойствия? Никто не вспомнит. А если я подам лишь ваши головы на блюде, то воистину мир запомнит моё имя! Не кричите так громко, глупцы, вас никто не услышит. Я пошла за подносом…

Последующие пять — десять минут оба здоровых мужика катались во все стороны, извиваясь как червяки, тихо переругиваясь и скуля, словно щенки без мамы. Увы, вязать узлы тётка умела, верёвки были надёжными, и единственное, чего добились наши отчаявшиеся герои, так это умудриться каким-то образом встать. Правда, едва держась на ногах и в скрюченных позах, но всё-таки. Умирать лучше стоя, это достойно мужчины. Хотя если хорошенько подумать, то смерти абсолютно без разницы, в какой позе вы её встретите. Она тоже привыкла приходить без церемоний…

— Ну вот, — объявила вернувшаяся с большим деревянным блюдом старая ведьма. — Готовьтесь предстать перед Всевышним, и пусть он сам своей божественной рукой направит ваши проклятые души в пекло. О ангел смерти Азраил, приди, тебе приношу я эту жертву!

— О добродетельнейшая из женщин, сиятельная Далила! Позволь нам хоть помолиться напоследок. Будь милосердна, и да будет милосерден к тебе Аллах!

— Э нет! Знаю я ваши молитвы, хитрецы, — неприятно улыбнулась старуха. — Я сама…

Её перебил нервный крик осла на улице. Лев и домулло невольно вздрогнули, милый сердцу далёкий голос родного Рабиновича они бы узнали из тысячи.

— Услышишь крик осла, знай, что рядом шайтан, — недовольно пробормотала злобная тёща Каирской ртути и шагнула к окну задёрнуть занавеску.

Что она там конкретно увидела, осталось загадкой, но с воплем ужаса тётка выпала в оконный проём, чудом зацепившись подолом за какой-то ржавый шкворень.

— Это наш шанс, — сипло объявил Лев, падая на спину рядом с тем блюдом, на котором лежал тот самый нож. — Щас захвачу, братан… Эх, пальцы затекли… О, взял, взял! Вались сюда же!

Как они только друг друга не порезали, избавляясь от верёвок, ума не приложу. Но внизу, у ворот, уже раздавались мужские голоса, слышались отрывистые команды и бряцанье оружия.

— Куда? — переглянулись пленники и дружно решили: в окно! Всего-то второй этаж!

Призывный ослиный крик поторопил их. Друзья рванулись вперёд и наконец-то собственными глазами увидели то, что так перепугало Далилу-хитрицу, многоопытную обманщицу со стажем и развившимися маниакальными наклонностями на почве «неудачного» брака дочери…

— Иа-а-а! — Прямо за окном, крепко стоя на старом ковре, парил белый осёл, горделиво задравший хвост. А внизу, под ним, на глинобитной улочке наворачивал круги верный Рабинович.

— Хвала нашему эмиру! — чуть не прослезился Ходжа. — А очучан-палас выдержит троих?

— Увидим, — кратко ответил Лев, в длинном прыжке приземляясь прямо на спину белого ишака.

Мгновение спустя до них долетел и Ходжа, правда, менее удачно… Но он сумел вцепиться в переднюю ногу эмира и крепко держался, не разжимая пальцев, пока ковёр не спустился вниз. Тройной вес всё-таки был ему не под силу.

Тихо воющая сквозь зубы Далила-хитрица так и висела на гвозде ногами вверх, очень осторожно посылая яркие мусульманские проклятия вслед её улепётывающим жертвам. Громко она уже не могла, боялась, что гвоздь не выдержит…

— Секундочку, напарники, — упёрся Лев за первым же поворотом. — Куда так втопили? Я хочу ЭТО слышать!

— Чего тебе ещё надо, неразумный? Оболенский показал другу кулак, все навострили уши и были достаточно вознаграждены. Слышимость оказалась отличнейшей…

— О злонамереннейшая из тёщ, куда ты спрятала Багдадского вора и зачем столь бесстыдно висишь тут ногами кверху?!

— Заткнись, грубиян! Не тебе, сын плешивого шакала и самки павиана, которого безответственные родители забыли задушить ещё в колыбели, учить меня жизни! Два безбожника были у меня в руках, и, если бы не пролетающий под окном белый осёл, я бы…

— Воистину, Аллах поступил с ней немилосердно, лишив разума, — сострадательно прогудел тяжёлый голос Шехмета. — Али, племянник мой, ты можешь расторгнуть брак с дочерью этой женщины. Ибо она безумна, а такое передаётся по наследству. Хотя, может быть, конечно, просто назюзюкалась…

— Такое бывает, — почтительно признал хор голосов, видимо, верных стражников.

— Да я плюю на вас, отродья греха и бесстыжие охальники, пялящиеся на нижние штаны достойной вдовы, которая-а-а…

Раздался треск рвущейся ткани, короткий визг, шум падения одного тела на другие, грохот оброненных щитов, изысканные восточные ругательства и плохо сдерживаемый крик души:

— Вай дод, она отдавила… мне… такое место!.. Дядя, ну хоть теперь мы можем посадить её за нападение на городскую стражу?!

…Оставаться и дальше за углом было слишком рискованно, по большому счёту наши герои уже услышали всё, что хотели. Лев кивнул эмиру, тот притопнул копытцами, что-то фыркнул, опустив умную морду, и летающий ковёр, повинуясь истинному хозяину, беззвучно двинулся дальше.

Тихо хихикающий Насреддин разжал руки и ловко плюхнулся прямо на спину Рабиновичу, вроде ничего себе не отбив. Тот только сдержанно крякнул, но вес выдержал, крепко расставив сильные ноги. Все прекрасно понимали, что стражникам сейчас не до них, поэтому двинулись в путь, не особенно скрываясь. Но и не шумя, естественно, ночь уже, люди же спят…

Как я понимаю, первым беспокойство о своих отчаянных хозяевах ощутил именно лопоухий Рабинович. А может, ему просто стало скучно и он подбил эмира Сулеймана прогуляться по ночной прохладе? Боюсь, что правду мы никогда не узнаем. Старый ковёр, кстати, так и оставался приторочен на спине белого ишака, уж он-то прекрасно понимал, какое это ценное имущество.

Можно лишь предположить, что разгуливающие по Бухаре непарнокопытные чисто случайно натолкнулись на знакомый запах и, быть может, даже успели заметить, как Ходжа входил в ворота какого-то чужого дома. Всё остальное вы знаете, детали и конкретику оставим для знатоков ослиной психологии и специалистов по восточному фольклору. Так как лично я не являюсь ни тем ни другим, то предпочёл просто поверить…

Однако же чудесная история об эмире Бухары, волей злых чар превращенном в белого ослика, Багдадском воре Льве Оболенском и пересмешнике Ходже Насреддине разворачивалась, произвольно меняя сюжет во все стороны, не сообразуясь с законами жанра и не особо утруждая себя банальной логикой. Сказка как очень своеобразный и, быть может, древнейший вид устного пересказа реальной истории никогда не пыталась выдать себя за правду.

Вы не поверите, но первое время пребывания у меня моего восточного гостя я не особо пытался выяснить, тот ли он, за кого себя выдаёт. У него не было никаких документов, но если он действительно тот самый Ходжа, то откуда и взяться паспорту или свидетельству о рождении?! С другой стороны, он довольно чисто говорил по-русски, с акцентом конечно, но всё-таки…

Он не шарахался от современных вещей, не пугался телевизора, не пытался поставить на газ электрический чайник, не подпрыгивал при звонке моего сотового, не боялся войти в лифт. Он простодушно радовался всем незнакомым вещам, как ребёнок новым игрушкам, и, кажется, искренне наслаждался самим фактом познания нового мира. В мечеть ходил два раза, я сам вызывал такси, чтоб его отвезли помолиться. В первый раз он вернулся к дому практически на руках восторженной толпы мусульман, скандирующих: «На-сред-дин! На-сред-дин!», и мне его едва вернули. Не знаю, что он им там наплёл, но люди расходились с песнями, улыбаясь прохожим, подбрасывая вверх каляпуши и тюбетейки, потому что у всех был праздник!

Во второй раз он прибежал один, бледный, как алебастровая штукатурка, забился под диван и оттуда упрашивал меня, ради аллаха, никому не открывать! Оказалось, он довёл своими шуточками почтенного священника, да ещё не постыдился по примеру дедушки Хайяма спереть молельный коврик! И от самой мечети восемь кварталов за ним гневно гнался сам мулла-хезрет, потрясающий кулаками, и шестеро его подручных. Благодаря моим связям конфликт удалось замять, но коврик мы, разумеется, вернули.

А теперь вновь вернёмся к главному герою нашего трёхтомного повествования, ко Льву Оболенскому. Хотя лично мне сейчас уже начинает казаться, что не такой уж он и главный герой…

Вся кавалькада притормозила в глухом переулочке, шагах в двадцати-тридцати от полосатой палатки башмачника и его семьи. Внутри горел тусклый свет медной лампы. Малышка Амударья наверняка спала, а вот её мама бодрствовала, сама с собой играя в шахматы в ожидании верного мужа. Судя по всему, ложиться спать она и близко не собиралась…

— Ну что, кинем жребий, самоубийцы?

— Зачем жребий, уважаемый, давай сразу запустим туда Рабиновича!

— Да, его она не убьёт. Может быть. А может, и… Стоп, так он же осёл, он всё равно ничего ей объяснить не сумеет!

— Вай мэ, зачем так говоришь? Зачем оскорбляешь недоверием это дивное создание, самим Всевышним ниспосланное, дабы сегодня дважды спасти нам жизнь!

— Ходжа, уйми дурацкий пафос… Никуда он не пойдёт и ничего ей не скажет. Иди ты.

— Почему я?

— Потому что… потому! Вы всё-таки братья-мусульмане, семьи большие, а у нас в Москве и так никакая рождаемость, чтоб рисковать таким полезным производителем, как я…

— Иди ты!

— Почему я?

— Лёва-джан, ты меня неправильно понял, я имел в виду «иди ты знаешь куда…».

Они уже почти схватили друг друга за грудки, когда могучая женская рука распихала их в разные стороны.

— Почтеннейшие, я понимаю, что вы выпили вина, но не надо так шуметь, у меня ребёнок спит, — шёпотом прорычала богатырша аль-Дюбина, кивком головы приказав следовать за собой. — Пойдёмте в палатку, расскажете, как весело провели время.

Лев и Ходжа безропотно последовали за ней, как два висельника на эшафот. Оба ослика, перемигиваясь, двинулись следом. По их хитрым мордам было абсолютно невозможно понять, что они замышляют — готовят план побега хозяев или, наоборот, нападения на плечистую Ириду. И то и другое было сопряжено с серьёзной опасностью, поэтому ослики выжидали.

Мужчины же молча пожали друг другу руки и, едва волоча ноги, как каторжники на Нерчинском тракте, послушно следовали за широкой спиной женщины. Как будут выкручиваться — не представлял ни один, знали бы — договорились бы заранее.

Когда тихо вошли в палатку, Ирида поправила одеяло у спящей дочки и, приложив палец к губам, предостерегая не шуметь, потребовала:

— Рассказывайте, почтеннейшие.

Такую просьбу (приказ — угрозу — ваше последнее слово) оставлять без внимания было чревато. Гибель всё равно неминуема, так попробуем хотя бы её отсрочить, переглянувшись, сообразили оба. Поэтому кинулись жарко шептать, размахивая руками и перебивая друг друга…

— Вообще-то я был против. Чё я, раньше стриптизёрш не видел? Да я такое видел, я в Амстердаме по кварталу красных фонарей, как пожарная машина с мигалкой, рассекал и всем им в окошко язык показывал!

— Почтеннейшая, всё было достойно, чинно и благородно, не слушайте моего высокорослого друга, он нахватался немусульманских слов и конкретно базарит не по делу. Мы пили чай, ели плов, кушали инжир, вели умные беседы о непостижимости замысла Творца, создавшего нас и… вот даже его…

— Короче, я вообще не при делах. Моё дело было предложить, и никто не скажет, что хавчик был дешёвый или вино кислятиной. Не-э, если кто вдруг пережрал жирного и сел на жидкий стул, так нечего валить на меня! Причём ни в каком смысле ничего на меня ни валить, ни вываливать!

— А я сразу сказал ему, уважаемая, пойдёмте домой! Посидим в узком кругу, тихо, по-семейному, поиграем с ребёнком в козлодрание, благо один больной козёл у нас всегда есть…

— Вот за козла сейчас кто-то ответит. Можно он ответит? Я быстро, без пыли и шума, один раз в глаз и не…

— Так интересно, — восхищённо всплеснула ковшеобразными руками госпожа аль-Дюбина, — а где мой возлюбленный муж?

Лев и Ходжа широко улыбнулись.

— Я спросила, где мой Ахмед?

Оболенский и Насреддин виновато развели руками.

— Вы что, где-то его потеряли, и он не придёт домой, оставив нашу постель холодной, дочь — без отеческого поцелуя, лавку без хозяина, а меня без массажа пяток на ночь?!!

Оба провинившихся честно прикрыли головы руками, прекрасно понимая, какая сейчас разразится буря. Но, к их глубочайшему удивлению, грома и молний не последовало.

Могучая богатырша встала, выпрямилась во весь рост, два раза глубоко вдохнула, пробормотала что-то вроде «Он давно хотел от меня сбежать…» и рухнула, как подрубленное дерево, благо что ещё на подушки и ковёр. Годы семейной жизни не устройнили её талию, но гармонично добавили ещё килограмм шестьдесят везде и во всём. Левой ногой она почти задавила Ходжу, Оболенский успел отойти, но за миг до потери сознания могучая рука сгребла его за воротник и пальцы не разжала…

— Лёва-джан, спаси… меня из-под неё! Дивная ножка этой… замечательнейшей из женщин… она же мне пузо раз-да-ви-ит…

— Скажи спасибо, что не ниже, — хрипел бывший москвич, пытаясь безрезультатно высвободиться из мёртвой хватки. — Вот меня она сейчас… задушит, точно! Ну вцепилась же, лучше б мужу так вцеплялась в…

— Тогда бы она давно была вдовой, — резонно поправил домулло и опомниться не успел, как словил первый удар кривым деревянным мечом по голове!

— Мама спит? Мама, а я не сплю! Мама, теперь мне можно их убить?!

Малышка проснулась и без малейшего предупреждения, невзирая на чины и лица, кинулась творить то, что ей казалось самым правильным на свете. А если кто дрался с детьми, то знает — ребёнок силу не соизмеряет и если уж лупит, то от всей души…

— Девочка… Ай! Зачем так делать… Ай! Дяде Насреддину больн… ай-ай! Кто воспитал эту агрессивную мартышку, храни аллах её мужа, вай дод…

— Не повышай голос на чужого ребёнка, засудят! Поговори с ней ласково-о-о, ой-ё! Ить прямо по коленной чашечке… Зараза мелкая, чтоб… чтоб к ней на день рождения Карлсон прилетел и весь торт сожрал в одну харю!

— Ну ты так уж не зверствуй, почтеннейший…

— А Карлсона тоже можно убить? Я убью!

Ослики, на пару сунувшись было в палатку, с первого взгляда правильно оценили обстановку и дали задний ход. Судя по всему, бухарский эмир быстро освоился в новой шкуре и показал себя хорошим учеником, набираясь от уличного бродяги Рабиновича всего и всякого. В основном полезного умения не лезть куда не просят. Вот как сейчас…

Да, неизвестно, сколько бы ещё достойная продолжательница маминых воинских традиций гасила по головам наших друзей — пока меч не сломается либо сама из сил не выбьется? Поймать и прижать малютку к ногтю ни Лев, ни Ходжа не сумели, девонька оказалась юркой и деятельной. Сама Ирида аль-Дюбина приходить в сознание категорически отказывалась, и нашу парочку спасло просто чудо. Оно было одето в женское просторное платье, на голове скособоченная чадра под сползающей на пьяные глаза девичьей тюбетейкой, в руках кувшин вина и походка как у матроса в девятибалльный шторм…

— Папочка?! Папа! А мама спит, а я тут всех убила, я хорошая, правда?!

Ахмед радостно икнул, опустился на колени, свободной рукой прижал к себе дочь и одарил малышку нетрезвым поцелуем в нос.

— Ты вернулся, муж мой? — мгновенно пробудилась могучая Ирида.

Освобождённые Лев и Ходжа рванули было к долгожданной свободе, но не успели.

— Не спешите, почтеннейшие, сначала вам придётся объяснить мне, скромной женщине, что вы сделали с моим нежно любимым супругом, что он заявился домой лишь под утро, пьяный и в таком непотребном виде?!

Башмачник Ахмед отпустил дитя, отставил кувшин, послал воздушный поцелуй жене и рухнул во весь рост на только что нагретое ею место. Добиться от него чего-либо в таком состоянии было абсолютно невозможно. Внебрачная дочь визиря сдвинула густые брови, на всякий случай дважды взболтала мужа, как прогорклое масло, поняла, что результат — ноль в чистом виде, и, зевнув, улеглась рядом. Амука нырнула к ней под бочок.

— И вы ложитесь вон там, на ковре, уважаемые. До утра ещё есть время выспаться, а потом мы все вместе поговорим за пиалой зелёного чая обо всём случившемся. Аллах да ниспошлёт вам благоразумие не бежать.

— И не собирались, — хором соврали Оболенский с домулло. — Наша совесть чиста, а всё остальное — происки шайтана!

Последнее высказывание примирило всех, а вскоре из палатки торговца обувью доносился лишь дружный храп и сонное сопение…

Мрачный шайтан стоял в дальнем углу, сосредоточенно грыз ногти и терпеливо перебирал в памяти все свои сегодняшние грехи против человечества. Вроде бы их было много, это логично, даже нормально, но эту парочку он точно обходил за три версты, так чего же они пытаются повесить на него какие-то «происки»? Разбудить, спросить — слишком рискованно. Но и подставляться за чужие грехи тоже мало радости, даже шайтану. Он так ничего и не успел надумать, когда первый утренний крик муэдзина выгнал нечистого духа искать себе любое другое занятие, лишь бы не связываться с человеком по имени Лев Оболенский…

Утро над Бухарой проснулось в должный час, ещё до золотого щекастого солнца, выглянувшего из-за голубого края горизонта. Свет всегда приходит чуть раньше самого источника света, так же как присутствие Всевышнего мы видим куда чаще, чем его самого. Быть может, поэтому в исламе запрещено не только изображать Бога, но даже не принято показывать лица главных пророков — Мусы, Исы и Мухаммеда. Мы никогда не узнаем, как выглядел посланник Аллаха, его черты стёрты из всех древних книг, можно лишь увидеть бороду, чалму и чистый овал лица, не более. Но свет, распространяемый этим человеком на весь мир, — вот истинный лик Мухаммеда! Его дела говорят о нём более его внешности, да и что такое лицо — это мамин нос, папины глаза, жёсткая складка губ, как у покойного дедушки… не о каждом ли из нас можно сказать нечто подобное? Но — судьба, но — рок, но — подвиг, но — деяния! Вот что должно оставаться нашим портретом в веках! Пусть люди не узнают меня на улице, но смеются в метро, читая мои книги…

Видимо, примерно так думали и Лев и Ходжа, по крайней мере, точного документального подтверждения их внешности мы тоже не найдём ни в одной древней рукописи. Но их делам посвящены целые библиотеки и тома.

— Лёва-джан… — Наитишайший шёпот в самое ухо прервал чуткий сон моего друга. — Не хочешь ли ты составить мне компанию и вместе покинуть этот дивный шатёр любви и взаимопонимания? Они тут одна семья, право же, мы немного лишние… — Золотые слова, — так же тихо признал Лев.

— Вы куда-то спешите, почтеннейшие? — шёпотом уточнила аль-Дюбина, поднимая голову. — Погодите, сейчас будет чай и лепёшки. Или плюшки. Кому что…

— Мамочка, а теперь мне можно их убить? Короче, практически одномоментно проснулись все, кроме хозяина дома. В данном случае хозяина торговой палатки, благородного мужа, честного отца и добропорядочного изготовителя чувяк, принарядившегося в женское платье. Из-за которого, собственно, и разгорелся весь сыр-бор. Но поскольку бедолага Ахмед блаженно посапывал и, более того, показывал полную недобудимость, то его грозная супруга недолго думая взяла за шиворот обоих соучастников вчерашней попойки. А крошка Амударья, с детским мечом наперевес, сурово встала на охране входа (выхода), изображая самого неподкупного стража. Думаю, даже рослые нубийцы и эфиопы из охраны эмира и в подмётки не годятся маленькой дочери башмачника.

— Мне очень-очень-очень интересно, что же у вас вчера там было, что мой драгоценный муж и господин пришёл ко мне в таком виде? Пожалуйста, не заставляйте скромную женщину повторить дважды, а потом подавать ребёнку дурной пример членовредительства…

Вариантов не было, как и путей отступления или, что ещё хуже, попыток вооружённого мятежа с целью закидать богатыршу подушками и удрать от греха подальше. Лучше в Индию или сразу в Непал, а то и на левый берег Дона, Лев где-то читал, что «с Дона выдачи нет!».

Ходжа тоже умел проигрывать, потому мысленно попросил о заступничестве святого Хызра и тихо произнёс:

— О благороднейшая и единственная жена нашего утомлённого друга, позволь поведать тебе длинную, но правдивую историю вчерашнего похода трёх мужчин, полную поучительнейших моментов и…

— Короче, где он напился?

— С нами. — Оболенский решительно встал рядом. — Прости, братан, умрём вместе…

— А почему вы в своей одежде, а мой в женской? Кто его переодел?

— Не мы.

— Я догадалась. — Толстая шея Ириды начала наливаться красным. — Но кто посмел такое сделать? Кто посмел снять с моего возлюбленного супруга его дивные полосатые штаны и надел эти пошлые розовые шальвары?!!

— Мамочка, а можно я их немножко убью, а потом они тебе всё расскажут?

— Нет, девочка моя, возьми камчу, иди на улицу, поиграй с мальчиками. — Аль-Дюбина поцеловала малышку и выпустила эту маленькую воительницу из палатки. — Продолжим, почтеннейшие…

— Э-э, мы думаем, его… изнасиловали!

— Вай мэ…

— Да, да. — Вдохновлённый собственным бредом, бывший помощник прокурора кинулся развивать идею. — Всё дело в том, что фараон Шехмет, полевой командир местного ОМОНа, пригнал в Бухару свою родню. Помните такую Далилу и её доченьку Зейнаб? Вот это она и…

— Зейнабка?! — взревела раненой тигрицей жена башмачника.

— Вообще-то фактов у нас нет, — осторожно ввинтился Насреддин, отодвигая друга. — Как говорится, Аллах знает лучше, но… С другой стороны, больше уж точно некому.

— Амударья, доченька моя, иди сюда, мы с тобой пойдём кое-кого убить!

Счастливая девочка попросила две минутки, чтобы довершить недетские разборки с уличными пацанами. Пока её мама лихорадочно искала старую кольчугу и большую дедушкину саблю, соучастники быстро уточняли детали…

— Мы не переборщили?

— Мы спасли друга, Лёва-джан!

— А если она её убьёт?

— То что? Тебе будет плохо? Да половина мусульманского мира только возрадуется!

— Но Ириду посадят.

— Это если поймают и докажут. Надо напомнить ей, чтобы не оставляла свидетелей…

— Ходжа, я так не могу…

— Присмотрите за домом, уважаемые. — Полностью снарядив себя, Ирида ещё раз проверила заточку старой дамасской сабли. — Мы скоро вернёмся, заставим съесть паранджу одну похитительницу чужих мужей — и сразу домой.

— И это правильно, клянусь Аллахом! — громко возвестил Ахмед, переворачиваясь на другой бок.

Все замерли. Похоже, башмачник тоже не сразу сообразил, что выдал себя, и ещё минуты три старательно сопел в две дырки на три мелодии.

— Папа не спит! — радостно взвизгнуло дитя. — Папа, вставай! Пойдём с нами, мама тоже хочет кого-то убить!

— Теперь мы тут точно лишние, — тихо шепнул Насреддин, и друзья умудрились исчезнуть в тот самый момент, когда пылающая Ирида подняла мужа под мышки, одёрнула на нём женское платье и начала задавать вопросы в лоб. Два ослика, не сговариваясь, подставили крепкие спины и унесли их от места семейной трагедии (драмы, комедии, фарса) резвой рысью в самое сердце пробуждающегося базара.

А там уже вовсю шумели голоса, слышался смех и изумлённое «вай мэ-э», ибо обсуждались самые свежие новости, а ничего свежее пересказа о позоре старухи Далилы, висящей вверх ногами, на тот момент не было. Но самое главное, чёрт побери, что и это деяние народная молва, не спрашивая разрешения, самочинно приписала Ходже Насреддину! О Багдадском воре — Льве Оболенском не упоминалось даже в сносках.

— И тогда этот ужасный Насреддин обесчестил пожилую женщину, повесив её за ногу за окном!

— А если бы за шею? Вай дод, как ей было бы неу-добно-о…

— Э-э! Зачем такое говоришь?! Я там был, я сам видел, он подвесил не её, а лишь её белые шальвары. И вся улица на них смотрела, люди даже думали, что в доме засели неверные, но решили сдаться, а другого белого флага не нашли…

— Зато потом он пошёл и обесчестил её дочь! Говорят, злодей был пьян и притворялся тощим, а когда невинная дева пошла за вином для лучшего возлежания, он надел её верхнее платье и скрылся, хихикая, словно безумец!

— Вах, ты же говорил «обесчестил»?!

— А она сама так кричала! Наверное, потому, что хотела очень, приготовилась, налила, а он сбежал и ничего на ней не сделал. Сиди как дура неудовлетворённой, пей запрещённое вино, в одиночку греши против шариата…

— Братан, а тебе, кажется, начинают приписывать не только мои подвиги, — хмыкнул Лев, на ходу избавляя от кошельков двух невежливых арабов, перегородивших дорогу своими нервными жеребцами.

— Я догадался, — скромно кивнул домулло, широким жестом перемещая кошельки себе за пазуху.

— Слушай, а моё участие опять никак не рекламируется?

— Шайтан — отец гордыни, гордыня — мать тщеславия, тщеславие — суть всех пороков! Обрати взор к небу, накинь узду смирения на свои страсти и вместе со мной возрадуйся новой чудесной истории о хитроумном Насреддине…

— Воистину, правоверные! — надрывался косоглазый тип с пятном на лице и в несвежем халате на голое тело. — Этот Ходжа уже опозорил половину благородных жён Бухары, а скоро возьмётся и за мужей!

— Что за глупые слова ты говоришь, о безумец? — оборачивались люди.

— Я докажу вам это научным путём, — продолжал настырный человек, не забывая поочерёдно косить глазами. — Само имя уличает его! Ходжа от слова «хадж», то есть «святое паломничество». Но все знают, что хадж совершают только взрослые мужчины, а его назвали так ещё в колыбели! И «паломник» не от слова ли «поломать»? Не этот ли Ходжа призван ломать наши устои, наши нравы, нашу веру, а ломая, предлагать взамен нечто противоположное, противное законам шариата?!!

— Твои слова так бессмысленны…

— Но для мудрого слуха в бессмыслице таится высший смысл истины!

— Тебя профессионально подставили, — отъехав на эмире от задумавшихся спорщиков, хлопнул Лев друга по плечу. — Ты узнал этого болтуна? Тот самый «пьяница», что всучивал нам летающий ковёр на крыше чайханы.

— Адепты Хайям-Кара вновь вернулись в город, — уныло признал Насреддин. — Быть может, я и впрямь откусил слишком большой кусок лепёшки и могу подавиться, пытаясь прожевать больше положенного?

— Это всегда можно выяснить.

— У кого?

— У тех, кто всё знает, потому что, по мнению большинства граждан планеты, эти люди закулисно управляют миром!

— И ты в это веришь, почтеннейший? — Догадливый домулло кивнул в сторону квартала ростовщиков.

— Когда как… — неспешно хмыкнул бывший москвич. — Но превращение эмира Бухары в горделивого белого ишака произошло не без их помощи. Помнишь, что кричал тот вьюноша с пейсами?

— «Да свершится воля ребе и шейха Хайям-Кара!»

— Вот именно.

Следующую историю следовало бы аккуратно вырезать и сжечь из соображений политкорректности. Хотя, по совести говоря, я уже и так был неоднократно обвинён в антисемитизме. Как, впрочем, и в украинофобии, и в прибалтоненавистничестве, и в религиозной нетерпимости, и в отсутствии толерантности, и в национализме, а до кучи ещё в разжигании международных конфликтов и дискредитации политики современного российского руководства на Кавказе!

В общем, семь бед — один ответ. Лишняя весёлая история Насреддина уже вряд ли что-то кардинально изменит. А посему дело было так. «Сказ о хитроумном Ходже-эфенди и его коварных плутнях в еврейском квартале, могучем ребе Забаре, его волшебных снадобьях, таинственном юноше и их чудесных приключениях». Как видите, о Багдадском воре опять ни слова. Но он уже привык и вроде бы почти не обижался. Ну, совсем почти…

Итак, еврейский квартал Бухары занимал достойное место с западной стороны базара. Это были всего две улицы, ничем не выделяющиеся в архитектурном плане, но населённые пёстрым сборищем евреев со всего Востока. Они пришли сюда из Египта, Сирии, Ирана, Индии, Китая, Италии, Македонии, Греции, а судя по манере речи, кое-кто даже из Бердичева, которого по официальной истории ещё и в планах строительства не было. Но все они охотно бросили свои дома и родину, долго добирались по морю или с караванами, терпели лишения и трудности, довольствовались мацой и финиками, рисковали жизнью и жалким скарбом — лишь бы приехать сюда и открыть собственную меняльную контору в благословенной Бухаре!

Как я уже говорил, Коран осуждает мусульманина, давшего другому мусульманину денег в долг под проценты. Просто в долг и без напоминания о возврате — пожалуйста, это одобрено, но многие ли готовы так легко прощаться со своими деньгами? А иноверцы в этом смысле могут и обойти чёткие указания пророка, да сохранит его Аллах и помилует! То есть евреи имели полное право заниматься ростовщичеством. Чрезмерно высокий процент они не гнули, ипотекой не баловались и уж точно разоряли куда меньше людей, чем современные банки.

К тому же непременно давали милостыню проходящим дервишам — «на удачу». Это и выгодно (каких-то полтаньга!), и политически обосновано (вроде жертвуем на ислам), и правильно в плане пиара (мусульманам нравится, когда иноземец жертвует), ну и в плане собственной безопасности тоже очень разумно. Знаете ли, среди этих бродячих дервишей попадались такие отморозки, что запросто могли и контору спалить! Поэтому появление на улице менял двух выходцев из пустыни в характерном тряпье, завывающих нечто невразумительное, а значит, очень религиозное, на два голоса и уж точно способствующее укреплению международных отношений (какой же дурак пропрётся в еврейский квартал завывать нечто экстремистское или провокационное? Вот именно, Моссад не дремлет!), не было чем-то неожиданным. Причём тот, что пониже, с длинной седой бородой и весело бегающими глазами, постоянно поминал Аллаха, а тот, что повыше и широкоплечий, как медведь, время от времени ходил вприсядку и пританцовывал в странных ритмах, неведомых слуху обычного бухарца. Но чего только удивительного не увидишь в действиях дервишей, перегревшихся в пустыне, так что на их пару не обращали внимания, до того как…

— Алла-а-а акбар! Алла-а акбар! Алла-а-а… А скажи, уважаемый, где здесь находится лавка ребе Забара? — наконец рискнул Ходжа, и вот тут оно всё и началось.

На него мгновенно обернулась едва ли не половина улицы…

— Ой, что вы у меня спросили, зачем вы это сделали? Таки да, ребе учёный человек, он прямо сыплет цитатами из Торы, но разве он даст настоящий процент?! Я вам говорю, что нет! И ещё раз нет, и готов повторить это снова! Куда вы пошли? Вам не в ту сторону! Моя меняльная лавка тут, а там ничего нет, ни ребе, ни процента!

Лев и Ходжа просто не сразу поняли, во что ввязались. Хотя должны были соображать, не маленькие. После первого же невинного вопроса они попали в целый водоворот шумных, улыбающихся лиц, кричащих на все лады и искренне пытающихся помочь своему же бизнесу. Отбрехаться и вырваться было абсолютно невозможно…

— Ай, какие видные дервиши и уже куда-то уходят? Такая жизнь, жаркое солнце, все спешат, каждому нужны деньги, и я даже охотно подам вам монету. Совершенно даром, берите! Только постойте немножко у прилавка моего соседа, я хочу, шоб ваши блохи таки отпугнули от него моих покупателей…

— Два дервиша ищут ребе Забара? А что они хотят? А почему именно у него? А чем другие ребе хуже? А сам Забар про это знает? А что, уже нельзя просто спросить?

— Бегите с этой улицы, пока вас не разорвали на мелкие кусочки! Это же не люди, это стервятники, клянусь Моисеем… Дервишам нужен ребе Забар, а они пристают с глупыми вопросами… Бегите сюда! Спрячьтесь в моей лавке, посидите, отдохните, отдышитесь, и таки, может быть, чего-нибудь купите!

— Лёвушка, спаси меня от них, — жалобно простонал Насреддин, пытаясь запрыгнуть другу на руки. — Я не знаю, что они от нас хотят, но один честный мусульманин может умереть от такого навязчивого сервиса…

— О, выучил новое слово? — Оболенский жёстко пресёк попытки друга прижаться поплотнее. — Не смеши, «честный мусульманин» — это ты, что ли? Кто бы другой сказал, ведь поверил бы…

— Лёвушка-а-а!!!

— Ладно, не ори, спасу… Алле, братцы иудеи, а у кого самый лучший процент на три тысячи таньга в год, без налогов, мелочью, под гарантии швейцарского банка в Цюрихе?

Улица смолкла. Ростовщики лихорадочно углубились в расчёты. Никто не рисковал первым озвучить цифру, прекрасно понимая, что любой сыгравший на повышение тут же опустит неудачника перед клиентом и соотечественниками.

Двух минут нашим героям вполне хватило, чтобы раствориться в задумчивой толпе…

— Мы явно не так одеты, друг мой!

— Не вижу проблемы, вижу бельё на верёвочке.

— Нет, нет, из тебя в прошлый раз вышел совершенно ужасный еврей, — запротестовал домулло, оглядываясь по сторонам. — Впрочем, боюсь, что из меня получится ещё хуже. Можешь где-нибудь украсть две паранджи?

— Понравилось переодеваться в женское? Опасная привычка, братан, многие так начинали, а знаешь, как заканчивали…

— О аллах! Просто укради их, и всё!

Бывший помощник прокурора покровительственно хлопнул друга по плечу в знак того, что победу в споре повесил себе на грудь, и попросил не уходить никуда с этого места. На то, чтобы добежать через весь квартал назад к базару, стырить требуемое и вернуться назад, ему понадобилось около получаса. Всё это время бедный домулло, как мог, отмахивался от трёх поймавших его ростовщиков с «самым выгодным процентом под кредит на любую цель, таки хоть женитесь в пятый раз, вдруг дервишам оно можно!».

Подбежавшая сзади высокорослая, плечистая ханум громко проорала:

— Шухер, там облава!

После чего пол-улицы опустело едва ли не в мгновение ока.

Насреддин сдержанно поблагодарил друга и быстро накинул тяжёлую паранджу. На моей памяти все женщины Востока в глубине души считали её душегубкой и маской лицемерия, но против исламских законов в те древние времена ещё всерьёз бастовать не пытались. Отдельные вспышки шумного недовольства, разумеется, были, но значительного успеха не имели и быстро гасились на корню плетью или подзатыльником…

Никакого удовольствия париться в сорокапятиградусную жару в плотной парандже с сеткой из чёрного конского волоса Льву и Ходже тоже не доставляло, но надо — значит надо. По крайней мере, теперь к двум «восточным дамочкам» уже никто не приставал. Главное было идти не торопясь, старательно качая бёдрами и семеня маленькими шажками.

— И где мы будем искать этого Забара?

— Понятия не имею, уважаемый, но думающего все здесь знают. Могущественнейший еврейский маг, владеющий всеми тайнами Торы, способный превратить человека в осла и заключить союз с самим Хайям-Каром, вряд ли живёт в хибаре на отшибе. Нам лишь нужно найти самый богатый дом и…

— Да легко! Если, конечно, оторвёмся от стражи.

— От какой, к шайтану, стражи?! У меня и так с утра все нервы на пределе, а ты так плохо шутишь…

Оболенский взял друга («подругу») за плечи и молча развернул назад в нужном направлении. Теперь уже и домулло разглядел блестящие шишаки медных шлемов. Трое воинов Шехмета методично прочёсывали улицу, не особо стесняясь даже заглядывать под паранджи и вуали проходящих женщин.

— Я же говорил — шмон, менты, облава!

— Да ты накаркал! Ты просто накаркал, о синеглазая язва моей израненной души. Валим отсюда!

Соучастники рванули на второй скорости, дабы включением первой не привлечь к себе слишком пристального внимания. Не все стражники дураки, как бы этого ни хотелось…

Возможно, они бы и сумели незаметно оторваться, если бы какому-то старому, тощему и невероятно прилипчивому еврею с витыми белыми пейсами и внешностью милляровской Бабы-яги не взбрело в голову непременно всучить им чудодейственнейшее масло для умащивания тела.

— О две мои прекрасные и благородные госпожи! Идите сюда обе сразу, и вы ещё будете меня благодарить! Только сегодня и только для таких упоительных красавиц, а я сразу почувствовал вашу красоту по одной походке, у меня есть редчайшая вещь. Настоящее масло иланг-иланг! Да, да, то самое, что заставляет мужчин терять голову, если женщина нанесёт хотя бы одну каплю между грудей! Куда вы спешите? Таки вы его даже не понюхали! Какие же вы после этого женщины?!

— Нам, правоверным мусульманкам, запрещено разговаривать с посторонними мужчинами, — елейным голоском пропел Насреддин, цепляя продавца под локоть и кивая другу. Тот недолго думая подцепил болтуна под вторую руку, и они вновь ускорили шаг, волоча за собой неумолкающего еврея. Обернувшиеся было на его голос стражники переключились на других прохожих…

— Ну вот, таки совсем иное дело, продолжим разговор! Поверьте, мне очень недёшево достался этот пузырёчек, и будь он весь золотым, то и тогда бы стоил дешевле! Ибо масло иланг-иланг в сочетании с естественным запахом женщины творит такие чудеса… Ваш муж (я надеюсь, вы обе замужем за богатым человеком?) будет носить вас на руках по очереди и сразу! Клянусь мамой, одна капля, и вы ещё раз придёте ко мне за другой! Если, конечно, вы настоящие женщины?!

Счастливый торговец, уносимый двумя запыхавшимися «ханум» в паранджах, не умолкал ни на минуту. Сомневающиеся стражники вновь изъявили нездоровый интерес к его последним словам…

— Ой, не так быстро, вы совсем пережали мне локти, и я уже чувствую замедление циркуляции крови. Не надо волноваться, мы сторгуемся, каждый предмет имеет свою цену, но вам я уступлю. Но только вам и один раз, иначе меня ждёт разорение, потому что покойная жена вечно пилила меня: «Забар, ты глупый поц и опять торгуешь себе в убыток!» Мир её праху… Но что поделаешь, когда я вижу, что такие чудесные женщины изо всех сил нуждаются в масле иланг-иланг. А чего мы остановились?

— Ты ребе Забар? — тяжело дыша, спросила высокая ханум.

— Ну да, иногда меня называют и так. Но чаще просто Забар-аптекарь или Забар — знаток трав и ароматов, или Забар-парфюмер, или…

— Ходжа, линяем от него, я читал Зюскинда!

— Но, Лёва-джан, нам нужен этот человек. — Низенькая ханум ловко сменила направление, втолкнув жертву в маленький проулок. Разговор был короток и конкретен.

— Ладно, колись, ботаник, это ты три дня назад продал другому юному медику (через букву «п») волшебное снадобье, превращающее человека в осла?

— Я?! Ой, нет, — юля, замотал пейсами торговец маслом. — Во-первых, я об этом ничего не знаю. Во-вторых, он сам это украл. В-третьих, где доказательства? И пусть меня судит суд нашего квартала, антисемиты проклятые!

— Это он, — с рыком признал домулло. — Где твой дом, ибо мы имеем к тебе важнейшее дело?

— Какое?

— То, за которое всем нам будет уплачено звонкими таньга, — бесстыдно соврал герой народных анекдотов. — Примерно по тысяче таньга на брата! Бешеные деньги, между прочим. А теперь пойдём к вам домой и…

— Таки всего тысяча? Ой вей! Это же несерьёзно. — Ребе Забар мигом сменил тон и внёс конструктивное предложение: — А давайте вы угостите меня кое-чем в одном хорошем заведении и мы побеседуем о двух тысячах таньга только мне, а вам по пятьсот?

Лев и Ходжа страдальчески переглянулись, но выбора не было. Устраивать допрос с пристрастием в еврейском квартале — это нарваться сразу на два обвинения: в антисемитизме и феминизме одновременно. А оно никогда никому не надо.

Хитрый торговец поддельными эфирными маслами указал длинным носом в нужную сторону. Не так далеко, слева по улице, виднелась вывеска маленького кошерного кабачка «У Юдифи». Спустившись вниз по стёртым каменным ступенькам, друзья оказались в небольшом вонючем полуподвальном помещении с резким запахом лука, подгорелого теста и дешёвого винца.

На стене красовались провокационные лозунги: «Бей филистимлян, спасай Израиль!», «Ты — гой Евсеев, а я внук Моисеев!», «Арабы — вон из сектора Газа!» и просто «Сектор Газа», что вызвало у бывшего москвича плохо контролируемый всплеск ностальгии. Но, прежде чем он припомнил бессмертные строки: «Привет, ребята, добрый день! Послушайте нашу дребедень», ушлый еврей церемонно усадил парочку за самый дальний из трёх столов.

— Лучшую мацу и худшую водку! — громко потребовал он. — Гулять так гулять, всё равно не я плачу!

Лев выдохнул через нос так, что едва не прорвал чёрную сетку паранджи.

— Слышь, ты, Буратино, не наглей! Официант! Да, я к тебе обращаюсь, и нечего делать такое лицо, словно с тобой неодушевлённый предмет разговаривает. Живо сюда всё, что хотел наш новый друг. А к тому в придачу лично мне — рёбрышки на гриле, шурпу с бараниной, говяжью вырезку, полкило пахлавы, орешки в меду, зелёный чай с чабрецом и варенье из айвы. Ходжа?

— Люля-кебаб, лепёшки и бастурму, — скромно дополнил Насреддин, поняв, что и далее скрывать свою половую принадлежность уже бессмысленно. — Только вместо чая холодный айран.

— Клянусь фиговым листком праотца Адама, вы таки действительно при деньгах! Тогда мне ещё, пожалуй…

— Фигу, — жёстко хлопнул ладонью по столу Оболенский. — Пока не сожрёшь мацу и не выхлестаешь водку, ничего не получишь.

— Ясно. Понял. Бизнес превыше всего.

— Вот именно. А теперь к делу, почтеннейший… Разговор задался с самого начала. Разбитной еврей, успешно занимавшийся по жизни всеми аферами, какими только было можно, не стал корчить из себя человека высоких принципов. Разумеется, он прекрасно понимал, кто такой Ходжа, и уж стопроцентно был наслышан о Льве Оболенском, как и о сумме награды, выставленной за их головы. Но любой умный человек понимает, что лучше заработать рубль и быть живым, чем десять, но тебя убьют. Одного взгляда на пудовые кулаки Багдадского вора было достаточно, чтобы крикам «стража, стража!» предпочесть линию конструктивного диалога.

— Ах, вы хотите знать за того мелкого юношу, что спёр у меня зелье, превращающее в животное? Так я его знаю, ибо этот поц имеет наглость ухаживать за моей дочерью! А вот дочка у меня, смею сказать, умница и красавица, я уже молчу, что она играет на скрипке с трёх лет, так шо просто вай мэй! В смысле ой вей! То есть я с неё горжусь и не намерен выдавать за каждого голодранца, хоть им только этого и хочется. А что при этом чувствую я как папа, их не волнует. Выпьем за детей!

Дальше было выяснено, что ребе Забар, как человек без специального образования, ничего, по сути, и не умеет. То есть да, тот молодой ростовщик действительно стащил у него какую-то старую склянку с остатками волшебного порошка, который ребе непонятно как сам получил в «наследство» с прошлого места работы в Великобритании. А ведь только-только наклёвывалась хорошая сделка с неким чёрным шейхом, сулящим немалые деньги, и, главное, он брал бы на вес, а значит, в порошок можно было добавить песку, соли и пару камушков…

— Да чтоб мне, как старому Ною, по гроб жизни таскать на своём горбу корабельные доски и, приглашая каждой твари по паре, следить, чтоб их не стало уже трое, молчу о кроликах и крысах… Я всегда говорил своей любимой дочке: «Солнце моё, у нас, евреев, родство передаётся через женщину. Поэтому десять раз подумай, а потом всё равно откажи этому бесчестному ханыге, что называет себя ростовщиком, а сам тырит у меня мелкие вещи, думая, что я уже настолько ослаб глазами и ничего не вижу. Я устал подкладывать ему кошачий помёт в обувь! Пусть думает, что мой кот тоже его не любит…»

— Получается, что парнишка решил попользоваться вашими химикатами по собственному усмотрению, — дедуктивно вывел бывший помощник прокурора. — Сам связался с Хайям-Каром, сам получил от него первое задание, как-то проник во дворец… — С помощью визиря, — вставил домулло. — Иначе бы мог ждать приёма эмира месяц. Его целью изначально был не ты.

— А вот это уже домыслы. Возможно, парень шёл именно на главу государства, а наше присутствие было лишь идеальным поводом предстать перед Сулейманом аль-Маруфом и…

— Таки какое вы сейчас протянули глубокомысленное «и»… — Быстро пьянеющий старый еврей пустил умилённую слезу. — А что оно значит? Неужели тот нехороший хлыщ, чтоб у него в Пурим болела печень и над ним смеялись, не тока спёр мой волшебный порошок, но и уже где-то его использовал? Да ещё забесплатно?!

Лев и Ходжа мрачно кивнули и долили дедушке.

Выходила патовая ситуация. На первый взгляд опять во всём виноваты евреи. Это уже традиционно и крайне удобно вписывается в любую концепцию захвата власти. Причём казнить надо не исполнителя, а «технический центр» заговора — того самого ребе Забара, что честно пил с ними маленькими глотками тёплую водку и старательно давился подгоревшей мацой.

Сумрачная фигура шейха Хайям-Кара как бы пребывала на втором плане. Он далеко, использует совсем иные методы, и призвать его к ответу за превращение эмира в осла очень маловероятно. Не говоря уже о том, что даже сам факт этого деяния держался в жуткой тайне. Но шила в мешке не утаишь. Пришлось всё рассказать…

— Ой вей! А вы таки нелогично во всём подозревали меня? Ну конечно, на кого возложить все грехи, кроме как на бедного старого еврея. Но истина должна торжествовать, и, если вы поможете мне, я, клянусь мамой, помогу вам! В конце концов, что такое две тысячи таньга, раз я готов привести вас к тому румяному мерзавцу, что охмурял мою невинную дочь, как Иаков Рахиль!

— Не слишком ли велика твоя цена, о почтеннейший? — уточнил домулло, снимая паранджу, дабы хоть теперь поесть спокойно. — Вряд ли хоть кто-то в еврейском квартале не знает того бедного юношу, которого сначала ограбил голубоглазый громила, потом побила городская стража, а когда он пошёл в поисках справедливости к самому эмиру, то и там всё сложилось не самым лучшим образом…

— Тысяча таньга, — разумно трезвея, уступил ребе.

— Не срастается, — отложив баранью косточку, подтвердил Оболенский, в отличие от друга предпочитавший чавкать под паранджой. — Братан, ты зря его обнадёживаешь, чисто с юридической точки зрения этого ботаника всё равно заметут как соучастника. Более того, раз именно в его флаконе находилось не определённое экспертизой вещество, то к нему в дом точно нагрянет обыск в лице бравого Шехмета с молодцами!

— Святой Моисей, только не это!

— Вы его знаете?

— Имел честь, но без удовольствия, — шмыгнул длинным носом бедный Забар. — Я вполне уловил ваши весомые сомнения и готов опустить цену до пятисот таньга. Ниже уже и так некуда, сплошные убытки, а каждому из нас надо что-то кушать. Вы-то вон как накушались…

Лев и Ходжа сыто переглянулись. Разумеется, требуемых пятисот таньга на руках у них в данный момент не было (в смысле было примерно втрое больше, и золотом), но оба имели достойный опыт в общении с сыновьями Сиона и платить авансом не собирались. Насреддин, будь его воля, вообще бы ни копейки не дал, но он прекрасно знал, что его вороватый друг иногда бывает очень щепетилен в каких-то мелочах. Что делать, Лев предпочитал по мере возможностей держать слово…

Примерно через час после того, как домулло расплатился за роскошный обед, болтливый ребе, чуть пританцовывая, сопроводил своих новых знакомцев на окраину еврейского квартала. Там они быстро отыскали самую дальнюю маленькую лавку. Здесь и трудился вышеозначенный юноша, явившийся слепой первопричиной целой цепи волшебных и ужасных событий. Дверь была незаперта, но на вежливый стук и приветствие «шалом!» никто не откликнулся.

— Так, я уверен, что этот длинный жмот там! Наверняка он заметил меня издалека и теперь забился под стол, чтобы показать, как у него болят зубы, и не вернуть мне подло украденный пузырёк. Давайте засучим рукава и войдём сразу все трое, таки пусть ему станет стыдно!

— Почему нет? — кивнул Ходжа, подмигивая Оболенскому. — Эй, уважаемый, ты замер, как мулла перед забегом на самый высокий минарет. А я тебе говорил — от слишком жирной пищи пучит.

— Мухи, — невпопад ответил бывший помощник прокурора. — Слишком много мух… Что-то не так…

Когда трое гостей, легко распахнув незапертую дверь, шагнули внутрь лавки, то едва ли не выпрыгнули обратно. Льву пришлось удерживать сотоварищей силой.

— Он умер, он умер, он умер! О Яхве, что я буду делать? Такой завидный жених, такой воспитанный молодой человек, он даже ни разу не обиделся на моего кота, которого у меня нет…

Посреди небольшой комнаты, уронив голову на руки, носом в расписки и подсчёты, полусидя-полулёжа за небольшим рабочим столом, находился несчастный. Умереть он, конечно, умер, но всё-таки правильнее было сказать, что его убили. В спине юноши по рукоять торчал широкий нож. На первый взгляд самый обыкновенный, едва ли не кухонный. Впрочем, какое это теперь имело значение…

— Слуги Хайям-Кара умеют прятать следы, — кое-как прокашлялся Насреддин. — Хорошо под паранджой не заметно, какое у меня белое лицо, и даже если стошнит, всё равно не так видно…

— Давайте уйдём отсюда! Клянусь бородой царя Соломона, не стоит долго находиться там, где кто-то умер. Ибо всегда найдётся какой-нибудь ретивый стражник, что заглянет сюда из чистого любопытства, но сразу решит, будто бы именно нам известны ответы на все вопросы!

— Пару минут — и валим, — согласился мой друг, приступая к беглому осмотру помещения и аккуратной проверке карманов мертвеца. — Удар нанесён сзади. Следов борьбы нет, возможно, жертва знала и не боялась убийцу. Мелочь рассыпана по полу. Есть не только таньга, но и пара серебряных дирхемов. Значит, убивали не с целью ограбления.

— Лёва-джан, бежим! Сюда действительно идёт стража, — высунувшись на улицу, простонал Ходжа. — О шайтан, их словно бы кто-то направил прямо по нашему следу!

— Ха, нетрудно догадаться кто… — Оболенский вытащил из-за пазухи юноши смятый клочок бумаги, сунул себе в карман и, указывая на лестницу в углу комнаты, скомандовал: — Уходим через верх, крышами! Все трое!

— Я не пойду! Таки я же ни в чём не виноват, а если буду убегать, то…

— Останешься живой, — рявкнул домулло, подталкивая старого еврея в спину. — Там сам Шехмет, а у него не лучшее настроение после драки с визирем. Сейчас ему годится любая жертва!

— Храните нас небеса, еврейская удача и Аллах до кучи. — Ребе Забар первым взобрался по лестнице и, невзирая на возраст, бодренько припустил по плоским мусульманским крышам в обход иудейского квартала.

Это правильно: если за тобой гонятся, никогда не стоит приводить преследователей в ту сторону, где реально спишь и живёшь. Наши герои, недолго думая, метнулись за ним следом в лучших традициях городского паркура.

Но избежать погони не удалось, их заметили. Молодые и желающие выслужиться стражники охотно решили сыграть в догонялки…

— Таки оно мне надо? — бормотал старый дед, тряся пейсами, с такой завидной лёгкостью прыгая на сумасшедшие расстояния, что длинные полы его лапсердака казались чёрными крыльями. Ему бы позавидовали даже патриархи ушу, а случайные прохожие на улочках прятали детей, боясь, как бы их не утащила клювастая тень мирового сионизма!

— Это просто День ВДВ на бакинском рынке, — в свою очередь едва ли не пел восторженный Лёвушка, сталкивая лестницу с двумя стражниками на ещё четверых.

Цветистый восточный мат-перемат заставил бы краснеть и самого шайтана, потому что именно ему и желали засунуть нашего героя головой в судьбу проктолога…

— Мусульмане, это точно не я! Вы же знаете, это они, а я тут случайно, — в тон товарищу подпевал Насреддин, кидаясь в преследователей всем, что попадалось на крышах: старыми ковриками, медными тазами, чужими тапками, бельевыми верёвками и подносами сушившегося урюка. Разумеется, это лихо добавляло веселья всем, включая и самих стражей потому что азарт он и в средневековой Бухаре азарт!

Даже более того, на самом деле такая погоня была нужнее всего именно стражникам! Ведь когда на место словившего по шлему тазом вставал его боевой товарищ, запутавшийся в чужом белье и обсыпанный кишмишем, их братство крепло, потому как ребятам уже было о чём поговорить на общую тему после работы. Это сейчас офисные и штатные психологи проводят всякие ролевые игры типа «репка», «ручеёк», «бутылочка» — для укрепления взаимопонимания и единства в рабочем коллективе, а раньше людям всё заменяла погоня!

Задравший платье домулло вспомнил босоногое детство и, летая по крышам, радостно старался выбирать места со скоплением барахла или строительного мусора. Там было больше интересных предметов для бомбометания, а один раз даже попался кулёк с алебастром. Впрочем, сам он не справился, куль был тяжёлый, и кидали они его в четыре руки с Оболенским. Очень удачно, судя по воплям пятёрки с саблями, мгновенно превращенной из краснорожих парней в белых привидений. Жаль только, лебединый танец из популярного балета Чайковского не исполнили, благо видок был подходящий…

— Стойте, негодники, и, клянусь, ваша смерть будет быстрой! — грозно ревел высокородный Шехмет, бессмысленно гоняя горячего жеребца внизу по узким улочкам.

Увы, предложенная перспектива «быстрой смерти», какой бы завлекательной ни считал её начальник городской стражи, трёх убегающих ни капли не вдохновляла. А если и вдохновляла хоть капельку, то совсем в другом смысле — «негодники» лихо увеличили скорость!

Результат погони был, разумеется, предсказуем. Два десятка тяжело вооружённых стражников, с щитами, саблями и копьями, ни в чём не могли соперничать с легконогими преследуемыми. Красному от ярости Шехмету было доложено, что возмутитель спокойствия упал в бездонный колодец, столь глубокий, что он оттуда никогда не выберется, сильно ушибся и уже там явно умер от голода. А за Багдадским вором пришёл сам шайтан, слизнул его с крыши влажным языком, обслюнявил и унёс с собой к вратам ада, видимо желая съесть его где-нибудь подальше от взоров правоверных мусульман. Что же касается убегавшего с ними старого еврея, то он непременно придёт завтра сам, ибо они громко пообещали ему вслед тысячу таньга за его же голову и старика вроде бы заинтересовала сумма…

Ответ гневного командующего медноголовой стражей мы приводить не будем. Догадайтесь сами, ничто не будет слишком вульгарным или слишком грубым. Намекнём лишь, что кое-кто из наиболее неудачливых стражников в тот день добровольно решил переквалифицироваться в евнухи. Ну, то есть не дожидаясь, пока с другими это сделает их начальник…

На самом-то деле, разумеется, ни Лев, ни Ходжа не погибли. Более того, ребе Забар окольными путями вывел их к своей лавочке, где беглецы тихо-спокойно переждали шум и суматоху на улице. Маленький магазинчик или лавка старого еврея располагалась в том же доме, в котором он и жил. Небольшое квадратное помещение, разделённое символической занавеской на две неравные части. В ближней, но меньшей половине находился замызганный прилавок, от края до края уставленный духами, маслами, благовониями и аптекарскими снадобьями чисто косметического воздействия. За занавеской стояли две койки, шкаф с одеждой и хлипкая дверь выхода на задний двор…

— Увы, увы, я не лекарь. Они зарабатывают так, что дай бог нам с вами хоть половину получать на троих и в год. Это хороший гешефт, и помяните моё слово, еврей-врач никогда не будет голодным, пока весь мир не будет здоров, а такого не бывает, и правильно!

— Вы живёте один, почтеннейший? — не совсем вежливо перебил Насреддин. — Да хранит Аллах целомудренную красоту вашей дочери, но пусть она выйдет поприветствовать отца, а мы опустим взоры.

— Особенно я, — перекрестился Оболенский, внимательно зыркая по сторонам, но так и не найдя, чего стырить. Чисто для поддержания формы! Он бы вернул, Лев не любил брать чужое, его роль во всех этих историях была навязана ему без его воли…

— О, Сара, мой колокольчик, — ласково вздохнул старик, вывешивая снаружи табличку: «Буду через пять минут, не уходите к конкурентам, вас опять обманут!» и запирая дверь изнутри на засов. — Она ещё утром ушла к двоюродной бабушке, понесла кошерных пирожков и кувшинчик масла. Вернётся к вечеру, а вы, наверное, столько не задержитесь. Молодые люди всегда заняты, у них всегда очень важные дела, я всё понимаю, мне за вами не угнаться. Так что там в продолжение нашего маленького предприятия? Мы таки сошлись на тысяче таньга?

— Увы, аксакал, — покачал головой взмыленный домулло, — ведь ты сам признаёшь, что не ведаешь, как превратить человека в животное. Как же ты можешь свершить обратное?

— О, я вижу разумный компромисс! Мне нужно лишь посмотреть на этот пузырёк, что украл у меня тот подлый… ой, о мёртвых плохо не говорят!.. замечательной широты души юноша, искренне путающий своё и чужое, дабы по остаткам на стенках сосуда определить, что там было, и попробовать создать противоядие.

— Разумно, — поморщился Оболенский, прекрасно представляя себе дальнейшее развитие сюжета. — А где находится этот пузырёк?

— Во дворце эмира, — вздохнул Насреддин, заискивающе глядя другу в глаза. — Но чтоб тебе не было там так скучно, можешь заглянуть в гарем на часок-другой. Главное, при ослах не проболтайся…

Как я понял, реальная причина для опасений там всё-таки была. Дело в том, что вольнонаёмный Рабинович вдруг неожиданно воспылал верноподданническими чувствами к главе государства и, где только мог, оказывал белому ишаку всевозможные почести. Уступал ясли с ячменём, подталкивал носом лучшее сено, отгонял мух кисточкой хвоста и, главное, всё время кланялся, припадая на левую переднюю ногу. Сулейман аль-Маруф воспринимал знаки внимания с врождённой царственностью, благосклонно, но без фамильярничанья.

Так что если бы Рабинович узнал, что его любимый хозяин отметился в гареме владыки Бухары, то мог разболтать всё за милую душу. Хозяин хозяином, а эмир эмиром! Венценосность в этом плане почти всегда перевешивает дружбу. Восточные традиции вообще-то не всегда внятны и объяснимы даже астраханцу. Тот же Насреддин пару раз доводил меня едва ли не до мата на всю квартиру своим безграничным «уважением к старикам»…

— Ходжа, ты вчера опять заходил к Зулькафирову со второго этажа?

— Да, почтеннейший, старый бабай Габдулла просил моего совета. Его дети редко к нему заходят, а мне было неудобно отказать…

— Значит, это действительно твоя работа. — Я, тяжело шаркая тапками, поплёлся на кухню, достал из кладовки вино, а мой квартирант быстренько выставил две пиалы.

Выпили молча. Объяснять герою народных анекдотов, что соседи подали на меня иск в тридцать пять тысяч, было бесполезно. Он же помогал старику! Всего лишь советом, не более! Как было вбить в его бритую башку, что наши старики, выросшие при советской власти, привыкли большинство советов воспринимать буквально, а то хорошее, что для них делают их же дети, принимают порой с недоверчивостью и недоумением. Бесполезно…

— Он сказал, что боится, как бы непорядочные соседи не залили его водой. В его комнате какой-то навесной потолок, и если там скопится жидкость, то она будет тухнуть, а потом и вовсе рухнет несчастному на голову, и я…

— И вы на пару просверлили в новеньком потолке девяносто девять дырочек!

— Как девяносто девять имён Аллаха…

— Хорошо, но на фига ещё и самодельные водосточные трубы по всем углам квартиры устанавливать?! А кто испортил ему унитаз?

— Не я! Почтенный Габдулла сказал, что ему неудобно поворачиваться назад, чтобы…

— …нажимать слив на бачке! Чудесно! Он ему был нужен впереди, чтобы смывать, так сказать, не вставая. А в результате твоих советов дед полез строить сложную систему рычагов, уронил в унитаз гаечный ключ, разбил его на фиг, склеил скотчем (!!!), доломал бачок окончательно и теперь всё сливает ведром.

— Я всего лишь хотел помочь!

— Помочь?! Ты уже помог, когда по его жалобам на жару предложил закрасить окна!

— У нас на Востоке многие так делают! Красишь стекло отваром лука, он легко смывается и…

— Да, но вы-то покрасили чудесной финской краской «Тиккурила»!

— Бабай сам её купил.

— Чёрную?!

— Он сказал, что солнце по утрам слишком яркое.

— Угу… А вчера к нему пришли сын со снохой и внуками. И знаешь, за каким занятием они застали дедушку? Он умудрился через знакомого сторожа-ветерана добыть отработанную серную кислоту с завода и отмывать ею краску. Что стало с пластиковыми рамами, лучше даже не представлять, ты потом спать не сможешь!

Домулло робко кивнул и ещё раз налил мне до краёв. Я махнул рукой. В конце концов, что такое деньги? Засучу рукава, буду ночами разгружать вагоны, как-нибудь выкручусь, соседи тоже не звери, договоримся…

Умом Лев прекрасно понимал, что массированный грабёж сокровищницы владыки Бухары вряд ли будет развлекательной прогулкой или научно-познавательной экскурсией. Скрывая отсутствие законного правителя, визирь Шариях наверняка нагнал во дворец кучу воинов, и это ещё не считая того, что все подходы к зданию контролировались силами подчинённой Шехмету городской стражи. А учитывая спровоцированную Ходжой напряжённость между двумя представителями власти, каждый из них будет бдить и днём и ночью, отслеживая возможные провокации соперника.

Поэтому продолжая «диванные» традиции, назовём следующую историю примерно так: «Багдадский вор посрамляет жадного визиря и высокомерного командира стражей, а все его друзья при этом от души веселятся!» На самом же деле сейчас трудно сказать, чего там было больше — веселья или нервотрепки. Хватило всего всем, никого не обошло, а некоторым досталось и по два раза. Кстати, шайтан тоже участвовал, куда же без него…

Для беспрепятственного проникновения в сокровищницу эмира требовалось хотя бы на время отвлечь всех, кого это не устраивало. Начиная от визиря и далее по списку: Шехмет, Али Каирская ртуть, Далила-хитрица, Зейнаб-мошенница, слуги, рабы, жёны и наложницы, войско и стража. Всем им следовало найти хоть какое-то занятие, дабы не путались под ногами…

Мозгом заговора, как всегда, был мой внезапный гость, сказочник и балагур, домулло и эфенди, герой народного эпоса Ходжа Насреддин. Но стоп, не будем хвалить этого восточного лиса раньше времени, тем паче что его хвалёный план раз сто трещал по всем швам и корректировался на ходу…

Когда две рослые ханум («ханумки» звучало бы более интригующе, но ладно…) выбрались из еврейского квартала, чётко обговорив с ребе Забаром время и место будущей встречи, за ними уже никто не гнался. Старый еврей пошёл своей дорогой, он тоже понимал, что ребятам нужно время, и сам, от греха, прикрыл лавочку, сныкавшись у той самой бабушки, к которой понесла пирожки его красавица-дочь. Когда надо, евреи при всём своём любопытстве и неуёмности языка прекрасно умеют хранить секреты — ведь, если помните, ребе не сдал ни один болтун в кипе и с пейсами…

— Ходжуля, есть план, как попасть во дворец?

— Конечно есть, о мой недалёкий, но всё равно за что-то любимый брат. Дай только дойти до шатра нашего славного Ахмеда, отдышаться, выпить чаю, привести в порядок мысли и…

— Короче, плана нет?

— Но есть идеи! — значимо прищёлкнул языком домулло. — Нужно опоить банджем охрану дворца…

— Всех?! Их там больше сотни!

— …отвлечь городскую стражу танцами живота…

— У Шехмета больше двух сотен стражников, каждому дадим по танцовщице?!

— …или пожаром, и…

— И спалим на фиг половину Бухары! Тебя точно зовут Ходжа, а не Нерон?

— …перелезть через стену дворца, поднять суматоху и панику, выгнать всех на улицу, найти сокровищницу, отыскать там пузырёк с остатками зелья, передать его мне и смело бесчестить гарем! Как устанешь, возвращайся, я буду ждать тебя в чайхане с вином и кебабом на палочках. Но не обижайся, если я выпью пиалу-другую до твоего возвращения…

— Да на здоровье, — со вздохом разрешил бывший москвич. — С твоим «продуманным планом» можешь всех угостить за помин моей души. Стратег хренов в парандже!

— На себя посмотри, э? Ты вообще ничего не предлагаешь! И на женщину ты не похож, и походка у тебя, как у горбатого павлина, и ноги кривые, и… и…

То есть до палатки башмачника соучастники так и дошли — не спеша, не утруждаясь бегом по жаре, не обливаясь солёным потом и не прекращая непринуждённой дружеской болтовни. Правда, Насреддин уже начал переходить на личности, а Оболенский бы такое нипочём не спустил, но всерьёз ссориться ни тот ни другой не намеревались. Так, изливали адреналин, не до конца реализованный в еврейском квартале.

— Как думаешь, они догадались покормить двух ослов?

— Если ты о Рабиновиче и эмире, то думаю, да. А если о том, что ради нас они готовят пир, то…

Неправыми оказались оба. В том смысле, что увиденное настолько ошарашило Льва и Ходжу, что аппетит у них пропал резко и надолго. Во-первых, в шатре дрожали два стреноженных ишака с перепуганными мордами и кляпами в зубах! Во-вторых, столь же надёжно связанный Ахмед с заткнутой в рот собственной тюбетейкой валялся на полу, ногами в холодном плове, а головой в готовой башмачной продукции. Его жены и маленькой дочери видно не было. Но в принципе дедуктивным методом можно было предположить, куда они направились и что им за это светит…

— Итак, буквально пара-тройка несложных вопросов. Кто тебя так красиво увязал? Судя по богатству и разнообразию узлов, это какой-нибудь моряк или мастерица макраме? И куда делась твоя красавица-жена с милашкой-дочерью? Это я так, на всякий случай, вдруг они рядом? Если ты меня правильно понял — кивни!

Ахмед издал нечленораздельное мычание, подмигнул поочерёдно левым и правым глазом, чихнул, пожевал кляп и резко повернул голову налево.

— Он кивнул? — не понял Лев.

— Нет, он назвал тебя козлобрюхим тушканчиком, застрявшим в выходном отверстии пустынной ящерицы-варана, и призвал Аллаха в свидетели своих слов.

— Не ври, Ходжа, я же обижусь и пну его!

— Давай мы оба пнём, с разбега, — охотно поддержал домулло, и башмачник вытаращился на него, как на изменника всего мусульманского мира.

Он мигом выплюнул кляп, легко выскользнул из верёвок, вскочил на ноги и сжал кулаки с криком:

— Я буду защищаться, волки безобразные!

— Вот видишь, уважаемый, этот нехороший человек, этот неверный муж, этот фальшивый друг и незаботливый отец просто притворялся. Наверняка благородная Ирида аль-Дюбина отправилась поговорить с госпожой Зейнаб о том, как её одежда оказалась на чужом супруге. А он, зная, что Ириду ответ её не обрадует, связал наших ослов, связался сам и лежал, вызывая жалость, уже придумав страшную сказку о том, что его избили и ограбили. Жена с дочкой проявили бы жалость и не прибили бы его сразу, а уж потом…

— Это ты… это вы… это не я! — взвыл уязвлённый в обе почки сразу недавний торговец аладдинистыми тапками. — Вы во всём виноваты! Вы меня втянули, напоили, бросили, заставили пойти за этой порочной женщиной, возлечь с ней и… и… Я не виноват!

— О, так там что-то было?! Колись, братан, и какова эта корова в постели? Попробуй муа-муа, попробуй джага-джага…

— Чего он хочет от честного мусульманина?! — взвизгнул Ахмед, бросаясь на колени перед невозмутимым Ходжой. — Зачем говорит обо мне, что я «джага-джага» с коровой в постели делал! Не было там никакого домашнего животного!

— А Зейнаб? — напомнил домулло.

Ахмед начал биться узким лбом об землю так, что из ковра полетела пыль. Его трудновоспроизводимые вопли и стенания в целом сводились в одну простенькую тему: да, он пришёл куда-то с какой-то женщиной, они разделись, она разлила вино на две пиалы, отвернулась зевнуть, а он, видимо, возможно случайно, не думая, для смеха поменял пиалы местами. В результате чаровница рухнула, не допив до дна. Башмачник умудрился вспомнить, что его ждут дома, и, наскоро во что-то одевшись, на автопилоте добрался до базара.

Больше он не помнил ничего вплоть до сегодняшнего утра, когда его дражайшая супруга устроила допрос тем, кто в четыре руки толкнул его на путь греха. И хотя самого факта прелюбодеяния вроде бы зафиксировано не было, но могучая Ирида была решительно настроена найти дом, где поселилась мошенница Зейнаб, и уточнить всё из первых уст. Что-то вроде тихого разговора в туалете между нами, девочками. Для чего она надела кольчугу и шлем, опоясалась саблей и дала малышке настоящий ножик, а уходя, пообещала ему вернуться, дабы сравнить две версии произошедшего со слов обеих сторон, непонятно…

— Нам пора, — заторопился Лев. — Кончай болтовню, пошли их искать, пока там мама с дочей гору трупов не наваляли. Эта мелкая Рэмбо пол-Бухары перережет и не поморщится…

— Не смей клеветать на моё невинное дитя! — тигром бросившись на Оболенского, взревел Ахмед.

Насреддин, задумчиво качая головой, позволил этим двоим помесить друг друга и выпустить пар. Но уже через десять минут три «красавицы» в непроницаемых чадрах настырно выспрашивали базарных торговцев, где остановилась недавно приехавшая мошенница Зейнаб?

Развязанные Рабинович с эмиром тоже изо всех сил рвались на диверсию, но Ходжа проявил похвальное благоразумие, оставив обоих охранять палатку. Белый ишак воспринят это как знак уважения и доверия, встав у входа, грозно раздувая ноздри и скаля крепкие зубы. Наш серый герой сначала надулся, но, поразмыслив и прикинув, что к чему, вдохновенно изложил на ухо товарищу самую примитивную (а чем шайтан не шутит!), действенную идею. Хозяева ушли, в палатке никого, помещение полно ходового товара, так в чём проблема? Кто сказал, что два осла (один получивший высокое дворцовое, а другой практичное уличное воспитание) не сумеют наторговать на горстку овса и пару морковок?.. Эмир и Рабинович стукнули копытом о копыто и ударились в бизнес…

А три разноформенные ханум (не очень удачное выражение, но как сказать, если одна низкая и толстоватая, вторая высокая и здоровенная, а третья длинная и тощая, как кочерга) широким мужским шагом плечом к плечу (и какого чёрта я оправдывался, раз в принципе всё так и было — разноформенные они, и баста!) топали вдоль базара, не обращая внимания на отдельных представителей противоположного пола, непременно лезущих с комментариями.

— Ай, как хорошо идут, красавицы! Носок тянут, шаг печатают, грудь колесом, подбородок вверх! У меня верблюдица была, тоже так ходила…

— Вах, какой красивый, нежный, стройный девушек сразу три! Зачем туда-сюда пешком ходишь, э? Скучаешь, наверно, да? Давай со мной ты все три познакомишься, никому скучно не будет! Я тебе такое покажу, ты такое ни с одной линейкой не видел, мамой клянусь!

— Вай мэ, куда вы идёте, бесстыдницы? Где ваши мужья, что отпустили одних так нагло ходить по базару? И главное, что совсем ничего-ничего-ничего у меня не купив!

Героической троице с величайшим трудом удавалось сохранять спокойствие.

Собственно, если бы не Ходжа, так Лев непременно бы съездил по зубам узбекскому купцу, обозвавшему его верблюдицей, а Ахмед почти сцепился с персиянином, угрожавшим «линейкой». Домулло твёрдой рукой навёл порядок в отделении и заставил обоих товарищей, скрипя зубами, продолжить движение. Наводящих вопросов теперь никому уже задавать не приходилось — уличные мальчишки орали на весь базар, что в ближайшем караван-сарае могучая женщина учинила драку с безобразиями!

— Зачем они такое врут о моей нежно любимой супруге? Она просто пошла поговорить с Зейнаб, мирно, чисто по-женски, как сестры…

— Ага, и мирно, чисто по-женски, за разговорами подожгла караван-сарай!

— Лёва-джан, нельзя его так пугать, — упрекнул Насреддин, поддерживая под локоток обомлевшего башмачника. — А ты не подгибай ноги, как перепуганный баран, которого рано утром не до конца проснувшаяся гадюка сонно лизнула в курдюк!

В попытке мысленно нарисовать себе эту картину Ахмед даже несколько ободрился и ускорил шаг, а за ближайшими домами действительно поднимались к небу клубы чёрного дыма. Пару минут спустя нашим героям уже пришлось проталкиваться сквозь плотные толпы народа, сбежавшегося смотреть на пожар. Слышались тревожные крики, сновали люди с вёдрами и кувшинами, все беспокоились, как бы огонь не перекинулся на соседние дома.

Это только кажется, что глинобитные дома плохо горят, на деле пламя в считаные часы охватывает целые кварталы! Специально выделенных пожарных частей тогда ещё не существовало, и пожар бездарно пытались локализовать перемазанные грязью и сажей городские стражники Шехмета. В принципе каким-то чудом они умудрялись не давать огню расползаться, но главное здание было безвозвратно потеряно — оранжевые языки пламени били из всех окон и щелей.

— Подруги, мы опоздали… — сипло выдохнул Оболенский, обнимая друзей за плечи.

На самом краю крыши двухэтажного здания были отчётливо видны две женские фигуры, таскающие друг дружку за волосы. Зейнаб, как вы помните, была несколько выше ростом аль-Дюбины, но, разумеется, внебрачная дочь визиря хорошо превосходила её по массе и чисто физической силе. Мошенница с воплем удирала от пышущей гневом супруги тощего башмачника, и обе женщины уже здорово напоминали кошек на раскалённой крыше…

— Зейнаб, доченька моя, прыгай, мы тебя поймаем! — раздался истошный голос слева, где шестеро стражников под руководством деятельной старухи Далилы уже растягивали чей-то плащ.

— Маманя-а… — надсадно выла Зейнаб, но не прыгала, переминаясь с ноги на ногу. — Я не могу! Мужчины увидят моё лицо-о!

— Всем закрыть глаза, о дети иблиса, и не сметь лицезреть красоту жены Али Каирская ртуть, который есть племянник вашего господина Шехмета!

Стражники переглянулись и послушно закрыли глаза. Командирскому голосу и самообладанию старой аферистки можно было только позавидовать.

— Зейнаб, девочка моя, скинь свои одежды, ибо они уже горят сзади! — неожиданно завопил Насреддин, изо всех сил подражая голосу Далилы. Та изумлённо обернулась, но опознать «преступника» под паранджой было практически невозможно. А недалёкая дочь, нимало не чинясь, кинулась раздеваться прямо на крыше, кидаясь деталями туалета в надвигающуюся Ириду!

— Вай мэ… — мечтательно признали толпившиеся горожане, и не думавшие закрывать глаза. — В любой чайхане за такое бесстыдство надо платить кучу тань-га, а тут всё даром…

— Доченька, прикройся и прыгай!!! — верещала старуха, пытаясь руководить стражниками.

Но попробуйте матом и пинками гонять вокруг горящего здания шестерых мужчин с закрытыми глазами, да ещё удерживающих натянутый, как парус, плащ. Двое споткнулись, круг разорвался, одного стражника почти затоптали, и в этот весёлый момент мстительная богатырша аль-Дюбина нанесла роковой удар ногой сзади!

— Маманя-а-а… — Голая туша мошенницы Зейнаб, перевернувшись в воздухе, рухнула на зажмурившихся стражников, успешно придавив и саму Далилу.

Толпа дружно разразилась аплодисментами, криками одобрения, свистом и подбрасыванием вверх тюбетеек.

Отчаянная Ирида, исполнив свой священный долг, без малейшего страха спрыгнула вниз. Ахмед, сбросив паранджу, кинулся ей на шею. Супруги слились в умиротворяющем поцелуе…

— А можно я тоже кого-нибудь убью? — раздался звонкий детский голосок из самого дальнего окна.

Народ замер…

— Где Амука? — нежно спросила Ирида.

— Я думал, она с тобой, — осторожно ответил Ахмед.

Парочка, не веря собственным глазам и ушам, недоумённо уставилась друг на друга, в то время как неизвестная плечистая ханум оттолкнула свою товарку, вылила на себя ведро воды и бросилась в горящее жерло здания.

Все только ахнули…

— Какая женщина-а!..

— Какая, к шайтану, женщина?!! — взвыл Ходжа, бросаясь вслед за Оболенским, но его удержали.

Мгновение спустя в окне возник почти чёрный от сажи и гари россиянин и самым аккуратнейшим образом выкинул из горящего помещения восторженно верещащее дитя.

— Мама, я ещё так хочу! Можно, можно, можно? — вопила маленькая Амударья, попав в заботливые руки родителей.

Лев только-только успел по пояс высунуться из того же окна, как подпорки не выдержали и стена рухнула…

— Лёва-джан! — страшно закричал Насреддин, но его голос потонул в грохоте и треске пламени.

…Бывший помощник прокурора лежал на спине, всё вокруг было сияющим и серебряным. В чём-то похоже на его визит к инопланетянам в колеснице святого Хызра, но не оно. Он словно бы неспешно плыл куда-то Млечным Путём, не видя своего тела, но зная, что оно было, оно лишь на время стало прозрачным ничем, ибо ощущать себя чистым разумом сложно даже во сне. А это был не сон…

Волшебная явь несла его вне привычного мира современной России или сказочной Бухары, без направления, против всех привычных ощущений скорости или движения, словно его некое глубинное внутреннее «я», бывшее недавно Львом Оболенским, рассыпалось в звёздную пыль и стало чьим-то будущим дыханием. Легко, красиво и беззаботно…

— Я не очень помешаю, почтеннейший?

— Бабудай-Ага? Да нет, не знаю, наверное…

— Э-э?..

— Не помешаешь, конечно, только я тебя не вижу. А по идее и слышать не должен. Блин, да и как я тебе отвечаю, тоже непонятно… Меня же нет!

— Ты прав, о сомневающийся, перейдём в более привычную для тебя среду образов и видений.

Лев до хруста в шее покачал головой, пару раз хлопнул себя ладонью по уху, выбивая остатки мелкой звёздной россыпи, и, поджав под себя левую ногу, уселся на большом персидском ковре. Рука неведомого мастера быстро нарисовала под ним прохладные барханы, расставила финиковые пальмы оазиса, опустила на ничто разукрашенный созвездиями полог ночи и осторожно поставила перед ним хрустальный бокальчик с ароматным арабским кофе…

— Это правильно, — вслух согласился мой друг, с удивлением отмечая, что на нём нет даже следа сажи и гари. — А то мы с Ходжой всё больше винищем злоупотребляем. Ну не привыкну я никак к их зелёному чаю, особенно если ещё и с маслом, молоком и бараньими выжирками вприкуску, бр-р…

Мускулистый чёрный джинн с более азиатскими, чем африканскими чертами лица и зыбкой фигурой расположился напротив. Перед ним возник кальян на арбузе, и сладковатый белый дым мягкими клубами начал подниматься над его обритой головой, словно неземная корона всех царей.

— Я умер? А что-то ни ангелов, ни гурий…

— Нет, уважаемый. Но ты был на краю гибели, а мой нынешний хозяин и господин, да поразит его шайтан слюной в печень, ещё утром возжелал лично видеть тебя, и лишь поэтому я появился вовремя.

— Ну вообще-то по-любому гран мерси. — Лев отхлюпнул самый маленький глоточек, памятуя о том, что чашечку кофе положено растягивать на полчаса.

Джинн благодушно пожал круглыми плечами:

— Он ждёт тебя.

— Пару минут перетопчется, у меня вопрос.

— Я не знаю ответа.

— Ты даже не выслушал.

— Почтеннейший, — Бабудай-Ага глубоко затянулся и выпустил дым двумя витиеватыми струйками из носа, — я не знаю, когда ты вернёшься домой, не знаю, вернёшься ли вообще, не знаю, сколько и чего тебе надо здесь сделать, чтобы вернуться… Ибо в прошлый раз я сам пригласил тебя, а сейчас я служу опасному безумцу и не имею над тобой собственной воли.

— То есть могу даже не рыпаться?

— Всё в руках Аллаха, он давно начертал на скрижалях твою судьбу, а при рождении переписал её тебе на ладони. И уже ты сам работой, мозолями или порезами невольно дополнял её. Но не изменил сущность…

— Ты становишься занудой, — без улыбки подмигнул Лев. — Ладно, вернёмся в прежнее русло. Чего от меня надо твоему нынешнему боссу?

— Поговорить.

— А больше не с кем? У него же вроде целое войско преданных фанатов, на крайняк мог бы и с зеркалом побеседовать.

— Прояви хитрость и не заставляй его приказать мне убить тебя. — В голосе джинна, быть может впервые, мелькнули угрожающие нотки. — Помни, я обязан беречь его никчёмную жизнь.

— Угу, с попытками удушения на диктатора не бросаться? Отметил, буду корректен, как Жирик!

— Я знаю, кто это, — строго напомнил джинн. — Но не заставляй меня…

— Ладно, пошутил, допью кофе, и мчимся на рандеву. Где он меня ждёт?

— Здесь.

Чернокожий Бабудай-Ага исчез, а перед давно не изумляющимся всяким чудесам москвичом появился тот, чьё имя стало бичом для неверных и инакомыслящих. Шейх Хайям-Кар собственной персоной шагнул на ковёр и встал над Оболенским, словно пытаясь растереть его в пыль одним взглядом. Что ж, попытка не пытка, хотя результат обречённый…

— Так вот что за человек стоит на моём пути? — Старик цедил слова, словно бы каждое имело ценность в золотом эквиваленте. — И как только ты дерзнул сидеть перед старшим, не склоняя головы, презренный вор, любитель чужих гаремов и запрещённого вина?!

задумчиво процитировал голубоглазый москвич, наслаждаясь остатками кофе и глядя словно бы сквозь своего собеседника.

— Мне ведомо, что ты чтишь память старого пьяницы, называя его дедом.

— Дедушкой, — строго поправил Лев.

— Пусть так. Но он был далеко не так прост, как тебе кажется! Слабые умы принимали его рубаи за чистую монету. Для них в его строчках звучали лишь вино, красавицы, плотская любовь и ничего больше. Слепцы! Глупцы! Безумцы! Ведомо ли тебе, что в иносказаниях учёного человека вино обозначает мудрость, кувшин — непрочитанную книгу, глина — бренность существования, могила — равнодушие тупиц, любовь — стремление души к Аллаху, красавица — жажду познания, роза — кратковременность удовольствия, солнце — свет страниц Корана…

— Слышал и о такой версии, — сказал Оболенский, с сожалением отставляя хрусталь. — Я мало виделся с дедушкой, всё как-то набегами, не с руки, впопыхах… Но иногда он был потрясающе прямолинеен, без этих восточных иносказательностей, и называл дурака — дураком, а мерзавца — мерзавцем!

— Тебе ведомо, что я могу убить тебя в любой миг? — Хайям-Кар вздёрнул седую бороду.

Лев молча кивнул.

— Ты знаешь, почему я этого не делаю?

Лев так же молча пожал плечами. Хайям-Кар впился в него сверлящим взглядом. Возможно, на почтительных восточных людей это и производило впечатление, но закалённый перестройками и демократией житель великой России даже не почесался…

— Я терпелив с тобой лишь потому, что хочу понять, чем именно такое ничтожество может угрожать моим планам? — Хищный старик в чёрных одеждах уже не улыбался, он был более чем серьёзен. — Умрёшь ты, но… Кто знает, не появится ли другой? Всем ведомо, что мою руку ведёт сам Всевышний! Аллах да не допустит меня оступиться или совершить недостойное деяние, а значит, всё, что я делаю, — истина в Его глазах!

— Прямо святой Пётр, — непритворно умилился Оболенский. — Но его история запомнила, у нас даже культурную столицу в честь его назвали. А вот о тебе в современном исламе… ни гугу.

— Мир запомнит меня! Я перепишу историю! Имя шейха Хайям-Кара будет на устах каждого правоверного мусульманина!

— Флаг в руки, я что, против, что ли? Экспериментируй, не жалко…

— Ты — вор! Не тебе жалеть или не жалеть меня! — взревел поборник «праведной веры», наконец-то засучивая рукава и хватаясь за золочёную рукоять кривого кинжала. — Честь умереть от моей руки слишком велика для такого негодяя, но ещё слово, и…

— Я буду нем как рыба, — честно пообещал потомок русского дворянства и, молча встав на ноги, так врезал кулаком в скулу чёрного шейха, что тот отлетел шагов на пять в кусты, растеряв остроносые тапки. — А теперь слушай меня! Я буду краток. Беги, урод! Быстро, далеко и без разговоров! Потому что я — Багдадский вор, Лев Оболенский, и если я увижу тебя ещё раз на расстоянии вытянутой руки, то…

Закончить свою пылкую речь он просто не успел, ибо было некому. Оазис, пальмы, пески, пустыня и звёзды исчезли. Мой друг стоял на тихой улочке на окраине базара, впереди, в густеющих сумерках, угадывалась полосатая палатка башмачника Ахмеда. А слева от неё, обвив за шеи двух ослов, серого и белого, плакал невысокий мужчина в драном халате и старой тюбетейке. Сердце Оболенского невольно кольнуло, уж слишком искренней оказалась боль Ходжи, да и оба ишака скорбно склонили головы…

— Да, ты умеешь заварить шурпу из мусора и грязи, — с едва заметным оттенком восхищения пробормотал знакомый голос у его левого уха. — Шейх требовал твоей немедленной смерти, ибо теперь ему придётся дней пять закрывать лицо рукавом, пряча страшный синяк от твоей руки! А ещё он умудрился прикусить язык…

— Шепелявит?

— Чуть-чуть, — усмехнулся джинн. — Я убедил его сделать твою смерть страшной и запоминающейся, на главной площади благородной Бухары, при большом скоплении народа! Так, чтобы ты молил о пощаде и унижался в пыли, славя имя Хайям-Кара…

— С меня пиво, Бабудай-Ага, — подтвердил Оболенский.

— Замётано, Лёва-джан!

Помахав рукой исчезающему в воздухе старому другу, бывший москвич, не скрываясь, подошёл к домулло и хлопнул его по плечу.

— Изыди, призрак, — уныло откликнулся Ходжа, оба ослика поддержали его, демонстративно повернувшись ко Льву крупами.

— Братан, не дури. Тебя пощекотать или ущипнуть?

— О настырное привидение моего недавно сгоревшего друга, погибшего на глазах всего базара под развалинами караван-сарая при сотнях свидетелей. Траурные одежды надели все его друзья, плачет по нём гарем повелителя Бухары, плачут красавицы Коканда, Самарканда, Хорезма, Басры и…

— Эй, я там не отметился!

— Поэтому и плачут, — развёл руками Насреддин, объясняя очевидность женской логики. — Но зачем ты пришёл ко мне, о призрак Багдадского вора? Что ты не успел сделать в этом мире, отчего твоя неупокоенная душа вновь вернулась в этот бренный мир смущать мою кровь и рвать на куски моё сердце ржавыми клещами…

— Слышь, Ходжуля, — Оболенский за шиворот приподнял друга, подкинул, перехватил за грудки халата и крепко встряхнул, — ты что-то курил без меня или просто набрался с горя?

Вместо ответа он неожиданно получил такой чудовищный четырёхкопытный удар в правый бок, что отлетел шагов на пять, три или четыре раза перекувыркнувшись по дороге! Боль была такая, словно бы из него в один миг выкачали весь воздух, не позволили вдохнуть новый, да ещё и переломали по ходу три-четыре ребра. Пока наш незадачливый герой заново пытался сфокусировать зрение, к нему осторожно подошли сразу четыре домулло, зеркально повторяющие движения друг друга и говорящие в один голос…

— Храни нас Аллах, если бы ты был призраком, то развеялся бы, а не упал. Неужели…

Лев всё равно не мог ответить, потому что считал ослов. Вроде бы сначала их было восемь, но серый так вертелся и подпрыгивал, исполняя сальто, что ещё дополнительно троился в глазах. Такие сложные математические заключения были уже не под силу пришибленной голове бывшего помощника прокурора.

— Лёвушка-а, — опускаясь на колени и обнимая его, но разумно не делая попыток поднять, прослезился Насреддин. — Я даже боюсь спрашивать: ты ли это?

Потому что когда мусульманин задаёт вопросы с очевидным ответом, то значит, что он не верит своим глазам, а чему же тогда ещё верить?! Конечно, весь город видел, как ты сгорел в страшном пламени, все очень огорчились, многие плакали, даже стражники не скрывали своего горя, ибо твоя голова дорого стоит, а мешок золота на дороге не валяется-а…

Лев понимающе кивнул, и оба ослика восприняли это как сигнал к действию, с двух сторон кинувшись «умывать» бедолагу языками. Тот, кого хоть раз вылизывал сумасшедший от радости ишак, подтвердит, что это удовольствие куда ниже среднего…

— Да, да, о алмаз моих очей, видишь, как они рады? Даже эмир! А уж он-то мог бы и воздержаться от столь открытого проявления чувств, свойственного больше простолюдинам. Я бы тоже охотно покрыл твои щёки братскими поцелуями, но мне почему-то кажется, что ты не обрадуешься. Давай я ещё раз тебя обниму, а потом станцую на радостях «бум-балаки-дон!».

— Сначала… психов этих слюнявых… убери, — кое-как попросил Оболенский, не в силах выдержать тройного дружеского напора.

С помощью Ходжи ему удалось встать, морщась от боли, сесть на гордого Рабиновича и под тихие приплясывания домулло отправиться в долгое путешествие на другой конец города. Нет, по идее, наверное, проще и разумнее было бы остановиться у друзей, в палатке Ахмеда. Ходжа так и предложил, но Лев был категорически против. Как москвич он очень критически относился к гостям-полуночникам и отнюдь не горел желанием сам становиться таким же.

Согласитесь, в тот день могучая Ирида и её щуплый муж столько пережили: драку, пожар, чудесное спасение маленькой дочери, гибель (пусть иллюзорную) верного друга и тому подобное. Наверняка взрослые выпили вина, успокоили нервы, выплакались, отревелись, помирились, а тут заявится наша парочка, разбудят ребёнка и всё пойдёт по второму кругу?! Надо же хоть иногда иметь совесть и давать отдохнуть от себя, любимого…

Пусть выспятся люди, завтра-послезавтра всё равно придётся подключать их к хитроумным планам Насреддина, а пока домулло радостным шёпотом делился с другом последними событиями. Их было немного, но все такие яркие…

— Стражи Шехмета доложили ему, что Зейнаб со своей мамой учинили жуткий пожар на постоялом дворе в центре города. На храбрую Ириду аль-Дюбину никто не возложил вины, все знают о плутнях старухи Далилы, и люди только рады, что кто-то посмел выступить против их семейки. Говорили, что сам шайтан дал голой Зейнаб коленом под зад, сбрасывая её с крыши. После такого позора обе женщины спрятались во дворце визиря, ибо на улицах Бухары их осыпают насмешками и свистят вслед. Господин Шехмет делает вид, что недоволен этим, но ты же помнишь, как он ненавидит и старуху, и её дочь…

Вот тут, кстати, не стоило расслабляться. Да, глава городской стражи не одобрял женитьбу своего единственного племянника, с готовностью закрывая глаза на унижения его супруги и тёщи. Но это отнюдь не значило, что он стал хоть на грош лояльнее к ворам и возмутителям спокойствия. Попадись к нему в руки Лев и Ходжа уже по второму разу, без специального приказа эмира, он бы, не раздумывая, повесил обоих своей властью!

— Но скажи же наконец и моему исстрадавшемуся сердцу, о вечная боль моей души и язва желудка, каким чудесным образом тебе удалось спастись? Ведь все видели, как на твою голову обрушился целый дом!

— Бабудай-Ага вытащил. Не по своей воле, конечно, но появился вовремя.

— Не по своей? О Всевышний, неужели это опять происки Хайям-Кара?!

— Угу… На этот раз старый хрыч пожелал видеть меня лично. Наговорил кучу всякой ерунды, обзывался, вёл себя самым невежливым образом…

— Да, да, он такой. Чтоб шайтан каждое утро подставлял ему свою порочную задницу для глубокого поцелуя!

— Предложу, как встречу, — зевнув, пообещал задрёмывающий россиянин. — Ну, короче, потом мы там цапнулись на разночтениях дедушкиных рубай и я… дал ему разок с левой в кость!

— Ты знаешь, как красиво закончить дипломатическую беседу на любом уровне! — похвалил домулло, снял халат, укрыл засыпающего друга и взглядом попросил осликов цокать потише.

Утомлённый за день, Оболенский вырубился почти мгновенно, даже звёзды притушили свой свет, а луна ушла за вершину минарета. В ту короткую ночь никто не встретился им на дороге, ночные сторожа стучали своими колотушками где-то далеко, дозоры городской стражи сами спали, укрывшись щитами и не имея ни малейшего желания шастать по неосвещённым улицам. Страшные пустынные гули, одинокие иблисы, кровожадные городские дэвы в ту ночь ходили другими кварталами, а может, тоже честно дрыхли под землёй, ни к кому не приставая. Просто ночь, просто тишина, просто сон, как же нам иногда не хватает просто этого…

В дешёвый караван-сарай они пришли уже за полночь. Насреддин сгрузил друга на ковёр в отведённый им уголок, поставил ослов в стойло и честно завалился спать. Вот только ненадолго, ибо…

— Ходжа-а… Ходжа-а… Не спать на посту, Родину проспишь, — с громким шёпотом Оболенский беззастенчиво растолкал сладко сопящего друга и силой развернул к себе лицом. — У меня есть план!

— А я больше не курю.

— Вот не можешь ты не нарываться, да? Мазохизм прёт и суицидные наклонности на пике? Короче, кажется, я знаю, как нам остановить Хайям-Кара!

— Разбудишь, как меня, посреди ночи и доконаешь безумными речами? — буркнул домулло.

— Ты меня не слушаешь…

— А ты не даёшь мне спать!

— Да пошёл ты… знаешь куда?! — рявкнул было Оболенский, но опомнился и, зажав себе рот, от души пнул соучастника коленом в пузо, хотя оно у Ходжи было непробиваемое.

Герой народных анекдотов демонстративно развернулся спиной и захрапел.

— Ладно, гад, тогда я тебе ещё колыбельную спою, — мстительно поклялся бывший помощник прокурора. — Спи, моя радость, усни-и! В доме погасли огни, мышки турум-пум-пум-пум, рыбки ти-рям-пам-пам-пам…

— Замолчи, о шепчущий столь неподобающим голосом, что и сам шайтан устыдился бы подобного ослиного пения! — сорвался Насреддин, столь же быстро оборачиваясь и отвешивая коленом ответный пинок приятелю.

Кстати, в отличие от Льва, уж он-то попал, куда целился. Багдадский вор заткнулся, выпучив глаза и лихорадочно хватая ртом воздух.

Убедившись, что они никого не разбудили, оба приятеля выползли из-под навеса и взяли друг друга за грудки.

— Ты что-то говорил о плане против Хайям-Кара, почтеннейший? Поделись!

— Было такое… Сейчас дам тебе сдачи и поделюсь.

Мгновенно появившийся рядом с ними шайтан захлопал в ладоши и только-только открыл рот, чтобы вякнуть что-нибудь поощряющее, как Лев и Ходжа дружно плюнули в его сторону. Обиженный нечистый подпрыгнул, показал им язык и свалил, не дожидаясь худшего…

— Ладно, проехали. — Оболенский первым протянул руку для примирения. — В общем, идея-то проста до примитива, раз этот сволочной джинн…

— Уважаемый Бабудай-Ага, — вежливо поправил Насреддин.

— …прислал меня сюда по приказу почтеннейшего шейха Хайям-Кара…

— Законченного мерзавца и подлеца, — опять дополнил честно расставляющий приоритеты домулло. — Я уловил, кажется, ход твоих мыслей. Ты пытаешься мне намекнуть, что раз чёрный шейх потребовал привести тебя из твоего благословенного мира в нашу неблагополучную Бухару, то он почему-то очень боится тебя. Но что же такого страшного в тебе есть, о мой голубоглазый соучастник, даже представить себе не могу?

— Ум, красота, мышечная масса, плюс я ещё в детстве боксом занимался, — пустился загибать пальцы широкоплечий москвич, но быстро вернулся к серьёзному тону: — А если по делу, то реально бояться он может лишь одного — что я его обворую!

— Пойдёшь и украдёшь лампу с джинном?

— Именно.

— Вот просто так, завтра утречком, после первого намаза, выйдешь за ворота города, побежишь по пескам пустыни, теряя тапки, найдёшь лагерь войска сторонников Хайям-Кара, проберёшься туда, переодевшись восточной танцовщицей, и украдёшь у новоявленного «пророка» то, чем он дорожит больше всего на свете?!

— Ну-у… примерно.

— Раньше я считал, что человеку может напечь голову солнце, — печально вздохнул Насреддин. — Но теперь вижу, что и прохладный лунный свет так шарахнул тебя по кумполу, что обращаться к врачам уже поздно… Ты не сошёл с ума?

— Нет.

— Все сумасшедшие так говорят, ты не исключение.

— Как думаешь, эмир даст на время свой ковёр-самолёт?

— Завтра спрошу, — зевнул Ходжа. — Очучан-палас прекрасно выдерживает двоих. Ты же не думал, что полетишь один, ибо я здесь просто лопну от любопытства и тоски… в столь долгой разлуке…

Лев хотел ещё раз честно предупредить боевого товарища, что дело почти безнадёжное и риск слишком велик, но передумал. В конце концов, а когда вообще их дела-делишки были безопасными и невинными? Я с ходу даже и не припомню такого…

Ходжа Насреддин, как герой эпоса народов всей Азии и печально известный возмутитель спокойствия, ходил, наверное, уже под сотней, если не под тысячей смертных приговоров. Умереть в своей постели, в кругу рыдающей родни, тихой и благопристойной смертью праведного мусульманина ему всё равно не светило, хоть тресни!

Знаменитый Багдадский вор и посрамитель шайтана, слава те господи, не так примелькался своей румяной русской физиономией, но уголовного компромата и на него тоже было не намного меньше. Лев — крал, Ходжа — мошенничал, и то и другое в равной степени не одобрялось шариатом, чьи законы эта парочка нарушала на каждом шагу. Так что, как говорится, семь бед — один ответ!

Примерно с этими мыслями друзья вернулись под навес, тихо устроились на выделенном им коврике и безмятежно продрыхли до самого утра. А утро началось неласково. Ну в том плане, что, как известно, все самые продуманные планы вечно сталкиваются с какой-нибудь непредвиденной мелочью, песчинкой в часах и мухой в супе. Это образно выражаясь. А на самом деле «причина» оказалась отнюдь не маленькой.

— Доброе утро, почтеннейшие! Я словно знала, что вы оба выжили и спаслись! Как хорошо, что вы ещё никуда не успели убежать и я быстро вас нашла, — ласково пропел женский голос за спинами наших героев, пока они совершали традиционное утреннее омовение. — Мне так нужна ваша помощь!

— Ирида, мать твою… да сохранит её Аллах и помилует, — с трудом откашлялся Лев, от неожиданности едва не утонувший в тазике. — Не подкрадывайся ко мне так сзади, я нервничаю…

— И я, — признал Ходжа, хлопая друга по спине. — У меня больное сердце, мне снились дурные сны, а один голубоглазый немусульманин ещё и разбудил посреди ночи пообщаться на тему этичности кражи светильника у духовного лица… Но простите за болтовню, что же привело вас к нам, ничтожным?

— Мама, можно я их убью?! — счастливо выскочило из-за подола богатырши милое дитя, и могучая аль-Дюбина смущённо потупила оленьи очи…

— Ну… собственно… вот… не могли бы вы… То есть нам с Ахмедом очень надо сегодня решить кое-какие неотложные дела. Он поедет к кади, разобраться с налогами и процентами, а я отправлюсь в пригород, догнать караванщиков, забывших оплатить нам товар. Это ведь очень важно, понимаете?

— Нет! — в один голос взвыли Оболенский и Насреддин, прекрасно поняв, что от них хотят. — Мы не можем! Мы тоже очень заняты! Нам никак! Мы вообще её боимся-а-а!!!

— Амука — милейшая девочка…

— А то мы не знаем?!!

— Она будет вас слушаться. Правда, о моя кареглазая жемчужинка? Ну-ка, скажи двум добрым дядям «да»! Вот видите, она хорошая?!

Угу. Как же… В ответ малышка так улыбнулась и провела себе ногтем под горлом, гася на корню все последние сомнения и надежды, что сразу стало понятно — никто так НЕ ЗНАЕТ своих же детей, как их любящие родители. Но и, с другой стороны, никаких возможностей отказаться от навязанного ребёнка у нашей преступной парочки по-любому не было. Ирида аль-Дюбина так умоляюще смотрела им в глаза, одновременно закатывая рукава и клятвенно обещая:

— Она будет вас слушаться, уважаемые! Клянусь выдранной по волоску бородой святого Хызра!

Мстительный, исподлобья взгляд девочки говорил о том, что она, как минимум, принимала в этом участие…

— Всего лишь до вечера!

И Лев и Ходжа, мрачно переглянувшись, честно признали, что до вечера могут и не дожить…

— Она мало ест, никого не обижает и никуда от вас не убежит!

Последняя надежда оставить малолетнюю разбойницу где-нибудь при медресе почила в бозе на углу мусульманского кладбища…

— Вы настоящие друзья нашего дома! — Пылкая Ирида так обняла обоих соучастников, что у них затрещали кости. — Ахмед меня отговаривал, но я всегда верила в благородство ваших сердец! Да благословит Аллах вашу доброту и любовь к детям! Приведёте Амударью домой до заката. Опоздаете — пришибу…

Когда фигура первой феминистки Востока скрылась за углом, Лев вдруг осознал, что кто-то взял его за руку.

— Я с тобой, Багдадский вор! Где плохие?

— Ходжа, забери от меня эту камикадзе!

— А почему я? Ты, кажется, ей понравился.

— Потому что мне, между прочим, надо кое-куда слетать и кое-что спереть, если ты не забыл! — прошипел бывший москвич, страшно вращая глазами. — Вот и побудь с ребёнком, пока я быстренько смотаюсь туда и обратно!

— Ты моей смерти хочешь, что ли?! — взвыл домулло, и малышка согласно поддержала его:

— Вот этого дядю надо убить? Я убью! Примерно полчаса, пока правоверные мусульмане возвращались с утренней молитвы, два главных героя нашего повествования орали друг на друга, как коты на крыше, а маленькая улыбчивая девочка, щуря смешливые глаза, прыгала вокруг них на одной ножке и, размахивая кривым деревянным мечом, распевала в голос: «Бум-балаки-дон!» Поняв, что кулаками и голосом ничего не решишь, соучастники были вынуждены сесть и думать…

— А если попросить Рабиновича? — наугад бросил Лев, и Ходжа вдруг радостно закивал.

— Воистину, о мой преступный собрат с большим сердцем и широкой душой, какое же дитя откажется прокатиться на живом ослике?! Купим ей лепёшку, чтоб не голодала, а Рабинович с эмиром уж как-нибудь на пару управятся с одной-единственной девочкой!

Соучастники церемонно пожали друг другу руки, найдя наконец-то компромиссное решение наболевшей проблемы. Мнение маленькой дочки Ахмеда и Ириды аль-Дюбины в расчёт не бралось, кому оно интересно…

— Значит, слушай сюда, брат мой лопоухий…

— Воистину! — подтвердил Ходжа.

— В смысле ты намекаешь, что я брат ослу?! — Оболенский вынужденно отодвинул внимающую морду Рабиновича и, нахмурив брови, развернулся к Ходже.

— Почтеннейший, мне глубоко до минарета наизнанку (если ты уловил изящество моего пассажа), кем и зачем ты приходишься моему ослу, — ни капли не испугавшись, ответил тот. — Но имей в виду, он — мой осёл! Что, разумеется, не мешает ему быть твоим родственником.

— Так, короче, не слушай этого узкоглазого дауна, — ровно предложил серому ишаку бывший помощник прокурора. — Твоя задача на сегодня — изображать во всей красе деревянную лошадку на карусели. То есть поступаешь в распоряжение вон той маленькой мясорубки с ручкой и катаешь её до вечера, пока сама не свалится и не уснёт. Задача ясна?

Если бы серый ослик мог ответить «яволь, майн фюрер», наверняка бы он так и сделал. Увы, говорить Рабинович не умел, немецкого не знал, а посему просто отсалютовал передним копытом. Домулло попытался было влезть с комментариями, но быстро понял, что это не в его интересах, и лишь с поклоном уточнил:

— Но великий эмир Сулейман аль-Маруф не будет против?

Слуга двух господ изобразил непередаваемое передёргивание ушами, видимо обозначающее, что по этому вопросу они уж сами между собой договорятся.

— А ковёр-самолёт мы можем позаимствовать до вечера? Вернём, честное пионерское!

Вот на этот вопрос серый ослик не мог дать однозначного ответа сразу. Оба ишака отошли в дальний угол стойла, о чём-то там пошептались, пару раз даже поорали друг на друга и погашались крупами, но потом, видимо, пришли к обоюдному согласию, и эмир Бухары легко процокал к Багдадскому вору, неся в зубах свёрнутый очучан-палас.

Лев искренне пожал копыто белого осла и, развернув коврик, кивнул Ходже:

— Присаживайся. Быстрее улетим, быстрее вернёмся. А мартышке с саблей скажи, чтобы каталась на ослике и никуда не лезла. Будет возникать, пригрози, что поставишь в угол!

— Э-э, милая девочка, — опустившись перед дитятей на корточки, начал Ходжа, — мы с дядей Львом (р-р-р!) быстренько слетаем (как птички!) по делам и назад. А ты кушай вот эту вкусную лепёшку и катайся на двух осликах! Хочешь — сразу, хочешь — по очереди. Будешь вести себя хорошо, мы…

— Я всех убью!

— Непременно, — с ангельским терпением подтвердил домулло. — Только не слезай со спины вот этого серого ишака, он будет твоим волшебным боевым конём! И да хранит тебя Аллах и Рабинович…

С этими словами успокоенный Насреддин пересел на расстеленный ковёр к Оболенскому, прошептал тайные (известные любому читателю «Тысячи и одной ночи») слова, и очучан-палас немедленно взмыл в воздух! Соучастники облегчённо выдохнули, задавая нужное направление, и лишь где-то на уровне облаков обратили внимание на счастливейший детский визг за спиной:

— Я лечу всех уби-ить!

Бросившийся на крик Оболенский уже буквально кончиками пальцев успел поймать отлетающую от края ковра малышку Амударью с куском бахромы в кулаке. Ходжа не одобрил этот поступок.

— Быть может, её отец сказал бы нам спасибо…

— А её мама?

Домулло разумно заткнулся, ибо радость целой тысячи Ахмедов не спасла бы их от гнева всего одной внебрачной дочери багдадского визиря. Поворачивать назад было и поздно и бессмысленно. Маленькая Амука, доверчиво прижавшись к широкой груди Оболенского, мирно пригрелась и даже задремала.

— Человек предполагает, а Аллах воистину знает, как и что должно случиться…

Утешившись этой простенькой мудростью, друзья продолжили путь. Очучан-палас, или ковёр-самолёт (кому как привычнее, меня устраивают оба названия), с хорошей крейсерской скоростью нёс их в заданном направлении.

Пользуясь случаем, я не поленился спросить у Насреддина, как оно в целом? Ну, какие ощущения испытываешь при перелёте на колышущейся плоскости ковра при сильном встречном ветре и без всяких заградительных перил по бортам. Домулло спокойно припоминал, что ветер не такой уж и сильный, сидеть надо спокойно, близко к краям не лезть, а в идеале вообще лежать на пузе, наблюдая за пейзажем. Учитывая мой личный опыт летания на метле и боевом драконе, должен признать, что очучан-палас выглядел куда как комфортнее и безопаснее. Со слов Ходжи, разумеется…

До военно-религиозно-полевого лагеря Хайям-Кара они добрались примерно за полтора часа. Плюс-минус десять минут, точно никто не считал.

— И что, вот эта разболтанная неорганизованная толпа и есть спаянное религиозной дисциплиной войско? — не поверил глазам бывший москвич, осторожно кивая на расположившихся в оазисе людей. Осторожно, это чтобы раньше времени не разбудить милейшую доченьку аль-Дюбины.

— Лёва-джан, ты имеешь в виду отсутствие пулемётных вышек, окопов с заградительной колючей проволокой и минных полей? — уныло припомнил домулло, мягко сажая ковёр-самолёт за бархан. — Эти люди — обманутые мусульмане, фанатично преданные своему «пророку». По одному мановению его мизинца они предадут, украдут, убьют, сделают всё самое страшное, на что только способен человек, и умрут в радости, ибо свято исполнили волю чёрного шейха! А уж он наверняка позаботится, чтобы Аллах вспомнил о них в день Страшного суда.

Лев, разумеется, не хуже Насреддина понимал, что такое религиозный фанатизм и чего от него ждать. Перед его мысленным взором вставали страшные кадры взрывов в московском метро. Бесчисленные смерти, искалеченные судьбы, человеческая кровь на ступенях эскалатора и душащее чувство несправедливости, противоестественности и невероятной дикости всего происходящего…

— Сколько их примерно?

— Около пяти сотен, но на нас двоих более чем достаточно, — вздохнул Ходжа. — Нам нужна чёрная ткань, намотанная на голову, и есть шанс затеряться в толпе. Вряд ли они все так уж близко знают друг друга…

— Держи. — Лев аккуратно вынул из-за пазухи две длинные полосы чёрного шёлка.

— Откуда?

— Упёр заранее. Не думаешь же ты, что я очертя башку ринулся в такую авантюру, даже близко не подготовившись?

— А её куда? — Ходжа осторожно погладил по затылку просыпающуюся Амуку.

— Оставляю под твою ответственность, — пожал плечами Багдадский вор. — Моя задача — выкрасть лампу с Бабудай-Агой, твоя — не потерять ребёнка и унести всех нас в нужный момент на ковре-самолёте. Ну примерно как в гангстерских боевиках с ограблением банка. Справишься?

— Ты вновь используешь слова, непонятные слуху мусульманина, но я постараюсь.

— А я, дядя Лёва-джан? — сонно приоткрыло ротик мирное дитя.

— А ты, крошка, будешь слушаться дядю Насреддина.

— У-у… он скучный, он не даст мне никого убить…

— Неправда, — воспрянул уязвлённый в самую печень домулло. — Клянусь Аллахом, я очень весёлый и… как это… прикольный! Мы сейчас же пойдём и до смерти напугаем всех тушканчиков! А если нам встретится настоящий шайтан, обещаю, что позволю тебе самой отрубить ему его порочный хвост!

— Можно?! — не поверила ушам мигом проснувшаяся Амука, бросаясь ему на шею.

— О да, — умилённо пробормотал полузадушенный Насреддин. — Убей его смело, дитя моё!

— Ну вот и ладушки, — удовлетворённо потянулся Оболенский, с наслаждением хрустя костями. — Всё, детсад, мне пора. Не ссорьтесь и не деритесь, а то обоих поставлю в угол и оставлю без компота!

Придавленные столь страшной угрозой, домулло и девочка испуганно кивнули, а наш герой, неумело намотав на тюбетейку широкую полосу чёрной тряпки, отважно двинулся в путь.

Яркое солнце Востока, огромное и безбрежное, как улыбка Творца, сияло в небе самой надёжной и самой большой из всех путеводных звёзд! Раскалённый песок пустыни жёг пятки Льва даже через толстую подошву кожаных тапок, раскинувшийся оазис манил зеленью финиковых пальм, его сердце пело, его душа была полна предвкушения битвы за справедливость, его…

— А там будет кого убить?

— О милое дитя, там все плохие, так что ты не ошибёшься. Главное, в пылу своей праведной ярости пощади нас с Багдадским вором…

— Вы хорошие, мне мама говорила.

— Маму надо слушаться.

— Ходжа, — изумлённо обернулся Лев, наливаясь краской. — Какого вы за мной попёрлись?! Вы должны сидеть вон там, за барханом, играть в песочек и типа ждать!

— Солнце уже высоко, ребёнок может перегреться на жаре, — спокойно объяснил домулло, старательно скрывая истинную причину. — Мы не будем тебе мешать. Попьём воды из колодца, вкусим фиников, быть может, помолимся со всеми и…

— И всех убьём! — грозно довершила Амука, размахивая деревянным мечом.

— Она хоть какие-нибудь другие слова знает?

— Похоже, что нет, Лёва-джан. И, между нами говоря, я-то как раз прекрасно бы пересидел за барханом. Но, Аллах свидетель, боюсь оставаться с ней наедине. Вдруг шайтан так и не придёт со своим хвостом, что она тогда будет рубить?

Бывший помощник прокурора сплюнул на песок, мысленно обругал друга тюфяком и тряпкой, вспомнил старый фильм «Вождь краснокожих» и решительно продолжил путь.

— Только чтоб под ногами у меня не путались, ясно?

Ответом ему послужило подозрительно согласованное хихиканье Ходжи и маленькой Амуки. Оболенский вздохнул и протянул ей руку.

— Куда идём мы с Пятачком, большой-большой секрет! И не расскажем мы о нём… — вскоре слаженно распевала вся троица, спускаясь по тропе к широко раскинувшемуся лагерю сторонников Хайям-Кара.

Внешне это более всего походило на обычный цыганский табор, из тех, что «уходят в небо». То есть паслись лошади, пережёвывали жвачку невозмутимые двугорбые верблюды, повсюду суетились люди, горели костры, ставились на огонь пузатые казаны, жизнь кипела ключом. Никто не обращал друг на друга особого внимания, а поскольку чёрные полосы ткани на головных уборах или рукавах были практически у каждого, то наши герои без проблем и лишних вопросов затерялись в толпе.

— Салам! Всем салам! Валейкум ассалам! Как жизнь, братья по чёрной вере? Так держать! И меня, хвала Аллаху, по-любому! А где тут наш пророк застолбил райское местечко? Сенкью, мерси, бай-бай! Да отвалил уже, отвалил… Салам. И вам не болеть! Что за день, что за люди, кругом одни кретины!

— Не выражайся при детях!

— Да блин, Ходжуля, хоть ты ещё меня не лечи, — сдался Лев, устало опускаясь на свёрнутый в рулон очучан-палас. — Они что, зомби здесь все, что ли? Нормально ответить не могут, улыбаются, жмутся, прячутся, смотрят, как на китайского диверсанта…

— Оазис не очень большой, до полуденной молитвы мы сами найдём шатёр Хайям-Кара, — подумав, предложил Насреддин, широким жестом отпуская малышку посмотреть на верблюдов. — А этих бедных мусульман надо простить, ибо они достойны сочувствия, ведь Аллах оставляет своим покровительством того, кто сам отказался от Его защиты.

— Хм… разве они идут против ислама?

— Ислам — религия, а пути религий сложны и запутанны, — с отвлечённым лицом пробормотал Ходжа, в прошлом сам едва не ставший муллой. — Идти с Аллахом легко и радостно, Он наполняет твоё сердце светом и очищает душу. Но эти люди давно не испытывали радости, их «пророк» носит чёрные одежды, они идут за ним мрачно и сурово, их глаза темны от усердия, а помыслы тяжелы…

Оболенский согласно кивнул. Тоталитарные секты мало изменились с тех веков и до нашего времени. Антураж, идея, технологии зомбирования не избежали прогресса, но суть не изменилась ни на йоту. К этим людям действительно стоило бы отнестись с пониманием, но времени на жалость и сочувствие уже не было.

— Двигаем. — Лев хлопнул себя по коленям и встал. Ходже тоже пришлось встать, спасти запуганных верблюдов, приманив малышку Амуку случайно оказавшимися за пазухой тремя орешками, после чего искомый шатёр Хайям-Кара они нашли буквально за десять минут.

Высокий, не чисто-чёрный, но скорее уже грязно-серый, с десятком охранников по всему периметру, он производил несколько двойственное впечатление. С одной стороны, конечно, выглядел вполне грозно, в стиле «не подходи — убьёт», что, разумеется, отвечало целям его хозяина. С другой стороны, лично меня вот все эти чёрные шатры, чёрные замки, чёрные рычаги, чёрные шейхи, чёрные стражи настолько достали и в жизни, и в литературе, что даже критиковать уже не хочется. Умом понимаю, что это традиционный штамп, необходимый для введения читателей в литературную игру, сразу чётко и ясно расставляющий необходимые приоритеты, маячки, ведущие по фарватеру текста без липших усилий и нудных пояснений.

То есть читателю-то хорошо, а бедным злодеям вечно приходится существовать в таких вот давящих на психику условиях, жить в комнате с чёрными обоями, спать на чёрных простынях, читать чёрные книги, жрать пережаренное до угольной черноты мясо. И лишь иногда тайно, по большим праздникам, никому не признаваясь, носить под чёрной мантией весёленькие гольфы до колен в жёлто-розовую полоску с красными помпонами по бокам…

Простите. Заболтался. Всё, вернёмся в пустыню, то есть в оазис, к чёрному (чтоб его!!!) шатру Хайям-Кара.

— А зачем мы сюда пришли, дядя Ходжа?

— Будем всех убивать, — меланхолично ответил домулло, прежде чем сообразил, что ляпнул. — Нет, нет, милая, умоляю, не сию минуту!

— Почему?! — Воодушевлённый ребёнок вознёс над головой кривой деревянный меч.

— Сначала нам надо дать уважаемому Лёве-джану что-нибудь украсть. А то мы с тобой будем веселиться, а он останется не у дел, обидится и будет плакать…

— Батыры не плачут!

— Батыры да, а он…

— Ходжа, не морочь голову девчонке, когда я в последний раз плакал? — огрызнулся бывший москвич.

— Не так давно, когда нас с тобой чуть не раскатала в лепёшки достопочтеннейшая мама этой замечательной крохи.

— Ну и что? Восстановил историческую справедливость? А теперь заткнись и посиди тут, я обойду вокруг шатра, прикину общую картину будущего преступления. Амука?

— Да, дядя Лев, — с надеждой вскинулась малышка. — Кого уб…

— Его! Если только тронется за мной, договорились? — Оболенский ткнул пальцем в побледневшего Насреддина и быстро скрылся за деревьями.

Шатёр Хайям-Кара стоял на окружённом пальмами пятачке, занимая примерно шагов двадцать — тридцать в диаметре. Посередине — главный столб, удерживающий купол, а края растянуты верёвками к крепко вбитым в песок кольям. Стража окружала шатёр со всех сторон, возможность как-то отвлечь их и прошмыгнуть внутрь явно отсутствовала. Пытаться распихать ближайших стражников и ворваться внутрь было самонадеянно. Поднять панику, запутать всех и скользнуть в шатёр — маловероятно. Каким-то образом выманить чёрного шейха наружу, завести в кусты, дать кулаком по маковке и отобрать лампу — вообще нереально!

Бывший россиянин ещё и ещё раз обошёл жилище Хайям-Кара, высматривая хоть какую-то лазейку, но без толку. Пришлось, повесив нос, вернуться к честно ожидавшему его домулло и признать, что дело трещит по всем швам…

— Не огорчайся, почтеннейший, — улыбнулся Насреддин, щурясь на солнце и гладя по непокорной голове маленькую воительницу. — Скоро само небо даст тебе знак.

— В каком смысле?

— Коран предписывает праведному мусульманину пять молитв в день. А Хайям-Кар заставляет своих людей шесть раз в день совершать намаз. Дождись, пока люди опустятся на колени, и тогда…

— Братан, ты — гений! — На радостях Лев едва не расцеловал друга.

И действительно, не более чем через полчаса прозвучал призыв к новой молитве. Согласно устоявшимся предписаниям Мухаммеда групповое моление более угодно Аллаху. Причём верующие должны стоять так плотно друг к другу, чтобы между ними не мог втиснуться шайтан, только и мечтающий испортить хоть какой-нибудь намаз.

— Алла, бисмиллэ-э… — широко и распевно разнеслось над притихшим оазисом.

Полог шатра откинулся, и показался сам Хайям-Кар с замазанным пудрой синяком на скуле, но по-прежнему строгий, неподкупный, уверенный в собственной правоте и богоизбранности. Он торжественно огладил коричневыми ладонями седую бороду и обратился к народу с короткой речью:

— О люди моей уммы! Мои друзья и рабы, слуги и соратники, те, кого сам Аллах повелел мне привести в его чертоги омытыми праведностью! Вознесём молитву и склонимся ниц перед престолом Всевышнего. Да не забудьте упомянуть, что я — ваш пророк, а недостойный Лев Оболенский да будет повешен на рогах самого шайтана!

— Воистину, о наш шейх, — дружно простонали адепты, едва не рыдая от умиления, ведь они своими ушами слышали слова глашатая Божьей воли.

Наши аферисты тоже послушно склонили головы, а Ходжа шёпотом пообещал маленькой Амуке ещё три орешка, если она хотя бы пять минут не будет никому грозить мечом. Девочка задумалась и согласилась не сразу…

Да, как-то вдруг вспомнил: если кто решил, что позже я ни разу не поинтересовался реальной достоверностью пребывающего у меня улыбчивого узкоглазого типа, то фигу! Периодически я бываю очень даже строг и придирчив, благо жизнь выучила всякому. Первым, кто мог бы подтвердить мне подлинность нынешнего Насреддина, разумеется, был Лев Оболенский. Но увы, его сотовый, как и домашний, не отвечали, один — вне зоны доступа, другой — пустые гудки, никто не берёт трубку. Общие московские друзья ещё раз подтвердили, что семейство моего друга где-то в отъезде. Пришлось идти иным путём…

Напомню, никаких документов у Ходжи не было, по-русски он говорил довольно бегло, хотя и в явно дореволюционной манере. Первым кланялся всем мужчинам старше его, искренне улыбался детям, опускал глаза перед женщинами, ничего не боялся — ни лифта, ни бытовой техники, ни машин, свободно изъяснялся на арабском, казахском, узбекском, калмыцком, персидском и, видимо, вообще на всех восточных языках. Поймать его на лжи было невозможно, на провокационные вопросы он честно отвечал, что «Аллах про это знает лучше» и типа отвяжись.

То есть если это был шпион, то, во-первых, идеальный, а во-вторых, на фига кому сдалось присылать шпиона именно ко мне?! Портал перехода в Срединное королевство я всё равно никому не выдам…

Самого же Насреддина мои «сомнения» ни капельки не волновали. Волнует ли одну звезду в небе, что её ошибочно назвали именем другой? Нет, она и близко не озабочена, чем или как её называют маленькие существа с противоположной окраины Галактики. Звёзды светят людям даже не потому, что им это хоть на миг нравится. Просто они так устроены — светят, и всё, вне зависимости, видит ли хоть кто-то их свет или не видит. Иногда самая великая романтика прекрасно уживается в самой невинной простоте. Вот так и домулло, он и близко не затевался с необходимостью «доказывать» кому бы то ни было подлинность своего существования. Он был, и всё тут!

По мановению руки Хайям-Кара толпа молящихся выстроилась в правильные ряды, полукругом огибая шатёр шейха.

— Вообще-то я думал, мусульманам положено молиться лицом на юг, где Мекка, — тихо уточнил Оболенский, как и все, опускаясь на колени.

— Они молятся не Аллаху, а своему «пророку», — подтвердил Ходжа, отправляя девочку к соседней палатке, чтоб не мешала. — Фанатики же, мать их за ногу, как ты выражаешься…

Амука, хоть и выросшая в атмосфере маминого феминизма, всё же упёртой дурочкой не была и прекрасно понимала, когда взрослых надо оставить в покое.

Коллективный намаз — это священнодействие полного, почти ментального, погружения в молитву, в суть самого себя, попытка хоть какое-то время побыть один на один с Всевышним, ощущая в своей душе благодать Создателя миров. Ни на что отвлекаться нельзя, даже если мир рухнет, небо упадёт, реки потекут вспять, а звёзды осыплются на землю. Ибо враг рода человеческого не дремлет и для него огромное счастье — отвлечь праведного мусульманина от сосредоточенности на молитве! Любой шайтан только этим и занимается, это все знают…

Но сейчас, отвлекись хоть на миг верующие от ежедневной молитвы, они могли бы воочию увидеть не шайтана, а широкоплечую мужскую фигуру, что, танцевально скользя меж рядов молящихся, в одну минуту ввинтилась под полы шатра. Сам Хайям-Кар если и ощутил лёгкое движение воздуха у виска, то всё равно ничего не понял. Оболенский прошмыгнул внутрь так ловко, что только Насреддин и знал, как это произошло, да и он скорее предполагал, чем знал…

— Лампочка, лампочка, лампочка моя, — изображая пьяного электрика, на манер Лосяша пел Багдадский вор, быстренько оценивая обстановку.

Слева походное ложе — три тюфяка, подушка и покрывало, справа коврик для молитв и небольшой приоткрытый сундук-мини-бар, в приоткрытую щель видны только бутылки, причем на некоторых даже дарственные надписи. А посередине высокий табурет, на котором и находится главное сокровище — старая медная лампа. Практически точь-в-точь такая, какую мы видим в мультиках про Аладдина. К ручке и носику лампы были привязаны тонкие нити, закреплённые где-то на потолке, на нитях висели звонкие серебряные колокольчики, а с четырёх сторон точным прицелом на табурет смотрели тяжёлые заряженные арбалеты европейского образца.

— И что, вот это всё?! — нежно улыбнулся русоволосый москвич, засовывая тюбетейку за пазуху, чтоб не мешала, и быстро снимая тапки. После чего он аккуратнейшим образом обошёл шесть (!) присыпанных песочком капканов, не спеша передвинул арбалеты, ориентировав их на выход из шатра, после чего деликатно снял серебряные колокольчики, оставив их себе на память. Драгоценный металл как-никак, на базаре с руками оторвут.

Теперь осталось лишь самое ценное…

— Масаракш тебе под пломбу, — сквозь зубы выругался Оболенский, подняв лампу в тот самый момент, когда полог откинулся и в шатёр вошёл сам Хайям-Кар.

Почему он прервал свою молитву, как посмел нарушить намаз, какой шайтан толкнул его на это бесчестное деяние, доселе неизвестно, но…

— Воры! Здесь бесчестный во-ор! — в голос возопил чёрный шейх, и Лев мстительно дёрнул за верёвочку — шесть арбалетных стрел хищно метнулись на выход!

Каким чудом не убило Хайям-Кара, знает разве что Всемилостивейший Аллах.

Нового пророка вышвырнуло из шатра вместе с заменяющим дверь пологом и, пронеся несколько метров, намертво пришпилило за одежду под мышками к стволу ближайшей пальмы…

— Ходжуля! Линяем, нас накрыли!

В тот же миг домулло, доселе честно молившийся с остальными, вскочил на ноги, одним движением встряхнул очучан-палас, развернув его в воздухе, и, бормоча волшебные слова, запрыгнул на него на ходу. В столь же длинном и красивейшем прыжке Лев перелетел через два ряда обалдевших фанатов и неуклюже плюхнулся на ковёр пузом! Никто и опомниться не успел, как соучастники скрылись за вершинами финиковых пальм…

— Лампа у тебя, почтеннейший?

— А то! Вот она, любимая-а… Только мне почему-то кажется, что мы что-то забыли, нет?

— Не что-то, а кого-то! Храни нас Аллах, если вернёмся без неё. Хотя что я говорю, какой Аллах, какое там храни…

— Да уж, «хорони» будет вернее, — признал Оболенский. — Разворачиваемся! Гляди, гляди, она сама на него выходит!

— Э-э, девочка? — сипло выдохнул пришпиленный Хайям-Кар, видя, как из кустов выбегает краснощёкое дитя, упоённо размахивая деревянным мечом над головой. — Ты чего?!

— Я хочу тебя убить!

— Спаси-те-э!!! — только и успел взвыть пророк, получивший с размаху тяжёлый удар по коленной чашечке, но судьба была к нему милостива.

Прежде чем верные слуги и рабы бросились к нему на помощь, а девочка замахнулась вторично, могучая рука Оболенского на ходу сгребла героическую Амударьюшку и унесла в поднебесье на чудесном ковре-самолёте. Вот теперь радости двух отпетых преступников не было конца!

Ходжа, рискуя упасть, отплясывал в сидячем положении на мотив «Ти ж мене пидманула…», Лев в голос хохотал и бил себя кулаками в грудь так, что только гул стоял, чуток надувшаяся малышка утешилась подаренными колокольчиками, и, казалось, само небо снисходительно улыбалось их безудержному веселью. Которое, впрочем, скоро кончилось…

Уже на подлёте к южным воротам Бухары Насреддин виновато похлопал по плечу друга:

— Лёва-джан, у нас проблемы.

— Какие? Вот только не говори мне, что ты уронил лампу, которую я собственноручно передал тебе на хранение, когда ловил эту маленькую диверсантку!

— Не обижай ребёнка, — рявкнул домулло. — А ты, девочка, не слушай глупые слова взрослого дяди…

— Так ты её всё-таки уронил?

— Нет, уважаемый, но она не работает. То есть я её уже два раза тёр, но Бабудай-Ага так и не вышел. Похоже, нас просто обманули, это не та лампа. — Ходжа заботливо прикрыл девочке ушки, но…

Мат-перемат, взлетевший над городом, заставил вздрогнуть стражей, сыпануть во все стороны перепуганных голубей и научил паре новых слов половину базара! Чёрный шейх действительно оказался хитрее, чем о нём думали. Идея замещать главное сокровище дешёвой подделкой не нова во все времена, и тут наши парни попросту лопухнулись. Оставалось ругать самих себя, несовершенство мира и верить в лучшее. Это не всегда утешает, но хоть что-то…

Практически за час до заката Ходжа и Лев успели честно вернуть маленькую Амуку в заботливые руки родителей. Разумеется, ребёнок ни в какую не хотел уходить от двух добрых дядей, с которыми так весело! И малышку можно понять, ибо такая шумная развлекуха, как перелёт на ковре, финиковый оазис, люди в чёрном и возможность стукнуть по коленке «плохого» шейха, а потом, хохоча, унестись домой, детям выпадает нечасто. Но Ирида аль-Дюбина считала иначе, она, конечно, поблагодарила обоих друзей, но дочку забрала с таким лицом, словно не очень верила в то, что получит её в целости и сохранности…

Поздним вечером друзьям с трудом удалось добиться разрешения войти на территорию другого, самого старого, западного караван-сарая Бухары и получить место на заднем дворе, там же, где было позволено поставить ослов. Этот постоялый двор ещё называли «приют иноверцев», так как в нём традиционно останавливались купцы из других стран — итальянцы, немцы, голландцы и прочие.

Согласно давнему установлению шариата мусульманин должен быть честным в торговле с христианином, буддистом или иудеем, но не более того. Дружить и приглашать в дом пристойно лишь тех, для кого Аллах — Господь всех миров! Для прочих довольно и положенной культурному человеку вежливости, ибо от близкого общения с представителями иной религии легко впасть в спор по поводу веры, а сие непозволительно по целому ряду причин. Во-первых, нетактично доказывать собеседнику его неправоту и ущербность мышления. Во-вторых, доказывая сидящему напротив католику или буддисту превосходство ислама, сам мусульманин ступает на скользкий путь, так как, доказывая что-либо другому, не испытываешь ли ты этим собственных тайных сомнений? А в-третьих, говорят, даже сам Аллах не любит споров о себе, да и кому бы, по совести говоря, было приятно часами выслушивать научные или теистические доводы в пользу собственного существования (несуществования) от тобой же созданных существ?! Чуток тавтологично, масло масленое, экономика экономная, но уж куда деваться…

В принципе я мог бы продолжать, но это будет отдельная тема. На деле нам сейчас куда более важно, что Лев, Ходжа, Рабинович и эмир спрятались в караван-сарае для иноверцев и дальнейшие их приключения происходили именно здесь. А началось всё с того, что домулло бессовестно проспал утренний намаз, но радостно подбежавший шайтан, традиционно намылившийся «налить ослушнику в уши», был остановлен бдительным Рабиновичем. Связываться с этой ослиной яростью второй раз нечистый уже не рискнул и свалил на мусор, пятясь и примиряюще подняв лапки вверх.

Белый ишак в это время втихомолку подсчитывал барыши: за время тихой неафишируемой торговли остроносыми тапками «made by Ahmed in Bagdad» оба непарнокопытных слупили аж по шестнадцать дирхемов на брата! Разумеется, уже к обеду выспавшийся башмачник возьмётся за подсчёты и обнаружит серьёзную недостачу товара (торговля шла с размахом и нереальными оптовыми скидками!), но ему и в голову не придёт подозревать в этом двух скромных осликов.

Которые, кстати, так увлеклись делёжкой денег, что не заметили другой реальной опасности. А когда опомнились, было уже поздно — кривая сабля Шехмета похлопывала по щекам безмятежно дрыхнущего Оболенского…

— Вставай, Багдадский вор, ибо твой час пробил! Вместо Льва мгновенно проснулся Насреддин, но, глянув в холодные глаза начальника городской стражи, быстро захлопнул так и не распахнувшуюся варежку. Бывшего москвича пришлось будить долго и упорно, пока он наконец не соизволил распахнуть вежды и нагло отмахнуться:

— Чего пристал, горбоносый? Сплю я. Свой кувшин типа с «вином» получишь позже…

Тот факт, что он не был сию же минуту обезглавлен, следует отнести исключительно к самообладанию высокородного господина Шехмета. Впрочем, у него были на то свои весомые причины…

— Мне нужно поговорить с вами, с обоими, — жёстко начал глава стражи, и шестеро его подчинённых с щитами и копьями встали спиной к маленькому навесу, пресекая желание всех любопытствующих посмотреть, о чём тут благородный вельможа беседует с двумя босяками.

— Я не буду судить вас за то, что вы хитростью подсунули мне сапфир визиря. Не буду судить за то, что украли мой собственный кинжал. В конце концов, в прошлый раз вы вернули мне его ножны с перцем прямо в глаз, и это было куда больнее…

Лев и Ходжа молча склонили головы в память о Ночи Бесстыжих Шайтанов. В их багдадскую эпопею они действительно крупно насолили суровому начальнику стражи, разве что верхом по области на нём не проехались.

— Однако все эти преступления я готов простить вам за одно то, что вы вновь сумели высмеять и провести двух наглых женщин — старуху Далилу и её хамоватую дочь! Ибо ночью они спешно покинули дворец эмира, бежав из города, а мой тупоголовый племянник наконец-то подумывает о разводе, хвала Аллаху!

Оболенский и Насреддин облегчённо выдохнули, поняв, что если и будут казнить, то за другие преступления. Всегда приятно получить отпущение хотя бы от пары грехов, пусть даже остальные всё равно утащат вас в ад…

— Но теперь я хочу понять, зачем вы-то вообще остались в благородной Бухаре? Никто не мешал и вам сбежать после исчезновения, э… мм… после того, как наш повелитель слегка заболел и не показывается верноподданным. Итак, о вредители благопристойности, ослушники шариата и зачинатели беспорядков, я хочу знать, что вы задумали?

— Остановить Хайям-Кара.

Этот короткий ответ начальник городской стражи переваривал очень долго. Потом он внимательно осмотрелся, громко приказал воинам никого не подпускать на десять шагов и, вперив орлиный взгляд в спокойные глаза Ходжи, хрипло потребовал:

— Расскажи всё, что знаешь!

Домулло не заставил просить себя дважды.

Шехмет, как мы уже не раз говорили, вне сомнения, был расчётливым и жестоким человеком, отнюдь не лишённым своеобразной чести. За ним можно было бы числить множество пороков, но он не был слеп и не был глуп. Разумеется, ему ничего не стоило отвернуться в нужный момент, ибо сказано: «Не суди о том, чего не видишь», но упрекать этого мужчину в демонстративном желании просто закрыть глаза ладонями и просидеть всю войну с блаженной улыбкой на лице не посмел бы никто!

— Мои шпионы доложили, что войско чёрного шейха всего в одном дне пути от Бухары. — Шехмет опустил голову. Его холёные пальцы ласкали изогнутую рукоять хищного дамасского клинка с изображением солнца и звёзд на волнистом узоре стали. — С ним много людей, но в большинстве своём это лишь полубезумные фанатики, а под моей рукой достойное количество вооружённых воинов. Если визирь Шариях поставит под копьё своих людей, то…

— Визирь уже с потрохами продался этому бородатому фюреру в кривой чалме. — Оболенский, не думая, позаимствовал у Шехмета два перстня, незаметно примерил и столь же виртуозно вернул обратно. — Я имел с ним личный разговор. Дяденька не разменивается на ряд прибрежных городишек и не мыслит местечковыми параметрами. Ему подавай на блюдечке всю Азию, весь Восток, а потом уже и целый мир! Он считает себя выше Мухаммеда — последнего пророка и диктует свою веру. В его «мире» нет места никому, кроме него самого… Даже Богу!

— Я слышал, что имя Аллаха лишь постамент для Хайям-Кара, — глядя в сторону, подтвердил начальник армии, кусая чёрный ус. — Но вдруг…

— Воистину, мой отважный дядя сумел поймать этих воров и безобразников! — бодро раздалось за спинами наших героев.

Молодой Али Каирская ртуть, грозно топорща подщипанные брови, оставил своих молодцов рядом с городской стражей, а сам шагнул под навес. Ни Лев, ни Ходжа, ни даже ослики не сделали попытки подвинуться. Безуспешно потолкавшись, молодой наглец вынужденно встал за спиной у старшего родственника.

— Я только что из дворца, дядя. Визирь, да ниспошлёт ему Всевышний долгих лет и всяких благ, а ангел смерти забудет, как пишется его имя, увеличил награду за поимку двух преступников. За каждого из них дадут три мешка золота! И господину Шарияху не нужны их жизни, только головы…

— Почему только головы? — рассеянно уточнил Шехмет.

— Великий визирь желает принести их в дар одному человеку, чьё имя гремит по всем пустыням и заставляет вздрагивать океан! Грядёт новый век истинной веры… — драматическим шёпотом произнёс Али, и в его узких глазах мелькнула неуёмная алчность. — Я не буду претендовать ни на одну монету из твоей награды, о дядя, но позволь мне лично обагрить свой меч кровью этих нечестивцев!

— Какой меч? — тихо фыркнул Ходжа. Племянник начальника городской стражи хлопнул себя по бедру — увы, его пальчики натолкнулись лишь на пустые ножны. Багдадский вор прикинул в руке вес его клинка, сделал пару взмахов и вернул оружие.

— Держи крепче, ниндзя в тюрбанчике! И носи в кармане справку о том, что сабелька сувенирная. А то менты отберут или ещё, не дай бог, порежешься. Сунул разок мимо ножен — и сам себе евнух…

— Я… убью вас!

— Остынь, дурак, — сквозь зубы бросил Шехмет. — Никто не тронет этих двоих, пока я лично не переговорю с визирем. Даёте ли вы слово явиться во дворец по первому моему зову?

— Да, — не сговариваясь, кивнули Лев и Ходжа.

— Нет, — нехорошо улыбнулся Али, с размаху опуская рукоять своего меча на затылок родного дядюшки. Командир стражи рухнул без звука, даже чалма не спасла его от рассчитанной тяжести удара. — Нет, ибо вам двоим нет веры. Воины, все сюда! Эти преступники напали на нас!

Ходжа только и успел дёрнуть за покрывало, которым они ранее укрывались и на краю которого стоял сейчас низкий изменник. Молодой Али Каирская ртуть взвился вверх тормашками и, перевернувшись в воздухе, рухнул на плотно утрамбовавшуюся землю копчиком, но что толку?

Обернувшиеся стражники и люди каирца увидели то, что должны были увидеть. Шехмет лежит ничком, а его племянника бьют ногами под рёбра! Это уже бывший москвич не удержался, потому что не врезать этой юной сволочи было просто невозможно. То есть выше человеческих сил и против всех божеских законов! А выпрыгнувший в то же мгновение из-под крыши хитроумный шайтан с радостью подлил масла в огонь:

— Бейте их, о доблестные воины! Отомстите за смерть своего… э-э… господина и его верного племянника! Режьте их, рубите их, протыкайте их, кусайте их, оскорбляйте немусульманскими словами, я вам подскажу, э-э…

В общей суматохе, наверное, только белый ослик не потерял головы. Эмир встал на задние ноги, помесил воздух передними копытами и с ужасающим рёвом, от которого сам шайтан заткнул уши, бросился на врага! Стражники, не раздумывая, сыпанули в стороны, а в образовавшуюся брешь рванула наша троица. Хотя, если представить себе относительно небольшую территорию постоялого двора и общее количество преследователей, становилось ясно, что далеко бы они не убежали, если бы… Оболенский с разбегу не стукнулся головой в твёрдую грудь проходящего человека.

— Окстись, нехристь, куда прёшь?

— Чё?! — обалдело вытаращился Лев.

— Чё, чё, — добродушно фыркнул высокий бородач с русыми кудрями, в славянском платье. — Смотри, говорю, куда прёшь, дурында азиятская!

— Не зашиб он тя, Садко? — К бородачу подошли ещё четверо крепышей, и на ресницы Оболенского навернулись искренние слёзы…

— Братцы… русские… православные, свои… свои!

— Вы гляньте, и впрямь не азият узкоглазый, а наш человек, — загомонили русские купцы, окружая плачущего Лёвушку. — Небось в полон был угнан да продан. Измаялся, поди, без родимой сторонушки? Да энтих скоморохов с копьями ты, мил-человек, не пужайся. Небось своего-то не выдадим! А ну, молодцы, засучай рукава! Тока до смерти никого не бить, нам тут ещё расторговаться надоть…

Каким чудом в караван-сарае Бухары именно в тот день оказались русичи, история умалчивает. В принципе, я охотно поверил Насреддину и не потребовал архивно обоснованных доказательств. Торговые связи Востока и Древней Руси и так широко известны, а уж как только судьба не швырялась отважными новгородцами, пробивавшимися со своей пушниной, смолой, пенькой и стоялыми медами аж до Индии и Китая! Трусов среди ушкуйников и русских купцов не было по определению, так что эту короткую драку городские стражники и храбрые барсы Али Каирского запомнили надолго…

Сами понимаете, люди Каирской ртути привыкли бить большим числом меньших, по принципу «трое на одного и лучше сзади». Бывшие бандиты и разбойники, они уютно пристроились под рукой власти, благо всегда дающей возможность пограбить. Городские стражники вообще не рассчитывали свои силы на мордобой, собственно, одного вида их длинных копий, тяжёлых щитов, изогнутых мечей и непробиваемых шлемов в единстве сомкнутого строя было более чем достаточно, чтоб разогнать любую толпу уличных бунтовщиков!

А встав лицом к лицу с теми, кто едва ли не ежедневно защищал свою жизнь и товары, бухарцы несколько удивились суровому спокойствию противника. Однако приказ есть приказ, и поощряемые провокационными выкриками шайтана, стражники каирца сделали так называемую глупость дня — пошли в бой…

— За Русь! За Новгород! За Садко-о!

Дальше мешанина, махалово и мочилово…

Кстати, само имя купца Садко встречается в старых летописях не один раз и не у одного человека, но важным на тот момент было не это. Важным было лишь то, что десяток русских богатырей стенка на стенку уложили вчетверо превосходящего противника! И рычащий Лев Оболенский, потомок древнего дворянского рода, дрался в первых рядах до тех пор, пока наконец-то не был утащен за шиворот бдительным Насреддином. После чего, не найдя «причину» драки, русичи заботливо растащили тела недобитых по тенистым местам и на особо ушибленных побрызгали водичкой. Ну чтоб всё по чести, без обид…

— С этими благородными иноверцами, твоими земляками, ничего не случится, поверь! Они же в первую очередь купцы, а Бухара никогда не посадит в зиндан того, кто приносит ей прибыль, — успокаивающе объяснял домулло, осторожно промокая мокрой тряпочкой большущую шишку на лбу всё ещё горящего боевой эйфорией друга. — Мы на другом конце города, нас, конечно, будут искать, но я тебя спрячу, о храбрый северный медведь, ушибивший лапку! Какого безмозглого шайтана ты вообще туда полез?!

— Зуб болит, вроде шатается даже…

— Это тебе врезали тупым концом копья, а если бы острым? Я же мог остаться сиротой!

— Ты тоже здорово отпинал двоих, — осторожно щупая левый, клык языком, пробурчал бывший помощник прокурора. — Но зато мы окончательно выяснили расстановку фигур на шахматном поле. Визирь — предатель, Али Каирская ртуть — тоже, старина Шехмет вроде бы и за нас, но выведен из строя своим же племянником. Далила и Зейнаб вне игры, свалили на мусор. Абдрахим Хайям-Кар, чёрный шейх, ударит по беззащитной Бухаре со дня на день! Будем организовывать фронт народного сопротивления или по-тихому свалим в лес с Лукашенко партизанить?

— Думать будем, Лёва-джан, — пожал плечами домулло, и оба осла с ним согласились. — Я понимаю, как ты этого не любишь, но сначала мы всё-таки будем думать…

Как лично мне показалось, ИМХО Ходжа, вообще, любил, и это слово, и сам процесс, и, главное, обожал заставлять думать окружающих. Был случай, когда я подошёл к подъезду и застал этого юмориста в тюбетейке прижатым к стене в окружении трёх быстровоспламеняющихся кавказцев. Оказалось, он сделал им критическое замечание, вступившись за какую-то слинявшую егозу в мини-юбке. Но от моей помощи категорически отказался, даже чуть ли не обидевшись:

— Вай мэ, почтеннейший, неужели ты всерьёз думаешь, что я не могу один отлупить всего трёх противников?

— Да мы тебя тут заре-же-эм!

— Все трое сразу, да? — сплюнул домулло.

— Нет, — гордо выпрямился самый мелкий и самый наглый. — Сначала со мной дерись! Потом с Зауром, потом с Вахтангом!

— Мне хватит трёх ударов, чтобы ты уже не встал, — похвалился Ходжа.

— На, бей! Три раза бей! Потом я тебя убью!.

— Могу ударить три раза? Куда хочу? Как хочу? Когда хочу? Каждого?

— Да!!! — хором взревели все трое, и я на всякий случай покачал столбик палисадниковой ограды, вырвется ли из земли, если очень уж понадобится вмешаться.

— Клянитесь Аллахом, что не причините мне вреда, пока я трижды не ударю каждого из вас — как хочу, куда хочу и когда хочу, — продолжил Насреддин, закатывая рукава.

Кавказцы дружно поклялись папой, мамой и Рамзаном Кадыровым, хотя тот, что маленький, на всякий случай принял позу футболиста из «стенки» во время пенальти. Видимо, берёг главное.

— Аллах да накажет вас за нарушение слова!

— Бей уже, э-э…

Домулло кивнул и быстро отвесил каждому по щелбану в лоб. После чего развернулся к подъезду, приветливо махая мне ручкой.

— А-а, куда пошёл?! Давай дальше бей!

— Я ударил один раз, а второй и третий — ударю, когда захочу! Но сегодня мне не хочется. Может, завтра? А может, после святого праздника Рамадан? Не знаю, не решил ещё…

Три горбоносых жителя Кавказских гор так и остались на улице, неуверенно косясь друг на друга и пытаясь со скрипом понять, где же их провели и сколько им ждать второго-третьего удара, после которого они этого… такого-сякого, просто закопают!!! Последний раз мы с домулло выходили на балкон около часа ночи, эта троица всё так же стояла и думала, думала, думала…

Вот так же и в тот день, когда они добрались до маленькой зачуханной чайханы, где подавали вкуснейшие лепёшки, но никогда не было мяса, герой народных анекдотов уселся думать. Скучающий Лев успел наворовать сена, накормить ослов, пронести в обход чайханщика вяленую конину и рыбный балык и в тупом одиночестве умять больше половины, а Ходжа…

Ходжа всё это время сидел с отсутствующим взглядом, уставясь на голую глинобитную стену, и что-то невнятно мурлыкал себе под нос, перебирая чётки. Оболенский четырежды наливал ему зелёный чай и четырежды выплёскивал его остывшим обратно в чайник. На щипки, шутки и обращения домулло не реагировал, вставать с места не хотел, никаких эмоций не проявлял, никуда не спешил, и вообще, казалось, впал в полустолбнячное состояние. Он впервые повернул голову примерно часа через три, когда утомлённый жарой и вынужденным бездействием россиянин уже начал потихоньку задрёмывать, скатав под голову волшебный ковёр.

— Тебе предстоит одеться лекарем, о мой благородно храпящий друг! И на этот раз не марокканцем с клизмой, а седобородым врачевателем, владеющим тайнами женских чресел…

— Гинекологом, что ли? — не поверил такому счастью Лев. — Типа я тут пришёл для планового осмотра на предмет мастопатии и могу все бюсты перещупать?

— Сколько умных слов, наверняка все очень учёные, — одобрительно покивал герой народных анекдотов. — Произноси таких слов побольше, и стража не дерзнёт тебя задержать, а евнухи укажут путь на женскую территорию. Сам шайтан поведёт тебя дорогой греха и искушений, но, главное, не забудь в конце своего пути заглянуть в сокровищницу нашего эмира! Не бери ничего липшего, золото и драгоценности можно наворовать в другом месте. Найди сосуд, содержимым которого наш повелитель был превращен в лопоухую вьючную скотину. Ребе Забар ждёт нас, не стоит его подводить…

— Опять евреи рулят мировой политикой?

— Увы, возможно, в том проявляется воля и умысел Всевышнего, — без лишнего фатализма согласился Насреддин. — И не беспокойся о визире, он будет очень занят.

— Чем?

— Кем, — поправил домулло. — Мною.

— В каком смысле?! — Льву вдруг совсем не понравилось умиротворённое спокойствие друга. — Погоди, ты что, намерен ему сдаться? Думаешь, пока он будет отплясывать финскую польку вокруг твоей связанной особы, это позволит мне, не привлекая внимания, сделать своё чёрное дело? А если тебя случайно не казнят сразу же, то кому прикажешь вытаскивать твою легендарную задницу из зиндана, опять мне?!

— Сколько вопросов, а ответ один — да. — Ходжа сглотнул голодную слюну, сунул нос в остывший чайник и жадно набросился на уцелевшую половину лепёшки и солёный рыбий хвостик.

— Ты псих и самоубийца, — обречённо вздохнул Оболенский, расчесал кудри пятернёй и согласился: — Хрен с тобой, плановик-затейник, зови осла!

Белый эмир, оценив идею и воодушевлённо прядя ушами, изо всех сил старался помочь двум аферистам составить хотя бы приблизительный план дворца, гарема, сада плюс всех прилегающих территорий. Заколдованный человек прекрасно понимал всё, что ему говорят, и всё, что с ним произошло, а потому пусть и не мог адекватно ответить или написать, то хотя бы кивал и чертил копытцем на песке основные линии переходов, комнат и зданий.

Меньше чем за полчаса бывший помощник прокурора вполне сносно уяснил для себя, с чем придётся иметь дело и по какой вражеской территории ему предстоит пройтись огнём и мечом. Это фигуральное выражение, в реальности он мог надеяться лишь на недорогой маскарад Айболита от гинекологии и собственное мужское обаяние. Последнего-то у него как раз хватало в избытке, хотя сам факт похода в гарем не радовал абсолютно. И дело даже не в том, что, как заметил один бдительный критик, укатали сивку крутые горки: чтобы укатать здоровяка Оболенского — трёх гаремов было бы мало! Нет, причина была совсем в ином.

В той самой маленькой смятой бумажке, которую он не так давно вынул из кармана убитого еврейского юноши. Текст. Одно короткое слово, написанное коричневыми чернилами. Не владеющий арабской грамотой москвич никогда бы не прочёл его, если бы не видел, как эти буквы аккуратно выводила любимая женская рука в тонких звенящих браслетах. На записях в книге у кади, в договорённостях о земле, в расчётах с караванщиками она везде писала только своё имя — Джамиля…

Почему Лев скрыл это от друга? Не знаю. Ходжа тоже не знал. До поры это оставалось тайной нашего героя, хоть и обжигало ему сердце. Он быстро взял себя в руки, построжел и постарался максимально запомнить тот план, что старательно, но неумело рисовал белый ослик. Разработка мелких деталей затянулась почти до сумерек, когда Ходжа неожиданно приложил палец к губам:

— Не оборачивайся, уважаемый, похоже, сюда кто-то крадётся…

— И, судя по пыхтению, их двое, а если взять во внимание стук копыт, то один из них точно шайтан, — навострив уши, пробормотал Оболенский. — Мигни, когда встанут за дверью, о'кей?

— О'кей? — не понял домулло.

— «Якши» по-вашему, — не повышая голоса, огрызнулся Лев. — Ненавижу, когда ты тормоз включаешь.

— О'кей, о'кей, о'кей, — примирительно прошептал Ходжа, делая вид, что просто так икает. Подождал минуты три, не сводя взгляда с грубосбитой двери за спиной друга, и наконец старательно моргнул обоими глазами.

— Гав! — грозно рявкнул Багдадский вор, вскакивая на ноги и пинком распахивая дверь. Стоявший за ней человек с копьём ловко успел отпрыгнуть.

Ловко, но неудачно, в том смысле, что обеими ногами попал на длинный хвост подталкивающего его шайтана. Вопль боли, изданный нечистым, посрамил всех павлинов, ишаков и павианов, вместе взятых!

— Не свезло мужикам, — меланхолично определил Оболенский, глядя, как взбешённый шайтан мстительно пытается откусить нос своему подельнику, а тот отбивается от него, вереща, как запрещённый исламом поросёнок. Минутой позже, бросив копьё, визжащий убийца с характерным пятном на лице исчез за поворотом, но прихрамывающий нечистый так резво кинулся в погоню, что её результативность не оставляла сомнений — этот мусульманин пойдёт на фарш…

— Кто там был?

— А помнишь того фаната, что приставал к нам то пьяницей, то проповедником? — обернувшись, доложился россиянин. — Видать, наш шайтанчик убедил его совершить нечто «богоугодное», приперевшись к нам с финкой на палке.

— Вах, но чего тогда они так быстро убежали? Не зашли, не сказали «салам алейкум», не выпили с нами чаю? Зачем теперь между собой дерутся?

— Я ж и говорю: не свезло. С мозгами конкретная проблема, причём у обоих… И вот что, Ходжа, у вас в Бухаре есть какие-нибудь приличные ночные клубы?

— Ночью всем праведным мусульманам пристойно спать, но я, кажется, понимаю, о чём ты, — подумав, сообразил домулло, решительно встал, накинул халат на плечи и забекренил тюбетейку на манер десантного берета. — Ты прав, завтра у нас с тобой может уже и не быть. Так пойдём и достойно отметим эту волшебную ночь, дарованную нам Аллахом, в самом непотребном заведении для таких отпетых ослушников шариата, что туда и стража не рискует входить меньше чем вдесятером!

Скажу сразу, несмотря на устный рассказ одного из свидетелей всех описываемых здесь событий, лично я не могу указать данное место на карте современной Бухары. Возможно, его переименовали и даже перестроили под безобидную аптеку. А в те сказочные времена это была самая грязная, буйная, преступная, злачная и смертельно опасная чайхана в западной части города, в квартале бедноты, уличного отребья и прочего социально опасного элемента. Забегаловка называлась гордо: «Одноногая лошадь»! Что уже само по себе свидетельствовало о наркотической зависимости её совладельцев, двух братьев-близнецов из Чуйской долины.

Но, с другой стороны, пожалуй, лишь там наших отчаянных парней не достал бы никто — городской страже (а уж тем более и любым проповедникам) вход в чайхану был строжайше запрещён. А смело рискнувших безумцев потом находили холодными трупами за арыком или, чаще всего, не находили вовсе…

Возможно, эту историю стоило бы обозначить примерно следующим образом: «Ходжа Насреддин и Багдадский вор проявляют чудеса хитроумия, посрамляют коварного наглеца Али из Каира и сорок его молодцов, храбростью превосходящих снежных барсов!» В принципе я бы убрал слова «наглеца» и «снежных барсов», но домулло настаивал, что всё было именно так и велеречивость, обильно перемешанная с напыщенностью и преувеличениями, есть их литературная восточная традиция! Пришлось подчиниться.

Ослов они оставили в караван-сарае, брать их с собой смысла не имело, а эта спевшаяся парочка преотличнейше могла постоять за себя, если уж что…

В бедняцкий квартал шли пешком, осторожно, с опасениями, ибо дураков-грабителей с кривыми восточными кинжалами во все времена хватало с избытком. Впрочем, широкоплечая фигура Льва плюс уверенная походка, грозный взгляд из-под бровей и тяжёлые кулаки на корню гасили любые глупые мысли показать этому батыру ножик или потребовать полтаньга залить горящие трубы.

Ходжа уверенно вёл Оболенского тайными закоулками, тёмными местами, узкими проходами меж облупленных стен и покосившихся заборов, минуя туалетные лужи и помойные ямы, незапоминающимся, сложно запуганным маршрутом прямо к полузаросшему бурьяном пустырю. Даже зоркий глаз Льва не сразу разглядел уводящую под землю старенькую замызганную дверь, из щелей которой пробивались рассеянные лучики оранжевого света.

— Кто? — тихо спросили два здоровенных валуна, на поверку оказавшиеся сидящими на корточках «швейцарами».

— Возмутитель спокойствия и Багдадский вор! — гордо ответил Насреддин.

— Куда?

— Куда все!

— Зачем?

— Оттопыриться! — перехватил инициативу Оболенский, но прокатило, охранники кивнули и вновь превратились в безмолвные и неприметные глыбы.

Ходжа церемонно распахнул калитку и с поклоном пропустил россиянина вперёд. Высокому Оболенскому пришлось скрючиться в три погибели, протискиваясь к сияющему свету, жуткой смеси запахов пота, вина и шашлыка, к дикой музыке бубнов, флейт и барабанов, туда, где день и ночь шёл нескончаемый праздник жизни!

— «Одноногая лошадь»… — мечтательно простонал домулло, когда они ввалились в главный зал. — Если бы законы шариата писались здесь, мир был бы куда как веселее!

— Клуб «Распутин» отдыхае-эт, — завистливо признал Лев, озирая кутящих посетителей, заставленные едой дастарханы, полуголых танцовщиц и облако голубовато-розового дыма из сотни кальянов. Запрет на употребление наркотиков тут был явно не в ходу. Впрочем, как и все другие запреты.

Кареглазый юноша лет пятидесяти, из «вечно молодых, вечно пьяных», быстро провёл их к свободному столику, поймал подброшенный Насреддином дирхем и умчался за вином. Два друга откинулись спиной на драные подушки и, получив первый чайник красного, с головой ушли в нирвану…

— На этот раз тебя совсем не тянет домой, почтеннейший, — после двух пиал начал Ходжа, щёлкая фисташки.

— Не трави душу. Если я научился об этом помалкивать, ещё не значит, что я забыл о доме.

— Разве джинн с непотребным именем и доброй душой не вернёт тебя в тот же момент, из которого взял?

— Не в этот раз. — Лев махом осушил свою пиалу. — Старина Бабудай честно признался, что не покладая рук пашет на того психа.

— Хайям-Кара?

— Его самого, я ж говорил, что мы встречались на днях. Хорошо так побеседовали, обсудили взгляды на жизнь, поискали консенсус в поэзии…

— Помню, но, к сожалению, ты не убил его?! — страдальчески опустил брови домулло, поднимая пиалу в честь геройского друга.

— Нет, — вынужденно признал честный помощник прокурора. — Дал разок по физе, не удержался, смазал так, слегонца, левой… Только тапки мелькнули!

— Тогда ты труп, Лёва-джан! Нет, мы оба трупы…

— Хороший тост. Выпьем?

Им вновь принесли новый расписной чайник с контрабандным румийским вином. Тем самым, оттенка багрово-красного рубина, чью живительную влагу восхваляли все великие стихотворцы Востока от Саади до Хайяма. Сколько прекрасных строк посвящено запрещённому Кораном вину! Сколько божественных образов, чудесных слов, сколько дивных ассоциаций, вспомните?

Бесценный дар лозы Тамани, животворящий огонь, пробуждающий старцев, мудрость веков, радость юношей, мечта богатого, утешение бедного, ответ на все вопросы бытия, разгадка тайн мироздания, слеза любви, солнце в бокале, жизнь после смерти, исток вселенной, сокрытая милость Аллаха, песня в кувшине, алый лал, мерцающий в сосуде, ночь, выпитая одним глотком, поцелуй тысячи прекрасных женщин, губы пери, предвкушение ласк небесных гурий…

— Для нас танцуют, Лёва-джан, брось девушке монету!

— Не вопрос, но я хочу видеть «укус пчелы». Сколько ни пытался найти нечто подобное в Москве, наши на такое не тянут.

— За пару серебряных она станцует это у тебя на коленях!

Оболенский восторженно опрокинул следующую пиалу и самодовольно кивнул. Стройная девушка в пёстрых тканях, замотанная вуалями с ног до головы, прыгнула к их столику, бешено вращая узкими бёдрами. Впрочем, для двух опытных мужчин ширина бёдер дешёвой танцовщицы не казалась особенно важной.

Тем более что для каждого из нас даже само понятие ширины или узости — сугубо индивидуальная штука.

— По-моему, она тебе намекает, Лёва-джан!

— С чего ты взял, что мне? Она явно на тебя нацелилась…

— Вай мэ, мой недогадливый друг, — покровительственно улыбнулся Ходжа. — Если бы ты знал тайный язык восточного танца, то легко прочёл бы в движениях её бёдер примерно следующее… «О прекрасный юноша, красотой подобный тюльпану, мужеством — полосатому тигру, а ясностью взора — владыке небес соколу! Твой стан пленил мою душу, твои ресницы пронзили моё сердце, твоё тело зажгло ответный огонь в моей груди! Возьми же свою верную рабыню, заключи меня в пылающие страстью объятия, утоли жажду любви в моих устах, стань господином моей нежности и падишахом этой ночи!»

— Карданный вал мне в заднюю дверцу, — поражённо выдохнул Лев. — И что, вот всё это одним качанием бёдер так и сказала?!

— Танец живота красноречивей и откровенней слов, — тонко улыбнулся домулло. — Иди же, о счастливейший из смертных! Брось в неё ещё три монеты, и, если хоть одна попадёт прямо в пупок, эта таинственная красавица разделит с тобой постель.

— Я промазал…

— Что?!

— Промазал. — Бывший москвич удручённо вернулся на своё место и отхлебнул из пиалы друга. — Не попал в пупок. Да и как я мог попасть, когда на ней столько тряпок наверчено?

— Пойди и попробуй снова. Быть может, она стоит дороже трёх монет…

— Вот сейчас чуток разденется, я увижу цель и пойду, — определился Лев.

Домулло вновь наполнил пиалы и крикнул, чтобы подали ещё и чай, а к чаю орехи в меду, шарики творога с кунжутом и варенье из белой узбекской черешни. А бубны и барабаны бились в одной мелодии, всё более наращивая темп, всё яростней звенели монисто, всё бешеней вращались бёдра, а подведённые глаза под чёрной вуалью сверкали молниями!

Нет в мире танца, равного танцу живота, нет такой неутолимой страсти в пластике каждого движения, нет столь изысканной гармонии отточенных веками поворотов, изгибов талии, дрожи плеч, линии бровей! И вот вдруг заученность поз становится волшебной импровизацией, капли пота звенят, разбиваясь об пол, как горный хрусталь, запах мускуса и разгорячённой кожи сводит с ума всех присутствующих, но круглое колено танцовщицы всё чаще и чаще оборачивается в сторону того единственного мужчины, который сегодня получит — всё! Истинный танец живота — не обещание, не намёк, не искушение, это — дар…

— Ходжуля, мне кажется или она…?!

— Вай дод, Лёвушка, ты прав, она начала раздеваться, она хочет нас обоих!

— Блин, я не об этом!

— А о чём ещё, о глупец? Посмотри на ритм её бёдер, они ясно говорят, что она уже вся…

— Идиот озабоченный, — рыкнул бывший помощник прокурора, сбрасывая с плеча руку нетрезво-обмякшего товарища. — У неё пузо волосатое-е!

Оболенский успел откатиться в сторону, а «танцовщица» одним прыжком прильнула к Насреддину и, нежно обняв его за шею, прошипела:

— Одно лишнее движение, Багдадский вор, и твой друг умрёт! У меня нож.

Это Лев отлично видел и сам, тонкое лезвие упиралось в бок Ходже и наверняка не было тупым театральным кинжальчиком.

— Сейчас мы с твоим другом встанем и уйдём отсюда, а потом ты выйдешь и пойдёшь, куда я скажу. Будешь послушен, и он доживёт до встречи с тобой.

— А если нет?

— Ай-ай-ай, тогда он умрёт прямо сейчас, и его кровь будет на твоих руках.

— Которыми я сразу сверну тебе шею, трансвестит поганый, — честно предупредил русский дворянин, наливаясь здоровым гневом. — Пока ты молчал, шавка каирская, я не был уверен в том, с кем имею дело. Глазки накрасил, усики сбрил, ручки вымыл и типа готов, весь из себя сплошная Шахерезада Ивановна?! Ох, прав был наш бывший градоначальник, запрещая таким, как вы, парады в столице…

— Да, я Али Каирская ртуть, — высокомерно вскинулся племянник Шехмета. — Я сам…

На миг он заткнулся, потому что подошедший мальчик поставил перед бледным Ходжой чай и варенье.

— …я сам выследил вас, я не побоялся войти в это вместилище греха и порока, и я не уйду отсюда, не обагрив вашей кровью свой дамасский клинок!

— Ты вообще отсюда не уйдёшь, — прямо заявил Лев.

— На улице сорок моих молодцов. И они примчатся сюда по первому зову своего господина!

— А вот это стоит проверить, — неожиданно предложил доселе молчащий домулло, одним коротким движением приподнимая чайник. Струя кипятка не больше пары секунд лилась на чёрный подол «танцовщицы», как раз туда, где у нормального мужчины находится…

— А-а-а-у-у-а-ай-й-уй!!! — на совершенно непередаваемой ноте взвыл Али Каирская ртуть, завертевшись винтом на месте. Его вопль оглушил всех, кто находился в этот час в «Одноногой лошади». Музыканты прекратили игру, люди зажимали ладонями уши, пьяницы трезвели на глазах, ослушники шариата вновь возвращались на стезю праведности, и даже ушлый шайтан, наверняка прятавшийся под какой-нибудь кошмой, испытал чувство здоровой зависти — он так вопить не умел.

Когда Ходжа поставил чайник на место, то гордого, но обваренного храбреца из Каира в помещении уже не было. Если на выходе его действительно ждали сорок молодцов, подобных снежным барсам, то, не получив приказа, они наверняка пустились догонять своего резво убегающего командира. По крайней мере, Бухара никогда больше не слышала даже имени этого молодого негодяя…

— Ты в порядке? — уточнил Оболенский, похлопав по спине улыбающегося друга. — Ну и ладушки… Официант, я требую продолжения банкета! Ещё вина и свежий чай, этот у нас как-то быстро кончился…

А минутой позже музыка заиграла снова, завсегдатаи опомнились, переспросили друг друга, что же это было, не вспомнили и, привычно прокляв заведомо невиновного нечистого, спокойно окунулись в круговорот привычных грехов. Вновь рекою лилось запрещённое вино, звучали песни о плотской любви отнюдь не соловья и не к розе, дробно стучали игральные кости, а грудастые танцовщицы отважно сбрасывали немногочисленные одежды себе под ноги всего за несколько монет. По обоюдному решению Льва и Ходжи вечер удался!

…Утро. Первые крики муэдзинов. Всё ещё сонный город сладко нежится в быстро тающей рассветной дымке, припоминая остатки развеянных снов. А маленькие серебряные звёздочки, жалобно тающие в золочёной голубизне неба, изо всех сил машут лучами-ладошками миру, не прощаясь насовсем, но обещая вернуться при первых же сумерках, озарив Бухару сияющей улыбкой, и подарить каждому, кто не спит, хотя бы минуту счастья!

Звёзды вообще невероятно щедры к людям, если вдуматься, сколько тысяч лет они просто так, даром, не задумываясь, дарят свой свет людям. Неважно каким — звёзды об этом не задумываются, неважно зачем — иногда факт дарения важнее того, кому и зачем это предназначено, благодарили ли тебя, прошёл ли подарок незамеченным — всё неважно… Важен свет! Запомним это…

Я иногда даже завидую звёздам. Ты ничего не делаешь, просто остаёшься самим собой, а тебя всё равно хоть кто-то да любит! Смотрит на тебя задрав голову и любит! Ни за что, просто так, платонически, без надежды заговорить, коснуться губами, но искренне веря, что каждый вечер на небе родится ещё одна, новая, светлая и чистая звезда…

А по улицам благородной Бухары широким свободным шагом шли двое мужчин, высоко задрав подбородки, веря в предопределение и ни о чём, абсолютно ни о чём не думая! Это, кстати, было по разным причинам. Лев Оболенский просто ещё не проснулся, его подняли, но не разбудили. Мучающийся дичайшей головной болью после вчерашнего Насреддин кое-как сумел обрядить его в нужный вид и вытолкал на улицу. Бывший москвич так и топал на полуавтомате, с гордо задранным подбородком, потому что практически спал.

А вот домулло не опускал чела единственно из опасения, что если эта дико гремящая тыква с ушами хоть на миг посмотрит себе под ноги, то просто отвалится и упадёт. Причём это его как раз таки и не останавливало, он рад был избавиться от головной боли самыми радикальными средствами (ибо достало!) и шёл во дворец в слепой надежде, что палач не взял выходной по уходу за огородом и в один миг навеки избавит его от этого сволочного похмелья! Но прежде он — возмутитель спокойствия и герой народных анекдотов — из самых благородных побуждений сдаст малоизвестный адрес «Одноногой лошади», чтоб эту грязную лавочку, поящую честных мусульман палёным вином, наконец-то прикрыли раз и навсегда, на веки вечные, во славу Аллаха, аминь!

— Слышь, брателло, ты не слишком нарывайся там…

— О'кей.

— Я имею в виду, что постарайся не быть казнённым хотя бы до вечера.

— О'кей.

— А то знаю я тебя. Пошлют к палачу садиться на кол, а ты хоть крем-то с собой взял?

— О'кей.

— Это была неприличная шутка с гейским подтекстом! — не выдержав, сорвался Лев. — Какого лешего ты всё время окейничаешь?! Выучил новое слово, да?!

— Лёва-джан, вот… чё ты… как этот? Нет чтоб предложить близкому другу опохмелиться, он разговорами достаёт… чтоб шайтан надул тебе в воду во время утреннего омовения и ты это видел, а всё равно умылся!

— Майн гот, а при чём тут я? Не умеешь пить, не берись! — облегчённо выругался свежий, как йогурт, россиянин. — Надо было сразу сказать, похмелье штука деликатная и требующая к себе вдумчивого отношения. Стань вон там, у арыка, в тени под деревцами, и жди, я быстро.

Метнуться до ближайшей чайханы, обложить хозяина матом, вытребовать чашу холодной араки, честно отдать за неё целый дирхем, не оборачиваясь, левой рукой спереть у счастливого чайханщика два золотых и той же липицуанской рысью вернуться к другу, не расплескав ни капли, — на такое мог быть способен только настоящий Багдадский вор.

— Ты мой спаситель, — жалобно всхлипнул Ходжа, принимая дрожащими руками глиняную плошку с драгоценным напитком. В два глотка он покончил с водкой, и его глаза заблестели…

— Подлечился? — уточнил Лев. — Теперь освежился по-быстрому и пошли!

Не успел домулло опомниться, как был безжалостно окунут в тот же арык с головой, и добрых пару минут верный друг полоскал его в жёлтой воде туда-сюда за шиворот, как енот в цирке.

— Не умеешь — не пей! Запретил тебе Аллах алкоголь — слушайся! Ему с утра в тюрьму, а он нажрался, как Карлсон с фрекен Бок! Не стыдно, а?!

Ходжа сначала булькал и брыкался, а потом успокоился и даже попускал пузыри, изображая довольного бегемота…

— Полегчало?

— Воистину! Пусть Всевышний в раю так же макает тебя в память о том удовольствии, которым ты отпраздновал моё утро, — церемонно поклонился мокрый домулло, поочерёдно касаясь кончиками пальцев груди, губ и лба.

— Ничего, на такой жаре обсохнешь быстро. Куда мы теперь, прямо во дворец?

— О нет, мой торопливый друг, сведущий лишь в вопросах неведомого праведному мусульманину опохмеления. Сначала нам надо придать тебе облик лекаря по тайным женским болезням.

— Короткий халатик нараспашку, эффектный чепчик с красным крестом и белые чулочки?

— Такого лекаря предпочли бы многие мужчины, — прикинув образ, согласился некраснеющий герой анекдотов. — Но ты идёшь к жёнам эмира, а значит, евнухи гарема должны принять тебя за своего.

— Кастрироваться не дам!!!

— Вай мэ, зачем так орать, всех верблюдов перепугал, — укорил Ходжа, пока проходившие слева караванщики с трудом успокаивали доселе флегматичных животных. — Конечно, как ты выражаешься, «реализм — великая вещь!», но на этот раз мы опять пойдём путём простого обмана…

Денег у соучастников хватало, поэтому, не желая привлекать к себе ещё большего внимания, они просто посетили две-три лавочки, законопослушно экипировав Оболенского на энную сумму золотых. Ему досталась подушка на живот, имитирующая то ли нездоровую полноту, то ли невозможную беременность. Длиннющий парчовый халат китайского фасона, с широким поясом, увешанным целой кучей волшебных амулетов, как то: сушёная лапка курицы, кривой нож-серп с арабскими письменами, пучок перьев чёрного орла, серебрёное зеркало, изогнутый козий рог, два бледно-жёлтых птичьих черепа, прутья саксаула без колючек и специально выдолбленная сухая тыква с затычкой, сплошь исписанная тайными китайскими иероглифами.

На самом деле, расписывая такие вещи, юморные китайцы, я полагаю, нагло ржали в голос и несли кисточками всякую хрень, но кто будет это читать со словарём? Никто. А значит, тайна-а, а тайна-а завораживает…

Льву нацепили седую бороду, держащуюся на специальных крючочках за ушами. Водрузили на голову зелёную войлочную шапку под метр высоты и крепко примотали белыми тканями на манер чалмы. Но самое главное, ему дали примитивные круглые очки и с ног до головы увешали знаменитыми арабскими назер бонюк — амулетами от сглаза!

— Ходжа, ты уверен, что врач-гинеколог должен выглядеть как… как… я даже не знаю, какой кретин согласится в таком виде выйти, на улицу?! — стонал бывший москвич, мелодично позванивая при каждом шаге.

— Ты капризен, словно любимая тёща эмира, — равнодушно отмахивался домулло, локтями прокладывая дорогу в толпе. Многие идущие навстречу бедняки норовили успеть поймать и поцеловать края халата Оболенского. Когда у тебя нет денег на лечение, то, возможно, одно лишь прикосновение к одеждам врача само по себе подарит долгожданное исцеление…

— Видишь, как ты нравишься людям? Один вид твоей бороды вызывает почтение! Ибо если лекарь женских болезней умудрился дожить до седин и не был ни разу обезглавлен ревнивым мужем, это говорит о многом…

— Ходжа, ты сказал «ни разу не был обезглавлен»?

— Не цепляйся к словам, почтеннейший! На чём ты меня перебил? А-а, воистину, это говорит о многом, ибо лекарь женских болезней имеет право осматривать женщину лишь через зеркало и не касаясь её сокровенных тайн похотливыми руками!

— А если и касаясь, то лишь руками в варежках? — навскидку угадал Оболенский, заслужив довольный кивок друга.

Общую поведенческую концепцию он уже уловил, всё-таки не первый раз на Востоке. Да и культурное воспитание современного жителя России не позволило бы ему воспылать грешными мыслями, осматривая бедных больных женщин. Лев о женских хворях, разумеется, кое-что как-то где-то краем уха приблизительно слышал. То есть был уверен, что там всё как у мужиков, симптомы общие — сыпь, чесание, покраснение, ну и так далее…

Знай он, что на деле всё не совсем уж так, а зачастую и близко не так… наверное, потребовал бы смены имиджа. Но по плану ослика-эмира выходило, что кратчайший путь к сокровищнице идёт именно через гарем! А значит, образно выражаясь, придётся нырять в тазик с головой…

— Дошли, — тихо пробормотал домулло, невольно останавливаясь на широкой площади перед дворцом. — Шутки кончились, о мой благородный товарищ по плутням и героическим деяниям… Иди первым.

— Почему я?

— Потому что, как только тебя перестанут расспрашивать и обыскивать, коварный визирь захочет видеть лекаря, невесть с чего пришедшего в гарем. Но, прежде чем он увидит твоё запоминающееся лицо, стражники должны доложить ему о поимке самого Ходжи Насреддина!

— Понятно, — скрипнул зубом бывший помощник прокурора. — Сколько у меня времени потом?

— До ночи, — навскидку прикинул Ходжа. — Меня вряд ли казнят сразу, я буду кормить их сказками, слухами и сплетнями, а поняв, что все сказанное мною лишь базарная ложь, утром меня кинут в лапы палача…

— Будут пытать — не сдавайся, помни о пионерах-героях!

Насреддин улыбнулся другу. Они молча и крепко обнялись на прощанье. Каждый прекрасно понимал, что весь план шит белыми нитками, причём гнилыми и неопрятно, а значит, степень обоюдного риска не предполагала возможности будущей встречи. Причём даже на небесах.

Ну, в том смысле, что каждый попал бы в свой рай — Лев к праведникам в кущи, Ходжа — в шатёр к гуриям. И ещё вопрос, кстати, кто из них веселее бы проводил время. Впрочем, сами парни этой темы в приватных разговорах за бутылкой касались неоднократно, и после долгих (некровопролитных) споров каждый оставался при своём, то есть — свой рай по-любому лучше!

А уже минутой позже Лев Оболенский — Багдадский вор, посрамитель шайтана, враг эмиров, падишахов, беков, баев и прочих (не рифмуйте!) — шёл уверенной походкой, нехарактерными для пожилого человека широкими шагами навстречу судьбе.

— Подъём, Чонкины! — громогласно приветствовал он двух задремавших у входа стражников. — Что, солдат спит — служба идёт?

— Мы не спим, о почтеннейший, — не сразу вскинулись два рослых бородача. — Но кто ты, о человек в странных одеждах?

— Гинеколог с венерологическим креном!

— Прости тебя Аллах, — дружно отодвинулись стражи, прячась за щиты. — Не будем спрашивать, чем ты так прогневил Всевышнего, только зачем ты направил стопы свои к дворцу нашего премудрого эмира?

— Братва, — повинился Оболенский, поняв, что с такими закидонами его могут и не пустить, — давайте ещё раз познакомимся. Итак, чтоб вам было понятнее, я — добрый доктор, то есть врач, в смысле лекарь.

— А-а… ты же вроде назвал себя другим, странным и богопротивным словом?

— Гинеколог? Не обращайте внимания, хлопцы, это не ругательство, это лишь зимбабвийское пожелание увеличения мужского достоинства! Гинеколог вам! Так понятнее?

— Вай мэ, — единодушно обрадовались бородатые воины. — Какой вежливый аксакал, как красиво пожелал нам чего следовало… И тебе гинеколог, почтеннейший! Два раза гинеколог!

— И мне, — согласился Лев. — Так я пройду? Меня там в гареме евнухи дожидаются.

— Им «гинеколог» не желай, обидятся, — напомнили нашему герою, безропотно распахивая перед ним ворота. — Доложись второй страже, уважаемый, они проводят тебя к третьей, а те скажут визирю. Воистину, никто не войдёт во дворец без его ведома…

Оболенский по-военному козырнул, поправил сползающие на нос очки, прошёл сквозь неширокий, посыпанный песком дворик до следующей пары стражников. Там он уже вёл себя умнее, сразу представился лекарем для гарема и был сопровождён в покои для благородных посетителей. Его передали с рук на руки третьей страже, которая и умчалась с докладом к визирю Шарияху, минут на десять оставив Лёвушку одного.

Погуляв взад-вперёд по маленькой комнатке, потыкав пальцем в ковёр на стене и потопав как следует по мраморному полу, новоявленный диверсант убедился, что за ковром никого нет и в подземные тюрьмы-зинданы прямо отсюда скорее всего он никак не провалится. По сути-то, ни малейшей нужды в такой проверке не было, просто он не знал, чем убить время. Визирь не спешил, а по условиям их плана примерно через полчаса после выхода Льва к воротам Насреддин должен будет сдаться городской страже. Было бы не особо приятно, если из-за банальной задержки в делах глава Бухары примет Льва и Ходжу одновременно, безоговорочно разоблачив обоих!

Честно говоря, я до сих пор не могу сам себе внятно объяснить, почему они не воспользовались летающим ковром-самолётом, или, по-восточному, очучан-паласом. Ведь по идее было куда как проще сесть на коврик, произнести волшебные слова и, тихой звёздной ночью перелетев через дворцовую стену, тихонечко приземлиться на территории парка с фонтанчиками. А там уж до гарема рукой подать, если действительно надо, так уж надо, до зарезу, тратить на него время! Я бы обошёлся, раз вопрос стоит о цене собственной жизни и жизни лучшего друга, но ладно…

— И всё-таки почему Лев не полетел на ковре?

— Вай мэ… — поражённо вытаращился на меня Насреддин, даже отложив на минутку вазочку с пломбиром. — Воистину, Андрей-джан, ты мудр, как девяностолетний аксакал, окончивший сразу три медресе, наизусть читающий Коран с любой суры, взад и вперед, понимающий все его толкования от слов пророка Мухаммеда (да сохранит его Аллах и помилует!) до тайных мыслей Ибн-Сины и бесстрастных прозрений крутящихся дервишей…

— Я серьёзно!

— И я серьёзно, уважаемый, — клятвенно заверил домулло. — Каждое моё слово — истинная правда! Ибо разве посмел бы я, недостойный, осквернить свой язык ложью в доме благородного человека, оказавшего мне честь предоставлением еды, гостеприимства и крова?! Укуси меня шайтан так, чтоб я не мог сесть, не кривясь от боли, и ходил в непочтительной для праведного мусульманина позе, если я вру!

Пару минут мы тревожно косились по сторонам в опасении, что из-под дивана или кухонной плиты выскочит маленькое рогатое существо с кривыми копытцами, проплешинами на хвосте и ятаганно заточенными клыками. Увы, видимо, Ходжа не врал…

— Тогда в чём причина? — сдался я.

— Нам это просто не пришло в голову. — Так просто?!

Домулло улыбнулся, без малейшего чувства вины разводя руками. Ему не было интересно, почему они не поступили так, как поступил бы я. Он вообще относился к жизни довольно легкомысленно, а где-то даже преступно-самонадеянно. Уже одно то, как он пошёл сдаваться властям Бухары, это, знаете ли…

— Да, у меня ещё маленький вопрос, — вспомнив, решился я. — Вы нарядили Оболенского, как не каждый извращенец решится, но ведь в гарем, сколько помню по его же рассказам, обычному мужчине вход воспрещён. Допустим, он изображал старика плюс врача, но всё равно страшно, неужели евнухи не… ну хотя бы его не ощупали?

— Зачем? — хмыкнул Насреддин, вставая с дивана и накрывая на стол к чаю. — Он им сам всё показал.

— Э-э… что значит «всё»?

— Вай мэ, да мы всего лишь заглянули по дороге в лавку мясника, купили конскую колбасу, честно съели на двоих половину, а огрызок сунули ему в штаны, так, чтоб он изображал…

Я всё понял, и мне стало дурно.

Лев не успел чрезмерно заскучать, минут через пятнадцать двое вернувшихся стражей пригласили его следовать за собой.

Толстый визирь Шариях нервно ёрзал на пустом эмирском троне, а судя по красным глазам и дёргающейся щеке, все эти дни он не высыпался и злоупотреблял спиртным.

Двое нубийских стражников лениво мялись по углам, демонстрируя полное равнодушие к происходящему. Думается, что, стукни в голову россиянину придушить самозванца там же на троне, эти гиганты даже не почесались бы. А может, даже и помогли физически…

— Гутен морген, мин херц, — в фамильярно-меншиковской манере решительно начал Лев. — А вот и я, прибыл, как заказывали в прошлом месяце, лейб-врач королевской клиники Судана доктор Ватсон-Хаус-Быков. Гинеколог, короче, если кто понимает тонкие намёки…

Разумеется, бедный визирь ничего не понял. В некоторых ситуациях Оболенский мог чисто на вдохновении нести такую чушь, что и сам бы потом на электрическом стуле не сумел бы толком объяснить, что хотел сказать. Поэтому главное пришлось повторить четыре раза, пока хоть какое-то взаимопонимание не было достигнуто…

— Так вы почтеннейший шейх ВаХаБ, известный лекарь и знаток тайных женских болезней, так? Вас пригласил эмир Сулейман ещё весной, потому что восемнадцать его жён жалуются на странные ощущения во время супружеского соития?

— Воистину, — подтвердил Багдадский вор, наклоняясь к уху Шарияха. — Представляете, они стонут, кричат, извиваются всем телом, содрогаются в нежной истоме и вообще ведут себя так, словно в них вселился шайтан!

— Да, да, наверное, это очень больно… Но эмир назвал вам имена несчастных?

— Увы, тут обломись мне, — фальшиво вздохнул Лев. — Он лишь писал, что они молоды и красивы! То есть храни Аллах от гинекологического осмотра всего гарема… Сколько там их штук?

— Сто двадцать девять, кажется, — неуверенно пробормотал визирь. — Но в гарем повелителя Бухары, да вспомнит о нём Всевышний, не может зайти посторонний мужчина.

— Я — евнух, — пошёл с козырей мой друг.

Осторожничающий старина Шариях недоверчиво покосился на его бесстыжие голубые глаза, а потом махнул рукой:

— Начальник гарема осмотрит вас, шейх ВаХаБ, а пока не мог бы я взглянуть на ваши рекомендательные письма от суданского падишаха?

— Упс…

Вот о подлинных врачебных документах и рекомендациях наши герои традиционно не задумывались. Пауза затянулась. Лев уже отчаялся найти за пазухой несуществующие письма, когда в дверь наконец-то влетел запыхавшийся стражник, крича во весь голос:

— Насреддина поймали-и!

Чалма визиря подпрыгнула к потолку, за ней мгновением позже подпрыгнул и сам Шариях, в воздухе они успешно соединились, и, косо плюхнувшись на трон, второе лицо государства восторженно заверещало:

— Не может быть?! Хвала Аллаху, о, хвала Аллаху! Воистину, он милосерден к своему ничтожному рабу, если дарует мне такое счастье… Ведите же сюда возмутителя спокойствия, ослушника шариата, печаль моего сердца, язву моей поясницы…

— …гастрит желудка, цирроз печени, геморрой задницы, камень в почке, опухоль на мозге и педикулёз на вашей лысине! — от всей души продолжил было Оболенский, но визирь лишь досадливо замахал на него руками:

— Идите в гарем, уважаемый ВаХаБ, вас проводят. А я очень замят, занят, занят!

Бывший помощник прокурора изобразил самый низкий поклон, присел в реверансе и пожелал «удачи на всех фронтах!». В ту самую минуту, когда гордые стражники ввели связанного Насреддина, трое улыбчивых бритоголовых евнухов вывели самодовольного Оболенского.

На миг столкнувшись в дверях, соучастники встретились глазами, почти одновременно опустили головы и молча разошлись, как бывшие супруги. Никто не заметил сверкнувшей между ними искры, не обратил внимания на их взгляды, не сопоставил подозрительную странность появления этой парочки именно здесь и сейчас, то есть пока всё шло по плану.

По словам домулло, он подвергся неинтересному допросу у визиря, то возносящего хвалы Всевышнему за поимку такого беспросветного злодея, то осыпающего Ходжу разнообразными и витиеватыми оскорблениями. Положение Льва было куда более захватывающим — его потащили на осмотр! Вежливо, без насилия, но очень убедительно. Согласно легенде наш отчаянный герой слегка прираспахнул халат, поискал где надо и явил евнухам розово-коричневый огрызок.

Тот, что помоложе, упал в обморок, второго стошнило, и лишь самый, старый, пустив слезу, обнял Оболенского как собрата.

— Кто же сотворил с тобой такое чёрное дело, о учёнейший из лекарей? У нас принято обрезать не… не всё, а лишь «орешки». «Белый» евнух — вот мечта любого гарема! Ибо у него всё работает нормально, но нет извержения. Женщины помалкивают, не дуры, а падишахи и эмиры даже не подозревают об их проделках. Но когда режут вот так, по-чёрному, под корень, это очень жестоко, брат наш! Кто такое сотворил с тобой?

— Лучший друг, — честно хлюпнул носом широкоплечий «лекарь».

— Ва-а-ай… своей рукой отрезал?!

— Хуже…

Лев понял, что не может литературно объяснить, как они рвали зубами и грызли твёрдую конскую колбасу, дабы получить вот такой выразительный огрызок. Но евнухи всё поняли и в ужасе прикрыли глаза ладонями.

— Воистину, ты настрадался, почтеннейший, но, быть может, за твои муки тебе будет награда от Всевышнего! Пройдём же с нами в евнуховскую, где мы чуть-чуть нарушим законы шариата.

— Я в доле, братва! — И три серебряные монеты перекочевали в фонд общего застолья.

Разумеется, Лев прекрасно понимал, что пришёл сюда не за этим, и долго квасить с «обрезанными» не собирался. У него была иная задача, и он понимал её важность. Чётко выстроив схему движения тела, он и придерживался утверждённого маршрута: евнухи, гарем, сокровищница, зиндан — и на фиг отсюда! Валить, делать ноги, линять и драть когти, не дожидаясь худшего…

В свою первую багдадскую эпопею нашему герою как-то совершенно не приходили в голову мысли о реальной опасности этого волшебного, с точки зрения извращенца-европейца, места. Толпы изголодавшихся по мужской ласке красавиц и одинокий, без обязательств, русский мужчина на отдыхе — мечта, не правда ли?

На самом деле по возвращении Лев не поленился полазать по библиотекам, поначитался разных умных книжек, а потому уже и во второе путешествие несколько лучше представлял этот яркий змеюшник, именующийся в простонародье гаремом. Коран дозволяет мужчине иметь четыре законных жены, но вы хоть на секунду честно представьте себе четырёх женщин у себя дома. Любимых вами, но не факт, что дружащих меж собой. Более того, почти наверняка люто друг друга ненавидящих!

Да и, по совести говоря, какой нормальной женщине понравится, что её без её согласия (!) взяли и заменили на одну (вторую, третью) молоденькую красавицу, с которой их общий муж (скотина, козёл и урод!) будет проводить гораздо больше времени, чем с третьей или второй, а уж тем более с ней, с самой первой, обманутой в лучших надеждах и вынужденной лишь огрызаться на своих более удачливых товарок, женой… Жуть, согласитесь? А если не согласны, то представьте полторы сотни таких жён в гареме эмира Сулеймана и поймёте, как серьёзно рисковал наш соотечественник из Москвы…

Евнухов Лев уложил штабелем в течение часа-полутора. Мог бы и быстрее, благо банджем пользоваться умел, но вино действительно оказалось хорошим, мужики не скупердяйничали, в душу не лезли, наливали до краёв, опрокидывали не задумываясь, всё честно. Улыбаясь храпящим, бывший москвич сначала честно допил, что осталось, убедился, что евнухам видеть сладкие сны вплоть аж до завтрашнего вечера, и только тогда пошёл на дело.

— Ну что ж, как говорится, пора по бабам? — задумчиво спросил сам у себя Лёва-джан и, никуда не дёргаясь, приступил к обыску помещения. — Ага, вот это я и искал! Никто не обидится, если мы сегодня с девочками цивильно развлечёмся, отожгём и замутим?!

Поскольку присутствующие дружно храпели и никак не возражали, то друг героя народных анекдотов нагло приватизировал за пазуху одну случайно уцелевшую глиняную бутыль десертного греческого вина и бодро двинулся по коридору навстречу судьбе! Каковая терпеливо ждала его буквально за первым же поворотом…

— Жёны и наложницы нашего эмира, возрадуйтесь! Ибо к нам идёт старый кастрат-лекарь, который излечит у нас всё, что чешется, — на весь коридор оповестил зычный старушечий голос, и Оболенский впервые осознал, как глубоко влип. А вот куда именно и во что…

О, это ему ещё предстояло узнать. Из маленьких комнаток по обе стороны коридора высыпала шумная толпа любопытных и ничуть не стесняющихся девушек от пятнадцати до двадцати пяти лет. Ну так плюс-минус. Льву было неудобно уточнять, потому что в ту же минуту он был атакован такими вопросами, что мог только кивать и отрицательно мотать головой. Слов не было. Никаких. По-любому.

— Уважаемый, почтеннейший, мудрейший доктор-хезрет! Воистину никакими словами не пересказать, что у меня… там… Вы догадались где? Нет?! Я вам покажу. Мне прямо тут раздеться? А у вас здоровое сердце? О-о нет, тогда не будем рисковать…

— Дорогой саксаул, я тут новенькая и… Ой, аксакал, да? Извините. Нет, у меня ничего не болит, и не зудит, и не свербит, и совсем не чешется. Я вообще здоровая, на мне пахать можно. Наверное, за этим в гарем и взяли…

— Ай-а, даже не знаю, с чего начать! Ай-а, такая больная вся, что уже страшно! Ай-а, болит всё везде, не могу даже отдельно выделить, где больнее! Ай-а, и какого шайтана к нам посылают врачей-евнухов, у которых отсутствует самое главное лекарство для такой больной женщины-ы!

— Пропустите бабушку Рафилю, вы, шумные, глупые, бессмысленные девицы, кружащие вокруг почтенного бледного… и красного… и пятнами пошёл… Видите, что вы наделали с доктором?! Трясёте перед ним всем, чем Аллах, не подумав, наградил вас, а бабушка Рафиля ещё ничего не показала… Держите лекаря крепче, она сейчас покажет!

И тут Лев не выдержал… Всего на миг представив себе, что его реально ждёт столетняя вдова трёх эмиров, перешедшая по наследству четвёртому. В практике восточных гаремов это обычное дело.

— Мне надо! Срочно! Я скоро! Всем ждать и не расходиться! — взвыл он и храбро ломанулся сквозь толпу восхищённых его активностью девушек, ринувшись по коридору в сад.

Пожалуй, на тот момент это был единственный шанс получить двухминутную передышку в тени олив, апельсиновых деревьев и розового олеандра. Ароматом последнего, впрочем, не стоило злоупотреблять, его прекрасные цветы очень ядовиты…

— Ну Насреддин! Ну главный аферист народных анекдотов, — бормотал Багдадский вор, лихорадочно выискивая местечко, куда можно было бы забиться так, чтоб не сразу нашли. — Сделал из меня Айболита-венеролога, хотя тут нужен либо психотерапевт, либо патологоанатом! А я не готов к этому, меня нельзя доводить бабушкой Рафилёй, я ж с копыт навернусь раньше срока. Но надеюсь, тебя, брат мой узкоглазый, там хотя бы пытают?!

Ответа, как вы понимаете, не последовало. Но зато до его слуха донеслись другие, куда более приятственные звуки. В смысле дивный смех, шорох сбрасываемой одежды и плеск стройных тел в том же фонтане, за который он залёг. И где буквально через неполную минуту очутился нос к носу с там же спрятавшимся шайтаном!

— Вот мы опять и… э-э… встретились, неместный человек! Вот сейчас я как закричу и тебя… э-э… найдут! Будешь знать, как меня, э-э…

— Да хоть изорись, не жалко, — уверенно фыркнул Оболенский. — Чё мне будет-то? Ну, вытащат меня десять красавиц, зацелуют во все места и будут делать такое, что ты обзавидуешься.

— Да, но от усталости ты умрёшь!

— Зато счастливым!

— Э-э… пожалуй, это верно, — уныло признал нечистый. — Что же нам делать? Как мне теперь страшно отомстить тебе и унизить мусульманский мир, подскажи! Аллах, да вознаградит тебя за доброту…

— Вопрос серьёзный, — наморщив лоб, подтвердил бывший москвич. — Будем думать на пару. Ты только далеко не убегай, ладно?

— Ладно, но я не могу лежать тут с тобой долго. У меня много дел, много работы, Всевышний удивится, видя, что я не смущаю праведные умы, толкая их на грех, и накажет меня.

— Не, ну до крайностей уж не будем его доводить, — великодушно потрепав шайтана за ухом, решил Лев. — Иди, гуляй. Я тебя здесь подожду, на территории гарема. Если что, спроси у девушек, где они — там и я!

— Договорились, не наш человек… Я побежал.

— Буду скучать.

Честно предупредив врага рода человеческого, наш герой дождался его исчезновения и вылез наружу. На него мигом уставились три мокрые девичьи головки…

— Мур-мур-мур, ляфамки! А вот и я, ваш добрый доктор с целой бутылкой греческого алкоголя. Умею буквально творить чудеса, например омолаживаться на ходу. Алле-оп, и бороды нет! Алле-оп, и я не евнух! Алле-оп, и…

— …доверши своё волшебное «алле-оп» в наших комнатах, — в один голос пропели три луноликие красавицы, и последующие часа четыре Лев провёл уже в раю…

Нет, пару раз перед ним, конечно, вспыхивала укоризненная морда белого осла, но во всём прочем никаких угрызений совести он не испытывал. Три упоительные восточные пери погрузили его в чарующее море ласк и волшебства тел, запахов, ощущений и восторженного исполнения всех тайных желаний благородного мужчины. Три девушки в одной постели способны, подобно гуриям исламского рая, делать с мужчиной такое, о чём сладко и стыдно вспоминать, но если кому рассказать на трезвую голову, то ведь всё равно не поверят. Изысканность поз, таинство восточной страсти, нега объятий, сводящие с ума поцелуи, безумство ласк, позволяющих всё и готовых подарить всё, лишь только намекни! Какой однообразной, бедной, блёклой и неяркой является нудная жизнь среднестатистического москвича, так и не побывавшего на настоящем Востоке…

Как раз примерно на эту тему мы и спорили с Насреддином. Домулло трескал уже второй кусман торта «Панчо» и внимательнейшим образом слушал мой рассказ о благочестивой Февронии.

— Её вёз через реку моряк и, утомясь работой вёслами в лодке, а также сражённый красотой этой целомудренной женщины, он полез с предложениями. «Ты женат?» — спросила она. Матрос кивнул. «Выпей воды справа от лодки», — попросила Феврония, он зачерпнул горстью и выпил. «А теперь слева». Он вновь зачерпнул и сделал глоток. «Отличается ли вода справа от воды слева?» — «Нет», — признал матрос. «Вот так и мы, женщины, по сути недр своих одинаковы и не отличны одна от другой. Иди же к своей жене и пей из своего источника!» Сражённый её мудростью, перевозчик уверовал в божественный промысел Всевышнего и, не задавая более вопросов, доставил Февронию на нужный берег…

— Воистину, она была достойной женщиной, — чинно поклонился домулло. — Но её философия пуста, и ей просто повезло, что в лодке не было настоящего мужчины с хорошо подвешенным языком.

— Как это? — не понял я.

Ходжа отложил блюдце с остатками торта, прикинул, будет ли вежливо, если он съест ещё, и широко улыбнулся мне.

— Тот матрос должен был лишь спросить: «А когда важнее вода, когда она рядом или когда её нет? Воистину, в тот миг, когда очень хочешь пить, вода из любого источника окажется слаще, чем та, что ждёт тебя за много дней у родного порога. И важно ли, чем утолить жажду? Ведь одна женщина подобна пресной воде, другая — кислому молоку, третья — ослиной моче, а четвёртая — молодому вину! Есть много причин утолить жажду здесь и сейчас, не отвлекаясь на сказки о воде левого и правого борта…»

— То есть ты бы её уболтал?

— Будь на то воля Аллаха, — деликатно выразился домулло. — Но твой рассказ тоже очень поучителен, я запомню его…

Он и запомнил, правда, потом переиначивал в притчах всё по-своему, но не теряя главной цели — истинное целомудрие должно было быть вознаграждено!

Единство моральных и этических ценностей народов России и Востока всегда вызывало у меня умилённое чувство сопричастности. Разумеется, не всегда и не во всём, но в массе своей по большому счёту, исходя из взаимоотношений между нормальными людьми всё было так разнообразно и так единственно верно, что не оставляло сомнений в величии промысла Творца! Не Бог разделил этот мир и даже не народы, а лишь их заблуждения. Недаром у многих народов слова «грех» и «ошибка» взаимозаменяют друг друга. Поменьше заблуждений, люди…

Но вернёмся к нашему длинному повествованию. В этой части трилогии непременно должна была появиться глава «История о благоразумном Ходже Насреддине, жестоком визире Шарияхе, отважном Багдадском воре и очередных происках врага рода человеческого». То есть полноценно участвовали все. И началось, кстати, именно с Ходжи, потому что, как только был приглашён палач, этот герой восточного эпоса не только мгновенно сменил пластинку, но и тут же запел с другого голоса!

— О великий и премудрый визирь! О светоч разума и справедливости! О исток благочестия и праведности! Не надо так сразу сажать меня на кол, ведь от боли человек может забыть всё, что знал, а мои знания, несомненно, будут полезны тому, кто решил править Бухарой.

— Что же ты готов мне рассказать?

— Всё! Всё, клянусь! Ну, может, исключая некоторые тайны мироздания. Хотя какие там, к иблису, тайны… Давайте всё расскажу!

— Хорошо-о. — Задумчиво пощипывая куцую бородку, визирь Шариях поудобнее уселся на трон и вперил пристальный взгляд в притихшего Ходжу. — Что тебе ведомо о нашем владыке?

— Волей судьбы, ребе Забара и шейха Хайям-Кара он превращен в белого ослика, бродящего по закоулкам города…

— Ты слишком много знаешь. Палач!

— Но мне ведомо, где найти белого осла, пока не кончилось действие волшебного зелья, — мигом соврал домулло. — Эмир в любой момент может вернуть себе истинный облик, и тогда…

— Что — тогда? — Визирь движением мизинца отослал палача за дверь.

— За ним может пойти народ, ибо предки Сулеймана аль-Маруфа по закону управляли благородной Бухарой!

— Ты найдёшь белого ишака и приведёшь его к нам, а чёрный шейх…

— Вы заключили договор, только вдруг преподобный Абдрахим Хайям-Кар передумает делиться властью? — тонко подметил Насреддин. — Тот, кому служат джинны, не нуждается в друзьях-визирях.

— Па-ла-ач!

— Но, возможно, и у великого Хайям-Кара есть слабое место?

— Пошёл вон, — рявкнул Шариях на пухлого здоровяка в красных штанах, до глаз заросшего бородой. — Чего ты припёрся, кто тебя звал?! Так что ты, о недостойный, говорил о «слабом месте»?

— То, что оно, воистину, есть у всякого. А чёрный шейх более всего на свете боится Багдадского вора…

— Ты лжёшь! Я не слышал слой глупее твоих! Эй, палач!!

— Не далее как позавчера Багдадский вор поставил шейху такой синяк под глазом, что тот и доныне закрывает лицо. Известно ли об этом великому визирю?

— Палач, пошёл вон! Пошёл вон, не отвлекай нас! Но где искать этого вора, скажи?!

— О, Лёва-джан неуловим, словно ветер, и никто не в силах его поймать. Легче изловить волну частой сетью или приказать соловью не петь ночами… — гордо вскинул голову домулло.

— Па-ла-а-ач!!!

— Не пойду, — упёрто раздалось из-за двери. — Вы уж как-то определитесь, почтеннейшие, а то загоняли уже, туда-сюда, туда-сюда…

— Меня никто здесь не слушается, — возмущённо захлюпал носом толстенький визирь. — Клянусь, если ты не скажешь, где найти белого осла и Багдадского вора, я сам зарежу тебя вот этим красивым кинжалом, что меня обязала носить на поясе большая и благороднейшая Ирида аль-Дюбина!

— Знаю её, — сочувственно покивал Ходжа. — Эта кого хочешь заставит, она такая. Хотите, вместе поплачем на эту тему?

Хвала аллаху, старина Шариях не стал плакаться в жилетку героя народных анекдотов. Он лишь не поленился встать, сбегать, собственноручно вызвать стражу и потребовать сунуть Насреддина в зиндан.

— Воля ваша, господин, — спокойно кивнул Ходжа. — Но помните: ночью этот Багдадский вор придёт за вами. Будьте во всеоружии, вам же лучше…

— Ты думаешь, что я трус?!!

— Я думаю, что вы умный человек.

Когда Ходжу увели, визирь дал приказ удвоить стражу на стенах и утроить охрану собственных покоев. Куда, подумав, приказал доставить небольшой арсенал: шесть копий, четыре щита, два колчана стрел, два разновеликих лука, пять дамасских сабель, три кинжала, кизиловую палку и небольшую турецкую пушку. Чисто так, на всякий случай…

Примерно в то же время наученный раскованными луноликими шалуньями много чему полезному, истощённый русский богатырь выполз наконец в коридор. Его познания о мире ласк и наслаждений, о женщинах и их возможностях, о новых ощущениях собственного тела и невесомых полётах во сне и наяву расширились до рамок Вселенной! Но самое главное, что теперь Лев знал, как должен вести себя настоящий женский доктор, если он очень хочет выжить в этом сумасшедшем доме. Поэтому нападение очередной волны жаждущих общения дам уже не застало его врасплох…

— О женщины, все сюда, наш лекарь вернулся! Воистину, небеса благоволят нашему гарему, раз послали такого почтенного старца с розовыми щеками и глазами, горящими, как у блудливого кота! А что?! А он не обиделся!

— Да на вас вообще обижаться грех. — Великодушно похлопав по затылку самую активную, Оболенский приступил к делу. — Как сейчас помню, шариат запрещает мужчине смотреть на красоту чужих жён, но Аллах и клятва Гиппократа всё-таки требуют от меня хоть как-то вас лечить. Причём в отсутствие законного мужа и без предварительного осмотра. Дилемма-а… Все покивали и пригорюнились.

— Но мы выкрутимся! Сейчас я всех по-быстренькому поблагословляю мануально, кого в лоб, кого по лбу, и айда хвастать на всех этажах, как вам полегчало!

— Вай мэ, почтеннейший… — смущённо ответила за всех активистка. — У нас нет сомнения, что ты одним прикосновением ко лбу можешь исцелить все наши тайные болезни. Но зачем нам этим хвастаться?

— Причины две. Первая — это массовый самогипноз и позитивный настрой. Ну, этого вам не понять, и не надо… А вот вторая причина в том, что, если вы докричитесь до визиря, он оставит меня тут на постоянную работу. Сечёте, мурлыки?

— Сечём… — тихо выдохнули все хором. — Вы не евнух, уважаемый?

— Аллах знает лучше. — Припомнив популярную восточную отмазку, наш герой на минуту отвязал фальшивую бороду и подмигнул.

Больше дурацких вопросов не было. Все всё прекрасно поняли. Женщины послушно выстроились вдоль коридора в длинный ряд, и Оболенский, таинственно бормоча под нос название всех болезней и медицинские термины, которые только приходили ему на ум, честно и очень легонько стучал каждую кулаком в лоб. Девушки сдержанно благодарили, многозначительно причмокивая губками, а бабушка Рафиля (дряхлая легенда всего гарема) даже попыталась в падении поцеловать ему пятку.

Управившись, фальшивый врач дал команду разойтись и орать, как всем офигительно полегчало. Девушки прыснули в разные стороны, радуясь хоть какому-то развлечению, и минутой позже вся территория женской половины дворца содрогалась от счастливых криков:

— Свершилось чудо, у меня всё прошло! Хоть ничего и не было, но всё равно прошло-о-о!

— Благослови, Аллах, чудесного лекаря, синяки исчезли, шрамы ушли, царапины зажили, выдранные волосы снова выросли, словно и не дралась вчера-а!

— Хвала нашему волшебному лекарю, бабушка Рафиля так помолодела, что уже чувствует себя почти беременной!

— Воистину, в гареме творятся настоящие чудеса, — перешёптывались стражники за дверями. — Этот голубоглазый чародей ВаХаБ ниспослан нам самим Всевышним, Милостивым и Всепрощающим! Может, тоже обратиться к нему за советом, а то Махмуд вечно чешется, а у Сайда свербит в таком месте, куда и сам не заглянешь, и другим показать неудобно…

Таким образом, путём очень несложной аферы и бесстыжего медицинского обмана Оболенский вдруг стал жутко популярен. Он как раз успешно выяснил, куда, собственно, двигаться, чтобы попасть в сокровищницу, и уже направил стопы свои в нужную сторону, как…

— Э-э, не наш человек, ты поступил со мной нечестно. Зачем я ждал тебя у фонтана?

— Ты ещё скажи, что я там тебе свиданье назначил. — Могучий россиянин сверху вниз посмотрел на маленького шайтана, и тому поплохело. — Не боись, не укушу, я сытый. Ты, кстати, как там на предмет побегать?

— Послать хочешь? — догадался нечистый, но Лев отрицательно помотал фальшивой бородой:

— Было, проехали. Чего тя толку посылать, если ты снова возвращаешься? Нет, я же обещал тебе устроить какой-нибудь крутой греховный кипеш с массовым участием всех праведных мусульман?

— Да-а! А ты не обманешь? Меня, э-э, нельзя обманывать, я сам… э-э… отец лжи!

— Эй, красавицы, а ну выходи строиться! — зычно взревел бывший помощник прокурора. — А ты — стоять! Стоять, кому сказал?!

— А то что? — храбро вякнул шайтан, явно позёрствуя перед изумлёнными взглядами набежавших девушек.

— А то! Начну лютовать и лоботомирую тебя на месте! — сделав страшное лицо, пообещал Оболенский и обратился к уважаемой публике: — Милые дамы, вот, смотрите, демонстрирую вам истинного виновника всех ваших бед, проблем, болезней и прочего. Прошу не любить и не жаловать! Итак, это он — шайтан мусульманский, натуральный, типовой, клинический!

Бедный нечистый, слабо понимая, что происходит, неуверенно поклонился на четыре стороны.

— Лезет во все дела, мешает в постели, сбивает с истинного пути, толкает на грех и гадит по углам! А потому бейте его, правоверные! Чем попало, куда придётся, от всей широты души за свободу женщине Востока!

— За что? — пискнула вечная активистка. — Какую свободу, какой женщине, а мы её знаем?

— Неважно, забудьте, — утомлённо сдался Лев. — Просто бейте, и всё. Что, трудно, что ли?

Девушки пожали плечами, засучили рукава, сплюнули и…

Нервы маленького шайтана сдали; не дожидаясь худшего, он заверещал на самой пронзительной ноте, взвился вверх винтом, ещё не опустившись на пол, в воздухе взял нужное направление и, бодро загребая копытцами, припустил в единственное «окно» — прямо между ног зазевавшейся бабушки Рафили. Видимо, именно это оказалось последней каплей, переполнившей море, последней соломинкой, сломавшей хребет верблюда, и последней песчинкой, сдвинувшей чашу весов.

— Или мы не мусульманки? Бабушку позорят, а мы молчим?! Бей нечистого-о-о!!!

И весь гарем в едином религиозном порыве страшной, радостной и воодушевлённой толпой яростно ломанулся в погоню за шайтаном. В него кидали бусы и подушки, его сбивали с копыт и топтали всем стадом (простите, дамы!), его ловили, царапали, метко оплёвывали на бегу и оглушали ни на секунду не умолкающим восторженным женским визгом. Стражники, охранявшие гарем, лишь одним глазком, приоткрыв дверь, глянули на происходящее и тут же спрятались обратно.

— Храни нас Аллах от такого бесстыдства! Надо ли доложить великому визирю, что старый лекарь ВаХаБ научил женщин изгонять шайтана? Или благоразумнее промолчать и безопаснее не вмешиваться…

Ответ казался слишком очевиден. Все были при деле, все бегали, все играли, никому не скучно, никто не в обиде, все чувствуют свою социальную значимость как общечеловеческую ценность! И только тихий Лев Оболенский спокойно и неторопливо возился с двумя громоздкими замками, воспрещающими ему вход в сокровищницу эмира. К их чести признаем — сопротивлялись замки изо всех сил, но, увы, недолго…

Багдадский вор полностью оправдал своё высокое звание, открыв их одним ногтем мизинца, жёлтым и крепким, тайно предназначенным для ковыряния в носу и в ушах. Наш герой ни за что бы не смог объяснить, каким образом он это сделал, но ведь получилось! Собственно, как получалось всё, что связано с воровством в самом широком смысле этого слова.

По таланту, дарованному ему пьяным джинном (забавное сочетание: джинн и пьяный — масло масленое), он мог красть вещи, скот, людей и один раз даже целый караван! Умение вскрывать сейфы, открывать замки, взламывать цифровые пароли и щёлкать тайные сайты НАТО, как белка орешки, наверняка тоже было едва ли не врождённым! Но, к сожалению, как часто это бывает, эта игра вряд ли стоила свеч…

— Блин горелый в Поднебесной! Да здесь вообще ничего нет, кроме старого барахла, — разочарованно сплюнул бывший помощник прокурора. — Неудивительно, что эту каморку оставили на территории гарема. Уж золото-брильянты эмир разумно сныкал в другом месте, под более надёжной охраной. Если вообще не где-нибудь в Швейцарии…

Лев внимательно осмотрел старый, тронутый ржавчиной кривой меч, дряхлые тапки, потёртую тюбетейку, старый полосатый халат, жёлтый костяной гребень с двумя выломанными зубцами, засаленный кожаный кошелёк, затягивающийся на шнурочек, и моток грубой верёвки, пылящийся в самом углу. То есть ничего коммерчески привлекательного в плане функциональной перепродажи. Абсолютно ничего! Хотя…

— Но, с другой стороны, если вдуматься, зачем кому-то хранить такой хлам под замком? А раз хранят и замыкают, значит, смысл есть! В конце концов, ковёр-самолёт тоже старьё несусветное, но ведь летает, зараза… Будем брать всё!

И только он сунул гребень в кошелёк, начиная паковать вещи, как тот провалился туда, словно проглоченный.

— Интересное дело… — Оболенский потряс кошельком, но из него ничего не выпало. — Хм, ладно, надеюсь, осёл-эмир знает, как управляться с этой фигнёй. А вот, к примеру, меч туда полезет?

Полез. И прекраснейшим образом уместился в недрах волшебного кошелька. Удовлетворённый экспериментом, россиянин тут же отправил следом тапки (логично подозревая, что наследие Маленького Мука лучше не обувать), медную посуду, халат, а потом ещё и тюбетейку. О последней он, кстати, сразу же пожалел, но мысль о том, что головной убор может оказаться очень полезной шапкой-невидимкой, пришла в голову с запозданием. Верёвку Лев решил уже не совать, она и так была не слишком длинной и тяжёлой. Просто повесив её на плечо, он сунул «набитый» кошелёк за пазуху и, хлопнув себя по лбу, вспомнил, зачем он, собственно, здесь…

— Пузырёк! Тут должен быть пузырёк, из которого прыснули на эмира! Старый еврей сожрёт меня с потрохами, если я его не найду, это ж улика! Где же он, где, где, где…

Однако план опять дал сбой — искомого пузырька в тайной сокровищнице эмира Сулеймана не обнаружилось.

— Мы кретины, и я и Ходжа, — вынужденно признал Оболенский. — Ну вот с чего мы оба упёрлись копчиком в мысль о том, что пузырёк именно тут?! Да его десять раз могли сунуть в любое место, а разумнее всего так просто выкинуть!

Проклиная всё на свете, лучший вор Багдада аккуратно закрыл двери, заново навесил все замки и, держа в голове план дворца, быстро рванул через оранжерею налево, а там внутренними двориками к казармам, где и находился зиндан.

Благо шум на женской стороне не стихал, значит, шайтана всё ещё гоняли и можно было не беспокоиться по поводу излишнего внимания стражи. Традиционно спящих воинов, положивших щиты под голову и храпящих на всю округу, у зиндана не было. Да там и замка на решётке не оказалось, так, лёгкий медный засовчик, пальцем сдвинуть можно.

Вообще-то оно, конечно, непорядок, службу так нести нельзя. Узников охранять положено. Но если подумать, то куда они из ямы денутся? Никуда. Оттуда ни вылезти, ни выпрыгнуть невозможно, пока кто-нибудь не принесёт лестницу или верёвку.

Оболенский сдвинул засов, открыл крышку, наклонился и осторожно крикнул:

— Эй, Ходжуля, ты там?

— Нет, это ты там, а я тут, — глухо ответили снизу, когда гулкое эхо Левиного голоса устало отражаться от стен. — И ради аллаха, не ори так прямо в ухо…

— Ты скучал по мне?

— Ещё как, о клапан моего сердца и сок моего желудка! Видишь, как терпеливо сижу, и жду, и тоскую, и страдаю всей душой от злой разлуки…

— Верю, — широко ухмыльнулся Лев. — А у меня для тебя сюрприз!

— Ты не поверишь, но у меня для тебя тоже.

— Хватит болтать, несносные глупцы! — вмешался третий голос из зиндана. — Пусть твой друг как можно быстрее вытащит нас отсюда, я приказываю!

— Ходжа, ты там что, не один?

— Как видишь… Но я хранил тебе верность.

— Ни фига не вижу, там темно, потому и ревную. Это сам Шехмет или мне показалось?

Нет, слуховая память не подвела нашего героя. Благороднорождённый глава городской стражи Бухары сидел в тюрьме, как самый заурядный преступник, и ждал скорого суда. Визирь переиграл его на его же собственном поле, весомо перекупив недорогую родственную «верность» Али из Каира. Племянничек мигом сдал дядю под арест, пленившись одноразовой денежной выплатой и гарантией занятия поста главы городской стражи. Ибо такие хлебные места долго не пустуют.

— Не тушуйся, народ, вытащу обоих, — великодушно пообещал Багдадский вор, снимая с плеча пригодившуюся верёвку. — Ловите!

Верёвка, словно ожив, змеёй бросилась вниз, и мгновение спустя Лев убедился, что рыбка на крючке.

— Ну что, кого тяну первым?

— Нас, — ответили два голоса в унисон.

— Не-э, — подумав, признал липовый врач. — Я вас двоих одновременно не вытяну. Надорву пупок и сдохну в смертных муках…

— Но нас двое.

— Да я в курсе, не тупой! Ходжа, чё за бред? Быстро один отпустил верёвку. Сказал же, что вытащу обоих!

— Лёва-джан, ты только не ругайся сразу, ладно? — неуверенно предложили из глубины зиндана. — Это какая-то очень странная верёвка, она связала нас обоих вместе, спина к спине, и, главное, так плотно, что даже дышать неудобно. Мы не можем развязаться…

— Шехмет, повтори, — не веря своим ушам, попросил Лев, с ужасом глядя на то, что сотворило очередное сокровище эмира.

Сдавленным до громкого шёпота голосом господин Шехмет подтвердил слова домулло. На слёзы, приказы, упрёки и уговоры отпустить волшебная верёвка не реагировала.

— О брат мой по преступным деяниям, — Ходжа сумел первым признать поражение, — оставь нас и иди с миром. Аллах да не покинет тебя в своей доброте! Беги, не стоит напрасно увеличивать количество жертв палача.

— Я вернусь за тобой завтра!

— Завтра тебе будет не до меня, утром шейх Хайям-Кар торжественно войдёт в город. Мы ничем не можем его остановить…

— Кто сказал?!

— Я, — глухо ответил Шехмет. — Пока мы враждовали друг с другом, его люди наводнили Бухару. Визирь сам откроет ему ворота для торжественного въезда. Шейх обещал ему трон эмира и правление под сенью своей руки.

— А если я подниму народ на революционную борьбу? Забастовки, стачки, баррикады и «Марсельеза» по-персидски во фригийском колпаке пляшет «укус пчелы», как на картине Делакруа…

— Лёва-джан, не трепись, — тепло посоветовал Насреддин. — Даже нам слышен топот ног стражи, скоро они будут здесь. Люди пойдут только за законным эмиром. Но, быть может, ты нашёл тот пузырёк с остатками волшебного зелья и ребе Забар избавит правителя от заклятия?

Лев скрипнул зубами, в одном из проходов показались перепуганные стражники.

— Эй, почтеннейший лекарь, тут шайтан не пробегал? Маленький такой, с рожками, весь в синяках и прихрамывает.

— Воистину нет.

— А вы что тут делаете?

— Гуляю себе, — буркнул наглый россиянин, выпрямился и уточнил: — В какую сторону выход?

Ответить стражи даже не успели, просто потому, что было уже некому. На том месте, где стоял Оболенский, лишь таяло облачко пыли да вдалеке слышался мелодичный перезвон ударяющихся друг об друга амулетов назер бонюк.

Разумеется, стражи эмира тоже не были круглыми идиотами, но, прежде чем пуститься в погоню, проверили наличие задержанных в зиндане. Оба на месте, да ещё и чудесным образом связанные, на вопросы не отвечают, но ругаются вяло. Наверное, спать хотят. В общем, когда воины пустились в погоню, от удравшего псевдолекаря уже и перезвона не осталось…

Ловко выбравшись в садик за гаремом, Лев наконец-то с наслаждением скинул с себя всю врачебную сбрую. Отыскать за кустами нужный камень, открывающий проход, тоже не составило труда: как профессиональный вор, он отметил ещё в первый раз, как и куда белый ослик нажимал копытцем. Но в тот момент, когда часть стены отошла, кто-то грязный, маленький и жутко потный вцепился в его ногу…

— Э-э, стой, обманщик! Тебе не уйти от меня, я… э-э… в ярости! Меня побили! Это не… э-э… грех, это развлечение для праведных мусульман!

— Намекаешь на то, что я тебя подставил?

— Э-э… да, не наш человек!

— Я давно свой в этом мире. Хочешь, покажу, чего наворовал, пока ты бегал от толпы красавиц с поцелуями?

Лев вытащил из-за пазухи волшебный кошелёк, недолго думая схватил шайтана за шкирку и сунул внутрь. Нечистый не успел даже пискнуть!

— Протесты не принимаются. — Оболенский быстрыми шагами уходил в ночную Бухару. — Веди себя смирно и ничего там не ломай. Всё-таки антикварные вещи…

В кошельке пару раз что-то трепыхнулось, и наружу вырвался лёгкий запах серы вперемешку с ароматом протухших яиц. Потом всё стихло, либо шайтан как-то умудрился сбежать, либо пригрелся и уснул. Оно и к лучшему, в конце концов, там ему куда как безопаснее.

А сам Оболенский, не тратя лишнего времени ни на размышления, ни на стенания, дотопал до стойла Рабиновича, забрал обоих ослов и погнал их впереди себя в еврейский квартал. Конспиративная явка, место которой было оговорено заранее, уже никакого смысла не имела. Руководствуясь привычным и бронебойным русским «авось», бывший москвич направил свои стопы к лавке ребе Забара…

— Четыре часа утра, кто стучится в такую рань в дом тихого еврея? Приходите завтра.

— Дедуля, лучше сам открой, не доводи до погрома!

— Зачем такие нервы? — искренне удивился ребе, почти сразу открыв дверь. — Таки кого я вижу? Мой молодой, но уже имеющий надёжный гешефт, друг! Прошу в дом. Сарочка, дорогая, спи дальше, в доме гости!

Оболенский провёл за ворота в маленький дворик двух ослов и, вернувшись за хозяином в дом, сразу перешёл к делу. Подробно, но без истерик бывший помощник прокурора объяснил, как выглядит с его точки зрения сложившаяся ситуация и почему лично он не видит в ней ничего хорошего. Впрочем, сам ребе воспринял печальные известия более стоически…

— Ну, может быть, всё ещё как-то сложится? Надо просто не высовываться и переждать. Таки уж поверьте, мы, евреи, переживали и не такие жуткие гонения, начиная ещё с времён Ветхого Завета. В конце концов, мы всегда найдём новую Юдифь на любого тирана Олоферна…

— У меня там Ходжа в зиндане. В честь прибытия Хайям-Кара его казнят первым.

— Всё в воле Еговы, возможно, срок его жизни уже окончен, но я не верю в это. Таки знаменитого Насреддина уже столько раз казнили, а он всё ещё жив!

— Значит, зло восторжествует, добро выжидательно отступит по всем фронтам, а бедный эмир так и останется белым ослом?

— Ша, не надо так громко, вы разбудите мою девочку. — Старый еврей укоризненно приложил палец к губам. — Таки вот, уже разбудили!

Из-за занавески в углу высунулась миловидненькая девушка лет семнадцати, стрельнула глазками на мрачного Льва и, поправляя простое платье, вышла во двор. После чего буквально в ту же минуту впрыгнула обратно в дом:

— Папа, ты таки уже предупреждай, когда приводишь столько незнакомых мужчин.

— Там два осла во дворе, — на автомате поправил Оболенский.

— Нет, уважаемый, осёл один, а второй — превращенный человек.

— Дитя моё, откуда ты это знаешь? — поразился старый ребе. — Воистину, тот, что в белом, наш несчастный эмир Сулейман аль-Маруф. А превратил его, между прочим, твой бывший… Не хочу говорить о нём плохо, но таки теперь в этом обвиняют твоего тихого папу!

— Ой вей, ну так расколдуйте его, и всех делов! — всплеснула руками юная еврейка. — Немного воды, соль, пара строк из Торы, и таки…

— Абзац, неверные! — аж подскочил потомок русского дворянства. — То есть ты, крошка, знаешь, как снова сделать его человеком?

Девушка подумала, кивнула и вопросительно изогнула бровь.

— Цену назначишь сама, — хриплым от волнения голосом подтвердил Лев. — Я заплачу. Но он мне нужен в деле уже через час.

— Через полтора, — уверенно вмешался ребе. — Моей Сарочке тоже требуется время на подготовиться. Таки надо же, вот и не подозревал таких криминальных талантов у собственной дочери. Шоб я так жил!

Их разговор прервало утреннее пение муэдзинов, а вслед за ним длинный рёв медных труб. Сотни подготовленных людей на пробуждающихся улицах громогласно славили восход новой звезды, прибытие святого «пророка», щита истинной веры, преподобного чёрного шейха Хайям-Кара!

Вся Бухара была поднята на ноги, верные адепты в чёрных чалмах, угрожая ножами и палками, методично сгоняли народ на главную дворцовую площадь. Возражения и оправдания не принимались, городская стража бездействовала, стыдливо отводя глаза. В иной ситуации, возможно, вооружённым воинам потребовалось бы не более часа для того, чтобы за шиворот выбросить с хорошо охраняемых улиц весь религиозный сброд. Но приказа не было, их командир исчез, бросив стражников на произвол судьбы, и теперь никто не знал, что делать.

Дворцовая охрана по указу визиря впустила в покои эмира мятежного шейха. Если кто из читателей искренне думает, что на Востоке радостно приветствовали любое разночтение Корана и оголтелой толпой мчались за любым вышедшим из пустыни психованным дервишем, надсадно вопящим, как именно на него снизошло откровение Аллаха, то… Поверьте, вовсе нет.

Во-первых, Мухаммед чётко обозначил себя последним пророком, то есть после него — никого. Ни-ко-го! И любая мысль о новопришедшем посланнике Всевышнего уже по сути своей не просто греховна, но даже преступна. Любой мусульманин с детства впитывает с молоком матери одну из первых заповедей Корана: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его!» Так как после этого истинному правоверному принять свежеиспечённого шейха — ревнителя нового ислама? Правильных ответов, увы, множество…

— Ходжа, почему? — снова и снова горячился я. — Бухара — исламский город в центре исламского мира. Причём город, исторически живущий именно торговлей, а не войной.

— Воистину ты прав, почтеннейший…

— Но получается, что Хайям-Кару была нужна не только покорность Бухары, не только её деньги и торговые связи, он наверняка хотел пополнить пушечным мясом свои ряды. Как я понимаю, в его так называемом войске было полно преданных фанатиков, но явно не хватало профессиональных военных. Людей, умеющих владеть саблей и луком лучше, чем разбираться в разночтениях святых текстов и восхвалять каждый шаг чёрного шейха.

— Воистину, уважаемый, ты словно читаешь по книге сокрытого…

— Тогда почему? Почему все всё знали, все всё понимали, ничего не делали?! Где стихийно сформированные народные дружины? Где праведные муллы, грозно вставшие на пути злодея, провоцирующего раскол исламского мира? Где, в конце концов, народный бунт, бессмысленный и беспощадный?! Это неправильно, это несправедливо, так не должно было быть!

— Воистину, — ещё раз кивнул Насреддин, помешивая половником шурпу, не отходя от плиты. — Всё, что ты сказал, правильно. Твои мысли чисты, а слова полны глубокого смысла. Жаль, что тебя там не было, возможно, эта история вершилась бы иначе, а так… Восток — дело тонкое…

Ох, да кто бы сомневался! Я демонстративно ушёл с кухни приводить в порядок свои записи. Домулло, как всегда, преспокойно продолжил кухарничать в одиночестве, с неизменной улыбкой на лице и длинными узбекскими песнями о караванах, верблюдах, песках, пустынях и прохладных оазисах глаз возлюбленной.

Шурпа была готова уже через полчаса. За это время я как раз успел набело переписать рассказ о том, что тогда происходило на площади. Попробуйте и вы в цвете представить происходящее…

Высокий дворец властителя Бухары заполнен сумрачными адептами чёрного шейха. Дворцовая стража уныло топчется на площади, занимаясь явно не своим делом — ограждая большой помост, покрытый коврами, от напирающих толп народа.

Раньше этим занимались воины Шехмета, теперь эта работа легла на плечи растолстевших бородачей, привыкших лишь вышагивать на торжественных выходах и чинно стоять у дверей эмира, стараясь, чтобы никто не услышал их храпа и не турнул взашей с непыльной службы. За стражниками стояли дворцовые трубадуры и барабанщики, их специфичная музыка однообразно и нудно настраивала публику на серьёзный лад.

Всё-таки, как ни верти, а дело сводилось, как минимум, к дворцовому перевороту. Ну а как максимум, к государственной смене религиозных воззрений и политического курса правящей партии. Такие события — отнюдь не рядовое происшествие, а посему даже силой пригнанные люди хоть и бухтели про себя тихие восточные проклятия, но уходить уже не хотели…

— О жители благородной Бухары! — громко возопил штатный глашатай, прикладывая ладонь ко рту на манер рупора. — Слушайте, слушайте, слушайте! Пока наш великий эмир лежит в постели с приступом насморка, его верный визирь будет говорить с его народом. Слушайте, слушайте, слушайте! Ибо слова великого визиря никогда не звучат дважды! Славьте же доброту визиря Шарияха ай Сули-Сули, благодарите за него Всевышнего, и само небо благословит вас, о жители благородной Бухары!

Вот после примерно такого рекламного вступления второе лицо государства решилось наконец-то явить свою бледную и перепуганную физиономию народу. Его речь была, мягко говоря, невпечатляющей…

— Хайям-Кар очень хороший. Он знает истину. Как-то вот так… Слушайте и повинуйтесь ему.

— И что, типа всё, что ли? — резво спросил голубоглазый верзила в платье простого кузнеца из передних рядов. Близстоящие люди поддержали его согласным ропотом.

— А я не знаю… — сразу сдал задним господин Шариях. — Великий шейх сам вам всё расскажет!

Народ примолк. Нет, естественно, все уже не раз слышали об идеях и доктринах, выдвигаемых новоявленным пророком из пустыни, но ведь всегда интересно послушать это от первого лица. Вдруг что новое скажет? Появившийся в окружении самых преданных адептов чёрный шейх ничего нового не сказал. По крайней мере, для Оболенского. Рослый россиянин давно наслушался подобных речей от рвущихся к власти депутатов и финансируемых из-за рубежа религиозных деятелей.

— О жители благородной Бухары, я пришёл к вам, как приходит отец в дом детей своих! Я несу вам свет истины, избавления и утешения. — Поднаторевший в искусстве ораторствования Хайям-Кар начал с высокой патетики, после чего логично перешёл к огульным обвинениям. — Ибо мне стало ведомо, что вы погрязли во грехе, не чтите священный Коран, водите торговлю с иноверцами, даёте в своём городе пристанище и кров немусульманам! Да падёт гнев Аллаха на ваши неразумные головы, да покарает Он изменников шариата, да не простит Он слушавших, но неслышащих!

А видя, какое впечатление производят его грозные слова, и памятуя о правилах хорошего тона для гостей, намеренных стать хозяевами в чужом доме, закончил оптимистической нотой:

— Но не бойтесь, ибо Всемилостивый Аллах ниспослал мне истину и повелел донести её вам! Каждый, кто стоит сегодня на площади, будет спасён мною! Я лишь смиренный слуга нашего небесного Правителя, избранный им для обновления веры, очищения её от скверны и указания пути сомневающимся… Свидетельствую, что все гурии рая ждут того, кто последует за мной!

— Насчёт гурий-то не загибай, девственниц всегда на всех не хватает! — выкрикнул было бывший помощник прокурора, но его голос утонул в воодушевлённом рёве верных приверженцев чёрного шейха.

Коренные бухарцы, тоже навидавшиеся всякого, разумно помалкивали, но на фоне их молчания вопли адептов звучали как голос самого народа. Специально подготовленные «квакеры», рассыпавшиеся по разным углам площади, радостно загалдели:

— Как он сказал, правоверные? Как просто и доходчиво всё нам объяснил!

— Я уверовал!

— Воистину, устами великого Хайям-Кара вещает сам Создатель миров! Возьми мою жизнь, о чёрный шейх, и сделай меня щитом ислама!

— И мою жизнь возьми!

— И мою!

— И наши жизни, правда же, мусульмане?!

Оболенский, по роду своей деятельности разбиравший в Москве дела сектантов и аферистов, вербующих новые души, вынужденно признал, что методы гипнотического воздействия на публику практически не изменились. Не хватало лишь традиционного «чуда», но вместо него новый пророк решил объявить первую показательную казнь ослушников шариата…

Люди примолкли. Вопреки распространённому заблуждению, казнь людей в Средние века не всегда являлась примитивным развлечением черни. Чаще это была целенаправленная акция запугивания. Причём неважно, приводилась ли в исполнение смерть осуждённого по решению суда, по велению тирана, по законам войны или по воле мятущейся в религиозном экстазе толпы. В любом случае убийство оставалось убийством, и за него потом было стыдно…

Смерть человека всегда была осуждаема на Востоке, ибо Аллах запретил насильственно отнимать жизнь. Над трупами казнённых не глумились, как в Европе, и даже стандартное выставление голов убитых врагов или преступников не вызывало у людей законной гордости деяниями своих правителей. Это было первой ошибкой Хайям-Кара, ему следовало начать своё восхождение как-то полиберальнее, а уж потом закручивать гайки…

— Введите злодеев! — махнул чёрным платком новый пророк.

Лев стиснул зубы и сжал кулаки, ещё раз пожалев, что в кармане нет пистолета, а самодельные гранаты его на факультете юриспруденции мастерить не научили.

Из дворца, под охраной адептов и слуг, вывели двух связанных людей. Волшебную верёвку, видимо, пришлось просто разрезать. Теперь руки Ходжи и Шехмета сковывали тяжёлые цепи. Домулло шёл лёгкой походкой, гордо глядя в чистое небо и нимало не смущаясь происходящим. В конце концов, если верить письменным документам владык ханств, княжеств и эмиратов, его уже столько раз казнили, что и не страшно…

А вот старина Шехмет явно сдал. Высокородный глава городской стражи был отважным слугой закона, но вряд ли привык к тому, что и сам может попасть в разряд преступников и так же понести незаслуженное наказание. Его лицо было мертвенно-бледным, ноги подгибались, спина ссутулилась, ему можно было смело накинуть лишних десять лет.

Штатный палач потными руками вытолкал обоих на «коврик крови»…

— О смердящие псы, — с мягкой укоризной покачал головой Хайям-Кар. — Что вы можете ответить на предъявленные вам обвинения в измене, трусости и предательстве всего мусульманского мира?!

— Гав-гав, — с готовностью откликнулся домулло. — Ибо раз я пёс, то иных слов ты не услышишь. Я могу лишь лаять на тебя, как на вора, в надежде, что мой хозяин (благородная Бухара) проснётся ото сна и выгонит злодея пинками взашей!

— Мы все будем скорбеть о его заблудшей душе. Казнить нечестивца. — И, секунду помедлив, чёрный шейх обернулся к Шехмету: — А что скажешь ты, о заблудший сын моего исстрадавшегося сердца?

— Я каюсь, — без малейшего зазрения совести объявил грозный Шехмет, бухаясь на колени. — Я осознал всю бездну своих заблуждений, о владыка мира, о, щит ислама, о глас Всевышнего!

— О чём же просит усталый путник, избирающий тропу истинной веры? — воздев руки к небу, высокопарно уточнил Хайям-Кар, и начальник городской стражи понял его правильно.

— Я не прошу о прощении, не прошу о милости, не прошу о снисхождении… Я лишь молю дать мне умереть так, чтобы и сама смерть моя служила праведности на стезе единственного пути к чертогам Аллаха! Да помилует он мою грешную голову…

— Рабыня Изаура с богатыми тоже плачут в одном флаконе на мужскую тему, — зычно прокомментировал всё тот же голубоглазый «кузнец» из первого ряда. — Кончай жевать розовые сопли в сахаре! Даёшь настоящего Шекспира, карданный вал ему в заднюю дверцу!

В этот раз горожане поддержали болтуна более единодушным хихиканьем. Ибо перебежчиков нигде не любят, а уж таких явных, перед лицом смерти, без стыда, чести и совести, тем более…

Впрочем, сам Шехмет на общественное «фуканье» внимания не обращал, он резво, по-собачьи, подбежал на четвереньках к Хайям-Кару и несколько раз, насколько позволяли связанные руки, поставил его ногу себе на голову. Такая убойная лесть никогда не остаётся без награды. Чёрный шейх уже никак не мог ограничить своё «милосердие» и, не чинясь, приказал поднять несчастного, громко объявив, что один раскаявшийся грешник угоднее для Аллаха, чем сотня нудных праведников. С бывшего начальника городской стражи были мигом сняты цепи, а на его помятую чалму тут же намотали полосу чёрной ткани…

— Второй великий грешник, самозваный домулло по имени Ходжа Насреддин! — громко оповестил глашатай. — Что ты можешь сказать перед смертью обманутому тобой народу благородной Бухары?

— Вай мэ, да не такая уж она и благородная, — себе под нос, но тем не менее вполне слышимо откликнулся герой народных анекдотов. — Шумный торгашеский городишко, где превыше всего ценится прибыль, а не священный Коран.

— То есть ты признаёшь, что Бухара погрязла во грехе? — радостно выгнул бровь шейх, надеясь поймать домулло в логическую ловушку.

— О да! Воистину! — охотно поддержал Насреддин, повышая голос так, чтобы орать уже на всю площадь. — Бухарцы, вы грешны! Ибо только отступник от строки Корана склонит голову перед лжепророком! Вы — ослушники, трусы и глупцы! Ибо только трус позволит ступить ему на ваши улицы! И только глупец будет с разинутым ртом внимать его лживым речам, когда самое время браться за дубину!

Тут уже в едином порыве всколыхнулась вся площадь.

Абдрахим Хайям-Кар мигнул палачу, и болтливому Ходже была мгновенно накинута верёвка на шею. Народ мигом стих.

Чёрный шейх поднял вверх правую руку…

— Вот так и держи, — громко посоветовал Лев, кузнечным фартуком вытирая выступивший на лбу пот. — Только попробуй дать отмашку этому бородатому смешарику, я тебе при всех печень вырву! Не сметь душить моего друга и соучастника без меня!

…Честно говоря, на мой непредвзятый читательский взгляд, данный поступок казался несусветной глупостью. Тем более если учесть, что никакого стратегического плана у нашего общего друга не было. То есть, поверьте, вообще никакого! Он не прятал нож в рукаве, чтобы поразить тирана, не украл ту самую лампу с джинном, не надеялся выхватить из-под полы очучан-палас и улететь, прихватив за химок приятеля. Нет, ничего подобного…

Гордый потомок русского дворянства, продолжатель рода и фамилии князей Оболенских, просто вышел из толпы, растолкал изумлённых стражников и, матом послав палача в чётко указанном направлении, уверенно встал на «коврик крови», рука об руку с живой совестью всего Востока!

— Братья мусульмане, простите меня, грешного, — широко перекрестился перед всем народом бывший москвич. — Не своею волей крал и сквернословил, сие есть вина некоего джинна и уличного воспитания. Но ведь вроде последнего не отнимал, по миру никого не пустил, а…

— …А какой плов приготовил, вай мэ! — старательно поддакнул кто-то с дальнего края площади.

Лев благодарно кивнул, послал в ту сторону воздушный поцелуй и продолжил:

— Если что могу, компенсирую! Вот тут этот самовлюблённый хмырь в чёрной шинели лезет учить вас жизни, так вот я у себя дома таких мухобойкой гоняю! И если сегодня вы позволите его шайке лишить вас всех демократических свобод, то оно будет не зер гут. Короче, братва, свободу Насреддинам! Ну и меня заодно… отпустите на покаяние… с чистой совестью… до следующего срока…

В среде бухарцев вдруг началось явное томление и пертурбация. Люди в чёрных чалмах, верные слуги нового пророка, быстро покидали отведённые им места и, толкаясь, спешили поближе к своему господину. Воодушевлённый народ тычками и затрещинами направлял их в нужном направлении. Для действительно всенародного бунта не хватало лишь искры и предводителя. Но — увы, проклятие шайтану, пока реально не было ни того ни другого…

— Казнить обоих. — По знаку Хайям-Кара локти Оболенского стянули верёвкой, а на шею накинули толстую петлю.

— Ты чего добивался, почтеннейший? — тихо спросил домулло, пока палач уточнял, кого душить первым.

— Вообще-то думал спровоцировать гнев народных масс и компактную революцию, — виновато буркнул россиянин. — А что не так? Я ж по-любому не смог бы смотреть, как они тебя казнят перед строем, без суда и следствия! Чего?!

— Ничего, — отвернулся Насреддин. — Помрём вместе. Говорят, так даже веселее. Проверим, Лёва-джан?

Чёрный шейх поднял руку, призывая всех к молчанию.

Возможно, он хотел сказать приличествующую моменту речь, но не успел. В небе над Бухарой появилась быстро увеличивающаяся точка, в считаные минуты оказавшаяся человеком, стоящим на летающем ковре и размахивающим старым мечом. Узнать великого эмира Сулеймана в драном халате и тюбетейке было просто невозможно…

— Остановись, негодяй, узурпировавший мой трон! Или, клянусь Аллахом, я обезглавлю тебя вот этим же мечом и отправлю твою душу к твоему господину — иблису!

— Что это за нищий побродяжка? — поинтересовался у палача Хайям-Кар.

Тот недоумённо повёл плечами, да много их тут таких по базару нетрезвыми ходят…

— Мы — великий эмир Бухары, оплот единства и законный правитель Сулейман аль-Маруф! — грозно оповестил эмир, подпрыгнув на ковре так, что послышался треск ткани.

— Явился — не запылился, — буркнул Лев.

— И по-прежнему ведёт себя как осёл, — грустно подтвердил Ходжа, но кто их слушал…

Никто, потому что слуги чёрного шейха мигом приволокли за шиворот изменника-визиря, и тот с ходу заявил на всю площадь:

— Наш прекрасный эмир, да вспомнит его Аллах, почивает в своих покоях, а этот оборванец, дерзающий называть себя его пресветлым именем, обычный самозванец!

— Обычный?! — вновь возмутился Ходжа. — Можно подумать, все самозванцы появляются на летающих коврах, лживый ты шакал!

— Дать бы ему по гульфику, — поддержал друга Оболенский, но их опять-таки не услышали.

— Мы — ваш эмир! — Сулейман выпрямился во весь рост, воздев кривой меч над головой. — Этот ковёр — сам очучан-палас, летающий под небесами! Этот халат — броня святого Хызра, не пробиваемая никаким оружием! Эта тюбетейка делает человека невидимым! Этот меч срезает по сто голов за один раз!

— Что ж, воистину эти вещи будут полезны для меня, — пораскинув мозгами, признал Абдрахим Хайям-Кар, теребя серебряную бороду. — Джинн! Принеси мне всё, что перечислил этот человек.

В одно мгновение неведомая сила сбросила эмира с ковра, отняла оружие, халат и головной убор, а самого владыку Бухары бесцеремонно переставила поближе к осуждённым. Лицо его было растерянным, он безмолвно открывал рот и недоумённо поводил ушами, словно пытаясь согнать надоедливую муху обманчивого сна, вернувшись в мир привычной реальности. Увы и ах…

Конечно, реальность была таковой, что, кроме «пророка» с его рабами, вряд ли кому всерьёз нравилась. Но народ пока ничего толком не понял и, чего ждать от невнятной смены власти, не знал. А вот визирь Шариях, наоборот, всё просёк очень быстренько и теперь корил себя на все лады за союз с чёрным шейхом, лихорадочно соображая, на кого бы повесить всю вину за собственную глупость. Дворцовой страже в принципе было по барабану, кому конкретно служить, но воины всё-таки как-то соображали, что скорее всего новый хозяин постепенно заменит их своими людьми…

Рассказ продолжился уже вечером, когда наконец заявился Ходжа в порванном халате, с разбитым в кровь носом, но довольный собой, как уцелевший троянский воин.

— Я бился один против шестерых!

— Тогда уже как герой битвы при Фермопилах, — скорее отвечая самому себе, пробормотал я, пропуская домулло в ванную.

— Да воздаст тебе Аллах за доброту и понимание. Я быстро совершу омовение и всё поведаю.

— Лучше скажи сразу: милицию звать?

— Лучше правительственные войска, — подумав, кивнул он и заперся в ванной комнате.

— Куда ты влез?!

— В твою ванну, почтеннейший…

— Не увиливай от ответа. — Я нервно пнул дверь ногой. — Куда ты умудрился влезть, с кем поцапаться? Какого уса моржового тебя вообще тянет на драку в нашем мирном городе?!

Ответом мне послужил лишь плеск воды и монотонное пение Насреддина под душем. Волей-неволей пришлось перебеситься и ждать. Домулло вышел минут через пятнадцать. Освежённый, довольный, густо пахнущий моим одеколоном, которым он щедро и храбро залил свои синяки и царапины. Низко поклонился мне, выпрямился и торжественно заявил:

— О мой драгоценный друг и щедрый хозяин, простишь ли ты меня, если выслушаешь правдивую историю моего сегодняшнего приключения, которая, клянусь Аллахом, не только интересна, но и поучительна!

— Ходжа, можно короче? — не хуже Льва Оболенского взвыл я.

Домулло охотно поклонился ещё раз и предельно лаконично объяснил:

— Я побил врагов ислама!

— Ты издеваешься?!

— Ты сам просил покороче, почтенный. Ладно, не делай такое страшное лицо, словно я сказал, что назвал твой адрес сорока девяти моим близким и дальним родственникам из Средней Азии, — тонко улыбнулся он. — На улице ко мне подошли два неправедных мусульманина и предложили деньги за то, чтобы я устроил теракт в больнице для раненых воинов. О, Лёва-джан хорошо объяснил мне, что такое по-вашему «джихад», «бомба» и «направленный взрыв при максимальном скоплении народа». Я поднял палку на дороге и крепко вколотил в их глупые головы истинные слова хадисов: «А женщинам и детям врагов своих не делай зла, ибо Аллах любит справедливость…» А потом пришли ещё четверо и поколотили уже меня. Но тут подоспели стражи закона, их забрали, а меня отпустили под подписку о невыезде. Уводимые злодеи кричали, что вернутся с армией и убьют меня за измену. Может, мне уже пора нарушить эту подписку? Лёва-джан говорил, что до Мексики рукой подать…

Вечером забегал наш участковый, поблагодарить гражданина Насреддина за проявленную гражданскую бдительность. Умилённый домулло два раза обнял его, назвал «благороднейшим из стражей» и пообещал пригласить на плов. Вы думаете, он не пришёл? Как же, ещё и с половиной отделения. Мой дом постепенно превращался в чайхану…

Меж тем история настолько набирала обороты, что неслась вперёд быстрее колесницы святого Хызра! Смещённый эмир сидел на корточках, обхватив руками голову, словно придавленный безысходностью произошедшего. Ходжа думал о том, как сегодня жарко, и если умереть всё-таки предстоит, то хорошо бы быть похороненным побыстрее, а то на таком солнцепёке ему придётся ещё и пахнуть. Какие мысли занимали на тот момент кудрявую голову Оболенского, доподлинно выяснить не удалось — Хайям-Кар поднял руку, призывая колышущееся море жителей к смирению и тишине.

— О жители благородной Бухары, я избавлю вас от гнусной лжи этого самонадеянного наглеца. Его ждёт страшная смерть. Смотрите же все и узрите истинную силу веры, способную передвигать горы, возводить дворцы и приводить к покорности самих джиннов!

Он издал пронзительный крик на манер мастеров карате в стиле «шотокан», присел, крутнулся на месте, отчего полы его халата взметнулись, подобно крыльям летучей мыши, и, потрясая кулаками, выкрикнул в небо:

— Я призываю тебя, о могущественный Бабудай-Ага, явись предо мной и уничтожь моих врагов!

Громыхнул гром среди ясного неба, невесть откуда налетевшая тучка закрыла солнце, и над помостом зависла дымчатая фигура огромного джинна. Гигант щёлкнул пальцами, и мир на минуту погрузился в тягучую хрустальность неподвижности…

— Салам алейкум, Лёва-джан.

— Валейкум вассалам, Бябудай-Ага-хезрет, — абсолютно правильно откликнулся Оболенский. — Куда пропал, чего давно не показывался? Без тебя на Востоке скучно…

— Ты говоришь моими словами, почтеннейший, — грустно улыбнулся джинн. — Но я не затем остановил время. Ты должен был спасти мир, спасти всех, спасти меня от этого религиозного безумца. Почему же ты здесь, и связан, и стоишь на «коврике крови»?

— Ну, извини, что не оправдал надежд! Бабудай, я же всё-таки вор, а не Ленин, волнение народных масс на немецкие деньги не мой профиль.

— Ты мог бы украсть мою лампу, избавив меня от рабства.

— Пробовал, но меня провели, как вкладчика МММ, — повесил голову бывший москвич. — Я даже не знаю, где этот гад её прячет. Не говоря уже о палаче, страже, охране и всём таком прочем…

— Ты скоро увидишь её, — таинственно подмигнул джинн. — Это будет последняя возможность переломить ход событий. Лампа будет в руках твоей возлюбленной…

— Джамили? — не поверив, прошептал Оболенский. — Но как… откуда ей здесь взяться? Не может же она…

— Кто поймёт душу женщины? Только безумец или влюблённый, но эти два слова всегда стояли рядом.

Мир вновь ожил, но буквально на минутку, чтобы успеть выдохнуть и замереть в испуге. Явление натурального джинна, в один миг пришедшего по первому же слову шейха, — событие даже в те сказочные времена отнюдь не заурядное. Теперь уже многие были готовы поверить в избранность нового «пророка», ибо общеизвестно, как трудно подчинить себе джинна — самое свободолюбивое существо, созданное на заре мира из бездымного огня самим Аллахом.

Такое зрелище можно увидеть лишь раз в жизни, да и то если очень повезёт. Так что, пожалуй, сегодня многие действительно охотно пошли бы за Хайям-Каром хотя бы из-за надежды вновь увидеть настоящего джинна!

— Что изволит мой господин? — голосом, подобным камнепаду, пророкотал Бабудай-Ага, раздувая щёки и стараясь выглядеть максимально внушительно. — Желаешь ли ты, чтобы я разрушил город или построил дворец?

— Я приказываю тебе взять жизни этих преступников!

— Нам хана, — переглянувшись, поняли Лев и Ходжа.

Джинн злобно оскалился на них и вновь замер в глубоком поклоне:

— Слушаю и повинуюсь! Как будет угодно моему господину умертвить нечестивцев? Утопить их в морской воде, в кислом вине, в оливковом масле, в навозной жиже? Отрубить голову, руки, ноги, предварительно зажарив на медленном огне без соуса и соли? Или же мне разорвать их на части дикими степными жеребцами, у которых из ноздрей валит дым, а из-под копыт летят искры? А быть может, мне надо кормить их песком, пока они не раздуются, подобно жабам, и будут молить тебя о пощаде немыми ртами? Ещё я могу выщипывать их волоски по одному, причиняя страшные муки, так, чтобы…

— О небо! — взвыл чёрный шейх, совершенно запутавшийся в таком обилии предложений. — Да заткнётся ли хоть когда-нибудь этот несносный болтун?!

— Слушаю и повинуюсь!

— Эй, эй, стой, это был не приказ, я не…

А поздно — джинны, которых заставляют быть рабами против их воли и сущности, всегда стараются запутать человека, исполняя его желания в собственной трактовке. Эдакие маленькие хитрости зачуханного подчинённого, подбрасывающего навороченные вирусы в компьютер злобного шефа. Несмертельно, но неприятно, согласитесь…

По крайней мере, народ на площади несколько заскучал и даже где-то обиделся, потому как джинна было мало. И кстати, ничего такого интересного он не показал. Подумаешь, чего-то там наболтал и исчез… «Лепёшек и зрелищ!» — девиз любого города, не только восточного, римляне тоже в таких вещах отлично разбирались.

Видимо, это прекрасно понял и сам Хайям-Кар, жестом попросивший тишины и неожиданно обратившийся к связанному Оболенскому:

— Своей волей я могу в любой миг вернуть это дитя тьмы, повелев свернуть тебе шею. Но есть идея получше. Когда я спросил джинна, кто может помешать мне, он назвал твоё имя. А когда я спросил, какая у тебя слабость, он назвал другое имя! Имя одной знакомой тебе девушки. Я долго искал её, но мои люди проявили хитрость и резвость — после недолгих переговоров красавица из Багдада, вдова вампиров, несравненная Джамиля сама согласилась служить мне…

— Негодяй! — взревел русский дворянин, рванувшись на чёрного шейха со связанными руками и петлёй на шее.

Для того чтобы остановить его, понадобились усилия палача и шестерых адептов нового пророка. Окончательно скрученный, обездвиженный и покорённый Лев вынужденно наблюдал, как Хайям-Кар дважды хлопнул в ладоши, и через несколько минут на крытый коврами помост ступила его восточная любовь — Джамиля.

— Лёвушка! — Кареокая красавица в чёрных одеждах бросилась было ему на шею, но была удержана двумя дюжими фанатами шейха.

— Привет тебе, о честная вдова Джамиля из славного города Багдада! — уважительно кланяясь ей при всём народе, начал Абдрахим Хайям-Кар. — Я обещал тебе, что ты вновь увидишь своего голубоглазого возлюбленного, если пойдёшь за мной. Сдержал ли я слово?

— Да, да, да! Вот он, мой драгоценный Лёва-джан! Но почему его связали, словно преступника?

— Аллах знает лучше, — ушёл от прямого ответа чёрный шейх. — Но готова ли ты сдержать слово и принести на алтарь истинной веры, чей оплот лежит у моих ног, самое дорогое, чем обладаешь?

— Конечно, — беззаботно улыбнулась наивная девушка. — Я отпишу вам всё своё имущество, почтеннейший! Мне не нужно богатство, мне нужен лишь мой возлюбленный!

— Имущество?! О нет… Воистину речь идёт о другом даре…

— Э-э… на что вы намекаете?! — Джамиля покраснела, как свеколка, а Лев в ярости умудрился пнуть палача и выкинуть с помоста двух фанатов. Его тут же прижали ещё четверо…

— О жители благородной Бухары, неужели хоть кто-то, подобно этой глупой женщине, подумал, что меня интересует её красота? — горько рассмеялся Хайям-Кар. — Я лишь скромный слуга истины, ничтожный раб нашего Создателя, ниспосланный Им для указания всем честным мусульманам единственного пути к милости Всевышнего, к чертогам рая Его! Поменяю ли я ласки тысячи Его гурий на один поцелуй вдовы, взятый против её воли? Клянусь небом, нет! Нет, женщина, ты должна отдать мне то, что тебе действительно дороже даже самой себя… Принеси мне жизнь своего возлюбленного, ибо, отдавая мне, ты отдаёшь Аллаху!

Площадь замерла. Кажется, в тот момент Хайям-Кар переиграл сам себя, так как любой уличный босяк в Бухаре понял, какую гнусность задумал двуличный святоша. Он хотел заставить бедную девушку делать выбор между любовью и верой! Убить свою любовь ради любви к Всевышнему!

Помнится по Библии, подобное требование было предъявлено отцу по отношению к сыну, но стоило папаше всерьёз взяться за нож, как ангел Божий остановил его руку. А в то, что чёрный шейх остановит руку Джамили, почему-то ни на миг не поверил никто…

— Дайте ей лампу! — яростно взревел новый пророк. — Пусть она докажет нам свою преданность! А чтобы избежать искушения, пусть ей помогут не отступить…

Из толпы приспешников высунулся невысокий дрожащий мужчина в купеческом платье. Он быстро сунул в руки вдовы затёртую медную лампу и, пятясь, скрылся за рядами стражей. Почти в ту же минуту раздался придушенный крик, и уже другой слуга Хайям-Кара поклонился своему господину, вытирая о рукав дымящийся от крови нож.

— Помоги своей сестре по вере, — благосклонно кивнул шейх.

Слуга встал сзади, и острый нож завис над горлом бледной Джамили.

— У тебя три желания, о честная вдова. Первым ты прикажешь джинну вырвать сердце того, кто называет себя великим Багдадским вором. Вторым ты потребуешь, чтобы он вновь исполнял мою волю. Тогда я благосклонно позволю тебе умереть на могиле своего возлюбленного и обещаю молиться, чтобы твоя душа попала в рай…

— Хвала милосердию Хайям-Кара! — восторженно взревела сотня подпевал, но на этот раз ни один житель Бухары не поддержал их.

Бедный вспыльчивый эмир вновь полез было вмешиваться, но ему заткнули рот. Домулло отчаянно пытался докричаться до чёрного шейха, предлагая в обмен на жизнь друга открыть тайну клада на две, три, пятьдесят, да что там, сто тысяч таньга! Маски были сброшены, новый пророк кивнул ещё раз, и тонкой шейки Джамили коснулось ещё тёплое лезвие ножа…

— Три лампу — или умри!

Перепуганная девушка пару раз нервно мазанула узкой ладошкой по старой меди. Бабудай-Ага вышел наружу чисто из снисхождения и старого знакомства.

— Что угодно моей новой госпоже? Прикажи, и я разрушу город или построю дворец!

— Я не… не знаю я… — Джамиля беспомощно уставилась на джинна, но он лишь развёл руками:

— У меня нет своей воли, почтеннейшая. Я раб лампы и раб того, кто владеет лампой. Приказывай! Воистину, три твоих желания будут исполнены.

— Принеси мне сердце Багдадского вора! — взвыл чёрный шейх, но Бабудай-Ага вдруг вознёсся над ним, грозный и неумолимый, как землетрясение:

— Скрепи свои уста молчанием, жалкий червь! Не ты ныне вправе приказывать мне! Или, как говорит один наш общий знакомый, прояви гибкость акробата и засунь свой поганый язык себе же в…

Хайям-Кар едва не присел на месте, но его слуга, державший Джамилю, проявил недюжинную храбрость — на шее девушки показалась первая неглубокая царапина.

Юная вдова испуганно ойкнула, вдруг ни с того ни с сего ляпнув:

— А можно мне ресницы подлиннее?

Джинн моргнул, и без всяких «слушаю и повинуюсь» длинные ресницы девушки увеличились аж на ладонь! Площадь ахнула, Абдрахим Хайям-Кар в ярости закусил собственную бороду, и до-о-олгую красивую паузу все пребывали в шоке.

— Милая, это слишком, — первым сообразил Оболенский. — Такие жалюзи будут только мешать нам целоваться…

— Поняла, — кивнула умненькая Джамиля. — Добрый джинн, можешь уменьшить их вот на столько?

— Слушаю и повинуюсь. — На этот раз Бабу-дай-Ага изобразил церемонный поклон и уменьшил длиннющие ресницы вдовы до приемлемого уровня.

— А теперь, несчастная, прикажи ему исполнить три моих желания! Моих! Или ты умрёшь!

Джамиля бросила любящий взгляд на русую голову упрямого Оболенского:

— Прости меня, любимый… Я не знала, что всё так получится, я слишком хотела найти тебя…

— Желай! — топнул ногой Хайям-Кар.

— О почтеннейший джинн Бабудай-Ага, своим последним желанием я прошу Всевышнего даровать тебе волю…

Джинн улыбнулся и исчез. На миг стало очень тихо. Люди не верили услышанному, ибо ещё никто и никогда не отпускал джиннов на свободу. Ведь нет ничего глупее и бессмысленнее, чем предоставление воли такому бесценному рабу, способному рушить и возводить, дарить богатство и повергать врагов, исполнять мечты и решать проблемы. Да и зачем нужна воля тому, кому сам Всевышний предписал служить человеку?! Наверное, в тот день не было никого, кто не осудил бы поступок юной вдовы…

— Клянусь небом, — пробормотал чёрный шейх, выплёвывая пожёванную бороду. — Я ожидал, что эта женщина изменит слову. Она могла приказать джинну убить меня, или освободить своего возлюбленного, или перенести их обоих в райские кущи, но… Но чтобы вот так просто отпустить своё единственное спасение?! Воистину, она безумна… Палач!

— Стоямба! — Пользуясь общим замешательством, Лев стряхнул с себя трёх адептов и развернулся к «пророку». — Мужик, у тебя совесть есть? Да, ты остался без джинна, но, по сути, ничего не потерял — город как был, так и есть в твоей власти!

— Хм… это верно.

— А ещё тебе же, скотине, достался чудесный меч эмира, его ковёр-самолёт, тюбетейка-невидимка, волшебный халат, мало что ли?!

— Заткнись, уважаемый, не говори ему всего! — взвыл очнувшийся домулло, но поздно.

— Что ты можешь ещё предложить мне за её жизнь? — деловито уточнил шейх.

Оболенский уверенно мотнул головой в сторону пленного эмира:

— Обыщите его! У него должен быть такой полезный кошелёк, в который всё помещается. Я сам укладывал туда кучу волшебного барахла. Пусть скажет, как достать, и пользуйся чем заблагорассудится, но её — отпусти!

— Кто ты такой, чтобы давать мне советы или указывать? — презрительно фыркнул Хайям-Кар, делая знак своим слугам.

— Лёва-джан, ты… дебил!!! — Не сразу вспомнив нужное слово, Ходжа вывернулся и пнул друга под коленку.

Бывший москвич, разумеется, попытался ответить тем же, но не дотянулся. Джамиля билась в лапах фанатика с ножом, а вся площадь зачарованно смотрела, как Хайям-Кару подают старый кожаный кошелёк, извлечённый из-за пазухи низверженного правителя Бухары.

— Но там ничего нет… Хотя, наверное, надо произнести заклинание, — догадался далеко не глупый «пророк», и после двух-трёх тяжёлых зуботычин эмир Сулейман еле слышно пробормотал:

— Кошель аль-Альказар, отдай, что хранишь…

— Так какие ещё чудесные вещи ты клал в кошелёк, о презренный вор из Багдада?

— Ну, всего не упомнишь… — изобразив задумчивость, буркнул наш герой. — Но вроде, как минимум, старые тапки-скороходы и…

— Довольно, — прервал его Хайям-Кар. — Они будут мои! Эй, кошель аль-Альказар, отдай, что хранишь!

Кошелёк послушно распахнул «пасть», чёрный шейх сунул туда руку едва ли не до локтя, что-то сгрёб и вытащил на свет божий… маленького бешеного шайтана! Нечистый в одно мгновение влез ему на шею и уже оттуда голосом противным, как (не знаю что, придумайте сами, лично мне его голос сравнить не с чем)… возопил на всю площадь:

— О мой добрый избавитель! Ты спас меня из страшного плена, где я… э-э… чуть не порезал себе весь зад об… э-э… этот дурацкий меч и был вынужден бегать по стенам проклятого кошелька в волшебных тапках со скоростью ветра! Кто бы знал, как я… э-э… устал и какие у меня мозоли?! Теперь я никогда тебя не оставлю, мой… э-э… благодетель!

Сказать, что все впали в ступор, значит не сказать ничего…

— О Багдадский вор, сними с меня это-о-о!!!

— Он что, здесь?! — ахнул враг рода человеческого, развернул шейха за уши и пришпорил копытцами. — Не хочу больше с ним… э-э… связываться. Валим отсюда, валим!

Вид по-бабьи верещавшего Хайям-Кара с галопирующим шайтаном на шее был настолько страшен, что от него невольно отшатнулись и самые верные слуги. Обалдевшие горожане стояли выпучив глаза и замерев, словно статуи, а сквозь их ряды уже пробивался грозный серый ослик, на котором сидела, яростно размахивая мечом, отчаянно вопящая кроха в синем платье и тюрбанчике набекрень:

— Мама, ну теперь-то мне можно убить плохих?!

И к полному ужасу верных фанатиков, адептов, рабов и приближённых нового «пророка», великий чёрный шейх дрогнул и отступил перед уже знакомой маленькой девочкой на бесстрашном Рабиновиче. Именно этот момент и оказался переломным в самосознании народа…

— Мусульмане, что же мы стоим?!! Бей захватчиков! Свободу нашему эмиру! За благородную Буха-ру-у-у!!!

И могучее людское море, усиленное теми же дворцовыми стражниками, мигом развернувшими копья, огромной волной захлестнуло помост недавней трагедии или, может, уже комедии? Нет, скорее всё-таки трагикомедии с элементами пафоса и фарса!

О как давно в этом торгашеском городе не было столь грандиозного гулянья! О с каким восторгом гончары разбивали свои лучшие горшки об головы приспешников Хайям-Кара! О как умело молотили их в печень тяжёлые кулаки привычных к кувалдам кузнецов! О как умело вязал в узлы незадачливых оккупантов знаменитый ткацкий квартал! О как отчаянно могучая Ирида аль-Дюбина пыталась выловить свою непослушную дочь, гоняющую на ревущем Рабиновиче самого чёрного шейха! О какая жалость, что ни мне, ни вам не довелось принять достойного участия в этом воистину всенародном празднике освобождённого города!

Прошу прощения. Разумеется, на всех читателей не угодишь, да и конечно, я неправ, говоря за всех. Быть может, подавляющему большинству из читающих эту книгу как раз таки и близко ни разу не хотелось лезть в восточные междоусобицы. Драка сама по себе вообще мало кому описательно важна. Этот дал тому в нос, а тот этому в ухо, кому зуб выбили, у кого глаз заплыл, почки отказали, коленная чашечка хрустит, бровь рассекли, в солнечное сплетение врезали…

Очень интересно, да? Мне нет…

Ну, побили превосходящие числом горожане растерянных и брошенных без духовного лидера людей. В сущности, таких же простых мусульман, слишком упёртых злодеев там наверняка было не так уж много. Да и в конце концов признаем: там, на площади, явно же не боевик разворачивался, правда?

Но мне, лично мне всё равно безумно жаль, что не довелось во всём этом поучаствовать. Наверное, тоскую по прежним приключениям в Срединном королевстве. Боевая слава не ржавеет, но душе всегда хочется новых подвигов, так что…

Эх, где ты, где ты, сказочная Бухара тысячи и одной ночи?..

Вопрос без ответа лучше, чем ответ, когда тебя никто и не спрашивает…

— Что было дальше?

— Праздник! Бум-балаки-дон! — зевая, улыбнулся Насреддин, поняв, что и в три часа ночи я не дам ему уснуть, пока он не расскажет мне всё. — Что же ещё ты хочешь знать, о почтеннейший творец книг? О мой хозяин и господин, записывающий мои простые слова таким небрежным почерком, что даже старая курица, нарушившая закон шариата злоупотреблением запрещённого вина, и то пишет лучше! Воистину, у меня нет от тебя секретов…

— Ну знаешь ли… — чуть было не обиделся я, хотя упрёк был абсолютно справедливым, в школе учителя от меня просто плакали. — Ладно, мне неинтересно, что вы там потом ели-пили, сколько дней и ночей плясали, кто и чем был награждён… Всё это левые моменты, их и самому придумать можно. Лучше расскажи, что стало с эмиром?

— О, ему в тот день повезло больше всех! Мало того что великий Сулейман аль-Маруф вернул себе законный трон повелителя Бухары, он ещё и умудрился стать отважным спасителем отечества в глазах горожан. Видя, как храбро, в одиночку, в платье простолюдина, он бросился на превосходящие силы Абдрахима Хайям-Кара, народ искренне зауважал эмира! А на чём держится истинная власть от Аллаха, как не на единстве правителя и его верных подданных?

— И всё?

— Нет, о догадливейший и въедливейший, — насмешливо хмыкнул домулло. — Ещё одно маленькое счастье не обошло его стороной. Лёва-джан оставил белого осла на дворе ребе Забара и обещал его дочери любую плату за возвращение ему человеческого облика. Так вот, та черноглазая еврейка Сара возжелала войти в гарем правителя Бухары, хотя бы и в качестве простой наложницы. Но, сражённый её красотой и скромностью, а также тайными умениями применять колдовство на пользу людям, эмир с ходу предложил ей стать его женою! Как и все достойные женщины, она дала согласие не сразу, а поломавшись минут десять…

— Целых десять минут?! — не поверил я, отодвигая тетрадь.

Ходжа важно кивнул.

— И к тому же оказалась кобылицей неезженой, верблюдицей, других не знавшей, кувшином непочатым и в постели умела такое-э…

— Вот эти подробности можно смело опустить.

— Но это самое интересное, — вздохнул мой гость, мечтательно прикрыл глаза, вздохнул ещё раз и сдался: — Будь по-твоему, уважаемый, что ещё?

— Ещё о Шехмете, что стало с ним?

— Вай мэ, что с ним могло статься… Сиятельный начальник стражи всегда умел держать нос по ветру. Как только горожане бросились бить слуг нового «пророка», Шехмет первым кинулся на выручку эмира и громче всех призывал спасти законного правителя. Разумеется, на следующий день его восстановили в должности и наградили большой саблей в золотых ножнах за храбрость и верность.

— А коварный визирь? Как мне помнится, ведь это именно он придумал и разыграл всю комбинацию с волшебным зельем, свёл молодого ростовщика с людьми Хайям-Кара. Но юноша каким-то образом услышал имя Джамили как единственного козыря против Оболенского…

— Шариях убрал его. А под конец он сбежал, — подтвердил Ходжа. — Причём так тихо и ловко, что его исчезновение заметили не сразу. Как и огромную недостачу средств в казне. Лёва-джан рвался организовать его поиски в Швейцарии или на Чукотке, но кому охота ехать так далеко? Я предложил помолиться за то, чтобы в пути его съели тигры или блохи… Воистину, я уже сплю, почтеннейший! Завтра рано вставать.

— Почему?

— Потому что завтра мне пора…

В первый раз Лев уходил с Востока ночью и во второй раз тоже. Неудивительно, что и в его третьем возвращении на небе уже сияли ранние звёзды. Робкие, чистые, несмелые, похожие на маленьких первоклассниц, спешащих с осенними астрами в школу. Недаром на некоторых языках «астра» значит «звезда». Быть может, поэтому и эта трилогия родилась в Астрахани — городе звёзд?

Не знаю. Наверное, в целом мире наберётся не так много людей, умеющих разговаривать со звёздами, и мой друг явно был не из их числа. В тот памятный день для него вообще существовали лишь одни звёзды на свете — прекрасные глаза его Джамили, луноликой вдовы вампиров…

— Друзья мои, — чуть пьяно пританцовывал бывший башмачник, а ныне купец Ахмед, поднимая очередной тост в своей торговой палатке, на время превращенной в пиршественный шатёр. — Как я вас всех люблю! Особенно мою единственную и неповторимую супругу! Но надо выпить не за неё… А вот за эту маленькую, храбрую, красивую и самую замечательную девочку на свете — за тебя, Амука! Можно ей тоже немного вина?

— Ахмед, не спаивай ребёнка. — Могучая Ирида нежно прижала к себе героическую дочь, пока прочие чинно выпили за здоровье малютки.

— А теперь за Рабиновича! Воистину он падишах среди ослов и ему нет равных!

На этот раз честно приглашённый в общий круг серый ослик благодарно поклонился и даже пару раз лизнул предложенное в миске вино.

— Но особенный тост за благочестивую госпожу Джамилю из Багдада, которая своей красотой и верностью сумела пленить сердце самого Багдадского вора!

— Лёва-джан, — минутой позже тихо попросил Ходжа, — больше не наливай этому болтуну, остановимся, пока не поздно.

— Но мне-то можно налить? — неожиданно раздался басовитый голос за их спинами.

В палатке уверенно материализовался благородный джинн, сияющий, как медный казан или даже ярче.

— Бабудай-Ага! — радостно приветствовали все, сдвигаясь потеснее, чтобы джинн тоже сел, присоединяясь к общему застолью.

— Я не с пустыми руками. — По мановению бровей на расстеленной скатерти появился ящик лучшего российского пива.

— Ты читаешь мои мысли, — восторженно всхлипнул бывший москвич, откупоривая первую бутылку. — Ну, вздрогнем?

— А также не расскажешь ли нам, уважаемый, как оно тебе на свободе с чистой совестью? — вежливо дополнил Ходжа.

— Вам, людям, никогда не понять, что такое воля для нас, джиннов, — после первого долгого глотка кивнул Бабудай-Ага. — Я служил многим. Обычно по исполнении трёх желаний мне было даровано право ждать нового хозяина и господина. Ещё три желания. Потом ещё и ещё. Люди менялись, их лица давно слились для меня в одну жестокую маску…

— А дедушка Хайям?

— Он был добр, — ровно подтвердил джинн. — Но и он имел свои цели. Я никого не осуждаю. Есть люди, есть джинны, одни служат другим, в этом проявляется воля Аллаха. Но до твоей женщины, почтенный Багдадский вор, ещё никто не даровал мне свободы…

— Она прелесть, — царственно согласился Оболенский. — И по своей воле я не уйду из её плена никогда.

Нежная Джамиля лишь теснее прижалась к широкому плечу рослого россиянина, и её взгляд блуждал в неведомых далях. Она нашла своего храброго льва, а остальное было лишь прилагательным…

— Я бы хотел хоть чем-то отблагодарить её и всех вас. Чем-нибудь посерьёзнее пива.

— У меня есть желание! — сразу поднял руку довольный Ахмед, но, встретив укоризненный взгляд жены, осёкся. — То есть у нас есть желание, одно на двоих…

— Оно не в моей власти, — хмыкнул мудрый джинн. — Ибо его уже исполнил Всевышний, через восемь месяцев у вас будет мальчик.

— Тогда, пожалуй, я тоже воздержусь от желания, — подумав, решил Ходжа. — Пусть оно исполнится не сейчас, но в момент, угодный небесам…

— А я… мне… — начал было Оболенский, но опустил глаза, и Бабудай-Ага понимающе хлопнул его по плечу.

— Я помню. В тот же день и тот же час. Это будет исполнено без твоей просьбы. Но что же хочет моя избавительница, чьё благородное сердце даровало мне высочайшее благо на свете — свободу?..

— Я не могу просить тебя оставить мне моего возлюбленного, — тихо начала она. — Мне известно, что далеко, в другом мире, его ждут жена и дети. Но если у меня всё же есть желание, то пусть…

— Слушаю и повинуюсь, госпожа, — тут же перебил её джинн, и никто так и не услышал, о чём просило сердце нежной Джамили…

…Я встал, наверное, часов в двенадцать, не раньше. Солнце вовсю било в окно! Насреддина на балконе не оказалось, видимо, он ушёл бродить где-нибудь и явится лишь под вечер, дорассказать мне окончание этой волшебной истории. Три почти полностью исписанные тетради валялись на подоконнике. Господи, что я там написал, чего мне тут нафантазировали, и ведь, главное, ни у кого не проверишь?!

Мой сотовый разразился стандартной мелодией Nokia. Номер был незнакомый, но голос…

— Лев?!

— Андрюха, чёрт побери, старик, карданный вал тебе в заднюю дверцу, где ты вообще пропадаешь? — Голос Оболенского умудрялся мгновенно заполнять всё пространство. — Мне тут передали, что у тебя поселился какой-то азиат, выдающий себя за Ходжу Насреддина? Так вот, гони его в шею! Будет врать, что знает меня, не верь! Слушай, ну сколько же аферистов развелось, хоть на улицу не выходи, а?

Я меланхолично шагнул к окну и глянул вниз. На площадке перед моим домом стоял домулло, закидывая на плечо дорожный хурджин. Увидев меня, он радостно улыбнулся и помахал мне рукой, предварительно поклонившись и приложив ладонь ко лбу и сердцу. Значит, действительно ему пора? Но самое удивительное, что рядом с ним на крепеньком сером ослике сидела красивая восточная девушка, сжимающая в руках старую медную лампу…

— Лёва-джан?

— Да?! — не сразу откликнулся он. — Андрюха, ты чего? Я ж говорю, это аферисты и…

— К тебе гости, встречай.

— Ты… серьёзно?