Пролог

В этом году очень холодный сентябрь.

И почему-то я понимаю это только сегодня, когда, оставив на песчаном берегу кеды и носки, по колено захожу в воду. Она просто ледяная, хотя обычно в такое время года у нас «бабье лето» и на пляже не пробиться от желающих поплескаться перед закрытием сезона.

Или, когда я вчера спала на вокзале, было холоднее?

Я уже плохо помню.

В воспоминаниях осталась только тучная уборщица, которая ходила между лавками и следила, чтобы никто не делал чего-то странного. Странного на ее субъективный взгляд. Моя личность ей особенно не понравилась, потому что она несколько раз прошлась рядом, а когда я только-только задремала, нарочно уронила рядом швабру.

На том вокзале среди ожидающих я единственная была без багажа, но меня все равно не выгнали. А потом какая-то сердобольная бабулька покормила меня пирожками. От ее одежды характерно пахло старостью — раньше этот запах я не чувствовала даже из окна своего личного автомобиля с водителем. А пирожки были самой жирной и дряной едой, которую я только запихивала в свой желудок, но я съела все. И, наверное, если бы она предложила добавку — не отказалась.

Потому что это была моя первая еда за последние два дня.

Я обхватываю себя руками, чтобы унять дрожь и побороть желание выбраться на берег. Кажется, у меня уже вторые сутки температура. А я не придумала ничего лучше, чем «охладиться» ночным сентябрьским заплывом.

Но все равно что-то тянет оглянуться. Слепая детская вера в волшебника на голубом вертолете? Там ничего нет, только где-то вдалеке — разноцветный от ночных огней, больше похожий на мираж город.

Еще один шаг дается уже с трудом.

От холода ноги стали деревянными, а под коленкой схватила судорога.

Но жар под кожей все равно понемногу спадает. Точнее, теперь я его почти не чувствую.

— Не реви, — упрямо бормочу под нос, когда чувствую как соль снова противно щиплет искусанные губы.

Воспоминания о прошлом слишком больно режут мою новую реальность.

— Долго собираешься там стоять? — слышу мужской голос, и спина напрягается от нехорошего предчувствия. — Люблю этот вид. Ты загораживаешь. Так что, если не против…

Там же никого не было минуту назад?

Или я снова потерялась во времени?

— Не пошел бы ты… — делаю многозначительную паузу в конце, предлагая ему самостоятельно придумать самый интересный маршрут.

Он молчит, но я затылком чую безразличное пожатие плечами.

Шорох.

Щелчок зажигалки.

До моих ноздрей доносится гремучая смесь кожи и перца, присыпанная цедрой бергамота и окуренная, как в церкви, ароматом дорогих сигарет. Сначала так громко, что хочется выблевать из своих легких этот яд, но это желание быстро притупляется. Может, потому что за последние дни, проведенные в ночлежках, притупились «хорошие манеры» моего нюха?

Я делаю глубокий вдох и захожу в воду по пояс.

От холода сводит живот и съеживаются внутренности.

Где-то позади звонит телефон моего непрошеного «спутника».

Я стараюсь не обращать внимания, но его приглушенный голос…

Он превращает все в абсурд. Вся трагедия моей жизни становится похожей на фарс, потому что в последнем акте кто-то перепутал пластинки и теперь, вместо Моцарта или Бетховена из колонок доносится какой-то… безобразный американский рэп.

А самое ужасное, что на фоне этого шутовского представления начинает улетучиваться и моя решительность. Полчаса назад я была уверена во всем, а сейчас кажется, что перспектива провести еще дну ночь в вонючей ночлежке — не такая уж и противная, и вода — слишком холодная. И в той закусочной на Троецкой всегда можно своровать оставленный кем-то почти еще целый бургер или картошку-фри.

Я закрываю лицо ладонями, заново наполняясь отвращением к себе и тому существованию, которое веду последние несколько недель. Жизнью это назвать сложно.

— Спасибо за наводку, Алексей, но меня не интересуют эти акции. И как старому знакомому могу по секрету сказать, что я не стал бы спешить вкладываться в них, если, конечно, нет цели куда-то бесцельно слить деньги. Если я захочу бездумно расстаться с парой миллионов, то лучше сниму кэш и устрою барбекю. Хоть какое-то…

Разговоры, как из другой моей жизни: акции, огромные суммы, о которых упоминают как о мелочи, которую случайно нашел в осенней куртке. Внутри как будто срабатывает триггер, запускающий время вспять — и вот я уже снова сижу в своем любимом итальянском ресторане в окружении подружек, от меня пахнет нишевыми духами, на ногах — Угг из последней коллекции и куча других побрякушек, которые тогда казались чем-то обыденным. Собираясь куда-то, я просто открывала шкаф, брала то, что нравилось и даже не задумывалась о том, сколько это стоит. На моей карте чудесным образом всегда были деньги, мои поездки на тропические курорты была заранее внесены в график, чтобы не было накладок с сессией.

В памяти всплывает день, когда я впервые пришла в университет после похорон родителей. Декан, которая раньше заглядывала мне в рот и лебезила, лишь бы я похлопотала перед папой о каком-то очередном «важном ремонте», смотрела на меня как на выцарапанную из-под ногтей грязь. И таким же серым тоном сообщила, что меня отчислили за «систематические пропуски».

За два года учебы я не пропустила ни одной лекции без уважительной причины. И училась на «отлично», самостоятельно, без единого купленного зачета. Хотя деканша и не скрывала, что меня отчислили по надуманной причине, потому что держать среди студентов ребенка человека, обвиненного во всех на свете преступлениях — значит, нарываться на осуждение праведной общественности.

Мой непрошеный «спутник» продолжает болтать по телефону, только теперь о рыбе и креветках на каком-то курорте. Хочу повернуться и на этот раз послать его прямым текстом, но я так окоченела, что даже это нехитрое физическое действие занимает какое-то время.

Когда оцениваю расстояние до берега, паника сжимает горло, и кажется, что меня вот-вот смоет обратно. Но разве, не за этим я здесь? Сжимаю под водой кулаки, ненавидя весь этот проклятый мир как никогда сильно.

— Ты не мог бы…! — Собственный голос звучит так тихо, что невольно начинаю сомневаться, действительно ли произнесла это вслух или просто подумала? Не удивительно, что нахал как будто тоже не слышит. Или только делает вид? — Ты не мог бы просто…убраться отсюда?!

Он только немного отодвигает телефон от уха, вопросительно поднимает бровь, но лицо при этом остается абсолютно безэмоциональным, как восковая маска.

Мороз по коже, хотя я так окоченела, стоя в ледяной воде, что вряд ли чувствую хоть какой-то дискомфорт.

— Не интересно при зрителях? — интересуется он.

Странно, но его-то я как раз слышу очень хорошо, хотя он вряд ли поднял голос хоть на полтона.

— Вперед, — он делает приглашающий жест с барского плеча и продолжает разговор.

И снова переключает тему разговора, на этот раз обсуждая сначала шестой пункт договора, потом — седьмой, седьмой точка один, седьмой точка три. На ходу придумывает подходящую формулировку. Сухо и четко. И правда — как будто меня здесь нет.

Я просто пустое пятно.

Человек-невидимка.

«— Сергей! Это же я, Сергей!»

«— Это просто чудовищная ошибка! Ты же знаешь, да? Ты мне веришь?!»

«— Я люблю тебя! Я так люблю тебя!!!»

Руки сами собой взлетают вверх, ладони закрывают ушные раковины в отчаянной попытке заглушить воспоминания.

Он просто прошел мимо.

Я побежала за ним, даже как-то прорвалась через двух охранников.

Схватила за руку, закричала. Умоляла не быть таким жестоким, сказать всем правду о моем отце. Он ведь бывал в нашем доме практически каждый день. Иногда даже на ночь оставался, хоть моя мама была категорически против этого и в конечном итоге убедила отца, что до тех пор, пока о нашей помолвке не объявят официально, самым правильным решением будет вообще никак не афишировать наши с Сергеем отношения.

И после всего этого, он просто… прошел мимо. Не остановил охранников, когда они схватили меня под руки и потащили к выходу как какую-то побирушку. А потом просто бросили с лестницы, да так, что я до сих пор не могу нормально спать, потому что чувствую ужасную боль почти во всем теле.

— Как ты мог поверить во все это? — шепчу себе под нос, обращаясь к образу человека, без которого не могла прожить и часа, и которого за последние несколько недель не видела даже мельком. — Так легко… в чудовищную ложь?

Руки обессилено падают, и я отрешенно рассматриваю ту ладонь, которую Сергей стряхнул с себя, как мусор, когда я все-таки умудрилась схватить его за лацкан пиджака. Он даже не посмотрел в мою сторону, только на мгновение дернул головой, но даже этого было достаточно, чтобы увидеть застывшее на его лице отвращение.

Холод медленно отступает.

Точнее, я просто позволяю ему проникнуть в меня. Сливаюсь с этой новой болью, надеясь, что она окажется достаточно сильной, чтобы выкорчевать ту, другую, от которой мне даже дышать невыносимо.

Я хорошо помню день, когда случился тот тревожный звонок. Прошел ровно месяц с тех пор, как мы с Сергеем тайно обручились и по этому случаю решили устроить маленькое семейное торжество. Мама приготовила свои фирменные пироги с творогом, испекла хлеб, отец закатил настоящее барбекю, и все время приговаривал, что в списке тех, для кого он собственноручно жарил мясо, всего три фамилии, и фамилия будущего зятя заняла там почетное четвертое место. А потом случился странный звонок, после которого отец вдруг надолго заперся в кабинете, а уже через час в наш дом вломились люди в униформе, масках и с автоматами.

И всё… закончилось.

В любых смыслах, которые может означать это слово.

— Раздумала? — Мужчина на берегу безразлично втыкает телефон в песок, перебрасывает сигарету из одного уголка губ — в другой. — Могу включить музыку. Ты любишь что-то андеграундное или чтобы побольше трагедии?

Он даже не скрывает издевку, хотя сейчас мне уже правда все равно. Только немного саднит в душе за то, что в итоге вот это непонятное чванливое тело будет тем, кого, если верить псевдонаучным теориям, запечатлеют мои остекленевшие глаза, если я прямо сейчас заледенею.

Тем временем, взгляд незнакомца добирается до моего рюкзака, который лежит в метре от него. Без тени стеснения, подтаскивает его ближе, вытряхивает содержимое прямо перед собой.

— Зря стараешься — там пусто, — криво усмехаюсь я, когда он бесцеремонно достает кошелек и начинает исследовать его содержимое.

— Я похож на человека, которому нужны добытые таким способом деньги? — как будто к самому себе обращается он. В подтверждение других своих намерений, вынимает мои пластиковые карты и водительское удостоверение, подсвечивает тяжелой бензиновой зажигалкой и вслух читает: — Валерия Гарина.

— Ты не мог бы… — Я даже не знаю, что именно ему сказать, чтобы он прекратил вести себя как мудак. Видно же, что мне и так хуже всех на свете, он нарочно насмехается. Что еще за «сарказм доктора Хауса» на минималках?

— Валерия… Гарина, — протяжно, с искренней задумчивостью повторяет он, и тянется за новой сигаретой. Но потом, как будто спохватившись, выбрасывает и ее, даже не подкурив. — Александр Гарин тебе кто?

Я хочу огрызнуться и соврать, что вообще впервые слышу кто это, но язык не поворачивается назвать отца — просто однофамильцем. В конечном итоге, от него открестились абсолютно все, кроме нас с матерью: все партнеры, знакомые, близкие друзья, которые были вхожи в наш дом. Даже мой крестный, которого мы с мамой частенько собственными силами вытаскивали из жутких запоев, сказал, что мой отец «просто старый школьный приятель и между ними нет никаких дел».

— Тебя это не касается, — нахожу самый, как мне кажется, лучший вариант ответа, но уже поздно, потому что странный тип что-то вбивает в телефон.

Через минуту встает, подходит к самой кромке воды и присаживается на корточки, пристально разглядывая что-то на телефоне, а потом так же пристально — меня. Показывает открытое на весь экран мое фото, вопросительно поднимает бровь:

— По-моему, это ты, и тут написано, что Валерия Гарина, победительница международного литературного фестиваля, дочь Александра Гарина, известного политика и мецената. Правда, фотка стремная.

Меня начинает мутить, потому что это фото мне хорошо знакомо. В нашей семье было не принято вести активную публичную жизнь, если только это не касалось правильных вещей — учебы, благотворительных мероприятий, участия в общественной около политической жизни, чтобы это помогало отцу набирать баллы перед выборами. Поэтому моих фото в сети было крайне мало, и в основном они всплывали на электронных страницах газет, среди прочих, освещающих деятельность моего отца.

На фото, которое смотрит с экрана телефона, у меня растрепанный вид, бесстыже задранное чуть не до трусов платье, дырка на колготках, из которой безобразно торчит разбитое в кровь колено. А выражение лица такое…

Тошнота подскакивает к самому горлу. Я знаю, что на этот раз не смогу ее сдержать, и мысль о том, что я стою по пояс в воде и буду плавать в собственной рвоте, подстегивает выбраться на берег. Волшебным образом даже умудряюсь переставлять абсолютно деревянные ноги. Когда подбираюсь ближе, незнакомец протягивает руку, чтобы помочь, но я игнорирую подачку. Он сделала все, чтобы испортить даже этот полностью прогнивший день.

Вываливаюсь на берег.

Падаю коленями в песок и мой желудок исторгает из себя то немногое, что в него попало за последние дни — дешевый растворимый кофе, черствый бутерброд с сыром, несколько кислых яблок, которые удалось найти на дереве в какой-то подворотне. Не так уж много, но меня рвет добрых несколько минут, пока живот не становится настолько пустым, что любой позыв трансформируется в болезненные колики.

Я обессилено переворачиваюсь на спину, пытаюсь отдышаться и сплюнуть непонятно откуда взявшийся песок в горле. Над головой возникает рука с железной флягой, в которых обычно носят горячительные напитки, и хоть меня тошнит от одной мысли про алкоголь, я все равно делаю пару глотков. К моему удивлению, внутри обычная кола.

— Прикинь? — как будто поддакивает моим не озвученным мыслям незнакомец. — В моей жизни есть только одна страсть.

Он пару раз чиркает зажигалкой, давая понять, о чем речь.

— Та фотография… Я не пьяная и никогда ничего не принимала. Просто мне стало очень плохо. Не знаю почему. Может, просто несвежие креветки и…

— Зачем ты оправдываешься? — перебивает мой лепет незнакомец.

В самом деле — зачем?

— Я не знаю, как она попала в сеть, — все-таки упрямо продолжаю свою никому не нужную исповедь. — Там точно не было журналистов. Но, может, кто-то из прохожих заснял? Я правда не знаю. Оно было сделано за месяц до того, как отец… как отца…

До сих пор не могу набраться смелости произнести это вслух: «… до того, как как отца бросили в тюрьму».

— Я даже не знала о его существовании.

— Самое паршивое фото вдруг всплывает в самый «подходящий» момент. — Мой собеседник снова растягивает слова как жвачку.

— Дерьмо случается, — произношу затертую до дыр фразу.

— Правда в это веришь? — Он хмыкает и, проиграв атрибутом своей единственной страсти, капитулирует и закуривает. Но на этот раз дым от его сигареты уже не кажется таким тошнотворно горьким. — Знаешь, русалка, я голодный. Вставай, покормлю тебя чем-нибудь, от чего тебя стошнит чем-то более благородным на вид.

Я не понимаю, почему вместо очевидного отказа, моя голова согласно кивает, а тело как по команде поднимается ему навстречу. Правда, подняться довольно тяжело, как раз сейчас его помощь была бы кстати, но он больше не пытается. Наоборот — как нарочно отходит подальше, словно боится замараться в исходящий от меня запах. Как раз сейчас я отчетливо слышу, что пахнет от меня совсем не нишевым парфюмом.

Мой спаситель что-то бормочет себе под нос, потом собирает разбросанное по песку содержимое моего рюкзака и начинает швырять в воду, как будто участвует в не объявленном конкурсе «кто дальше». Это так его забавляет, что на какое-то время он как будто вообще забывает о моем существовании, но потом вдруг резко оборачивается, окидывает взглядом с ног до головы и снова командует:

— Раздевайся.

— Что?

— Не хочу, чтобы ты испачкала мой новый кожаный салон.

— Ты вообще нормальный?! — У меня зуб на зуб не попадает то ли от холода, то ли от возмущения.

— Я обычно не повторяю дважды, но сделаю скидку на твое состояние и со всем участием к твоему положению, сделаю исключение. — Мужчина становится напротив, подается вперед, слегка вторгаясь в мое личное пространство, но ощущается это так, будто в ответ на еще одно непослушание, он просто меня проглотит. — Ты грязная. От тебя воняет. А у меня выписанный из Италии эксклюзивный бежевый кожаный салон. Очень дорогой. Слишком новый, чтобы я хотел от него избавиться таким варварским способом. Поэтому, если ты готова к нашему дальнейшему сотрудничеству и хочешь иметь меня в качестве… ммм… покровителя, то тебе придется научиться беспрекословно мне подчиняться. Учиться нет времени, начинать придется прямо сейчас. Прости, что не могу дать фору, но если это тебя утешит — я никому не иду на уступки и принципиально не играю в поддавки: слабакам это не поможет, сильных унизит.

Теперь я уже могу хорошо рассмотреть его лицо. И он оказывается немного моложе, чем мне показалось в самом начале. Лет двадцать пять — самый потолок. Черты лицо, которые трудно назвать привлекательными в прямом смысле этого слова, потому что они настолько заостренные и резкие, что страшно резаться даже простым взглядом. Короткий «ёжик» выбеленных, как нарочно волос, маленькая родинка над правой бровью, шрам поперек переносицы — небольшой, но непроизвольно притягивающий внимание. И глаза. Стеклянно-серые, холодные, жесткие. Точно такие же, как его тонкие, немного бесформенные губы.

А еще он довольно бледный, хотя вряд ли такой человек не может себе позволить круглый год носить натуральный средиземноморский загар.

Я не задержала бы на нем взгляд, если бы случайно встретила на улице, но однажды посмотрев — от него невозможно дистанцироваться, и будет хотеться смотреть снова, и снова, и еще, и опять. Не красивый (в привычном смысле слова) магнит.

Только когда мои ноги снова внезапно окунаются в холод, я замечаю, что все это время непроизвольно пятилась назад, и мои ноги снова по щиколотку в воде. Только сейчас она ощущается настолько ледяной, что идея искупаться и снять жар, которая еще полчаса назад казалась мне вполне здравой, теперь смахивает на внезапный приступ безумия.

Его телефон снова настойчиво трезвонит, и пока незнакомец перефокусирует внимание на звонок, я, согнувшись чуть не вдвое, выбираюсь обратно на берег. Подальше, так, чтобы до меня не долетали даже колючие брызги.

Мысль о том, чтобы раздетой сесть в машину в совершенно незнакомому мужчине уже не кажется такой безумной. В конце концов — разве мне есть что терять? У меня теперь даже документов нет, хотя плавающие в воде жалкие крохи моей жизни — последнее, о чем я стала бы горевать. Оказалось, что даже самых принципиальных легко сломать голодом и лишениями.

Пока мой собеседник отходит, сдержано, но не менее зловеще отчитывая кого-то на том конце связи, я медленно стаскиваю с себя сначала штаны и носки, потом — промокшую насквозь толстовку. Делать эту окоченевшими руками, когда зуб на зуб не попадает — то еще испытание, так что к тому времени, как я заканчиваю, незнакомец как раз заканчивает и окидывает меня взглядом. Я ожидаю хоть какого-то одобрения, но он только еще больше хмурится.

— Я имел ввиду — полностью.

— Ты точно псих.

— Поверь, — он еще раз, для большей убедительности, как будто сканирует меня с ног до головы, и выражение его лица становится подчеркнуто брезгливым, — последнее, что я бы захотел делать с этим телом — так это его насиловать.

Я кое-как прикрываю себя руками, но хотя бы не краснею. За последние недели я наслушалась о себе много горькой правды, в особенности — о своих «жирных» формах. Заодно узнала, каким многогранным может быть человеческое лицемерие: пока я была дочерью «самого Александра Гарина», меня называли миленькой, славной, «кровь с молоком» и как угодно, как будто мой сорок восьмой размер при росте метр шестьдесят — это абсолютная норма. А потом, когда я стала дочерью «того самого коррупционера Гарина», то резко превратилась в «жирную корову», «сало», «уродливую жабу» и массу других нелицеприятных эпитетов, которые сначала стояли комом в горле, а потом я научилась проглатывать и это, точно так же, как приспособилась питаться подобранными на скамейках в парке сухариками и чипсами.

— Я… не могу… раздеться… совсем. — Голос до противного дрожит, но это от холода, а не для драматического эффекта.

Но мой странный новый знакомый, похоже, думает, иначе.

— Как хочешь.

Он дергает плечом — о чем бы ни был тот телефонный разговор, после него его хорошее настроение улетучилось. Мне остается только стоять полуголой и продрогшей на песке, пока он быстро возвращается к машине и садится на заднее сиденье.

— У тебя есть еще одна минута моего времени! — слышу его приглушенный голос из салона.

Моя красивая и беззаботная жизнь любимой папиной дочки, превратилась в кошмар из книг Стивена Кинга, но я по-прежнему за нее цепляюсь. Что может быть еще хуже уже случившегося? Последний раз я принимала душ… боже, неделю назад, когда меня на одну ночь приютила Марина — моя университетская приятельница, но уже утром ее мать демонстративно громко высказала ей, что они и так ютятся впятером в двушке, и зарплаты отца не хватит, чтобы прокормить еще один рот. Я была очень благодарна Марине даже за попытку помочь — кроме нее, все остальные от меня просто отвернулись, блокировали мой номер или говорили такие ужасные вещи, после которых я точно не стала бы обращаться за помощью даже если бы от этого зависела моя жизнь. Поэтому, чтобы не ставить подругу в неловкое положение, потихоньку выбралась в коридор и ушла по-английски, не прощаясь.

Последнюю неделю я ночую или на вокзале, или на скамейке около подъездов, где всю ночь горит фонарь, наивно веря, что крохотный островок света меня защитит.

Я забыла, когда ела горячую еду.

Я упала на такое дно, что, когда оглянулась на масштаб катастрофы — не придумала ничего лучше, чем прийти сюда.

Если судьба приготовила для меня еще одну порцию «хуже», то мне уже плевать.

Конкретно в эту минуту мне нужно просто тепло автомобильного салона. И рука помощи этого ненормального, раз уж он обещал меня накормить.

— Рад, что в тебе победило благоразумие, — совершенно спокойно, без намека на издевку, говорит мужчина, когда я, избавившись от остатков одежды, быстро забираюсь на заднее сиденье.

Он тут же вручает мне большой теплый плед, от которого вкусно пахнет лесом и самую капельку — натуральной шерстью. Я неуклюже заворачиваюсь в него как гусеница, до самого кончика носа, и следующих несколько минут, пока машина выезжает с пляжа, наслаждаюсь медленно возвращающимся в мои кости теплом.

Это безрассудно, но мне вообще все равно, куда мы в эту минуту едем.

Но первую остановку его водитель делает около неприметного маленького ресторана, который хорошо мне знаком — Сергей пару раз приводил меня сюда, пока однажды мы не натолкнулись на кого-то из его знакомых, и место, где мы могли тайком встречаться, не превратилось в табу. В последние месяцы до того, как все рухнуло, мы виделись только у меня дома, но тогда мне казалось это нормальным и правильным. Даже невзирая на недовольство матери. Она была единственной из нас троих, кому Сергей не понравился с самого начала.

— Приятного аппетита, — говорит мужчина, протягивая мне картонную коробку, которую его водитель только что забрал из ресторана.

Внутри порезанный стейк, овощи с гриля, несколько ломтиков еще теплого хлеба. Я чувствую крутящую боль в совершенно пустом желудке, когда аромат свежей еды просачивается в ноздри. Фраза «убить за еду» — это как раз про меня в эту секунду, потому что отдать ее обратно я уже не смогу чисто физически.

Орудуя пластиковыми приборами, быстро отправляю в рот ломтики овощей и мясо, аккуратно отламываю хрустящую корочку с хлеба. Но первые несколько порций прожевываю почти мгновенно, просто чтобы наполнить желудок.

— Хорошее воспитание, — слегка, одними губами улыбается мужчина, наблюдая за тем, как я разделываюсь с мясом. — И образование, я полагаю?

Прожевываю и называю университет, где последние два года изучала маркетинг и экономику. Которые всегда давались мне с трудом, но отец настаивал, потому что хотел приобщить меня к управлению семейным бизнесом. А Сергей любил пошутить, что, если мне не понравится рулить наследством, он готов взвалить на себя эту тяжелую ношу на правах законного мужа.

Я смотрю на свою руку с зажатой салфеткой и снова вспоминаю, с каким отвращением он сбросил ее со своего рукава. И аппетит куда-то улетучивается, хотя желудок продолжает протестующе рычать и требовать еды.

— Сколько языков ты знаешь? — продолжает допрос незнакомец. Мою предыдущую реплику не удосужился прокомментировать даже икотой. — Два? Три?

— Английский, французский, польский, итальянский. — Перевожу дух и буквально заставляю себя протолкнуть в горло следующий ломтик мяса. Оно приготовлено великолепно, по всем канонам, несмотря на то, что заведение явно не пользуется спросом и относится к «двухдолларовому ценнику». Но воспоминание о Сергее буквально все превращает в пыль. — Могу говорить на арабском, румынском, португальском.

Обычно, когда я озвучиваю свой солидный языковый запас, у людей случается очень бурная реакция, но мой собеседник лишь сдержано кивает и, немного помолчав, говорит:

— Значит, мы будем полезны друг другу.

— Может, хотя бы скажешь свое имя? — наконец, интересуюсь я.

— Дмитрий.

— Дмитрий… и все?

— Пока — да, — загадочно ухмыляется он.

— Обычно, у людей есть еще и фамилия, и отчество.

— Кстати, Валерия, самое время придумать твою.

Что такое он мелет? Видел же мои документы.

— Полагаю, когда спустя какое-то время твои вещи выловит какой-то старый рыбак, у всех сложится вполне оправданное мнение, что Валерия Александровна Гарина не вынесла мук совести и тяжкого бремени. — Дмитрий замолкает и долго держит паузу, предлагая мне пошевелить мозгами и додумать очевидный вывод.

Я понимаю, куда он клонит, но все равно тяну время с ответом.

От моей смелости не осталось и следа. И идея «умереть» и родиться заново — а именно на это он намекает — кажется откровенно пугающей. Пока я Валерия Гарина — я существую хоть в какой-то плоскости: у меня есть официальное свидетельство о рождении, куча обязательных документов, которые подтверждают мое физическое существование. Перестав быть Валерией Гариной — кем я стану?

Вопрос против воли сам срывается с губ. Но так даже лучше — будет интересно понаблюдать за реакцией моего «доброго волшебника».

— Кем захочешь, — он говорит это будничным тоном, как будто подобные метаморфозы — привычное дело. Кто знает — может, в его мире именно так? — Или ты предпочитаешь продолжить существование с полным комплектом того пиздеца, который жрешь большой ложкой? Думаю, твой отец не желал бы своей дочери такой судьбы.

— Ты ни черта не знаешь о моем отце, — сразу выставлю иголки, хотя его тон и поведение не дают повода думать, что дальше последует длинная лекция о том, каким нехорошим человеком был мой папа и как он хотел бы отыграть все назад, и не становиться на скользкую дорожку грязных денег.

В последнее время все только и делают, что корчат из себя «мимопроходивших» святых.

«Святых» с тяжелыми поражениями памяти, забывших, как обивали пороги нашего дома и клянчили деньги на подержание бизнеса, на старт нового проекта и на прочие радости жизни. Тогда происхождение этих денег их не сильно беспокоило.

— Я с ним пересекался, но мне показалось, что он был достаточно уверенным в себе человеком. Борцом.

— И к тебе тоже приходили с обысками? Ты тоже подписывал разные откровенные показания о том, что лично, собственными глазами видел, как Александр Гарин забирал деньги у бедных и тратил их на золотые унитазы?

— Нет.

— Значит, ты ни черта не знал о моем отце.

В ответ на мою злость, Дмитрий в очередной раз просто безразлично пожимает плечами. За все время нашего короткого знакомства, я всего раз видела в нем проявление обычных, живых эмоций — когда он отчитывал кого-то по телефону, хотя и тогда это выглядело скорее как вынужденная необходимость.

— Однажды, Валерия, твой отец дал мне совет, благодаря которому я стал тем, кем стал.

Кусок мяса буквально застревает у меня в горле, и когда я закашливаюсь, Дмитрий любезно протягивает мне сперва стаканчик с кофе, потом — салфетку, и снова надолго теряется в телефонном разговоре.

Его откровение рождает в голове много разных мыслей, но отчасти объясняет резкую смену настроения в мою сторону, когда он узнал, чья я дочь. Именно тогда он перестал наблюдать за мной как за отбившимся от стаи лемингом, и как будто увидел человека за грязью и немытыми волосами.

Может, вот такие совпадения и называют «знаками судьбы»?

Может, Дмитрий говорит правду, и мой отец должен был однажды сделать ему добро, чтобы потом, спустя много лет, он вернулся и помог его дочери выбраться из задницы почти в буквальном смысле этого слова?

Пока Дмитрий снова с убийственным холодом казнит кого-то на том конце связи, я раздумываю над тем, как же теперь меня зовут. Мне нравится мое имя, и я не думаю, что так уж принципиально его менять. Тем более, так меня назвали в честь бабушки по материнской линии, о которой я слышала столько невероятных историй, что любила заочно даже несмотря на то, что она не дожила до моего рождения всего один год. Значит, остается отчество и фамилия?

Перебирая в голове разные варианты типа «Ивановых, Петровых, Сидоровых», понимаю, что это как-то банально. Когда можно выбрать буквально все, что угодно — разве правильно выбирать из чего-то привычного?

— И так? — Дмитрий заканчивает словесную экзекуцию, поправляет пиджак и устремляет на меня непроницаемый взгляд.

— Валерия Дмитриевна Ван дер Виндт, — произношу с некоторой опаской. В моей голове все это звучало гораздо более благозвучно.

Я небезосновательно жду издевку, но он лишь кивает.

— Хорошо. Стильно.

— Хорошо… и все? — Верится с трудом. Я выбрала себе нидерландскую фамилию — не так уж много людей в нашей стране записаны таким образом в паспорте. — Даже ничего не скажешь?

Он снова прикладывает телефон к уху, и пока ждет ответ, говорит:

— Урок первый, Валерия Ван дер Виндт — никогда не жди ни одобрения, ни осуждения. То, что хорошо или плохо — решать только тебе, а не людям вокруг. Люди будут приходить в твою жизнь, потом уходить из нее, потом снова возвращаться, или уйобывать в закат с концами; кого-то ты сама научишься посылать на хер. Но всегда и везде у тебя будешь только ты сама.

Мой первый урок «новой жизни».

Один из множества других, которые сделают Валерию Ван дер Виндт тем, кем она стала — расчетливой бессердечной сукой.

Глава первая: Лори

Настоящее

Я еще раз осматриваю маленькую стоянку, на которой мой «РенджРовер» смотрится как слон в посудной лавке, окруженный парой «китайцев» и одним стареньким «европейцем». Строго говоря, «лучше не придумаешь» для моей маскировки. Я нарочно искала место на другом конце города, максимально далекое от тех областей и «тем», которые рулят моей жизнью. Простой фитнес-зал— то, что принято называть «качалка для суровых мужиков». Никаких тебе СПА, белковых коктейлей, массажей и прочей херни, которая обычно задирает ценник на абонемент минимум вдвое. Пару дней назад, когда я заехала на пробную тренировку, мне здесь понравилось: необходимый набор тренажеров с потертыми, юзаными ручками, четыре стойки с гантелями на любой вкус, кроме совсем уж крохотных. Большая отдельная зона для кроссфита. Парочка боксерских груш. Штук пять велотренажеров. Душевая, просторная раздевалка. Кажется, раньше это был супермаркет, но я с трудом представляю в этих кирпичных стенах полки с чем либо, кроме банок спортивного питания.

В таких местах нет людей из «моего мира».

Только суровые мужики, которые принципиально не ходят в модный фитнес, клерки и домохозяйки с первой, и второй степенью ожирения. Мои «подружки» по салону красоты — Красные когти и Ботоксная маска, в такие места точно не пойдут. Бизнес-партнеры — тем более. В общем, периодически я нахожу себе особенную зону комфорта, где могу расслабиться, спустить пар и быть уверенной, что не наткнусь ни на одну знакомую рожу.

На закрепленном в держателе телефоне всплывает входящее сообщение:

Данте: Когда у тебя был секс последний раз?

Боже.

Откидываюсь затылком на подголовник, прикрываю глаза. Мысленно пытаюсь расслабить ту область шеи, где от напряжения все пульсирует, но ни черта не помогает — все-таки, придется выкроить время и на массаж.

Выкроить время. Легко сказать.

У меня сейчас абсолютно сумасшедший график. И со всей этой подготовкой я так замоталась, что совершенно забыла о базовых «столпах», на которых зиждется основа моей новой жизни: держать на постоянном контроле состояние своего здоровья, нервной системы и банковский счет. Порядок у меня только с последним, а вот нервы ни к черту.

Чертова шея так и продолжает болеть. Месяц назад мне исполнилось двадцать шесть, но чувствую себя так, будто щедрая Фея-крестная в награду за то, что я была хорошей девочкой, «подарила» мне прекрасный запущенный остеохондроз.

Нахожу в телефоне номер Тамары — женщины с мужским лицом и мужскими же ручищами, которыми она периодически вправляет мои выпавшие шестеренки. У нее запись на месяцы вперед, потому что она действительно мастер своего дела. Телефон Тамары, как ни странно, подкинула Ботоксная маска — сказала, что эта женщина творит настоящие чудеса со спиной ее «кормильца». И это была далеко не единственная полезная информация, которую я раздобыла просто сидя на маникюре или когда делала коррекцию бровей.

Данте: Давно, раз не отвечаешь сразу. Тебе нужно найти тело чтобы потрахаться. Жду подробности.

Я разглядываю его, как обычно, сухие сообщения на темном фоне моего мессенджера. Дмитрий всегда знает, что мне нужно услышать. Настолько точно попадает в цель, что невольно бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Вообще не удивилась бы, всплыви в отражении его как всегда абсолютно безэмоциональная рожа. Но это уже из области фантастики. Он на многое способен — у меня было целых шесть лет, чтобы узнать, что выражение «возможности безграничны» может быть не просто фигурой речи, а вполне конкретной характеристикой. Но некоторые вещи не по силам даже ему.

Лори: У меня просто заняты руки. С потрахаться все в порядке.

Данте: Врешь.

Лори: Больной ублюдок.

Выхожу из машины, проверяю сигнализацию, забрасываю на плечо сумку со своим спортивным инвентарем и шмотом, и быстро поднимаюсь на крыльцо. Дверь распахивается в лоб, так резко, что еле успеваю отклониться. Наружу вываливается сразу три мужских тела. Хотя, учитывая габариты двоих, уместнее сказать — «выкатываются». Те, кого я мысленно называю «диванными Казановами» — обычно, от них несет характерным дешевым одеколоном, купленным женой по случаю какой-то сраной даты, характерная, объяснимая образом жизни внешность. Но главное — взгляд: сальный и липкий, от которого сразу хочется отмыться. Такие ходят на фитнес не для того, чтобы что-то исправить в своей никчемной жизни — они приходят поглазеть. И все. Потребляди низшей ступени эволюции — могут только смотреть и пускать слюни.

Эта троица не исключение.

Я намеренно задерживаюсь у двери, а потом оглядываюсь.

Стоят внизу, таращатся и даже не особо стесняясь вслух оценивают мои формы.

Когда-то я бы от стыда сгорела. Меня бы это задело за живое. Ужалило и проняло. А сейчас вообще по фиг. Воспоминание о моей накачанной спортивной заднице — единственное, что поднимет их вялое достоинство сегодняшним вечером, не важно, пройдет ли он с женой, соседкой или с собственной рукой.

— Новенький орех подвезли, — говорит один, глядя прямо мне в глаза.

Наверное, стоило бы огрызнуться в ответ. Сказать одну из тех вещей, которые как раз крутятся на языке. Кому-то из трех это будет стоит потенции. Кому-то — запоя.

Но правда в том, что мне плевать.

Волку все равно, что о нем думают овцы. Кроме того — я не для того столько недель искала это место, чтобы сразу стать гвоздем программы. Не отсвечивать, быть серой и неприметной. Ну, насколько это возможно, учитывая то, что мне хватило ума приехать сюда на собственном премиум-вредорожнике. Что поделать, дорогие огромные тачки — моя слабость.

Все-таки Данте был прав, когда говорил, что воспитает из меня мужика в юбке.

Я быстро проскальзываю за дверь, забегаю по лестнице на третий этаж и останавливаюсь около стойки администратора. Тут рядом парочка посетительниц — ждут, пока им отдадут номерок. Дожидаюсь, пока подойдет моя очередь и оформляю сразу месячный безлимит. С моим графиком работы лучше иметь возможность получить свои два часа боли в любое время суток в любой день недели.

— Имя? Номер телефона? — уточняет молоденькая девчонка за стойкой, на вид — даже младше меня.

— Мария Иванова, — вру не моргнув глазом. Диктую свой резервный номер и оплачиваю привязанной к не основному телефону картой.

Это просто предосторожности. Возможно, сейчас это уже не имеет значения, но мне спокойнее, когда я полностью контролирую куда и как утекают мои личные данные. Год назад, когда на горизонте появилось то мерзкое существо и вздумало меня шантажировать, найти источник проблемы оказалось довольно легко, потому что оно воспользовалось именем, которое я использовала только раз и только в одном месте.

Девушка за стойкой вносит мои данные в базу, проводит бесконтактную оплату и вручает карту клиента. Которую, впрочем, тут же забирает в обмен на ключ от шкафчика.

Я быстро переодеваюсь, потому что приехала на тренировку уже частично в форме — нужно только переобуться, собрать волосы в хвост и натянуть бейсболку пониже на лоб.

В зале — это огромное, реально какое-то безразмерное пространство — музыка гремит так сильно, что приходится сделать погромче звук в наушниках. Раньше я любила тренироваться под энергичную музыку, потом перешла на аудиокниги, которые теперь изредка разбавляю разными интересными лекциями. Когда главное правило жизни — не совать нос в ящик с новостями — слушать интересные подкасты — единственная возможность узнавать, что творится в реальном мире за окном моего автомобиля.

После короткой разминки, залезаю под штангу и делаю стандартные четыре по двенадцать со своими рабочими пятьдесят кило. К мышцам приливает кровь, под кожей растекается знакомое тепло. Сегодня сет на ноги, так что придется выложиться на всю катушку за эти два часа.

Спустя час, порядком попыхтев на самых тяжелых подходах, перехожу в другую часть зала, в зону со свободными весами, где рядом со стойками с монструозного вида гантелями, сопят и ревут здоровые мужики. Мне нужны гантели по на двадцать четыре кило, но приходится проявить чудеса изворотливости, чтобы проскользнуть между качками и не схлопотать гантелью по голове.

Останавливаюсь около стойки, высматривая нужный вес.

Чья-то тень нависает надо мной. И одновременно — появляется рука сверху, прямо у меня над плечом. Здоровенная ладонь с такой же гантелью, на которой отчетливо видна цифра пятьдесят. Чувствую, что за мной стоит огромное мужское тело, от которого пахнет потом и едва уловимо — чем-то до боли простым и знакомым. Стик для подмышек?

Гантель с грохотом укладывается в держатель, рука исчезает и тень тоже.

Но запах остается.

И нет, он не противный, хотя и довольно специфический. Как говорит Седой парик — еще одна моя «подружка» из салона красоты: «Вспотевший мужик может вонять козлом, а может пахнуть как тридцать секунд оргазма».

Этот мужик пахнет как пара минут оргазма, и мне нужно время, чтобы стряхнуть с себя наваждение.

Хватаю гантели, делаю сет до конца, стараясь не смотреть по сторонам. Хотя соблазн отыскать мистера «Пахну как оргазм» слишком велик. Но он ведь наверняка урод. В этом мире нет баланса, особенно — в мужиках. Или тело шикарное, но рожа страшная, или наоборот. Или уровень интеллекта чуть выше чем у инфузории, хотя я со своими любовниками обычно не веду никаких разговоров кроме необходимого для взаимодействия минимума (но это я — у меня категорическая неприязнь к идиотам и неправильно поставленным ударениям). Или так в башке насрано, что срочно нужна пара лет терапии у психолога. Или в кошельке мышь повесилась. Хотя последнее лично для меня вообще не критерий — от мужика, который исполняет чисто физиологическую функцию, мне не нужны Мальдивы, рестораны и Картье.

Я сама себе — щедрый папик.

Со всеми этими приготовлениями и беготней, я совсем забыла, что рассталась с Кириллом… кажется, в прошлом месяце? Пока вешаю блины на тренажер, ковыряюсь в памяти, когда же это случилось. Нет, точно не в прошлом месяце, и скорее всего, вообще в конце лета, а сейчас уже последняя неделя ноября. Помню только, что он окончательно меня достал, когда тайком сделал мое фото и додумался выставить в сторис с какой-то идиотской припиской а ля «моя крутая телка». Тогда я узнала, что не только женщины могут страдать такой ерундой. Учитывая, что это был далеко не первый его косяк за относительно короткий период, я просто послала его известным маршрутом и прекратила любые контакты. А когда Кирилл начал названивать посреди ночи и орать в трубку пьяные песни, периодически добавляя к этому фотки со своей новой бабищей, я перекрыла кислород полностью — заблокировала его контакты, вообще все, какие смогла найти. Первый мужик в моей жизни, который не смог уйти спокойно.

Сделав сет подходов, достаю телефон, взвешивая на ладони его приличный вес.

Чтобы Кирилл прискакал, роняя тапки, мне достаточно отправить ему любой смайлик, даже тот, что с улыбающейся какашкой. Но, конечно, я не буду этого делать. Нужно как-то выкроить время и сходить с «подружками» в клуб — идеальное место, если нужно быстро и без проблем с кем-то познакомится. Да и подходящая мне категория чаще всего пасется именно там. С другой стороны…

Я задерживаюсь у стойки, где посетители оставляют спортивные бутылки, потому что боковым зрением замечаю здоровенную мужскую фигуру. Он еще не успел подойти достаточно близко, а я уже слышу тот самый убийственный запах, от которого невольно переступаю с ноги на ногу. Но тут же беру себя в руки. Данте, конечно, как всегда и во всем чертовски прав: чтобы голова была трезвой и работала без перебоев, нужно сначала удовлетворить все первичные потребности. Когда одна дает сбой — начинаются проблемы.

Мужчина подходит так близко, что теперь нас разделяет только относительно узкая столешница. Я сразу оцениваю его руки, когда он тянется к своей бутылке. Длинные крепкие, слегка узловатые пальцы, тыльная сторона покрыта тугими выпирающими венами. На нем простая черная толстовка без каких-либо логотипов — скорее всего, что-то очень недорогое. Бутылке уже столько лет, что все надписи и опознавательные знаки на ней тоже стерлись. Достаточно хороший признак, что этот тип не из моего «мира» — не могу представить ни одного мажора или солидного финансового воротилу, который бы не брезговал ходить в давно растянутой толстовке. Хотя, выглядит она абсолютно чистой, не считая свежих темных пятен пота.

«Не сри там где ешь», — всплывает в памяти одно из многочисленных наставлений Данте, но я пока отодвигаю его в сторону.

Рискую поднять голову, чтобы оценить внешность «объекта».

Смотрю еще выше. И еще, и еще, переползая взглядом с мощной груди на плечи.

Да ну блин, этот мужик какой-то бесконечный! Он вообще когда-нибудь закончится?!

В итоге приходится задрать голову чуть ли не до упора, но мои старания не увенчиваются успехом, потому что этот мудак носит капюшон, и так низко натягивает его на глаза, что разглядеть получается разве что тяжелый, покрытый темной щетиной подбородок и свисающие до кончика носа темные волосы.

«Он стопроцентно урод», — мысленно вздыхаю с сожалением. Ну кто бы сомневался, что к шикарному телу (я в состоянии оценить это даже через одежду) «бонусом» идет жирный минус.

С другой стороны…

Мои попытки найти компромисс с собой перебивает сообщение на циферблате телефона от абонента «Эдельвейс»: «Валерия Дмитриевна, напоминаем, что сегодня в 19.00…»

Да ну блин! Это уже сегодня?!

Я хватаю бутылку и полотенце, и несусь в раздевалку. Душ принимаю за рекордные две минуты, переодеваюсь и выбегаю на улицу. У меня в запасе чуть больше тридцати минут, чтобы добраться на другой конец города в час-пик. Если я опоздаю меньше чем на полчаса — это можно будет считать моим личным подвигом!

И все-таки, уже сидя в машине с рокочущим двигателем, не решаюсь отъехать.

В памяти маячат крепки здоровенные ладони и прилагающий к ним самцовый запах.

Кого я обманываю? Я уже выбрала. Даже если в данном случае за всё мое «Я» решили голодное либидо и приближающаяся овуляция.

Данте: Надеюсь, ты быстро решишь эту проблему.

Я снова верчу в руках телефон, прикидывая, стоит ли бежать впереди паровоза, но все-таки пишу ему, что у как раз нашла подходящий вариант.

Еще несколько драгоценных минут уходит на бесплодное ожидание, потому что далеко не факт, что мистер «секвойя» уже закончил тренировку. Да с чего я вообще решила, что он еще в зале? За те пару минут, что я приводила себя в порядок, легко мог уйти. Но, может, оно и к лучшему?

Дав себе еще три минуты ожидания, прислушиваюсь к рокоту двигателя, наслаждаясь приятным урчащим звуком. Машина, мягко говоря, не женских габаритов, но у меня страсть к большим грузным тачкам, и чем она больше — тем лучше. Хотя в гараже стоит и классический седан, на случай, если нужно выехать куда-то, не привлекая внимания и соответствуя всем стандартам о классической богатенькой девочке. Раньше приходилось пользоваться чаще, но сейчас едва ли больше пары раз в месяц.

Еще раз бросаю взгляд на часы. Три минуты истекли минуту назад.

Но именно в этот момент дверь зала открывается и из нее выходит мой «объект». Я с облегчением замечаю, что он переоделся в джинсы, более солидные ботинки знакомого гранжевого фасона и грубую косуху, накинутую поверх то ли футболки, то ли майки. Ботинки наверняка хорошая копия, потому что оригинал стоит примерно как шина на мой «Ровер», так что я невольно немного кривлю носом — не люблю все эти дешевые понты. По мне, так лучше купить оригинал какого-то недорогого бренда, чем китайскую копию люкса. Хотя, мне плевать во что и как он одевается — общение с моими любовниками редко, когда выходит за пределы четырех стен съемной квартиры. Куда важнее, что у него под всеми этими тряпками, а все указывает на то, что как минимум с качеством тела там все в порядке.

Я выпрыгиваю из машины и иду ему на перерез, в одной руке зажимая уже почти пустой стаканчик от кофе, купленный в местном автомате, а в другой — ключи от машины. Мистер «секвойя» останавливается, глядя на меня из глубин темного капюшона. Похоже, с рожей у него и правда беда, раз так не любит ее афишировать.

Ну ладно, переживу как-нибудь. Будем трахаться раком, в конце концов.

— Привет, — бросаю коротко и без какого-либо кокетства.

Он продолжает молча смотреть.

— Слушай, у меня реально нет времени на прелюдию. — Сую ему под нос (ну вернее, в ту часть темноты его капюшона, где он должен быть) стаканчик, на котором предварительно написала адрес своей съемной квартиры. — Встречи пару раз в неделю на час или два. Без свиданий, ночевок, обнимашек и другой сопливой фигни. Просто секс. Справка от врача обязательна.

Наверное, для благовоспитанных женщин моя десятисекундная речь прозвучала бы как богохульство, но мне реально все равно. Это не первый и не последний мой любовник и никто до него никогда не отказывал. В мужчин на генетическом уровне заложено автоматическое согласие на любой халявный секс.

Он, наконец, протягивает руку, забирает стаканчик и вчитывается в название. Длинная темная челка еще влажных после душа волос, падает ниже кончика носа. У него вполне могут быть длинные волосы или какая-то экстравагантная стрижка, что в общем мне тоже по барабану, но все-таки будит мимолетное желание протянуть руку и сдернуть проклятый капюшон.

— Далековато. — «Секвойя», наконец, произносит свое первое слово, и я с трудом сдерживаю довольную ухмылку.

Я — аудиофил: люблю хорошую оркестровую музыку, люблю ее максимальную чистоту, люблю идеальное качество и отношусь к тем людям, которые держат дома проигрыватель для винилов и ловят кайф от маленького щелчка от царапины на старой коллекционной пластинке Бон Джови.

Голос у этого мужика низкий, ленивый, с легкой хрипотцой,

Короче, можно записывать знаменитые звуковые ASMR в формате «порно» и озолотиться. Надо будет подкинуть ему эту идею, может, заодно, реализует и заработает бабла на оригинальные гриндерсы.

— Это проблема? — Краем уха слышу звонок оставленного в машине телефона, прикидывая, насколько уместно будет предложить здоровяку присылать за ним такси.

— Нет, никаких проблем, — спокойно, без намека на эмоции отвечает он.

— Отлично, — мысленно выдыхаю, что обошлось без идиотских вопросов. — Значит, увидимся в пятницу в пять вечера.

Уже поворачиваюсь, чтобы нырнуть в машину, но его вопрос в спину застает меня врасплох:

— И даже имя не спросишь?

Если честно, мне вообще плевать, как его зовут : Сергей, Иван, Дермидонт — какая разница если это никак не влияет на суть нашего «общения»? Я никогда не называю свое настоящее имя — так проще и спокойнее. Пользуюсь либо прозвищем, либо представляюсь Машей — своим вторым, придуманным Я.

— Слушай, я правда очень спешу, — бросаю взгляд на часы и даже пытаюсь придать голосу извиняющиеся нотки, но получается так себе, потому что практики в этом у меня крайне мало. — В пятницу уточним детали, идет?

— «Уточним детали», — не скрывая иронии, повторяет он. — Звучит довольно скучно.

— Сорян!

Запрыгиваю в машину и небезопасно резко сразу трогаюсь с места.

Мне капитально не везет на светофорах — как нарочно через один красный, и все-таки умудряюсь застрять в пробке, хоть и выбираю окольную дорогу. Телефон начинает звонить через пять минут после времени, к которому я уже опоздала, и ответ срабатывает автоматически.

— Валерия Дмитриевна, это Оксана и я хотела уточнить…

— Уже еду, — перебиваю ее, выруливая в какой-то двор, где настолько узкий проезд между домами, что мой сарай на колесах занимает собой все свободное пространство.

— Хорошо, просто на девятнадцать сорок записана другая клиентка и я бы не хотела, чтобы накладка как-то испортила настроение всем нам. Сами понимаете — ситуация деликатная и…

— Оксана, ваша болтовня про деликатность отвлекает меня от дороги. И если я сейчас помну чей-то бампер из-за того, что вы в вашем салоне не умеете правильно планировать время и клиентов — можете не сомневаться, что платить за ремонт придется вам.

Она торопливо извиняется и обещает все уладить в любом случае.

В итоге, подъезжаю к «Эдельвейсу» с двадцатиминутным опозданием и замечаю топчущуюся на крыльце салона Оксану — долговязую женщину лет тридцати, одетую в форменное серое платье. Она забирает у меня пальто и семенит сзади, трусливо цокая каблуками.

— Сделай мне кофе, пожалуйста, — прошу ее, когда окунаюсь в теплый, залитый мягким светом просторный зал с подиумом посередине и комфортными мягкими диванами перед ним. — Большой американо со сливками и без сахара.

Ловлю себя на мысли, что и в прошлый раз это место показалось мне похожим на площадку для приватных танцев. Для завершения образа не хватает только светящегося шара под потолком и пилона в центре подиума.

— Валерия Дмитриевна, у нас все готово, — выбегает навстречу пожилая низенькая женщина, и пара девчонок выкатывают вслед за ней манекен с белоснежным платьем. — Все подогнала по вашей фигуре, не будет ни единой складки!

Когда через несколько минут ее помощницы помогают мне переодеться, застегивают пуговицы на спине, и любовно расправляют трехметровый шлейф, женщина в который раз со слезами в голосе нахваливает мою модельную фигуру и тоненькую талию.

А я, со всех сторон разглядывая себя в зеркалах, не могу отделаться от мысли, что в том, что свадебный салон похож на стриптиз-клуб, есть что-то… ироничное.

Глава вторая: Данте

Прошлое

— Дмитрий Александрович! — Юля выходит мне навстречу, как всегда многозначительно виляя бедрами. — Я уже и не знала, что думать, и почему вы вдруг перестали радовать нас своим вниманием.

К зигзагу бедрами присоединятся низкий грудной голос и взгляд из-под длинных нарощенных ресниц.

Многим женщинам хочется верить, что посмотрев пару-тройку вебинаров о соблазнении и посетив несколько мастер-классов на ту же тему, они смогут брать мужика за яйца одними только глазками. Ну или вот этим голосом, которой как будто идет откуда-то из самой матки.

Удается это единицам.

Так вот, Юля относится к абсолютному бесталанному большинству, хотя уверен, сама она думает ровно противоположное. Иначе больше никогда не устраивала бы эти дешевые демонстрации а ля «проститутка из квартала Красных фонарей».

Многим женщинам кажется, они неибаться какие сексуальные и чувственные самки и все вокруг члены встают по стойке смирно при одном их виде, но в действительности чаще всего их ужимки вызывают только желание срочно почистить зубы и на всякий случай протереть член дезинфицирующей салфеткой, чтобы не заразиться какой-нибудь дрянью от их липких мыслей.

— Девушка! — Юля нехотя отрывает от меня взгляд и машет рукой Валерии, которая незаметно просочилась вслед за мной и как раз собиралась потеряться между стойками с женским шмотьем.

Хотя, с габаритами Валерии, даже при всех ее талантах к маскировке, оставаться незамеченной в этом месте просто невозможно. У здешних горгон нюх на все, что выходит за рамки размера «S».

— Девушка, вы заблудились? — Эта Юлина короткая реплика буквально сочится высокомерным пренебрежением.

Вирус, который поражает всех без исключения работниц дорогих бутиков, магазинов нишевой парфюмерии, украшений и, конечно, часов. Они работают на фиксированую ставку и какой-то небольшой процент, но при этом буквально каждая мнит себя жительницей Олимпа только потому, что они стоят по ту сторону прилавка. Сколько раз на моей памяти было так, что скромного вида мужички в неприметных костюмах, выходили оплеванные такими девицами, садились в дорогие «мерины» и сливали свой кэш в тех местах, где мозг персонала еще не успел разъесть вирус тщеславия.

— Я просто… — Валерия рассеянно поднимает руку, но Юля перебивает ее резким взмахом.

— Девушка, поверьте, у нас нет ничего вашего размера.

— Но мне…

— … и даже если бы что-то и нашлось — это будет стоить очень дорого. — Моя знакомая нервно улыбается, потому что в дверях бутика появляется куда более «жирная» добыча в виде двух соответствующе упакованных девиц.

Они нарочно обходят Валерию, как будто бояться подхватить от нее какую-то заразу, и даже снимают солнцезащитные очки, чтобы получше ее рассмотреть. Она тут же втягивает голову в плечи и боком подступается ко мне, прячась за спину.

Кстати, я не просто так похвалил ее маскировку. У меня есть еще одно незаконченное дело, которое требует моего непосредственного присутствия до конца недели, так что я пока никак не могу увезти ее в столицу, где риск столкнуться с кем-то из ее знакомых, будет гораздо ниже. Так что пришлось прибегнуть к старому-доброму парику. Но Валерия пошла еще дальше и вместо предложенного мной обычного теплого костюма, напялила мою толстовку и мои спортивные штаны. Когда она вышла из ванной в новом «образе», признаюсь — первых пару секунд я находился в плену убеждения, что это какой-то сраный розыгрыш и абсолютно другая девушка. Только потом, когда она убрала от лица волосы, офигел.

— Какие-то проблемы? — Слегка поворачиваю подбородок в сторону любопытных девиц, но этого хватает, чтобы шалашовки раздумали снимать кино, спрятали телефоны и убрались в глубины бутика.

Юля с удивлением переводит взгляд с меня на жмущуюся за моей спиной Валерию. Нужно отметить, что эта эмоция напрочь стирает с ее лица последние капли интеллекта, но и я здесь не за тем, чтобы проверять ее IQ.

— Мне нужна одежда размера моей помощницы, — говорю сухо, без намека на что либо, что скудоумная Юля могла бы истолковать как шутку. — У тебя час времени. Полный гардероб. Комиссионные свои ты знаешь. А если она, — киваю за спину, намекая на Валерию, — выйдет отсюда с улыбкой, я умножу их на… десять.

За всю неделю, что Валерия просидела в номере, я ни разу не видел ее улыбающейся. Я вообще редко видел ее за пределами кухни и спальни, потому что примерно двадцать часов в сутках она очень крепко спала, а оставшиеся четыре тратила на еду и стандартный набор гигиенических процедур. И все это очень сильно напоминало меня самого в первые дни моей нормальной, свободной жизни. Поэтому, я я дал ей столько времени на перезагрузку, сколько потребуется. И, нудно признать, она справилась быстрее меня.

Сегодня утром, когда я по-традиции завалился к ней с чашкой кофе вместо завтрака, Валерия съела только половину своей лошадиной порции, и первая спросила, что дальше. «Дальше, — сказал я, разглядывая ее совершенно растрепанный вид, — пора вернуть тебе человеческий облик».

Очень сомневаюсь, что увижу Валерию улыбающейся в обозримом будущем, и уж тем более это не под силу бестолковой Юле, но пусть порвет жопу — адекватное наказание за неспособность держать язык за зубами.

Я почти слышу, как в голове Юли запускается кассовый аппарат, подсчитывая число будущей прибыли. И сразу после этого она растекается в самой приветливой улыбке, интересуется, как зовут мою «помощницу» и зовет себе в помощь еще пару девиц.

— Но ведь здесь нет ничего моего размера, — спокойно говорит Валерия, не спеша вручать себя в лапы этому курятнику. Без иронии, без злости, но таким тоном, что вся троица нервно посмеивается и бормочет что-то об «особенных клиентах».

— Все в порядке, — обещаю я, буквально силой впихивая ее девочкам, — я останусь и буду держать руку на пульсе.

За неделю, пока Валерия отсыпалась, я кое-что разузнал о ее истории. То, что не лежало на поверхности и о чем не трубили из каждого утюга. Весь последний месяц имя Александра Гарина не сходило с первых полос, им начинались все выпуски новостей и даже в те редкие моменты, когда я заглядывал в социальные сети — он тоже был там. На него повесили все, что только можно, даже такую нелепость, как обвинения в педофилии и сексуальных домогательствах. Никто даже не пытался скрыть откровенную «заказуху», что в мире больших денег не такая уж и редкость: пока ты на вершине — тебя боготворят и боятся, но стоит упасть — и шакалье с радостью порвет тебя на куски.

Гарин, обвиненный во всех смертных грехах, повесился в камере.

Его жена, мать Валерии, узнав об этом, скоропалительно скончалась от инсульта.

Их имущество арестовали, счета заблокировали, а саму Валерию просто вышвырнули из дому.

Если верить последней новости о полной конфискации имущества, это случилось две недели назад. Тепличная девочка, неприспособленная к жизни простых смертных, лишенная денег и крыши над головой, целых две недели каким-то образом выживала в неестественной среде обитания, и это призрачно намекало на то, что за всеми ее необъятными телесами и жировыми складками все-таки может скрываться стальной стержень. Но его поиски, как и все остальные планы, я отложил на потом.

— Я выгляжу в этом нелепо, — первое, что говорит Валерия, когда ее, как марионетку, выводят из-за ширмы и ставят передо мной.

Она и правда двигается как кукла, у которой заклинило половину суставов, и от каждого прикосновения к себе съеживается, как улитка.

— Может, хватит ее трогать? — позволяю себе на полтона повысить голос, и девицы хором отступают. — Отлично, а теперь оставьте нас наедине.

Краем глаза замечаю, что Юля уже успела нацепить на дверь табличку «перерыв». Она прекрасно знает мою больную привычку быть в центре внимания, хотя в последнее время я перестал с ней сражаться. Намного проще быть гвоздем программы, когда у тебя солидный счет в банке.

— Ну и в чем проблема? — Откладываю телефон и разглядываю Валерию с ног до головы.

Она одета в прямые брюки и пуловер, из-под которого выглядывает полумесяц края рубашки. Все в сдержанных тонах, без кричащих логотипов. На мой вкус — то, что нужно, но у Валерии определенно вагон и тележка аргументов, почему хорошая дорогая одежда делает ее «нелепой». На тех фото, что я нашел в сети, она в основном была одета в длинные бесформенные платья или костюмы без признаков силуэта. Иногда выгуливала и короткие платья с объемными юбками — вот уж в чем действительно выглядела смешно. И буквально каждый образ делал ее смешной, хотя некоторые ее наряды были из коллекций дорогих мировых брендов.

— Это одежда для взрослой женщины, — сглатывая напряжение, говорит Валерия, и предпринимает слабую попытку оправить штанину. Зачем — не понятно, потому что каждый предмет гардероба сидит на ней идеально. Ну, насколько вообще может быть «идеально» в ее случае.

— Это одежда для стильной молодой женщины, — мой контраргумент. — Для худой сильной молодой женщины.

Она тут же поджимает губы, но ее отчаяние выдает сморщенный трясущийся подбородок.

— Какой у тебя вес? — На мой взгляд, у нее около тридцати лишних килограмм. Понятия не имею, что заставило двадцатилетнюю девчонку запустить себя до такого состояния, но она должна быть веской.

— Могу я переодеться?

— Попытки игнорировать неудобную правду тебе не помогут, — отбриваю ее попытку слиться.

— Я имею право не отвечать на… — Она сглатывает.

— Какой у тебя вес? — повторяю свой вопрос слово в слово. Обычно, когда я так делаю, людям хватает ума понять, что до третьего раза лучше не доводить.

— Восемьдесят семь, — «спиной» говорит она, и даже под слоями одежды хорошо видно, как напряглось все ее тело, сжалось в комок, как моллюск без раковины. — Доволен? Я в курсе, что жирная свинья.

— Этого я не говорил.

— Но подумал, черт! — Валерия разворачивается на пятках и когда упирается в меня взглядом, по ее полным, покрытым красными пятнами щекам, текут слезы. — Я такая, какая есть! Я просто… некрасивая толстая двадцатилетняя дура, доволен?! У меня проблемы, ясно?! У меня диагноз! У меня что-то сломано в голове, из-за чего я использую свой жирный вид в качестве защиты! И папа сменил мне трех психологов, которые ничего не смогли сделать! Они все только бесконечно говорили, и говорили, и говорили, что у меня тяжелая психологическая травма, но никто не смог ее найти.

Она вдруг останавливается, перестает суетится, потому что натыкается взглядом на Юлю и ее подружек, которые все это время жались в углу и были невольными свидетелями этого душещипательного обнажения души. Одна из них как раз крутила пальцем у виска в тот момент, когда ее «застукал» взгляд Валерии. Я могу вмешаться уже сейчас, но даю шанс моей девочке огрызнуться самой. В конце концов, надо же с чего-то начинать превращение травоядной буренки — в смертельную хищницу.

Но, потоптавшись на месте, Валерия не делает ровным счетом ничего. Только бормочет, что все это ей не нравится и снова скрывается в глубине примерочной.

Ладно, а кто сказал, что будет легко?

— Где ты ее откопал? — посмеивается Юля и подбирается ко мне той самой походкой, которой я уже успел мысленно поставить «неуд». — Слушай, мы правда старались, нашли все, во что она смогла влезть и…

— СлушайтеТЕ, — поправляю я, и достаю волшебный «пластик», от вида которого у Юли загораются глаза. Хоть что-то в ее внешности, что способно меня взбодрить.

Я хватаю ее за руку и без всякого сопротивления утаскиваю в одну из пустых кабинок.

Задергиваю шторку, поворачиваюсь. Юля протягивает руки, чтобы обнять меня за шею, но я молча кладу ладонь ей на макушку и жестко толкаю вниз. Она охает, но напоминание о процентах моментально делает ее рот горячим и влажным.

Я ни разу ее не трахал в классическом смысле этого слова.

Просто потому, что не хочу.

В последние годы, я просто реально не хочу — ни секса, ни удовольствий, ничего.

Плыву по течению и делаю то, что умею лучше всего — рублю бабло, приумножаю бабло, пускаю бабло в проекты, которые должны рухнуть, но которые я поднимаю с нуля на такие высоты, что рентабельность производства и услуг вырастает в десятки раз. Но во всем этом нет ни радости, ни вкуса.

Ни-че-го.

Вот и сейчас, пока Юля трудится ртом, я расслабленно наваливаюсь плечом на стенку кабинки и думаю о том, что меня раздражают чавкающие звуки внизу. И хоть мой организм работает как часы и каждый раз член становится по стойке смирно за считанные секунды — я тупо не могу кончить. Мне двадцать шесть, я здоровый и полный сил мужик, у меня куча бабла, у меня есть власть и влияние, я могу получить любую телку, но все это не приносит удовольствия — ни в прямом, ни в переносном смысле.

— Отвали, — отталкиваю голову Юли, когда она, поняв, что что-то не так, полностью всасывает мой член в рот. — Проценты как обещал.

Это была заранее обреченная на провал попытка почувствовать вкус жизни.

Валерия уже ждет меня в машине, одетая в мою толстовку и джинсы. Я сажусь рядом, поправляю пиджак и приказываю водителю отвезти нас в «Джеронимо» — еще одно маленькое уютное местечко, где можно съесть вкусную тончайшую пиццу, традиционную пасту и панакоту, и где мало народа, так что Валерия даже сможет снять идиотский парик.

— Прости, — еле слышно говорит она спустя почти полчаса, когда мы почти прибываем к месту назначения, — просто устала от одних и тех же вопросов. Я толстая, потому что зажираю какую-то проблему — вот и все. Нет никаких гормональных всплесков, щитовидки и «особенного метаболизма». Но каждый раз, когда я пытаюсь это объяснить, мне рассказывают, как это легко — просто взять и не съесть кусок торта. Просто взять… и отставить тарелку на край стола. Не доедать. Не запихивать в себя молочный коктейль с ведром жирных сливок. Не…

— Урок второй, — перебиваю ее. Протягиваю руку, не особо ласково хватаю за подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза. — Никогда не мечи бисер перед свиньями, Валерия. Просто посылай на хуй каждого, кто задает вопросы, на которые не имеет права и на которые ты не хочешь отвечать. Открывай рот и говори: «Иди на хуй!» — и точка. Это не грубо, это — твоя территория, и никто никогда не зайдет туда без твоего разрешения. Поняла?

Она смотрит на меня огромными стеклянными от слез глазами, но я знаю, что каждое слово, которое попадает ей в уши, откладывается куда нужно. Это не тупая курица типа Юли, которая в худшем случае — разревется, а в лучшем — просто моргнет и прокукарекает какой-то типа философский вывод в ответ. Моя девочка все понимает.

И сразу же предоставляет лучшее доказательство того, что урок усвоен.

Она резко отбрасывает мою руку и шипит сквозь зубы:

— Больше никогда не смей хватать меня, больной мудак.

— Отлично, ты быстро учишься, молодец.

Она, конечно же, не может этого знать, но мало кто может похвастаться тем, что слышал от меня похвалу. Тем более — такую щедрую.

В качестве поощрения позволяю ей заказать все, что она хочет. Но сегодня Валерия ограничивается «Цезарем» и порцией курицы на гриле. То и другое здесь готовят идеально, а салат делают лучший в городе — ничего лишнего, никаких авторских методик и соусов, никаких непонятных добавок, все ровно так, как его готовят в штатах. Какое-то время мы просто молча наслаждаемся едой и пустым залом, но потом, когда я понимаю, что Валерия насытилась, начинаю одну из тех тем, которые наверняка разбередят ее свежие раны. Но лучше сейчас, пока они не начала покрываться коркой. Тем более, от ее рассказа зависит… многое.

— Кто такой Андрей Юрьевич Завольский?

К моему огромному удивлению, она почти никак не реагирует. Только откладывает в сторону вилку с ломтиком курицы, раздумав отправлять его в рот.

— Навел справки, — констатирует факт.

— Кое-что разузнал, — отвечаю уклончиво. будет лучше, если пока она будет не в курсе моих возможностей.

— Ну если разузнал — что хочешь услышать от меня?

— То, что я не могу узнать ни от кого — правду из-за кулис.

В запутанной и достойной детектива истории падения ее отца, я нарыл три фамилии. И первой нарочно выбрал ту, которая, как подсказывает мне интуиция, для самой Валерии относительно безопасна. Судя по ее реакции — интуиция моя действительно работает как часы.

— Хорошо, — соглашается Валерия и просит официанту убрать остатки еды — она оставила примерно половину всего.

Возможно, именно сегодня она решила начать бороться со своими «сложными отношениями с едой».

Возможно, это реакция на имя, с которым связаны неприятные воспоминания. Или просто реакция на наш недавний разговор, и скоро все вернется на круги своя. Не буду торопиться с выводами, хотя ей, кажется, нафиг не нужна моя похвала.

— Андрей… — Валерия на мгновение прикрывает глаза, как будто погружается в прошлое, чтобы отыскать там подходящую для рассказа точку отсчета. — Впервые я увидела его…

Глава третья: Лори

Настоящее

— У вас просто идеальная фигура, — припевают в унисон обе девушки-портнихи, которые подгоняли платье по моей фигуре.

— Как у Барби, — подхватывает Оксана и делает вокруг меня еще один марш почета, смахивая с юбок невидимые пылинки. — Мы не испортили ни одного стежка!

Платье я выбрала по каталогу, потому что в наличие настолько дорогой модели просто не было: французские кружева, жемчуг, «Сваровски» в безумном количестве, атлас и даже дизайнерские подьюбники. Пятизначный ценник. Абсолютно довольный Завольский-старший. Его абсолютно взбешенная и ядовитая от желчи третья по счету жена — моя ровесница. Брюзжащая «Зачем так дорого?» мамаша Андрея, как будто Завольский взял эти деньги из суммы ее ежемесячного содержания.

И абсолютно равнодушный ко всему этому Андрей.

Впрочем, как и я. Слезаю с тумбы и жестами даю понять, что не нуждаюсь в свите из портних, которые тут же исчезают с арены вместе со своими булавками и мерными лентами, которые сегодня так и не пригодились, потому что платье действительно подогнано идеально. Я верчусь перед зеркалами, прикидывая, как буду смотреться в объективах камер и фотоаппаратов, и насколько узнаваемой могу быть. Хотя, кого я обманываю? Шесть лет назад в отражении была испуганная толстая девочка с кучей дерьма в башке и совершенно пустыми карманами. Мы с ней — два абсолютно разных человека, две никак не пересекающихся личности.

Только глаза одни на двоих — нефритово-зеленые, c желтыми крапинками. Мама говорила, что это какая-то врожденная аномалия, и когда я только появилась на свет, врачи побаивались, что со временем она может привести к ухудшению зрения или даже полной слепоте. Но ничего этого не произошло, а мои странные глаза остались со мной без последствий.

— Все в порядке? — все-таки рискует спросить Оксана, обеспокоенная полным отсутствием комментариев с моей стороны.

— Что? Да. Могу я…?

Взглядом указываю на дверь, и Оксана тут же услужливо исчезает вслед за модистками, оставляя меня в окружении десятка моих молчаливых отражений. Я кружусь вокруг своей оси, заглядывая в лицо каждой версии себя, чтобы убедиться, что все держу под контролем.

«Наши» глаза спокойны, холодны и полны решимости.

Немного подумав, заглядываю в примерочную, чтобы взять телефон, возвращаюсь в зеркальный зал и делаю не менее десятка селфи, последнее из которых — откровенно стёбное, с задранными до самого паха юбками. Моя нога в тяжелых «Мартенсах» и торчащий край черных стринг, по-моему, выглядит максимально пошло, а на некоторых кадрах абсолютно дурацкий вид и странное, застывшее выражение лица. Раньше я удаляла все снимки, на которых себе не нравилась, даже те, где были самые незначительные изъяны, потому что не хотела видеть себя несовершенной. Потом я стала оставлять все. А теперь я просто выбираю все и скидываю их Данте с припиской: «Наслаждайся».

Андрею отправляю только одно фото — то, на котором у меня лицо серийного убийцы и, подумав немного, такое же скидываю его мамаше, с короткой ремаркой: «Пришлось доплатить за коррекцию по фигуре». И чтобы окончательно ее добить — приличный ценник в eu-валюте. Когда появляется отметка, что сообщение получено, начинаю мысленный отсчет. На двенадцатом счету на экране всплывает входящий от Андрея, но я не спешу отвечать. Даю ему помариноваться. Он перезванивает еще дважды, и только после этого я принимаю его входящий.

— Обязательно это делать?! — шипит мой жених, но вместо ответа я загадочно мычу и делаю еще один тур по комнате, кривляясь своим зеркальным «близняшкам». — Ты прекрасно знаешь, как ей тяжело принять происходящее и…

— … смириться с тем, что ты женишься на мне, — заканчиваю за него, придавая своему голосу утонченную издевку. — Я просто надеюсь, что однажды она смирится и мы все заживем одной дружной семей: я, ты, твой отец, твоя мама, его новая жена и ее будущий огрызок.

Мачеха Андрея на третьем месяце беременности, и его мамаше пришлось очень несладко, когда она буквально одновременно узнала две этих «прекрасных» новости.

— Ну и сука же ты, — выдыхает Андрей.

— За это ты меня и любишь, дорогой, — продолжаю кривляться.

Мой без пяти минут муж — прекрасный барометр моего внутреннего состояния. В тот день, когда он начнет пускать сопли в мою сторону, я пойму, что свернула с намеченного пути. Но пока все прекрасно, не считая маленького нюанса с новой женой его папаши. В мой план совсем не входит появление на свет еще одного претендента на банковские счета Завольского.

— Давай поужинаем? — миролюбиво предлагаю я. — Нас давно не видели вместе, не хочу, чтобы общественность беспокоилась и снова поползли разные «пикантные» слухи.

— У меня другие планы на вечер.

— Значит, ты их отменишь.

— Пошла ты знаешь куда…?! — орет он, и я на вытянутой руке отодвигаю телефон от уха.

Андрей Завольский, в целом, абсолютно бесталанное, аморфное существо, но даже полные нули хотя бы в чем-то могут быть хотя успешны. Андрею же прекрасно удается целых две вещи — быть истеричкой и быть трусом.

Пока он захлебывается перечислением всех тех черт моего характера, которые я так тщательно оттачивала все эти шесть лет, я проверяю телефон, но Данте мои сообщения до сих пор не получил. Может, у него уже ночь и он трахается с какой-то девицей? Или даже парочкой? Или у него еще не утро? Прошло чуть больше года с тех пор, как он отправился путешествовать «с целью умножения инвестиций» и с тех пор я понятия не имею, на каком континенте и в каких часовых поясах он находится. Иногда присылает фотки с тропических пляжей, иногда — из набитого смуглыми потными тетками ночного клуба, в прошлом месяце прислал селфи с заснеженного пика горной вершины, неделю назад гонял на эксклюзивной тачке в Дубае.

Иногда я чертовски завидую его свободе.

— Если ты закончил осыпать меня комплиментами, — обращаюсь к Андрею, который даже закашлялся от усердия, — то повторяю — нам нужно вместе появиться на публике. Не хочешь ужинать — ладно. Но завтра будет благотворительный концерт, на которой мы обязаны показаться вдвоем. Я скину тебе время и место.

— Меня от тебя тошнит, — начинает хныкать Андрей. — Что тебе, блять, от меня нужно?!

Вздыхаю и вместо ответа скидываю ему пару свежих фото из скрытой папки своего телефона. Даю пару секунд рассмотреть, осознать, принять.

— Просто будь там завтра, с красивым букетом, шикарной улыбкой и выражением влюбленного болвана на лице. И, пожалуйста, не зли меня, иначе мне придется взять твои трепетные яйца в свои железные руки. Вряд ли тебе понравятся те манипуляции, которые я с ними проделаю. Но мне это точно доставит удовольствие. Поэтому выбирай, каким способом ты решишь меня порадовать, но я бы рекомендовала улыбку и цветы.

Андрей громко сопит в трубку. Я тем временем зову модисток и позволяю им начать меня «распаковывать».

— Я сделаю как ты хочешь, — еле выдавливает из себя Андрей.

«Как будто могло быть иначе», — мысленно отвечаю ему, а вслух щебечу чушь о том, как прекрасно я выгляжу в платье, которое он мне подарил, и как он упадет в обморок от одного моего сказочного вида.

Ложь все — от первого до последнего слова.

Всеми деньгами Завольских распоряжается лично его папаша, а у Андрюши есть банковский счет, который, после некоторых событий, мониторится пристальнее, чем доходы-расходы государственных чиновников.

Я мысленно хвалю себя за это, переступаю свалившиеся к ногам юбки и плюхаюсь на диван как есть — в одних стрингах и ботинках. После напряженной тренировки уже появилась приятная, но привычная мышечная боль, которой я научилась наслаждаться так же как и качественным сексом.

Разглядываю свои татуированные руки — голая гейша на одной руке, с окровавленной катаной в одной руке и отрубленной головой демона — в другой. На другой — готика, воронье, черепа, призраки и хоррор. До сегодняшнего дня сне удавалось довольно успешно все это скрывать от отца Андрея — лето в этом году было холодным, с семьей он познакомил меня в Августе, когда все резко перешли на сезон свитеров. Воображаю лицо его папаши, когда он увидит меня «во всей красе».

Кстати, надо найти умелую девочку-гримера, которая замажет мои художества так, чтобы их не было видно в открытых плечах моего свадебного платья.

— Можно мне еще кофе? — прошу сразу всех троих девочек, которые уже вешают платье обратно на манекен. — Без сахара, с миндальным молоком. Один к двум.

Девицы снова растворяются. Остается только Оксана, очень неумело скрывающая свою сконфуженность моим голым видом.

— Я обязательно хэштегну ваш салон в своей инсте, — говорю я, заставляя ее нервно улыбаться. — Напишу про сервис по высшему разряду.

— Благодарю, Валерия Дмитриевна. Может, хотите еще раз примерить фату? Если длина или…

— Не хочу.

Я все-таки нахваталась от Данте вредных привычек — например, перебивать всех, кто ниже меня в пищевой цепи.

Передохнув, все-таки отпускаю бедняжку и лениво забираюсь в свою повседневную одежду. Еще раз проверяю телефон, но Данте так и не появлялся в сети.

Мой кофе приносят как раз когда я собираюсь уходить. Девица в дверях бормочет, что никак не могла быстрее, но он еще горячий и сделан именно так, как я просила. Улыбаюсь, называю ее умницей и предлагаю выпить за мое здоровье.

За рулем включаю Фрэнка Синатру, и какое-то время сижу в полной тишине, наслаждаясь стуком дождя по крыше «ровера». Отец любил американскую эстраду шестидесятых. Говорил, что Синатрой можно исправить абсолютно любой плохой день.

У меня квартира в одной из новостроек с видом на море, поэтому дома у меня всегда пахнет солью и водорослями, и понятия не имею, как еще назвать тот характерный привкус, который появляется на кончике языке каждый раз, когда возвращаюсь в эти стены после напряженного рабочего дня. Сегодня еще до девяти, что редкость в последнее время. Предыдущие несколько дней пришлось заночевать в гостинице прямо напротив офиса, чтобы быть на работе уже в семь.

Но насладиться каким-нибудь тупым сериальчиком в благословенном одиночестве все равно не получается. Я долго пытаюсь игнорировать настойчивый звонок телефона, но он повторяется снова и снова. И на этот раз это не Андрей, а его папаша собственной персоной. Я прожевываю ломтик своего любимого Saint Angel с двумя видами благородной плесени и здороваюсь с будущим свекром, заранее зная причину его позднего звонка.

— Ну ты Машку и раздраконила! — смеется старый боров, хотя эти звуки больше похожи на стон подыхающей жабы. — Она мне плешь проела! Осатанела!

— Юрий Степанович, если это действительно доставляет вам столько радости… — Беру многозначительную паузу, предлагая ему самому додумать — шучу я ли жду отмашку.

— Ты моя чертовка! — снова крякает он и продолжает хохотать, изредка цитируя нелестные эпитеты, которыми меня наградила мать Андрея. — Ну порадовала! Давно так душу не отводил!

Я беру стоящий на столе стакан с минералкой, забрасываю в рот горсть своих вечерних витаминов и запиваю, а Завольскому говорю, что только-что выпила мысленный тост за наше «семейное единство».

— Если бы у моего сына были такие же яйца как у тебя — я не обрюхатил бы Регину.

— Звучит как комплимент, — немного кокетничаю, хотя от малейшей мысли о том, что эта старая жирная свинья может мысленно лапать меня за задницу, заставляет рот наполнится горькой слюной.

— Надеюсь, ты понимаешь, что я ими не разбрасываюсь.

— Конечно, Юрий Степанович. Вы же знаете, что на этом фронте я всегда буду подавать вам патроны и помогать отстреливаться. Мы же почти одна семья.

— Ладно ладно, лиса, думаешь, я не знаю, зачем ты подлизываешься?

— Просто хочу быть полезной.

— Не ври мне, Валерия, если хочешь и дальше быть моей любимой невесткой.

К счастью, у него только один сын, так что в ближайшем обозримом будущем, Завольскому-старшему придется терпеть меня, даже если все планы пойдут крахом и он меня возненавидит. Но пока есть возможность прокладывать дорожку старой доброй лестью — я буду ее использовать.

— А заедь-ка завтра после пяти в «Стрелецкий двор» — поговорим о твоем карьерном продвижении.

Какой бы уставшей я ни была, моментально напрягаюсь и переключаю мозги в режим «максимальной эффективности». Завольский может кого угодно обвести вокруг пальца своим шарообразным добродушным видом, но я на это дерьмо не куплюсь никогда, потому что на собственной шкуре ощутила остроту клыков, которые Завольские скрывают за дружелюбным видом. Моей семье подобная беспечность, увы, обошлась слишком дорого.

— Я бы с радостью, Юрий Степанович, но Андрей как раз пригласил меня на благотворительный вечер и, боюсь, я никак не могу отказать своему жениху даже ради встречи с его шикарным отцом.

— Ну лиса, ну хитрюга! — Завольский снова противно смеется, и я мысленно радуюсь, что умельцы пока что не изобрели технологии, которые могут транслировать эмоции через мобильную связь. Как раз сейчас меня от него натурально тошнит. — Мой тюфяк — и прямо пригласил? Ладно, ладно, будем считать, что я поверил. Хорошо, тогда до послезавтра там же и в то же время. И на твоем месте я бы не опаздывал.

— Буду без пятнадцати пять! — отчеканиваю как солдат на плацу и с облегчением откладываю телефон.

Я потратила много месяцев, доказывая Завольскому-старшему, что со мной можно иметь дело. Разыграла для него целый спектакль о том, как простая, но смышленая девочка может вылезти из грязи в князи, даже пару раз прикрывала его грязные делишки, когда ситуация грозила выйти из-под контроля. В итоге он не сильно брыкался, когда я прибрала к рукам бесхребетного Андрюшеньку, а потом потихоньку перетянула на себя одеяло полномочий Завольского-младшего в их семейной финансовой империи.

Остался сущий пустяк — запустить руку в самое нутро.

Получить право первой подписи.

Но для этого нужно что-то гораздо большее, чем пару раз прикрыть собой их грязные делишки или на потеху старому борову позлить его бывшую.

Сегодня, похоже, дело сдвинулось с мертвой точки.

По этому поводу можно даже открыть мой любимый английский имбирный эль — с приятной горчинкой, на вкус напоминающий гремучую смесь детской микстуры от кашля и пепси, и при этом — совершенно безалкогольный. Данте любит говорить, что эта дрянь, ценой в три копейки, в Англии подается в социальных пабах, где бесплатно поят бездомных, но мне все равно, потому что это была буквально любовь с первого глотка. С тех пор я всегда держу дома пару бутылок и даже сделала напоминание о пополнении запасов раз в две недели.

И хоть этот придурок до сих пор не просмотрел мои сообщения, все равно пишу ему, что дело с Завольским сдвинулось с мертвой точки. Уверена, завтра он напишет что-то типа: «Жду конкретику» — из него практически невозможно вытрясти похвалу. И хоть я давно вылупилась из скорлупы хорошей услужливой девочки, именно с ним эта хрень почему-то не работает.

Я наливаю полный бокал, забираю бутылку и босыми ногами шлепаю из кухонной зоны в гостиную, которая занимает две трети моего лофта. Как сказал риэлтер — он был уверен, что эту отделанную камнем и серым мрамором берлогу в задании старого завода купит какой-то чокнутый отшельник, но даже не предполагал, что этим отшельником окажется молодая женщина. А как по мне, то это мрачное, спартанское место как будто создано для меня — никаких дурацких полочек для безделушек, никаких подоконников, чтобы украшать их цветочными горшками. Место, в котором Григ написал бы свою «В пещере горного короля», если бы дожил до нашего времени.

Я врубаю финский металл, выкручиваю звук почти на максимум. Еще одно преимущество жизни в мрачном нелюдимом месте — отсутствие трепетных соседей с тонким слухом.

Усаживаюсь на пол, делаю пару глотков и наслаждаюсь приятным имбирным жжением в горле.

В пятницу я узнаю, что должна сделать для Завольского в обмен на ключи к семейной империи.

В пятницу…

Вот черт.

Только сейчас до меня доходит, что ровно на это же время и в тот же день я назначила секс-свидание громиле из спортзала.

В ноздрях воскресает его цепляющий запах, и я моментально чувствую тяжесть внизу живота. И снова списываю свою бурную реакцию на отсутствие нормального секса уже черт знает сколько месяцев и пик овуляции. Это просто химия организма, немного подстегнутая инстинктом размножения и помноженная на легкую нервозность от разговора с Завольским.

В моей жизни давным-давно все под контролем.

И такие маленькие сбои — просто напоминание, что нет предела совершенству, и мой пофигизм еще требует доработки.

Глава четвертая: Лори

Настоящее

— Валерия Дмитриевна, на подпись, — моя помощница заходит в кабинет после короткого стука, кладет на стол внушительного вида папку.

Внутри кипа бумаг посредственного содержания, моя подпись на которых — просто формальность, но я все равно внимательно изучаю каждый документ. Привычка, которую Данте в буквальном смысле слова в меня вдолбил. Сколько раз по его скрытым приказам мне на подпись приносили разную хрень, прежде чем я поняла, что всегда и все нужно пересматривать лично, даже если эти документы приносил лично он? Не меньше трех, прежде чем я, наконец, усвоила очередной урок: доверие в наше время — непозволительная роскошь, и предать может каждый. Даже тот, кто однажды за волосы вытащил из помойной ямы.

Но сегодня каждая бумажка, на которой ставлю подпись — стандартная и типовая.

Моя подпись на строчку выше того места, где останется последний штрих — «пять копеек Андрея». Я закрываю глаза и мысленно выдыхаю. Не лишним будет еще раз напомнить самой себе, ради чего все это и какой куш я сорву в конце.

— Можешь идти, — отправляю помощницу из кабинета, — я сама отнесу документы Андрею Юрьевичу.

Она открывает было рот, чтобы возразить, но я сдабриваю свое решение приподнятой бровью. В свое время пришлось потрудиться над тем, чтобы маленькие не вербальные признаки моего настроения накрепко встряли в головы людей, которые меня окружают и находятся у меня в подчинении — это сильно облегчило процесс коммуникации, в особенности с вот такими мелкими сошками.

— Конечно, Валерия Дмитриевна. — Помощница растворяется за дверью.

Я проворачиваюсь в кресле, прислушиваясь к ее возне. Через пару минут она начинает суетится, потому что стрелки на часах подобрались к обеденному перерыву. Дожидаюсь, пока в коридоре окончательно стихнут ее шаги и еще раз пересматриваю бумаги на подпись.

В эту кипу легко можно подсунуть любую доверенность. Или платежное поручение. Все, что угодно, что Андрей, с большой долей вероятности, пропустит даже не вникая в суть. Но так же возможно и то, что тумблер его настроения переключится в положение «правильный руководитель» и он решит докопаться до мелочей. Периодически устраивает разнос всем вокруг из-за лишней запятой или, наоборот, ее отсутствия. Типичный карманный тиран с манией величия и комплексом неполноценности в одном флаконе, который ни черта не понимает в серьезных делах, но очень хочет устраивать разносы. К счастью, Завольский-старший давно все понял про сына, поэтому так «благоволит» моему восхождению по карьерной лестнице. Хотя точнее было бы сказать — пихает в колеса чуть меньше палок, чем остальным.

Перебираю документы еще раз.

Снова круг в зеркале, не сосредотачиваясь на висящих в моем кабинете картинах.

Я легко могу подсунуть Андрею провокационный документ. Скажу, что понятия не имею, откуда он взялся, сделаю круглые глаза и подумают, конечно, на секретаршу. Она работает здесь всего пару месяцев, ни черта не понимает в иерархии местного серпентария и у нее нас толе такой бардак, что эта версия возникнет сама собой, мне не придется даже намекать.

Но.

Достаю телефон и пишу Данте, что у меня нарисовался «тот самый подходящий момент».

— Только, пожалуйста, не молчи снова целые сутки, — ворчу себе под нос, гипнотизируя экран взглядом, пока на сообщении не появляются отметки о прочтении.

Данте: Ты уверена, что этот действительно подходящее время?

Лори: Уверена, что риск облажаться будет всегда. Ждать можно до бесконечности.

Лори: И в конце концов это станет просто не актуально.

Шесть лет прошло.

Шесть долбаных лет бесконечной учебы и ожиданий. Форматировка моего внутреннего жесткого диска, сброса всех настроек, с которыми я прожила двадцать лет, чтобы на пустое пространство записать новую личность.

И что в итоге? Уже год я только то и делаю, что жду.

Данте: Бей только когда будешь уверена, что не придется добивать.

Запрокидываю голову и мысленно рычу от разочарования.

Данте: … и если бы это действительно был «тот самый момент» — ты бы его использовала и без моего благословения. Ну или ты до сих пор маленькая испуганная папина дочка и вершина моего разочарования в возможности эволюционировать.

Вместо ответа я забиваю в поисковик запрос «На хуй — это туда», хватаю первую попавшуюся картинку и отправляю ему. Данте отвечает ржущим смайликом.

Документы Андрею я отношу в первозданном виде. Он сидит за огромным столом и нервно дергает компьютерной мышью, когда я захожу без предупреждения. Не могу удержаться от соблазна понервировать его еще немного и придерживаю дверь, чтобы она закрывалась медленно.

— Сколько раз просил стучать! — с неприятным, почти бабским надрывом возмущается Андрей, заглядывает мне за спину и тупо таращит глаза. — Ты не могла бы…?

— Что? — делаю вид, что не понимаю. Иду к нему с самым официальным выражением на лице, кладу папку на стол и выпрямляюсь. Что называется — стою над душой. — Это нужно подписать сейчас, Андрей Юрьевич.

В отличие от сынка главного начальника, я не могу позволить себе роскошь пренебрегать субординацией, даже если ношу на пальце подаренный им бриллиант в белом золоте, весом два карата. Андрей считает, что я просто выпендриваюсь, поэтому презрительно кривит губы и продолжает смотреть на дверь до момента характерного щелчка.

— Я знаю, что ты нарочно это делаешь, — крысится он, хватает папку и, не глядя, нервно чиркает на каждой бумажке.

Ожидаемая небрежность.

Я немного наклоняюсь вперед, засекаю взглядом салфетку у него на коленях. Не могу удержаться от гомерического смешка.

— Дрочить на рабочем месте, Андрей Юрьевич, могут только люди с железными нервами, а у вас пальцы дрожат и пятна на роже. Буквально в шаге от сердечного приступа. Не уверена, что ваш отец будет горд узнать, что его сына разбил инфаркт за просмотром… специфического порно.

Андрей срывается с места, долго не знает, куда спрятать салфетку, потом сует ее в карман и торопливо идет до двери, проверяя, не подслушивает ли нас кто-то.

— Ты это нарочно, да? — Он становится рядом и обдает меня тяжелым терпким ароматом парфюма, который сам по себе может и не плох, но точно не на этом мужчине и в этом интерьере. — Не даешь мне ни минуты покоя, постоянно рядом, вынюхиваешь, выслеживаешь. Я уже сделал все, что ты хочешь! Что тебе еще нужно, сука?!

— Для начала — чтобы ты перестал орать.

Он открывает рот…

— … и чтобы ты хотя бы иногда думал головой, а не мошонкой, в которой у тебя абсолютно бракованный генетический материал, и больше ничего.

— Тварь.

Я пожимаю плечами — человечество еще не придумало тех слов, используя которые такие, как Андрей могли бы пробить мою броню. Годы закалки и ожидания превратились в водонепроницаемое свинцовое покрытие, которое защищает каждый сантиметр моего сердца. Ничто, абсолютно ничто не заденет меня так, чтобы я хоть на секунду потеряла самообладание.

Андрей снова пододвигается к двери, трусливо ловит тишину, в которой появляются приглушенные голоса. Мне они незнакомы, но Андрея заставляют вытянуться по струнке, привести в порядок одежду и одернуть пиджак. Прежде чем выйти, он прицельно впивается в меня злым взглядом и выскальзывает в коридор.

Я заинтересованно иду следом. Этот слизняк не из тех, кто станет напрягаться ради рядового события, значит, и мне стоит присмотреться, что же могло так его заинтересовать. Но когда выглядываю за дверь, группа людей, к которым примкнул Андрей, уже почти в конце коридора. Удается рассмотреть только двух великанов в черных костюмах, и мужчину пониже, в сером. Когда они скрываются за поворотом, останавливаю бегущую следом помощницу Андрея.

— Валерия Дмитриевна, у меня документы… вот, — она трясет кипой бумаг и папок, которые только благодаря моей молниеносной реакции не оказываются на полу. — Спасибо, спасибо… Андрей Юрьевич ждет… Я бегу…

— Кто это? — останавливаю ее трескотню.

Но главные вопрос, который я, конечно же, не стану задавать секретарше: с каких пор папаша Завольский стал поручать Андрею что-то важное, и при этом для подстраховки не ставить меня в известность, хотя последнее время делал так на всех важных сделках?

— Авдеев, — говорит помощница, трясущимися руками перекладывая документы в какое-то подобие порядка. — Я пойду, Валерия Дмитриевна? Андрей Юрьевич и так мне взбучку устроит.

Киваю и, немного помедлив, все-таки иду за ней.

Последнее, что я вижу — того самого невысокого мужчину в сером костюме, которого Андрей пропускает перед собой в зал для совещаний.

Авдеев — это «MoneyFlow», самая жирная овца, на которую Завольский-старший охотится уже битых несколько лет. Охотится не из-за солидного куша, а потому что «MoneyFlow» играет на том же финансовом рынке, что и принадлежащая Завольским банковская сеть «ТехноФинансы». И постоянно становится на пути. А весной увела из-под носа «жирную» сделку по поглощению, которую окучивал Завольский.

Странно, что тут делает сам Авдеев?

Силой душу в себе желание подкрасться и подслушать под дверью. Если за этмм занятием меня застукает даже уборщица — поползут сплетни, которые доберутся до ушей Завольского в считанные часы. Я не готова рисковать своей безупречной репутацией ради любопытства. В конце концов, если это действительно что-то важное — информация рано или поздно всплывет. Как и то, почему ее держат в таком секрете, и почему Завольский-старший поручил настолько важную шишку своему рукожопому сынку.

Глава пятая: Лори

Настоящее

В холле театра, куда в антракт высыпает куча народа, буквально негде яблоку упасть.

Я нарочно не спешу к буфету, и занимаю один из пустующих столиков у самых перил около балкона, с которого открывается вид на парковочную площадку.

Такие мероприятия не зря пользуются популярностью. -редко выпадает возможность засветить новые бриллианты своей жены и собственный вип-автомобиль в кругу тех, кто действительно способен оценить стоимость «честно нажитого непосильным трудом». В реальности мало кто понимает, что вот те красивые блестящие бусы на шее — не бижутерия из магазина «все по пять», а дизайнерское ювелирное изделие, и сколько на самом деле стоит тиснение на кожаном салоне автомобиля или хромированные «шляпки» на дисках. Сложно понтоваться нечеловеческими доходами среди тех, кто живет в мире совершенно других ценников и приоритетов.

Сегодня здесь настоящий пир по этому поводу. В такие моменты я даже жалею, что не владею писательскими талантами, а то бы уже давно делала заметки о происходящем, и тоже наверняка бы на этом озолотилась. Вот та парочка — тучный, вечно потеющий мужчина и висящие на нем девицы втрое моложе. Со стороны выглядит вполне стандартно для нашего круга — папик, его «куклы», никакого подвоха. Но на самом деле одна из них — его незаконная дочь, а другая — ее подружка. И под этим словом я имею ввиду совсем не то, что когда-то было нормальным значением этого слова. Обе прекрасно устроились на его шее и сосут бабло, изредка вот так появляясь с ним на публике.

Или парочка справа — обоим лет по сорок, он преуспевающий адвокат, она — владелец салона красоты, за которым прочно закрепилась дурная слава, так что бедняжке приходится все время менять вывески и переезжать с места на место. А еще они уже два года в официальном разводе. Типичная ситуация, хотя в их случае довольно смешная, потому что мужику так и не обломилось сокровище получше, помоложе и побогаче, а на ее обнаженные телеса, которые эта молодящаяся вешалка активно выставляет в инстаграм, живо кинулись только турки и «мамкины пирожочки». Поэтому они продолжают делать вид, что поддерживают цивилизованное общение и просто дружат, трахаются друг с другом время от времени, и одновременно не прекращают попыток найти вариант получше.

Как сказала бы одна моя знакомая — типичные невротики.

И тут таких — большинство.

Включая меня — возможно, самое большое говно среди всех.

Я замечаю нацеленный на меня объектив фотоаппарата, мысленно проклинаю Андрея, который испарился сразу после первого акта, подпираю щеку кулаком, чтобы принять максимально выгодную для съемки позу и позволяю сделать несколько кадров. Потом поворачиваюсь к другой камере и позирую для нее уже сидя ровно, закинув ногу на ногу. Терпеливо жду, когда отвалятся оба и отворачиваюсь к балкону, снова возвращаясь мыслями к увиденному в офисе.

Завольский собирается заключить с «MoneyFlow» условный мир и поэтому привлек к сделке своего недоразвитого сынка? Или они снова столкнулись лбами, пытаясь урвать кусок побольше от очередной туши чьего-то загнанного бизнеса? В мире банкиров это вполне нормальная практика — дать всплыть какому-то умнику, терпеливо ждать и даже помогать, а потом, когда нарастет побольше профита — вонзить нож в спину, и прибрать к рукам. Финансовая империя Завольских строится на костях десятков замученных конкурентов, основная ошибка которых заключалась в том, что они не выучили главное правило этого мира — ты либо охотник, либо жертва, поэтому либо ты — либо тебя.

— Лера? — слышу за спиной тихий ошарашенный шепот, и чувствую, как по затылку ползет холодок нехорошего предчувствия. — Лерка, это ты?!

Первая мысль, которая вонзается где-том между затылком и основанием черепа, болезненно просверливая брешь в моей защите — бежать. Просто встать и уйти самым быстрый шагом, на который я только способна на этих высоченных каблуках. Сделать вид, что «Лера» к которой обращен вопрос — меня вообще никак не касается. Самая лучшая реакция на что либо, от чего необходимо срочно отделаться — полное отсутствие реакции. Сначала «ту сторону» это введет в ступор, потом она будет задавать себе множество вопросов, каждый из которых останется без ответа, потом наступит фаза торга, а потом — забвение.

— Лерка, господи! — Цокот каблуков слишком быстро передвигается из-за спины и даже когда я поднимаюсь на ноги, она все равно оказывается быстрее. — Лера, боже мой… Я видела в раздевалке, но не могла глазам поверить. Думала, что обозналась, потому что…

Я, наконец, поднимаю голову от своего нетронутого бокала с шампанским и упираюсь взглядом в роскошную (абсолютно без преувеличения) пышную женскую грудь, правильно подчеркнутую квадратным декольте простого серого платья-макси. Мне слишком хорошо знакома эта подчеркнутая простота, которая в наше время называется «олд мани», но я легко могу представить эту «простоту» в витрине дорогого бутика.

Девушка напротив — моя ровесница, хотя определенная, кропотливо проделанная косметологом работа накинула ей пару лет сверху. Но это как раз тот редкий случай, когда все пошло во благо, потому что с лица исчезла подростковая припухлость, черты заострились и «годы» добавили изюминку, вместо тяжести. Кто бы там что ни говорил, но возраст портит далеко не всех женщин.

У нее темно-русые длинные волосы, свободно лежащие на спине без намека на укладку, но и это тоже — напускная легкость, за которой скрыта кропотливая работа по продуманному до мелочей образу.

Темные глаза, длинные натуральные ресницы, немного филлера в нижней губе, чтобы скорректировать асимметрию. Даже в наше время продвинутых бьюти-хаков, редко кому удается превратить что-то невзрачное — в притягивающее взгляд. Справедливости ради зачастую из-за того, что женщины просто не умеют вовремя нажать на тормоза — сюда немного филлера, сюда каплю ботокса, тут убрать горбинку на носу, здесь — комки Биша. Ну а косметологи охотно потакают всем прихотям, потому что это их хлеб.

Девушка напротив, девушка из моего прошлого, сумела остановиться вовремя.

Что не отменяет ее нежелательного всплытия на горизонте моей новой жизни.

— Привет, Марина, — спокойно и даже холодно здороваюсь я.

Когда тебя прижали к стенке — нет смысла отнекиваться. Этим я только выставлю себя полной дурой и спровоцирую новую волну закономерных вопросов.

— Лерка… — Она скользит по мне восхищенным взглядом и снова утыкается в лицо. — Глазам не верю. Ущипните меня.

— Могу сказать тоже самое, — вежливо возвращаю комплимент, хотя прекрасно знаю, что она имеет ввиду совсем другое. Например, что мое тело неплохо сохранилось с оглядкой на то, что уже шесть лет как лежит в могиле. — Решила, наконец, избавиться от очков?

— А ты от… — Она снова окидывает меня ошарашенным взглядом и вдруг неожиданно заливисто смеется. — Лерка, клянусь, если примета не врет — на тебя должен свалится миллиард вот прям сейчас! Хотя, кажется…

Марина обрывает себя на полуслове и замолкает, нервно сглатывая. Но ее неприлично громкая радость уже привлекла внимание окружающих, и парочка слева, и «разведенные женатики» с любопытством поворачиваются в нашу сторону. Я становлюсь так, чтобы мое лицо было в тени и немного наклоняю голову, превращая волосы в некое подобие «штор», за которыми можно сохранить хоть какое-то инкогнито. Хотя все это, как сказала бы одна мудрая старая женщина — мертвому припарки.

Черт, да откуда она вообще взялась на мою голову?!

За секунду перебираю в голове несколько вариантов побега без последствий, но останавливаюсь, когда чувствую прикосновение к своему локтю. Марина смотрит на меня в упор, еле заметно улыбается и моргает. Это не просто дружеский жест.

— Я все понимаю, Лера, — говорит уже намного тише, хотя по большому счету сейчас ее попытки не привлекать внимания уже не имеют значения. — Извини, что вот так… Просто мы все думали, что ты… что тебя…

Интересно, кто эти «все»? «Лучшие друзья» отца, которые открестились от него, как только запахло жаренным? Или те иуды, которые сразу же прибрали к рукам все его денежные активы, как только стало понятно, что за Гарина взялись крепко и ему не выкарабкаться? Или мои бесконечные друзья и знакомые, которые переходили на другую сторону улицы, лишь бы не встречаться со мной взглядом?

Или…

Стоп, это же Марина.

Марина Бондарь из бедной многодетной семьи, и она была единственной, кто не побоялась принять меня на ночь и накормить. Я вспоминаю тот единственный нормальный день за несколько недель кошмара, который провела в теплой постели и без дикого чувства голода, потому что впервые за много дней поела нормальную теплую еду. Мне до сих пор иногда снится вкус пюре и домашних маринованных грибов, которые я тщательно соскребала с тарелки. Шесть лет прошло, за моими плечами столько экзотических блюд и шедевров кулинарии, а кажется, будто ничего вкуснее того пюре с грибами не ела.

— Ты здесь одна? — Я быстро осматриваюсь, пытаясь понять, с кем она пришла.

Не хотелось бы узнать, что жизнь связала ее с кем-то из наших с Андреем общих знакомых, потому что это может создать кучу проблем.

— Я одна, — успокаивает Марина и снова моргает. — Все хорошо, Лер. Я все понимаю.

Не люблю чувствовать тебя по-идиотски, но сейчас происходит как раз такая история.

О чем нам разговаривать, если моего прошлого больше нет? Шесть лет назад я отказалась от всех связей с людьми, которые могли хоть что-то обо мне знать. Я закопала прошлое в свою виртуальную могилу, потому что понятия не имела, где может быть настоящая. Все друзья, которые у меня когда-то были, исчезли. В конце концов, мне было просто не с кем оплакивать прошлое, и я не придумала ничего лучше, чем просто избавиться от воспоминаний. И до сегодняшнего дня они меня почти не беспокоили, не считая тех, в которых я намеренно поддерживала жизнь.

Но Марина к ним не имеет никакого отношения.

— Знаешь, мы ведь с тобой похожи, — улыбается Марина, заправляя за ухо блестящую, словно бы атласную прядь волос. Волосы у нее всегда были роскошные, даже когда она мыла их шампунем «Крапивка» из самого дешевого магазина бытовой химии. — Я тоже порвала с прошлым. Однажды встала и поняла, что не могу так больше. Что вся моя жизнь превратилась в какое-то черно-белое, зацикленное по одному кругу кино. Так что, если ты переживаешь, что я кому-то выдам твой секрет…

Она делает вид, что застегивает рот на невидимую молнию, и я невольно улыбаюсь, потому что это ровно тоже, что она делала в прошлом. Сейчас даже странно, как я могла слепо доверять Марине столько секретов, хотя она была совсем не из моего круга и даже ни разу не была на моих Днях рождения. Мы не были классическими лучшими подругами, не устраивали пижамные вечеринки, и тот единственный раз, когда она осталась у меня с ночевкой очень не понравится ее матери. Она считала, что красивая богатая жизнь плохо повлияет на ее дочь, и она начнет задумываться, что хочет такого же для себя. Даже звонок моей мамы и ее личная просьба разрешить Марине проводить выходные у нас за городом, ничего не изменили. А как я узнала позже — стало только хуже.

С другой стороны — может, я делилась с Мариной самым сокровенным как раз потому, что она была из другого мира?

— Может, увидимся в какой-то спокойной обстановке? — неожиданно предлагает она и я выныриваю из океана памяти ровно в ту секунду, когда начинаю непозволительно глубоко погружаться. — Обещаю ничего не задавать никаких вопросов. Ну знаешь, как в старые времена.

— Не то, чтобы я хотела их вспоминать, — отвечаю машинально.

— Прости, — Марина снова поправляет волосы, хотя ее прическа совершенно точно в этом не нуждается. — Как-то невпопад все. Но я так рада тебя видеть. Как будто… все снова налаживается.

— Ты и так в порядке, — приходит моя очередь оценивать ее внешний вид.

— Лера, не мне тебе рассказывать, что модный фасад — не равно порядок в жизни.

А вот эта слегка ироничная интонация с нотками горечи — что-то новенькое. Но хорошо мне знакомое, потому что я сама частенько ею злоупотребляю.

— Подумала, нам просто будет о чем поговорить, — уже явно сдавшись, говорит она. — Была рада тебя увидеть, Лера. Действительно рад. Я не хотела верить, что с тобой могло случиться такое несчастье, до последнего не соглашалась с правдой. Думала, что в один прекрасный день ты вернешься все назло, и… в общем…

Марине не нужно продолжать, чтобы я поняла, что она имеет ввиду.

Мне самой тоже очень хотелось «однажды» триумфально воскреснуть, наказать всех, кто причастен к смерти моих родителей, поставить на колени тех, кто отвернулся, когда я умоляла помочь отцу, оставить без гроша тех, кто не дал мне ни копейки, когда я просила дать немного хотя бы на еду. К счастью, Данте быстро сбил позолоту с фантазий о детском возмездии. Он вообще любил цитировать «Графа Монте-Кристо», и когда у меня случались редкие попытки насолить своим врагам, хладнокровно напоминал, что графу понадобилось несколько десятков лет, чтобы спланировать безупречную месть. Собственно, именно поэтому она и стала безупречной.

— В любом случае, была искренне рада увидеть тебя живой, здоровой и цветущей. — Марина безучастно и вежливо улыбается. Сразу видно, что ей тоже пришлось проделать огромную работу над собой, чтобы научиться так безупречно владеть эмоциями. — Хорошего вечера, Лера, и… всего?

Она пожимает плечом, поворачивается и успевает отойти на несколько шагов, прежде чем я останавливаю ее негромким окриком.

— Оставь номер телефона, — не верю, что сама такое предлагаю, хотя по большому счету, это ни к чему меня не обязывает. — У меня сейчас совсем нет времени, но когда освободится минутка — буду рада выпить с тобой чашку кофе.

Просияв, как будто уломала на свидание голивудского красавчика, Марина быстро диктует номер. Говорит, что будет очень ждать встречи и уходит, мелодично цокая каблуками туфель, чья стоимость явно больше, чем годовой доход ее семьи. Или, теперь правильнее будет сказать — бывшей семьи? Вряд ли святая Раиса Викторовна, желающая своей дочери тяжелой трудовой судьбы, одобрила бы подобное расточительство. Но и Марина не выглядит той девочкой, которая все так же слепо зависит от материнского одобрения.

Возможно, я еще очень сильно пожалею о том, что именно этот, один единственный раз, стоило прикинуться чайником и сделать вид, что я никакая не Валерия, а Марина с ее странными разговорами о прошлом — просто местная городская сумасшедшая, только обутая в Джимми Чу. В голове проносится сразу несколько вариантов развития событий, пока я держу палец над номером ее телефона, который я честно под диктовку Марины, забила в память своего телефона. Можно просто удалить его — и дело с концом. Никто не обязывает меня перезванивать. По статистике, девяносто процентов мужчин, которые берут контакты у девушек, никогда ими не воспользуется, а половину из этой статистики удалит номер телефона на следующее утро, как только выйдет из пьяного угара. Данте учил меня быть мужиком, потому что иначе сопливой девчонке не выжить в мире финансовых воротил. Но со временем, и так же не без его участия, я научилась действовать как мужик во всем.

Оказалось, так действительно проще и значительно легче жить.

— Ну и где мой оболваненный друг? — слышу рядом вкрадчивый, по-змеиному скользкий мужской голос, и жмурюсь от неприятной прохлады в желудке. — Сколько раз говорил Андрею, что если он не будет присматривать за своей красавицей-невестой, однажды она просто выскочит замуж за того, кто не рискнет так непредусмотрительно оставлять ее одну.

Прошло шесть лет.

Я проработала в себе абсолютно все страхи, хотя ради этого пришлось пройти через такие жернова, что и врагу не пожелаешь. Меня практически невозможно чем-либо запугать, шантажировать или сломать.

Но каждый раз, когда рядом появляется Угорич, на долю секунды меня как будто вышвыривает в открытый космос. И даже если состояние оцепенения длиться всего пару секунд, это — единственное дерьмо, которое я притащила из своего прошлого.

Единственная чертова крыса в подвале, которая обошла все мышеловки и продолжает портить мне жизнь.

Глава шестая: Данте

Прошлое

Я молча, навалившись плечом на стену, наблюдаю за тем, как Валерия осторожно ходит из комнаты в комнату, разглядывая пустые, выкрашенные в нейтральный серый цвет стены. Здесь пока ничего нет, потому что дом на набережной ввели в эксплуатацию неделю назад. Большая часть квартир будут пустовать еще по меньшей мере год, потому что эта застройка — без преувеличения крупный дизайнерский проект и с самого начала позиционировался «не для всех». До сих пор помню пафосный слоган с рекламных растяжек: «Вы покупаете не квадратные меры, вы приобретаете образ жизни».

Я бы ни за что не смог жить в таком месте, хотя вид из окна порадовал даже мой придирчивый вкус. Но это место как нельзя хорошо подойдет моей подопечной — она обожает одиночество, хотя я абсолютно уверен, что так было не всегда.

— Мне незачем столько места, — говорит Валерия, становясь напротив круглого панаромного окна, из которого хорошо видно ботанический сад.

— Не обязательно обживать сразу все комнаты.

— Я чувствую, что здесь меня в любой момент может накрыть приступ агарофобии, — говорит она тоном, не предполагающим даже черный юмор. — Как рыба, которую выбросило на берег.

— Разве не в океан? — развиваю ее корявую параллель.

Валерия неуверенно качает головой.

— Мне не хватает вкуса моря, — добавляет уже шепотом. — Не хватает крика чаек. Соли на губах. Я как будто в каменном мешке. Господи.

В каком-то детском отчаянии, упирается лбом в оконное стекло, и стоит так абсолютно неподвижно, лишь изредка подавая признаки жизни едва заметно подымающимися и опадающими плечами.

С каждым новым километром, что мы удалялись от города, где прошла и «угасла» ее прошлая жизнь, Валерия превращалась в краба-отшельника, который из последних сил пытается сохранить целым свою надежную раковину. Но она все равно разваливается кусок за куском, обнажая мягкое, беззащитное тело.

Я же наоборот — вернулся в родную стихию милого моему сердцу безжалостного мегаполиса. Некоторые закоулки большого и всеядного организма нашей столицы, я тщательно находил и исследовал еще в те времена, когда питался тем, что удавалось стащить с летних веранд закусочных и маленьких ресторанов. На это было всего секунд тридцать — маленькое «окно» между тем, когда клиенты, не доев добрую половину заказа, вставали из-за стола и официантами, которые тут же бросались наводить порядок. Обычно, нас сразу гнали ссаными тряпками, пару раз даже вызвали полицию, как будто мы украли не объедки, а царский хамон из-под носа шеф-повара. Но еще была Настя — милая веснушчатая девчонка, которая украдкой собирала для нас то, что еще можно было есть, подсовывала что-то с кухни и даже клала в пакет салфетки и одноразовую посуду. Потом, когда я встал на ноги и превратился в Дмитрия Викторовича, солидного бизнесмена и важную персону, я землю рыл, чтобы отыскать Настю и сделать для нее какое-то персональное чудо, но оказалось, что добрая веснушчатая девчонка связалась с «кислотником» и очень быстро «сгорела». Настю я отыскал на кладбище, где она спала вечным сном в запущенной и никому не нужной могиле.

— Я… буду жить здесь одна? — наконец, спрашивает Валерия, хотя именно этот вопрос я ожидал услышать первым.

— Если ты имеешь ввиду, планирую ли я занять соседнюю комнату, то нет.

Она никак не меняется в лице, как будто такая мысль не приходила ей в голову.

— А если переживаешь, что подселю к тебе еще десяток таких же обездоленных, то… тоже нет. — Я нарочно беру короткую паузу, чтобы убедиться, что Валерия с облегчением выдыхает. — Не переживай, русалка, обычно я не занимаюсь тем, что вытаскиваю из беды несчастных заплаканных девочек, ты у меня — единственная.

Она морщит нос, и я прекрасно понимаю, что причина в моей внезапно прорезавшейся злой иронии. Все дело в этом месте, в столице, в атмосфере, пропитанной дорогим парфюмом, похотью и выхлопными газами из тачек за миллион баксов. Я варился в котле с убийственной смесью богемной жизни и гремучего голодного детства. Я намертво связан с этими небоскребами и ночными клубами, и чувствую себя не в своей тарелке, когда приходится надолго расставаться. И это, пожалуй, моя единственная человеческая слабость.

— Тебе будет хорошо здесь, — выношу вердикт. Всем будет лучше, если Валерия избавится от иллюзий о маленькой квартирке где-то на отшибе цивилизации. — Располагайся. У тебя есть пара дней, чтобы выбрать мебель, декор, посуду… остальное, что нужно для комфортной жизни.

Я разворачиваюсь к двери, но медлю, потому что не знаю, куда положить ключи — здесь в буквальном смысле абсолютно ничего нет, даже колченогого табурета. Оставляю их на одной единственной коробке у двери — той, которую Валерия притащила с собой, и она, как бы не смешно это звучало, наполовину забита книгами. Эта девчонка действительно много читает, причем читает всякое и разное, даже те книги, которые повергают меня в уныние одним только названием.

— А что потом? — спрашивает Валерия, когда я почти стою в дверях. — Когда я закажу мебель, тарелки и туалетную бумагу?

— Начнется работа. Много работы. Как обживешься — жду от тебя приглашения на ужин.

Несмотря на то, что мне до смерти хочется отправиться прямиком в свою квартиру, сначала нужно в офис. Моя несгибаемая маленькая Гулька уже трижды звонила и настойчиво напоминала, что в приемной меня ждут представители «ИТ-соло», которым я сам назначил встречу, и последний раз ее тон был таким, что я буквально почувствовал, как эта маленькая зараза держит на прицеле мои яйца. Сам я опоздания терпеть не могу, но случается разные форс-мажоры. А с ребятами из «Соло» у нас отдельный разговор и персональные условия. Они будут меня ждать даже если придется торчать в приемной до полуночи, потому что я выкупил их долги, отправил парней из финансового отдела, чтобы помогли им заново и на этот раз правильно завести бухгалтерию и много чего еще. Фактически, я возродил их конторку, потому что увидел потенциал.

Что-то в последнее время во мне слишком много робингудовщины.

Надо бы завязывать с благотворительностью и больше не вытаскивать из речки тонущих котят. Свой подарок от Санта Клауса я и так заработал.

— Дмитрий Викторович. — Гулька срывается с места и безапеляционно сует мне в руки папку с логотипом «ИТ-Соло», пока сами парни, в количестве трех штук, благоговейно таращат на меня глаза.

Впрочем, двое из святой троицы явно старше меня, а последний, хоть и выглядит шнурком, определенно не вчерашний студент.

Они послушно семенят за мной в кабинет, усаживаются на стулья и без отмашки начинают рассказывать, что пожаловали не с пустыми руками. Я пока слушаю в пол уха, разглядывая представленные в папке слайды с совершенно непонятными мне полями и символами.

— Ребята, давайте так, — грубо перебиваю их, и троица моментально замолкает. — Я умею и знаю как зарабатывать деньги. Понимаю, откуда вовремя забрать и куда самое время вложить. У меня нюх на то, где может водиться жирная рыба. И я могу запросто поймать тунца даже в грязной дождевой луже. Чувствовать и умножать деньги — вот мой конек, а не вот эти пляшущие человечки.

Тыкаю пальцем на один из слайдов, и без интереса бросаю папку на стол.

— Я помог вам, потому что вы, в свою очередь, помогли моим айтишникам исправить и наладить наш внутренний софт, и это сильно облегчило работу моим сотрудникам. А так как у меня нюх на золотые жилы, я готов рассмотреть возможность нашего дальнейшего сотрудничества с моим финансированием. Но я ни черта не понимаю в программировании. Поэтому, если у вас есть стоящие проекты, которое существуют хотя бы в какой-то физической плоскости, а не только на скриншотах экранов ваших ноутбуков — я слушаю.

Домой я попадаю только к десяти вечера, потому что «святая троица» чудесным увлекает мое внимание. Ребята действительно умудрились прийти не с пустыми руками, и пара их идей настолько меня впечатлили, что я решил познакомиться с ними поближе и назначил парням еще одну встречу, но на этот раз с моим финансовым отделом и аналитиками. Если во всем их прекрасном и интересном будет еще и хотя бы какая-то материальная выгода — пожалуй, я буду готов в это вложиться.

Я успеваю только снять рубашку, когда мой домофон сигнализирует о позднем визитере. Я только утром вернулся в столицу, ни с кем не входил на связь, не контактировал со знакомыми и даже не заехал за сочным кусок мяса в свой любимый гриль-бар. Так что ответ, кого это нелегкая принесла на ночь глядя, напрашивается сам собой.

— Никого нет дома, — говорю в динамик, разглядывая неуверенно стоящее на ногах женское тело с копной волнистых темных волос.

— А ты кто? — заплетающимся языком спрашивает она и снова до отказа жмет кнопку вызова.

В тот день, когда Алина протрезвеет, я, пожалуй, возьму какую-нибудь жесткую аскезу. Например, на месяц откажусь от мяса и кофе. Мясо я очень люблю и не представляю без хорошего ти-бона ни дня своей скучной жизни, но еще больше я знаю Алину и что она никогда не умела вовремя останавливаться.

— Говорящий сверчок, — вспоминаю старую сказку, задаваясь мысленным вопросом, зачем вообще с ней разговариваю, если в наш прошлый «контакт» все едва не кончилось рукоприкладством.

Алина единственный на всем белом свете человек, который может качественно и со стопроцентной гарантией довести меня до белого каления. Причем обычно на это ей требуется не больше десяти минут.

— Дверь открой, сверчок, — невнятно требует она. — Или я залезу к тебе по балконам.

И еще, что нужно знать об Алине — она вполне способна выполнить и эту угрозу.

Я нажимаю на кнопку разблокировали двери, и на всякий случай достаю из заначки припрятанные как раз для такого случая сигареты. Закуриваю, открываю настежь окна в гостиной, и даже успеваю бросить в минералку две шипучих шайбы аспирина. На всякий случай выпить заранее, потому что ни один разговор с Алиной еще не проходил без адовой головной боли.

Щелчок открывшейся двери. Неуверенные шаги.

Я слышу, как она спотыкается и даже могу предугадать, что от падения ее спасает только шкаф, за который Алина успевает схватиться в самый последний момент. Я стою спиной, но ощущаю ее появление по знакомому аромату духов и крепкому — увы, тоже хорошо знакомому — запаху алкоголя.

— Привеееет, — растягивая звуки, здоровается моя экс-гёлфренд.

— Я не звал тебя в гости. — Залпом выпиваю растворившиеся до конца таблетки и морщусь от кислого привкуса на языке. Хрена с два это поможет.

— А ты давно никуда меня не приглашаешь, — пьяно хихикает она. — Куда идем мы с Пятачком, болшой большой…

— Я попрошу водителя отвезти тебя домой. — А про себя добавляю, что он делал это уже не один раз и знает, что Алину нужно не просто доставить до порога, а убедиться, что она попала внутрь и оказалась в кровати. Особенно, когда она под таким градусом как сейчас.

За последний год я научился распознавать количество промилле в ее крови лучше всякого алкотеста, просто по шагам и по тому, в какой степени заплетается ее язык. Сегодня Алина влила в себя не меньше бутылки чего-то сорокаградусного, хотя, вероятно, после этого отшлифовала еще шампанским.

— А раньше ты из кожи лез, уговаривая остаться… у тебя на ночь.

Она пару раз неприятно икает, как будто с трудом сдерживает рвоту. Что тоже не ново — пару раз она уже делала это прямо на этом месте и однажды — в коридоре, не успев доковылять до туалета.

Я раздраженно раздавливаю сигарету об дно пустого стакана, делаю глубокий вдох и поворачиваюсь, сталкиваясь лицом к лицу со своим прошлым.

Алине двадцать три, она на два года младше меня и когда-то была первой красавицей столицы. Тело в моей гостиной уже давно не имеет с ней ничего общего, хотя если постараться, в нем еще можно найти знакомые черты. Те же длинные волосы, только сейчас с парочкой заметных колтунов, татуировка в форме змеи на тыльной стороне ладони, маленькая родинка около носа.

Я опускаю взгляд по ее фигуре, намеренно игнорируя спущенную с одного плеча бретель ультра-короткого платья, задерживаю взгляд на порванных колготках и сбитых коленях. Она много лет занималась спортивной гимнастикой и поэтому даже сейчас в неплохой форме, хотя мяса на ее костях осталось значительно меньше и торчащие из дыр в черном капроне угловатые колени выглядят очень похожими на неестественно крупные шарниры пластиковой куклы.

Надеюсь, обувь и верхнюю одежду она оставила в прихожей, потому что расхаживать полуголой и босиком в ноябре — прямая дорога на больничную койку.

— Может… как в старые добрые времена? — Алина безобразно кривляется и, с трудом подняв руку, пытается стащить бретель и со второго плеча.

Я инстинктивно фокусируюсь на сгибе ее локтя — чистое.

Хотя, не удивлюсь, если и это дно она тоже пробила одним из тех способов, которые не «палятся» характерными визуальными признаками.

— Я не стал бы тебя трахать даже если бы хотел. У меня на тебя тупо не встанет, малыш. Прости, но ты выглядишь как старая блядь.

Алина медленно тычет мне в лицо выставленными средними пальцами. Не дождавшись реакции, оглядывается и бредет к дивану, но так и не садится. Замечаю несколько свежих царапин у нее на спине, и она, как как будто чувствуя мой взгляд, натягивает платье обратно, хоть это абсолютно ничего не скрывает. Я мог бы дать ей плед, но тогда мне придется приблизиться к ней, а это может обернуться совершенно непредсказуемыми последствиями. Мое тело действительно никак не реагирует на ее наготу, и уже довольно давно, но Алине до сих пор удается крепко держать мою душу за яйца.

— В твоей квартире воняет другими бабами, — бормочет она, изображая взявшую след гончую. — Успел выставить до моего прихода? Или, может, она в ванной?

Бесполезно напоминать, что о ее «приходе» я узнал ровно в тот момент, когда Алина позвонила в мою дверь. Она просто раскручивает старый сценарий, чтобы заново пережить боль, которую никак не может отпустить. Или, скорее, не хочет.

— Может, она там? — Алина хихикает, поворачивается на девяносто градусов и идет к книжной полке. Берет сначала одну книгу и, не раскрывая, бросает ее на пол. Потом еще одну. И еще. Пока в конце концов не сгребает сразу всю стопку. Тупо смотри на зияющее пространство и хмыкает. — Неужели выбросил свою новую суку из окна?

— Алина, тебе нужно протрезветь и выспаться.

— И тогда ты снова будешь меня любить? — с фальшивой надеждой интересуется она.

Каждая наша встреча с тех пор, как она застукала у меня в квартире другую телку, всегда сводится к трем вещам — пьяной в стельку Алине, ее попыткам отыскать у меня в шкафу новую любовницу и феерической истерикой в конце.

Вместо ответа на ее вопрос, демонстративно набираю номер и вызываю водителя. Он приедет самое большее через двадцать минут, но даже этого времени достаточно, чтобы Алина довела меня до белого каления. Значит, придется завязать нервы в кулак и не поддаваться на провокации.

— У меня сегодня был секс, — хвастается Алина, и все-таки усаживается на диван, хотя это скорее похоже на падение. — С новым парнем. Он модный адвокат. Богатый и красивый. Зовут Кирилл. Или… Костя?

Она наблюдает за моей реакцией из-за длинной, как будто нарочно надвинутой на глаза челки. Может, Алина просто хорошо прикидывается бухой, потому что в эту минуту я чувствую себя вскрытой жабой, которую внимательно изучают под микроскопом.

— А потом, знаешь… трахалась с его братом. В машине. На заднем сиденье. Брат у него такой придурок. — Алина еще раз натужно икает, закрывает рот ладонью и булькает горлом. — Бляяяя, меня сейчас…

Я успеваю схватить стоящую на полке глиняную вазу ручной работы, подаренную какой-то из моих бывших, и подставляю ее Алине. Ее долго и неприятно тошнит. Она содрогается и выгибается где-то в районе лопаток, очень напоминая кошку, срыгивающую шерстяной комок.

Я сижу рядом на корточках, и придерживаю волосы Алины, потому что они так и норовят влезть в блевотину. Проходит долгих несколько минут, прежде чем ее перестает мутить, и на смену рвотным позывам приходит мелкий болезненный озноб, с которым она не в стоянии справиться. Приходиться все-таки дать ей плед, отнести коллекционную вазу в ванну и потом отправиться на кухню, чтобы сварить Алине чашку крепкого сладкого чая. Наверное, если бы я сказал, что ее только что стошнило в подарок одной из моих тёлок, это намного облегчило бы ее страдания. Но, конечно, я не скажу.

Когда возвращаюсь в гостиную с чаем, Алина кутается в плед и прижигает меня холодным, уже довольно трезвым взглядом. Приходится терпеливо стоять рядом и ждать, пока она перестанет корчить обиженную девочку из возьмет чашку. Впрочем, уже после первого глотка, брезгливо морщится и демонстративно выливает содержимое себе под ноги.

— Мне нужен хороший коньяк, а это веганское пойло.

— Тогда ты ошиблась адресом — я не наливаю своим бывшим.

Алина слегка дергает головой, как будто получила оплеуху, а не всего-лишь четкое указание на ее новый статус в моей жизни.

Резко встает, даже почти не шатается, хотя вряд ли успела протрезветь за такое короткое время.

— Я тебя ненавижу, Шутов. — Четыре коротких слова, которые она беспощадно рвет как бумажки и с таким же апломбом швыряет их мне в лицо. — Ты просто мразь. Только богатая. Стоишь тут в своих дорогих шмотках, заварил какой-то всратый чай, сорванный после дождичка в четверг где-то на жопе мира, и думаешь, что имеешь право смотреть на меня свысока. Но между нами нет никакой разницы, Шутов. Хотя, знаешь, даже сейчас, несмотря ни на что, я все еще… тебя…

Она беспорядочно машет руками, как будто отбивается от роя пчел, но то самое слово так и не произносит.

— Пошел ты на хуй, урод чертов.

Алина уходит, оставив дверь нараспашку. Почему-то всегда так делала, еще когда мы были вместе у нас, как и каждой парочки на этапе притирки, случались ссоры. В наших отношениях если кто и хлопал дверью — так это я, хотя со временем искоренил дурную привычку. Через минуту отписывается водитель, что Алина с ним и он везет ее такому-то адресу. Что там — понятия не имею, но точно не ее квартира.

Иду в коридор и инстинктивно закрываю нос ладонью, потому что теперь, когда запах спиртного немного выветрился, аромат ее пряных духов воскрешает в памяти образы прошлого, которые я предпочел бы оставить в могиле.

За порогом квартиры, на полпути к лифту, валяется ее туфля кислотно-розового цвета из лаковой кожи. Странно, на ногах Алины они выглядели пошлыми и громоздкими, а сейчас, когда верчу в руках «хрустальную туфельку» моей бывшей, оказывается, что она очень маленькая, реально на нос какой-то кукле. Не представляю, чтобы налезла хоть какой-то из моих телок.

— И я все еще тебя люблю, малыш, — обреченно бормочу себе под нос. — Но ты тоже можешь валить на хуй со всеми своими заёбами.

Но нас с ней болезненно объединяет не только одна на двоих боль, но и садистское нежелание окончательно с ней расстаться.

Чтобы хоть как-то отвлечься от навязчивых воспоминаний прошлого, копаюсь в прошлом Валерии: читаю переписки в ее мессенджере, доступ к которому мне организовали мои новоприобретенные сотрудники, читаю заметки, где так или иначе всплывают три фамилии — Завольский, Угорич, Наратов. Я прочел примерно четвертую часть, но от этой троицы уже порядком подташнивает. Даже странно, как Гарин мог позволить им вращаться на орбите своей жизни. Хотя, справедливости ради, Завольский во всей этой истории является самым бесполезным звеном. Но хоть непосредственно он не приложил к случившемуся даже пальца, его роль была не менее значимой — он свел их всех в нужном месте и в нужное время.

На часах половина четвертого утра, когда я набираю номер Валерии. Она снимает трубку после третьего гудка, и я слышу всхлип, хоть Валерия очень старается его спрятать.

— Ты на часы вообще смотрел?

Как будто я не знаю, что она так же страдает бессонницей, как и я. Разница между нами только в том, что я не реву в подушку, думая, что раз у стен нет глаз и ушей, то эти пиздострадания так и останутся только на моей совести.

— Почему ты не сказала, что Угорич — твой брат?

В тех редких огрызках о событиях прошлого, которыми она с такой неохотой делилась, Угорич фигурировал исключительно как отдельная единица, этакое грязное пятно, которое она не хотела даже упоминать. Каждый раз, когда нужно было просто произнести его имя, Валерия на секунду замирала и сглатывала, как будто боялась порезать язык.

Но о том, что он — сын ее отца от первого брака, не упомянула ни разу. Не дала даже намека на то, что между ними есть условная родственная связь. Если бы не мое маленькое личное расследование, я бы никогда не откопал этот маленький секрет.

— Он не мой брат, — сквозь зубы говорит Валерия.

— Не кровный, да, — соглашаюсь я. — Может, все-таки поделишься внутренностями вашего семейного склепа, Валерия?

Глава седьмая: Лори

Настоящее

Я медленно поворачиваюсь, цепляясь буквально за каждый миг, чтобы дать себе время справиться с дрожью отвращения. Сколько лет прошло, но каждый раз, когда он только появится на горизонте, в моих воспоминаниях как будто случается экстренная поломка и все дерьмо прошлого прорывает наружу как ржавая канализация.

— Константин, — смотрю в его ухмыляющееся лицо, — добрый вечер.

Нет никакого желания поддерживать с ним разговор, поэтому лучший выход — просто игнорировать все, что будет молоть его грязный язык. Несмотря на то, что он не узнал меня, каждая наша встреча лицом к лицу грозит мне разоблачением. Хорошо, что теперь они с Андреем не так близки, как раньше, и в те редкие дни, когда Завольский-младший с ним встречается, мне даже не нужно придумывать отговорки, почему я не могу составить ему компанию. Кроме того, Угорич на дух не переносит отец Андрея, и пару раз намекал, что не станет расстраиваться, если из-за «каких-то жизненных обстоятельств» они вообще перестанут общаться. А раз эти мысли Завольский-старший озвучивал при мне, то это можно считать прямым намеком на то, что он ожидает от меня некоего участия в организации этих «обстоятельств».

— Как всегда — идеальна. — Угорич берет мою руку, наклоняется и целует пальцы, как всратый джентльмен из книг Джейн Остин.

Хорошо, что в эту минуту он отводит взгляд и я могу без опаски на секунду сжать челюсти, не боясь, что гримаса отвращения разоблачит мои мысли и мое отношение к нему. Это Валерия Гарина ненавидит этого мудака каждой убитой наповал нервной клеткой, а у Валерии Ван дер Виндт для этого нет никаких причин. По большому счету, в «новой жизни» мы с Угоричем в обшей сложности обменялись едва ли сотней слов. Хотя это все равно слишком много. И все еще очень опасно.

Угорич — та еще токсичная мерзость, но он не дурак.

Я до сих пор боюсь, что на самом деле мой «дорогой» братец понял, кто скрывается за личиной Валерии Ван дер Виндт, но по каким-то своим соображениям предпочел прикинуться шлангом, и только делает вид, что не узнал меня.

— Ну и где этот болван? — Угорич для дела проводит взглядом вокруг, хотя наверняка знает, что Андрей совершенно в другом месте.

— Встретил кого-то очень важного и забыл обо всем на свете. — Я, тоже для дела, закатываю глаза, изображая легкое недовольство, граничащее со смирением. — Ты же его знаешь — долг и дело превыше всего.

Константин чуть наклоняет голову набок, изучая мое лицо с придирчивостью полиграфа. Я выдерживаю и этот взгляд тоже. Могу похвастаться тем, что годы дрессировок не прошли зря, и теперь нужно что-то гораздо большее, чем безмолвная попытка взять меня на слабо.

Даже Угоричу.

— Иногда я завидую Андрею. Черной-черной завистью, — подчеркивает Константин. — Вера женщины в своего мужчину может творить чудеса. Каждый мужик мечтает о спутнице, которая будет подносить ему патроны.

Какая банальность.

— Уверена, госпожа Угорич всегда на страже и готова подавать не только патроны, но и ядерные «томогавки», и даже угнать эсминец, если мир будет слишком жесток, — напоминаю о его женатом статусе.

Оксана — третья жена Угорича, и одного взгляда на эту бедняжку достаточно, чтобы понять все об их браке. Я офигела, когда узнала, что она на четыре года старше его, хотя обычно мужчины его статуса и с его взглядами на жизнь, меняют жен по принципу — каждая следующая моложе предыдущей. Константин всего пару раз выводил ее в свет, и только на те мероприятия, где это было необходимо. Впервые я увидела Оксану на вручении награды благотворительного фонда «Новая жизнь», где Угорич — какая ирония! — фигурировал в качестве одного из номинантов на премию. Высокая, одетая как монашка, с гладко зачесанными волосами, Оксана больше походила на его секретаршу, чем на супругу — держалась позади, не открывала рот без его разрешения, и почти не смотрела по сторонам. Из всех женщин в зале только она была полностью без украшений, не считая простого золотого кольца на безымянном пальце без единого камня или гравировки. Точно такое же кольцо носили наши мамы в те тяжелые времена, когда бриллианты были доступны только женам дипломатов.

Второй раз мы столкнулись совершенно случайно в торговом центре. Я как раз выходила из бутика с нижним бельем, и была так занята разговором по телефону, что едва не сшибла ее с ног. Оксана тут же отскочила в сторону и попыталась сделать вид, что просто проходила мимо, но я успела заметить, что все это время она разглядывала витрину. Мы поздоровались, я из вежливости поинтересовалась как у нее дела, она так же из вежливости сказала пару ничего не значащих фраз. Но ее голодный и, одновременно, затравленный взгляд, преследовал меня до конца дня. Оксана смотрела на обычные — только неоправданно дорогие — тряпки глазами голодной собаки.

— Ты обратила внимание, что ни один наш разговор не обходиться без упоминания моей жены? — Угорич проводит языком по губам, как будто пытается слизать невидимый налет, образовавшийся там от упоминания его супруги.

— Кстати, где она? — Я тоже как будто осматриваю зал, хотя абсолютно уверена, что Оксаны здесь нет. Если бы была — то стояла бы у него за спиной, понурив голову и ожидая разрешения заговорить или выпить.

— Болеет, — небрежно бросает Константин, даже не пытаясь скрыть ложь.

— Бедняжка, — сочувствующе качаю головой, — я знаю очень хорошего терапевта! Берет дорого, но откопает любую, даже самую коварно замаскировавшуюся болезнь. У меня тут есть его номер…

Угорич подлым скользящим движением подвигается ближе и смыкает пальцы на моем запястье, из-за чего я едва не роняю телефон.

Тело мгновенно цепенеет.

Я чувствую себя сусликом, который пытается прикинуться дохлым, когда понимает, что на него нацелился голодный удав. Внутренности покрываются коркой льда, воздух в легких стремительно заканчивается, а на спасительный вдох у меня просто нет сил.

— Может, — Угорич наклоняется к моему уху, его влажное дыхание мерзко щекочет кожу, — встретимся как-нибудь в неформальной обстановке?

Ненавижу себя за оцепенение и страх, которые этот человек до сих пор мне внушает. За годы подготовки к моему триумфальному «возвращению», я поборола столько внутренних комплексов и сломала такое количество барьеров, которого хватило бы на десятерых, но эта скользкая тварь продолжает вгонять меня в какой-то хтонический ужас как будто сошедший ос страниц книг Лавкрафа.

— Поговорить о терапевте? — делаю вид, что не понимаю недвусмысленный намек.

— В том числе.

Он сжимает пальцы еще сильнее, как будто хочет, чтобы его ДНК просочились мне под кожу, но Андрей впервые в жизни появляется вовремя.

— А вот и мой жених, — с облегчением выдыхаю я, и одергиваю руку.

Ошибка лишь в том, что делаю это слишком поспешно, и тем самым вручаю Угоричу козырь против меня — теперь он знает, что имеет какую-то власть над моими чувствами, и обязательно ею воспользуется, как только представится возможность.

— Мне было так одиноко без тебя, — говорю почти чистую правду одновременно хватая Андрея под руку, и становясь как будто немного за него.

Мой слабохарактерный женишок — совсем не тот случай, когда «как за каменной стеной», но Константин не рискнет так откровенно проявлять ко мне интерес. Это будет означать почти открытую пощечину Завольским. Кстати… нужно подумать, как я могу этим воспользоваться.

— Андрей. — Угорич жмет ему руку и пару минут распинается, нахваливая мой ум и блестящий юмор, и какое наслаждение получил от разговора со мной. Как будто мы битый час разгадывали шарады. — Тебе нельзя так надолго оставлять невесту без присмотра, Андрей. Могу по старой дружбе назвать имен парочки присутствующих, кто точно хотел бы украсть прямо сейчас.

«Скользкая тварь».

Угорич как будто слышит мои мысли — нарочно становится так, чтобы снова беспрепятственно лапать меня взглядом.

— Мы с Валерией полностью друг другу доверяем, она может разговаривать сколько угодно и с кем угодно, — говорит Андрей, и вся радость от его появления моментально улетучивается.

На лице Константина — как бы тщательно он не пытался это скрыть — мелькает выражение высокомерия. Я не з тех женщин, которые роняют матку от приступов неандертальской мужской ревности к каждому столбу, но с такими, как Угорич, необходимо сразу жестко очерчивать границы, за которые им лучше не переступать. Не потому что «мы с моей любимой про доверие», а потому что «ты портишь воздух, которым дышит моя женщина». Будь на месте Андрея кто-то более тестостероновый… кто-то с характером и железными яйцами, и…

Я явственно ощущаю в ноздрях терпкую горчинку запаха того мужика из зала, и порывисто прижимаюсь носом к плечу Андрея, чтобы перебить его сладким парфюмом так не вовремя накатившую слабость. Надо было взять у него номер, перезвонить и перенести встречу.

— Нам с Андреем пора, — я искусственно улыбаюсь Угоричу и тащу Андрея к лестнице, хотя до конца антракта еще десять минут.

Убедившись, что Константин не идет за нами и уже успел потеряться в толпе, позволяю себе ругнуться сквозь зубы. Андрей закатывает глаза — его излюбленная реакция на все, что не вписывается в его картину прекрасного. Неудивительно для человека с его «специфичными вкусами».

— Я не для того вытащила тебя на эту ярмарку тщеславия, чтобы ты весь вечер шатался неизвестно где!

— Я не обязан тебя развлекать, — он намеренно игнорирует мой повышенный тон, но все же отходит на шаг. И снова закатывает глаза, когда я ровно на такой же шаг придвигаюсь обратно. — Ради кого этот спектакль, Валерия? Здесь никого нет, на нас никто не смотрит.

— Никто, кроме те двух фотографов и их фотокамер, — шиплю, едва разжимая губы, и снова мастерски разыгрываю «случайно пойманный флирт».

Поправляю Андрею прическу, улыбаюсь и несу какую-то несвязную чушь. Со стороны это выглядит как будто парочка влюбленных уединилась, чтобы излить друг на друга накопившиеся за вечер телячьи нежности. Надеюсь, на фото все будет выглядеть так же. Завольский-старший должен быть доволен тем, как я из шкуру вон лезу, чтобы поправить специфическую репутацию его сына.

Глава восьмая: Лори

Настоящее

В «Стрелецкий» меня пускают сразу, хотя обычно в это место просто так с улицы не зайти. Нет, на дверях этого ресторана не висит табличка «только для владельцев клубных карт», и официально он не позиционируется исключительно закрытым местом, уже давно набравшим свою клиентскую базу. Просто так получилось само собой, что со временем его облюбовали люди определенного образа жизни и уровня достатка, которым стало не комфортно есть в присутствии тех, чьи банковские счета не трещат по швам. Теперь попасть сюда можно, только забронировав столик по номеру телефона, а бронь осуществляется только при предоставлении документов. Ну какой нормальный человек расчехлит паспорт, ради того, чтобы через пару месяцев (раньше никак), съесть две французских устрицы и отдать за это сомнительное удовольствие свою месячную зарплату?

Но меня в «Стрелецком» уже хорошо знают, потому что Завольский-старший проводит здесь почти все свое свободное время. Возможно, даже больше чем дома.

Он сидит за столом около красиво оформленной зеленой зоны, в центре которой стоит чучело косули. Пошлость и гадость, но охота занимает особенное место в жизни здешних посетителей. Как будто им мало того, что они ежедневно потрошат чьи-то жизни на финансовой арене — подавай вдобавок обязательно пустить кровь какому-то несчастному животному.

Пока я подхожу, обращаю внимание, что Завольский-старший перелистывает что-то на планшете с довольной рожей. А увидев меня, улыбка еще больше растекается по его раздутому лицу.

Он напоминает мне героя одной старой фантастической саги известного тем, что он был настолько жирным, что передвигаться мог исключительно в летающей кресле. Если убрать то, что в кино этого злодея всегда показывают гипертрофированно огромным, в реальности он, скорее всего, выглядел бы точно также, как папаша Андрея — похожим на наряженный в дорогие шмотки воздушный шар. Даже сейчас меня посещает мысль однажды пронести с собой шило, украдкой ткнуть его и посмотреть, что будет.

Обязательно сделаю это, когда свершу свою вендетту и полезность, и важность Завольских сойдет на нет. Но, пожалуй, позволю себе слабость ткнуть его открыто. Например, прямо в глаз.

А пока улыбаюсь в ответ, подхожу к столику и наклоняюсь, позволяя Завольскому-старшему по-отечески поцеловать меня в щеку. Напрягаюсь, ожидая еще одного его обязательного проявления «свекровьей любви» — шлепка по заднице. От поцелуя ощущение такое, будто к щеке прислонили свеже пойманную жабу, но это цветочки по сравнению с унизительным шлепком.

Мысль о шиле в его поросячьем глазу уже не кажется такой кровожадной.

— Ну Лерка, ну хороша! — еще одна обязательная фраза из его лексикона. — Где мои годы…

Я занимаю место напротив, незаметно задвигаю под тарелку приборы — всегда есть соблазн не сдержаться и немедленно пустить Завольскому жир.

Официант возникает как по щелчку пальцев, разливает по бокалам вино и приносит мне что-то крохотное на блюде, обложенное листьями экзотической зелени. Пробовать это у меня нет никакого желания. К счастью, и Завольский позвал меня не для того, чтобы накормить, и по большому счету ему плевать, что происходит с моим желудком — главное, чтобы это тело послушно исполняло возложенную на него миссию.

Как, наверное, он удивился бы, если бы узнал, что в этом мы с ним абсолютно похожи, и его роль в моей жизни состоит ровно в том же.

— Хорошая работа! — Завольский пододвигает ко мне планшет, на экране которого — статья со вчерашнего мероприятия.

— Работа? — невинно хлопаю глазами. — Вы же знаете, с каким удовольствием я провожу время с Андреем.

Завольский откидывается на спинку стула и высмеивает мою демонстративную попытку разыграть влюбленную дуру. В «Стрелецком» у него свое личное место и специальный крепкий широкий стул — обычный просто не выдержал бы вес его туши.

— И фотографии что надо. Надеюсь, я больше никогда не услышу ту… мерзость, которую…

Он внезапно перестает смеяться, хватает стакан и делает несколько жадных глотков, чтобы запить неприятное слово.

«Бедняжка, как же тебе неприятно даже допускать мысль о том, что твой единственный драгоценный сыночек, может оказаться «немного странным».

— Мы чудесно провели время, — продолжаю щебетать и чирикать вслух. — Вам абсолютно не о чем беспокоится.

Мне пришлось постараться, чтобы статья о вчерашнем светском мероприятии появилась в интернет изданиях еще до обеда, хотя по графику должна была выйти не раньше четырех. Решила не искушать судьбу и подстраховаться, обеспечить себе дополнительный бонус перед встречей с Завольским. Хорошо, что мое финансовое положение позволяет не только менять внедорожники раз в год, но и держать на прикорме парочку информационных ресурсов. Не больших и не регионального масштаба, но уровень их аудитории позволяет в достаточной степени манипулировать нужной мне информацией.

У меня наготове лежит прекрасный, разрывной материал, но всему свое время.

— Ты знаешь, что я с самого начала относился к тебе с подозрением, — говорит Завольский и, наконец, забывает о статье. — Когда ты только появилась в офисе, подумал, что пришла туда как и все до тебя — покрутить жопой в надежде выцепить кого-то из моих директоров.

Я улыбаюсь, делая вид, что услышала комплимент, а не прямое оскорбление. Хотя сейчас он действительно деликатнее чем в нашу первую встречу. Тогда Завольский без предупрежденья заявился в офис и застал меня в кабинете Андрея как раз в тот момент, когда я вернула подписанные им документы, потому что этот дуралей снова подписал их раньше половины своих нижестоящих подчиненных. Увидев меня, Завольский-старший сначала прищелкнул языком, потом облапал взглядом мою задницу, а потом сказал, обращаясь к Андрею: «Не знал, что теперь ты вызываешь проституток в офис». Я молча проглотила унижение, протянула ему бумаги и спокойно предложила заплатить мне по двойному тарифу, потому что его сын знатно выебал мне мозги.

— Ты же не дуешься на старика за те резкие слова, — он как будто тоже вспомнил обстоятельства нашего знакомства, и делано раскаялся.

— Кто старое помянет… — Я салютую бокалом, делаю глоток и напоминаю себе, что должна быть умницей, если хочу в один прекрасный день послать его на хер и припомнить каждое оскорбление в мою адрес, и каждую кучу дерьма, наложенную их долбаной семейкой, которую мне пришлось убирать.

— Теперь о деле. — Завольский ёрзает на стуле, выбирает более удобное положение и в како-то момент кажется, что несчастная четырехногая конструкция не выдержит напряжения и развалится. Увы, нет, не с моим везением. — У меня к тебе деликатная просьба.

— Все, что в моих силах. — Я мысленно скрещиваю пальцы на удачу. Может, он все-таки перепоручит мне сделку с «MoneyFlow»? Хотя бы в качестве присматривающей за Андреем, чтобы этот деятель не наворотил лишнего.

— Ты же в курсе всего, что делается в офисе.

— Я знаю только то, что мне положено знать с моим уровнем допуска, Юрий Степанович.

Он уничижительно хмыкает. Но я была бы полной дурой, если бы ответила по-другому. Одно дело, что Завольский думает о моей осведомленности, и совсем другое — мое личное признание. Я не дам этому старому козлу поймать меня на подозрении в производственном шпионаже.

— Ладно-ладно, — он снисходительно качает головой, — сделаем вид, что я тебе верю. Вот.

Он протягивает пачку документов, которые все это время лежали на приставном столике, на котором обычно подают фрукты и вино. Я быстро пересматриваю основные, вникаю в цифры насколько это вообще возможно с оглядкой на то, что вся эта встреча сегодня — одна большая проверка для меня. Не удивлюсь, если Завольский уже запустил свой внутренний секундомер и отведенный мне кредит доверия тает с каждым тиком.

— Новое приобретение? — Хотя, название «СмартКэш» уже мелькало в поле моего зрения.

Эта контора, как и многие в наше время, занимается тем, что берет кредиты у больших банков и раздает их маленькими денежными ссудами под кабальные проценты, спекулируя на том, что доведенные до грани отчаяния люди пойдут на что угодно, лишь бы получить наличку здесь и сейчас, без гарантий, а не после кучи придирчивых банковских проверок. Не люблю такие конторы, потому что их основной контингент — «гробовые» и «больничные».

— Хочу, чтобы ты этим занялась.

Сначала я чувствую неприятный привкус разочарования — значит, боров даже не собирается ставить меня в известность о сделке с «MoneyFlow». Но постепенно, когда злость отходит на второй план, в голове вызревает мысль — какого… хрена?!

— Чем именно я должна заняться? — совершенно искренне не понимаю я.

В их семейной финансовой пирамиде у меня роль финансового аналитика с «особенным допуском». Мне хватает ума понимать, что все эти плюшки свалились на меня по двум причинам. Первая — я умная, цепкая и целеустремленная. Вторая — молчаливое согласие Завольского-старшего. И пока дела обстоят именно так, я должна покорно плясать под его дудку, нравится мне это или нет. Но до сегодняшнего дня ни в какие из моих обязанностей не входило «заниматься» купленными на распродажах убыточными фирмами-прокладками, а «СмартКэш» — именно такая контора. Мне хватило минуты и увиденных цифр, чтобы составить об этом более-менее четкое представление.

— Ты же видела цифры — как сама думаешь?

— Думаю… — бросаю многозначительный взгляд на папку с документами, — вы приобрели убыточную контору, чтобы отмывать через нее деньги. Предыдущий владелец, скорее всего, использовал ее для тех же целей, но ему не хватило ума правильно вести бухгалтерию, чтобы отвести себя от подозрений финансового контроля. Но вы, Юрий Степанович, хотите чтобы я взяла эту кучу дерьма — и сделала из нее конфетку, через которую планируете перегонять внушительные суммы денег. А чтобы делать это спокойно, необходимо отвести все подозрения и оформлять каждую финансовую операцию таким образом, чтобы она не попадала в поле зрения налоговой.

— Всегда знал, что ты смышленая девочка.

Он снова подзывает официанта и просит принести «Вдову Клико». Терпеть не могу сухие вина, хоть бы сколько не стоила бутылка, и каким бы громким не был бренд. Но сейчас я с удовольствием выпью даже горячую смолу, потому что Завольский только что вложил мне в руки ключ от возмездия.

Я ждала этого целых шесть лет.

Я выгребала авгиевы конюшни их семейства ради этого дня.

Сдержать ликующую улыбку еще сложнее, чем до этого не выдать свое отвращение. Но когда официант наполняет наши бокалы и Завольский пафосно произносит тост «За семью!», я выпиваю мерзкую сухую дрянь с горькими пузырьками с таким наслаждением, словно в моем бокале чистейшая концентрированная амброзия. Черт, да я готова приговорить целую бутылку прямо с горлышка, но внешне держусь сдержанно, позволяя себе ровно столько «сдержанной радости», сколько должна — нормального человека вряд ли сильно обрадует перспектива в одно лицо нести финансовую ответственность за чужое незаконное обогащение. А именно это Завольский и предлагает мне сделать.

Хорошо, что я не «нормальный человек».

И еще лучше, что я умная и очень злая сука, которой есть за что поквитаться со всей их семьей.

— Честно говоря, — жирный козел лично доливает шампанского в свой опустевший бокал, — довольной ты не выглядишь.

Очень хорошо, значит, мой спектакль безупречен.

— Просто, если я все правильно понимаю… все риски этого мероприятия… — Прищуриваюсь, как будто что-то подсчитываю в уме. — Я бы хотела заручиться гарантиями собственной безопасности в случае, если что-то пойдет не так.

— Твоя безопасность зависит только от твоего усердия, — быстро отвечает завольский, как будто он был готов к этому вопросу и приготовил ответ заранее. — Будешь умницей — и у нас не возникнет никаких проблем. Работы у тебя, конечно, прибавится, но учитываю деликатность вопроса… В общем, никаких дополнительных людей, девочка. Сама понимаешь.

— То, что знает один — это секрет, то, что знают двое — знают все, — цитирую, хоть и не дословно, известное крылатое выражение. Но отсутствие дополнительных участников как нельзя кстати и мне на руку. — И какова цена вопроса?

Он снова отваливается на спинку стула и начинает противно хрюкать, хотя по логике вещей это должен быть смех. Проходит добрых пара минут прежде чем Завольский перестает делать… что бы это ни было, и еще столько же требуется, чтобы перестали трястись все его жировые отложения. Смотреть на это — еще одно испытание. Не слишком ли много для одной получасовой встречи?

— Вот за что я тебя уважаю, Лерка, так это за способность не терять головы и всегда держать нос по ветру. Хотя другие бы на твоем месте радовались просто самомуфакту оказанного им доверия. Ты же знаешь — недостатка в желающих у меня нет.

Мои имя он нарочно произносит таким тоном, будто подзывает нашкодившую дворняжку.

— «Другие» могут радоваться чему угодно — хорошей погоде, премии в три копейки. Буквально. Или тому факту, что мы можете плюнуть им в лицо. В мире вообще много людей и у всех свое представление о счастье. Я стараюсь справедливо и трезво оценивать соотношение всех рисков к полученному профиту. Это ведь я, а не «другие» будет двадцать четыре на семь испытывать стресс от появление в офисе незнакомых людей в штатском и с кожаными папочками. Но, — я тоже усаживаюсь поудобнее, кладу руки на подлокотники и занимаю расслабленную позу, — вы всегда можете нанять кого-то другого, Юрий Степанович. Я не готова рисковать своей свободой и работать бесплатно только потому, что вы сегодня решили сделать из меня потенциальную уголовницу по статье «финансовые махинации».

Да, я говорю с ним гораздо более дерзко, чем он привык, и то, как в ответ на моя прямоту начинает дергаться его второй подборок — лучшее тому доказательство. Но эти люди (такие как Завольский-старший и ему подобные), прекрасно знают, сколько на самом деле стоят подобные услуги, и какую голову нужно иметь на плечах, чтобы организовать легальную и чистую схему «отмыва». Дураки, готовые взяться за это просто из щенячьего восторга, на самом деле ни черта не понимают ни в том, как организовываются такие схемы, ни, тем более, в размерах потенциальных рисков. А старому козлу нужен не просто тупой исполнитель, который завалит первый же транш, иначе он не пришел бы ко мне. Ему нужна голова с мозгами, хитрый ум, способный одновременно обрабатывать десятки операций, просчитать наперед всю шахматную партию и выбрать наиболее рентабельный и безопасный вариант из множества возможных.

— Будешь получать двойную премию, — «расщедривается» Завольский.

— Это шутка такая?

— Хочешь двойной оклад? — Он проводить пальцем по «лесенке» своих множественных подбородков. — Ты бы не забывалась, девочка.

— Я бы «забылась», если бы позволила поиметь себя тем дерьмом, которое вы мне предлагаете, Юрий Степанович. Я хочу десять процентов от суммы каждого транша. Но если это для вас слишком дорого — вы всегда можете найти кого-то другого.

Фирмы прокладки делают не для того, чтобы гонять между ними «карманные деньги». Умные люди, само собой, не заводят туда баснословные бабки, предпочитая не наглеть и не класть все яйца в одну корзину, но даже в таком случае сумма ввода-вывода, за вычетом всех «чистых» налогов, будет огромной. Я год работаю у Завольских и имею представление о денежном обороте «ТехноФинансов», и примерно представляю, какие суммы старый козел собирается отмывать. Десять процентов от каждого перевода — это намного, намного больше тех копеек, которыми он собирался от меня откупиться. Раз в пятьдесят больше, по моим самым скромным подсчетам.

— Ну ты и сука, — скабрезно лыбится Завольский. — Первоклассная.

— Одиннадцать процентов, Юрий Степанович. — Смотрю на него в упор с выражением лица, которое лучше любых слов скажет ему, что с тех пор, как мы стали деловыми партнерами, каждая гадость в мой адрес будет влетать ему в кругленькую сумму.

— Вообще охренела?!

— Двенадцать, — не поднимаю голос ни на полтона.

Я ему нужна.

Тем более теперь, когда из «девочки на побегушках» превратилась в умную суку, которая в курсе его грязных делишек.

Он снова открывает рот, одновременно багровея и покрываясь серыми пятнами… но не роняет ни звука. Допивает шампанское, кривится, что это дерьмо могут пить только бабы и пидарасы, ругается с официантом, который провинился только в том, что не провинился ни в чем. Я молча наблюдаю за тем, как будущий свекр изливает желчь в мир, потому что не рискует сделать это мне на голову.

— Ты хоть представляешь, какие это суммы? — понизив голос, говорит он, кое-как справившись с приступом жадности.

— Конечно, представляю, именно поэтому прошу процент от сделки. Двенадцать процентов — именно столько стоят мои услуги.

— А если ты не справишься? — начинает запугивать он. — Эти риски тоже стоят денег.

— Это — не моя проблема, — позволяю себе беззаботную «хи» в конце. — Если я не справлюсь — я сяду с конфискацией лет на десять — это моя проблема, а риск финансовых потерь — ваша. В конце концов, всегда можно пойти совершенно честным путем и отдать государству все что нажито непосильным трудом. Заплатить налоги, я имею ввиду.

Завольский тут же меняется в лице. Людям, типо него, всегда сложно представить, как кто-то в здравом уме и крепкой памяти может просто жить честно, даже если для этого приходится ограничится двумя машинами на семью, вместо целого автопарка.

— Десять процентов, — он еще раз катает на языке, как это звучит, и ему точно не по вкусу идея добровольно отдавать такую сумму ежемесячно.

— Двенадцать, — поправляю я. — Моральная компенсация.

Он уже никуда не денется, потому что у меня на крючке. Кроме очевидной причины, почему Завольский пришел именно ко мне (мои мозги и таланты), через две недели я стану членом их семьи и это всегда лучше, чем привлекать человека со стороны. Потому что если с Олимпа упадут они — следом автоматически полечу и я.

— Ну ты и… — Завольский явно собирается снова обозвать меня сукой, но вовремя вспоминает, что эта вольность будет стоить ему еще минус одного процента и ограничивается более сдержанным: — … зараза. Ладно, двенадцать так двенадцать!

Я тут же в полете перобуваюсь, примеряя маску восторженной радости, как будто без этих денег прямо завтра сдохла бы с голоду и салютую ему шампанским, которое на этот раз выпиваю почти не морщась.

— Зайдешь завтра ко мне после обеда — я передам тебе весь пакет документов. Вникнуть нужно как можно скорее. У нас зависла крупная сумма и каждый день простоя влетает в копейку.

— Я все сделаю за… десять дней, — торжественно обещаю я.

— Очень на это рассчитываю. Скоро Новый год — Регинка мне плешь проела, что хочет увидеть елку в Нью-Йорке и шопинг.

— В ее возрасте это нормально, — говорю то, что он хочет услышать, потому что Завольский относится к тому типу мужчин, который охотно поливает дерьмом всех своих бывших, но любой кривой взгляд на нынешнюю бабу посчитает за личное оскорбление.

На самом деле Регина — очередная погремушка, красивая кукольная голова с глазами на ниточке в абсолютно пустом черепе, но Завольскому большего и не нужно. Как, впрочем, многим мужчинам его возраста и достатка, когда они переступают черту возраста «бес в ребро». Но мне это даже на руку — еще не хватало, чтобы кроме хитрой мамаши Андрея под руку лезла подозрительная моська. Будь у Регины хотя бы капля мозга, она бы интересовалась делами мужа и обеспечила бы себя хоть какой-то страховкой на случай, если что-то пойдет не так. Но они все они, как бабочки-капустницы, живут только сегодняшним днем и ради ежедневных богатых фоточек в инстаграм.

— Извините, что не задержусь на ужин, — встаю и придаю голосу нотки искреннего сожаления. — У меня встреча с декораторами и нужно убедиться, что на этот раз ничего не напутают с цветами — не переживу, если Андрей будет надевать кольцо мне на палец в арке из жутких розочек.

Завольский, уже запихнувший в рот огромный кусок мяса, машет вилкой, мол, катись на все четыре стороны.

Я бросаю взгляд на часы — семнадцать двадцать, на дорогу мне понадобиться еще примерно полчаса, может, чуть меньше, если получится срезать. Значит, при самом плохом раскладе «секвойе» придется ждать около часа — не так уж много ради озвученной перспективы. В моей жизни были мужчины, которые ждали меня по полдня.

И все-таки, я срезаю и приезжаю по адресу своей съемной квартиры всего лишь с сорокаминутным опозданием. Как бы цинично и самовлюбленно это не звучало, но я стою того, чтобы подождать намного дольше.

Но возле подъезда никого нет. Я замечаю это сразу, как только сворачиваю в свою арку, хотя в глубине души надеюсь, что это один з тех редких случаев, когда меня подводит зрение.

Чтобы попасть в подъезд, нужен либо собственный ключ, либо сердобольная душа, которая впустит. Я снимаю квартиру в хорошем жилом комплексе, чья основная прелесть в том, что он введен в эксплуатацию совсем недавно и здесь почти нет заселенных квартир. Со мной на этаже так уж точно. За те пару месяцев, что я изредка сюда наведывалась, кроме меня видела всего пару живых душ. Хороший плюс, если не хочешь случайно попасться на глаза каким-то общим знакомым. То, что Андрей в курсе моей личной жизни, я даже не сомневаюсь — наши с ним отношения не предполагают вообще никак близости больше положенной на людях, чтобы выглядеть влюбленной парочкой. Все остальное время я предоставлена сама себе, как, собственно, и он. Но если о моих «похождениях» узнает Завольский-старший или кто-то из его круга, или даже секретарша моего Андрюшеньки — приятного будет мало. Я-то выкручусь, на этот случай у меня давно готова пара железобетонных объяснений, но жизнь научила перестраховываться.

Я выхожу из машины, чтобы испытать судьбу и проверить, не попал ли он каким-то волшебным образов внутрь, и мне навстречу, как черт из табакерки, выходит какой-то коротышка с огромным букетом. Я сразу понимаю, что это служба доставки — у этих парней характерный нелепый вид на фоне тех «веников», которые они обычно доставляют. Он присматривается ко мне, как будто оценивает на глаз. И в эту минуту я уже начинаю догадываться что к чему.

«Секвойя» решил меня продинамить, но прислал цветы с извинениями. Прям что-то новенькое.

— Девушка из спортзала? — со странным вздохом интересуется курьер.

— Ага, — я молча и без приглашения сую руку в охапку тугих свежайших роз кроваво-красного цвета, выуживая аккуратно сложенную в конверт записку.

Еще одно удивление — это на стандартная типографская писулька на дурацких рисунках с сердечками, а плотный квадратик грязно-голубого цвета, как из набора бумаг для записей, которые обычно есть на столе в каждом офисе. И написана она от руки, размашистым, но довольно аккуратным почерком.

«MammaRoma», 20.00. Вадим» — читаю про себя и быстро ориентируюсь, что это — довольно известный в городе ресторан итальянской кухни. Была там пару раз и в памяти отложилось, что из всех известных мне мест, где косят под классическую итальянскую кухню, в «MammaRoma» этот закос наиболее удачный. И еще два вывода на тему: букет точно не из дешевых, но и не дурацкая гора цветов, тяжесть которого чревата переломом позвоночника — у «секвой» есть вкус и он как минимум не нищеброд. Опять же, хороший ресторан, если умудриться, то я могла бы заказать там на ценник, который простой работяга или офисный планктон точно не потянет.

— Значит, тебя зовут Вадим, — я как будто пробую его имя на вкус и ловлю себя на мысли, что не представляю его ни Сашей, ни Даниилом, ни любым другим именем из тысяч возможных.

Он Вадим и никак иначе.

— Я? Я Алексей, — подает голос курьер.

По моим припечатывающим взглядом сразу пасует, желает хорошего вечера и, так же неожиданно как появился, исчезает.

Я разглядываю цветы, снова мысленно повторяю имя качка из зала — Вадим. В ноздрях настойчиво всплывает его запах, и это впервые в жизни, когда я жалею, что тепличные розы почти не пахнут, потому что именно сейчас мне нужен хороший «антидот» против этих навязчивых фантомных воспоминаний.

— Вадим, Вадим…

Я раздумываю, что делать с цветами и прихожу к выводу, что выбрасывать букет будет просто ребячеством. Розы не виноваты в том, что один здоровенный мужик не в состоянии понять смысл слов «только секс, никакой романтики и свиданий».

Забрасываю его на заднее сиденье, сажусь за руль и быстро набираю сообщение Данте. В несколько предложений вкладываю суть предложения Завольского и в конце вставляю смайлик довольного чертенка. На удивление, он отвечает почти мгновенно — наверное, снова переехал, и теперь у нас не такая колоссальная разница в часовых поясах.

Данте: Уверена, что это не подстава?

Лори: За дуру меня держишь? Я десять раз все проверю.

Данте: Подстрахуйся обязательно.

Я издаю короткий смешок, и в который раз жалею, что электронные чернила не в состоянии передать эмоции, с которыми написаны. Моя ответная реплика «Так точно, наставник!» наполнена нотками сарказма и легкой обидой на то, что даже спустя столько лет, он по-прежнему считает меня глупой слабачкой. Даже если сейчас я слегка утрирую на фоне случившегося облома.

Данте: Наратов?

Я снова прикрываю глаза, делаю мысленный глубокий вдох и напоминаю себе, что прошлое больше не властно надо мной. В мясорубке жизни перемололось абсолютно все хорошее, что во мне было, а ту наивную девичью любовь я собственноручно пустила под нож, вырвала у нее сердце и совершила над ним ритуал осквернения, чтобы позже удобрить этой плотью свое новое сердце — каменное и насквозь отравленное, но гораздо более приспособленное к «перепадам внешних температур».

Лори: Еще не всплыл. Но должен приехать на свадьбу

Данте: Когда?

Лори: 27 ноября, через две недели

Данте: Значит, пора

Я смотрю на экран телефона и как заевшая пластинка повторяю, что ненавижу его.

Но сколько бы раз я это не произнесла, суть не изменится — Данте прав. У нас есть план действий, определенная последовательность, запрограммированная на обязательный успех с наименьшими потерями и с минимальной степенью риска.

— Я уже говорю и думаю как ты, — смеюсь в телефон и даже подмываю записать ему голосовое, но вовремя вспоминаю, что Данте их терпеть не может и ограничиваюсь коротким «Хорошо» в ответ.

Раз у меня сегодня внезапно свободный вечер, то почему бы не посвятить его подготовке?

Глава девятая: Лори

Настоящее

Я завариваю себе глинтвейн на безалкогольном ежевичном вине и, не жалея, кладу туда сразу несколько слайсов свежего имбиря. На когда жидкость немного остывает, добавляю ложку меда и пробую на вкус. Язык сперва обдает горечью, но через секунду ее разбавляет душистая акациевая сладость, от которой хочется зажмуриться, как будто пью самый дорогой в мире коктейль.

Переливаю свое ведьмино зелье в большой бокал, беру вазочку с орешками и ломтиками трех видов сыра, и отправляюсь на диван, где у меня уже подготовлено все необходимое — ноутбук, записная книжка, несколько распечаток из интернета, собранных в разное время.

Располагаюсь поудобнее, делаю первый глоток и демонстративно разминаю пальцы, воображая себя пианисткой, которой предстоит сыграть свой Самый Главный Концерт на Самой Главной Сцене. Хотя вся эта подготовка — всего-лишь бравада перед тем, с чем мне до чертиков не хочется сталкиваться лицом к лицу. Но что такое наша жизнь, как не бесконечная череда преодолений собственных страхов?

Вкладка с самым популярным в нашей стране сайтом знакомств у меня уже открыта.

Вношу туда имя и фамилию своего «двойника», добавляю ее фото, интересы и цель знакомства. Вставляю пару шуток, что-то такое, что рождается в голове за считанные секунды.

— «Лучше сразу произведи на меня хорошее впечатление, потому что я не даю вторых шансов», — читаю вслух, ставлю в конце показывающий средний палец смайлик и убираю ноутбук на стол, чтобы издалека оценить общий вид.

И так, ее зовут Рина Каммаль, родом из далеких и теплых земель, поэтому у нее длинные темные волосы, смуглая кожа и лисий разрез глаз. Большой рот, в котором безобразно много филлера, сделанные скулы, уколами разглажена межбровка и носогубка. Брови идеальной формы, хотя уголок левой слегка деформирован. И еще есть маленький шрам на правой ноздре — там раньше была сережка, но однажды Рина взялась за ум, исправила ошибки молодости и теперь косит под деловую женщину. Катается на сноуборде, любит путешествовать и вдохновляться новизной, знает триста тридцать три рецепта бутербродов с красной икрой и считает, что за погоду в доме должен отвечать мужчина. Ей тридцать два, была замужем, но муж не пережил ее успешного карьерного роста и пустился в разнос. Пыталась сохранить брак из последних сил, но застигнутая в супружеской постели любовница (бывшая подружка) поставила крест на том, что давно существовало только на бумагах. Развод был тяжелым, бедняжка Рина долго восстанавливала нервную систему, поэтому теперь не спешит с головой нырять в новые отношения. Считает, что сначала нужно узнать друг друга получше.

Делаю еще глоток своего горько-сладкого глинтвейна, кладу в рот ломтик выдержанного пармезана и какое-то время просто наслаждаюсь сочетанием вкуса.

— «Если ты считаешь, что секс на третьем свидании обязателен — лучше сразу иди на х*й», — дописываю в конце и нарочно выделяю эти фразу жирным шрифтом.

Это — личный триггер для Сергея. Он любит бравировать тем, что в его жизни не было женщин. Которых он не трахнул бы уже на третьем свидании, хотя много тех, кого поимел на перво и втором.

Рину — ее фото в быту, фото со съемок (она — модный фотограф) от и до сгенерировала нейронная сеть. Ее биографию — тоже (с некоторыми нашими с Данте дополнениями). Он предложил сделать ее фотографом — это будет хорошим оправданием, почему она в постоянных разъездах, когда Наратов станет пытаться увидеться с ней вживую. Я составляла запросы для внешности, чтобы он точно не прошел мимо.

И в итоге получилось то, что нужно.

— Ебливая сучка, — произношу шепотом один из его любимы эпитетов, и внутренности подскакивают к горлу в приступе отвращения.

Я до сих пор считаю, что это — самая хреновая (точнее — единственная хреновая!) идея Данте. Хотя, нужно признать, его план безупречен и на короткой дистанции должен дать максимальный результат за минимальный промежуток времени.

Напиток, которым я только что с таким удовольствием наслаждалась, внезапно перестает быть горьким. Что такое какой-то имбирь по сравнению с воспоминаниями прошлого, в которых я была непростительно слепой дурой? Сейчас я могу с легкостью сожрать его весь целиком и вряд ли поморщусь.

— Хватит рефлексировать, — приказываю себе вслух, и тут же закатываю глаза, потому что это тоже фразочка из лексикона Данте.

Жаль, что его нет рядом — он был бы доволен тем, насколько сильно я стала на него похожа.

Я повинуюсь внутреннему порыву и строчу ему сообщение: «Мне тебя не хватает».

Но на этот раз оно висит без доставки минуту, потом две. Потом десять.

И я напоминаю себе, что на этот вечер запланировала подсунуть Наратову бомбу замедленного действия, а не каждые тридцать секунд хватать телефон, в ожидании ответа. Где бы ни был сейчас Данте, он точно обо мне не вспоминает.

Вычислить Сергея в сети для знакомств просто так абсолютно нереально — он же не дурак, выставлять свои реальные фото, будучи пять лет женатым на дочери Станислава Новака, одного из высоких политических чиновников нашей страны. Хотя, это был бы весьма оригинальный способ свести счеты с жизнью. Новак уже пару лет как сошел с политической арены, но его связи еще достаточно живы, чтобы, в случае чего, устроить зятю «веселую жизнь» за непотребное отношение к его любимой дочурке. Поэтому, Сергей не стал бы рисковать с реальными фото. Да и, нужно отдать ему должное — он всегда был хитрым скользким гадом, и ему всегда хватало дьявольского таланта обводить вокруг пальца даже прожженных циников, втираться к ним в доверие и буквально ссать им в уши. Не удивлюсь, если на случай феерического провала с инкогнито на сайте знакомств, у него припасен стопроцентно работающее логическое объяснение.

Но все эти годы я тоже не теряла время зря.

И подобралась к Сергею и всем его семейным тайнам намного ближе, чем он мог бы даже представить. Без преувеличения — дышала ему в затылок и шарила в карманах его дорогих брендовых пиджаков.

Я еще раз пересматриваю красотку Рину, проверяю каждую букву и перечитываю каждую фразу. Подумав, добавляю пару ее фото в купальнике, где хорошо видны ее пышные формы — у жены Сергея груди нет вообще, а помня его слабость, он наверняка не сможет пройти мимо сисек полномерного третьего размера.

Убедившись, что ошибок нет, нажимаю на кнопку «Создать» и чокаюсь бокалом с краешком ноутбука.

— Привет, красотка, — коварно улыбаюсь своему новому альтер-эго. — Готова испортить жизнь одной мерзкой твари?

Заношу на депозит сумму подписки на премиум-аккаунт. Теперь красотка-Рина будет крутиться на главной несколько дней, привлекая внимание разного сброда. На мой взгляд, довольно дилетантский, на сайте знакомств можно гарантировано познакомиться с тремя трипами мужчин — любителями писать «привет» и прикреплять к сообщению фото члена, альфонсами и «сорок лет, три раза разведен, ищу девственницу». Нормальных мужчин там меньше пяти процентов, и нужно обладать упорством золотоискателя, чтобы, перелопатив кучу дерьма, отыскать хотя бы один достойный экземпляр.

Пока мой профиль торжественно выходит на арену, загружаю посуду у в посудомойку и долго валяюсь в ванной, воображая, что облака пахнущей жевательной резинкой пены — это облака, а я в них — маленький веселый единорог, а не беспринципная мегера. У хороших волшебных лошадок есть масса достоинств, но их, увы, всегда первыми ведут на скотобойню.

Вернувшись, любуюсь полученным результатом — мой профиль уже на главной и уже есть около десятка лайков, и даже парочка входящий сообщений. Их я даже открывать не буду, потому что в ареале моей охоты находится только один экземпляр. И чтобы подстегнуть нашу «случайную» встречу, открываю его профиль, который давно добавила закладки с пустого фейкового аккаунта.

Все фото в профиле — без лица, либо под таким ракурсом, когда почти невозможно разглядеть черты. Есть фото на природе, есть — в быту и в разных заведениях. Если присмотреться, то становится ясно, что все они сделаны профессиональным фотографом.

Я нашла этот профиль два года назад, и с тех пор периодически в него заглядываю, чтобы убедиться, что он «живой» и Сергей его использует по прямому назначению. Периодически он пропадает, на несколько недель и даже месяцев, но потом снова воскресает и почти все время светится онлайн. Видимо, в поисках новой жертвы. Я ни разу не разглядывала его фотографии, хотя их там больше десятка. В информации «О себе» написана стандартная мужицкая чушь — любит домашний уют, чтение, занимается бытом. Готов к серьезным отношениям с женщиной от двадцати пяти до тридцати пяти (ему самому — тридцать семь). В перечне любимой музыки разный шлак, впрочем, сейчас популярный.

Честно говоря, я бы ни за что не захотела узнать вот этого человека поближе, потому что он — стопроцентная пустышка, дешевая подделка под дорогой бренд с алиэкспресс, но судя по активности и разным наставленным лайкам, здешним обитательницам такое заходит. С другой стороны — на них и рассчитан этот дешевый шарм.

Я наугад открываю то фото, на котором Серей сфотографирован на фоне ночного на балконе какой-то высотки. Это где-то заграницей, судя по плохо различимым иероглифам на фоне виднеющихся вдалеке вывесок — это где-то в Японии. Я сама там ни разу не была, но Данте любил кататься в Токио и привозил оттуда столько фото и видео, что иногда мне кажется, что я путешествовала под цветущими сакурами вместе с ним.

Хватаю телефон, проверяю сообщение и с облегчением выдыхаю, потому что оно все еще не прочитано и даже не доставлено. Удаляю его, а вместе с ним — следы своей мимолетной слабости. Мы — просто партнеры. Он так много раз это повторял, что даже странно, почему я вопреки всему иногда думаю о нем как о… ком-то большем.

Дружба — это наш потолок. Максимум. Предел, за который не прыгнуть, потому что мы слишком похожи. Испытывать друг к другу симпатию — все равно, что заниматься самоудовлетворением и искренне считать, что находишься в отношениях со своим вибратором.

Я слышу легкий мелодичный звук из динамиков ноутбука, поворачиваю голову и вижу всплывающую в уголке одного из фото Рины виртуальную клетку с птицами, которые заливаются трелями, стоит навести на них курсор. Здесь есть что-то типа системы подарков, которые можно покупать за реальные деньги с личного счета. Птицы в клетке — самый дорогой из возможных. Но мне вообще плевать, сколько стоит эта виртуальная херня — гораздо важнее, что рядом с ней всплывает имя и аватарка отправителя.

Сергей Н.

— Попался, ублюдок, — кривлюсь от очередного приступа тошноты, и залпом допиваю окончательно потерявший вкус глинтвейн.

Глава десятая: Данте

Прошлое

— Тебе не нравится? — спрашивает Валерия, когда я делаю короткий тур по комнатам.

Как и было договорено, она пригласила меня на ужин спустя три дня. И хоть ее квартира до сих пор выглядит как монашеская келья, уже заметны некоторые изменения. Часть мебели расставлена по местам, но еще в транспортировочной пленке, потому что везде расставлены стремянки и валяются стройматериалы — ремонт идет полным ходом. Мне нравится, что она выбрала приглушенные цвета, но все они — типично девичьи, из палитры розовых оттенков. Разбавлены сдержанным серым, и только это сочетание не дает этому «ремонту» окончательно превратить отличную квартиру в пошлый домик для Барби.

— Первое правило? — не поворачивая головы, напоминаю я.

— Ничье мнение не важно, — отчеканивает Валерия, забирает принесенный мной букет и бутылку безалкогольного розового шампанского, и скрывается на кухне.

Я знаю, что она очень старается. Прошло две недели с тех пор, как я выловил ее в белой пене, и если первое время она огрызалась как волчонок, то сейчас, когда пообсохла, наружу полезла вся ее типично девичья мягкость и податливость. Такими темпами у нас ничего не выйдет. Чем раньше Валерия усвоит, что ей придется стать другим человеком в буквальном смысле этого слова — тем быстрее дело сдвинется с мертвой точки. Я подобрал ее не для того, чтобы всю жизнь нянчиться и однажды узнать, что она вляпалась в еще одного бессердечного ублюдка.

А она обязательно вляпается — все хорошие домашние девочки страдают одним и тем же недугом, и называется он «слепая любовь к моральным уродам».

Она заказала пару полок и единственное, что в этой необжитой квартире так, как надо — это книжная полка, аккуратно уставленная кучей литературы, которую Валерия привезла с собой. Дорогие шмотки так и валяются в чехлах на кровати, но книги — это святое, и любовно прикрыты сверху пленкой от строительной пыли. Честно говоря, если бы не эти маленькие нюансы, мне было бы гораздо проще ломать ей хребет,

В кухне, куда я направляюсь следом за Валерией, стоит приятный аромат домашней еды. Не могу точно передать словами разницу в том, как пахнут блюда от шефа даже в самом дорогом ресторане, и как пахнет еда из духовки милой домашней девочки, но это абсолютно разные Вселенные.

Алина однажды пыталась удивить меня своими кулинарными начинаниями, но все, за что бы она ни бралась, было либо безнадежно пересолено, либо недожарено, либо сгорало до консистенции черного строительного кирпича. Я честно пытался есть то, что годилось разве что на продажу в магазин сильнодействующих ядов, но после серьезного отравления, пришлось поставить вопрос ребром — либо она уложит меня в гроб, либо мы оба смиримся с тем, что до конца наших дней будем питаться из доставки или в ресторанах. К сожалению, это была меньшая из проблем в наших отношениях, только понял я это слишком поздно.

— Бокалы, — бормочет Валерия, вертя в руках бутылку. — Я не подумала про бокалы.

Даже если бы у меня возникли сомнения в том, что она действительно не жалует алкоголь, после этого они точно бы рассеялись. Я дважды пытался строить общий быт с женщинами, и оба раза первым, что они покупали на новоселье, были бокалы и вино.

— Чашки сгодятся, — говорю я, и Валерия, просияв, тут же ставит на стол пару прозрачных чашек из двойного стекла.

Замечаю стоящий на подставке прозрачный заварник, куда любовно сложены дольки лимона и апельсина, пара ломтиков имбиря и ягоды черники. И еще зеленые листья, но это точно не мята. Валерия замечает мой интерес и раскрывает секрет — это базилик.

— Мама так заваривала чай. — Поглаживает заварник по деревянной крышке. — Для гостей, которым мы были рады.

— Наратова тоже им поили?

Она крепко сжимает челюсти и я замечаю, как бледнеют скулы на ее и без того обескровленном лице. У нее новый телефон и новая жизнь, но пару раз я ловил Валерию на том, что она следит за его социальными сетями.

— Все остынет. — Она разворачивается и резкими движениями достает из духовки мясо и овощи. Выкладывает все это на две тарелки, относит их на стол.

И, конечно, забывает, что ее телефон остается лежать без присмотра на подоконнике. Пароль я ставил лично, так что мне хватает секунды, чтобы разблокировать его и посмотреть историю браузера. Так и есть — судя по всему, на страницу к Наратову эта дура заходила даже сегодня.

— Я имею право на личную жизнь?! — внезапно вспыхивает она, повышая голос до неприятно звенящего в ушах фальцета. — Или я теперь обязана отчитываться перед тобой о своих месячных?

— Меня не ебут твои месячные, — ровно и спокойно реагирую на ее припадок.

По крайней мере, в чем-то эта папина дочка мало чем отличается от остальных женщин — когда ее ловят с поличным, она точно так же истерит и пытается атаковать первой.

— Но мне не по хер на то, что у тебя по-прежнему насрано в башке, Валерия.

— Это моя башка! — не сбавляя градус, снова орет она. — Я… просто… боже, да я просто хочу знать, что…

— … что он раскаялся?! — подсказываю то, о чем она думает, но не произносит вслух. — Что носит траур по тебе? Убивается? Пишет трогательные посты о том, как он сожалеет о том, что уже ничего нельзя вернуть? Ты, блять, совсем что ли дура?!

Она вздрагивает и поджимает губы.

Мне говорили, что когда я зол, то от меня исходит какая-то разрушительная энергетика, и в такие моменты трудно находиться со мной рядом, тем более — в ограниченном стенами пространстве. Я видел, как мужики втрое больше Валерии трусливо вжимали головы в плечи и запихивали языки так глубоко в задницу, что потом долго не могли без команды подать голос в моем присутствии. Валерия, нужно отдать ей должное, не сгибается и не дрожит, хотя все равно напугана.

— Ему. На тебя. Насрать. — Нарочно произношу по слогам, вколачивая каждое ей в башку, словно строительную сваю. — Он не раскаивается. Ему плевать. Он использовал тебя как презерватив, спустил в твою жизнь свое говно и потом просто вышвырнул. Единственное, для чего ты была нужна Наратову — информация.

— Перестань, пожалуйста.

Она предпринимает слабую попытку спрятать лицо в ладонях, но я хватаю ее запястья и заставляю смотреть прямо мне в глаза. Приходиться сжимать их достаточно сильно, чтобы окончательно подавить жалкое сопротивление.

— Он проник в твою семью, воспользовался связями твоего отца, а потом каким-то образом получил интересующую его информацию. Слил ее заказчику или продал, или воспользовался другим ранее оговоренным способом — не важно. Это никак не влияет на тот факт, что вы все с самого начала были для него просто средством, удобной жердочкой, по которой Наратов перескочил сразу на несколько ступеней вверх по своей блестящей карьерной лестнице.

Целых две недели я держался из последних сил, чтобы не сказать ей это.

Жалел. Выжидал удобный момент, когда будет не так больно разлеплять глазки слепому крысенышу. Но сейчас понимаю, что это нужно было сделать сразу же, как я сунул нос в трагедию ее семьи. Не тянуть время, не давать живой ране зарубцовываться, а расковырять до самой кости, выдавить медленно отравляющую ее душу гниль самообмана.

— Но как я смогу отомстить, если не буду знать, что происходит?

Жалкая попытка оправдать собственную слабость. Мы оба прекрасно знаем, что она ни разу не интересовалась ни Завольским, ни Угоричем.

— Тебе не кажется, что ты слишком рано задумалась о мести?

Простой вопрос, но он загоняет Валерию в угол. Я нарочно не тороплюсь со своей версией ответа, давая ей как следует покопаться в собственной голове и самой решить, какая из самых абсурдных версий достойна быть озвученной.

— Я думала, через несколько месяцев… — Она и правда выглядит полностью сбитой с толку.

Только из благодарности к стараниям, которые она потратила на ужин, сдерживаю рвущуюся наружу волну сарказма.

— Он обручен с другой, Валерия, и поверь — он с ней чтобы жениться, а не чтобы пустить жизнь еще одной дуры под откос.

— Что? — Голос подводит ее попытки держать удар, дрожит и ломается. — Откуда ты знаешь?

Я все знаю. Больше, чем мог бы знать любой человек, потому что к моим услугам не только продажные люди в погонах, но и несколько талантливых хакеров, которые могут достать иглу из утиного яйца, когда оно будет находится еще в утке.

Все аккаунты Валерии взломаны. Ее мессенджер, в котором она переписывалась с этим гандоном — тоже. И я впервые в жизни не могу читать чужую переписку больше десяти минут, потому что реально тошнит от того, как тупо ее разводили. Хотя, ей же было всего двадцать, а Наратову — тридцатник, и как я теперь знаю, через его руки прошло столько разных баб, что он научился без труда их разделывать. Валерия была девственницей до него, так что не удивительно, что после первого секса она буквально смотрела ему в рот. Наверное, если бы Наратову очень приспичило, он мог без труда заставить ее отплясывать чечетку на спичечной головке.

— Это не правда. — Она мотает головой, как будто это нехитрое действие может отмотать назад сказанное мной.

— Он уже три месяца с ней обручен, — вбиваю еще один кол в ее сердце. — Она дочка известного политика и, поверь, Наратов прекрасно знал ради кого и зачем уничтожил твоего отца. Фамилия папаши его невесты — Новак. Ты же не впервые ее слышишь, да?

Валерия сглатывает и меняется в лице. Срок нашего знакомства не так, чтобы велик, и я уже научился почти стопроцентно угадывать ее реакцию, но в этот раз она меня удивляет. Молчит. Не произносит ни звука, не ревет, не начинает заламывать руки, хотя я ожидал чего-то такого. Единственное, что хоть немного выдает ее чувства — слегка покрасневшая шея. Нетипичная реакция организма.

— Ты… знала, да? — Мой рот произносит очевидный вывод на секунду раньше, чем до него доходит сознание. — Ты была не в курсе про их отношения, но что-то про дочурку Новака точно знала.

— Я видела их. — Валерия так сильно прикусывает нижнюю губу, что на ней выступает пара капель крови. Дурная привычка, нужно обязательно искоренить это уродливое и опасное проявление слабости. — То есть… Я думала, что мне показалось. Сначала была уверена, но потом… Мне тогда было плохо, я чем-то отравилась и все… как в тумане.

— Это было в тот вечер, когда тебя сфотографировали пьяной? — начинаю связывать одно с другим.

— Я не была пьяной! — орет Валерия и тут же снова закусывает губу, потому что уже получила от меня внушение на тему чрезмерно бурных эмоций.

Меня никогда особо не трогали женские крики, тем более те, которые хоть как-то можно оправдать, но после нашей с Алиной «истории любви», я начал замечать за собой неконтролируемые приступы агрессии в ответ на любой ор мне в лицо.

— Мне стало плохо, ясно? — Она так настойчиво стоит на своем, как будто оправдывается в суде.

— Я верю, — говорю чуть спокойнее, чтобы понизить градус беседы. — Но ты их видела вместе именно в тот день, правильно?

Она кивает. Какое-то время молчит, потом вопросительно вскидывает брови и поняв, что мое молчание может означать только то, что я жду подробности, вздыхает и сдается.

— Мы были в клубе — друг Сергея пригласил нас на День Рождения.

— Завольский? — снова предполагаю, и на этот раз Валерия утвердительно кивает.

Почему я не удивлен? Хотя для меня до сих пор загадка, что общего может быть у трех настолько не похожих друг на друга людей, как Завольский, Наратов и Угорич. Угорич еще и намного старше обоих. Что может объединить типичного тупоголового мажора, карьерного шакала и беспринципного бизнесмена?

— Я ничего не пила, — повторяет Валерия. — Только сок и минералку. Сергей знает… знал мое отношение к спиртному и не настаивал. Я отошла в дамскую комнату, потому что в тот день у меня начались месячные и…

— Можно не объяснять — я в курсе, как болезненно девочки переживают эти дни.

— Потом, когда вернулась в зал, Сергея нигде не было. Потом меня нашел Андрей и сказал, что Сергея срочно вызвали на работу и он попросил Андрея отвезти меня домой. Попросил передать, что категорически против такси и доверяет только другу. Я согласилась, хотя это было немного странно — в субботу вечером, вдруг в офис. Сергей всегда был исполнительным сотрудником, но у него не было ни права подписи, никаких других важных полномочий, без которых застопорится что-то важное. Но мне было приятно, что он так обо мне беспокоится.

Ну да, так и вижу, как обычного клерка вызывают в офис субботним вечером, а его друг так входит в положение, что соглашается лично отвезти его девушку домой, при том, что увозить ее нужно с вечеринки в честь его именин. Охренеть чёс. Завольский, из того, что я успел о нем узнать, точно не из тех людей, которые за друзей пасть порвут и почку вырежут, тем более — за «друга», который только топчется около социальной лестницы, на верху которой сидит сам Завольский и плюет в него косточками. Но зачем-то впрягся. Для такого приступа «дружбы» должна была быть действительно веская причина.

— Мы уже собирались уходить, но на меня налетела какая-то девушка, облила коктейлем с ног до головы, еще и обозвала, как будто это я еле на ногах стояла, а не она. Я убежала в туалет, чтобы привести себя в порядок, а потом услышала ругань около двери. Я бы и внимания не обратила, но узнала голос Сергей.

«Которого, по их слепленной на коленке легенде, там давно уже не должно было быть», — добавляю про себя.

— И еще там был женский голос. — Валерия сильно морщится, как будто старые воспоминания вызывают у нее свежую головную боль. — Я не хотела подслушивать, но она говорила очень громко.

Она начинает перебирать пальцы, как будто вяжет невидимый носок, и сразу видно, что ей до сих пор неловко за тот случай. Как будто это действительно ее вина. Чего у Валерии с избытком и (на мой субъективный взгляд) во вред ей — так это хорошего воспитания. Она воспитана как английская леди начала столетия, и в этом, как я понял, огромная заслуга ее матери, в чьем роду были целые настоящие князья.

— Я услышала, как она сказала: «Я все ей о нас расскажу». Потом была какая-то возня, она начала требовать отпустить ее, потом Сергей сказал: «Просто дай мне еще немного времени!», а она сказала, что времени больше нет, потому что скоро все будет заметно и ее отец убьет их обоих.

Валерия снова сглатывает, и рассеянно смотрит по сторонам. Ей нужна поддержка, потому что какой бы сильной она не выглядела, наверняка испытывает адскую душевную боль. Я ведь читал их переписки, читал ее нелепые, но абсолютно искренние признания в любви, ее планы на их общее будущее, ее мечты о том, как она будет заваривать ему утренний чай с лимоном и имбирем, готовить сырники на миндальной муке и как они вместе будут покупать елочные украшения в свой первый Новый год в новой квартире. Такая любовь — настоящее проклятье, потому что она растет внутри как взрывчатка с неопределенной датой детонации, а самое хуевое — мы растим и улучшаем ее собственными руками, понятия не имея, что лелеем собственного палача.

Если бы я не был такой бесчувственной сволочью, то обнял бы ее и дал выплакаться на своем плече. Но Валерии в этой жизни действительно крепко не повезло даже со «спасателем».

— Я… вышла. Просто хотела посмотреть и убедиться, что мне показалось, и это совсем не Сергей. Но это был он. И… Илона.

— Ты была знакома с ней?

— Нет, но она всегда была шумной и часто мелькала на разных мероприятиях. Просто ее лицо так или иначе было знакомо многим.

Ясно. Этот тип женщин мне тоже хорошо знаком — яркие обезбашенные прожигательницы жизни, не пропускающие ни одной тусовки. Ты можешь не знать их лично, но они так часто мелькают в новостях и разных сплетнях, что поневоле в курсе, какой у них размер сисек, цикл и сколько членов в ней побывало на прошлой неделе.

— Это были они, — обреченно говорит Валерия. — Стояли так близко. Когда она поняла, что я их узнала, то улыбнулась… Так… как будто…

— Нарочно? — подсказываю я и, внезапно, наружу начинают лезть собственные дерьмовые воспоминания.

Я тоже видел такую улыбку. Уверен, похожую в точности.

Катя улыбалась так же, когда Алина застукала нас вместе в одной постели.

— Я хотела уйти, но Сергей побежал за мной. Он что-то говорил и говорил, я просила отвезти меня домой, потому что больше не могла там находится. Мне везде мерещилась эта девушка. Она как будто смотрела на меня с каждого лица. Вокруг были лица, лица, лица… И каждое — она.

— Почему не уехала сама? Можно было вызвать водителя? — Я примерно догадываюсь, что ей не дали бы этого сделать, но мне нужны детали и подробности, которые может знать только Валерия.

— Кто-то забрал мою сумку, телефон был там.

— Кто был рядом, кроме Сергея?

— Я не помню.

Звучит не очень уверенно, и я настойчиво повторяю вопрос.

— Андрей, — наконец, выдавливает они, — и Константин. Сумка… она была у него.

На ее лице мелькает тень прозрения. Эту деталь Валерия вспомнила только сейчас.

Крепко же ей промыли мозги.

— Потом Андрей дал мне стакан воды. Они все время спрашивали друг у друга, что произошло, и Сергей сказал, что на него набросилась какая-то пьяная дура, видимо, спутала его со своим парнем. Он повторял это постоянно. А потом…я не знаю…

— У тебя просто случился провал в памяти, — даю еще одну подсказку.

От понимания случившегося невольно сжимаю кулаки.

Ей подсыпали какое-то из тех «средств», которыми вырубают глупеньких девчонок, прежде чем отвезти на хату и отыметь там всей толпой. А потом, когда такая девчонка приходит в себя с порванной промежностью и окровавленной жопой, она ни хрена не может вспомнить. Не удивительно, что ее под руки выволокли из клуба — она же была почти в отключке. События до и после превратились для нее в мешанину, происхождение которой ничем не отличалось от алкогольного бреда.

Завольский, Угорич и Наратов.

Святая, блять, троица моральных уродов.

— Мне было плохо несколько дней. — Валерия болезненно кривится. — А когда приехал Сергей, он рассказал, что я просто увидела его с какой-то пьяной дурой и все не так поняла. Он даже видео снял, на котором эта девчонка извинялась за то, что была пьяной и никого не узнавала.

— А твой отец? — Сомневаюсь, что Громов повелся бы на эту херню. Одно дело — обвести вокруг пальца влюбленную малолетнюю дуру, и совсем другое — прожженного мужика.

Валерия отводит взгляд.

Она, блять, отводит взгляд.

Ёб. Твою. Мать.

— Ты ничего им не сказала.

— Я не была уверена, что… Все было как в тумане. Я вообще не понимала, чему верить, а чему — нет! Отец просто запретил бы Сергею даже приближаться ко мне! — Даже сейчас, после всего случившегося, в ее взгляде паника и страх.

— И был бы прав! — рявкаю я, с трудом сдерживаясь, чтобы не использовать еще парочку отборных матов, которые она точно заслужила.

Она сжимается, как маленькая улитка без раковины, втягивается сама в себя.

Наратов так промыл ей мозги, что в конечном итоге Валерия выбрала «добровольное неведение», вместо правды. Потому что правда означала бы конец их отношений. Грязная неприятная правда ставила крест на всех ее воздушных мечтах о чае с имбирем, елочных украшениях и доме, где будет пахнут сырниками с миндалем.

Но со мной у нее эта херня не пройдет. Я выкорчую из нее все это влюбленное говно, выжму до капли розовые мечты, даже если ради этого придется убить ее душу. Лучше самому быть бессердечной тварью, чем однажды еще раз станцевать на тех же граблях. Когда-нибудь, она скажет мне «спасибо».

— Если узнаю, что ты продолжаешь за ним следить — получишь сто баксов и билет на все четыре стороны. Поняла? Я не шучу, Валерия. У меня ничего не ёкнет, потому что я с детства не испытываю жалости к идиотам.

— Это… шантаж? — От удивления она чуть не икает.

— Это чистой воды угроза, Валерия. «Чтоб добрым быть, я должен быть жесток».

— Ты цитируешь Шекспира. — На этот раз она не удивляется, просто заторможенно констатирует факт.

— Твоя главная задача на ближайшие год — перестать быть унылым обиженным маминым беляшом, и превратиться в шикарную стерву, которую захочет трахнуть даже импотент. С завтрашнего дня — в спортзал, на танцы, на курсы мейкапа. В понедельник в семь тридцать жду тебя в офисе. Я, конечно, добрый фей, но на еду с этого дня будешь зарабатывать сама.

Чем меньше у нее будет свободного времени — тем быстрее в ее голове не останется места для всякой херни.

Я ухожу из ее квартиры, так и не притронувшись к еде.

Но за руль не сажусь, а просто бреду куда глаза глядят, потому что призраки ее прошлого одновременно воскресили и моих.

Снова и снова вспоминаю Катину улыбку, когда она, валяясь голой в моей постели и даже не особо стремясь прикрыться, смотрела на стоящую в дверях Алину.

И полное непонимание в глазах Алины.

Точно такое же, как сегодня я увидел в глазах Валерии.

Ей было пиздец как больно. Ее мир тупо развалился на части. Ее собственные мечты разбились вдребезги, но в отличие от Валерии, ей не было за что уцепиться, потому что я не подкинул ей спасительный самообман. Я просто позволил дерьму случиться.

Я достаю телефон и набираю номер Алины, который нарочно не заношу в телефонную книгу, надеясь, что однажды вытравлю его из памяти. Она долго не берет трубку. Вечер субботы, наверняка снова бухая оттягивается в каком-то клубе.

Алина-раньше и Алина-сейчас — два совершенно разных человека.

Она никогда не была маминой булочкой, в ней всегда боролось хорошее и плохое, но она не бухала по-черному, не раздвигала ноги перед первым встречным и в целом была просто типовой стервой, не лучше, но и не хуже других.

Я перевел ее на «темную сторону».

— Дим? — Слышу в динамике ее дрожащий голос.

Узнаю в нем плач безошибочно, и автоматически тянусь за сигаретой.

— Ты где? Я приеду.

— В «Дримленде». Это правда ты? Или просто прикол?

— Ты храпишь, когда спишь на левом боку, — говорю то, что могу знать только я, и затягиваюсь от души.

Мой доктор точно меня убьет.

— Димка… Дим… — Она уже не сдерживается и ревет навзрыд, поливая слезами мою очерствевшую душу.

— Тебе ничего не угрожает? Ты в безопасности?

— Да, да… Ты приедешь? Честно?

— Прости меня, Алин. Я такая мразь.

— Я так виновата, Дим! Я все исправлю, клянусь! Клянусь, честно!

— Мы исправим.

Наверное, сегодня по гороскопу ретроградный Меркурий, но мне вообще по хуй, что я нарушаю данное себе же обещание — никогда не возвращаться к бывшим. Алина — больше чем бывшая. Точнее, она вообще не из этой категории.

Алина — это Алина.

Кусок моего гребаного сердца в чужом теле.

Глава одиннадцатая: Лори

Настоящее

Я никак не реагирую на сообщение Сергея ни в тот же вечер, ни на следующее утро, хотя он висит у меня в профиле в графе «Гости» одним из первых. Значит, заглядывал на мою страницу не один раз. Наверное, бедняжка весь извелся, почему я до сих пор не раздвигаю ноги в приступе счастливого экстаза из-за его неипического знака внимания. Но правда в том, что с такими как Сергей именно так и нужно — держать их на расстоянии, изредка манить пальцем, а потом снова игнорить. Старое-доброе «ближе-дальше», так любимое пикаперами. Забавный факт — именно на эти качели они сами попадаются чаще всего, потому что каждый пикапер в глубине души — обиженный, лишенный внимания ребенок, который до усрачки хочет быть важным и любимым, и очень страдает, когда улетает в игнор.

Я не перехожу на страницу Сергея, чтобы лишний раз не светиться среди его «Гостей», и на сайте появляюсь только раз — утром, около семи, ровно на пару минут. Он это тоже увидит, и его зацепит, почему нет никакой обратной связи на дурацких виртуальных попугаев.

Зато от Данте у меня целая куча сообщений — интересуется, все ли готово, требует подробности. Утром, когда у меня заметно прояснилось в голове, несколько раз ловлю себя на мысли, что то сообщение было просто слабостью, еще одним жирным намеком моего «голодного» либидо, что нам срочно нужен крепкий активный мужик. Хорошо, что я все вовремя удалила и Данте не начнет читать мораль о наших «исключительно партнерских отношениях». Он делал это уже дважды и после второго внушения я поклялась себе больше никогда так не подставляться.

Кстати, про крепкого активного мужика.

Раз вариант с «Секвойей» отпал, нужно подыскивать альтернативу. Хотя в глубине души мне до чертиков жаль, что именно с этим мужиком ничего не прокатило — визуально, даже то немногое, что я видела, было просто офигенно, и каждая клеточка моего тела успела облизнуться в предвкушении более близкого знакомства. По-хорошему, мне нужно сменить зал, чтобы исключить любые контакты с Секвойей. Ноу меня сейчас столько дел, что банально нет времени на поиски подходящего места. Но, пока я переодеваюсь в огромной, не очень теплой, но свежей раздевалкой, я ловлю себя на мысли, что мне нравится это место — обожаю огромные брутальные качалки а ля «склад или самолетный ангар». Здесь всегда много места между тренажерами, есть где сделать кардио так, чтобы не бояться ткнуть кого-то пяткой в нос. И вообще здесь обычно всем по фигу, кто ты и во что одет.

«Разберусь с Завольским — и перееду», — даю себе обещание, хватаю бутылку и собственные лямки для тяг, и выхожу в дверь.

Я сначала даже не понимаю, что произошло, и почему я вдруг чувствую себя неприятно мокрой. А это реально мерзкие ощущения, потому что в зале довольно прохладно — уже конец ноября, попробуй нагрей помещение, в котором можно спокойно хранить «Боинг».

— Ой, прости… — На меня таращится высокая брюнетка со стаканчиком в руке. — Я тебя не заметила.

— А ты всем незнакомым людям «тыкаешь»? — машинально огрызаюсь в ответ, начиная осознавать, что произошло.

Здесь при входе стоит кофейный автомат, и люди частенько берут кофе в конце тренировки. На мой взгляд — та еще хрень. Если после двухчасовой силовой тебе все еще нужен кофеин, чтобы взбодриться, то ты точно просто валял дурака все это время. Но это личные проблемы каждого, а вот грязное кофейное пятно, растекающееся по моей белоснежной кофте от известного спортивного бренда — уже моя.

— Ну, это можно застирать, — дергает плечом брюнетка и, как ни в чем не бывало, просто проходит мимо в раздевалку.

Мне нужно еще секунд двадцать, чтобы переварить злость. Ненавижу людей, которые не умеют осознавать свою вину и думают, что засранный их действиями чей-то день можно исправить тупым «извини». Но у меня выбора нет — нужно либо завязывать с тренировкой, либо заниматься сегодня в одном топе. А он у меня сегодня не был рассчитан на занятие без верха. Нет, это абсолютно на сто процентов спортивная вещь, просто на тонких бретелях, и двух таких же тонких лентах на спине, и с довольно открытым «передом», больше напоминающим лифчик. Хотя все пристойно, и многие девочки в залах спокойно занимаются в гораздо более провокационных вещах. Но пропустить сегодня свиданку с любимым «железом» — тоже не вариант, потому что после разговора с Завольским и появлением на свет «Рины», мне нужно сбросить напряжение и разгрузить голову, а лучше всего это получается под любимой штангой.

Приходится забежать в туалет, проверить, не пострадала ли другая одежда, но она, слава богу, в порядке. Заново причесываюсь: у меня короткое платиновое «каре», но я все равно всегда собираю волосы — терпеть не могу, когда они лезут в глаза или не вовремя щекочут нос или уши.

В рабочей зоне в зале, слава богу, на пару градусов теплее. Быстрым взглядом окидываю посетителей, которых в девять утра, слава богу, всего человек десять. На таком огромном пространстве это все равно что заниматься тет-а-тет, не то, что в модных топовых залах, где шесть завсегдатаев ощущаются как плотно набитый клуб.

Секвойи среди них нет — его просто невозможно было бы не заметить с таким-то ростом.

Отправляюсь прямиком на короткое кардио, потом делаю суставную гимнастику, и разворачиваюсь, чтобы отправиться на поиски нужных мне «блинов» для штанги… и тут же врезаюсь носом в широкую грудь.

Да чтоб тебя…

Понятия не имею, что это, если не чертово предательство тела, но этот запах я ни с чем уже не перепутаю, хотя слышала его всего раз в жизни.

Во рту становится сухо и одновременно я ощущаю себя так, будто вот-вот захлебнусь собственной слюной. Это все сочетание запаха кожи, которую щедро присыпали пудрой из шалфея, а потом случайно пролили миндальное молоко. Уверена, что это хороший дорогой парфюм, но таким сексуальным его делает именно запах этого мужика — свой особенный, уникальный. На любом другом человеке эта смесь может пахнуть просто кремом для рук или вообще вызывать желание заткнуть нос.

Делаю шаг назад и, стараясь не поднимать голову, обхожу его по широкой дуге, буркнув на прощанье «приветизвини».

До чертиков хочется оглянуться, посмотреть на его реакцию, потому что вчера я буквально проигнорировала приглашение на свидание, причем весьма милое — с целым букетом. Ни капли об этом не жалею, хотя если бы провела с ним ночь, то мое утро наверняка было бы гораздо приятнее. Хочется снова сбежать в туалет и умыться, потому что кажется, будто его офигенный запах просочился мне в ноздри даже за долю секунды нашего столкновения.

Но беру себя в руки, выкручиваю погромче музыку в наушниках, добавляю парочку незапланированных блинов на гриф. Ничто так не приводит в чувство, как тяжелые приседания.

Примерно через полчаса, когда я и правда немного переключаюсь, и меняю тренажер, приходит сообщение от Данте — утром я написала ему, что сделала все как мы запланировали и что Наратом уже себя проявил.

Данте: Игнорь его пока, но можешь вечером еще раз зайти на его страницу.

Лори: Так и планировала.

Данте: Умница. Чем еще планируешь заниматься?

Я осматриваюсь в поисках подходящего света для фотографии. Зеркала здесь повсюду, буквально на каждой свободном участке стены, но свет так себе — приглушенный и в основном из окна, которое тоже заменяет одну из стен. Выбираю место, где не такие острые тени, пару раз поворачиваюсь то одним боком, то другим, пока живот в камере не приобретает почти тот же вид, что и в жизни. Делаю пару кадров. Потом становлюсь боком и, чтобы засветить «орех», немного прогибаюсь в пояснице.

В меня что-то прилетает.

Первую секунду я просто в ступоре, а потом вспоминаю, что пока позировала, видела в объективе камеры проходящую мимо «гору», и успела вдохнуть этот чертов аромат.

— Прикройся — бесишь, — слышу уже как послесловие, пока кручу в руках его необъятную черную толстовку.

Она еще теплая, и я машинально запихиваю руки в рукава.

Да ну блин же, а вот теперь ощущаю себя так, будто всю ночь как кошка тёрлась об этого мужика. Его толстовка сидит на мне как платье-мешок, без преувеличения — болтается где-то в районе колен, но я моментально согреваюсь. Ткань, кстати, отличная, а не дешевый трикотаж.

Осматриваюсь в поисках своего «спасителя». Надо хотя бы поблагодарить, хотя формулировка его «помощи» довольно раздражительная — никто не заставляет на меня смотреть, если тебя кто-то бесит — просто отвернись. Одна из заповедей Данте: «Я давно не перевоспитываю людей, я просто сваливаю».

«Секвойя» уже в зоне со свободными весами, собирает лавку, потом уверенно идет к стойке с самыми огромными гантелями — теми, на которые даже просто смотреть тяжело, не говоря уже о том, чтобы брать в руки. Но он выбирает самые здоровенные — уверена, что это минимум сороковки.

Господи. Да пофиг на гантели!

Это тело… В мене одновременно «текут» и голодная самка, и восхищенная вложенным в это тело трудом фитоняшка. Такими татуированными ручищами женщину нужно брать и тупо вертеть на известном органе. Широченная спина, в меру сухая, чтобы была видна работа каждой мышцы. Узкая талия, охеренная жопа и длинные ноги. Он в свободных мешковатых штанах, болтающихся чуть ниже резинки трусов, так что сами ноги оценить не могу, но уверена, что они тоже офигенные и мускулистые. Сколько в нем роста? Метр девяносто пять или около того, я бы сказала, потому что мой нос уткнулся прямо в центр его груди. Во мне метр шестьдесят, так что я вряд ли сильно шибаюсь в своих подсчетах. Чтобы нарастить мясо на такую шпалу, нужны годы и годы тренировок, и усердия. А чтобы выглядеть так как «Секвойя» — без преувеличения, всю жизнь.

Я понимаю, что таращусь на него уже абсолютно открыто, но ничего не могу с собой поделать. Жаль, что под кофтой у него была типичная качковая безрукавка с глубоким капюшоном, в который он снова благополучно спрятался, и все, что я могу рассмотреть — рваная темная челка до самого носа.

«Ну вот зачем ты все усложнил?! Могли же просто трахаться как нормальные люди и не лезть друг к другу с телячьими нежностями!» — мысленно ору я, и не стесняясь, добавляю парочку матерных слов, которые услышит разве что моя совесть.

С трудом взяв себя в руки, застегиваю толстовку до самого верха и возвращаюсь к тренировкам. Напоминаю себе, что прогуливать тренировки имеют право только больные и мертвые, и делаю еще пару подходов. Интересно, какими словами будет костерить меня Данте, если я напишу, что оставила его без фоточек потому что засмотрелась на мужика? Хотя, у меня есть железное оправдание — он сам напомнил, что я непозволительно долго веду монашеский образ жизни, так что я просто слушаюсь своего наставника.

Когда заканчиваю, разбираю после себя снаряд, голова снова поворачивается в поисках «Секвойи», хотя я пообещала себе не отвлекаться на него до конца тренировки. Рядом с ним уже трется какая-то бабища — по ощущениям, ей около сорока, обычно таких выдает обилие разных бьюти-процедур. Я мысленно хмыкаю. Такие дамочки — мой «любимый» тип в качалке. Бросаются в глаза даже не совершенно непригодной для спорта формой, а распущенными волосами и полным макияжем лица. Любая женщина, кто хоть раз выложилась в зале полную полуторачасовую тренировку знает, что любая упавшая на кожу волосина ужасно раздражает, а макияж все равно превратиться в кашу. Такие как бабища, которая трется возле Вадима, в зал приходят только чтобы склеить мужика. И в общем в этом нет ничего зазорного — в конце концов, где еще можно гарантировано найти уверенного в себе, подкачаного мужика, который думает о своем здоровье и наверняка хорош в постели из-за адекватного уровня тестостерона. Проблемы начинаются когда эти охотницы начинают изображать фитнес-Барби, занимают снаряды и устраивают около каждого получасовую фотоссесию. Ну и иногда просто путаются под ногами и тупо мешают.

Я наблюдаю за тем, как бабища, активно жестикулируя, что-то рассказывает Вадиму, замечаю его легкий кивок. Обращаю внимание, как он расслабленно перекладывает полотенце из одной ладони в другую, показывает пальцем куда-то за спину. Его собеседница совсем не палевно, пару раз откидывает назад волосы.

«Ты же не идиот и не поведешься на это дерьмо?» — мысленно обращаюсь к нему, и утыкаюсь носом в отворот его толстовки. В голове очень некстати мельтешат картинки того, каким образом я могу быть в этом аромате вся с ног до головы. У меня, как сказал бы Данте, «стояк» именно на таких мужиков, потому что в нем все именно так, как нужно, особенно — высоченный рост. Наверное, если хорошо покопаться в моем подсознании, можно найти причину такого необычного фетиша, но, если мужик вдвое больше и выше меня — это дает ему огромную фору в плане завоевания моей симпатии.

Сообщение от Данте возвращает меня в реальность. Он повторяет вопрос и спрашивает, почему я молчу. Так и подмывает огрызнуться и напомнить, что он на мои сообщения может не реагировать сутками, но гнев быстро проходит. Скидываю ему пару фоток, которые успела сделать, и перехожу в другой конец зала.

До конца тренировок выкручиваю звук в наушниках на полную громкость, и полностью сосредотачиваюсь на тренажерах. Добавляю себе по одному подходу в наказание за то, что развесила уши на мужика, вместо того, чтобы сосредоточиться на задании Завольского. У меня в руках смертельный вирус замедленного действия, которым я смогу уложить всю семейку — главное, правильно его «сварить». И я справлюсь с этой задачей, если перестану думать обо всякой фигне.

И все же, когда заканчиваю и на уставших ногах тащусь в раздевалку, окидываю зал взглядом, надеясь еще разок полюбоваться на крутой зад Секвойи. Ну и, возможно, подойти под предлогом вернуть его вещь. Хотя я предпочла бы просто ее купить и с концами.

Замечаю его буквально в последний момент, но уже не в зале, а у ресепшена — та бабища идет перед ним, позволяет ему толкнуть дверь, чтобы она прошла вперед. На секунду мне кажется, что он почувствует мой взгляд и оглянется, но он просто выходит следом за своей «добычей».

Ну и пошёл ты, Вадим.

Мысленно показываю им обоим средний палец и закрываю эту тему, с твердым намерением больше никогда к ней не возвращаться.

Быстро принимаю душ, переодеваюсь, подсушиваю волосы и иду к машине.

Глава двенадцатая: Лори

Настоящее

На то, чтобы подготовить схему для Завольского, уходит несколько дней.

Я буквально ночую в офисе, потому что уезжаю только после двенадцати, на прощанье обещая охране отметить перед начальством, что своими глазами видела их у мониторов без пиццы и кроссвордов. Приезжаю в шесть, привожу этим бугаям кофе и снова отмечаю их прилежное отношение к работе. Это мелочи, но я всегда отмечаю работу «невидимых» сотрудников, потому что зачастую она не менее важна остальной беготни. Ну и помогает заиметь в стане врага положительно настроенные элементы. В офисе Завольских меня не то, чтобы не любят — скорее, считают выскочкой. Еще бы — ведь за очень небольшой срок я смогла подняться от простой помощницы до должности топ-менеджера, попутно прихватив в свои «коварные сети» сыночка главы компании и без пяти минут наследника «ТехноФинансы». Обычно таким, как я, без стыда шепчут и плюют в спину, но мой статус работает против этой заразы так же безотказно, как громоотвод. Так что моим завистникам приходится довольствоваться только выбросом экскрементов где-то на стороне, а вот я наслаждаюсь тем, что время от времени устраиваю им головомойки.

— Виталина Сергеевна, уделите мне минуту своего драгоценного времени. — Останавливаю по пути на обед одну из своих бывших «подружек».

Когда я только пришла в офис Завольского, Виталина сначала как будто даже была положительно ко мне настроена, но после того, как я отказалась брать на себя вину за ее халтурно сделанную работу, «подружайка» начала распускать идиотские слухи и даже попыталась меня подставить. В итоге подставилась сама и не вылетела из офиса только потому что я лично за нее вступилась. Зачем? Просто чтобы иметь удовольствие видеть ее кислую физиономию каждый раз, когда будем пересекаться, потому что она осталась ровно на том же дне, а я пробилась на самую вершину. Ничто так не отравляет лодырей, как созерцание чужих успехов с высоты своего не перепрыгиваемого плинтуса.

— Валерия Дмитриевна. — Она демонстративно смотрит на часы. — Уже обеденный перерыв и я хотела…

— … пойти переделать эти документы, вы хотела сказать? — перебиваю ее, протягивая пухлую папку.

Она не спешит ее забирать, и я просто роняю папку на пол. Бумаги разлетаются веером.

— Обеденный перерыв, Виталина Сергеевна, для тех, кто хорошо делает свою работу в рабочее время. — Мне нравится наблюдать, как ее тонкие губы сжимаются в формочку куриной гузки. — Там такое количество правок, что вам очень повезло, что эти документы попали сначала ко мне, а не легли напрямую на стол Андрею Юрьевичу. Сколько на вашем счету «последних китайских предупреждений»? Учитывая масштаб катастрофы… — я слегка опускаю взгляд вниз, намекая на разбросанные вокруг листы, — на этот раз грозит увольнение.

Она тут же меняется в лице, потому что прекрасно понимает, что устроить это — целиком в моей власти. У меня есть целых пара минут наслаждения тем, как Виталина, стоя на коленях у моих ног, собирает документы и одновременно бормочет, что исправит все немедленно. Пара ее подружек топчутся у лифта и наблюдают за происходящим, но как только замечают мой интерес, тут же садятся в кабинку. Думаю, теперь можно смело дорисовывать еще одну звездочку на крыло своего «стерволета».

Я возвращаюсь в кабинет, достаю из сумки домашний ноутбук и захожу на свою страницу на сайте знакомств. Сергей снова светится среди тех, кто сегодня посещал мою страницу. Вчера я нарочно долго была «онлайн», изображая бурную деятельность, а на самом деле просто время от времени обновляла страницу. Пусть думает, что у меня и без его виртуальных попугаев предостаточно интересных собеседников. Но сегодня Сергея мое отношение, наконец, триггернуло — он прислал сообщение:

С: Ты нарочно меня игнорируешь?

Я морщусь от воспоминаний, когда он изображал из себя благовоспитанного мальчика и долго-долго не мог перестать мне «выкать», даже когда по этому поводу пару замечаний сделал мой отец. Только намного позже, когда мои родители давно остыли в могилах, я увидела и узнала другого Сергея — настоящего и без маски, уродливую мерзкую тварь.

Я вижу, что сообщение отправлено еще утром, так что ответить на него сейчас будет нормально.

Рина: Терпеть не могу мужчин без хороших манер. Всего доброго, С.

И чтобы запить горечь во рту, иду варить себе кофе.

Какой же дурой я была. Глядя как тонкий пряный ручеек медленно наполняет мою чашку, вспоминаю наши ссоры, которые как будто провоцировала я, но на самом деле всегда высасывал из пальца он. Первый раз мы поссорились спустя пару месяцев наших отношений, когда Сергей проболтался, что до сих пор поддерживает контакт со своей бывшей девушкой и я, естественно, довольно бурно на это отреагировала. Сергей сразу же разразился тирадой о доверии и недоверии, о том, что он — не моя вещь и то, что мы из разных социальных слоев, не дает мне право диктовать, с кем ему общаться, а с кем — нет. Он так грубо перешел от обычно милого и тихого парня до настоящего ублюдка, что я могла только молча открывать рот, не имея возможности вставить хотя бы слово в свою защиту. Он вызвал мне такси и отправил домой, так безапелляционно хлопнув дверью, что водитель разразился трехэтажным матом. На следующее утро Сергей не написал и не позвонил, и держал меня на голодном пайке до самого вечера. А я, маленькая, по уши влюбленная дура, так извелась, что под конец дня едва ли могла выбраться из постели. И не придумала ничего лучше, чем написать первой и, в попытке вернуть его любовь, признала себя виноватой во всем.

После этого инцидента, наши отношения стали настоящей дрессировкой: стоило мне сделать что-то не так — и Сергей наказывал меня молчанием, а со временем начал просто исчезать на несколько дней, а то и целую неделю, оставляя меня в полном неведении о статусе наших отношений. Если бы мне только хватило ума все рассказать родителям — может быть, не случилось бы и всего остального.

Я добавляю в кофе пару порций обезжиренных сливок, возвращаюсь за стол и вижу еще пару сообщений от Сергея. Неприятно покалывает в кончиках пальцев, когда открываю диалог. Я уже знаю, что там будет, потому что у него типичные реакции невротика — маты, обилие восклицательных и вопросительных знаков и обязательно какое-то растиражированное дерьмо из «мужского движения». Но, конечно, пока все будет на лайте, потому что он меня хочет. Ну, точнее, он хочет Рину, которая только что вежливо послала его на хер.

С: Ты со всеми такая борзая что ли?!

С: Я же по-человечески спросил!!

С: Сидишь онлайн, хотя бы сказала, что тебе на хуй не интересно знакомиться!

Чтобы не дать волю чувствам, захлопываю крышу ноутбука и разворачиваюсь в кресле к окну.

Это плохо, что он до сих пор вызывает во мне столько эмоций, даже если весь набор состоит исключительно из ненависти, отвращения и презрения. Моя голова должна быть максимально холодной и трезвой, незамутненной никакими чувствами, иначе можно заранее подписываться под проигрышем.

Поэтому я до последнего оттягивала этот момент. Что-то внутри меня до сих пор неприятно зудит, стоит только Сергею появиться в поле моего зрения. Это не любовь, это… непрожитая боль. Так, кажется, говорила мой психолог. Мне нужно было дать себе время погоревать, пройти все стадии принятия и осознания, а потом — отпустить и пойти в новую жизнь, простив и забыв.

Но я не хотела забывать.

Я хотела мести. Поэтому закопала свои чувства до момента, когда смогу реализовать наш с Данте план и с тех пор они превратились в кладбище ядерных отходов, гораздо более токсичное, чем то, что было в самом начале. Стыдно признаться, но весь первый год после потери семьи, в глубине души я надеялась, что однажды Сергей раскается, найдет подсказку, что на самом деле я жива, отыщет меня и все будет так, как я нафантазировала. Только потом, когда я впервые увидела его истинное лицо, все идиотские фантазии исчезли, уступив место болезненному осознанию — я никогда по-настоящему не знала этого человека.

— Валерия Дмитриевна? — после осторожного стука в дверь и моего разрешения войти, в кабинет протискивается Виталина. Кладет на край стола папку и тут же отходит на безопасное расстояние. — Я все исправила.

Выжидаю какое-то время, прежде чем оценить результат ее работы. На первый взгляд чисто, но я иногда прищелкиваю языком и тянусь за карандашом. Не могу отказать себе в удовольствии наблюдать за тем, как она едва ли не обделываться от страха. В конечном итоге милостиво принимаю работу и как бы невзначай бросаю взгляд на настенные чесы у нее за спиной.

— Ну вот, Виталина Сергеевна, у вас есть целых семь минут насладиться законным обедом. На вашем месте, я бы поторопилась.

Когда она вылетает из кабинета, я залпом допиваю кофе, возвращаюсь к ноутбуку и заново перечитываю сообщения Сергея. Он увидит, что я их прочла и что после этого снова была онлайн, и опять не тороплюсь отвечать. Есть вариант, что ему надоест и он переключится на более доступную жертву, и на этот случай у меня тоже есть экстренный беспроигрышный вариант. Но пока ничего не указывает на то, что он готов так просто отступить.

Глава тринадцатая: Лори

Настоящее

До конца рабочего дня, я снова занимаюсь фирмой-прокладкой. У меня уже есть почти целиком готовая схема всех путей ввода и вывода, и остается только снова все перепроверить, чтобы исключить любые ошибки. Но это нужно делать на свежую голову, так что сегодня из офиса уезжаю только чуть позже остальных, предварительно заглянув в кабинет к Андрею — его уже нет на месте, хотя всю последнюю неделю он вообще тут редкий гость. Но когда я уже рулю в сторону дома, Андрей вспоминает о моем существовании.

— Ты где? — слышу в динамике его раздраженный голос.

— Еду из офиса, где, к слову, тебе следовало бы появляться чаще.

— Когда ты будешь? — намеренно игнорирует мои слова. Любимая стратегия Андрея: то, что ему неприятно видеть и слышать — он не видит и не слышит.

— Ну если не застряну в пробке, то через полчаса буду принимать теплую ванну. Хочешь присоединиться и потереть мне спинку?

— Какая ванна?! Ты что — забыла?!

Я моментально перестаю его подначивать и начинаю энергично ковыряться в памяти, пытаясь понять, что такого важного я могла забыть. У меня никогда не было провалов в памяти, если не считать каких-то незначительных мелочей — делала покупки и забыла взять какую-то мелочь, ради которой и устроила шоппинг, и все в таком духе. Но ничего глобального я точно не могла бы забыть.

— О чем ты? Что случилось?

— День Рождения Регины!

А, вот оно что. Абсолютно уверена, что эта мелкая дрянь не звонила мне по этому поводу и не присылала никаких приглашений. Мы с ней испытываем друг к другу чудесное взаимное отвращение, и на месте Регины я бы тоже «забыла» меня пригласить, чтобы не портить праздник созерцанием ее кислой рожи. Но между ней и мной есть существенная разница: День Рождения Регины — это официальный праздник, куда приглашены близкие друзья Завольского-старшего, и очень важно создать правильную картинку единения семьи. Отсутствие невесты его единственного сына — не то, чтобы большая трагедия, но достаточный повод для разговоров. И как бы архаично это не звучало, но бизнесмены очень с осторожностью доверяют свои деньги людям, которые в любой момент могут потерять все из-за семейных дрязг. Регина, тупая овца, наверняка решила просто меня подставить, думая, что мое отсутствие разозлит Завольского-старшего и вобьет между нами клин, но в ее пустой башке даже мысль не промелькнула, что этой выходкой она в первую очередь насрет в его же тарелку.

— Буду через полчаса, — говорю я, резко выкручивая вправо. Если поеду дворами, то вполне успею. — Прикрой меня, скажи, что у меня проблемы с машиной.

Андрей недовольно ворчит, но соглашается.

Завольский-старший живет в поселке, отстроенном рядом с сосновым бором. Эта территория считалась чем-то типа охраняемого зеленого парка, но деньги способны творить чудеса, и так много-много квадратов хорошей земли, вдали от шума дорог и промзоны, превратились в поселок олигархов. Люди сюда приезжают чисто посмотреть на «дорогобогато» и лухари-жизнь, но меня от здешнего колорита реально тошнит.

Просто чудо, что на днях я сдавала в химчистку платье и сегодня его доставили курьером в офис. Переодеваюсь прямо в машине, привожу в порядок волосы и крашу губы ярко-алой помадой — свежий штрих на моем почти не тронутом косметикой лице. Я в принципе не люблю разукрашиваться, как индеец на тропе войны, но минимальный набор все-таки использую — легкий ББ-крем, мазок хайлайтера, коричневая тушь для ресниц. Этого достаточно, чтобы лицо выглядело ухоженным.

— Валерия Дмитриевна, — навстречу моему заезжающему во двор авто выходит один из охранников.

Вежливо распахивает дверь и как бы невзначай окидывает взглядом салон. Как будто я могла привезти с собой бомбу замедленного действия в виде трехэтажного торта. Но это — его работа, и он исполняет ее согласно предписанию, так что я даже почти не в обиде.

В гостиной уже человек двадцать гостей. Я сначала даже удивилась, почему Регина пошла против своей натуры и предпочла домашние посиделки громкой вечеринке с парочкой приглашенных звезд, но за секунду до того, как она замечает мое появление, замечаю ее кислый пустой взгляд куда-то перед собой. Это точно была не ее идея, а предосторожность Завольского — все-таки, его любимая молодая жена носит их ребенка, тут не до массовки на всю ночь.

Отрадно, что настроение Регины падает ниже плинтуса, стоит нашим взглядам встретиться. У нее на лбу написано, что в качестве лучшего подарка она предпочла бы мои вываленные ей под ноги кишки. Но вместо того, что наслаждаться зрелищем моего растерзанной тушки, бедняжка вынуждена натягивать на рожу приветливую улыбку и, на правах хозяйки торжества, идти мне навстречу с распростертыми объятиями. Мы одновременно звонко чмокаем воздух друг у друга за ушами, изображая радушие, достойное чуть ли не лучших подруг.

— Извини, что опоздала, — чувствую, что в моей улыбке от уха до уха чуть больше злорадства, чем я планировала. — Все как с ума посходили с этими елками. Сегодня точно третье декабря на календаре? Ощущение такое, что завтра Новый год.

— Я предпочла бы Новый год и сделать вид, что этого дня просто не было. — Регина трагически закатывает глаза. — Мне двадцать пять, боже, неужели я уже такая старая?!

— Зрелая, моя дорогая, — покрякивает развалившийся в своем кресле Завольский, и жены нескольких его друзей — преимущественно более зрелого возраста — отпускают пару шуток на тему прелестей женского взросления.

— Это просто цифра, — говорю что-то нейтральное, потому что не собираюсь подыгрывать этой тупости.

— А тебе ведь уже двадцать шесть, да? — как бы невзначай уточняет Регина, как будто не она пару месяцев назад налакалась вдрызг на моей вечеринке по случаю этого события. — Как оно там, в мире тех, кому за двадцать пять?

— Прекрасно, — улыбаюсь, изображая криповую версию Чеширского кота, — вчера была на примерке платья — пришлось еще немного ушить платье в талии. У меня какой-то бешенный метаболизм, спасибо Вселенной.

Регине с каждой секундой все тяжелее держать лицо. Она всегда была одержима своим внешним видом, в особенности фигурой, хотя на мой вкус, ее натянутую на голые кости кожу тяжело назвать «фигурой». Но с тех пор, как она забеременела, Завольский буквально помешался — выписал Регине личного диетолога и та, естественно, взялась ее откармливать. Я уже молчу о том, что через пару месяцев, мой дорогой «свекрови» придется вообще забыть о том, что у нее в принципе есть талия.

— Чуть не забыла, — делаю вид, что спохватилась только сейчас, — я отправила подарок с доставкой. Надеюсь, он тебе понравился.

— Доставкой? — не понимает Регина.

— Да. С той, которой ты прислала приглашение на сегодняшние посиделки. Очень оперативно работают.

Она окончательно теряет контроль над лицевыми мышцами, и ее физиономия расплывается во что-то бесформенное. Приходится взять Регину за локоть и как бы невзначай немного развернуть — будет лучшее, если никто из гостей не увидит ее в таком состоянии. Заодно, пользуясь тем, что я надежно прикрыта ее же спиной, шепотом, почти одними нубами, предупреждаю:

— Над самодисциплиной тебе еще работать и работать — кто же вот так сразу превращается в дерьмо из-за одной невинной шутки.

Не дав ей наломать еще больше дров, быстро иду в центр зала. Целую Завольского со всем радушием, и только потом подхожу к Андрею. Вот кому надо еще раз хорошенько проехаться по мозгам, потому что он безобразно относится к своим обязанностям в рамках наших договоренностей. Мужчина, который собирается жениться через пару недель, не будет сидеть, развалившись на диване, и залипать в телефон, когда в поле его зрения попадает любимая женщина. Даже когда я незаметно тяну его вверх, вынуждая подняться и обнять меня за талию, он все равно делает это вымучено. Если бы я могла сделать это прямо сейчас, то врезала бы ему по яйцам, потому что, очевидно, его мозги находятся там бОльшую часть времени.

— Мне бы твою молодость, Андрей — я бы свою бабу обнимал так, чтобы аж визжала! — подначивает один из друзей Завольского — довольно известный в определенных кругах винодел, который в тихую занимается скупкой всего, что плохо лежит и продает это через сеть ломбардов по всей стране. До сих пор не понимаю, что между ними может быть общего, но, кажется, они дружат еще с детства. Вероятно, когда Завольский только начинал свое восхождение, он не брезговал никакими деньгами, в том числе — полученными за краденное.

Я чувствую, как Андрей рассеянно держит ладонь на моей талии, даже не пытаясь прижать к себе и, незаметно скрипнув зубами, что есть силы прижимаюсь к нему бедром, так чтобы это выглядело как его попытка заявить право собственности. Завольский-старший довольно хмыкает, женщины закатывают глаза.

— Мы работаем вместе, — я напускаю почти трагичный вид, — и могу ответственно заявить — ничто так не убивает романтику, как необходимость «выкать» друг другу целый день и строгая субординация. Андрей очень не хочет, чтобы у сотрудников закрались сомнения в его необъективности, и мне, естественно, достается больше остальных!

Я снова бьюсь об него бедром и только со второй попытки до этого придурка доходит, что пора обнять меня посильнее.

— Когда я была секретаршей Лимонова, — говорит самая старшая женщина среди всех присутствующих дам, — он заходил в приемную, бросал на стол пиджак и кричал на весь офис: «Галя, мне срочно нужен минет!» Мне пришлось забеременеть и уйти в декрет, чтобы не сгореть от стыда. Теперь, когда он приходит домой, я кричу: «Лимонов, мне срочно нужны деньги!»

Она нарочно говорит это басистым тоном, и все присутствующие взрываются смехом.

— Если будешь и дальше вести себя как дерьмо, я отменю наши договоренности и твой любимый папочка узнает о «другой» жизни своего сына, — пользуясь случаем, шепчу Андрею на ухо, и он скрипит зубами от бессильной злости. — Пожалуй, надо ему намекнуть присмотреться к тебе поближе — может, хоть это заставит тебя включить мозги.

Его стандартное «ну ты и сука!» тонет в новом взрыве хохота.

Но, кстати, я не шутила — Андрея действительно пора поставить на место, пока он окончательно не сорвал весь мой план.

Глава четырнадцатая: Лори

Настоящее

— Очень не советую больше так делать, — говорю я, когда мы с Региной на пару минут остаемся одни на площадке перед домом.

Завольский с Андреем провожают гостей, и пока у них там чисто мужские разговоры, мы стоим в стороне и изображаем «правильных девочек», которые знают, когда вовремя не лезть под руку. Хотя в этом только моя заслуга, потому что Регина несколько раз порывалась вставить свои нафиг не нужные пять копеек в темы, совершенно ее не касающиеся. Любой другой мужик уже давно бы в крепких выражениях объяснил этой тупой овце, кто она, для чего и где ее место, но Завольский-старший сдувает с нее пылинки, предвкушая скорое отцовство. У него на этой теме какой-то бзик. Интересно, если бы он знал правду об Андрее, то так же стремился бы настрогать в этот мир еще больше своих выродков?

— Мне не нужны советы уборщицы, — фыркает Регина, и порывается снова пойти к мужчинам.

Хватаю ее за локоть и подтягиваю назад как норовистую лошадь. Она нарочито громко охает, Завольский озирается, и я машу рукой, давая понять, что у нас все в порядке и ситуация под контролем.

Регина прекрасно знает, с какой должности начиналось мое восхождение, но называет меня уборщицей нарочно, чтобы унизить. По моему мнению, эта пустышка даже ногтя любой уборщицы не стоит.

— Если ты думаешь, что сможешь вбить клин между мной и Завольскими, то мне жаль тебя разочаровывать. — Я улыбаюсь Андрею, который тоже косится в нашу сторону. Мысленно вздыхаю и, не веря, что собираюсь произнести это вслух, предлагаю мировую: — Нам не обязательно любить друг друга, но мы можем легко уживаться в рамках одной семьи.

Мне насрать на ее хорошее отношение, но, чтобы сосредоточиться на больших делах, я должна быть уверена, что никакая мелкая дрянь не воткнет иголку мне в задницу. Иногда даже у таких бестолочей, как Регина, иногда получается спонтанно организовывать неприятные проблемы.

Будь в ее голове хоть немного мозгов, она приняла бы мое предложение, но ей слишком жмет корона. Регина разворачивается ко мне всем корпусом, выпучивает глаза.

— Уживаться? Думаешь, я не в курсе твоих планов?!

Она не может быть в курсе «моих планов», но я все равно фокусирую внимание на каждом слове, которое вылетит из ее рта.

— У тебя ничего не получится, уборщица.

— Понятия не имею, о чем ты. — Ни один мускул на моем лице не дергается, и Регину это только еще больше раздражает.

— Ой, да брось! Все же прекрасно знают, зачем ты охмурила этого теленка!

В эту минуту я почти жалею, что мы стоим достаточно далеко и из дома разносится музыка. Было бы интересно увидеть реакцию окружающих на ее откровения.

— Мы с Андреем любим друг друга. О каком теленке идет речь? Или ты… — Округляю глаза, разыгрывая театральное удивление, и от возмущения прикрываю рот рукой. — Регина, как ты можешь так говорить о своем пасынке?

— Перед кем ты притворяешься, уборщица? — не в силах сказать ничего адекватного в ответ, Регина снова скатывается в банальные оскорбления. Типичная тактика людей, чей IQ болтается на уровне аквариумной рыбки. — Думаешь, если ухватила сынка, то теперь в шоколаде?

— Боишься остаться без содержания, когда овдовеешь? — интересуюсь я.

— Даже не мечтай, уборщица, — раздраженно шипит Регина, нарочно выпячивая вперед свое пока еще абсолютно невидимое пузо. — Скоро я рожу Юре сына, и вы не получите ни-че-го.

Она медленно, явно подражая героине какого-то фильма, разворачивает перед моим носом средний палец. В общем, типичное поведение для внезапно разбогатевшей хабалки. Как там говорят — можно вывезти человека из дерьма, но дерьмо из человека вывезти невозможно.

— Очень честолюбивые планы. — Я продолжаю намеренно бесить ее своим удавьим спокойствием. — Кажется, мать Андрея тоже думала, что навсегда в жизни Завольского. А потом он сменил ее на новую любовницу. И та тоже наверняка не планировала съезжать из дворца так быстро. Но потом появилась Лиля — и начался новый виток. Ты же знаешь, что случилось с бедняжкой Лилей?

Регина несколько раз моргает глазами, не в силах произнести ни звука. Хотя, должна признаться, участь Лилии (третьей почти_жены Завольского-старшего) действительно вызывает легкий шок. Я видела всего пару фотографий того, что осталось от ее лица, и точно не хотела бы увидеть их еще раз.

— Я устала от тебя, — слегка заикаясь, Регина спешно ретируется с поля боя в дом.

А я с наслаждением вдыхаю морозный ночной воздух и делаю еще одну пометку — навести справки о судьбе бедняжки Лилии, которую, после всего случившегося, Завольский просто вышвырнул из своей жизни, как слишком рано износившуюся вещь. Андрей неохотно упоминал подробности той истории, но его мать однажды распустила язык. Со свойственной всем бывшим обиженным женам злобой, она проболталась, что Завольский выбросил Лилю буквально на помойку, оставил без содержания и отказался оплатить ее пластические операции и реабилитацию, на которых настаивали хирурги. Чтобы хоть как-то поставить девушку на ноги, ее родителям пришлось продать единственное жилье, но ни о какой пластике, естественно, речь уже не шла. После этого следы Лилии затерялись. Если только она жива и в здравом уме, то захотела бы воспользоваться возможностью насолить Завольскому за то, как он с ней обошелся.

Нужно засучить рукава и поглубже засунуть руки в помойную яму этого семейства — там наверняка еще много «вкусного».

Я жду, пока Андрей с отцом, наконец попрощаются с гостями, и подойдут ко мне. Я тут же снова прилипаю к жениху, улыбаюсь на все тридцать два, потому что этот именно то, чего от меня хочет Завольский-старший. Учитывая Андрюшино поведение, он наверняка думает, что его сын — эдакий брутальный самец, а я, как положено бесхребетной влюбленной женщине, выпрашиваю у него ласку. Это именно то, что мне нужно — пока человек убежден, что нашел оправдание странному поведению другого человека, он не будет замечать очевидные сигналы, указывающие совсем на другое «отклонение».

— Может, останетесь? — неожиданно радушно предлагает папаша Андрея. Крепко хлопает Андрея по плечу и того кренит в сторону, так что приходится стать той единственной опорой, которая уберегает его от неминуемого падения. — Вспомнишь молодость, сынок, как таскал одноклассниц в свою койку, а мать ругалась на ваш визг.

Я чувствую, как напрягается спина Андрея, на которой я держу руку.

— Ты правда так делал? — изображаю каплю ревности и, в свою очередь, тоже несильно шлепаю его по груди.

Андрей нервно отстраняется, бормочет, что уже давно никого не таскает в свою постель и предлагает меня подвезти.

— Нет, дорогой, — я изображаю легкое алкогольное опьянение, хотя весь вечер только мочила губы в бокале с шампанским, — сегодня я хочу побыть школьницей.

Мы с Завольским-старшим перемигиваемся и оба смотрим вслед Андрею, который уже на полпути к машине.

— Как продвигается работа? — из голоса папаши тут же пропадает вся игривость. О шкурных делах он любит говорить тоном большого начальника.

— Хочу кое-что доделать в выходные, сделаю последнюю сверку и в понедельник буду готова предоставить вам схему на одобрение.

— Тут такое дело… — Он поглаживает один из своих подбородков, — появилась пара нюансов.

А вот хрен там. О нюансах он сообщил бы мне по телефону. Речь, скорее всего, о дополнительных участниках — сегодня я пару раз замечала, как он уединялся с гостями, и выражение их лиц красноречиво говорило, что обсуждение было напряженным.

— Кто-то еще хочет нагреть государство? — слегка понизив голос, высказываю догадку вслух.

Завольскому категорически не нравится эта формулировка, как и многим из тех, кто предпочитает рисковать, лишь бы не отдать часть прибыли. Есть в этом что-то безобразно воняющее лицемерием.

— Нужно вписать в схему еще кое-кого, — нехотя говорит папаша Андрея.

— Да без проблем, — пожимаю плечами, потому что от количества слагаемых вся схема точно не изменится и не сломается. — Будут некоторые замедления с трафиком наличности, но мы же все взрослые люди и понимаем, что несколько дней задержки стоят того, чтобы накопить на БигМак.

— Не перегибай, девочка. — Он тычет мне в лицо толстым пальцем, как будто это должно сделать угрозу более весомой.

И хоть во мне ни один нерв не ёкает, я стираю с лица улыбку, прошу прощения и повторяю, что схема готова и завтра он сможет в этом убедиться. Завольский довольно крякает, говорит, что приедет в офис в понедельник к трем часам и рассчитывает, что к этому времени все будет готово. Машет Андрею, который уже уселся за руль и поторапливающе сигналит, а мне обещает, что кто-то из его парней пригонит мою машину к моему дому рано утром.

Я не успеваю толком устроиться на переднем пассажирском сиденье, как Андрей резко стартует с места. Охранник у ворот только по чудесной случайности избегает «встречи» с задним мостом внедорожника.

— Ты совсем охренел?! — не могу сдержать эмоции, потому что сегодняшний вечер и так порядком потрепал мне нервы.

— Заткнись! — неожиданно рявкает в ответ он и я на мгновение теряю дар речи.

Жду, пока этот придурок проедет опасный перекресток, на котором он даже не пытается сбросить скорость. Мысленно делаю зарубку больше никогда и ни при каких обстоятельствах не садиться с ним в один автомобиль, и достаю телефон.

— Значит так, Андрей. — Показываю скрытую папку, в которой у меня полным-полно «интересных» фото и видео с его участием. — Либо ты сбавляешь скорость, вспоминаешь о правилах дорожного движения и ведешь себя как хороший мальчик, либо я прямо сейчас отправляю все это твоему отцу. Догадываешься, что будет дальше?

— Ты не посмеешь, — шипит он, до побелевших от натуги костяшек сжимая пальцы на руле.

— Да что ты гоовришь… — Прищелкиваю языком и прикрепляю к сообщению с номером его папаши сразу парочку фото. — У меня сегодня был очень очень ОЧЕНЬ хреновый день, который стал еще хуже из-за выходки твоей конченной мачехи и твоих фокусов. Ты выбрал не лучшее время, чтобы проверять, что я могу посметь, а что — нет.

Андрей послушно сбрасывает скорость.

Я в ответ кладу телефон в карман.

— Если ты не прекратишь вести себя как придурок, весь наш план пойдет к черту, — говорю уже спокойнее, хотя мой внутренний кровожадный кракен требует порвать этого придурка на куски. — У нас был уговор, Андрей, и я из шкуры вон лезу, чтобы соблюдать свою часть сделки. А что делаешь ты? Правильно, вытираешь ноги об все мои старания!

— Я делаю что могу, блять! — В голосе Андрея появляются уже хорошо знакомые мне истеричные нотки. Когда говорят, что мужик ведет себя как баба — значит, он ведет себя в точности как Андрей, и для полной аутентичности образа не хватает только размазанной по роже красной помады и порванных чулок. — Прости, что мне… неприятно… ты же все знаешь!

— Мне насрать, что тебе приятно или неприятно, — обрубаю его припадок, пока он снова не забыл о дороге и не отправил нас обоих на тот свет. — Изображай влюбленного мужика — и этого будет достаточно.

Хотя, я вероятно, и правда прошу невозможного, потому что лучше всех знаю, кто он на самом деле. Невозможно сделать волкодава из чихуахуа. Но даже мелкую собачонку можно разозлить посягательством на сахарную косточку в ее миске.

— Регина вцепилась в твоего отца мертвой хваткой, Андрей. — Я со вздохом отворачиваюсь к окну, изображая обеспокоенность. Пусть не думает, что я все держу под контролем, а то уже и так безобразно расслабил булки. — Ты же понимаешь, что она залетела не от непреодолимой любви к Юрию Степановичу?

— Я знаю, что она надеется заставить отца переписать завещание.

— Для человека, который в курсе ее планов, ты ведешь себя крайне странно.

— А что, по-твоему, я должен делать? Избить ее на глазах у всех?

— А ты мог бы? — В Андрее сто восемьдесят три сантиметра роста, и он неплохо физически выглядит, потому что играет в теннис, занимается плаваньем и пару раз в неделю посещает спортзал, но он точно не относится к тем мужчинам, которые могут поднять на кого-то руку. — Серьезно?

Он удостаивает меня презрительным взглядом вместо ответа.

— Если у твоего отца хоть на минуту закрадутся сомнения в том, что у нас все серьезно, то на этот раз он точно задумается, что может быть не так. Ты уже достаточно испытывал его терпение и доверие.

— Так и будешь продолжать мне угрожать?

— Буду, если это единственный способ заставить тебя быть ответственным. Я знаю твоего отца всего год, но этого достаточно, чтобы понять — он не из тех людей, которые примут свое чадо «таким, как есть». Но если ты мечтаешь о жизни в съёмной зарыганой однушке и работе в Макдональдсе за тридцать три копейки — вперед, ты на верном пути!

Он надолго закрывает рот, и я поступаю так же.

Только когда он высаживает меня около подъезда, наклоняюсь к окну рядом с водителем, как будто собираюсь поцеловать Андрея, и шепотом говорю:

— Просто выполняй свою часть сделки и твоя жизнь будет гладкой, сытой и спокойной, потому что я всегда буду рядом, чтобы прикрыть твою задницу. Но если мне хоть на минуту покажется, что ты снова страдаешь херней — я сделаю тебе очень больно, потому что в отличие от тебя, не собираюсь рисковать деньгами, которые мне платит Юрий Степанович.

По глазам вижу, что собирается снова обозвать меня сукой, но проглатывает оскорбление и сваливает с глаз.

Уже дома я быстро раздеваюсь и первым делом иду в душ. Становлюсь под теплые струи и постепенно повышаю температуру до горячей, от которой краснеет кожа. Не уверена, что это имеет прямое отношение к физиологическим процессами в организме, но этот способ всегда помогает перегрузиться. Как будто вместе с паром из меня выходит и грязь прошедшего дня.

Потом стандартный ритуал — маска для лица, крем для тела, легкий массаж. Подсушиваю волосы, наношу на кончики немного душистого масла и, накинув на плечи шелковый халат, шлепаю на кухню. Завариваю полный заварник чая с земляникой, зажигаю брусок душистого дерева и еще двадцать минут сижу вот так, просто уставившись в пустоту перед собой.

Когда стрелки на часах показывают начало двенадцатого ночи, захожу на сайт знакомств и открываю диалог с Сергеем. Кстати, он онлайн и был на моей странице полчаса назад. Что ж, самое время дать ему маленький пряник за настойчивость.

Рина: У меня был совершенно сумасшедший день.

Добавляю к сообщению короткое видео с видом на океан, в котором хорошо видны мои собственные ноги, живот и треугольник довольно открытых купальных трусиков. Сняла его чуть больше года назад, когда у Данте что-то сорвалось с очередной любовницей и он вывез меня на острова прямиком из заснеженных рабочих будней. У меня целая куча таких видео, из разных стран, на разные случаи жизни. Раз у «Рины» настолько плотный рабочий график, что она не может вернуться в страну ради развиртуализации, значит, должны быть доказательства. На первое время этого достаточно, а долго я в кошки-мышки играть и не собираюсь.

Разглядывая свои не тронутые загаром ноги на полосатом шезлонге, мысленно дорисовываю боковую часть видео, ту, на которой рядом ноги Данте — длинные, мускулистые, загорелые. Он обожал солнце и океан, и редко валялся под зонтиком — все время играл в пляжный волейбол, плавал, наплевав на правила безопасности, катался на водных лыжах. А однажды снял целую маленькую яхту, и мы два дня катались по разным бухтам и ели свежих устриц, которые продавали плавучие торговцы.

В горле образуется противный вязкий ком. Я пытаюсь его проглотить, но он издевательски быстро меня душит. Приходится влить в себя всю чашку с чаем, чтобы хоть как-то протолкнуть в легкие глоток воздуха.

Никогда до той поездки и никогда после, я не чувствовала себя такой счастливой. И даже нарочно притворилась, что отравилась морепродуктами, чтобы растянуть отпуск еще хотя бы на день.

Рука тянется проверить телефон, но я силой воли возвращаю ее обратно.

И даже с облегчением выдыхаю, когда в диалоговом окне на сайте знакомств появляется сообщение от Сергея. Вся бессмысленная меланхолия тут же улетучивается, уступая место холодной логике и расчету.

Сергей: Что у тебя за работа, что можно устать, валяясь на пляже?

Сергей: PS. Ноги просто охуеть!

Я, радуясь тому, что между нами только текст, показываю ему средний палец. Этот мудак даже не посмотрел в мою анкету. Увидел красивую губастую бабу — и встал в боевую стойку. Впрочем, типичная реакция человека, для которого женщины всегда были просто мясом.

Рина: У меня в анкете все написано.

«Рина» должна оскорбиться отсутствию интереса к ней, как к личности. А Сергей должен исправиться и заглянуть в нее поглубже, чтобы попасться на крючок. Развести его на какой-то перепихон (даже виртуальный), не составит труда — я могу за пару дней одними только сообщениями и намеками сделать так, что у него слюна изо рта будет течь без остановки. Но мне нужно, чтобы он развязал язык, раскрыл свою гадкую душу и дал то, что в будущем поможет мне держать его рот на замке.

Из всех троих он единственный, кто может меня узнать. Будет лучше, если у меня в арсенале будет парочка железобетонных аргументов, почему он должен держать рот на замке.

Сергей: Прости, малыш, да, я тупо забыл!

Он присылает смайлик с сердечком.

Мои внутренности покрываются коркой льда. Сколько раз я слышала в точности такие же слова? Сотню? Две? Он не написал мне вечером, хотя мы договаривалась? «Прости, малыш, я совсем забыл!» Не заехал за мной в университет? «Прости, малыш, я совсем забыл!» Забыл о годовщине нашего знакомства? «Прости, малыш, я забыл!» Забыл, что у меня аллергия на клубнику? «Прости, малыш…». И всегда — этот же идиотский смайлик в конце.

Нормальная женщина после второго «забыл» послала бы его на хер, забыла, как страшный сон и была бы абсолютно права. Но я любила, как ненормальная. И со свойственным всем юным идиоткам рвением верила, что он исправится ради меня. Может, не в этот раз, и не в следующий, и даже не после двух, трех, четырех десятков косяков, но когда-то — точно-точно.

Но «Рина» не дура и знает, что в ее профиль Сергей посмотрел только что, после того, того, как его ткнули носом.

Рина: Ты всем девушкам пишешь только потому что они тебя внешне зацепили?

Сергей: В смысле?

— Ты все прекрасно понял, — говорю экрану ноутбука.

Он понял, что попался и вот это «в смысле» — просто чтобы потянуть время и придумать стратегию. Это на дурочку Валерию можно было орать и матерится, потому что она уже была у него в кармане, а со зрелой и норовистой Риной такая хрень не пройдет.

Рина: Ты даже не смотрел мой профиль.

Рина: Просто увидел на фотографиях красивую телку и написал.

На этот раз он не отвечает сразу, но это даже к лучшему, потому что на часах уже за полночь, и я адски хочу спать. Впереди выходные, но я все равно встаю по будильнику ровно пять пятьдесят утра — привычка, которую я культивировала все эти годы.

Ловлю себя на мысли о том, что шесть лет назад, даже после всего, что эта тварь со мной сделала, в глубине души я все равно мечтала о встрече с ним. Это было невозможно, потому что по требованию Данте я обрубила все возможные каналы связи, а потом он запретил мне подсматривать за жизнью Сергея даже через социальные сети. Мне было так хреново, что иногда я просыпалась посреди ночи с болью в груди и мыслью о неминуемой смерти от инфаркта. Но потом, потихоньку, через боль и эндорфиновую ломку, я выкарабкалась из зависимости, которую по ошибке считала любовью. И только потом, когда мои расшатанные «эмоциональными качелями» гормоны пришли в норму, я увидела настоящее лицо человека, которого считала смыслом всей своей жизни.

— Ты уродливая, тупая, озабоченная тварь, — проговариваю вслух, разглядывая аватарку Сергея в диалоговом окне. — Ты сделал шесть ошибок в семи сообщениях, которые написал. Меня от тебя тошнит.

Я испытываю невероятное облегчение, когда захлопываю крышку ноутбука, зная, что буду все выходные мариновать его игнором.

Глава пятнадцатая: Данте

Прошлое

Я приезжаю в спортзал ближе к вечеру, за полчаса до закрытия. Даю девочке на ресепшене пакетик с крафтовыми конфетами из шоколадницы и она, покраснев от смущения, разрешает мне одним глазом взглянуть на мониторы камер слежения, расставленные в трех частях зала.

Валерия занимается с Хмельницким — тренером, который в свое время гоня и натаскивал меня, ставил технику и помогал определиться с тем, какую форму я хочу и что для этого нужно. В прошлом — профессиональный выступающий бодибилдер, с призовыми местами в том числе и на международных выступлениях, а сейчас — просто здоровый пятидесятитрехлетний мужик, который слегка подрасслабился и отрастил небольшой живот. Принципиально не занимается тренерской деятельностью, так что мне пришлось использовать все мое красноречие, чтобы уговорить его взять Валерию. Ну и слегка сыграл на честолюбии — показал Хмельницкому пару ее фоток с намеком, что сделать конфетку из ВОТ ЭТОГО, наверное, сможет только профи.

На видео с камер, которое идет в прямой трансляции, Хмель как раз загоняет Валерию в тренажер для жима ногами, на котором висят четыре пятнадцатикилограммовых блина. Ощутимый вес даже для девочек с приличным стажем тренировок, а Валерия занимается всего пять недель. С любопытством наблюдаю за тем, как она спокойно, без намека на сопротивление, ставит ноги на платформу, убирает ручки и под счет Хмельницкого начинает выжимать вес. Двадцать раз. Потом встает и делает пробежку по опустевшему залу, пока тренер навешивает на платформу еще одну пятнашку. И Валерия так же молча, с упорством носорога, делает еще один подход. Спустя еще два, на платформе висит уже сто кило. Я принципиально бесчувственная скотина, но в ту минуту, когда она, краснее и скаля зубы, выживает явно непосильный вес, что-то внутри ёкает и хочется сказать Хмелю пару ласковых. Но Валерия справляется и он, после отеческого похлопывания по плечу, отправляет ее на кардио.

— Ну как она? — спрашиваю я, расхаживая около той зоны зала, где еще не начались резиновые коврики, и которая официально считается холлом.

Хмельницкий пожимает мне руку, смотрит на Валерию, которая потихоньку бегает на дорожке. Ровно в том темпе, чтобы не свалиться с ног после изнуряющей тренировки, но выжать из своего тела максимум.

— Молодец девка, — немногословен он.

Хмельницкий крайне скуп на похвалу. За год нашего спортивного сотрудничества, максимум, что я от него слышал — «смотри-ка, не сдох». Дословно. Я в принципе не думал, что в его лексиконе есть более основательная похвала.

— Это не слишком круто? — позволяю себе вставить пять копеек, кивком указывая на пока еще не разобранный тренажер.

— Ты поучи меня щи варить, — ворчит Хмельницкий. — Первый раз вижу девчонку, которая не ноет. Вообще. Первый раз выжал ее как лимон. Думал, будет с крепатурой неделю валяться, а она пришла и снова отпахала в ноль. Будет из нее толк. — Он окидывает меня взглядом, кривит губы. — Не как ты, слава богу.

Для Хмеля все мужики, у кого нет ярко выраженной горы мяса — дрищи. Я привык, хотя первое время, пока он гонял меня как школьника, еще что-то пытался ему доказать.

— Обидишь ее, — он сует кулак мне под нос, — сделаю из тебя отбивную.

Я жду Валерию в машине около зала. Она садится рядом, нахохлившаяся и завернутая в шарф до самых глаз, больше похожая на недовольную сову, чем на человека. Всю дорогу молчит, ни разу не тянется к телефону, не просит сменить музыку. В стейк-хаусе даже не притрагивается к меню.

— Ты худеешь, но это не значит, что тебе нужно голодать, — отпускаю легкую иронию, чтобы немного ее взбодрить.

— Я буду стейк форели на гриле, — машинально говорит она. — И любой салат, заправленный лимонным соком.

Видно, что Хмельницкий уже вколотил в нее в том числе и пищевые правила. Возможно, мне только кажется, но ее щеки стали заметно меньше. Не уверен, правда, что стоит озвучивать свои наблюдения.

Я понимаю, что что-то не так, когда Валерия, даже спустя полчаса, так и не прикасается к еде. Даже для вида не пытается поковырять сочный аппетитный стейк. Та сильно переживает, что не может следить за своим бывшим? Если это такой способ заявить протест, то она добьется только противоположного, потому что именно в этом вопросе я буду непоколебим.

— Если ты решила умереть голодной смертью из-за отсутствия доступа к телу Наратова, то это самая большая глупость из всех, которые ты можешь сделать.

— Причем тут Сергей? — Она поднимает на меня потерянный взгляд.

А ведь я не видел ее глаз уже очень давно. В последние недели львиная доля нашего общения приходится на телефонные разговоры. Еще реже мы пересекаемся в офисе, потому что находимся на разных этажах. Да и, чего греха таить, наш с Алиной воскресший из пепла роман, отнимает все мое время и внимание.

Как раз сейчас приходит сообщение от нее: спрашивает, где я и когда мы увидимся, потому что ее посиделки с подружками отменились. Я напоминаю, что сегодня у меня были планы и предлагаю прислать ужин из ее любимого японского ресторана. Ровно через три секунды она снова спрашивает, где я.

— Ты можешь ехать. — Голос Валерии заставляет меня отложить телефон. — Наверное, это что-то важное. У тебя было очень сосредоточенное лицо. Меня не нужно опекать. Ты и так сделал достаточно. Больше, чем кто-либо.

— Если мне нужно будет куда-то уехать — поверь, я это сделаю вне зависимости от твоего великодушного благословения. Ешь, Валерия, или все тренировки коту под хвост.

Она предпринимает попытку разделать стейк, но ей не удается даже это.

Ее руки с приборами так мелко дрожат, что приходится подвинуть к себе ее доску и разрезать мясо на несколько небольших ломтиков. Телефон начинает вибрировать, и я даже не удивляюсь, когда вижу на экране имя Алины. Я не ответил на ее сообщение сразу после прочтения, и она снова себя накручивает. В прошлый раз мы свернули не туда где-то на этом этапе. Нужно обязательно об этом поговорить, но точно не после первой ссоры в нашем новом «витке».

— Я отойду на минуту, а когда вернусь, хочу увидеть, что ты съела не меньше трети. — пытаюсь заставить Валерию взглянуть на меня, но она снова где-то глубоко в себе и ограничивается рассеянным кивком.

Выхожу из ресторана и набираю номер Алины. Меня снова тянет курить — дурная привычка, которую я подцепил именно в период нашего бурного романа. С таким трудом от нее избавлялся, и вот опять в шаге от того, что ни один наш разговор не обходится без лошадиной дозы никотина.

— Ты не ответил, — без вступления набрасывается Алина, как только берет трубку.

— Я занят, солнце. — Делаю вдох и контролирую дыхание. Говорят, так проще справиться с раздражением. — Мы же обо всем договорились, ты должна была провести выходные с подругами, я распланировал свои. Не моя вина, что у тебя все переигралось в последний момент.

Справедливости ради, это я подтолкнул ее к идее побыть раздельно друг от друга. Алина как-то пошутила, что из-за секса со мной скоро растеряет всех подруг, и я ухватился за эту идею. Потому что после нашего воссоединения все эти пять недель мы только то и делали, что трахались, вместе завтракали, потом занимались своими делами, переписываясь почти каждую минуту и снова встречались вечером, чтобы потрахаться

Первую неделю я был просто в угаре — мой член стоял от одного звука ее имени, от самой легкой, почти без эротического подтекста фотки. Потом эмоции немного улеглись, им на смену пришли воспоминания из нашей прошлой жизни, и мы как будто совершили квантовый скачок, вернувшись в ту точку, после которой все начало разваливаться. В итоге сейчас, в конце пятой недели, я чувствую себя так, будто мы не расставались вовсе, и вокруг нас неумолимо сгущается затхлый воздух тех же самых проблем — ее чрезмерная подозрительность, мой ебанутый характер, наши взаимные попытки не уступить свое и вместо этого прогнуть, проломить другого на уступки.

Нам нужно немного свободного пространства.

Или только мне?

— У Машки заболела такса, Олька снова бухая в дрова, — начинает перечислять Алина, хотя мне на хуй не сдались проблемы ее ущербных подруг. Вряд ли она удивит меня тем, что какая-то из них отказалась от снятого на двое суток «люкса» в СПА-отеле из-за непрочитанной книги или потому что пахала над продвижением личного бренда, или просто работала волонтером в приюте для животных. — Марину ее хахаль отвез загород.

Пока Алина перечисляет еще пару имен, я становлюсь так, чтобы через приоткрытую входную дверь видеть столик, за которым сидит Валерия. Она ставит локти на стол, роняет лицо в раскрытые ладони. Ее плечи подрагивают и, кажется, она плачет.

Да что, блять, случилось? Кто-то обозвал ее жирухой в спортзале? Вряд ли, Хмель бы за такое глаза на жопу натянул любому, независимо от массы и гендерной принадлежности. Валерию обидели в офисе? Сука, если так — узнаю, кто, и лично натолкаю полный рот хуев.

— Дим?!

— Я здесь, — спохватываюсь, что прослушал все, что она говорила последнюю минуту.

— Ты меня даже не слушаешь! Ты на своей волне, и до меня тебе нет дела! Снова!

— Алина, я действительно занят. Ты отвлекла меня от важного разговора, чтобы рассказать о проблемах своих подруг, половину из которых я даже в глаза не видел. Прости, но я пытаюсь держать в уме более важные вещи, чем то, кто ебёт Марину и депрессию Кати из-за ее болеющего астмой мопса. — Я снова заглядываю внутрь заведения, но на этот раз Валерия замечает мое внимание и мгновенно пересаживается спиной ко мне. — Черт.

— Я же пытаюсь… просто… рассказывать о своей жизни. — В голосе Алины появляются дрожащие плаксивые нотки.

— Я знаю, поэтому слушаю.

— Очень снисходительно!

Меня всегда бесила этот ее удивительный талант моментально перепрыгивать с одной эмоции на другую — плакать и тут же смеяться, быть милой хорошей девушкой — и за секунду превращаться в оторву. Думал, что со временем научусь предугадывать эти скачки и смогу обходить острые углы, но на данный момент мне ни разу это не удалось.

— Ты определенно хочешь поругаться, — озвучиваю напрашивающийся вывод.

— Нет, Дима, просто в очередной раз охуеваю от твоего безразличия!

— Прости, солнце, но мне реально насрать на всех твоих подруг. К моему отношению к тебе это не имеет никакого отношения, и если бы речь шла о геморрое твое любимого попугая, я бы, конечно, впрягся.

Я не собирался иронизировать, получилось как-то само собой.

— Я не виновата, что тупая овца и не могу поддержать разговор о твоих финансовых планах на следующий год! — На заднем фоне хорошо слышен чпокающий звук пробки, бряцанье стекла о стекло.

— Алина, ты обещала, что завязываешь, — предупреждающе хриплю в динамик.

— Ты обещал, что на этот раз все будет по-другому!!! — Она так орет, что приходится отодвинуть телефон подальше от уха, чтобы не оглохнуть.

— Это тоже пообещала ты.

В тот день, когда я сначала позвонил ей, а потом забрал из клуба, мы до самого утра просто сидели в моей машине и разговаривали. Вообще обо всем, обсуждали цвета проезжающих мимо тачек, форму ее ногтей, прошлое лето, планы на Новый год. Единственное, о чем мы точно не говорили — это о нашем прошлом друг без друга. Прошло чуть двух лет с момента, как она застала меня в постели с другой женщиной и, хоть это небольшой срок, мы оба успели натворить дел. Таких дел, обсуждение которых было бы равносильно новой ссоре.

Но я точно помню, что ни в ночь нашего примирения, ни после того, не давал никаких обещаний. Потому что не хотел загадывать наперед и не хотел торопиться. Хотя, вряд ли оказаться в койке на следующий день подходит под это определение.

Во рту горчит от мысли, что я снова пустил все на самотек, погнал по прямой, потому что не захотел сбросить скорость на нужном повороте.

— Ты сказал, что мы все исправим! — Я слышу, как она плачет в трубку.

— Алина, пожалуйста, успокойся. Давай ты сейчас просто ляжешь спать, а я завтра утром…

— Утром? Почему не сейчас, Дим?! Кем ты так страшно занят, что не можешь приехать к своей девушке?!

Понеслась.

Прошлый я послал бы Алину на хуй и бросил трубку. И забыл бы о ее существовании на неделю-другую, дал повариться в собственной истерике, остыть, испугаться, понять, что она во мне нуждается. А потом просто разрешил бы ей снова приползти в мою жизнь. И так раз за разом. Со временем промежутки «воспитания одиночеством» становились все больше, душевные терзания — все тише. Я очерствел настолько, что в периоды нашего очередного разрыва просто шел и снимал других девушек, искренне чувствуя себя свободным. Алина уходила в загул — это был ее способ избавиться от проблем и пережить горе. Но мы всегда снова возвращались друг к другу: бурно выясняли отношения, устраивали марафон миролюбивой ебли, и через несколько недель все снова повторялось.

Только потом, когда расстались окончательно, я остыл и начал смотреть на вещи трезво, без искажающих проекций, до меня дошло, что мы оба просто подсели на этот адреналин — нам нравился бурный секс, страсть, то, как мы могли послать друг друга матом, а через секунду я уже срывал с нее трусики. Но нам не нравилось быть друг с другом «в состоянии покоя».

— Я ужинаю со своей хорошей знакомой, — признаюсь как есть. Я ничего не обещал Алине, но пообещал себе, что больше никогда не буду замалчивать ту часть правды, которая может ее расстроить. В конечном итоге, это привело только к тому, что я стал лжецом ради ее боли замедленного действия. — Она на меня работает. Она сирота, и я должен ее отцу.

На том конце связи на удивление тихо.

— У меня есть обязательства по отношению к другим людям, Алина, не только к тебе. Я хотел, чтобы ты хорошо провела время в эти выходные, потому что тебе нужно отдохнуть и восстановиться. Езжай сама в этот чертов СПА — джакузи, массажи, ароматерапия.

— Одна? Ты хочешь, чтобы я поехала туда одна?

Она переспрашивает это таким тоном, как будто я предложил завалиться на свингер-вечеринку.

— Да, Алина, одна.

— Ты приедешь ко мне завтра? Или в воскресенье?

— У меня уже все распланировано, солнце. — Пытаюсь быть чутким насколько это возможно. Я знал, что нам будет очень непросто начать все заново, глупо теперь оставлять ее один на один со своими проблемами. — Я просто хочу, чтобы ты отдохнула и провела время в свое удовольствие. Хочешь что-то заказать — заказывай, я за все заплачу.

— Она правда просто твоя знакомая? — не верит Алина. — Девушка, с который ты сейчас проводишь время?

— Правда. — Усмехаюсь, потому что даже мысленно не могу связать нас с Валерий во влюбленную парочку. Вселенная еще не создала такую реальность, где подобное было бы возможно. — Тебе не о чем беспокоится, солнце.

— Ну, тогда… наверное… Мне в самом деле стоит поехать и…

— Точно стоит, — подталкиваю ее к уже принятому, но пока не озвученному вслух решению.

Мы говорим друг другу несколько обязательных нежностей и прощаемся. И хоть Алина об этом не просит, я обещаю прислать ей селфи из своей абсолютно пустой постели, чтобы она ни о чем не переживала.

Мы справимся. Будет трудно, но у нас все получится.

Когда я возвращаюсь в зал, тарелка Валерии по-прежнему нетронута. Только один из ломтиков символически наколот на вилку, но она даже не попыталась от него откусить. Максимум, что она съела — пару помидоров и перепелиных яиц из салата.

Кажется, нужно просто идти ва-банк.

— По какому поводу эта голодная забастовка? — В отличие от нее, я чувствую приподнятое настроение и с наслаждение отправляю в рот кусок своего стейка. Мясо уже почти остыло, но осталось таким же сочным и аппетитно пахнущим дымом. — Я не буду спрашивать второй раз. Если тебе обидели в офисе — я все равно узнаю.

— В офисе все хорошо, — торопливо говорит она.

— Значит, что-то произошло на тренировках? — На минуту у меня закрадывается сомнение, что Хмельницкий где-то перегнул палку. Он тренировал парочку выступающих девчонок, но все-таки в основном специализировался на мужиках, и никогда не миндальничал.

— Сегодня День рождения у… папы, — набравшись сил, признается Валерия.

И сразу как будто сдувается. Она похожа на одинокий, забытый воздушный шар из фольги, который болтается где-то под потолком уже почти пустой и смятый, но продолжает держаться на последних каплях газа. Может поэтому мне так сложно в первую минуту найти какие-то правильные слова.

— Полгода назад мы всей семьей сидели в похожем месте, — рассказывает Валерия, рассеянно окидывая взглядом соседние столы и стулья, как будто это имеет какое-то значение. — Мама, папа, я… Сергей. Отмечали мою сданную на «отлично» сессию. Папа сказал, что собирается взять отпуск на свой юбилей и отвезти нас всех в снежные горы.

Она снова закрывает лицо ладонями и мотает голой, как будто из последних сил отбивается от болезненных воспоминаний.

— А Сергей пообещал, что бросит меня в сугроб, — бормочет сквозь пальцы. — Мама говорила, что хочет плед овечьей шерсти, ручной работы, чтобы теплый. Это было всего полгода назад, понимаешь? Шесть месяцев назад.

Я жопой чувствую, что еще немного — и у нее случится истерика, и не придумываю ничего лучше, чем рассказать свою историю знакомства с ее отцом.

— Первый раз я увидел Гарина когда мне было восемь.

Она вскидывается и с непониманием смотрит на меня покрасневшими опухшими глазами.

— Моего папу?

— Ну это для тебя он папа, а для меня — меценат Гарин. Он приезжал к нам на елку на Рождество.

— К вам? — до сих пор не понимает Валерия.

— Я детдомовский.

Обычно люди очень по-разному реагируют на ту правду о моем детстве, которую я предпочитаю не упоминать всуе. Не потому что стыжусь своего голодного босятского прошлого, а потому что не горжусь теми поступками, которые приходилось совершать на тернистом пути выживания.

— Отец занимался благотворительностью, да. — Валерия шмыгает носом и с благодарностью принимает из моих рук бумажный носовой платок. С тех пор, как Алина вернулась в мою жизнь, у меня эта дрянь растыкана буквально по всем карманам. — Но я не знала, что он сам куда-то ездил.

— Возможно, мой детдом был такой особенный.

Я чувствую внутренне сопротивление глубокому погружению в собственное прошлое, но она хотя бы перестает плакать и буквально заглядывает мне в рот в ожидании продолжения. Есть какая-то жизненная несправедливость в том, что цена утешения другого человека — причинение боли другому. Но та встреча с Гариным стала для меня судьбоносной, и в глубине души я знал, что рано или поздно придется вернуть долг. Даже если я не просил взаймы.

В тот день меня, как обычно, снова побили старшие мальчишки. Воспользовались тем, что все воспитатели заняты на утреннике по случаю визита нашего благодетеля, загнали в угол и отлупили так, что на мне в прямом смысле не осталось живого места. Потом старший, Садовой, снял штаны и обоссал меня с ног до головы, остальным эта идея понравилась и в итоге я валялся в том вонючем углу, в луже чужой мочи и у меня даже не было сил отползти. А звать на помощь я тупо боялся — до этого дня меня гонял только Садовой со своими прихвостнями, а после такого унижения я наверняка стал бы заслуженной целью для издевательств абсолютно для всех.

Там меня нашел отец Валерии.

Он всегда казался мне просто невероятно огромным — как Гулливер, хотя потом я много раз видел его в газетах и по телеку, и он всегда был примерно одного роста с большинством мужчин. Думаю, все дело в обстоятельствах нашего знакомства — когда он накинул на меня свой пиджак, взял на руки и понес в медпункт, я чувствовал себя так, будто парил над горами. А еще меня поразило отсутствие брезгливости. Я был весь мокрый, валялся в луже характерного желтого цвета, но Гарин ни разу даже не поморщился. И всю дорогу, пока нес меня, приговаривал, что я сильный и еще всем им покажу. Тогда я был очень болезненным и худым — буквально, как скелет. На обследовании в поликлинике у меня нашли отклонения в работе сердца — какая-то мышца внутри него была дистрофичной, неразвитой и поэтому слишком короткой. Меня иногда беспокоили неприятные приступы сердечного ритма, но никаких других проблем, а тем более боли, никогда не было. Но от физкультуры меня отстранили ради перестраховки, а когда я пытался ввязываться с игру в футбол или баскетбол во дворе с другими мальчишками, тут же как из-под земли возникала какая-то воспитательница, давала мне подзатыльников и отправляла заниматься чтением. Со временем, все привыкли что меня можно безнаказанно пиздить и отвешивали оплеухи даже когда я был в библиотеке или в столовой.

Никто и никогда не говорил мне, что я сильный и могу дать сдачи. В моей голове даже мысли такой не возникало. Единственное, о чем я в то время мечтал — что однажды стану невидимкой и смогу спокойно ходить везде, где захочу, не боясь получить по роже просто потому, что в меня не попал чей-то плевок.

Я рассказываю все это Валерии, чувствуя себя мазохистом, который добровольно ковыряет болезненный гнойный нарыв на мошонке. Вся херня в том, что она первая, кому я вскрываю правду о своем детстве во всей его «красоте».

Мне никогда и ни с кем не хотелось разделить эту боль. Даже когда в прошлом наши с Алиной отношения были на самом пике и был уверен, что нашел любовь всей своей жизни, мне даже в голову не приходило рассказать ей настоящую правду о себе. Для Алины, как, впрочем, и для остальных, я был просто ребенком из многодетной семьи, которого однажды взяла на воспитание далекая сердобольная родственница, и только благодаря ей я стал человеком. «Родственница» скончалась как только я встал на ноги, а все контакты с семьей, само собой, потерялись по времени. До сегодняшнего дня я иногда и сам ловил семя на мысли, что верю в эту легенду. Я готов был поверить во что угодно, что было хоть на каплю приятнее детдомовского прошлого.

— Гарин принес меня в медпункт и стоял над медсестрой, пока она не осмотрела меня с ног до головы. — Я слегка кривлюсь, вспоминая, как она от страха болезненно сильно прошлась по моим синякам, проверяя, целы ли ребра. Даже странно, что у меня тогда сломанной оказалась только рука, да и то чуть выше локтя и без осложнений. Чувствовал я себя так паршиво, будто мое тело пропустили через жернова. — Потом послал ее за чистой одеждой для меня, а сам остался сторожить. В медпункт зашла заведующая, начала извиняться за мое поведение и намекнула, что дети годы и все ждут только его. А Гарин сказал, что…

— … «Я не люблю показуху ради показухи», — в унисон со мной говорит Валерия, и мы обмениваемся понимающими улыбками.

Да, он сказал именно так. И еще добавил, что его деньги все равно уже на счете заведения и ничего страшного не будет, если дети вместо утомительных танцев и чтения стихов просто хорошо проведут время. Заведующую это очень удивило. Она попыталась выдернуть его к себе в кабинет на «вкусный чай с конфетами», но Гарин снова отказался, хотя, когда она уже почти закрыла дверь, попросил принести чай и конфеты в медпункт. Их принести через минуту. Он предложил мне, но у меня так болела разбита в хлам челюсть и так распух язык, что любая мысль о посторонних предметах во рту моментально вызывала у меня отторжение. Гарин дождался, когда вернется медсестра, настоял на том, что меня нужно обследовать в нормальной больнице и меня сразу же туда отвезли. В красивую дорогую больницу, где я впервые узнал, какого на самом деле цвета должны быть белые стены. В палате Гарин навестил меня еще раз и именно тогда сказал слова, которые, как я теперь знаю, определили мое будущее.

— «Ты никогда не научишься давать сдачи, пока не попробуешь дать сдачи», — произношу вслух, и как будто даже в точности воспроизвожу его интонацию. — Он так сказал.

Валерия смотрит на меня во все глаза и на мгновение как будто собирается броситься на шею или сделать что-то типа того, но потом снова обессиленно прячет лицо в ладонях и за нашим столом надолго воцаряется тишина. Это еще не конец истории, потому что после того, как ушел Гарин, появился его охранник с новой чистой одеждой, сумкой с вещами на первое время, ноутбуком, оплаченной на полгода вперед сим-картой, простым, но новым кнопочным мобильным телефоном и приличной суммой денег, которую я нашел во внутреннем кармане без каких-либо указаний о том, как всем этим распорядиться. Мне было восемь, я был круглым сиротой-подкидышем, без шансов разыскать своих биологических родителей, хотя такая мысль не приходила мне в голову даже в минуты полного отчаяния. Во всем огромном мире у меня был только я и четкое осознание того, что следующая порция таких побоев может стать для меня фатальной.

Но я так и не решаюсь сказать Валерии о том, что деньги ее отца повлияли на мое будущее гораздо больше, чем его слова. Потому что смысл слов я понял гораздо позже, когда был сыт и здоров.

— Папа был хорошим человеком, — странным отстраненным голосом говорит она, как будто вышла из генерирующая эмоции часть ее организма. — Он всегда помогал… насколько мог.

Мне нечего на это ответить, потому что то был первый и единственный раз, когда я столкнулся с Гариным. С тех пор мы никак не пересекались и, хоть я всегда помнил, кто именно выписал мне пинок в сытую жизнь, у меня даже мысли не возникало поинтересоваться жизнью своего благодетеля. Но когда судьба столкнула меня с Валерией, и я узнал, чья она дочь, все встало на свои места. Может быть, Гарин спас того трусливого мальчишку только для того, чтобы он встал на ноги, окреп и заматерел, и много-много лет спустя, точно так же протянул руку помощи его же собственной дочери.

— Мы можем уехать отсюда куда-нибудь, — делаю жест рукой, как бы предлагая на выбор любую точку мира на карте. — Возможно, есть место, где ты хотела бы вспомнить о нем.

Валерия уже не стесняется слез, дрожащими пальцами снова и снова вытирает мокрые дорожки на щеках и подбородке. Но моя идея заставляет ее задуматься. Да я и сам слегка гружусь этим внезапным приступом сочувствия — я так старательно культивировал в себе безразличие к эмоциям окружающих, что в какой-то момент перестал их чувствовать даже когда это было необходимо. С Алиной мне это очень мешало, хотя изредка, особенно когда она начинала творить неадекватную херню, ей неплохо удавалось раскачать меня на злость. То, что я чувствую сейчас по отношению к Валерии точно не жалость и не имеет ничего общего с желанием покормить бездомного котенка. Я как будто… вижу в ней восьмилетнего себя. Или мне просто хочется продолжать играть в Бога и превращать грубый кусок гранита в нечто прекрасно-холодное?

— Может быть, в парк? — Валерия еще плохо ориентируется в здешних достопримечательностях, поэтому находит сохраненных фото хорошо знакомый мне пейзаж с видом на площадь с фонтанами. — Папа любил воду. Иногда брал меня прямо посреди ночи, и мы шли к морю. Но здесь… нет моря…

— Поехали.

Она встает, но ее сильно штормит от усталости и эмоций, и я, неожиданно для самого себя, беру ее за руку. Валерия вздрагивает, когда наши пальцы соприкасаются и на какое-то мгновение этот первый телесный контакт превращается в сцену из немого кино — мы смотрим друг на друга с таким количеством вопросов и эмоций в голове, что это проще оставить как есть, чем пытаться проговорить. После короткой заминки, как будто ей нужно было убедиться, что я не одерну руку, неуверенно сжимает пальцы вокруг моей ладони. Послушно идет за мной к выходу, дает усадить себя на переднее пассажирское сиденье, дает пристегнуть ремень безопасности. Какого хрена я творю? Половину дороги, которую мы проводим в абсолютной тишине, я пытаюсь вспомнить, когда меня в последний раз так накрывало телячьими нежностями и ни хрена не могу вспомнить. Алина всегда жаловалась, что я бесчувственная тварь и мне приходилось сублимировать для нее заботу, но каждый раз это давалось с трудом — приходилось постоянно быть «на стреме», чтобы не пропустить момент приобнять ее, чмокнуть в нос, отпустить подходящую романтическую фразочку.

Но я абсолютно уверен, что никогда и никогда не любил так, как Алину. И после нашего разрыва смирился, что мой мир без нее окончательно заледенеет. Но Валерия…

Я украдкой поглядываю на нее, пока она безмятежно дремлет, свесив голову на плечо. Она действительно заметно сбросила — на щеках появились острые тени, обозначились скулы и настоящая форма подбородка, но я по-прежнему не считаю ее хоть сколько-нибудь привлекательной. Ничего во мне не хочет попробовать на вкус ее губы, ее близость не заставляет член напрягаться от предвкушения. Но сегодня она стала той темной лошадкой, которая, неожиданно даже для меня, обскакала Алину.

Меня так погружают эти мысли, что когда приезжаем на место, я долго не решаюсь разбудить Валерию. Просто как придурок разглядываю ее расслабленное во сне лицо и как иногда подрагивают ресницы, прислушиваюсь к ровному спокойному дыханию. Понятия не имею, сколько еще это могло бы продолжаться, но из авто, которое паркуется рядом, вываливается шумная компания и Валерия тут же вскидывается, разбуженная женским смехом. Она рассеянно отрет глаза, осматривается и начинает бормотать извинения за то, что уснула.

Я снова молча выхожу из машины, так же уверенно беру за руку и веду по дорожке на тот холм с ее фото. Уже давно стемнело, время года тем более и не способствует таким вылазкам, но я хочу хотя бы как-то скрасить этот день. В память о человеке, который не побрезговал испачкать свой дорогой костюм об грязного безродного пацана. В память о той наивной девчонке, которая писала моральному уроду длинные эмоциональные сообщения, мечтала о ёлке, коте и толстой неуклюжей собаке. В память о собственном детстве, которое я почти и не вспоминал до сегодняшнего дня.

Мы садимся на свободную лавочку, но спустя пару минут, обдуваемые ветром со всех сторон, пододвигаемся друг к другу в поисках тепла. Я не сразу понимаю, почему вдруг «оживает» моя рука, обнимает Валерию за плечи, а нос хочет уткнуться в ее растрепанные после спортзала волосы.

— Он так любил жизнь… — еле слышно говорит Валерия. — Он так любил эту проклятую жизнь…

Отчаянно, как испуганный зверек, обнимает меня в ответ и долго рыдает навзрыд.

И до меня вдруг доходит, откуда этот внезапный приступ эмпатии. Она сейчас — это восьмилетний я в той грязной луже. Мне было так же больно как Валерии, и точно так же, как она, я не понимал, как мир может быть таким беспощадным.

— Больше никто и никогда не заставит тебя страдать, — говорю куда-то ей в макушку. Вряд ли Валерия слышит, но это и не важно.

Я научу ее не чувствовать боль.

Я покажу ей, каким понятным и удобным может стать мир, когда в сердце не остается места для сочувствия, угрызений совести и любви.

Есть такие милые забавные зверьки, похожие на мартышек, но с огромными глазами и размером не больше кокосового ореха. Ведут ночной образ жизни и на первый взгляд кажутся абсолютно безобидными, но у них во рту есть ядовитые клыки. Один укус, конечно, не убьет, но доставит кучу неприятностей и может даже уложить на больничную койку. Но людям все равно очень хочется держать дома забавную зверушку, и браконьеры просто вырывают малышам их единственное оружие. Большинство зверушек не переживают этой варварской процедуры и сдыхают в муках. А единиц, которым повезло больше, распродают на черном рынке, чтобы они превратились в безвольных клоунов ради чьей-то потехи.

Валерии тоже с мясом выдрали зубы, забрали из родной среды обитания и бросили подыхать в чужом, незнакомом мире. Но я постараюсь сделать невозможное и помогу ей отрастить новые ядовитые клыки.

Уверен, моей маленькой Лори понравится эта трансформация.

Глава шестнадцатая: Лори

Настоящее

Выходные — это что-то моего личного чистилища. Среди недели я так загружена работой, что времени нет даже на набор стандартных женских дел: маникюр, педикюр, массаж, бьюти-процедуры. Я живу в мире людей, где все эти вещи обязаны быть в обязательной рутине любой женщины. Лично мне бы хватило только планового посещения врачей раз в полгода, визиты к стоматологу «по потребности» и ухода за ногтями, потому что неухоженные руки — этой мой личный триггер. Все остальное у меня и так в порядке, потому что я не ленюсь ухаживать за лицом и волосами ежедневно. Но я все равно вынуждена

В субботу рано утром за окном на удивление отличная погода. В шесть утра еще довольно темно, но ветра нет, земля сухая — выпавший пару дней назад первый снег растаял, лужи подсохли и небо намекает на солнечный день. Так что не раздумывая влезаю в термобелье. Накидываю сверху теплый спортивный костюм и отправляюсь на пробежку. Около выхода из лифта сталкиваюсь с Нинель Петровной — тучной румяной хозяйкой двух стареньких мопсов. Они так хрипят, что, наверное, уже перебудили половину жильцов, но я спокойно жду, пока вся троица, не спеша и вперевалку, спустится по лестнице до двери.

Я люблю утренние пробежки. Сорок минут чистого кайфа до приятной горячей боли в мышцах, которая разогревает тело и проветривает голову от разных глупостей, которые иногда приходят туда во сне. В последнее время мне часто снится прошлое — та жизнь, о которой я стараюсь не вспоминать. Снится мама в гостиной у камина, с вязанием на коленях — не зло ворчит, что я никак не хочу освоить хотя бы азы владения спицами. Снится папа, но он редко что-то говорит.

Но сегодня мне приснилась наша с Сергеем свадьба. Я даже во сне ненавидела себя за то, что крохотной частичке меня хотелось навсегда остаться в мире грез. Поэтому сегодня я бегаю дольше обычного, до тех пор, пока не падаю без сил на скамейку. Долго восстанавливаю дыхание, заново прокручивая в памяти слишком живые образы: я в белом платье, Сергей — в строгом темно-сером костюме, гости, хлопушки, музыка, цветы… И вся моя семья за праздничным столом. Сергей перестал мне сниться в первый год моей «новой жизни» и даже потом, когда мы сталкивались нос к носу, мое подсознание крепко держало оборону от его нового вторжения.

Я знала, что стоит нам снова вступить в диалог — что-то обязательно случится.

И хоть обычно я быстро забываю сны, и через час после сна они превращаются в едва уловимые воспоминания, Сергей торчит в моей голове, словно заноза. Даже когда я пытаюсь расслабиться на массаже, он по-прежнему там — весь из себя, улыбающийся и очаровывающий всех вокруг. А ведь он никогда не был красавцем в прямом смысле этого слова, и тем более в нем не было ничего такого, что я всегда подсознательно искала в мужчинах. Среднего роста, с небольшой полнотой, но вполне симпатичными крепкими плечами. Стандартная короткая стрижка, небольшая щетина вокруг рта и на подбородке. Я бы вряд ли обратила на него внимание, столкнись мы случайно на улице. Но, оглядываясь назад уже с учетом моего теперешнего опыта, я понимаю — наша встреча не была случайной. И в тот момент, когда Сергей «ненарочно зацепил меня плечом» в торговом центре», он уже все обо мне знал, и каждое произнесенное им слово било точно в цель.

В спортзале — в выходные я люблю тренироваться в первой половине дня — ожидаемо малолюдно. Несколько женщин в возрасте ходят на дорожке, здоровый «лифтер» ревет около штанги и еще пара девчонок растягиваются в зоне для кардио.

Секвойи нет. И той губастой, вместе с которой он ушел в прошлый раз — тоже. Это вообще ничего не значит, и абсолютно ни на что не может указывать, но мне кажется, что они неплохо проводят время вместе.

Пока массажистка старательно разминает все мои натруженные мышцы, снова прокручиваю в голове схему для Завольского — это помогает отвлечься от раздражающих мыслей. Я так хорошо ее изучила, что мне не нужны бумажки и графики, чтобы еще раз пройтись от одной точки до другой. Все будет работать как часики. По крайней мере — какое-то время. Это очень кстати, что Завольский притащил дружков, потому что, когда все они попадут на бабки, никакая старая дружба не защитит его от предъяв.

— Все хорошо? — с беспокойством интересуется моя массажистка, потому что после сеанса я не сразу слезаю с кушетки, и какое-то время продолжаю лежать мордой в дыру.

— Да, просто не выспалась, — говорю я, нехотя свешиваю ноги и прошу найти для меня еще одно окно в ее плотно расписанном графике. — Немного спина побаливает.

По дороге на маникюр заезжаю за двойной порцией американо с молоком, и пока жду заказ, замечаю знакомое женское лицо за окном.

Жена Константина — Оксана. Уже декабрь, но на улице не настолько холодно, чтобы закутываться в платок и натягивать мешковатый пуховик, как будто купленный на барахолке. Угорич держит жену в ежовых рукавицах, но я никогда не видела ее в дешевых тряпках.

— Ваш кофе, — зовет барриста, и я жестом даю понять, что заберу стаканчик через минуту.

Становлюсь так, чтобы не бросаться в глаза за искусственным фикусом, и внимательно за ней наблюдаю. Это один из отдаленных районов города, еще малозаселенный и инфраструктура здесь только-только начинает развиваться, именно поэтому я езжу сюда на маникюр — меньше шансов наткнуться на кого-то из знакомых, можно просто расслабиться и поучаствовать в обычной женской болтовне вместе с другими посетительницами. Так что со мной все понятно, а вот что здесь забыла жена Угорич, да еще и в такой маскировке? Инкогнито посещает заседания книжного клуба или кружек садоводов? Я успеваю отодвинуться, когда она крутит головой и, как будто чувствует наблюдение, заглядывает в витрину кафе. Но потом снова резко поворачивается.

Рядом появляется высокий статный мужчина, одетый в такую же простую куртку и джинсы. На вид ему немного за сорок, максимум — сорок пять, хотя даже в простой одежде выглядит довольно импозантно из-за легкой седины на висках и аккуратной классической стрижке, которая делает его похожим на учителя или преподавателя вуза. Они стоят друг напротив друга и о чем-то разговаривают, но как бы я не пыталась прислушиваться — разобрать хоть что-то через толстое стекло и играющую в кафе музыку, абсолютно нереально. Но если присмотреться, то по невербальным сигналам, которые подают их тела, можно предположить, что они вряд ли обсуждают высшую математику или спорят о вопросах экологии. На мгновение мне кажется, что они зайдут внутрь, но мужчина кивает на противоположную сторону улицы и после небольшой заминки, Оксана отвечает согласием. Наблюдаю за парочкой, пока они переходят дорогу, стараясь не упускать из виду ни одной детали. Они так нарочито держатся друг от друга на расстоянии, что вопрос о степени их близости возникает сам собой. Обычно друзья, даже если они противоположного пола, не шарахаются друг от друга. Хотя, если вспомнить, что за тиран Угорич…

И все же, когда на пешеходный переход неожиданно вылетает легковушка, спутник Оксаны инстинктивно хватает ее за локоть и оттягивает себе за спину, а она в это время держится за его плечо. Возможно, я вижу то, чего нет, но они ведут себя как парочка любовников. Или людей, которые готовы в любой момент сделать вид, что абсолютно незнакомы.

Они заходят в пиццерию как раз напротив кофейни, в которой я прячусь. Можно зайти туда и сделать вид, что моя появление — чистая случайность, но чего я добьюсь? Просто спугну сладкую парочку, и они станут еще осторожнее? И по большому счету — какое мне дело до того, с кем Оксана наставляет рога своему благоверному? В моем списке мести она не значится ни в одном из пунктов.

Данте отругал бы меня за такие мысли. По его мнению, любая интересная информация должна быть изучена и положена на полку до времен, когда может пригодится. Я раздумываю, не написать ли ему о своем маленьком открытии, но прихожу к выводу, что для начала нужно узнать еще хоть что-то. Поэтому беру свой кофе, прошу принести мне фирменный чизкейк без сахара и занимаю столик у окна, откуда хороший вид на вход в пиццерию. Успеваю выпить и вторую чашку, когда наконец, эта парочка выходит. Быстро расплачиваюсь и выхожу на улицу. В другое время, было бы очень проблематично не привлекать внимания на широком открытом проспекте, но в преддверии рождественских праздников повсюду елки, надувные Санта-Клаусы, картонные снеговики и другие предметы, лавируя между которыми я легко остаюсь незамеченной.

Они по-прежнему держатся на расстоянии, но уже немного потеряли бдительность и изредка прикасаются друг к другу то плечом, то как бы невзначай — тыльными сторонами ладоней. Если нарочно не присматриваться, то парочка выглядит просто как болтающие о том о сем внезапно встретившиеся бывшие одноклассники. Но дьявол в деталях, а я вижу их предостаточно, чтобы окончательно убедиться в истинном характере их отношений — зашуганная жена тирана Угорич завела любовника. Да еще и совсем обычного, не бандита и не олигарха. Если Константин когда-то узнает об этом, готова ставить на то, что факт нищебродского любовника разозлит его куда больше, чем измена в принципе.

На всякий случай, делаю пару фото. Ракурс так себе, но на одном, если увеличить и пройти любым улучшающим качество приложением, лицо Оксаны будет прямо в кадре. Чего нельзя сказать о ее спутнике, но я надеюсь разузнать о нем другими способами. Понятия не имею, как мне могут пригодится эти фото и пригодятся ли вообще, но в той сложной многоходовке, которую я разыгрываю, никакая информация не будет лишней. Тем более, что Угорич — номер два в моем списке «смертников».

Любовники прощаются около метро — несколько минут обмениваются словами и улыбками, потому что оба хотя оттянуть расставание. Потом Оксана, набравшись смелости, придвигается к мужчине, стремительно чмокает его в щеку и спускается в подземку. А мужчина, наспех выкурив сигарету, идет дальше. Я тоже иду за ним. Несколько кварталов, до новенького автосалона, куда он заходит через служебный вход. А вот это уже интересно.

Выждав какое-то время, захожу внутрь, на ходу придумывая легенду о том, что мне срочно нужно авто, но не простое, а «эдакое». Но вместо любовника Оксаны мне навстречу выходит молодой парень и тут заученными манипулятивными фразами пытается втереться мне в доверие. Кое-как поддерживаю общение, даже сажусь в несколько авто, на ходу придумывая новые задачи и причины, почему то не так, и это — не мое. В салоне появляются новые посетители, но и к ним выходит другой консультант. Тот мужик как сквозь землю провалился. И как раз, когда я уже всерьез подумываю над тем, чтобы устроить театральный скандал и потребовать нового сотрудника, из глубины зала появляется он.

Мысленно мне даже хочется присвистнуть от такой разительной трансформации. На смену дешевым шмоткам из стока, на нем солидный светло-серый костюм, дорогие, блестящие чистотой туфли, галстук из последней коллекции модного французского дома мужской одежды. И когда он, не глядя по сторонам, проходит мимо, мой консультант, вытянувшись по струнке, говорит:

— Хорошего дня, Игорь Александрович!

Он никак на это не реагирует, но водитель, распахивающий перед ним дверь представительского авто, становится последним штрихом к образу.

Значит, Оксана все-таки не дура и не стала хватать мужичонку с распродажи, а вместо этого откопала целого хозяина автосалона. Или, скорее, сети автосалонов.

В любом случае, теперь у меня есть имя и отправная точка поисков. Данте бы сказал, что этого достаточно, чтобы узнать размер обуви человека и его наследственные болячки, но я никогда не была таким умелым сыщиком как он.

Оставив развесившего уши парня без покупки и комиссионных, возвращаюсь до кофейни, где припарковано мое авто, и еду на маникюр. Хорошо, что я всегда заранее планирую дела так, чтобы между ними был хотя бы час свободного времени, и мне не пришлось бы в истерике носится из пункта А в пункт Б, тем более, что я сама терпеть не могу опоздальщиков. Ехать до салона красоты всего несколько кварталов, так что я как раз успеваю. Сажусь в удобное кресло, протягиваю руки моей чудо-мастерице и молча киваю на ее улыбающийся вопрос: «Снова нюд?»

Когда-то, когда я только открыла для себя прелести и красоту нарощенных ногтей, в моей жизни был период экспериментов — года за три я, без преувеличения, перепробовала всю длину и формы, хотя даже тогда редко делала что-то яркое и тем более не любила стразы. Сейчас я уже год ношу ультра-короткий мягкий квадрат и покрываю его разными оттенками нюда, изредка позволяя себе разнообразие в виде классического «френча». В соседнем кресле на педикюре сидит Седой парик и как будто даже дремлет, но когда моя мастер включает аппарат, лениво приоткрывает один глаз.

— Добрый день, — как всегда вежлива она, хоть для этого ей приходится перекричать неприятный громкий звук работающего мотора.

— Здравствуйте, — улыбаюсь я, и киваю на столик между нашими креслами, на котором оставила подставку с четырьмя стаканчиками латте. — Я взяла кофе на всех.

Из всей троицы моих безымянных подружек, именно она нравится мне больше всех. Возможно потому что мне хочется быть похожей на нее, когда мой возраст перешагнет за шестьдесят. Она всегда ухоженная, элегантная, худощавая. Из того что я слышала от нее же — занимается йогой и даже ходит на танцы. Воспитывает двух внуков, пока ее нерадивая дочь отчаянно пытается спасти семью и уже третий год гоняется за мужем по всей Европе. Седой парик не любит говорить о своем собственном бывшем муже, но они расстались больше десяти лет назад, тихо и мирно, а чтобы она и дальше не поднимала шумиху, он отвалил ей приличное «выходное пособие», на которое Седой парик решила открыть маленькую студию флористики. Говорит, что это просто на леденцы, а основной доход получает от инвестиций.

— Прекрасно сегодня выглядите, солнышко, — улыбается Седой парик, уже полностью растеряв сонливость.

— Пробежка с утра — наше все. — Я тоже всегда дружелюбна с ней.

— Боже, да вы просто супер-женщина! — Седой парик смеется довольно неприятным, каким-то механическим смехом, и затягивает длинную историю о какой-то своей далекой родственнице, ее здоровом образе жизни и куче болячек, которыми она болеет.

Я слушаю в пол уха и пытаюсь расслабиться, но проклятые кривые из схемы отмыва снова мельтешат перед глазами. Хорошо, что годы работы в офисе Данте научили меня работать в любых условиях, даже когда под боком постоянно кто-то болтает на отвлеченные темы.

— Всем привет! — громко оповещает о своем появлении Красные ногти, и мы с Седым париком обмениваемся понимающими взглядами. — О, кофе из «Аделини»! Можно угоститься? Никто не против? Ну и чудесненько.

Она берет один из стаканов и сразу опускает в него клюв еще до того, как кто-то из присутствующих успевает подать голос. Мне в общем без разницы — я купила четыре порции, а кому они достанутся — вообще по барабану, но Красные ногти в этом списке все равно на самом последнем месте.

— Милая, у меня сегодня такоооое мероприятие! — Красные ногти говорит об этом нарочито громко, как будто ждет шквал вопросов. Плюхается в кресло мастера, откидывается на спинку стула и лениво протягивает руки. Бедной девочке приходится едва ли не грудью лечь на стол, чтобы взяться за дело. — Мне нужен особенный красный! Такой, знаешь, с оранжевым, но не морковный. И чтобы без желтизны, и с шиммером!

Каждый раз, когда мы с ней пересекаемся на маникюре, Красные ногти выносит мозг своими требованиями к цвету. Мне кажется, только для нее одной мастер уже скупила все существующие в природе оттенки красного, но этой ненормальной все равно мало. А еще глядя на ее метровые ногти-стилеты, не могу отделаться от мысли, что передо мной очень пригламуреная версия Фредди Крюгера.

— У моей приятельницы сегодня День рождения, — начинает громко рассказывать она. Никто не проявил интереса, но ей вообще по фигу. — Будет большое мероприятие на двести человек в «Санто», такие важные люди приглашены. Муж сказал, чтобы я купила самое дорогое платье! И украшения. И у меня туфли от …

Красные ногти так скрупулезно перечисляет какие известные бренды будут на ней и в каких местах, что я даже не удивляюсь, когда в этот список она включает нижнее белье и чулки. Седой парик жалуется на приступ мигрени и просит своего мастера педикюра принести ей наушники с расслабляющей музыкой. А я, чтобы хоть как-то отвлечься, использую свободную руку, чтобы забить в поисковик название автосалона и адрес. Это совсем не обязательно делать сейчас, но нужно же хоть как-то отвлечься потока идиотского хвастовства.

Я была права, когда предположила, что это — целая сеть автосалонов. За пару минут поисков узнаю, что довольно именитому концерну (где я, в том числе, покупала и свой последний внедорожник), принадлежит еще несколько зарегистрированных марки, каждая из которых продает авто своего ценового сегмента — он бюджетных китайских малолитражек до «люкса» с индивидуальной комплектацией под каждого заказчика. Зная это, не сложно отыскать данные о владельце или владельцах. Действительно, среди учредителей несколько человек и среди них есть Игорь Александрович Санин. По этому имени поисковик выдает огромное количество фото с разных автомероприятий и фото, на которых я узнаю того самого мужчину. Но никаких его личных страниц или чего-то подобного, что в общем абсолютно ожидаемо — люди определённого уровня достатка не любят светить свою личную жизнь. Так обычно делают только их детишки. Сколько раз я выносила мозг Андрею, чтобы он удалил свой инстаграм, но он все равно продолжает его восстанавливать и периодически публикует там такую паль, что диву даешься, как последствия до сих пор не вернулись ему бумерангом.

Но кое-что я нахожу.

Маленькую заметку в статье о рынке автомобилестроения, где говорится, что один из соучредителей группы такой-то, Игорь Санин, сорока четырех лет, ссылка о его месте рождения, образовании и заметка о семейном положении — женат, взрослую дочь от первого брака.

— Ну-ка покажи вот тот еще раз, — слышу в стороне капризный голос Красных ногтей, — да, давай вот этот, милая, это как раз подойдет.

Я улыбаюсь, потому что ее слова как нельзя лучше озвучивают и мои мысли тоже.

Значит, у нас тут целый любовный квадрат, а это всегда гораздо интереснее, чем банальный треугольник.

Глава семнадцатая: Лори

Настоящее

В воскресенье Андрей заезжает за мной около двух и устраивает показательную выход в свет — сначала по магазинам, где буквально закидывает меня разными безделушками, потому мы идем на скучную, но нашумевшую мелодраму, и под конец вечера — в ресторан со вкусной домашней кухней. Андрей демонстративно воротит нос от картофеля по-деревенски, хоть он и присыпан для благородства выдержанным тертым пармезаном. А я, пользуясь случаем, съедаю содержимое обеих тарелок — при моем уровне физических нагрузок и ежедневных пробежках, это вообще никак не скажется на моей фигуре.

— У тебя лицо человека, которого через неделю повесят, а не поведут под венец, — позволяю себе легкую иронию в ответ на кислую рожу Сергея, с которой он целует меня в щеку, высаживая около дома.

— Ты сама настояла, — еще больше морщится он.

— Настояла, чтобы ты соблюдал формальности, а не корчил оскорбленную невинность каждый раз, когда приходится до меня дотрагиваться.

— Ты вообще хоть когда-то бываешь довольна?! — закипает он и я, окончательно устав от его истерик, просто сую ему под нос экран своего телефона. Сергей сначала с опаской, а потом с интересом присматривается. — Что это?

— Сам знаешь. — Перехожу на официальный тон, диктую ему номер телефона и адрес.

Он еще какое-то время недоверчиво щурится, но потом поддается соблазну и быстро все это сохраняет.

— И по какому поводу? Тебе еще что-то от мен нужно, Валерия?

— Нет, — безразлично поджимаю губы. — Просо ты такой нервный и дерганый в последние дни. Подумала, что тебе не помешает снять напряжение. Можешь считать это маленьким бонусом за то, что ты умеешь прислушиваться к критическим замечаниям.

Уговаривать дважды его не нужно. Если есть в мире человек, настолько подверженный своим слабостям, то это — Андрей Завольский. Но я с толикой зависти смотрю вслед его отчаянно газующей машины — вот уж у кого точно будет не скучный вечер.

— Придурок ты, Вадим, — снова поминаю всуе качка из спортзала, пока поднимаюсь на семнадцатый этаж по ступеням, надеясь, что эта усталость окончательно меня добьет и я просплю остаток воскресенья без задних ног.

Но когда на часах уже одиннадцать, а сна ни в одном глазу, я рассуждаю, что уже достаточно помариновала Сергея и впервые после пятницы захожу на сайт знакомств. Все это время он должен был видеть, что меня онлайн не было, и по моим подсчетам, уже успел перейти от стадии раздражения к стадии — куда она пропала? И я не ошибаюсь, потому что в диалоговом окне висит около двух десятков сообщений от него. Я даже присвистываю и прежде чем читать, открываю свое любимое безалкогольное шампанское. Нет, за ним и раньше водился такой понос — когда я чем-то его раздражала или поступала не так, как он хотел и не так, как удобно ему, Наратов использовал любую возможность опрокинуть на меня ушат помоев — словами, сообщениями, телефонным звонком, но он добивался своего. Сначала беспощадно материл, абсолютно не стесняясь в выражениях, потом демонстративно исчезал на несколько дней, а потом, когда я, боясь его потерять, признавала всю свою вину (не существующую или абсолютно незначительную) — «милостиво» принимал меня обратно.

Ужасно, что тогда все происходящее казалось мне нормальным. Даже не так — я в принципе не задумывалась о происходящем, потому что все было так, как было. Оправдывала Сергея его трудным детством, тяжелым характером, нервной работой, на которой ему каждый день приходилось доказывать, что он достоин подниматься вверх по карьерной лестнице. Он настолько свернул мне мозги, что у меня даже мысли не возникало поделиться своей болью с матерью или с кем-то из подруг. Хотя, был человек, кому я рассказывала если не все, то многое — Марина. И я испытываю приятную ностальгию по тем временам, когда она молча и без осуждения меня выслушивала, и никогда не читала нотаций. Возможно, сейчас хороший момент вспомнить прошлое, набрать ее номер, который намертво впечатался в память, набрать и поделиться… чем? Валерия Гарина была глупой влюбленной девочкой, единственной ошибкой которой было только то, что она влюбилась в слишком взрослого расчетливого до мозга костей мудака. Валерии Ван дер Виндт не о чем плакаться в жилетку — все, что она делает, она делает с расчетом и прицелом на будущее, и умеет извлекать правильные выводы даже из неприятных жизненных уроков.

Сообщений от Сергея ровно двадцать три.

Первых десять он написал еще в пятницу, в субботу — еще пять, и остальные — сегодня вечером, последнее — буквально за десять минут до того, как я «воскресла» на сайте. Если в общем — сначала он попытался сделать меня виноватой в том, что я сделала «свои тупые выводы» по поводу того, что он якобы не смотрел мой профиль. Сделал это с таким обилием восклицательных знаков и мата, что я позволила себя вслух посмеяться над этой экспрессией. В субботу уже более миролюбиво попытался оправдать свою невнимательность тяжелым рабочим проектом и забитой головой, а сегодня извинился, что у нас все не задалось с самого начала, что он даже понимает, почему я не хочу продолжать общение и почти театрально попрощался, в конце демонстративно начав мне «выкать».

Шесть, блин, лет прошло, а он абсолютно не меняется. Одни и те же методы, я уверена, что он и слова использует одни и те же, только с учетом того, что с Риной он еще пытается играть в хорошего парня и не использует весь свой арсенал оскорблений. Хотя все его сегодняшние сообщения — чистой воды манипуляция, попытка надавить на жалость и переложить на меня ответственность. Мол, я-то к тебе со всей душой, дура неблагодарная, а ты вон как! После пары таких фокусов с извинениями, женщина даже без повода по любому молчанию или игнору будет пытаться искать причину в себе, извиняться за вещи, которые не совершала.

Только спустя много лет, работы с психологом и длительной реабилитации, я понимаю все эти игры. И в моей душе столько ненависти к этому ублюдку, что даже хорошо, что наше первое личное «столкновение» происходит в невербальной плоскости, иначе я запросто могла бы наломать дров. Но вместо этого, подумав пару минут, набираю сообщение, которое могла бы отправить ему и без всей его эскапады:

Рина: У меня была выездная съемка на острова. Начался шторм и катер за нами не приехал. Село абсолютно все, даже то, в чем нет батарейки.

История, кстати, абсолютно реальная, только случилась она два года назад и мы с Данте проторчали на острове, который он снял на выходные, пять дней вместо двух. Он еще шутил, что самое время начать делать острогу для рыбалки, а я смеялась, что, наконец, попала в рай фанаток морепродуктов.

Но для Сергея у меня нет ни «извини», ни «мне очень жаль». Полный игнор его словесного поноса.

Пусть думает, что хочет. Пусть поломает голову, что это было — правда или не правда, или я действительно была без связи, плевать мне на его сообщения настолько, что я даже не собираюсь никак на них реагировать, или случился глюк и они просто до меня не дошли. Замечаю, что он уже онлайн. Но мои сообщения не читает. На мгновение мне даже хочется, чтобы на этом проект под названием «Рина» с треском провалился — тогда бы у меня не было повода поддерживать с ник контакт, но я не успеваю четко сформировать эту мысль, потому что Наратов уже что-то строчит в ответ.

С: Я так и подумал, что ты снова работала.

С: Надеюсь, ничего плохого из-за шторма не случилось? Ты в порядке?

Он тоже решил сделать вид, что ничего не было. Хорошо, пусть так и будет.

Рина: Да, в полном, только у меня кончилось молочко для загара, и я выгляжу примерно как переваренный морской окунь.

С: Значит, никаких фоточек в купальнике?

Он вставляет в конце смайлик с поцелуем, и я «награждаю» его заслуженным молчанием. Это чистой воды провокация, еще одна попытка проломить чужие границы. Кто ты, блин, такой, чтобы просить фото, не важно вообще какие?!

Поняв, что перегнул палку, Сергей тут же исправляется и присылает батарею смеющих смайликов, списывая все на шутку, и снова пишет, что у него был тяжелый день и в делах рабочих сейчас «все сложно». Это вообще его любимая отговорка на все случаи жизни — работа, дела, важный проект, «был в офисе до двенадцати». То же самое он плел и мне, когда внезапно пропадал на несколько дней и даже на все выходные. Я как дура верила. Только потом узнала, что единственной реальной причиной его исчезновений была другая женщина.

Та, что потом стала его женой и с которой он вот уже третий год безуспешно пытается зачать ребенка, чтобы угодить своему свекру.

Я знаю о нем гораздо больше, чем знает его собственная жена.

Потому что копалась в его делах намного глубже и настырнее, чем он мог бы представить.

С: Прости, я очень неудачно пошутил. Если бы ты была ближе, я бы искупил вину цветами и конфетами, но понятия не имею как организовать доставку туда, где шторм.

Я бросаю взгляд на часы — у меня здесь уже близко к полночи, у «Рины» — примерно светает, так что в это время у нее уже должна быть куча дел важнее и интереснее переписок с придурками на сайте знакомств. А раз так, что без малейшего зазрения совести, закрываю ноутбук и убираю его с глаз долой. Если бы это был какой-то важный или хотя бы интересный собеседник (кто-то типа «Секвойи», например) я бы извинилась за прерванный разговор и как минимум пожелала спокойной ночи. Но Сергей получает ровно то, что заслуживает.

Кстати, это не первый раз, когда он зависает в интернете в такое пикантное время суток. Он женат пять лет и это, конечно, накладывает определенный отпечаток на их с женой половую жизнь, но не до такой же степени, чтобы в темное время суток почти ежедневно зависать на сайте знакомств. А если добавить в список «симптомов» как минимум двух его любовниц, о которых я точно знаю, то все становится еще интереснее.

— Неладно что-то в датском королевстве, — распеваю на ходу придуманный мотив известной цитаты Шекспира, пока наношу на лицо ночную маску и со спокойной совестью укладываюсь в постель.

Глава восемнадцатая: Лори

Настоящее

Завольский долго — больше часа — изучает мою схему.

Вертит ее вдоль и поперек, задает каверзные вопросы, как будто хочет лишний раз подчеркнуть, что он в курсе, как все это должно работать. Если и не вникает в глубину, то точно в состоянии оценить, что ему не подсовывают лажу. Но я и так в курсе его многочисленных финансовых талантов — с моей стороны было бы очень глупо полагать, что человек, сколотивший с нуля финансовую империю, идиот и бездарь. Как минимум у него есть еще парочка подставных фирм, на которые он, в периоды кризиса, опирается, и поэтому до сих пор благополучно переживает все штормы.

Так что я знала, что и кому несу, и подготовилась на двести процентов.

Я действительно сделала рабочую схему, вписала туда пока не существующие компании-прокладки, добавила обменники и маленькие кредиторские конторы, чей финансовый оборот практически нереально отследить. Сделала все так, что комар носа не подточит.

Мне нужно окончательно сломить Завольского, сделать так, чтобы он доверял мне точно так же, как доверяет своей руке, которой чешет яйца.

— Кажется, ты потрудилась на славу, — наконец, заканчивает жирный боров, но бумаги все равно заботливо собирает в папочку. — Мне нужно показать это партнёрам. Там тоже не дураки, и если ты где-то налажала…

— Обязательно покажите, — без тени сомнения соглашаюсь я. — Было бы странно, если бы люди, которые собираются доверить вам свои миллионы, даже не поинтересовались состоянием трубы, через которую будут их полоскать в обход неусыпного ока государственного финансового надзора.

— Ну ты тоже пока нос не задирай, — тут же осаживает меня Завольский, хотя по сальной роже видно, что он доволен. — Бери юристов и начинай оформлять вот это все.

Он показывает на толстую папку с документами по схеме, но речь идет о тех маленьких фирмочках, через которые будут течь деньги. Можно было бы использовать уже принадлежащие Завольским точки, но тогда безрпасность схемы в случае, если ее накроют, будет весьма сомнительной. Лучше все делать через «чистые» точки, которые будут работать абсолютно легально, но чьих владельцев будет абсолютно невозможно найти.

Их список я так же приложила к схеме. Говоря понятным языком — я сделала все и даже немного больше, сделала сальто по выпрыгиванию из застегнутых штанов на подтяжках. У Завольского и его друзей не должно быть ни единого повода, чтобы поставить что-то под сомнение потом. Сейчас, пока я не перекрутила винтики так. Чтобы они работали в мою пользу, пусть ковыряются где и как хотят, чтобы потом не возникло никаких вопросов и сомнений.

— Сколько времени тебе нужно, девочка?

— Пара недель, — без заминки, отвечаю я.— У меня есть люди, которые сделают оформление, минуя длинные процедуры.

— Десять дней, — торопит Завольский. — Если будут нужны деньги на подарки — обращайся к Татаринову.

— Я постараюсь уложиться.

— В твоих же интересах, — говорит Завольский и это снова выглядит как угроза.

Такая спешка тоже не может пройти мимо моего внимания. Может, я уже просто ищу черную кошку в темной комнате, но все это слишком подозрительно. Завольский редкий гад, и не упустит своего, но откровенным жлобом, готовым удавиться за копейку, он никогда не был. Чтобы вся схема заработала, должно пройти время, пробные маленькие транши и прочие процедуры, которые покажут, все ли в порядке и если где-то «прорвет» — узнать причину и как это исправить. То есть, ему придется еще какое-то время пользоваться менее надежными источниками отмыва, а часть доходов в «белую» показать государству и заплатить налог. Это абсолютно понятно и правильно. Но он почему-то торопится.

Или все дело в тех его «друзьях», которые вдруг решили принять участие? Кому-то срочно нужно отмыть настолько большую сумму денег, что жаба душит при мысли о том, какой будет сумма в государственную казну? Я бы скорее поверила в это чем в то, что Завольский внезапно стал истерично вести финансовые дела.

— Юрий Степанович, мне нужна информация по другим участникам, — пробую на удачу закинуть удочку.

— Это зачем? — настораживается он.

— Чтобы я понимала объемы сумм и как их максимально обезопасить. Я делала схему с расчетом на денежный оборот «ТехноФинансов», чтобы можно было максимально незаметно раскидать средства по точкам. Я не смогу закинуть в кредитную фирму сумму стоимости боинга, иначе это сразу привлечет внимание соответствующих органов.

Он недовольно хмурится и какое-то время молчит, изредка плямкая губами.

— Эта информация… В общем, рассчитывай на…

Он обрывает себя на полуслове, берет телефон, набирает на калькуляторе сумму с таким огромным количеством нулей, что мне нужно очень постараться держать себя в руках и не выдать эмоций. Говоря по правде, я не видела таких чисел даже в кино о наркокартелях.

— Поняла, — спокойно отчеканиваю я, хотя внутри все дребезжит от напряжения.

То, что с самого начала выглядело как местечковая схема, все больше становится похожим на какой-то… бандитский общак. Одно дело — кинуть только Завольского. Этот старый мудак просто гнида, которая может порядком подпортить мне жизнь, но к тому времени, как дело будет сделано, он уже должен быть в такой глубокой заднице, что вопрос будет только в одном— как вытащить собственную задницу, а не гоняться за мной. Но что, если Завольский прихватит с собой еще и парочку менее мягкосердечных товарищей? Тех, для кого найти оборзевшую девчонку станет делом принципа и вопросом бандитской чести, гораздо более важным, чем попытка вернуть хотя бы часть потерянных денег?

— На сегодня свободна. Наверное, все выходные доковыривала вот это все. Чтобы через пять минут и духу твоего в офисе не было, а завтра приступаешь к работе. И помни — десять дней, не больше. Управишься раньше — будешь умницей.

«В не управлюсь — получу царских звездюлей», — мысленно продолжаю фразу.

И, не дожидаясь второго приглашения, поскорее сваливаю из офиса прямиком в качалку. Сегодня вечером я должна раскачать Сергея на доверительный разговор, а с учетом того, как я динамила его с первой минуты знакомства, придется очень постараться. У меня в запасе лежит безотказный способ под названием «вот мои фотки в мокром купальнике», но меня мутит от одной мысли, что эта скотина увидит меня голой и будет, прости господи, дрочить на фотографии, которые сделал Данте на мой телефон. Я могла бы сбросить ему картинки, сгенерированные ИИ для образа Рины, но в самом начале разработки этого плана, Данте категорически отмел эту идею. Сказал, что фото тела должны быть живые, чтобы в случае, если вдруг у Наратова возникнут какие-то сомнения, я всегда смогла их хоть чем-то опровергнуть. А Сергей, хоть и придурок, но всех своих любовниц тщательно проверяет, потому что ему есть что терять в случае, если его романтические интрижки станут достоянием общественности.

Я должна сделать все максимально аккуратно и правильно, чтобы у этого придурка и мысли не закралось, что его разводят. А для этого мне нужна максимально чистая и светлая голова, на двести процентов работающие мозги. Я знаю только два способа добиться такого состояния — выложить в спортзале или дать какому-то классному мужику хорошенько себя оттрахать. Лучше и то, и другое, конечно, но пока в моем распоряжении только старое доброе надежное железо. Вот уж кто всегда готов помочь мне расслабиться.

Сегодня я на всякий случай приехала с запасной футболкой, и кофту, которую мне пожертвовал «Секвойя», тоже привезла с собой. Пару раз меня почти догоняли мысли о том, чтобы оставить ее себе и в минуты приступов одиночества заворачиваться в нее с ног до головы, но я вовремя взяла себя в руки. Я пообещала себе больше никогда не поддаваться слабости, и что ни один мужик, никогда, будь он хоть трижды идеальным идеалом, не сможет тронуть мои сердце и душу.

Так что с той самой тренировки (а прошло уже больше недели) толстовка Вадима просто лежит в моей спортивной сумке и ждет случае вернуться к хозяину. Похоже, это случится сегодня, потому что я замечаю его сразу, как только захожу в зал. Хотя, ели быть до конца откровенной, я чую его по запаху, и это нифига не нормальная история. Даже к лучшему, что он оказался таким правильным и не согласился на встречи в формате «для здоровья» — кто знает, чем все это могло бы закончится, если я не в состоянии контролировать даже свои обонятельные рецепторы, когда поблизости этот мужик.

«Отдай ему эту чертову тряпку, Валерия Ван дер Виндт, сделай два часа силовой и вали отсюда на все четыре стороны. Любой другой зал все равно будет лучше, чем тот, куда ходит этот «Мистер, пахну как оргазм».

Но, когда между нами остается каких-нибудь пара метров, наперерез выходит расфуфыренная милфа, и чуть ли не таранит Секвойю своими здоровенными стоячими сиськами. Наверняка, отвалила за них куча бабла — в жизни не поверю, что у нормальной живой женщины может быть такая грудь. Да этими торчащими сосками можно нанести тяжелые увечья!

Разворачиваюсь на пятках, делая вид, что в этой зоне меня интересовали исключительно гантели, сажусь на лавку, делаю звук в наушниках почти на максимальную громкость и выключаю окружающий мир. Хватит с меня этой идиотской охоты на лося. Если Вадиму по душе женщины «с историей», то кто я такая, чтобы закрывать горизонт?

До конца тренировки мы почти не пересекаемся в пределах одного зала. Пару раз замечаю, что он помогает новой фанатке навешивать блины на гриф, и вес этих блинов вызывает у меня мысленный гомерический хохот — два по пять?! Серьезно?! Тут даже у человека с отсутствием возможности составлять причинно-следственные связи не останется простора для полета фантазии — настолько тупо выглядит эта «помощь». В том, что милфа напросилась сама, даже не сомневаюсь — любой адекватный качок в курсе, что для тех, кто посещает зал даже не очень регулярно, это не тот вес, об который можно сломать спину.

— А вы не посмотрите, как я делаю? — слышу голос Больших сисек как раз у тот момент, когда подходу к соседней стойке со штангой и в моих наушниках случается пауза между композициями. — А то эти тренара такие странные — никто толком ничего не объясняет, а у меня немного тянет вот там.

«Готова поспорить на сто баксов, что ни к одному из тренеров ты даже близко не подходила, и ходишь сюда исключительно с одной целью. И цель эта не имеет ничего общего с правильной техникой приседаний».

Я осматриваюсь в поисках блинов нужного веса, нахожу свои по двадцать на соседнем тренажере. Успеваю навесить один, а когда тянусь за вторым, то сзади как из ниоткуда вырастают две здоровенных мужских ручищи, собираясь перехватить мою добычу.

Конечно, это его руки. Я это нюхом чую.

— Отвали, — бросаю довольно грубо, не собираясь убирать ладони с законной «добычи». — Других что ли нет?

— Дай помогу, — спокойно басит он.

Голос, конечно…

Я радуюсь, что стою спиной и Вадим не может видеть моего лица — наверняка там большими жирными буквами написано, что у меня от него мокро даже там, где нечему течь. И легкая дрожь во всем теле. А еще желание послать все к черту, пойти против своих принципов и снова предложить встречи для секса. Я не стану врать себе, что этому шикарному телу, голосу и запаху будет легко найти замену.

Но проблему помогает решить появившееся прямо передо мной кривая от раздражения физиономия Больших сисек. На этот раз она стоит так близко, что я легко различаю морщины под тонной макияжа. Да ей же крепко за сорок. Даже из того немногого, что я увидела в глубинах капюшона Секвойи, ему как раз до сорока еще лет пять. А на мальчика, который ищет богатую меценатку в обмен на его постельные таланты и сопровождение, он точно не похож. Да и она, если честно, не похожа на бизнес-вумен. Скорее всего, сиськи — ее единственное богатство.

Секвойя, если бы хотел, мог легко послать ее подальше вместе с блинами, и проявить больше внимания мне. Но он обратил на меня внимание только когда я чуть ли не под нос ему подлезла — и то совершенно ненамеренно. Не моя вина, что эти проклятые двадцатки висели только там!

— Сказала же — отвали, — максимально грубо отшиваю я, и буквально выдергиваю блин из его пальцев. — Тебя уже клиентка ждет. Поторопись, а то вдруг присядет неправильно, порвет рабочий орган.

Большие сиськи возмущенно округляет глаза.

— Два рабочих органа, — ехидно скалюсь я.

Кажется, она пытается что-то тявкнуть мне вслед, но Вадим успевает ее перехватить.

К черту их обоих.

Мне еще проблем с мужиками не хватало в дополнение к геморрою со схемой Завольского. Это явно не тот случай, когда профит перекроет негативные последствия.

В конце тренировки как обычно забегаю в душ. Сейчас в зале достаточно прохладно, я почти не вспотела и после тренировки у меня три часа свободного времени, чтобы заехать домой, отдохнуть и выкупаться в своей любимой ванной с расслабляющей лавандовой солью. В семь мне нужно быть на встрече с Любой — умницей, которая занимается подготовкой и организацией свадебного банкета. Она настолько профи в своем деле, что я могла бы вообще спустить весь процесс на тормозах, но Люба сразу сказала, что возьмется за дело только если я буду встречаться с ней раз в неделю и согласовывать все детали. Видимо, научена горьким опытом, когда клиенты сначала всем довольны, а за несколько дней до свадьбы им категорически все не нравится.

В общем, у меня есть время спокойно заехать домой, но мне нужно прямо сейчас смыть с себя липкий взгляд Больших сисек. После комплимента в ее адрес, я ни разу даже не глянула в их сторону, но задницей чувствовала, что она глаз с меня не сводит.

В раздевалку из душевой выхожу, завернувшись в короткое полотенце, которого едва хватает, чтобы прикрыть грудь и стратегически важные места внизу живота. И офигеваю, когда в эту же минуту туда вваливается Вадим. То есть, он просто посреди бела дня заходит в женскую раздевалку, и как будто даже не парится по этому поводу. Пытаюсь лихорадочно вспомнить, сколько девочек было в качалке до того, как я оттуда ушла — одна совсем маленькая девчушка на растяжке и две дамы солидного возраста на велотренажерах. Достаточно, чтобы заявиться сюда в любой момент и устроить скандал. Даже жаль, что Вадим снова замаскировался в капюшоне и я не вижу выражение его лица. Но по общей расслабленной позе, с которой он идет в мою сторону, его ни капли не волнуют возможные последствия.

— Ты дверью ошибся, — бросаю я, поворачиваясь спиной. Пусть не думает, что меня можно так легко выбить из колеи.

— Ты всех незнакомых людей оскорбляешь без причины? — спрашивает он.

Голос так близко, что я буквально чувствую прикосновение дыхания к оголенным плечам. Но когда обхожу скамейку, чтобы разделить нас чем-то более существенным, чем честное слово, Вадим стоит около соседнего шкафчика, навалившись на него плечом. Наверное, что-то в моем поведении выдает и мои мысли, потому что он тут же демонстративно скрещивает руки на груди.

— Пришел заступаться за будущую хозяйку? — не могу удержаться от еще одной едкой гадости. Кто знает, что он за фрукт — может, притворяется бруталом, чтобы набить себе цену.

— Хозяйку? — Голос звучит искренне удивленным.

— Ну или как вы их называете? Мамасита? Кормилица?

— Хрень какую-то несешь.

— Не знаю, о чем еще разговаривать с придурком, который вламывается в женскую раздевалку. Отвернись, мне нужно переодеться.

Несмотря на мои опасения, он тут же разворачивается ко мне спиной.

— Я же прислал приглашение, — говорит тем же невозмутимым голосом, пока я быстро надеваю белье, а потом брюки и блузку, проклиная буквально каждую пуговицу, ни одна из которых упрямо не лезет в петлю с первого раза. — Прождал тебя три часа.

— Что, блин? Три часа? Ты в порядке вообще?

Только когда он снова поворачивается, понимаю, что произнесла это вслух.

Еще один тревожный звоночек, почему мне нельзя связываться с этим мужиком — рядом с ним я теряю контроль. Пусть в мелочах, но это все равно ни фига не здоровая история. А что будет, если мы займемся сексом? И мне понравится?

— Вроде в порядке, — отвечает он и, наконец, смахивает капюшон со лба за спину.

Охренеть.

Черт.

Я отступаю на шаг, чувствуя себя получившей прямо удар кеглей. Даром что не шатаюсь, хотя каждый нерв в моем теле предательски сильно натягивается.

У него красивое лицо. Нет, не губастая напомаженная рожа гламурного красавчика, который может три часа крутит три своих волосенки на щипцы, чтобы потом сделать пару фоточек в инстаграм. У него жестко отточенные черты лица, с довольно агрессивно выступающими скулами и острой линией носа. Но при этом длинные, как у куклы, ресницы, правильной формы брови и красивые жесткие губы. А еще глаза — такие синие, что мне хочется закрыться от них, словно этот взгляд Супергероя вот-вот превратит меня в горстку пепла.

И все это изуродовано шрамом, который буквально разрывает его правую щеку надвое. Но присмотревшись, понимаю, что это не один шрам, а целая ужасная композиция — как будто кто-то пытался содрать кожу с подсохшего ожога, но в итоге стало еще хуже, и не помогли даже наложенные швы, потому что потом их тоже пришлось вскрывать и зашивать заново.

Но он все равно чертовски шикарный мужик.

Возможно, самый охеренный из всех, кого вообще можно встретить в реальности.

— Было очень больно? — спрашиваю я, кивая на его изуродованную щеку.

— Относительно, — уклончиво отвечает он.

Логично, а какой ответ я ожидала услышать?

— Прости, обычно, я не лезу не в свое дело, — пытаюсь как-то загладить послевкусие неуместного вопроса.

— Так почему ты не пришла? Не понравился ресторан?

Я вспоминаю причину, по которой у нас с самого начала не заладилось, и наваждение понемногу спадает. Хотя мне все равно трудно не таращиться на его шрам.

— Мы просто друг друга не поняли, — стараюсь не лезть в бутылку, успокоенная его размеренным, даже слегка флегматичным тоном. — Мне не нужны отношения. Не нужны даже цветы и рестораны. Кстати, спасибо за букет.

— А в чем проблема просто сходить на свидание? — с упорством удава не понимает он. Или очень хорошо делает вид, что не понимает. — Я вроде на Потрошителя не похож, позвал тебя в людное место, если бы волновалась — могла просто захватить подружку, вообще никаких вопросов.

Меня так и подмывает уточнить уровень его финансового положения и действительно ли он был готов потянуть в том далеко не дешевом ресторане ужин на троих, но я вовремя прикусываю язык. В моей жизни были таксисты, которые рулили собственными крутыми тачками, так что я уже ничему не удивляюсь.

— Вадим, мне не нужны свидания. Вообще никакие. Нигде. Ни с кем.

— И когда ты приглашала меня, то…

— … имела ввиду ровно то, что сказала — sex onlу, — заканчиваю за него.

Вадим только слегка сводит брови к переносице, и по его реакции невозможно понять, что он на самом деле думает о таком формате отношений. Да мне и не особо интересно. Все в этом мужике буквально орет — вали от него на хрен.

— Хорошо. И в чем причина?

— Не в тебе, если ты об этом.

— Значит…? — Он выдерживает вопросительную паузу.

— Через неделю я выхожу замуж за милого парня из очень приличной семьи, — говорю чистую правду, если упустить тот факт, что «милым» Андрей бывает только после устроенной мной головомойки. — Если ты ждешь, что я растекусь перед тобой в соплях раскаянья и выверну душу наизнанку, откуда я, такая испорченная, взялась, то… нет.

Пожимаю плечами, и снова поворачиваюсь к нему спиной, не в силах сопротивляться этим синим глазам. Проклятый капюшон. Если бы я с самого начала видела эту офигенную рожу, то с первой же тренировки побежала, роняя тапки, искать другую качалку.

Застегиваю ботинки и мысленно хвалю себя за то, что справилась с первого раза, потому что пальцы продолжают предательски подрагивать. Кто он вообще такой, чтобы задавать столько вопросов? Мнит себя умником? Сейчас прочтет мне лекцию о нравственности и о том, что вести свободный образ жизни для мужчины нормально и так заложено природой, а женщина, которая не хочет связывать себя серьезными отношениями — конченная блядь? Я мысленно кривлюсь, вспоминая как Сергей любил рассуждать на эту тему, сравниваю женщин и мужчин с замочной скважиной и ключом. Даже тогда, когда в моей голове не было и намека на мысли о свободном формате отношений, его аналогии казались мне не очень умными, но я была влюблена и просто поддакивала всему, что он говорил. Сейчас я просто посылаю любого мужика, который пытается нахлобучить мне свои патриархальные установки, и чувствую себя абсолютно прекрасно. Хотя, ни один из тех, с кем у меня были подобные отношения, ни разу не позволял себе вякать против, не говоря уже о том, чтобы читать мораль о мужском и женском. Даже наоборот — львиную долю таких отношений я заканчивала первой по причине того, что мужикам становилось мало и хотелось всей той романтической шелухи, от которой в самом начале они с таким пренебрежением отмахивались.

К двадцати шести годам я сделала много разных выводов о жизни, и почти все они оказались верными, но этот — верен на двести процентов и работает безотказно: хочешь, чтобы мужик влюбился и бегал за тобой как приворожённый придурок — ни в коем случае не пускай его дальше своей постели.

«Никогда не бойся кого-то потерять, Лори. Люди — это просто люди, они не определяют тебя, они не могут влиять на твое настроение», — звучит в голове голос Данте, и еще одно его наставление, которое я долго не могла принять, а потом однажды все сработало… и моя жизнь стала намного проще и спокойнее.

Я прохожу расческой по волосам, пытаясь понять, почему этот упрямый осел до сих пор не уходит. И даже ничего не говорит. Боже, надеюсь, он не собирается предложить меня подвезти?

— То есть, просто секс. — Он как нарочно растягивает слова своим сексуальным голосом, и я близка к тому, чтобы попросить его удалиться самым не деликатным способом. — И как это обычно происходит? Договорной график встреч? Конспиративные квартиры, пароли, никаких телефонов в спальне, металлоискатель на входе в квартиру?

Никогда не заморачивалась всей этой хренью, хотя один придурок, который пытался меня шантажировать коротким «взрослым видео», которое ему скинул мой обиженный брошенный любовник, считал эту идею очень прибыльной. Вряд ли он думал так же, валяясь на больничной кофе с переломанными ногами и челюстно-лицевым диагнозом «мечта стоматолога».

— Это не имеет значения. — Я набрасываю на плечи норковую куртку, беру спортивную сумку, всем видом давая понять, что разговоры закончены. — Я никогда не предлагаю дважды. Никому. Сорян.

На мгновение, когда наши взгляды снова пересекаются, я чувствую сопротивление собственным словам. Боже, да он же реально просто офигенный — высоченный качок, да еще и брутальный красавчик. Сколько в нем мышечной массы? Килограмм сто двадцать? Сто тридцать? Я нервно сглатываю от откровенных картинок, которые активно генерирует изображение, и пошлой шутки про болт и маленькую гаечку.

А самое ужасное, что уже сейчас я понимаю — будет очень сложно найти вот этому адекватную и хоть немного сопоставимую замену. А моя башка будет хотеть именно такое, потому что тело знает — такое существует и в придачу имеет шикарный голос и пахнет как эдемский грех.

Я с трудом отвожу взгляд, хватаю сумку и прохожу мимо него до двери. Просто мистика, что нас никто не застукал вместе.

В глубине души мне хочется, чтобы Вадим меня остановил. Чтобы пошел следом, сказал какую-то глупость, типа, он будет тем, кому я дам второй шанс, даже если потом меня стошнит от такой банальности. Но он даже не пытается меня задержать. Я нарочно оставляю дверь приоткрытой, но запрещаю себя оглядываться, чтобы убедиться, что Секвойя провожает меня взглядом. Или уже вообще забыл о нашем коротком «знакомстве».

Пусть это будет одной из тех многих вещей, которую я похороню заживо и выброшу из своей жизни вместе с мусором ненужной информации.

Будь ты проклят, Наратов!

Из-за тебя я стала бессердечной скотиной.

Из-за тебя я послала на хер классного мужика.

Глава девятнадцатая: Лори

Настоящее

— А здесь будут гости со стороны невесты, — Люба очень осторожно указывает на два столика среди пары десятков остальных. — Валерия Дмитриевна, я на всякий случай зарезервировала еще два стола и сказала приготовить декор и посуду, если ваши родственники все-таки смогут вылететь. Все это смогут поставить в любой момент.

— Спасибо за предусмотрительность, Люба, но это вряд ли пригодится.

— Я стараюсь исключить возможность любых форс-мажоров, — без хвастовства, поясняет она. — Поэтому в итоговый ценник, как правило, входит до пятнадцати процентов от суммы на основные расходы. Иногда это оправдано, иногда — нет. Поэтому многие считают, что я забираю суммы до потолка просто за красивые глаза.

— Задерите, пожалуйста, свои проценты до пятнадцати, — благодарю ее улыбкой. — Вы это абсолютно заслужили.

— Спасибо, Валерия Дмитриевна. Но все расчеты только после свадьбы. Я получила задаток и, надеюсь, уже его отработала, остальную смету подведем по факту.

Я еще раз осматриваю огромный зал, который уже начали украшать к торжеству. Даже сейчас, когда не использована даже половина декора, с трудом верится, что неделю назад здесь висели старые картины и стояли, странно изогнувшись, древние мраморные статуи. Я долго не могла выбрать подходящее место для свадьбы. Ресторан — банально, ночной клуб — пошло, все интересные загородные клубы уже были расписаны на год вперед, да и мне не хотелось, чтобы моя свадьба стала одной из тех, которые «провели там же». То, что я выхожу замуж за Андрея, по соглашению и без любви — не имеет значения, ведь в конце концов — это моя первая свадьба.

Предложение Любы провести свадьбу в Музее современного искусства сначала показалось мне странным, а потом, когда мы приехала сюда и она показала наброски своего видения, я поняла, что это — именно оно, то, что нужно. Дело осталось за малым — договориться с владельцами, но эту часть дела взял на себя Завольский-старший. Уверена, он теперь всем и каждому говорит, что лично устроил нам с Андреем свадьбу.

— Люба, вы просто волшебница. Как будто из моей головы все.

— Я надеюсь, что у вас в запасе еще немного приятных слов, потому что я ожидаю их услышать, когда закончим наводить лоск. — Она улыбается, поправляет очки и снова опускает взгляд в свой пухлый рабочий блокнот. — Есть еще пара вопросов — музыканты, бутоньерки… Я учла ваши пожелания и договорилась…

Мы тратим на обсуждение еще около тридцати минут, хотя это больше похоже на монолог, где мне отведена роль вовремя кивающего болванчика. Я и раньше не сомневалась, что что-то может пойти не по плану, но теперь буду абсолютно спокойна.

— Значит, то пятницы. — Люба деловито захлопывает блокнот. — Я займу ровно час вашего времени.

— Вы правда просто волшебница. До пятницы.

Я заезжаю в крафтовую кондитерскую, занимаю столик около доски с кучей стикеров, на которых написаны разные пожелания, обещания и признания. Пока готовят мой любимый киш с форелью и крем-сыром, достаю ноутбук, но еще несколько минут не решаюсь его открыть. Что-то внутри буквально бунтует против продолжения общения с Сергеем. Как будто в животе завелась ледяная змея и жалит каждый раз, когда я протягиваю руку к крышке ноутбука. А ведь когда-то я мечтала о том, чтобы триумфально вернуться в его жизнь, уронить к своим ногам и заставить прочувствовать все то отчаяние и ужас, которые из-за него пережила я. Уронить Сергея на самое дно пропасти и смотреть свысока, наслаждаясь заслуженным триумфом. Но со временем злость перегорела, мысли о мести потускнели, а прошлое стало слишком горьким, чтобы добровольно думать о нем даже с оглядкой на справедливое возмездие.

Но я все-таки беру себя в руки, делаю два глотка крепкого кофе и захожу на сайт.

На этот раз от Сергея всего шесть сообщений, и все кроме последнего — попытка снова и снова оправдать собственную тупую шутку. Последнее, шестое, он прислала сегодня утром — пожелал мне хорошего рабочего дня (вставив что-то о разнице часовых поясов) и добавил, что всегда будет рад пообщаться, и ответит на мои сообщения, если вдруг я передумаю и решу написать.

Еще одна долбаная манипуляция и попытка поиграть в обиженного благородного оленя, но на этот раз он решил зайти с другой стороны. Хорошо, но не ново. Если бы я хотела сказать человеку, что не хочу терять наш контакт и буду рада любой весточке, то нашла бы менее прямолинейный способ.

Немного подумав, как лучше поступить, все-таки перепрыгиваю пару пунктов нашего с Данте плана и присылаю Сергею никнейм в мессенджере, по которому у меня зарегистрирован аккаунт для Рины. Делаю приписку, что сайт у меня все время глючит, и меня достали местные эксгибиционисты, и писать мне лучше туда.

Никаких заискивающих смайликов, никаких намеков на то, что я буду ногти грызть в ожидании его сообщения, и никакой альтернативы в виде номера телефона. Пусть думает что хочет, хотя я и так знаю, что он клюнет. Просто потому, что знаю Сергея и знаю каким напористым он может быть, когда ему действительно что-то нужно. А Рина ему понравилась — я это копчиком чую. И тот факт, что Сергей уже дважды успел попрощаться, «забыв» закрыть за собой дверь — лучшее тому доказательство.

Мой киш приносят через пять минут, и практически одновременно с этим в мессенджере всплывает сообщение от абонента, которого нет в списке контактов: «Привет, это Сергей».

Я спокойно съедаю половину своего заказа, нарочно никуда не торопясь и от скуки пролистывая красивые фото в своих подписках. Отвечаю ему только минут через тридцать, когда официантка приносит еще одну чашку кофе.

Рина: Не думала, что ты ответишь так быстро.

Сергей: Мне удалиться и написать завтра? ))

Рина: Все норм, просто я готовлюсь к съемке и скоро буду не на связи.

Сергей: Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь?

Вместо ответа я скидываю ему фото своей руки с коктейлем в кокосовом орехе, и добавляю приписку: «Найди занятие по душе и ты всегда будешь кайфовать от работы».

Рина: А чем ты занимаешься?

Даже интересно, что он ответит, потому что вряд ли отважится сказать правду.

За шесть лет Сергей довольно основательно продвинулся по карьерной лестнице — от начальника незначительно отдела — до главы комитета по вопросам благоустройства. И всем этим он, конечно, обязан отцу своей жены — Борису Новаку, политику с солидным послужным списком, депутату одного из созывов. Ну и еще одной «маленькой подставе», которая стоила жизни моим родителям, а лично мне изувечила жизнь и душу.

Сергей: Я кручусь — тут, там, всего понемногу.

Мысленно закатываю глаза — он так предсказуем, что за секунду до того, как присылает сообщение, я прокручиваю примерно то же самое в собственной голове.

Рина: Только не говори, что ты криптовалютный миллионер.

Сергей: )))))))))))

Рина: Ты ведь прикалываешься?

Сергей: Да, просто смешно с твоей реакции)) К криптовалюте отношения не имею, хотя немного биткоинов на разные потребности кое-где лежит.

Рина: Покупаешь эскортниц чтобы жена не спалила?

Я нарочно вбрасываю этот вопрос, хотя в нем нет ничего странного. Давно известный факт, что женатые мужики составляют добрую треть всех посетителей сайтов знакомств. В наше время пластиковых паспортов проверить семейный статус невозможно, если только не иметь связей в органах государственной регистрации. Догадаться, что мужик уже в чужом стойле, можно только по косвенным признакам. Но и этого часто недостаточно, а эти моральные уроды нарочно закручивают стремительные романы, чтобы быстро подсадить на себя женщины, получить желаемое, а потом, если его план будет раскрыт — свалить в закат в поисках новой «жертвы». Мы с Сергеем не обсуждали статусы друг друга, типа, по-умолчанию считается, что не свободный человек не будет намеренно искать новые знакомства с противоположным полом. Так что в моем вопросе нет ничего странного — я могу показывать, что мне все равно на его семейный статус, могу намекать, что хочу получить доказательства его свободы, а могу просто прикалываться. Важно другое — как отреагирует сам Сергей. И если я его хоть немножко знаю (а я знаю его гораздо-гораздо лучше!) — он никогда не даст прямой ответ. Эта хитрая скотина всегда оставляет лазейку для побега, чтобы в случае чего матерится и орать: «Я тебе не врал, я никогда не говорил, что не женат!»

Сергей: Никогда в жизни не покупал эскортниц и проституток.

Ну вот — что и требовалось доказать. Никакого прямого ответа. Любая женщина с головой на плечах, получив такое, тут же удалила бы переписку, заблокировала контакт и мысленно поблагодарила Вселенную, что не дала вляпаться в говно. Любую другую женщину насторожил бы этот ответ, но у «Рины» нет цели строить с этим мудаком какие-либо отношения в долгосрочной перспективе, так что я прикидываюсь чайником и позволяю нассать себе в глаза.

Рина: Да ладно, разве в мире еще остались такие мужчины?

Сергей: Ну да.

Сергей: Но признаюсь, что пару раз мял сиськи стриптизершам.

Его любимая история про то, как на заре своей блестящей карьеры его «старшие» (считай, более солидные) товарищи повели его в стриптиз-бар и там подарили целый приват с танцовщицей. Наратов даже мне это рассказывал, господи. С блеском в глазах сообщил, что у той девахи были лучшие сиськи, какие ему вообще встречались, как бы подчеркивая свой богатый опыт в этом деле.

Какой дурой я была, что видела в этом признаки «настоящего мужчины», а не банальное хвастовство тем, о чем нормальные мужчины никогда не распространяются. Тоже мне, великое достижение — развести на секс энное количество женщин с дырой в башке вместо мозга.

Жаль, что среди них оказалось и мое имя, хотя я и не поддалась его чарам сразу, и стойко держала оборону девственности целых четыре месяца.

Рина: И как ощущения от сисек стриптизерши?

Сергей: Ну, пока что это были самые лучшие из тех, что приходилось помять.

Он ставит несколько ухмыляющихся смайликов, видимо рассчитывая, что я начну интересоваться его сексуальными приключениями и упаду в обморок, когда узнаю, какого неугомонного кобеля мне повезло заинтересовать. Я даже не пытаюсь уточнять — Рина может прикидываться дурой, когда ей это выгодно, но она никогда не клюнет на такое «богатство».

Рина: Ладно, про работу рассказывать ты не хочешь, но хотя бы какое-то не конспирологическое хобби у тебя есть?

Сергей: Я карпов развожу.

Честно говоря, это первый раз за все наше «новое знакомство», когда ему удается меня удивить. Что еще за карпы? Я присылаю просто пару вопросительных знаков, смотрю на часы и даю себе еще ровно пять минут на болтовню с ним. Потом завожу будильник на телефоне на четыре утра — в это время в том часовом поясе, где Рина ведет съемку, как раз будет около десяти вечера. Напишу ему что-то, дам понять, что я о нем помню даже в своих загруженных буднях, и пришлю пару фоток с пляжной вечеринки.

Рина: Ты так называешь своих клиентов?

Сергей шлет кучу хохочущих до слез смайликов.

Раньше, в прошлой жизни, меня всегда очень радовал его смех — я чувствовала себя интересной, способной заставить его расслабиться и забыть о неприятностях. Сейчас мне тупо тошно, что наш разговор похож на какое-то подобие интересной беседы только благодаря моим стараниям. А уровень общения Сергея — хвастаться побывавшими в его руках сиськами стриптизеши, которые до него лапала еще сотня другая мужиков.

Вадим точно не стал бы размениваться на такое дерьмо.

Я ловлю себя на этой мысли так внезапно, что хочется врезать себе подзатыльник. Причем тут вообще Вадим? Какая разница, что у него? Этого мужика больше нет в моей жизни, точка, шлагбаум, дальше проезд закрыт.

Сергей: Клиентов я называю немного иначе, но это не для ушей симпатичной девушки.

Рина: О, комплименты подвезли.

Сергей: Надо было начать раньше?

Рина: До того, как намекать на фото в купальнике.

Сергей: Я же извинился.

Рина: Я прикалываюсь, что ты такой серьезный?

И отправляю ему еще одно фото — действительно в купальнике, в наброшенной на плечи длинной хлопковой накидке, сквозь которую не видны татуировки на моих руках. На этом фото я правда обгорела, хоть и сделала его спустя пару дней и краснота уже не такая очевидная. Но Наратов вряд ли придаст этому значение. Он будет пялиться на сиськи.

Сергей: Фигура у тебя, конечно, топчик!!!

Так и вижу, как он увеличивает фото, пытаясь рассмотреть объемы содержимого моего лифчика.

Рина: Все, пора бежать, зарабатывать хлеб насущный.

И снова ни привет, ни пока. Я просто закрываю мессенджер и ставлю сообщения от Сергея на беззвучный режим. Статус, когда Рина бывает в сети, тоже скрыт.

Но я знаю, что Сергей будет ждать сообщение.

Теперь, когда он увидел хорошее сочное «мясо» — единственное, что его пока что интересует в «Рине» — он не отцепится.

Глава двадцатая: Данте

Прошлое

— И что это такое? — Я разглядываю перемотанное пленкой плечо Валерии, на котором красуется свеженькая татуировка в виде гейши с окровавленным мечом.

— Татуировка, — слегка агрессивно отвечает она, видимо понимая, что я не одобрю эти художества.

— Я понимаю, что не кусок говна. Откуда она? Мне казалось, я ясно дал понять, что не одобряю такие вещи.

— Это мое тело, я сама заработала, и сама решила.

Разговор о татуировке возник пару недель назад. Мы просто пересеклись в офисе, я позвал ее на обеденный перекус и Валерия, между делом, спросила, что я об этом думаю. Я сказал, как есть — мне это просто не нравится. Я не считаю людей с татуировками урками, моральными уродами и, тем более, первым завалю рот тому, кто назовет девушку с рисунком на коже — шлюхой. Но с точки зрения эстетики, я не нахожу в этом ничего красивого. Тем более, когда это не какая-то фиговина пониже спины, которую никто не видит и вообще толком не разглядеть, а целое полотно как в картинной галерее.

Тогда я не придал этому разговору значения, а сейчас понимаю, что следовало бы.

— То есть я плачу тебя для того, чтобы ты делал с собой вот это.

Я нарочно отстраняюсь, давая понять, что мне явно не по душе этот фокус. Мягко говоря, но хочется использовать обсценную лексику.

— Ты платишь мне за работу, которую я выполняю хорошо. — Валерия осторожно натягивает толстовку обратно на плечо, застегивает молнию и осматривает почти опустевший спортзал. — Извини, у меня еще полчаса тренировки. Я посмотрю документы. Письмо будет готово в понедельник к семи утра. Мне принести лично, или…

— Или, — обрываю я, поворачиваюсь и ухожу из спортзала, куда заезжал, чтобы передать ей корреспонденцию от моих иностранных партнеров.

Это довольно важные письма, и как показала практика — даже малейшие неточности перевода могут иметь неприятные последствия. В этом плане Валерия доказала, что работает как профессионал и теперь руководит этой частью работы. Я даже дал ей пару помощниц, и создал что-то вроде маленького отдела, чтобы посмотреть, как она справится с руководством. За месяц — ни одного крупного прокола, не считая мелких организационных моментов, которые бывают у всех и всегда на этапе притирки. Учитывая то, что Валерия никогда и никем не руководила, и вообще работа на меня первая в ее трудовой книжке — справляется она отлично. За что и получает соответствующую плату и даже первую премию в прошлом месяце.

Я как-то поинтересовался, на что она собирается потратить эти довольно солидные деньги, но в ответ услышал: «Буду копить на мечту». Если бы я знал, что ее мечта — нарисовать на себе полуголую самурайку — я бы крепко задумался над альтернативными способами ее поощрения.

С другой стороны — чего вдруг меня это так цепануло? Мы с Валерией просто…

Я сажусь в машину, задвигаю на окраину мыслей желание закурить.

Если в самом начале нашего «знакомства» я понимал, кто мы друг другу и для чего нас свела судьба, то теперь мне крайне тяжело обозначить наше взаимодействие даже десятком слов. Мы стали редко видеться — даже в офисе пересекаемся раз в несколько дней. А на этой неделе вообще ни разу не сталкивались лицом к лицу. С другой стороны — ведем активную сугубо деловую переписку. И я настолько привык к этому, что даже сегодня, когда впервые за долго время столкнулись лицом к лицу, почувствовал легкий дискомфорт, потому что пришлось сказать Валерии «Привет» вместо привычного «Доброе утро, Валерия Дмитриевна».

Она изменилась — вот в чем дело.

Стала заметно более стройной, хотя ей еще очень далеко до тела классической «sportу girl». Но сейчас, когда с лица сошла детская пухлость, обозначились скулы и в глазах, вместо привычной мокроты, появился злой блеск, я чувствую, что очень скоро в этой Валерии не останется ничего от прежней «русалки». И это понимание нагоняет на меня непонятную меланхолию.

Я мог запросто не приезжать сегодня к ней — всю похожу корреспонденцию ей давно сбрасывают на ее личную корпоративную почту. Но я вдруг понял, что соскучился по нашим разговорам по душам за чаем и безглютеновыми, прости господи, десертами, и решил, что пятничный вечер — хороший повод оживить старую традицию. Даже заказал столик в шоколаднице, опасаясь, в это время там может быть занять каждый угол. Приехал — и вместо Валерии увидел… какую-то другую девушку. Похожую на нее, но другую.

То, что она сделала эту дрянь прекрасно зная мою реакцию — еще один факт в копилку.

Лори все еще нуждается во мне, но с каждым днем моя важность в ее жизни становится все меньше.

Я набираю Алину и говорю, что заказал стол, и могу прислать за ней такси. Она тут же соглашается и щебечет, что как раз сегодня они с подружками говорили, как было бы классно попробовать их хваленый сезонный десерт с пьяной вишней. Даже не отпускает едкие комментарии о поводу того, почему я опять настолько занять, что присылаю за ней такси, вместо того, чтобы заехать самому. Я бы давно купил ей собственный автомобиль, но ее прошлое «пьяное» прошлое еще слишком свежо. Минимум полгода полной завязки — столько я отмерил для первой стадии наших отношений и до того, как буду морально готов двигаться к более серьезным вещам.

— Что-то еще будете? — широко улыбается милая официантка, когда я прошу принести круасан с пьяной вишней, большой латте на кокосовом молоке и американо для себя. — У нас есть круасаны-сендвичи — с ветчиной, индейкой, «цезарь», лосось и…

— «Цезарь», — соглашаюсь я, хотя абсолютно не голоден. Просто не хочу, чтобы эта старательная малышка уходила от моего стала ни с чем.

— А двойной сыр не хотите?

— Хочу. Я подпираю щеку кулаком, любуясь ее очаровательными ямочками. — Хочу все, что вы можете запихать в этот рогалик, и если после этого он останется съедобным — отлично.

— Вам понравится, — слегка краснеет она, и убегает на кухню.

Я легко мог бы взять у нее номер телефона — девочка буквально выпрашивала это. Я хорошо умею различать просто интерес, вежливость, профессионально кокетство работниц сферы обслуживания и флирт. Малышка определенно балансировала на грани вежливости и флирта.

Когда-то меня дико радовало, что девушки начали обращать на меня внимание. Я поднялся, встал на ноги, купил свою первую, подержанную, но хорошую тачку, в карманах появилось бабло и менял девушек как перчатки. Потом работы стало больше, денег — тоже, но одновременно с этим увеличилось и количество проблем. Заводить короткие романы стало не интересно, и где-то тогда же я познакомился с Алиной. Первые полгода наших отношений я вообще вспоминаю как какое-то американское кино — все было идеально. Так, блять, идеально, что мы начали заёбывать друг друга на ровном месте. В итоге, ссоры стали чаще, примирения — жарче, интервалы между тем и этим — длиннее. Я даже не помню, как изменил ей первый раз. Просто однажды проснулся без трусов в койке девки, чье имя даже не мог вспомнить. Меня несколько недель так сильно мучила совесть, что я под любым предлогом избегал встреч с Алиной. Боялся, что она сразу все поймет. Или, что было более вероятно, я сам все выложу. Понемногу меня отпустило, и несколько месяцев у нас все было гладко — мы вместе встретили наше первое Рождество и Новый год, даже отправились заграницу на зимние каникулы. А потом случилась новая ссора, после которой я завалился в первый же ночной клуб, совершенно осознанно снял там телку и трахал ее несколько дней кряду. И меня больше не мучила совесть.

— Привет! — Алина возникает прямо у меня перед носом, улыбаясь и распространяя вокруг себя аромат корицы. — О чем задумался? У тебя был очень ворчливый вид. Все хорошо?

Я целую ее в щеку, краем глаза замечая, что милая официантка, как раз обслуживающая соседний столик, обиженно поджимает губы.

— Голова болит, у тебя никакой таблетки нет?

Мама Алины — школьная медсестра, так что у моей девушки солидные знания в области того, чем лечить кашель, сопли и понос. И еще у нее с собой всегда гора пилюль в косметичке, даже если она носит их в микро-сумочке.

Алина тут же прикладывает ладонь к моему лбу, хмурится.

— У тебя, по-моему, температура. — И лезет в сумку, в которой роется с упорством золотоискателя. — Вот.

— Ты серьезно? — Я смотрю на лежащий перед моим носом электронный градусник.

— Абсолютно. — У Алины такое выражение лица, как будто следующим, что она достанет из своей «волшебной сумки», будет шапочка медсестры и печать, бланк рецепта и печать. — Это тридцать секунд, в чем проблема?

— Я просил таблетку от головы, а не направление в стационар. — Молча кладу градусник на ее край стола, и снова обращаю внимание, что официантка, стараясь не делать это слишком открыто, за нами наблюдает.

Интересно, что она подумала? Что я маменькин сынок? Немощный подкаблучник? Отношусь к тому типу мужчин, которые без разрешения второй половины даже чихнуть не могут?

Я все-таки ловлю взгляд миловидной девчонки, и она тут же густо краснеет, застигнутая с поличным. Румянец делает ее лицо таким кукольным, что это тут же напрочь убивает мой интерес — не люблю такой тип внешности, потому что мысли о том, чтобы заняться с ней сексом, как будто попахивают педофилией.

— Ну и как она тебе?! — между мной и моими мыслями возникает злое лицо Алины.

— Что? Кто?

— Не прикидывайся дураком, Дим! Что там у нее? — Алина разворачивается на стуле, приковывает взгляд к бедной официантке, вся вина которой лишь в том, что она попала в поле моего зрения. — Поняло на маленьких, да? Ты бы паспорт ее для начала проверил прежде чем клеить!

Алина орет так громко, что в маленьком помещении шоколадницы ее звук напоминает вой сирены. Даже мне, привычному к таким высоким звукам, хочется заткнуть уши. Но, что гораздо хуже — мы тут же становимся гвоздем вечерней программы сразу для нескольких десятков человек. Я пытаюсь успокоить Алину, но она вскакивает со стула, идет к официантке и за локоть буквально силой тянет ее к нашему столу. А потом, так же прикладывая усилия, усаживает девчонку на свое место за столом. У бедняжки такое лицо, будто ей сейчас будут зачитывать приговор.

— Так лучше?! — ехидно и на повышенных тонах интересуется Алина, упираясь ладонями в костлявые плечи своей жертвы. — Такой вид тебя больше вдохновляет?

— Прошу прощения за мою… подругу, — я намеренно называю Алину именно этим словом, потому что она стопроцентно на него триггерит. — У нее был тяжелый день.

— Подругу?!

На секунду мне кажется, что Алину разорвет от возмущения, но она вдруг столбенеет и механически, как луноход, пятится назад. Я тем временем жестами даю понять парочку сотрудников, которые явно выдвинулись выручать коллегу, что все под контролем.

— Значит, подруга… — бормочет Алина, отступая все дальше. — И трахал ты меня по-дружески. Снова.

— Тебе нужно успокоится. — Я максимально холоден и сдержан, потому что терпеть не могу подобные выходки. Она может сколько угодно позорить себя, но никто, блять, не будет ставить меня в неудобное положение. А тем более набивать себе цену дешёвым представлением. — Я перезвоню.

— После того, как раздвинешь ей ноги? — едко интересуется Алина. — Или, может, прямо в процессе? Кажется, ты однажды даже видео мне прислал. Кстати, поварешка, держись подальше от этого типа, если у него в руках телефон. Он вас, дур набитых, коллекционирует и складывает в папочку с названием «Ебля».

Девчонка расклеивается окончательно и начинает шмыгать носом. Я не придумываю ничего лучше, чем набросить ей на плечи свое пальто, и за локоть волоку на улицу сопротивляющуюся Алину. Она поднимает такой крик, что в добавок к устроенному минуту назад шоу, на нас теперь пялится вся улица. Приходится взять ее за плечи и сжать так сильно, чтобы она заскулила от боли. Опыт наших прошлых отношений показывает, что это единственный способ привести ее в чувство.

— Мне больно! — орет она и тут же отступает, как только я ослабеваю хватку. — ты больной урод! У меня синяки останутся!!

— Жаль, что не языке, чтобы ты хоть пару дней никого не оскорбляла.

— Шутов, ты, блять, совсем меня за идиотку держишь?! Ты ее чуть не глазами там раздевал! И думаешь я не знаю, что она по первому щелчку для тебя из трусов выпрыгнет?!

— Всегда поражался твоему богатому воображению. — Хотя отчасти Алина права — я и сам уверен, что даже после всего случившегося мне не составит труда затащить ту матрешку в постель.

— А зачем ты меня позвал, Дим? — Алину уже несет, она паясничает, изображая удивление. — Чтобы не расслаблялась? Типа, не забывала, какой ты всратый подарок и еще больше старалась?! Так у меня уже ничего нет, родной! Я уже все тебе отдала!

Она делает вид, что пытается вывернуть карманы своей короткой шубки, но потом просто беспомощно опускает руки. Несколько минут мы стоим друг напротив друга и не решаемся нарушить спасительную тишину. Постепенно, на проспекте не остается желающий мерзнуть в ожидании продолжения спектакля.

— Я правда все тебе отдала, Дим, — в голосе Алины сквозит искреннее удивление. — Все, понимаешь? Я до тебя всех мужиков просто на болте вертела, а потом появился ты и я стала… такой тряпкой. Знаешь, как меня подружки за глаза теперь называют?

— Твои подруги — суки. Что бы они не говорили о тебе — ровно то же они говорят друг о друге. Вообще не интересно.

— Алина-пастила, — как будто не слышит она, и гнет свое. — Потому что я стала бесхребетной благодаря тебе. Не дай бог лишний раз повысить голос — Диме не понравится. Ни в коем случае даже шампанского не выпить — Дима очень против. Вечером — «Спокойной ночи, малыши» и в девять ноль-ноль отбой.

Никогда не просил ее ни о чем подобном, потому что в глубине души мне было в общем насрать на то, как она проводит время без меня. Странный симбиоз — Алина мне определенно небезразлична, но с кем и как она проводит время, мне, в целом, вообще по хуй. Расстроился бы я, если бы увидел ее отсасывающую другому мужику? Вероятно. Разбило бы это мне сердце? Скорее всего, нет.

— Я из-за тебя теперь всем пизжу, что стать чайлдфри — мое осознанное решение, — она издает странный булькающий звук, как будто только что бросила камень в колодец своей души. — Мне тридцатник через несколько лет, Дим. Посмотри, что ты со мной сделал?

— Давай ты не будешь драматизировать, ладно?

— Давай ты не будешь драматизировать, Алина, — в унисон со мной, говорит она. — Ты постоянно это говоришь, Шутов. Самое время пополнять словарный запас. Как ты там говоришь? Банальность хуже простоты?

Она выразительно оттопыривает в мою сторону сразу оба средних пальца и, на запутывающихся ногах, бредет вверх по улице. Я борюсь с искушением пойти следом и проконтролировать, чтобы Алина без приключений попала домой. Но потом понимаю, что в ее планы вряд ли входит такое окончание вечера. И в конце концов — ей действительно уже прилично лет, мы с ней почти ровесники, но у меня никогда не было личной няньки и телохранителя, потому что я держал в уме, что единственный, кому есть до меня дело — это я сам.

Я возвращаюсь в кафе, где на меня тут же снова таращатся все посетители. Замираю посредине зала, отвешиваю театральный поклон и извиняюсь, что представление было слишком коротким. Оставляю на столе втрое большую сумму в качестве компенсации за моральный ущерб и снова удаляюсь.

— Молодой человек! Молодой человек! — догоняет меня в спину тоненький девичий голос.

Даже не оглядываясь знаю, что это матрешка. Прибежала клянчить номер телефона? Скажет какую-то банальность, типа, сожаления о том, что стала причиной размолвки?

— Ваше… пп…пппальто, — заикаясь, говорит она, протягивая его на вытянутой руке, как будто боится подойти еще хоть на шаг.

Без идиотского румянца она снова выглядит довольно очаровательной. Особенно с растрепанной светлой челкой, которая немного заостряет ее черты лица.

— И еще… Вот. — Она вытягивает вторую руку, и я вижу на раскрытой ладони маленькую розовую таблетку. — Это от головы.

Я подступаю ближе, старясь не думать о том, как приятно чешет мое мужское эго ее медленно расширяющиеся зрачки и прерывистое дыхание. И как она переминается с ноги на ногу, когда притрагиваюсь к ее запястью и как бы невзначай поглаживаю большим пальцем место, где пульсирует артерия. В одном Алина была права — этой писюхе, должно быть, нет еще и двадцати.

— Как тебя зовут? — Я сам проталкиваю ее руки в рукава, неторопливо застегиваю каждую пуговицу пальто. Не люблю, когда у скачущей на мне девушки сопли из носа.

— Лллера, — еще больше заикается она. — Вал… Валерия Иванова.

Валерия.

Валерия, ёбаный ты на хуй.

— Спасибо за заботу, Валерия. — Я забираю таблетку и взамен кладу в ее ладонь еще несколько скомканных купюр. — Купи себе мороженку.

Отступаю и сваливаю на хер.

Глава двадцать первая: Лори

Настоящее

— А платье у тебя будет с открытыми плечами? — спрашивает Инна, пока мы ждем заказ, только что закончив обсуждать зад обслуживающего нас официанта.

— Ага, — я подвожу глаза к потолку, — с настолько открытыми, что Андрею придется не сладко.

— А моя сестра трахнулась с шафером на собственной свадьбе, — вставляет Оля. — Подумаешь, что тут такого?

— С шафером, — кривит свои идеальные губы Лиза. — На собственной свадьбе. Ты, блять, совсем что ли угашенная уже?

Оле нужна пара секунд, чтобы понять, что именно в ее словах вызвало такую бурную реакцию.

— Ну… да, — она дергает плечами, как будто ей досаждает назойливое насекомое, — их застукали, она потом развелась и вышла за него замуж.

— Кто-то закройте ей рот, — нарочно громким шепотом говорит Инна, — и не наливайте ничего крепче чая.

— Чай сегодня весь мой, я протестую! — смеюсь я, стараясь не выбиваться из канвы разговора своих «правильных подруг».

Оля — дочь владельца крупного журнала об экономике, моя ровесница, но глупая, как пробка, хотя на каждом шагу кичится своим «красным дипломом» престижного ВУЗа.

Инне двадцать восемь, она уже успела побывать замужем и развестись, а подаренного мужем мантипу, называет «кровиночкой» и радуется, что это единственное живое существо, которое им хватило ума завести.

Лиза — единственная, кто выбивается из этой в общем типичной компании, потому что за ее спиной не стоят богатенькие родители и у нее нет щедрого папика. Лиза просто однажды упахалась сьемками тупых видео, и вылезла в тренды тиктока. А потом, когда поперли рекламные предложения, понемногу перепрофилировала формат и теперь ведет влог на тему межличностных отношений. Называет себя дипломированным психологом, хотя, насколько мне известно, из психологического образования у нее только бумажка о прослушивании курсов гештальт-терапии, что, считай, ровно ничего.

— Молодой человек, а у вас есть в меню орехи? — Оля так хлопает глазами, что от ее нарощенных ресниц подымается настоящий сквозняк.

— Орехи? — Официант старается не угодить в грязь лицом. — Какие именно орехи?

— Ну такие, аппетитные орешки.

— Жопные, — грубо объясняет Лиза. — Как у тебя в трусах.

— В трусах у него бубенчики, — подключается Инна. — Ой, девки, я же вам не рассказывала эту историю?! Слушайте, щас обоссытесь!

Официант с облегчением сбегает, а Инна рассказывает, как однажды к ним без предупреждения заехал брат мужа, пошел в душ, и как она, обознавшись, подкралась сзади и со словами «Эх, бубенчики звенят!» схватила его за яйца. Забавная история, но я уже слышала ее в разных вариациях минимум от двух человек. Но все равно подхватываю общий хохот и чокаюсь своим безалкогольным аперолем под тост за бубенчики.

Иногда с ними бывает даже почти забавно, хотя большую часть времени, которую я провожу с этой троицей, мне откровенно скучно. Но мне нужны подруги из этого социального слоя, так что я просто отыгрываю свою часть роли, как бы между делом, вкладывая в их головы нужную мне информацию. Так, Оля может упомянуть, что мы «вместе» учились, вряд ли став уточнять, что я была на соседнем потоке и мы даже ни разу не пересекались. И что вообще все это она услышала от меня самой. Инна скажет, что я хорошая верная подруга, хотя моя помощь заключается лишь в том, что я всегда слушаю все ее депрессивные голосовые, которые она любит слать посреди ночи. А Лиза скажет, что я зануда и слишком правильная, потому что я уже трижды отклоняю ее настойчивую просьбу прийти на эфир на тему «Как заарканить богатого наследника».

Кроме того, эти три красавицы будут почти единственными гостями со стороны невесты на нашей с Андреем свадьбе. Я намекнула, что жду их вместе со спутниками и подругами — чем больше будет массовка, тем меньше возникнет вопросов. А то, что большинство этой массовки будут видеть меня впервые, как и я их — детали, которые разглашать вообще не обязательно.

— Ты будешь… ну… замазывать их? — не унимается на тему моих татуированных плеч, Инна.

— А надо? — таращу глаза, как будто только что услышала что-то критические упущенное в самый канун свадьбы. — Думаешь, Андрей не скажет мне «да»?!

Лиза снова хохочет и даже явно не въезжающая в тему Оля хихикает в мою поддержку.

— Что, бля, тебя так парит? — Лиза поудобнее разваливается на стуле, по-мужски закидывает ногу на ногу. Я уже давно заметила, что ей по кайфу подчеркивать свое «просто» происхождение нарочитым наплевательством на элементарные нормы поведения. Но она может себе это позволить — пара мест, в которых ей сделали замечание, она потом показательно разнесла на своих стримах. — Зачетные татухи, что там замазывать?

— Папа Андрея не будет в восторге, — делает жест бровями Инна.

— Лера же выходит замуж за Андрея, а не за папу. — Удивительно, но даже бестолковая рыбка Оля способна генерировать не лишенные смысла предложения.

— Только не говорите, что вы не в курсе, для чего устраиваются такие свадьбы. — Инна вздыхает и начинает ковырять салат. Она такая худая, что рядом с ней я со своими пятидестью тремя чувствую себя настоящим слоном, но все равно постоянно сидит на диетах. — Для кого — вот так точнее. Туда придет такая публика, что лучше не давать им повода для разговоров.

— Да в жопу этих снобов, — расписывается за меня Лиза.

Оля снова хихикает.

— Посмотрю, что ты запоешь на своей свадьбе, — поджучивает Инна.

Она, как и мы все, в курсе позиции Лизы никогда не выходить замуж, не рожать детей и в пятьдесят лет уйти в буддисткий монастырь.

— Спокойно, — я поднимаю руки в миролюбивом жесте, — у меня будет лучшая визажистка и она пообещала принести литр театрального грима, после которого моя кожа будет выглядеть невинной, как попка младенца.

Лиза одаривает меня взглядом а ля «Ты стала моим разочарованием года».

— А твои родственники так и не смогут прилететь? — неожиданно спрашивает Оля. — Осталось три дня.

— Там… все сложно, — я стараюсь придать голосу оттенок раздражения. Может хоть это отвадит ее от попытки препарировать эту часть моей жизни. — У моих теток очень…

— Лера? — перебивает меня знакомый голос сзади, и я радуюсь, что в эту минуту не держу в руках ничего острого. — Это точно знак.

Марина.

После той нашей встречи на благотворительном вечере, меня пару дней донимали мысли о том, а не позвонить ли ей, но быстро от них избавилась. Втаскивать прошлое обратно в свою жизнь — не лучшая идея, особенно, когда все идет настолько гладко, что в пору плевать через плечо и стучать по дереву.

Я была уверена, что в таком огромном городе мы точно больше никогда не пересечемся, потому что это что-то из области фантастики. И тем более я не понимаю, как это могло случиться так быстро.

Мои подружки с любопытством глазеют мне за спину и я, беззвучно скрипнув зубами, поднимаюсь.

Сегодня на Марине строгий брючный костюм из темно-серой шерсти, гладкая прическа, минимум косметики. И в целом она выглядит не как типичный посетитель этого места. «Éclat de Saveur» — одно из немногих мест в столице, в котором существует требование к дресскоду — женщины всегда в платьях, мужчины — в пиджаках или блейзерах. Это несоответствие сразу наталкивает на определенные мысли.

— Привет, Марина, — вежливо здороваюсь. — Бывают же в жизни совпадения.

— Весь мир — большая деревня, — шутит она, одновременно придирчиво разглядывая наш стол. — Надеюсь, тебе и твоим подругам все нравится?

Значит, я не ошиблась и она здесь либо ресторатор, либо…

— А вы Марина Рогожкина? — опережает мой вопрос Лиза.

Марина вежливо кивает.

А ведь я тоже слышала эту фамилию. Но мне и в голову не приходило, что моя старая университетская подруга из многодетной семьи и владельца первого в нашей стране ресторана, удостоившегося трех звезд Мишлен — одно и то же лицо. Это все равно, что искать связь между спичкой и фонарным столбом.

— Вы должны обязательно прийти ко мне на эфир! — Лиза встает и начинает трясти ей руку, одновременно впихивая сразу несколько разных визиток. — Не обсуждается. Я пыталась выйти на вас лично, но даже Пентагон проще взломать, чем разыскать личный телефон Марины Рогожкиной!

— Я не уверена, эфиры — это вообще не мое, — пытается вежливо отказаться Марина, и оглядывается на меня в поисках поддержки. — Ужасно выгляжу в кадре.

— Мои редакторы просто боги, клянусь, что вам выберут такой ракурс, что не к чему будет придраться!

— Лиза, — слегка с нажимом произношу ее имя, и замечаю, как она недовольно реагирует на мои попытки отвлечь ее внимание, — Марина подумает и даст тебе ответ, да?

— Да, мне еще нужно проверить свое расписание — на следующей неделе выставка и два ответственных банкета. Вряд ли я вообще смогу нормально разговаривать, а вам не нужен эфир с мычащей болванкой.

Подруга хочет настоять, но спотыкается об мой взгляд и упрашивает Марину хотя бы просто посидеть с нами пару минут. Я надеюсь, что она не согласиться хотя бы в благодарность за то, что я избавила ее от Лизы, но Марина соглашается и ей тут же приносят еще один стул, а нам всем — бутылку шампанского в качестве комплимента от заведения.

— Только Валерия у нас не пьет, — кривит нос Оля, когда я переворачиваю свой бокал, давая понять, что мне наливать не нужно.

— Она всегда такой была, — говорит Марина. И на этот раз, когда мы снова пересекаемся взглядами, я уверена, что она прекрасно понимает, что за этим столом есть по меньшей мере один человек, который ей не рад. — Я всегда завидовала тому, как она умеет говорить «нет» так, чтобы к ней больше не приставали.

— А вы давно знакомы? — интересуется Инна, и мои «подруги» хором навостряют уши. Явно готовясь услышать истории покруче бородатой банки про «бубенчики». — Из Валерии слова лишнего не вытащить — как будто она Агент спецслужб на полставки.

— Да, точно-точно, — лыбится Оля. — Требуем дурацкие истории.

— Мы… — Марина запинается, оценивает мое напряженное лицо, — жили по соседству. Ходили в одну школу.

Она нарочно даже не заикнулась об университете, хотя могла бы, и это создало бы мне кучу проблем. Со школами все гораздо проще — даже если она назовет номер, это ничего существенно не изменит, потому что в наше время люди меняют школы чаще, чем сезонную обувь.

— Ну вот, хоть кто-то что-то знает о нашей загадочной Лере, — зловеще улыбается Лиза. — А то ее неуловимые родственники, кажется, даже на свадьбу не приедут, чтобы побаловать нас байками про испачканные памперсы, первую любовь и пострадашки по кому-то из красивых женатых папиных друзей.

— На свадьбу? — Марина снова переводит на меня взгляд, как будто мы с ней виделись каждый день всю жизнь, а о свадьбе она услышала только сейчас.

— Наша маленькая трудовая пчелка отхватила себе в будущие мужья целого Андрея Завольского, — прищелкивает языком Инна. — Настоящая сказка про Золушку и Принца. Но вроде у них все срослось и без хрустальной туфельки.

Все желозобетонные основы, которые я год за годом так кропотливо возводила, начинают раскачиваться. Я редко чувствую себя беспомощной перед обстоятельствами, потому что всегда держу ситуацию на контроле и не допускаю даже намека на шторм, но появление Марины можно смело отнести к стихийному бедствию типа извержения вулкана — предсказать его было просто невозможно.

Она, в отличие от моих «подружек», прекрасно знает, что кто такой Андрей Завольский и каким боком он был в моей жизни. И что моя настоящая история — это никакая не «Золушка», а скорее уж «Падение Черного ястреба».

— Андрей… Завольский, — Марина медленно произносит его имя, как будто действительно пытается вспомнить, где и при каких обстоятельствах могла его слышать. Потом с некоторым облегчением улыбается: — Да, банки, деньги, благотворительность.

Я окончательно ни черта не понимаю. Она села за мой стол прекрасно зная, что я этому буду не рада. Но когда появилась возможность мне насолить — Марина ею не воспользовалась. Чего она хочет? Показывает, что может легко вторгнуться в мою жизнь и в любой момент порушить мои планы? Будет пытаться шантажировать?

— Вот-вот, — поддакивает Инна, — именно того самого Завольского и отхватила наша загадочная Валерия.

Никогда не замечала за ней такого странной, очень похожей на зависть реакции. Наоборот — раньше Инна не упускала случая подернуть меня тем, что я настоящая чародейка, раз смогла затащить под венец мужчину, за которым в некоторых кругах закрепилась определенная «дурная слава». На эти ее выпады я спокойно парировала всем, что понятия не имею, о чем она говорит, потому что из-за работы у меня просто нет времени собирать сплетни по подворотням. И что мир в целом был бы куда лучше, если бы люди вместо того, чтобы болтать, как и что в чужой жизни, занимались своей. Меня ее зудежка никогда не задевала, но сегодня Инна словно с цепи сорвалась. Наверное, в ближайшее время меня ждет новая порция полуночных рыдающих голосовых о том, как она устала и как ее никто не понимает. Надо бы разок их не послушать в качестве «намека» на то, что иногда ее заносит и я все прекрасно понимаю.

— Я очень за вас рада, — Марина смотрит прямо на меня и в ее взгляде нет ни намека на неискренность.

Первую секунду я даже столбенею от такого уровня притворства. Не может же она в самом деле не помнить, «святую троицу» — Наратов-Угорич-Завольский — которая уничтожила мою жизнь? Или… может?

— Самое время пригласить на свадьбу старую школьную подругу, — не унимается Лиза. Иногда она настолько заигрывается в образ «своей в доску», что начинает раздавать указания, как и кому жить, и что делать. — Будет хоть кто-то, кому можно доверить шутки о детстве на горшках.

— Я все еще жду приезда родственников, — хихикает Оля, — если они хотя бы в половину такие же трудяги, как наша Золушка, то можно неплохо сэкономить на клининге.

Она так задорно смеется, будто уверена, что эту шутку сегодня уже никто не перебьет по своей оригинальности и остроте.

— Кстати, как там тетя Таня? — Марина снова переключает на меня внимание. — До сих пор такая же жуткая снобка?

Меня редко можно загнать в тупик.

Тем более меня почти невозможно застать врасплох.

Но за последние пять минут ей дважды удается это сделать.

У меня нет никакой тети Тина, и Марина это тоже прекрасно знает. Что она делает? Ответ напрашивается сам собой — она мне подыгрывает. За сегодняшним столом прозвучало достаточно непрозрачных намеков о том, что неуловимость и невидимость моих родственников начинают вызывать подозрения.

— Ага, завела еще одного мопса, — на ходу импровизирую я, оправившись от первого шока.

— Бедная собачка, надеюсь, ей сделали прививку от занудства, — заговорщицким тоном говорит Марина.

И следующих минут десять рассказывает байки о моих «родственниках». Она делает это так слаженно и искренне, что мои «подружайки» на какое-то время даже забывают о моем существовании, переключаюсь на истории о занудной тетет Тане с собачками, бывшем моряке дядя Игоре, у которого как положено, был громко матерящийся попугай, однажды сбежавший в теплые края через форточки и на прощанье бросивший своему хозяину «Чтоб тебя ебало коромысло, старый хер!» Я дважды ловлю себя на мысли, что невольно прислушиваюсь к этим байкам, хотя стараюсь использовать короткую передышку, чтобы попытаться предугадать последствия Марининой помощи. Какую благодарность она за это потребует? Захочет, чтобы я организовала ей жирный кредит под минимальный процент лет на сто? Или не будет стесняться и попросит наличными? Вряд ли владелица одного из самых элитных мест в городе станет мараться банальным денежным шантажом.

— Мне срочно нужен такой попугай! — Лиза тут же лезет в поисковик и начинает обшаривать зоомагазины в поисках нужной птицы. — Представляете, какой будет трэш, если эта дрянь начнет летать посреди эфира и посылать всех на хуй?!

Хорошо, что она так увлечена, что не видит натянутые улыбки окружающих. Хотя, это же Лиза — один из немногих людей, кого я знаю, кому действительно плевать на мнение окружающих. Но очень не плевать на свою армию ноунейм-фанатов, ради которых она однажды побрила голову в прямом эфире.

Примерно через час, когда мои подружки собираются домой, Марина предлагает мне задержаться еще на десерт.

— Поболтаем, вспомним прошлое, — с небольшим нажимом говорит она.

Я бросаю взгляд на часы, делая вид, что у меня полно планов на вечер, хотя на вечер четверга у меня только одно «дело» — дожать Наратова и развести его на душевный эксгибиционизм.

Мы обе провожаем девушек молчаливыми взглядами, и только после этого к нам за стол приносят маленький прозрачный заварник с плавающим в нем чайным цветком. Я продолжаю хранить молчание и когда Марина сама разливает горячий напиток по чашкам и когда предлагает мне ломтик.

— Прости, я подумала, что тебе пригодится моя помощь, — наконец, говорит она. В ее голосе нет ни намека на пафос, ни высокомерных ноток человека, который только что «милостиво» спас одну неблагодарную задницу.

— Тетя Таня? Дядя Игорь? — Я заново прокручиваю в голове все ее ладно скроенные байки. — Не знала, что ты умеешь так мастерски врать.

— Кто бы говорил, — легко парирует она.

— Я не просила лезть в мою жизнь, понятно? И не просила сочинять истории для этих дур!

— Я ничего не сочиняла. — Умиротворению Марины можно только позавидовать. — Это мои родственники, и мои истории. У меня от них изжога, но если сегодня они тебе пригодились — на здоровье.

Почему я раньше об этом не догадалась, а сразу записала Марину в шпионки?

Глава двадцать вторая: Лори

Настоящее

Я откидываюсь на спинку стула, пользуясь тем, что поблизости нет напыщенных идиоток, перед которыми нужно держать лицо и спину, и какое-то время расслабленно смакую вкусный чай без химически ароматизаторов. Марина занята тем же, только иногда отдает тихие указания девочке, которая пару раз вторгается в наше молчаливое чаепитие.

— Он действительно так сказал? — наконец, спрашиваю я.

— Кто?

— Попугай твоего сумасшедшего дяди.

— Ну, с его слов — да, и еще насрал ему на голову, когда дядя Игорь пытался поймать его рыбацким сачком.

— Господи. — Я закатываю глаза и позволяю себе посмеяться всласть. Позже, успокоившись, делаю то, что уже очень давно не практиковала: — Извини. У меня проблемы с доверием и хроническая подозрительность.

— Ничего удивительного, — грустно усмехается Марина. — Проехали. Я рада, что пригодилась старой подруге.

— Мне двадцать шесть лет, эй! — пытаюсь шутить. — Требую толерантный эпитет!

— Прости, конечно, да. Древней подруге, — Марина говорит это с таким сочувствующим лицом, что мы снова одновременно прыскаем от смеха.

Как давно я не чувствовала себя так расслабленно в компании других людей? Настолько давно, что даже не пытаюсь вспоминать.

— Спасибо, что выручила, — наконец, говорю я.

— Ты бы и сама справилась, а я просто не знала кому еще рассказать про тетку и сумасшедшего попугая.

— Спасибо, — настойчиво повторяю я.

— Почему ты не позвонила? — резко переключается Марина. — Думала, что я буду лезть в твою жизнь и начну на каждом шагу трубить о твоем прошлом?

— Обжегшись на молоке — дуешь на все, что угодно, — перефразирую известную поговорку. — У меня сейчас совсем другая жизнь, многое в ней может показаться странным для людей из моего прошлого.

— Если ты насчет Завольского, то это действительно странно.

— Все очень сложно, — использую затертую до дыр фразу. Терпеть ее не могу, но сейчас даже не могу вот так сходу найти ей замену.

— Тебе это может показаться странным, но для меня эти шесть лет тоже не прошли в анабиозе, — с легким укором говорит Марина, явно намекая, что и ее жизнь не стояла на месте. — Не обязательно посвящать меня в свои планы, Лера. Мы ведь можем просто… я не знаю… общаться?

Я отмалчиваюсь, потому что даже сегодняшний инцидент не убедил меня в ее полной искренности. И дело даже не в Марине и не в том, что «удачное стечение обстоятельств» дважды сталкивает нас лбами в городе-миллионнике, где я реже встречаюсь даже с собственным отражением. Просто все эти годы Данте натаскивал меня опираться только на себя, потому что ты единственный человек, который гарантировано не предаст и не сольется при первой же трудности. Я настолько привыкла не пускать никого в свои планы, что до сих пор не могу представить, чем в итоге может обернуться встреча с Мариной. Возможно, ничем, и она будет держать рот на замке, а, возможно, сегодня случилась та фатальная мелочь, которая уничтожит мой с таким трудом выстроенный план.

— Мне правда очень тебя не хватало, — продолжает Марина, пока я храню гробовую тишину. — Особенно, когда в жизни все так неожиданно завертелось. Меня никто не поддержал, представляешь?

Ее горький смешок, который должен был замаскировать настоящую грусть, только еще сильнее ее подчеркивает.

— У тебя же была семья.

— Боже, Лера, ну хоть ты-то не неси чушь. — Марина разливает остатки чая, и услужливый официант тут же забирает пустую посуду. — Ты же знала мою маму. Она скорее отрезала бы себе руку, чем признала, что кто-то в нашей семье может хорошо зарабатывать и не валиться при этом с ног.

— По-моему, ей очень нравилась роль жертвы, — позволяю себе нелицеприятную ремарку. И тут же спотыкаюсь, вдруг подумав, что ее матери уже может не быть в живых и мое замечание будет солью на Маринины раны. — Надеюсь, с ней все в порядке? И с твоими сестрами?

— Да, конечно. Живут припеваючи в хорошем доме за двести километров отсюда. — Марина снова выдерживает болезненную паузу. — Но вряд ли обо мне часто вспоминают за столом.

Меня подмывает спросить, в чем, собственно, дело. Какой бы упоротой правильной дурой не была ее мамаша, даже она вряд ли взъелась бы на дочь только за то, что она нашла способ кормить людей за очень большие деньги. Но я никогда первой не задам этот вопрос, потому что цена за это может быт слишком высока — встречный вопрос, на который я сама вряд ли захочу ответить честно.

— Ты ведь можешь спросить, — как будто сканирует мои мысли Марина.

— Не хочу. Достаточно того, что я в курсе, чем занимается Марина Рогожкина.

— Это фамилия моего мужа, — объясняет она. — Вячеслав Рогожкин, земля, агробизнес… Но ты вряд ли слышала.

Я пожимаю плечами, потому что это имя мне действительно ни о чем не говорит.

— Он был очень хорошим. — Марина вспоминает мужа с таким меланхоличным выражением лица, что предугадать финал их истории становится все легче. — Он был моим третьим клиентом.

Марина смотрит в упор, как будто пытается выискать на моем лице следы отвращения или гадливости. Напрасно. Все мы в этой жизни делаем вещи, которыми не гордимся, но кто-то подсаживается на наркоту и в тридцать лет сдыхает в канаве в луже собственной блевоты, кто-то выманивает последние деньги у доверчивых пенсионеров, а кто-то продает собственное время.

— Слава был чудесным человеком. Ни разу ничем мне не попрекнул. Настоял, чтобы я закончила учебу, закрыл все долги моей семьи, перевез их в хороший дом. А моя мать на нашей свадьбу пожелала ему найти себе хорошую женщину вместо «этой проститутки».

И я снова не удивлена. Что еще ожидать от женщины, которая попрекала голодную босую девчонку куском хлеба?

— За пять лет она только дважды мне позвонила — когда из-за банковской ошибки заблокировали банковскую карту, и без меня вопрос было не решить.

Даже не собираюсь обижать ее банальностями типа «мне жаль» или «все к лучшему». Все это Марина миллион раз уже и так слышала, и повторяла себе сама.

— У Славы обнаружили рак. Он все время жаловался на боли в животе, но так много работал, что наотрез отказывался пойти к врачу. А когда боль стала слишком сильной… было уже поздно. Я стала вдовой через десять месяцев после брака. Отдала половину наследства его дочери, хотя в завещании муж ее не упомянул. Но я подумала, что так будет правильно — мы с ней никогда не ладили, но я всегда желала ей только добра.

Мне хочется остановить Марину, сказать, что я стала бесчувственной скотиной и ее душещипательная история вряд ли тронет меня так глубоко, как бы ей хотелось, но вдруг понимаю, что должна ей. В прошлом она никогда не отмахивалась от меня, с какой бы дичь я не приходила — всегда терпеливо выслушивала нытье о наших с Сергеем сложных отношениях, поддерживала, когда я в очередной раз решала его бросить, и поддерживала потом, когда мы опять мирились.

— В общем, я решила начать какую-то новую жизнь и у меня появилось это, — она коротким взмахом руки обводит зал ресторана. — И вот это.

Протягивает свой телефон, на экране которого фото милой белокурой девчушки. Я ничего не знаю о детях и могу только предполагать, что на вид ей около двух, но это запросто может быть больше или меньше даже на целый год. У девочки яркие синие глаза, улыбка от уха до уха, полная мелких, но довольно крепких зубов, волосы завязаны в два смешных хвоста над ушами.

— Твоя дочь?

— Да, Стася. Станислава.

— На белку похожа. — Единственное, что я могу сказать по этому поводу.

— Она не от Славы, — добавляет еще немного деталей Марина, и мне кажется, она снова внимательно следит за моей реакцией. — Мужа не стало четыре года назад. Стасе через месяц два года. И я не замужем, если вдруг ты хотела поинтересоваться.

— По-моему, в наше время уже никого не удивить внебрачными детьми. Женщины давно выбирают тихую спокойную жизнь без придатка в виде мужа, а детей рожают для себя, когда посчитают нужным.

— Ты стала такой мудрой.

Марина делает едва заметную паузу перед последним словом. Так сразу и не поймешь — была это похвала или укор. Хорошо, что мне все равно на любой из вариантов.

— Слава был особенным человеком, и я всю жизнь буду вспоминать его самыми добрыми словами, но я никогда его не любила. После его смерти собрала вещи и вернулась в столицу. А тут попробовала делать то, что умею. И все получилось.

Мне хорошо знакомо выражение ее лица в этот момент. Так безмятежно выглядеть может только человек, который буквально посвятил себя работе без остатка. В этом мы с ней как никто можем понять друг друга, даже если я не припомню ни одного разговора, в котором Марина упоминала бы мечту стать ресторатором. Она всегда хотела большую семью, много детей и надежный тыл, а мне всегда было не понять, как человек из многодетной семьи, где все буквально донашивают друг за другом, может желать своим детям той же участи. Прошли годы — и я вообще перестала понимать ценность семьи и важность рождения детей. Но это еще одна тема, которую не следует поднимать в присутствии мамочки с маленьким ребенком.

— Извини, я стала очень болтливой.

— Я тоже так когда-то говорила, — напоминаю о нашем общем прошлом, и мы снова делаем паузу в память о тех временах.

Какой бы тяжелой раньше ни была жизнь Марины, она никогда не выворачивала душу. Если и рассказывала, то только какие-то бытовые мелочи, сложность которых и выеденного яйца не стоила. Так что ее сегодняшняя порнография души лично для меня выглядит странно сразу по двум причинам: во-первых, мы не общались шесть лет, это большой срок даже для закадычных подруг, а мы такими не были несмотря ни на что, и во-вторых, потому что так обычно делают те, кому уже просто невыносимо держать все в себе.

— Я так ждала твоего звонка, Лера. Клянусь, я ни от одного мужчины так не ждала весточку, как от тебя. Думала, что это знак — мы снова встретились, мне будет с кем поговорить. Ты не стала бы осуждать. Я знаю. Кто угодно, но только не ты.

— У меня было много дел, — говорю я, чувствую гадкий привкус вынужденной лжи. Если бы не ее душещипательное признание, сказать ей правду было бы гораздо легче. — И еще свадьба эта.

Я напрягаюсь, потому что замечаю ее попытку как-то это прокомментировать, но в итоге она снова ностальгирует, шутя, что если бы в прошлом мы сказали друг другу кем станем сейчас, то наверняка не обошлось бы без членовредительства.

— Приходи на свадьбу, — говорит мой рот абсолютно без участия головы.

И тут же, как в любом идиотском ситкоме, хочется залепить себе рот ладонью и сделать вид, что это были просто невнятные звуковые вибрации. Я весь вечер убеждаю себя в том, что прошлому не место в моей жизни и как это может быть опасно — и «гениально» зову это «прошлое» на самое большое событие моей жизни. Именно туда, где Марине не составит труда растоптать в пыль и меня, и мои планы.

— Я надеялась, что ты это скажешь, — с облегчением выдыхает Марина, потом протягивает руку через весь стол и накрывает мою ладонь. — Лера, я клянусь, что никогда и никому, ни единого слова. Даже если меня будут пытать бочкой печенья и банкой варенья.

Я надеюсь, что натянутой моя улыбка выглядит только в голове.

Черт. Проклятье!

Нужно быстро придумать правдоподобную отговорку, почему я поспешила с приглашением. Нет мест? Господи, да на такой свадьбе это точно не проблема! В голову как назло ничего не лезет. И вместо того, чтобы искать причину, почему «нет», мой мозг находит десятки оправданий, почему «да». Марина уже несколько раз могла подпортить мне жизнь, но до сих пор этого не сделала. И сегодня благодаря ей у моих «подружаек» отпала добрая половина вопросов о мои загадочном прошлом, и заодно отвалился повод шутить на эту тему. Никто из «троицы» не видел Марину в лицо, даже если предположить, что ее так же просто узнать сейчас в этой роскошной красавице. Ну и в конце концов, присутствие с моей стороны владелицы единственной мишленовской награды в стране — это посолиднее, чем три тупых девицы.

— Можешь брать с собой дочь, — продолжает говорить мой рот. — Для детей будет отдельная зона, няни и развлекательная программа. И десяток терминаторов охраны.

— Очень на это надеюсь — у Стаси шило в одном месте. Она уже трех нянь ушатала, и на четвертую я просто молюсь. Готова платить ей сколько угодно, лишь бы эта святая женщина не бросила меня на растерзание этой жужелице!

— Если что-то на моей свадьбе будет не идеально, я знаю на кого свернуть, — пытаюсь шутить я.

— И… возможно, я буду не одна. Это ничего? — осторожно уточняет Марина.

— Без проблем.

Мне хочется спросить про отца ее девочки, но я держу любопытство под контролем. Марина так много рассказала о покойном муже, но ни разу не заикнулась об отце своей дочери — для этого должна быть причина. И то, как неуверенно она говорит о том, что может прийти со спутником намекает, что Марина и сама этого не знает. Вряд ли так говорят о человеке, с которым живут под одной крышей. Возможно, отец Стаси женат? Возможно, у них свободные отношения? Да все, что угодно.

Я спохватываюсь, что вечер стремительно заканчивается, снова выразительно смотрю на часы и Марина понимающе встает первой. Я скидываю ей место и время начала официальной церемонии, скажу, что попрошу забронировать три места для Марины Рогожкиной, и тут же скидываю эту информацию Любе. Хорошо, что благодаря ее предусмотрительности у меня в запасе есть еще один стол, но лучше бы им не пришлось воспользоваться.

Но ощущение того, что сегодня я совершила непоправимую ошибку, последствия которой шарахнут по мне в самый неожиданный момент, все равно не покидает меня еще очень-очень долго.

Глава двадцать третья: Лори

Настоящее

Сергей: Ты снова вся в трудах?

Это сообщение он прислал еще в обед, но я вижу его только сейчас, когда на часах почти девять, я приехала домой, приняла ванну и предусмотрительно закинула в себе две таблетки от головы — сейчас в этом нет необходимости, но практика показала, что каждый наш с ним разговор заканчивается для меня зудящей головной болью.

Я пролистываю наш с ним разговор, чтобы вспомнить нить прерванного диалога, но потом просто забиваю на это. Важно то, что в прошлый раз я довела его до парочки селфи, которые он прислал даже без моего явного запросто — сработала вставленная между делом пара шуток о том, что меня не может заинтересовать «цифровой человек» и что в наше время развития технологий, он вполне может быть просто ИИ-ботом. Сергей сначала поддержал шутку, потом попытался оскорбиться, но я быстро спустила его с небес на землю, и потом — целых две фотографии. Одна в ванной топлес, другая — на фоне окна с видом на какие-то небоскребы. Ни на одной лица толком не видно, но зато на первой хорошо различима татуировка в виде обруча вокруг правого бицепса. Этого слишком мало, чтобы себя обезопасить, но уже что-то. Если сбросить его жене это фото с парочкой скриншотов нашей переписки, Наратову придется попотеть, чтобы затушить грандиозный скандал.

Я нарочно не разглядывала полуобнаженное фото, но все-таки не могла не отметить, что за эти шесть лет он заметно похудел и на его теле даже обозначилось что-то похожее на рельеф. Но до пьедестала, на котором безраздельно властвует Вадим, ему как до Луны и еще дальше. Но даже такие изменения довольно странные, потому что Сергей всегда с подчеркнутым пренебрежением отзывался обо всех качках, называя их то нарциссами, то альфонсами, то геями, то куколдами. Значение последнего слова объяснил мне тоже он, но я так и не поняла, какая между тем и этим может быть связь.

А сейчас он выглядит как человек, который пару раз в неделю даже напрягается со штангой и иногда делает кардио. Какой из всего этого может напрашиваться вывод? Ему уже тридцать восемь, цеплять молодых дурочек становится все сложнее, и размахивания портмоне уже недостаточно.

Рина: У меня уже ночь, но тут шторм и, честно говоря, мне не спится.

Сергей: Хочешь, расскажу сказку на ночь?

Рина: Я уже слишком взрослая для сказок.

Сергей: Я знаю сказки для взрослых девочек. Только попроси…

Я сглатываю липкий шершавый комок. Я знаю все о его грязной душонке, но все равно чувствую себя оплёванной каждый раз, когда Сергей запросто вставляет сальные намеки. Нужно пересилить себя и продолжить разговор, но вместо этого я пишу Данте, что раскручивать Наратова гораздо сложнее, чем разрушить финансовую империю Завольских.

В последнее время мы мало переписываемся. Последнее сообщение, которое я ему отправила и Данте оставил его без ответа, отмечено еще прошлым вторником — почти десять дней назад. Тяжело найти рациональное объяснение, почему меня так выматывает его длительное молчание, но я действительно чувствую себя опустошенной, когда Данте оставляет меня одну. А, может, в глубине души я знаю ответ, но изо всех сил от него бегаю?

Рина: Почему на твоих фото почти не видно лицо?

Намеренно игнорирую его неуместный пошлый намек. Если и на этот раз не дойдет, придется проехаться чем-то колючим по его изнеженному, раздутому эго.

На этот раз он отвечает не сразу, потому что это еще один вопрос из разряда «ответ имеет значение». Мы общаемся уже несколько недель, я не давала повода считать меня разводилой, наоборот — даю понятью что абсолютно не цепляюсь за эти отношения. В чем проблема прислать нормальную фотографию?

Пока Сергей придумывать оптимальный способ выкрутиться, набираю в поисковике список спортзалов столицы — завтра у меня по графику тренировка, а я до сих пор не нашла новое место. Хотя этот зал устраивает меня на двести процентов абсолютно всем, кроме перспективы постоянно сталкиваться с Вадимом. Даже сейчас, когда немного улеглись эмоции от нашего последнего разговора, я чувствую, что мой внутренний компас упрямо тычет в его сторону.

Если бы моя жизнь была другой, если бы я была другой — этот мужик, вероятно, был бы идеальным вариантом для длительных приятных отношений. Но сам факт того, что я думаю о нем в таком ключе, сигнализирует о большой проблеме.

Нафиг, нафиг.

Я выписываю парочку адресов в отдаленных районах города, ездить куда будет тем еще испытанием, но на первое время пойдет. А потом меня отпустит, и через две-три недели после свадьбы можно будет заняться поисками подходящего любовника. И никаких мужиков из качалки на этот раз.

Сергей: Возможно, я просто хотел бы узнать тебя получше, прежде чем...

Я даже не дочитываю — не интересно. Банально.

Рина: Без проблем. Я прилетаю в субботу в шесть утра, пробуду в столице до понедельника, можем пересечься.

Я специально выбираю почти деловой тон, чтобы подчеркнуть, что мое предложение о простой развиртауализации, а свидание мне пока нафиг не уперлось. И делаю это так легко, потому что знаю — Сергей должен будет отказаться, потому что в эти выходные он с женой будет отплясывать на моей свадьбе. Не родилась еще та женщина, ради которой Сергей бросит все и пошлет на хрен свои карьерные амбиции, которые может удовлетворить только папаша его женушки. А Наратов уже столько раз отказывал Рине по пустякам, что сейчас он в классической аuribus teneo lupu — либо идти ва-банк, либо попрощаться с красоткой Риной и ее офигенными сиськами.

Сергей: Это же через два дня?

Рина: Ну да.

Рина: У нас план фотосессий расписан еще на неделю, но тут так испортилась погода, что это просто бессмысленная трата времени.

Сергей: Ты не говорила, что собираешься прилететь в эти выходные.

Рина: Потому что сама узнала об этом только сегодня.

Сергей: Ночью?

Рина: Нет.

Сергей: Ты должна была предупредить меня о своих планах, сказать, что…

После слов «должна была» я снова перестаю читать. Не сложно догадаться, что Сергей не стал оригинальничать и пошел по своему любимому проторенному пути — сделать виноватой другую сторону. Со мной когда-то у него эта тактика отлично работала, но с Риной эта нездоровая фигня у него не прокатит.

Рина: А в чем проблема? То есть ты не можешь прислать мне нормальное фото, а я должна отчитываться перед ноунеймом из интернета о каждом изменении в своем рабочем графике? Ты охренел?

Жаль, что я не могу видеть его лицо в эту минуту.

Но, кажется, его хорошо приложило, потому что ни через пять, ни через десять минут он не выходит на связь. Что ж, и такое он тоже практиковал — пропасть на несколько дней, дождаться, пока я изгрызу себе все ногти, сама себя сделаю виноватой в его скотском поведении, а он появится как красно-солнышко на все готовое и еще повыёживается — принять ли меня обратно. Со временем мне приходилось брать на себя все больше вины, потому что простое «прости, я не хотела» его уже не устраивало.

Но Сергей, каким бы подонком он ни был, все же не дурак и должен понимать, что с Риной, которая сама рулит частотой их общения, такие фокусы не сработают по той простой причине, что для нее он просто буковки в мессенджере. Буковки, которые она запросто может игнорировать несколько дней, и единственное, чего он добьется тактикой «исчезновения с радаров» — потери полного контакта с вкусным для него мясцом.

Я делаю скриншот нашей переписки и скидываю его Данте с парочкой едких комментариев и припиской: «Если у тебя есть в запасе какой-то гениальный совет — самое время им поделиться». Но прежде, чем Данте успевает ответить — снова пишет Сергей. Я отмечаю, что с момента моего сообщения прошло ровно семнадцать минут и это довольно мало, чтобы корчить обиженку. Значит, он решил не устраивать Рине показательную порку. Неужели на личном фронте все настолько плохо, что самовлюбленный Наратов ака «Я не олень и за бабами не бегаю!» вынужден поступиться принципами?

Сергей: А вот грубить совсем не обязательно.

Ну надо же. И даже ни одного мата в ответ. Ни тебе предложения пойти на хер, ни очередного прощания и ухода в демонстративно не закрытую дверь.

Рина: Не люблю, когда мужчины, которые ничего для меня не сделали, используют формулировку «должна». Конкретно тебе я ничего не должна.

Сергей: Я погорячился.

Я показательно молчу. Нет, дорогой, просто так в этот раз ты не отделаешься. И никаких подсказок. Пусть в его голове сформируется рефлекс как у дрессированной собаки, что прежде чем ляпнуть что-то не подумав, придется сначала отковырять еще немного позолоты со своего драгоценного гонора.

Сергей: Извини, Рина.

Сергей: Не молчи, пожалуйста.

Сергей: Мне действительно очень стыдно за свое недостойное поведение.

Я читаю его сообщения, но не отвечаю на них — пусть видит, что каждое слово дошло до моих глаз и подумает, в чем дело и почему я не падаю в его объятия.

Делаю порцию кофе без кофеина, просто чтобы побаловать вкусовые рецепторы, прикидывая, как наилучшим образом раскрутить ситуацию в свою пользу. Сергей не просто откровенно накосячил — он еще и будет вынужден отказаться от встречи, при том, что у «Рины» плотный график сьемок и когда выпадет следующая возможность развиртуализации — неизвестно. Тем более, она сама проявила инициативу. Отказать ей сейчас — значит, поставить большой и жирный крест на общении. А оно Наратову явно интересно, иначе он не стал бы закидывать мой мессенджер десятками сообщений. Даже если весь его интерес болтается исключительно ниже пояса. Похоть так же командует людьми, как и любовь. Если не больше.

Когда в конце концов открываю мессенджер, первое, на что обращаю внимание — в строке «был в сети» у Сергея теперь неопределенный статус, хотя раньше там было точное время. И что мне с этим делать? Правильно, не обращать внимания.

Рина: Так в чем проблема встретиться?

Сергей: У меня уже другие планы. Я другу обещаю уже несколько месяцев, он тоже приезжает на эти выходные, и если бы ты сказала раньше, то я бы как-то выкрутился. Мы с товарищами уже все порешали, там же не я один, пойми.

Сергей: Но на следующие выходные я абсолютно свободен!

Рина: Ты внимательно читал, что я написала? В понедельник улетаю в Лондон, у меня там большая фотоссесия для очень солидного журнала.

Сергей: Может, можно как-то договориться и перестроить график?

Рина: Ради человека, который боится прислать мне фото с лицом, я должна отказаться от «жирного» гонорара и наплевать на свою профессиональную репутацию, в то время как ты не можешь выделить пару часов днем в перерывах между бухаловом с мужиками? Ты в порядке вообще, Сергей?

Сергей: Да какого хера?! Что я такого сказал?!

Рина: Действительно.

Внутри меня вибрирует неприятное чувство страха. А что, если он правда обидится и сорвется с крючка? Уйдет ловить в широких водах сайтов знакомств новую жертву? Вдруг я действительно перегибаю палку? Хорошо, что я быстро прихожу в чувство и понимаю, что это страхи из прошлого, фантомные боли маленькой влюбленной Валерии Гариной, которая так боялась потерять любимого человека, что боялась говорить буквально обо всем, что могло вызвать его недовольство.

Сергей: Я же пытаюсь придумать как решить проблему!!

Я лениво перелистываю нашу переписку еще раз, придумывая, что можно выжать из уже написанного им, чтобы у меня был законный повод прямо сейчас послать Наратова куда подальше. Хочу, чтобы он хотя бы раз в жизни почувствовал каково это — быть человеком, в которого плюнули. Даже если он абсолютно точно заслужил этот плевок.

А Сергей тем временем продолжает слать сообщения о том, что у него же все серьезно, что я ему действительно нравлюсь и он впервые в жизни чувствует с кем-то такое родство душ. От этого пафосного сладкого дерьма буквально подворачивает. Интересно, а каково другим девочкам — наивным, которые, может, упахиваются днями на двух работах, чтобы помочь родителям, чтобы в одиночку поставить ребенка на ноги, поэтому на сайт знакомств идут с искренним желанием встретить там хорошего мужчину? А им попадается вот такой «Сергей» — чмо без принципов, которому после пары лет семейных отношений становится тупо скучно трахать одну и ту же женщину, но уйти от нее не позволяет корыстный интерес? Сколько уже жизней сломали такие «Наратовы», сначала раскручивая женщину на разовые встречи, а потом пропадая с горизонтов по высосанной из пальца проблеме?

Я, ломая пальцы, пишу все это Данте, но в ответ получаю сухое и отрезвляющее: «Тебя заносит, меньше эмоций — больше дела».

И эта таблетка в который раз безупречно срабатывает.

Рина: А зачем ты вообще сидел на сайте знакомств?

Снова пропускаю мимо ушей львиную долю его сообщений, и перевожу разговор на нужную мне тему.

Сергей: За тем же, что и ты.

Рина: Я надеялась найти интересного симпатичного мужчину без проблем в голове, чтобы потом встретиться и, если мы друг другу понравимся, попробовать встречаться. Поэтому предложила увидеться.

Сергей сначала присылает ухмыляющийся довольный смайлик, а потом вопрос, можно ли расценивать мои слова как признание в том, что я считаю его симпатичным интересным мужчиной. Так и вижу, как этот урод где-то там, где он в тихую от жены строчить мне эти сообщения, задирает нос и водружает корону на свое ЧСВ. Самое время сыграть на этом.

Рина: Я до сих пор толком не видела ни одного твоего нормального селфи, так что нет, симпатичным мужчиной я тебя не считаю просто потому, что не уверена, существуешь ли ты в реальности.

Рина: И с учетом всего этого, твое нежелание встретиться вживую вызывает у меня абсолютно обоснованный вывод, что ты либо не тот, за кого себя выдаешь, либо тебя интересует только переписка. Может, ты вообще «сидишь»?

Рина: Меня такой формат общения не интересует, Сергей (если ты действительно «Сергей»)

Фактически, я только что загнала его в тупик, и сделала по фактам. Теперь, Сергею придется либо доказывать обратное, либо раствориться в просторах интернета. Но я слишком хорошо знаю Наратова — когда в нем бурлит дерьмо, он пойдет на что угодно, лишь бы себя выгородить. И он сделает это нарочито пафосно, бросит мне в лицо виртуальную перчатку, чтобы я оказалась категорически не права и, чтобы загладить вину, сделала для него что-то «приятного».

Через восемнадцать минут, когда я уже вовсю зеваю и собираюсь заканчивать эти скучные ночные посиделки, от Сергея приходит сразу несколько файлов. Видео — и несколько фото. Я автоматически щелкаю на видео, и когда смотрю на него, полуголого, в душе, испытываю легкое замешательство и толику смущения. Он действительно немного поработал над собой — теперь, когда у меня есть видео с хорошим светом и качеством, это особенно заметно. Куда-то ушел живот, хотя никаких кубиков там нет и в помине даже сейчас. Кое-как оформились плечи, руки, и теперь татуировка браслета на его предплечье кажется вполне брутальной.

За шесть лет седины в волосах Сергея прибавилось, хоть он явно пытается скрыть это грамотно подобранной стрижкой. Он заново оформил щетину и, вынуждена признать, теперь она тоже ему идет.

— Я тут в душе как раз был, — говорит на видео Сергей, как бы невзначай поправляя обернутое вокруг бедер крохотное полотенце. — На всякий случай говорю, что сегодня девятое декабря, двадцать два восемнадцать вечера и меня действительно зовут Сергей.

Он говорит еще что-то — видео на тридцать секунд, но его слова сложно разобрать из-за шума льющейся воды. Деталь, которую я, по его специально рассчитанной логике, даже внимание не должна обратить, потому что буду глазеть на телеса.

И на мгновение часть его плана срабатывает, потому что я задерживаю палец в воздухе за секунду до того, как собираюсь погладить его щеку на фото крупным планом.

Выключаю телефон и откладываю его подальше, сжимаясь в комок.

За шесть лет пару раз я была так близко к нему, что могла ходить рядом и даже не привлекать к себе внимания. Я была настолько близко, что слышала его запах, слышала голос, смех. Но тогда меня это и в половину не так зацепило, как сейчас.

В голове тут же мелькают вереницы воспоминаний о нашей первой ночи.

Образы тех редких дней, когда все было прекрасно — мы проводили вместе ночь, просыпались в одной постели и я могла прикасаться к его теплой коже, не боясь нарваться на едкий комментарий о своем ванильном детском поведении.

— Ты должна что-то ему ответить прямо сейчас, — уговариваю себя, невольно вспоминая фильмы, в которых герои сами себе отвешивают отрезвляющие пощечины. Кажется, я близка к тому же. — Раскручивай до конца.

Я залпом допиваю кофе, откашливаюсь и отправляю ему голосовое — как маленький знак того, что его извинения приняты. За шесть лет и после перенесенной тяжелой ангины, мой голос стал тише и немного грубее чем у той двадцатилетней девочки, которую помнил Сергей. Но даже если бы не случилось ничего из этого — он все равно вряд ли бы услышал знакомые нотки, потому что наверняка давно вышвырнул из головы и Валерию Гарину, и все, что с ней связано.

— Отлично выглядишь, — диктую в динамик, слегка дрожащим голосом, чтобы он еще немного распушил хвост, записав это волнение на свой счет. — Только я почти ничего не услышала из-за шума воды.

Сергей: Я как-то не подумал, что он такой громкий. Снял и сразу отправил.

Сергей: Надеюсь, вопрос с тем, не «сижу» ли я, мы закрыли.

Рина: Ну а что еще я должна была думать? Сам посуди. Если бы ты с самого начала прислал такое видео — у меня не было бы повода в чем-то тебя подозревать. Думаю, ты и так в курсе, какой контингент часто зависает на сайтах знакомств.

Сергей: Да я понимаю. Проехали, да?

Рина: Проехали.

Я нахожу в специальной папке фото на такой случай — мое тело, прикрытое краешком одеяла, но максимально дающее представление о том, что с грудью у меня действительно порядок, и «прикрученная» ИИ голова Рины. Со всеми фото поработал специалист фотошопа, так что отличить их от реальных абсолютно невозможно.

Сергей: Офигеть, ты забитая!

Сергей: Бля, у меня встал!!! Прости, малыш, но эта фотка просто огонь!

Рина: Какая хорошая реакция.

Рина: Я беспокоилась, что ты относишься к тем отбитым патриархам, для которых татуированные женщины все поголовно проститутки.

Сергей: Ой, еще бы на разных идиотов обращать внимание, женщина!

Сергей: Фотография реально просто охуенная!

Сергей: Но теперь у меня проблема с тем, чтобы спать на животе.

Я побаиваюсь, что он снова попытается вломиться в мое пространство и пришлет мне доказательство своей «проблемы», но ничего такого не происходит. Видимо, пришлось выбираться из душа, чтобы жена ничего не заподозрила.

Сергей: Может, ты все-таки выкроишь время на следующие выходные? Хотя бы час или два. Я жопу порву, но увижусь с тобой в любом месте, какое выберешь.

Уверена, что нет. Сейчас Наратов готов пообещать Рине все, что угодно, лишь бы она никуда не делась. Теперь, когда он получил первые плоды своих трудов и они его впечатлили — он готов землю есть, лишь бы затащить ее в постель. Потому что сейчас эта кажется ему абсолютно реальным. Но как только Рина согласилась бы и улеглись первые страсти, через пару дней, когда речь зашла бы о времени и месте, у Сергея снова нашлись бы «обстоятельства непреодолимой силы». В итоге он все равно выбрал бы удобные ему мест и время, а главное — они были бы абсолютно безопасными.

Хорошо, что наш виртуальный роман не разовьётся до этой стадии. Я могу легко согласиться на что угодно, но не буду. Поэтому снова пишу, что моя карьера меня кормит, поит и обувает, и я не готова ей рисковать.

Сергей: Ты, конечно… динамщица.

Я не успеваю ответить, потому что он понимает, что снова нарывается и мигом удаляет сообщение, заменяя его покладистым: «Хорошо, но, может быть, ты хотя бы в двух словах намекнешь, когда у тебя будет следующий визит в столицу?» Я легко могу полезть в бутылку, но уже так устала и вымотана, что делаю вид, что ничего не заметила.

Рина: До конца месяца точно нет. Более обстоятельно смогу сказать позже.

Сергей: Деловая женщина!

Я присылаю смайлик в очках, пишу, что слипаются глаза и тут же выхожу из чата. Как обычно оставив его даже без намека на пожелания спокойной ночи.

Глава двадцать четвертая: Данте

Прошлое

— Я это не надену. — Валерия очень старается сохранить невозмутимость, но все равно краснеет, поворачивается ко мне спиной и быстрым шагом идет дальше между стоек с одеждой.

— Оденешь, — так же уверенно говорю ей вслед и передаю вешалку с крохотной красной тряпочкой продавщице, которая, как настоящий профессионал торгового дела, уже тут как тут и готова отнести покупку на кассу. На случай, если вдруг я передумаю. — И еще вот это.

Добавляю к мини-платью еще одно — длинное, из тонкого шелка на крохотных как спагетти, бретелях. Оно приятного не кричащего цвета ртути, и я легко могу Валерию в чем-то подобном, и при этом она будет выглядеть сексуально, а не как перетянутая веревками баварская колбаса.

Удивительно, как многого она добилась всего за год. Хотя лишнего веса у нее было около тридцати кило, но сейчас от них не осталось и следа, а год безжалостных тренировок, когда она не давала себе ни единой поблажки, превратил ее тело в то, что уже сейчас может быть магнитом для мужских взглядов. Мы в крупном торговом центре и прежде чем подняться на третий этаж, успели зайти в книжный и в кофейню, и я трижды замечал пялящихся на нее мужиков. Наверняка, таких было бы гораздо больше, но присутствие меня рядом явно этому не способствует. Хотя сама Валерия по сторонам вообще не смотрит, и ведет себя так, будто мы приехали сюда в понедельник, в самый разгар рабочего дня — дважды даже пыталась мне «выкать», пока я не напомнил, что у нас светский выход не на рабочую тему. По глазам было видно, как ее подмывало спросить об Алине, но она сдержалась. Прежняя Валерия точно сунула бы свой нос в мою личную жизнь, а и вообще в любую, потому что считала своим долгом отдать дань дружбе и хотя бы выслушать.

«А мы все еще друзья?» — мысленно спрашиваю себя, следуя по бутику в поисках беглянки, и нахожу ее выбирающей льняной белый сарафан с модной вышивкой. Он легкий и явно довольно комфортный, но по дизайну похож на мешок на лямках.

— Что? — Спрашивает Валерия, даже не поворачиваясь. В последнее время даже в наши редкие встречи она как будто чувствует меня подкожно — даже в офисе, где много людей, безошибочно угадывает именно мое приближение. — Я куплю его и мне плевать, что ты об этом думаешь. Я хорошо зарабатываю, могу позволить жить на собственные средства, а не на подачки.

Она стала агрессивной. Раньше просто огрызалась как испуганная собачонка, которую загнали в угол, и визгливый лай остался ее единственным оружием, но сейчас она рычит как натасканная бойцовская псина.

— Это не подачки, Валерия. Это твоя рабочая униформа на сегодняшний вечер.

— Хочешь, чтобы я поработала проституткой? — не стесняется в выражениях она и я замечаю в зеркале отражение вытянутой от удивления физиономии работницы бутика.

— Да, именно.

Я беру ее за локоть, и преодолевая сопротивление, тяну до раздевалки, на ходу хватая что-то еще более микроскопическое с вешалки где болтаются то ли ночные сорочки, то ли и правда элитный шмот для эскортниц.

— Жду тебя через две минуты, — заталкиваю ее в кабинку, безапелляционно задергиваю ширму и добавляю: — время пошло, Валерия. Если через две минуты ты не выйдешь в этом чертовом платье — я зайду и лично тебя переодену.

Я легко могу представить, как буду выполнять угрозу, и вспыхивающие в голове образы совсем не похожи на детское бодание из фильмов о любви двух подростков. Мне эта херня в голове с плашкой «18+» да еще и с участием Валерии, только мешает, но я все равно даю себе немного времени. Потому что даже у этих странных фантазий есть объяснение. Хотя еще каких-нибудь несколько месяцев назад я бы разбил нос любому, что посмел бы намекнуть на наши с Валерией «не только рабочие отношения». Но после очередной ссоры с Алиной у меня в башке такой хаос, что я готов, кажется, вцепиться в любую живую особь, при условии, что у нее будут хотя бы какие-то первичные половые признаки женского пола. А Валерия, оказывает, за это время успела превратиться в целую… охуенную молодую женщину.

Ловлю себя на мысли, что отписываю этот комплимент второй раз в жизни, и первой, к кому я его применил, была Алина. Хотя их даже сравнивать нельзя — настолько та и другая из разных миров. Я легко могу представить Алину, загорающую топлес на палубе роскошной яхты, но вот с Валерией, даже в ее теперешней физической форме, у меня такой фокус не получается. С другой стороны — с ней можно говорить абсолютно о чем угодно, от живописи до кино и политики, и даже на нескольких языках. А о чем говорить с Алиной? Все мои попытки завязать диалог на любую из множества тем, так или иначе заканчиваются ссорой и ее неизменным: «Ты просто подымаешь себе самооценку за мой счет!» Как будто обсудить творчество Толкина или Тарантино — охренеть какая неподъёмная мозговая деятельность.

Мои мысли прерывает характерный звук отодвинутой занавески.

— Ты доволен? — Валерия стоит напротив в свето-розовом шелковом платье, которое, хоть и не обтягивает ее тело, как вторая кожа, но струится по талии и бедрам, спадая мягкими волнами чуть ниже колен. — Ты в курсе, что это — ночная сорочка?

— Тебе идет, — не могу не подбросить дров в костер ее негодования. Сейчас она выглядит почти Зевс в женском обличие, готовая расстрелять молниями любого, кто подвернется под руку.

Но вместо этого она затихает, отходит в сторону, до большого ростового зеркала, и долго разглядывает себя со всех сторон. У меня язык зудит сказать, как ей идет эта татуировка на руке — теперь вместо голой гейши там еще сакура, пионы и журавли, целое полотно от плеча до запястья, которое она, тем не менее, умудряется прятать в офисе, строго соблюдая дресскод даже в невыносимую жару. Думаю, не ошибусь, если предположу, что всю эту красоту видел от силы десяток человек, включая ее, меня, тренера и мастера-татуировщика, который набил эту красоту.

Пора признать, что моя русалка способна принимать самостоятельные решения, некоторые из которых в итоге оказываются правильными. Очень скоро она выпорхнет из гнезда и наше с ней общение станет еще более редким.

— Я перестала узнавать себя в зеркале, — неожиданно признается Валерия, протягивает руку своему отражению и Зазеркалье так же тянется ей навстречу. Потом проводит ладонью по длинным волосам, накручивает на палец непослушный вьющийся локон. И неожиданно решительно заявляет: — Я решила избавиться от них. Замучилась.

— Прям радикально? Под ноль?

Она ловит мой взгляд в зеркале и, скривившись, показывает язык. Почти уверен, что однажды меня там будет ждать средний палец.

— Просто коротко, — отмеряет расстояние до мочки уха, — вот так. И цвет другой.

— Всегда завидовал способности женщин за один день преобразиться до неузнаваемости, — комментирую я, стараясь не сознаваться себе в том, что все это время таращусь на ее крепкие ноги с выразительными мускулистыми икрами.

— Пойдем со мной — сделают и из тебя Принцессу.

Наступает моя очередь показывать ей язык.

Она безропотно примеряет другие платья, и в итоге я оплачиваю их все, а еще туфли, белье, белоснежное пальто и новую сумку. Потом подвожу до дома, но от приглашения на чай отказываюсь.

— Сегодня в двадцать один тридцать жду тебя в «Мандарине».

— Я не хожу по ночным клубам, — тут же отказывается она.

— Ты будешь со мной.

— И с тобой тоже не хожу. У меня режим — в десять отбой. Если нарушу режим…

— Это не свидание, Валерия. И я не предлагаю. Считай, что ты выходишь на работу.

Она поджимает губы, упрямо качает головой, но я выхожу из машины и резко открываю дверцу с ее стороны, давая понять, что разговоры закончены и ее мнение, каким бы оно ни было, меня в этом вопросе не интересует. И как раз вовремя, потому что через пять минут мне наяривает Алина. После трехдневного молчания, сразу несколько звонков подряд.

— Что случилось? — спрашиваю сухо, отвечая только на ее пятую попытку дозвониться. — Кто-то горит? Или тебе нечем похмелиться?

— Дим… Дим! — Алина всхлипывает, я слышу неподдельную панику в ее голосе.

— Алина, что у тебя?!

— Дим, я… кажется… человека… убила.

Я чувствую, как у меня внутри все холодеет.

Автоматически снова тянусь за сигаретой, вспоминаю, что с тех пор, как мы с Алиной снова начали собачится чуть ли не каждый день, перестал носить их с собой, потому что привычка, от которой я с таким трудом избавился, снова начала крепнуть.

— Дим! — с надрывом орет в динамик Алина.

— Успокойся, — я стараюсь, чтобы мой голос хоть немного привел ее в чувство. — Закрой рот и перестань кричать об этом на всю округу. Поняла? Или полиция приедет быстрее, чем ты успеешь подпрыгнуть на месте.

Алина замолкает и только громко сопит в трубку.

— Где ты?

— Дома.

Уже лучше. Если бы она надралась, бухая села за руль и сбила человека — это был бы куда более серьезный залет. Но дома… Как можно убить кого-то дома? Мозг «услужливо» подкидывает парочку верных вариантов, каждый из которых тянет на умышленное. Хотя, это мог быть вор или…

— Я проснулась, Дим… Ничего не…

— Он там? — спрашиваю я, имея ввиду труп.

— Я не знаю! — снова переходит на ор Алина. — Он в комнате, а я в ванной заперлась!

— Будь там. Никому больше не звони и не выходи, пока не услышишь мой голос. Никому больше не звони. Ни с кем не разговаривай. Замри.

Глава двадцать пятая: Данте

Прошлое

До ее дома добираться минут сорок — самое меньшее. Другая часть города, еще и вечером, когда машин на дороге больше, чем говна в трубах. Еще и как назло все красные светофоры — мои. Но зато у меня есть время прикинуть возможное развитие ситуации и план действий. Что можно сделать с телом? Я, блин, бизнесмен, а не бандит! У меня на этот случай в телефоне нет номеров профессиональных прятателей улик и тел! Но, наверное, это была самооборона? Или с подружкой что-то не поделили, и она ткнула ее каблуком по темечку? Я бы не удивился — у Алины всегда были проблемы с самоконтролем.

Я доезжаю до ее дома и с облегчением выдыхаю, не обнаружив поблизости ни толпы, ни полицейских машин. На детской площадке играют дети, парочка пожилых женщин на скамейке встречают меня приветливыми улыбками — черт знает почему, но на людей пожилого возраста я всегда умел производить впечатление благовоспитанного мальчика, чего нельзя сказать о своих ровесниках.

Поднимаюсь на этаж к Алине, быстро осматриваю входную дверь — никаких следов взлома, пара царапин на замочной скважине, но они были тут и раньше, оставленные Алиной в те дни, когда она возвращалась настолько загашенная, что не могла с первого раза воткнуть ключ в замок. Значит, в ее квартиру точно никто не ломился.

У меня есть свой ключ — болтается на брелоке с какой-то розовой херней. Алина торжественно вручила месяц назад, когда мы в очередной раз помирились, и она хотела показать, что нам нужно двигаться дальше. Я так и не понял логики этого поступка, но спорить не стал. С тех пор таскаю ключ от ее квартиры на связке собственных ключей, но использовать буду впервые.

Дверь открываю осторожно, проскальзываю внутрь и тут же запираюсь на все замки.

Тяну носом воздух, хотя башкой понимаю, что труп не мог бы начать разлагаться так быстро, чтобы уже начал появляться запах. Да и в квартире зверски холодно. Но запах все-таки есть, и он довольно едкий — ядреная смесь табака и алкоголя. Как будто у Алины пару дней тусила вся городская пьянь. Первая на моем пути — кухня, и в ней настежь распахнуто окно. Вот и причина холода — видимо, Алина решила проветрить? В пепельнице такая гора окурков, что они вываливаются через край. В ведре — пара разбитых стаканов, вокруг пустые бутылки из-под дешевого и дорогого алкоголя. В холодильнике — пара ломтей сыра и курица, покрытая, кажется, колонией плесени.

Типичная картина.

Но опять же — никаких следов драки. Ни намека на кровь.

Я иду дальше и останавливаюсь на пороге спальни, потому что здесь, около кровати, на полу валяется мужское тело, рядом — мелкая стеклянная крошка, еще чуть дальше –опрокинутый торшер и плюшевый медведь с ленточкой «I love you» — мой подарок на ее День рождения. У него за спиной маленький рюкзачок, в который я спрятал коробку с бриллиантовыми серьгами, но Алина так радовалась игрушке, что бриллианты нашла только на следующее утро.

Но и здесь нет следов крови, хотя вот оно — доказательство, валяется ничком со спущенными штанами. В моей голове начинает формироваться смутное представление о произошедшем, но в это время «мертвец» издает тихий стон и подает признаки жизни.

Да блять!

Я быстро похожу к нему, хватаю за грудки и разворачиваю на себя. Кровь у него все-таки есть –из здоровенной рубленой раны на лбу, но максимум, чем ему это грозит — уродливым шрамом, если зашивать будет криворукий интерн.

— Бляяяяя… — тянет тело, издает отрыжку и я едва успеваю увернуться от токсичного облака перегара. — Бляяя, чё за…

Я отпихиваю его и стряхиваю руки — вряд ли этот «покойничек» в состоянии сбежать. Максимум — попытается ползти в сторону выхода, но я даже в этом сомневаюсь.

Иди до ванны и предусмотрительно стучу.

— Кто там? — дрожащим голосом отзывается Алина.

— Это я, открой. Все в порядке.

Я слышу лязг защелки, но дверь остается открытой. Приходится пнуть ее самому.

Алина снова забралась в ванну, и зачем-то пытается натянуть на голову полотенце. Нужно постараться, чтобы подавить ее слабое сопротивление, стащить тряпку с ее лица и увидеть свою девушку «во всей красе». У Алины свежий синяк на щеке из-за чего она распухла до гигантских размеров, разбитая губа. И потекший макияж, настолько гротескный, что нарочно не нарисуешь. Я хватаю ее под подмышки, ставлю на ноги, осматриваю руки и ноги. На ней только короткий домашний халатик, под которым ни намека на белье. Но внутренняя часть бедер чистая. Хотя, судя по лицу…

— Алина, он хотел тебя изнасиловать? — Некогда миндальничать. Только прямые вопросы в лоб.

Она смотрит на меня пустыми стеклянными глазами.

— Алина, ответь.

Медленный кивок.

— И ты защищалась?

Снова кивок, попытка меня оттолкнуть, но в таком состоянии она не одолела бы и собственную тень.

— Меня теперь посадят? — Алина заглядывает мне за спину, но там никого нет.

— Успокойся. Ты его, конечно, хорошо огрела, но башка у этого мудака крепкая.

— Так я его… я не… — Что-то похожее на цвет, медленно заполняет ее рыбьи глаза. — ты не врешь?

Я проглатываю желание оттолкнуть ее от себя, вместо этого бережно усаживая в ванну. Заворачиваю в большое свежее полотенце и прошу посидеть здесь еще немного и ни в коем случае не выходить без моего разрешения. Алина тут же соглашается, и зачем-то начинает бормотать под нос слова молитвы — невпопад, не в тему, как будто выдергивает из памяти то, что слышала в голливудских фильмах. Но я на всякий случай все равно запираю ее снаружи.

Когда заглядываю в спальню, тело продолжает рассеянно мычать и подавать редкие признаки жизни. С ним все будет в порядке, если не сдох до сих пор.

А мне для полноты картины не хватает только нескольких деталей.

В квартире нет никаких следов борьбы, и изнутри замок тоже без намека на повреждения, хотя у меня и так до сих пор нет повода подозревать взлом. Но той части меня, которой не хочется принимать очевидный и единственный вывод, как этот мудак оказался в квартире Алины, хочется найти хотя бы крохотный повод. Маленькую зацепку за то, что она не позвала его сама. Но я нахожу его порядком потрепанные кеды на полке в прихожей, и здесь же на крючке болтается дешевая мужская «парка». Вряд ли насильник вел бы себя так вежливо. Добавляем сюда гору окурков и количество выпитого бухла — каким бы богатым ни был алкогольный стаж Алины, в одно лицо она бы столько не вылакала. А если бы и осилила, то я вряд ли застал бы ее живой.

Твою мать.

Я замечаю свою перекошенную рожу, когда прохожу мимо зеркальной поверхности на одном из шкафов. Видок у меня еще мрачнее чем мысли. Так что прежде чем вернуться в спальню, выдыхаю и даю себе три минуты, чтобы успокоится. По крайней мере, я не убью его до того, как он расскажет, что произошло.

Но все мои установки мгновенно идут к черту, как только я натыкаюсь на его ухмыляющуюся рожу. Странно, только что был почти в отключке, а сейчас выгляди как будто ничего и не было. И даже прижимает к разбитой башке дно пустой бутылки с этикеткой известного коньячного бренда.

— Чуваааак… — на наркоманский манер тянет он, и даже пытается помахать, словно трепетная девушка — в след уходящему поезду. — Я щас… я уже… сваливаю… Только…

Он убирает бутылку, тщетно пытаясь вытрясти из нее еще хоть каплю. Морщится, прикладывает ладонь к башке и морщится, а потом с пьяным недоумением смотрит на окровавленные пальцы.

— Опа… — еще одно пьяное бульканье, от которого меня уже не по-детски бомбит. — Мне бы… того… в больничку…

Я напоминаю себе, что обещал не сходить с ума, но уже хватаю его за грудки и волоку на кухню. На хуй все, отрезвляющий душ еще никого не отправил на тот свет. Пусть скажет спасибо, что я до сих пор не поломал ему ноги.

Пьяное тело очень нелепо сопротивляется попыткам окунуть его башку под кран, так что когда ледяная вода поливает его рожу, начинает сначала хрипло, а потом ощутимо орать.

— Издашь еще один звук… — Я хватаю со столешницы пустую бутылку, разбиваю ее о край и сую под нос мудаку одну из опасно острых граней, — … и я сделаю из тебя такого красавчика, что единственной телкой, которую ты сможешь изнасиловать, будет твоя собственная рука.

Он мычит, но и только. Покорно принимает отрезвляющий душ, а потом, когда пинаю его от себя, падает на жопу и забивается в угол между креслом и кухонным диваном. Его заметно трясет, взгляд в мою сторону уже абсолютно трезв.

— Чувак, я клянусь! — Он поднимает обе руки, на одной из которых замечаю дешевый китайский фитнес-браслет. — Она сама захотела!

— Вы, ублюдки, все это говорите.

И это чистая правда. Сколько я на своем веку слышал историй об изнасилованиях — все начинаются с одной и той же сказочки: «Она сама позвала, сама ноги раздвинула, и сама мне в трусы залезла». Но правда и в том, что Алина из чувства обиды за наше очередное расставание, мне назло могла сделать что угодно. А учитывая сколько случайных связей у нее было за полтора года нашего расставания… Даже только тех, слухи о которых дошли до меня из надежных источников, и о которых Алина призналась сама. И это — единственная причина, по которой я до сих пор не угрохал этого утырка.

— Как ты оказался в этой квартире? — Я сажусь напротив и когда наставляю на урода разбитую бутылку, он сучит ногами, стараясь сжаться в микроскопический комок, чтобы протиснуться в любую безопасную щель. — Соврешь — и я с огромным удовольствием выковыряю тебе глаз. Для начала.

— Мужик, ну ты чего?!

Я прикладываю палец к губам, ясно давая понять, что лучше бы не раздражать меня еще больше и говорить тише. Он испуганно кивает сбивчиво пересказывает их с Алиной незамысловатую историю знакомства.

Алина сняла его в «Маке», как она там оказалась — он не знал. Но, по его словам, приехала туда она уже порядком загашенная. Ну а он, не будь дурак, повелся на ее крутую тачку и на деньги, которыми Алина, по его словам, буквально мусорила налево и направо. Она отвезла его в ночной клуб, они там окончательно набухались и после этого он, как настоящий «джентльмен», предложил вызвать ей такси. В ответ Алина предложила поехать к ней. Кто бы отказался?

— Чувак, я не помню, чем у нас кончилось, — продолжает испугано пищать парень. — Мы так загасились, что я реально ничего не помню. Клянусь!

В это я готов поверить, учитывая обилие пустой тары, сомневаюсь, что у него вообще были силы залезть на женщину, не говоря уже об эрекции.

— А голову ты тоже сам себе разбил? — вопрос, что говорится, на миллион.

— Я проснулся на полу, не врубился, где и что. Увидел кровать, хотел просто нормально выспаться.

— И для этого собирался снять штаны? — киваю на его расстёгнутый ремень и ширинку.

— Ну… типа, да, мужик.

Я подбираюсь к нему еще ближе и не без брезгливости молча обшариваю карманы. Но при себе у него ничего нет, кроме пустой пачки от презервативов. Заглядываю в мусорное ведро, но там ничего нет. Значит, кто-то тут пиздит, и они задорно потрахались еще до того, как Алина притащила его к себе.

— Что было в клубе?

— Мы просто потанцевали. — Его испуганные воспаленные глазки прищуриваются.

— Если ты думаешь, что я выбью тебе зубы за то, что ты ебал эту телку — то нет. Если ты думаешь, что напиздишь мне и уйдешь отсюда целым — тоже нет. У тебя только один вариант сохранить свою жопу в безопасности — быть честным, как на исповеди.

Он начинает морщится еще сильнее и неожиданно хнычет, как сопливая девчонка. Приходится врезать ему по роже, чтобы привести в чувство. Вот уж чем меня никак не разжалобить, так это сопливым спектаклем в исполнении взрослого мужика.

— Заревешь еще раз — я тебя за яйца повешу в самой неудобной позе.

— Мужик, ты чего… — трусливо скулит он.

— Это мне показалось или ты правда плачешь, маленькая девочка? — Делаю вид, что мне нужно дополнительное свидетельство, что это были не слуховые галлюцинации.

Он тут же подтирает нос и как будто окончательно трезвеет.

— Так что было в клубе после того, как вы «просто потанцевали»? — повторяю вопрос.

— Она сняла ВИП и мы там трахались, — сознается он, все-таки вжимая голову в плечи. — Мужик, чем хочешь клянусь, я ее не насиловал! Она пьяная была, но, бля, они в этих блядюжниках всегда угашенные! Ну я же не знал, что у нее есть какой-то хрен! Она не сказала!

— Как будто тебя бы это остановило.

— Ну… я правда не знал!

Иду в коридор и обшариваю карманы его куртки. Нахожу там документы на имя Алексея Игоревича Дроздова, двадцати трех лет отроду. Наверное, Леша уже давно ведет не_здоровый образ жизни, потому что выглядит как потасканная тридцатилетняя половая тряпка. Нахожу дешевую пластиковую зажигалку, пакетик с «травой» и еще одну пачку презервативов — запечатанную на этот раз. Парень явно привык таким промышлять — находить в клубе бухую девку, разводить ее на бабло и секс, а потом отваливаться, как насосавшийся крови клещ. Если повезет — на прощанье захватить бабла. Ценные вещи они, как правило, не берут, потому что слишком много где к тому времени успевают засветить свои рожи. Хотя, есть еще кое-что.

— Телефон твой где?

Он почти безропотно достает его из заднего кармана джинсов. Так же послушно разблокирует. Я пролистываю галерею на всякий случай на несколько дней вперед, но там нет ни одного фото Алины — ни общего, ни ее голой на случай, если бы чуваку вдруг захотелось ее шантажировать. Значит, тут классический недоделанный пикапер, что значительно упрощает дело.

— Это, — я показываю его ID-карту, — пока побудет у меня. Дня два-три, чтобы ты проветрил башку и подумал над своим поведением. Если до того времени все будет тихо и спокойно получишь назад свое говно.

— Я ничего не…!

— Рот закрой.

Он делает это так четко, что звука клацнувших челюстей под потолком идет раскатистое эхо. Морщусь, беру его за шиворот и вытаскиваю за порог. Бросаю вслед остатки его шмотья. Придурок впопыхах чуть не кубарем скатывается с лестницы.

Я так долго туплю, глядя в стену, что даже не сразу соображаю, откуда этот странный гулкий звук. Реагирую только на просьбы Алины выпустить ее, потому что она не хочет в туалет по-большому.

— Прости за интимные подробности, — неохотно улыбается она, и проходит мимо.

Косметику уже успела смыть, и даже кое-как привела в порядок волосы, хотя особой свежести ее лицу это не прибавило. Я возвращаюсь на кухню, нахожу почти пустую пачку кофе и с трудом наскребаю на две чашки.

— Он у тебя всегда сбегает, — говорит Алина, бесшумно появляясь рядом и отодвигая меня плечом от плиты. — Где-то должен быть шоколад. Хороший. Оля привезла из Бельгии.

— Ты трахалась с ним? — спрашиваю прямо.

— Он хотел меня изнасиловать, Шутов. Как ты себе представляешь, что я сначала трахалась с мужиком, а потом…

— Я представляю, что ты напилась как сука, и отдалась первому встречному.

Она нарочно проливает весь кофе мимо чашки на пол, чуть ли не мне на ногу.

Я перебираюсь на диван, откидываюсь на спинку и расправляю плечи, чтобы немного послабить ноющую боль в груди. Мой доктор за такое наплевательское отношение меня точно не погладил бы по голове, но даже окурки в пепельнице в эту минуту не кажутся мне таким уж дермовым решением.

— Мне по хуй, Алин. — Я вытягиваю ноги.

— Придумал, как сделать мне больно, какой молодец. — Она прищелкивает языком, отчаянно пытаясь наскрести кофе на еще одну порцию. Комкает пачку и бросает в меня шариком, как будто это именно та вещь, которая должна все исправить. — Будем считать, что мы обменялись гадостями, Шутов.

— Ты не поняла, солнце. — В груди жжет чуть сильнее, и я с трудом поднимаюсь, чтобы распахнуть окно и вдохнуть ледяной воздух. — Это ты все время в какие-то игры играешь. Мне неинтересно. Ебалась ты с ним или с десятком таких же придурков — какая разница? Это твоя жизнь, Алина, ты решаешь, куда ее слить.

Интересно, если бы я принял приглашение Валерии и остался у нее на чай — мы оказались бы в одной постели? В голове снова десяток похабных картинок, но на этот раз они где-то глубоко царапают до крови ту часть меня, которая, как я думал, уже давно отмерла за ненадобностью. Кажется, это совесть. Мягкая и беззащитная, как ежиный живот.

— Если ты не был таким мудаком, Шутов, ничего этого бы не случилось!

— Не помню, чтобы подкладывал тебя под другого мужика.

— Зато я прекрасно помню, как увидела под тобой две голых бабских ноги!

Я прикрываю глаза, и дышу так глубоко, насколько позволяет боль раскаленная боль. Как будто кто-то одновременно сжимает и выпиливает мои ребра.

У Алины были ключи от моей квартиры, мы тогда крепко поссорились и я, по «старой традиции», снял в первом же кабаке симпатичную телку. Даже имя ее не спросил — настолько все равно было, кого отжарить. И как раз в тот вечер Алина пришла мириться и сообщить новость о том, что мы станем родителями.

Все, что я помню потом — как нашел ее у подножия лестницы, и белоснежную бороду доктора, который сообщил новость о том, что моя девушка потеряла ребенка. Только потом я узнал, что вместе с ребенком Алине удалили и матку, потому что из-за полученных травм врачам пришлось выбирать — либо наблюдать, как она истечет кровью, либо удалить все к хуям, но спасти Алине жизнь.

И о чем я только думал, когда предложил ей снова сойтись?

Типа, она простит и забудет? А я сам бы простил? Да хер там плавал.

— Алина… — Хочу сказать, что тот поступок — единственный в моей жизни, за который я себя ненавижу, но слова упрямо не складываются в нужную форму. — Мне жаль, что у нас с тобой ничего не получилось. Прости.

Поворачиваюсь и иду до двери на непослушных как вата ногах. Куда мне за руль в таком состоянии? Чего вообще как баба расклеился?

— И это все?! — Алина догоняет меня уже за порогом, выбегает вперед.

На ней все тот же тонкий халат, только теперь он весь покрыт мокрыми пятнами и распахнут «настежь. Я смотрю на знакомую родинку над левым соском и пытаюсь выскрести из себя хотя бы какие-то чувства. Две недели назад мы планировали, как проведем зимние каникулы — куда поедем, сколько раз в день будем заниматься сексом, какие фильмы посмотрим, сколько раз голышом искупаемся в снятом на целый день бассейне. А сейчас я смотр на нее и не понимаю, почему во мне ничего не ёкает.

Пока она ждет ответа, запахиваю и туг перевязываю ее халат и пытаюсь развернуть обратно к двери, но Алина, если во что-то уперлась, никогда не сходит с намеченного пути.

— Я ни с кем не трахалась, Шутов! Напилась, да, но из-за тебя! Ты хотя бы видел, сколько раз я тебе звонила? Сколько сообщений написала?! Знаешь, сколько ты прислал в ответ? Ноль! Ноль, Шутов!

— Я предупреждал, что меня лучше на какое-то время оставить в покое.

Я так заебался от этой жизни, что даже собственный голос звучит механически, словно в тайне от меня самого, мое тело заменили искусственным клоном. Последняя, зафиксированная в памяти эмоция была в тот момент, когда я достал из кармана того уёбка пустую пачку от презервативов.

— О да! — Алина размахивает руками, но даже это бесячье проявление эмоций меня абсолютно не трогает. — Тебе же всегда хуже всех! Ты всегда сразу убегаешь, потому что тебе больнее, тебе страшно, ты просто бедный маленький мальчик, которому нужно посидеть в безопасной норке и зализать раны. Хотя нет, раны тебе зализывают другие телки!

— Алина, здесь холодно. Вернись в квартиру. Разговаривать нам с тобой уже не о чем.

Я все-таки отодвигаю ее с пути и пробираюсь до лифта, хотя Алина всеми силами пытается меня остановить — сначала просто хватает за руки, потом цепляется за плечи и виснет, изображая камень на моей шее. Я разжимаю хватку под аккомпанемент ее визга. Странно, что до сих пор никто из соседей не высунул нос проверить, кого ту режут в еще приличное время суток.

Когда снова от нее избавляюсь, Алина падает на колени, хотя я скорее это просто чувствую, потому что запрещаю себе поворачиваться назад. И так слишком долго оглядывался, пытаясь достать из прошлого хотя бы что-то, что могло бы спасти наши чувства. А оказалось, что все это время я спасал только чувство собственное чувство вины. Эгоистично думал, что если сделаю Алину счастливой, то заткну голос совести и кровавые младенцы перестанут навещать меня в ночных кошмарах. Хуй там.

— Не уходи… — еле слышно, глотая слезы, шепчет мне вслед Алина. — Умоляю, Дим… Не оставляй меня одну.

— Все кончено. — Я и рад бы выдавить из себя хоть каплю чувств, но внутри все давным-давно высохло и превратилось в мертвую пустошь, где нечего жрать даже неприхотливым стервятникам.

— Дима, пожалуйста…! Я не знаю, как без тебя жить! Я не умею!

— Ты прекрасно жила без меня полтора года, Алина. Прости, что снова пытался. Это была очень хуевая идея.

— Я все исправлю, клянусь!

Боль в ее голосе заставляет меня пару раз нервно нажать на кнопку лифта, хотя от этого кабинка вряд ли станет ехать быстрее.

— Я завяжу, обещаю! Завтра поедем в центр реабилитации, хочешь? Я буду все делать, Дима! Только, пожалуйста… не бросай меня… снова…

Ее голос становится все тише, а конец фразы тонет в шорохе дверей лифта, которые смыкаются за моей спиной.

Я отгоняю машину до ближайшего супермаркета, и оставляю ее сам, пока ноги несут мое полудохлое тело в неизвестном направлении. Перед глазами мелькают люди и Санта-Клаусы всех мастей, пару раз на моем пути возникают симпатичные мордашки, но я просто обхожу их по широкой дуге, как чумной. Пару раз на автомате достаю телефон, чтобы сбросить звонок от Алины, но на экране всегда пусто — ни входящих, ни сообщений. Проверяю, не заблокирован ли ее номер, а когда оказывается, что нет — блокирую.

В себя прихожу на какой-то скамейке, на которой сижу уже так долго, что зад отмерз до немоты. В одной руке — стаканчик с чайным пакетиком, в другой — сигарета. Она истлела так сильно что меня привел в чувство обжегший пальцы огонек.

— Черт. — Отбрасываю ее щелчком, бросаю взгляд на часы — уже почти два часа ночи. — Блять.

Набираю Валерию, но она отвечает не сразу — где-то после шестого гудка, и когда отвечает, то разговаривает со мной сонным ворчливым голосом.

— Звонишь мне в третьем часу ночи, чтобы сказать, что хочешь в подарок часы?

Я невольно улыбаюсь. Кто угодно в этом мире после такого звонка мог бы сказать все на свете, но такое могла выдать только Валерия.

— Прости, что не предупредил насчет смены планов.

— Да я никуда и не собиралась, — зевает она и я слышу на заднем фоне уютный шелест одеяла.

Воображаю, как она, морща нос, заворачивается в одеяло до самого носа, и кончик книги, торчащий у нее из-под подушки. Чашку с кофе на прикроватной тумбочке, истлевшую до самого основания палочку благовоний с запахом белого шалфея.

— То платье очень тебе шло, — вспоминаю ее в тонком шелке, который почему-то делал ее максимально обнаженной, не открывая при этом ничего непристойного.

— Это была ночнушка, Данте, — она вздыхает.

— Ты сейчас в ней?

— Что тебе нужно, а? — Она так смешно раздражается, что кажется — вот-вот чихнет от распирающей вредности. — Ты там пьяный что ли?

— Ага, в хламину надрался чаем за три копейки.

— Ты где? — моментально настораживается она. — У тебя все в порядке?

— Так ты в той пижаме, Ван дер Виндт? — Не хочу отвечать на вопросы, которые вернут меня в ту реальность, где не пахнет ее дурацкими ритуалами с аромапалочками и чайными церемониями. — Что читала перед сном? Нет, дай угадаю. Сопливую книженцию о том, что все мужики — козлы?

— Ты меряешь меня стереотипами, Шутов, а я — не все.

«Я знаю, Лори».

— Ты где? Я приеду. Не смей садиться за руль, Шутов.

— Я в порядке. Честное слово — не выпил ни капли.

— Поклянись, — требует она.

— Перекрестился только что, — смотрю на свои сжимающие стаканчик пальцы.

— Я знаю, что ты врешь, — вздыхает она, но, судя по звукам, снова забирается под одеяло.

— Почему?

— Ты всегда ездишь так, чтобы церковь объезжать десятой дорогой. Боишься, что все вскроется, когда из тебя бесы полезут.

Я ржу. Громко и от души на весь пустынный парк. Разбуженное воронье покрывает меня отборным карканьем, с ветки на голову падает шапка снега, так что я только сейчас понимаю, что он шел весь вечер, и я успел превратиться в снеговика. Встаю, отряхиваюсь, разминаю окоченевшие ноги. Прикидываю, в какую сторону идти, чтобы вернуться в цивилизацию и отыскать свою тачку.

— Поехали со мной в Венецию, Лори? — предлагаю я.

— Ты точно не пил? — Она зевает, абсолютно равнодушная к моему предложению. — Какая Венеция? У меня столько работы, что даже думать об этом страшно.

— Я повышаю тебя до своей личной помощницы, Ван дер Виндт. Вменяю в твои служебные обязанности следовать за мной везде.

— Чтобы помогать тебе преодолеть языковый барьер, когда будешь клеить в местных клубах знойных корсиканок? Спасибо, не надо. У меня тут как раз занимательная переписка с итальянским…

— Значит, я тебя увольняю, — перебиваю ее, одновременно ускоряя шаг. — Ты теперь официально безработная на ближайших две недели. Собирай чемоданы, Лори.

— Шутов, ты рехнулся, какие чемоданы?

— У тебя есть как минимум один — я видел своими глазами.

— Я никуда не поеду. Прекращай.

— Ну, строго говоря, ехать тебе нужно только до аэропорта, а потом — только небо, только самолет.

— Нет, — безапелляционно, как-то по-мужски отчеканивает она. — У меня очень плохое чувство юмора в два часа ночи, Дмитрий Викторович.

— А я никогда не шучу в два часа ночи, Валерия Дмитриевна. Черт, зачем было брать мое имя для отчества? Я начинаю чувствовать себя жертвой греха инцеста, Ван дер Виндт.

— Что первое под руку подвернулось.

Уверен, она только что пожала плечами и еще сильнее подтянула одеяло к подбородку.

Не думать, почему мне становится тепло от этих мыслей.

Не анализировать, откуда в моей голове взялась дичь о совместной поездке.

— Спокойной ночи, Лори. Утром созвонимся.

— Да хрен тебе — заблочу прямо сейчас, — ворчит она.

— Не поможет — я знаю номер твоей рабочей почты. На крайний случай задолбу тебя сообщениями в банковских переводах.

— Точно заблочу — мне как раз не хватает на новое кольцо. Учти, у меня стоит ограничение на прием переводов — минимальная сумма от пяти тысяч.

— Вот мы и перешли к конструктиву. Созвонимся утром, Лори.

— Ты точно не пил? И ничего такого… не принимал?

— Никакого доверия к начальству, — вздыхаю и провожу ладонью по своей ухмыляющейся роже — значит, не показалось, что у меня эта идиотская улыбка к губам как будто приклеилась. — Придется лишить директора по персоналу новогодней премии.

— Она стерва, так что давай — дерзай. Спокойной ночи, Шутов… где бы там ни был.

Оказывается, я не так далеко ушел. Тачка стоит в двух кварталах выше. Забираюсь внутрь и пока прогреваю салон, успеваю найти парочку подходящих видовых отелей в Венеции. Бронирую два отдельных номера на одном этаже. Несмотря на время, подтверждение брони приходит в течение получаса.

В машине не сидится.

Выхожу на поиски круглосуточного магазина, и обнаруживаю его за углом. Пока дремающая кассирша пробивает мне бутылку минералки, оборачиваюсь на зудящий звук «неотложки». Минуту назад в ту же сторону пронеслась полицейская тачка.

— Вот же люди… — бубнит себе под нос кассирша, перебирая кассу в поисках мелких денег, потому что терминал у них старый и глючный, а у меня кроме тысячной купюры в кармане больше ни копейки. — Даже помереть нормально не могут — обязательно весь дом на уши поднять.

— А что случилось? — Я снова поворачиваю голову на звук — город спит, эхо до сих пор слышно на пустынных улицах. Или, может, это не эхо?

— Да какая-то дура из окна сиганула. У меня кума живет там на втором— говорит, звук был ужас противный, а потом дети перепугались, она же прям у нее под окном шлепнулась. Будет теперь дворникам работа — мозги с асфальта соскребать. Тьфу.

Алина живет в двух кварталах отсюда.

Я прислушиваюсь, надеясь, что сирена «неотложки» — это просто звуковые галлюцинации.

— Это где? — не беру не сдачу, ни воду.

Воздух застревает в глотке.

Легкие сплющиваются от отсутствия кислорода.

«Дима, пожалуйста…! Я не знаю, как без тебя жить! Я не умею!»

— Да тут вон выше. — Кассирша показывает как будто точное направление к дому Алины. — Переулок Эльворти двенадцать. Эй, молодой человек?! Вы куда? А сдача?!

Глава двадцать шестая: Лори

Настоящее

— Вот же жопа. — Я прокручиваю ладони на руле, разглядывая знакомую вывеску спортивного клуба, от которого дала себе обещание держаться подальше. — Что, блин, за говнище у тебя в башке, Ван дер Виндт?

Я была уверена, что еду в противоположную сторону.

Потом меня отвлекли звонком с работы и подсознание решило выбрать более безопасный, знакомый маршрут. Никак по другому этот финт ушами я объяснить не могу, потому что точно рулила в другой фитнес-центр.

Сейчас девять с копейками утра, и это первый раз, когда я приехала так рано — обычно, приезжала вечером, после рабочего дня. Но Завольский-старший с легкой руки приказал Андрею выписать мне пару оплачиваемых выходных, чтобы я как следует выспалась, уладила последние дела с приготовлением к свадьбе и выглядела свежей, когда буду говорить его сынку «Да». Хотя, формально, «да» я скажу ему сегодня в обед — мы встречаемся в ЗАГСе, чтобы формально поставить подписи и на свидетельстве о браке, и на брачном договоре, который я увидела в глаза всего пару дней назад. Чтобы окончательно дожать свой образ «бескорыстный туповатой пчелки», пришлось сделать вид, что брачный договор меня настолько не интересует, что я ни разу о нем даже не поинтересовалась. А когда Завольский-старший как бы между делом об этом упомянул, пожала плечами и сказала: «Конечно, я все подпишу». Содержимое оказалось самым тривиальным — в случае развода, я не получу ни имущества, ни денег, останусь с голой задницей. Вещи, которые я имею право оставить, должны быть куплены за мои деньги и использоваться только мной личной. То есть, условно, с момента подписания брака мне придется вести строгий контроль за всем, что я покупаю и, прости господи, собирать чеки. Потому что если Андрюшенька совершит акт невиданной щедрости и даст мне немного «взаймы» на покупку нового авто, после развода это авто так же останется ему.

Грабительский договор, если честно. И хоть я нацелилась на все их бабло, оно интересует меня совсем не для того, чтобы набить собственные карманы.

Я еще раз окидываю взглядом почти пустую стоянку. Стоит только здоровенный черный внедорожник, но это, видимо, кого-то из покупателей техно-мупермаркета, который находится в этом же здании с другой стороны, и маленькая, прости господи, женская машинка. Ну кто еще может заниматься в девять утра? Аншлага, как в вечерние часы, точно не будет, и я надеюсь, что не столкнусь с Вадимом. Если это случится — значит, самое время задуматься о том, почему проведение все время сталкивает нас нос к носу.

Закидываю на плечо сумку, выхожу и бегу по ступеням, прикидывая, сколько времени потрачу на тренировку, чтобы потом успеть в салон красоты, где у меня «свидание» с визажисткой — решили подстраховаться и сделать пробный полный грим, чтобы проверить, что мои татуировки будут надежно спрятаны.

Переодеваюсь, накидываю сверху большую балахонистую кофту и повыше натягиваю толстые носки — в зале действительно «свежо», а заниматься на холодную я не люблю.

О том, что «секвойя» там, я узнаю по запаху. Это уже просто пипец и ни в какие рамки — здесь минимум метров десять потолки и зал размером с ангар для «Боинга», но я чувствую этого придурка нюхом, как собака. Быстро осматриваюсь. И сразу замечаю эту «шпалу» около лавки для жима штанги. Даже не удивляюсь, что в эту минуту там лежит бабское полуголое тело, и делает вид, что у нее вот-вот развяжется пупок под пустым грифом, и без страхующего никак.

Разворачиваюсь и иду в противоположном направлении.

Я успеваю позаниматься минут сорок когда вспоминаю о том, что с момент моего последнего сообщения Сергею прошло больше суток, а я обещала себе держать его на крючке до Дня Х, и не вести себя как стерва на тот случай, если он захочет снова пооткровенничать. От Сергея у меня уже четыре сообщения, одно из которых — буквально час назад. Сделал селфи в машине с улыбающейся во весь рот рожей, и написал, что уже так привык к моим сообщениям, что рука сама тянется проверять телефон. В последние дни ведет себя просто как шелковый, поэтому в качестве бонуса тоже отправляю ему себяшку, нарочно натянув козырек бейсболки по ниже, так, чтобы было не разобрать черты лица, еще и сверху натягиваю капюшон. Пишу какую-то фигню, отсылаю и возвращаюсь к своим железкам.

Хотя, кого я обманываю? Как бы сильно я не пыталась сосредоточиться на тренировке, приходится буквально силой заставлять себя не искать взглядом знакомую фигуру. И даже выкрученная до отказа музыка в наушниках не решает проблему. Зато я замечаю кое-что другое, точнее, кое-кого — ту бабищу, с которой они вместе ушли из зала, кажется, несколько недель назад. Интересно, сегодня из зала Вадим уедет с новой добычей или старая офигеет от такой наглости и наведет шороху? Даю себе мысленную индульгенцию поглазеть на разборки, если дойдет до взаимного выдирания волос.

Я успеваю закончить тренировку в намеченное время, и отправляюсь в зону для растяжки, чтобы прокататься на ролике, и расслабить немного забитые после напряженной тренировки мышцы. Девица, которую страховал Вадим, тоже здесь, еще и вместе с подружкой. Делают вид, что занимаются йогой, хотя что-то оживленно обсуждают. Я не долго борюсь с искушением послушать, о чем они говорят, выключаю звук в наушниках, но продолжаю делать вид, что меня в данный момент не интересует никакая другая форма жизни, кроме собственной.

— Серьезно?! Не взял твой номер?!

— Прикинь! Я сначала намекала, потом в лоб сказала, что у меня может освободиться вечер и мы можем куда-то вместе сходить…

Рассказчика запинается, потому что к нам, как в лучших традиция турецких сериалов, присоединяется еще одна участница кружка «соблазнённых шпалой» и девицы какое-то время держат рот на замке. А потом снова начинают обсуждать, какие пошли ужасные мужики и не понимают намеков.

Я честно пытаюсь себя сдерживать. Буквально держу руками челюсти, воображая, что это намордник, но, если гадости суждено вывалиться из моего рта — она все равно будет сказана.

— Мужики всегда все понимают, — говорю достаточно громко, вставая и одновременно снимая наушники. — Но если бабское тело им не интересно, они очень профессионально прикидываются шлангами.

Лучше всего выражение лиц всех троих можно описать одной фразой — рыбки на выкате.

И просто замечательно, что прямо сейчас я могу просто подняться и свалить. Сделал гадость — сердцу радость, или как там говорят?

Но приходится задержаться около стойки с бутылками, где я обычно снимаю перчатки, отключают запись тренировки и держу свои спортивные принадлежности и ключи от ящика. Успеваю сделать глоток, прежде чем в ноздри ударяет запах, который для меня уже стал чем-то вроде личного проклятия. Я пытаюсь не дышать, когда понимаю, что Вадим стоит прямо сзади, так близко, что я спиной чувствую тепло его тела. И только потом соображаю, что наши бутылки стоят рядом и он тянется через меня, чтобы ее достать.

Задевает рукой мою плечо.

От контакта голой кожи едва не подпрыгиваю на месте.

Не могу даже пошевелиться, и моя рука с зажатой бутылкой лежит на столешнице, как приколоченная. Вадим делает глоток, возвращает свою на место, но тоже не спешит убирать свою. В реальности проходит всего несколько секунд, но ощущения такие, будто время лично для меня законсервировалось в вакууме и стало течь максимально медленно.

Наши руки так близко, что я могу разглядеть страшные оскаленные пасти на его татуированном предплечье. Что-то гротескное, без определенной формы, но с острыми гранями и как будто рваными линиями, черно-серое, с вкраплениями красного и оттенка ржавчины. Кажется, чем больше я смотрю на татуировку — тем глубже погружаюсь в изображенный на ней хаос. Я уже где-то в той пропасти, откуда мое решение никогда и никому не давать второй шанс, больше не кажется таким уж умным. Как минимум, я могу не быть такой категоричной раз в жизни и дать ему шанс.

А потом мое внимание переключается на назойливо мельтешащую впереди тень.

Это та полуголая девка, которая жаловалась подружке, что моя «секвойя» совсем ничего не понимает в намеках. И сейчас эта бестолковая курица таращится на меня прищуренными от злобы глазами. Как будто тот факт, что она положила на него глаз, автоматически делает Вадима ее собственностью.

Я успеваю отметить еще один тревожный звоночек в дополнение к тому, что мое обоняние и так слишком ярко реагирует на этого типа.

Я, мать его, назвала его «моим».

Нездоровая фигня.

Абсолютно мне несвойственная.

А, значит, нужно прекращать балансировать на грани и валить от него подальше. Желательно — в объятия другого подходящего мужика, чтобы и послевкусия в памяти не осталось.

Но вместо этого я окончательно слетаю с тормозов, и вместо того, чтобы оставить Вадима другой охотнице, слегка отклоняюсь, завожу руку за спину и абсолютно по-хозяйски сжимаю пальцы на его бедре. Чувствую, как под тканью спортивных штанов его мышцы мгновенно каменеют. Откидываю голову на его крепкую грудь. Удовольствие от взгляда девицы, которым она оценивает мое маленькое представление стоит гораздо больше, чем следующие несколько часов, которые я буду есть себя поедом за эту слабость.

Надеюсь, «Секвойя» не испортит мне все удовольствие, внезапно отшвырнув куда-то метров на пять?

Но он, похоже, не собирается этого делать. Единственное, что я чувствую — его ладонь, которую он, в свою очередь, заводит мне на живот, опуская пальцы чуть ниже той линии, где заканчивается край моего безразмерного балахона.

Черт.

Если эта любопытная девица не свалит прямо сейчас — мы займемся сексом у всех на глазах.

Я чувствую его пальцы так отчетливо, будто они лежат прямо на моей коже, а не на нескольких слоях одежды выше. Непроизвольно втягиваю живот, когда он ведет еще ниже, останавливаясь ровно у той грани, за которой этот похожий на обнимание жест, перестанет быть приличным. Мне хочется плюнуть на все, повернуть голову и увидеть выражение его офигенного лица в этот момент. Но в эту же минуту я отчетливо понимаю, что это точно будет еще одна плохая идея. Многовато их для одного утра. Зачем меня вообще черт дернул публично заявлять права на этого мужика? Буду теперь для каждой бабы, которая на него глаз положит, устраивать приватное шоу?

Стоп, Ван дер Виндт. Остановись, пока тебя не занесло слишком далеко. Вспомни, что сегодня ты видишь его в последний раз. Точно в самый последний, потому что эти финты либидо, ревность и собственичество — очень нездоровая фигня.

Пока я уговариваю себя отказаться от этого роскошного, созданного природой генетического набора, девка сваливает с горизонта. Нужно отодвинуться, придумать какую-то подходящую шутку на этот счет, но в башке ровно одна мысль — он, блин, хочет меня так же, как я его, или меня штормит исключительно индивидуально?

И снова приходится напомнить себе, что мне должно быть все равно на любой из вариантов. Что-то в моей бренной жизни изменится от того, что я обнаружу безразличие на этой наглой роже? Абсолютно точно нет. Что изменилось бы, если бы потрахались для взаимного удовольствия? Только количество эндорфинов в моей крови — тоже абсолютно временное явление, никак не определяющее привычный ход моей жизни.

Я предпринимаю попытку отодвинуться, но он предугадывает бегство и перекрывает путь, запечатывая второй рукой единственный путь на свободу. Чуть сильнее надавливает пальцами на мой живот, заставляя прогнуться в пояснице, из-за чего я оказываюсь почти полностью прижата к его телу, а выглядит так, будто сама все для этого сделала.

— Может, отвалишь уже? — говорю достаточно громко, чтобы он услышал, но при этом не привлекая внимания окружающих.

— Что это за фокусы? — спокойно, без тени злости или раздражения, интересуется Вадим.

Разве он не должен хрипеть, психовать или, на крайний случай, тяжело дышать? Если визуализировать, где сейчас находится моя задница, то даже с учетом нашей разницы в возрасте, это должно вызывать в нем хоть какие-то эмоции.

Похоже, я тут единственная, кого все произошедшее вышибло из колеи.

— Это естественный отбор, — огрызаюсь, хотя не собиралась этого делать.

— А поподробнее?

Я делаю мысленный вздох и в том крохотном пространстве в клетке из его рук, все-таки совершаю маневр, разворачиваясь к нему лицом. С точки зрения того, что теперь никакая часть моего тела не трется об эти выразительные стальные мускулы — все в порядке. Но смотреть на него вот так глаза в глаза — это крайне фиговое стратегическое решение. Потому что я чувствую себя бесхарактерной коброй, которая готова выскочить сразу из всей одежды только потому, что у него настолько синий, непроницаемый взгляд.

«Ты сама выбираешь, кто и почему окажется в твоей постели, — очень вовремя звучит в голове урок жизни от Данте, — не твое либидо, не твое одиночество, а твой холодный, лишенный эмоций мозг. Не выбирай мужика, если не в состоянии контролировать свои чувства рядом с ним, потому что, когда он это поймет — а он обязательно поймет — ты станешь его заложницей».

Заложницей я больше не буду никогда.

Фантомные боли прошлого очень живо напоминают бессонные ночи, мокрую от слез подушку и телефон в моей руке, с которым я боялась расстаться, чтобы не пропустить долгожданное сообщение или звонок. И все это — ради человека, который просто меня использовал. А потом хвалился своим друзьям, что приручить малолетнюю дуру было вообще плевым делом, и теперь он может водить ее за нос и вешать на уши любую лапшу, потому что она все равно схавает.

Что со мной было бы, если бы Сергей «вовремя» не отвалился?

Ответ настолько очевиден, что это окончательно приводит меня в чувство.

— Убери руки, — на этот раз я говорю достаточно громко, чтобы на мой голос повернулся стоящий неподалеку дежурный тренер. Если я повторю это еще на пол октавы выше — ему придется вмешаться. На то и расчет. — Мне нужно в туалет, и если ты меня не отпустишь, мне придется либо написать тебе на ноги, либо позвать на помощь. Как ты понимаешь, у меня нет никакого желания делать лужу под себя.

Подсознательно, я жду хотя бы какую-то реакцию. Пусть бы он хоть бровью дернул, в конце концов. Но лицо Вадима больше похоже на ту бездушную непонятную сущность, так филигранно вытатуированную на его руке. Помедлив еще какую-то долю секунды, он убирает руку, но прежде чем я успеваю упорхнуть, придерживает меня за локоть и, наклонившись к моему уху, шепчет:

— Мне на всех на них по хуй, но из нас двоих тормозишь только ты.

У него роскошный бархатный голос, и за этот шепот я готова была бы даже доплачивать.

Чтоб ему провалиться.

Глава двадцать седьмая: Лори

Настоящее

Я так стараюсь не показать своё позорное бегство, что в итоге шагаю к раздевалке роботическим шагом, как сломанная заводная марионетка. И каждый пройденный метр повторяю как мантру: пошел он на…, пошел он на..!

Когда захожу внутрь, нарочно громко закрываю за собой дверь.

Дохожу до места с зеркалами и фенами, и когда смотрю на свое отражение, хочется уступить своим внутренним демонам и дать им раздолбить тут все к чертовой матери. Ну насколько потянет ущерб? Я смогу компенсировать каждую копейку одной оплатой с карты. Да и какая к черту разница, если прямо сейчас я перестану видеть стекляшку, в которой у меня рожа как у тупой овцы.

Достаю телефон и дрожащими от злости пальцами пишу Данте: «Я поплыла от того мужика из зала. Выручай. Срочно нужен отрезвляющий пендель».

Мы обменялись парой фраз на счет того, кого я заприметила на пустующую вакансию постоянного любовника, но к этой теме Данте, ожидаемо, почти не проявил интереса. Сказал только, что если что-то не клеится с одним мужиком или изначально есть косяки — сразу в утиль и искать другого, беспроблемного. Куда больше его интересуют подробности о схеме отмыва бабла, которую я сделала для Завольского и хорошо ли я себя подстраховываю на каждом шагу.

Данте: Всегда есть альтернатива, Лори. В мире примерно три с половиной миллиарда мужиков, если настроить все фильтры поиска по твоему запросу, то в непосредственной доступной близости от тебя примерно сто тысяч, а если расширить ареол охоты…

Лори: Спасибо, ты мне очень помог (нет, это ирония)

Данте: Над иронией тебе еще работать и работать.

Лори: Приходится прогуливать лекции, потому что мой любимый препод решил свалить в кругосветку.

Мне хочется спросить, когда он вернется. Сейчас отличный повод, и я не буду выглядеть как скулящая от тоски сучка, а он не сможет в который раз напомнить о наших «исключительно деловых отношениях».

Лори: Все было бы гораздо проще, если бы ты вернулся и мы…

Я быстро удаляю едва не сказанную глупость, выключаю телефон.

Мне срочно нужен холодный душ, но когда добираюсь до душевой и дергаю ручку — она закрыта. На двери висит прицепленный на скотч стикер: «Не работает по техническим причинам! Можно воспользоваться кабинкой в мужской душевой». Приносим свои извинения!»

Сегодня определенно не мой день.

Душевые здесь, в отличие от остального олдскульного интерьера, самые современные, каждая — в отдельном боксе, с красивым свеженьким кафелем, хорошим напором в душе и отличной системой слива. Для тех, кому стыдно мыться в общих душевых, а закрытые пластиковые кабинки вызывают приступ клаустрофобии. Теоретически, можно пойти и в мужскую, они находятся в соседнем помещении и отделяются одной условной гипсокартонной переогородкой с дверью.

Пока я пытаюсь убедить себя, что это плохая идея и прикинуть в голове маршрут, по которому можно сэкономить дорогу и успеть заехать домой перед посещением салона красоты, из мужских душевых выходит та губастая брюнетка, которая тоже вешалась на мою «секвойю». Но, кажется, ей повезло больше и с ней он уехал. Хотя, может, просто вежливо открыл дверь и пропустил вперед? Я не видела куда они направились потом и садились ли вообще в одну машину. Я, блин, даже не знаю, есть ли у него свое авто — миллионером он точно не выглядит, даже с оглядкой на роскошный букет и приглашение в дорогой ресторан.

Брюнетка, придерживая полотенце в районе своей абсолютно «пластмассовой» груди, проходит мимо, не удосуживаясь даже закрыть за собой дверь, как будто нарочно хочет, чтобы и мужская часть раздевалки увидела, как меня корчит от бессильной злобы. Но я успеваю заметить, что весь этот спектакль с полотенцем и щель в двери — не для меня, а для Вадима, который стоит с той стороны в одних болтающихся низко на бедрах спортивных штанах. Видимо, губастая обезьяна решила повертеть перед ним задницей, типа, зазывая для более активных действий. И теперь я точно убеждена, что между ничего не было — мужика, котоырй уже видел тебя голой, нет смысла «заманивать» еле прикрытой полотенцем филейной частью.

Бросаю косой взгляд ей вслед и мысленно гомерически ржу — господи, да было бы чем заманивать! Если бы у меня вместо жопы было две сухих сморщенных груши, я бы лучше засандалила силикон туда, а не в грудь. Хотя, кто его знает, какой была грудь до того, как с ней поработал пластический хирург. Одно ясно точно — на ремонт и капота, и багажника, у бедняжки денег не хватило.

Возвращаю взгляд к мужским душевым, надеясь поймать Вадима за разглядыванием устроенного специально для него спектакля. Но он смотрит только на меня, как будто в этом пространстве существуем только он и я, и все остальные телодвижения — посторонний шум, на который не стоит даже обращать внимание.

Сглатываю.

Душу желание сглотнуть ком в горле, когда понимаю, что бесстыже уставилась на его оформленный каким-то нереальным прессом живот и узкую дорожку волос, убегающую за резинку штанов.

Змей, соблазнивший Еву в райском саду, нифига не был змеем — он был вот этим роскошным двухметровых ходячим тестостероном.

И словно читая мои мысли, Вадим без стеснения подцепляет пальцами пояс «спортивок» и стаскивает их вниз.

Я закрываю глаза.

Я, блин, первый раз за шесть лет чувствую, как краснеют мои щеки, а раскаленная похоть заполняет все пространство живота, пульсируя где-то между ног. Но все портит хриплый вздох, который точно не может принадлежать мне. Губастая продолжает стоять рядом, но вряд ли с ее места такой же хороший обзор, как и у меня.

Поднимаюсь, в одно движение сниманию штаны, оставляя их на полу без малейшего страха, что когда вернусь — их здесь уже может и не быть, иду к двери и прежде чем закрыть ее громким хлопком, показываю оставшейся ни с чем мартышке, средний палец.

«Если тебе нужен мужик — просто бери его и все», — пульсируют в мозгу слова Данте.

Дверь в одну из мужских кабинок приоткрыта.

Заглядываю туда, и благодарю бога, что рефлексы работают за меня, и руки сами собой хватаются за край стены, не давая мне сползти на пол на ослабевших ногах.

Вадим, упираясь ладонями в кафельную стену, стоит ко мне спиной, абсолютно голый, под тугими струями воды, которые отлетают от его стального тела миллионами брызг. Волосы намокли и темным водопадом висят вдоль лица. Есть что-то дьявольское в том, как он одновременно и пытается скрыть свой шрам, и не стесняется его, а даже как будто носит с гордостью.

Нужно признать, что в данный момент мое тело хочет быть оттраханым именно этим мужиком, и никаким другим из тех сотен тысяч, о которых написал Данте. А я давно уже разучилась испытывать стыд за свои желания.

Стаскиваю остатки одежды, бросаю тут же.

Захожу внутрь, закрываю дверь на защелку.

Подхожу ближе, и вода встречает меня ревнивыми прохладными иглами.

Подныриваю ему под руку, разворачиваюсь прямо у него перед носом уже абсолютно мокрая. Моя грудь напрягается, соски болят от напряжения под его изучающим взглядом.

Ноги сами вытягиваются на носочках, когда растягиваюсь спиной на прохладной плитке, давая ему лучший обзор. У меня шикарное тело — крепкое, мускулистое, ровно с тем процентом жира, который необходим, чтобы придать выразительному рельефу нотку женственности. Я пахала над этими формами шесть лет, и с голым мужиком в одной душевой я точно не собираюсь зажиматься и прикрываться как трепетная девственница.

Вадим отрывает одну ладонь от стены, обхватывает мое лицо, слегка фиксируя затылок. Касается большим пальцем подбородка, потом — выше, очерчивает контур нижней губы. Я бессовестно приоткрываю губы, провожу языком по шершавой коже его пальца, и когда он настойчиво проталкивает его внутрь, закрываю глаза и с упоением посасываю. Фантазия улетает туда, где я буду все это делать стоя перед ним на коленях. А там определенно придется потрудиться, судя по тому размеру, который я хорошо чувствую животом. Никогда не придавала значения количеству сантиметров члена, потому что длина, размер и форма, и умение всем этим правильно пользоваться — абсолютно никак не пересекающиеся между собой вещи, но в данном случае меня отрясет от одной мысли, как он будет таранить меня этим между ног.

— Дверь закрыла? — Его голос едва различим в шуме воды.

— Мммм… — мычу, не в силах выпустить его палец изо рта, втягивая все больше и больше уже до самого основания.

Но Вадим сам убирает его, опускает руку ниже, краем ладони как бы невзначай скользит по соску, из-за чего я вытягиваюсь на цыпочках в одну натянутую струну. Его рука не задерживается, скользит ниже, опускается мне на бедро, сжимает так, что я уже предвкушаю там парочку синяков на память.

Хочу, чтобы он потрогал меня между ног.

Призывно развожу в сторону колени.

Он медленно уводит пальцы мне на живот, поглаживает, как будто усмиряет норовистую лошадь. Я еще больше тянусь навстречу, хотя это уже из области сверхспособностей.

Его ладонь накрывает мою промежность, пальцы уверенно разводят складки, гладят набухшую и раскаленную от желания плоть. Я запрокидываю голову, одновременно захлебываясь от воды и еле сдерживаемого крика, когда Вадим находит клитор и мягко потирает его по кругу, наращивая темп.

Я могу кончить секунд через тридцать, если он не остановится.

Или через двадцать.

Или это случилось только что?

Стремительно обхватываю его крепкую шею сразу двумя руками, подтягиваюсь, обнимаю ногами за талию, сползая ниже ровно на его пальцы. Насаживаюсь, как похотливая сучка, подкручиваю бедра навстречу.

А потом вдруг мой здоровенный мужик таранит меня грудью, расплющивает собой об стену, фиксируя как бабочку на витринной подушке. Я скорее чувствую, чем слышу, как просит держаться сильнее, и изо всех сил царапаю его плечи, стараясь ухватиться как в последний раз в жизни. Вадим хватает мои бедра, грубо разводит пошире, еще раз скользит двумя пальцами внутрь и обратно, а потом я чувствую раскаленную головку члена. Блять, она такая большая, что точно меня разорвет, но я нетрпеливо ерзаю сверху, оставляя на плоти достаточно смазки, чтобы она медленно скользнула между моими ногами.

— Ммммм… ммм… — стону от натуги, когда здоровенный член одним махом вколачивается в меня.

Ощущается это так, будто он проткнул меня до самого горла. Голосовые связки болезненно спазмируют, пока пытаюсь выдохнуть и справиться с ощущениями.

Мне нужно привыкнуть к его размеру, но Вадим беспощадно долбит, с каждой секундой наращивая темп. Я знаю, что кричу, но сейчас уже вообще наплевать. Пусть только не останавливается. Пусть на фиг разорвет меня!

В какой-то момент он перемещает ладони мне под задницу, дополнительно натягивая на свой член, как будто до этого его длины было недостаточно, чтобы буквально размолотить меня на куски. С каждым движением его увесистая мошонка бьется об мою промежность, заставляя вскрикивать, словно грешницу на очистительной порке. Его так много везде и сразу, что я перестаю существовать как отдельная мыслящая единица. Остается только мое тело и взвинчивающийся до космоса оргазм.

Я ору, матерюсь, как на ритуале экзорцизма.

Прошу ебать меня глубже.

К черту все.

Этот мужик делает со мной то, о чем в тайне мастурбирует каждая благопристойная тихоня.

Оргазм укрывает с головой. Разрывает каждую клетку тела, заставляет увидеть звезды на потолке душевой.

Но Вадим не останавливается.

Делает еще десяток резких толчков, буквально подбрасывая выше, выжимая из моего тела все до капли, и только потом вытаскивает член, упирается в мой живот и трется, выстреливая раскаленными струями спермы почти до самой груди. Ее так много, что, если бы кончил в меня — устроил бы Великий потоп моим внутренностям.

Этот мужик просто бог.

Без преувеличения, но, возможно, с преуменьшением.

Мы оба тяжело и часто дышим, но Вадим приходит в себя намного раньше, потому что тянутся куда-то в сторону, и вода из душа становится теплее. Я продолжаю висеть на нем, и в благодарность, поддаюсь секундному порыву и трусь кончиком носа об его плечо.

— Я не сделал тебе больно? — откуда-то сверху басит Вадим.

— Ты сделал мне очень кайфово. — Хорошо, что можно уткнуться в эту здоровенную грудь и наслаждаться расслабленным потоком собственных эмоций, которые он все равно не сможет увидеть.

Секвойя как будто хмыкает, снова на мгновение тянется в сторону, на этот раз за гелем для душа. В женской душевой он с безобразной сладкой отдушкой, а в мужской пахнет типовым гелем для бриться — всем сразу, но не приторно. Вадим щедро наливает его на руки, растирает до образования скользкой пленки и намыливает мне спину и плечи. Я молча выставляю ладонь, получаю свою порцию геля и так лениво тру его плечо, что Вадим в ответ слегка брыкается, отталкивая мою руку как что-то раздражающее.

У меня, черт подери, вообще нет сил.

У меня так давно не было настолько охеренного секса, что я готова продать душу дьяволу за возможность прямо сейчас телепортироваться в удобную кровать и отрубиться. Желательно, вместе с этим мужиком. Желательно, чтобы он был таким же голым, как сейчас, а во всем мире на несколько дней исчезла вся одежда.

Я вздрагиваю, когда его скользкие пальцы снова забираются ко мне между ног, но на этот раз он просто меня моет. Хотя, блин, еще пара минут — и я буду готова на второй заход.

Перебираю в голове свое расписание. Снова и снова. Перед свадьбой все так плотно забито, что у меня в прямом смысле слова максимальное окон — полчаса, да и то при условии, что очень повезет не торчать в пробках.

— Может, теперь скажешь, как тебя зовут? — интересуется Вадим, мягко смывая с меня пену. — Или мы до сих пор недостаточно близко для этого знакомы?

— Лори, — немного подумав, говорю я.

— Лариса?

— Нет, просто лори, как маленькая обезьянка с большими глазами.

Не знаю, почему боюсь назвать ему даже свое поддельное, специально для таких случаев имя. Не хочу начинать наши отношения со лжи, возможно? Лори — это как бы тоже я, а не придуманная с потолка «Маша Иванова».

— Значит, Лори, — без лишних расспросов, соглашается Секвойя.

— Никаких проблем с этим? — Близость его голого тела все еще действует на меня как виагра, но я уже в достаточной степени успокоилась, чтобы запрокинуть голову и посмотреть в глаза моему новому любовнику.

Почему-то уверена, что его должно раздражать мое желание сохранить инкогнито, но Вадим выглядит абсолютно спокойным. В последний раз я видела такое же непробиваемое выражение на лице Данте, и воспоминание об этом причиняет боль.

Я разжимаю ноги, отстраняюсь, увеличивая расстояние между мной и Вадимом. Провожу руками по телу, смываю редкие островки пенных хлопьев, отжимаю волосы.

— Никаких проблем, — с запозданием отвечает на мой вопрос Секвойя, и начинает намыливать себя. — Можно вопрос?

— Да.

— Мы так и будем трахаться по углам или найдем какой-то приемлемый компромисс?

— Если ты не будешь снова устраивать романтическую фигню со свиданиями, букетами и ресторанами — мое предложение в силе. Адрес ты знаешь.

— Угу.

Он заканчивает намыливаться, становится под воду. Я уже давно могла бы уйти, но даю себе еще минуту — полюбоваться на это роскошное «мясо». А он, словно нарочно, поворачивается ко мне лицом, ни капли не стесняясь, что в ответ на мой голый вид его член снова наливается. Мое либидо требует немедленно воспользоваться этим, но мозг настойчиво зудит о визажистке, к которой никак нельзя опоздать.

— Я буду свободна после восемнадцатого. Двадцатого или двадцать первого, после шести вечера.

— Две недели, — озвучивает он вслух образовавшийся перерыв.

— Послезавтра у меня свадьба, и потом по регламенту — десять дней под пальмами.

— А потом — Новый год. — Вадим кривит губы в некоем подобии ироничной ухмылки. — Что у тебя по регламенту на зимние каникулы? Париж? Видовой ресторан на верхушке Эйфелевой башни?

— Это слишком банально, — живо огрызаюсь на его издевку. — Бери выше — охота, свежевание туши лося, фото боевых шрамов.

— Двадцать первое подойдет, Лори. Я просто пошутил. Семь вечера, ок?

— Ок. — Опускаю взгляд на его член, размером и формой которого можно наслаждаться бесконечно. — Я правда не даю вторых шансов, Вадим, так что скажи спасибо ему.

— Прости, Лори, но я не разговариваю со своим членом.

Господи, он правда идеальный.

Уже в машине я записываю себе голосовое напоминание, что мне нужно заехать к своему женскому врачу и попросить назначить мне оптимальные контрацептивы. Не хочу портить все долбаными «резинками».

Глава двадцать восьмая: Лори

Настоящее

— Все идеально! — Тоня, моя визажистка, отходит на пару метров и еще раз придирчивым взглядом оценивает проделанную двухчасовую работу. Потом достает откуда-то флакончик со спреем, брызгает на кожу и несильно трет. — Вот, если аккуратно и без фанатизма — можно спокойно со всеми танцевать, и дать себя пожамкать особенно важным гостям.

Я смотрю на то место на своем плече, где она только что продемонстрировала стойкость грима — он действительно держится и мои татуировки надежно под ним спрятаны. Еще и кожа выглядит такой бархатной, будто я только вчера родилась на свет. Но еще тяжелее — посмотреть на себя в зеркале, где у меня минимальный, но нежный макияж, маленькая диадема в волосах и ни намека на долгие часы боли под иглами мастера в тату-салоне, который скрупулезно превратил маленькую испуганную девочку в беспринципную стерву.

А это — только одно из нескольких дежавю, которые мне предстоит сегодня пережить.

Две моих помощницы помогают надеть платье.

Оно так идеально подогнано по фигуре, что нет ни одной лишней складки или морщинки там, где это не предусмотрено дизайном. Ничего лишнего — ни страз, ни бусин. Только дорогая ручная вышивка по шелку, которая со стороны выглядит будто изморозь. Трехметровый шлейф — достаточно длинный, чтобы обращать на себя внимание, но при этом не похожий на бесконечный русалочий хвост. Череда мелких перламутровых пуговиц на спине. И в завершение — пару туфель на устойчивых крепких каблуках и тонкая двойная фата.

Когда процесс одевания закончен, мне нравится полученный результат, хотя изначально я относилась к своему наряду весьма скептически. Но для своей единственной свадьбы, выгляжу я по-настоящему принцессой. Даже вездесущей мамаше Андрея, которая конечно же, будет на свадьбе в первых рядах, вряд ли будет к чему прицепится. Ну кроме того, что, будь ее воля, она женила бы сынка на безвольной корове.

Еще полчаса уходит на то, чтобы попозировать перед фотографом, которая уже и так успела снять меня чуть ли не в трусах. Хорошо, что одной настойчивой просьбы слегка повышенным тоном хватило, чтобы она удалила все фотографии. Не хватало еще, чтобы потом они всплыли в каком-то ее портфолио. К сожалению, я уже научена горьким опытом, что верить нельзя никому. Особенно людям с фотоаппаратами и пропусками журналистов.

Андрей приезжает за мной в десять. Погода с утра была просто ужасная, но к этому времени уже немного распогодилось, так что даже появились намеки на солнышко за тяжелыми снежными тучами. Но пока мы молча едем в машине до места проведения свадьбы, все-таки начинает идти снег.

— Поможешь мне? — протягиваю Андрею белую норковую пелерину, которую он нехотя набрасывает мне на плечи. — Умница. А теперь точно так же сотри с рожи эту кислую мину.

— Пошла ты, — шипит он и что-то неистово строчит в телефоне.

Выжидаю момент, пока он увлечется и потеряет бдительность, а потом одним продуманным рывком выхватываю у него телефон. Андрей пробует дотянуться, но успокаивается и забивается в угол, когда в полголоса напоминаю ему о своей «волшебной папочке». Какой же он все-таки слизняк. Настолько бесхребетное существо, что иногда мне его по-настоящему жалко и в голове мелькают крамольные мысли оставить это существо в покое, когда все закончится. Но потом я вспоминаю его на той вечеринке, после которой меня «совсем пьяную» вытащили из клуба и от альтруизма не остается и следа. А вместо этого я обычно перевожу деньги на какой-нибудь приют для животных — и все в порядке. Если кто-то в этом мире и нуждается в приступе необоснованной любви, то это явно не выросший до размеров взрослого мужика сперматозоид ублюдка Завольского.

У Андрея в телефоне стандартная переписка с очередной «любовью всей его жизни».

Перелистываю пару с десяток сообщений вверх, нахожу там фото и видео «контент для взрослых» и подавляю приступ тошноты. Потом нажимаю кнопку отправки и нахожу в галерее Андрея парочку похожих фото, но уже с другими участниками.

— Сделать так, чтобы день нашей свадьбы ты запомнил на всю жизнь? — показываю, что собираюсь сделать, и не без удовольствия наблюдаю, как он беспомощно трясет подбородком. — Сколько еще ты будешь испытывать мое терпение?

Андрей косится на водителя, но он уже предусмотрительно закрыл окошко в межсалонной перегородке. Если что-то и слышит — то вряд ли этого достаточно, чтобы составить полную картину происходящего.

— Я уже и так сделал все, что ты хочешь! — пищит Андрей.

— Я хочу, чтобы ты делал это с бОльшим вдохновением. Особенно сегодня, когда на нас будут смотреть все друзья твоего отца. Или ты хочешь расстроить папу? Потому что я делаю все, чтобы он был доволен. Поэтому, если злые языки начнут распускать ненужные догадки — поверь, это будет целиком на совести твоей кислой рожи.

Андрей сопротивляется еще пару минут, а потом растягивает губы в улыбки. Так еще хуже, потому что полностью похоже на клоунаду.

— Просто не доставай телефон из кармана хотя бы когда будешь говорить «да».

Я отворачиваюсь к окну, чтобы не видеть, как Андрей снова начнет написывать сообщения.

Мой телефон лежит в маленьком клатче, который я держу при себе, но за все утро проверила его только дважды. В голове постоянно барахтаются тревожные мысли о предстоящей встрече с Сергеем. Как она пройдет? Каким будет его лицо, когда он меня узнает? Увидит, какой я стала и… что?

«Ты правда хочешь, чтобы он растекся во влюбленную лужу? Или надеешься, что тогда сможешь просто через него переступить? А почему тебя вообще интересует его реакция? Есть план — ты все делаешь правильно, и единственное, что должно тебя волновать — его надежно закрытый рот».

Я опускаю взгляд на свои, затянутые в паутинку тонких перчаток, ладони. На нашу помолвку Андрей подарил такой солидный бриллиант, что моим помощницам пришлось постараться, чтобы запихнуть его в перчатку и не порвать при этом ткань. Но сейчас я зачем-то прокручиваю его в разные стороны, потому что ощущаю неприятный холодок под тонкой полоской белого золота. Это мое второе помолвочное кольцо, первое было от Сергея, и я ненавижу себя за то, что вспоминаю о нем именно в этот день.

Когда мы только начали встречаться, денег у Сергея было не то, чтобы мало, предложение он мне сделал с солидным бриллиантом, ограненным в классическую форму «квадрат». Он пришел ко мне в дом, попросил, чтобы я позвала родителей, и потом, когда все собрались, встал на одно колено, протянул коробочку и предложил стать его женой. Я была так счастлива тогда, что не справилась с переполняющими эмоциями и грохнулась в обморок. Первый раз в жизни и потом, когда открыла глаза, рядом была мама и я долго рыдала в ее объятиях, рассказывая, как люблю Сергея и какой окрыленной рядом с ним себя чувствую.

Окрыленной, надо же. Я всегда «умела» подбирать пафосные слова для самых простых вещей. И всегда видела слишком много смысла и глубины в людях-пустышках.

О том, что Сергей подарил мне не настоящий бриллиант, я узнала гораздо позже, когда поддалась желанию похудеть к свадьбе, сбросила первые несколько килограмм и кольцо начало безбожно сползать с пальца. Мы поехали к маминому ювелиру и тот, неловко заикаясь, поинтересовался, откуда у меня эта «стекляшка». А когда правда скрылась, мама, покрутив на пальце кольцо, подаренное ей отцом в день моего рождения, попросила заменить камни. Они правда были очень похожи. Она улыбалась и шутила, что раз папа подарил это кольцо «за меня», то камень в нем и так как бы мой. Через несколько дней Сергей вернулся из командировки, и я все ему рассказала. У меня и в мыслях не было корить его или упрекать. Я очень мягко попросила больше так не делать, чтобы не ставить меня в неудобное положение — если бы я с самого начала знала, что в кольце циркон вместо бриллианта, я бы решила проблему с размером в первой попавшейся ювелирной мастерской. Я любила его очень сильно, и мне правда было плевать на цену кольца, я хлопала бы в ладоши от счастья даже если бы в тот день он одел мне на палец «кольцо» с проволочной пробки из-под шампанского или даже из фольги. Но мне хотелось, чтобы мы были честными друг с другом, и не начинали новый этап наших отношений с фальшивки. Реакция Сергея не заставила долго себя ждать. Кем он только меня не обзывал — и меркантильной, и корыстной, и жадной. Даже обвинил во лжи, мол, я нарочно пошла к ювелиру чтобы проверить камень. Припомнил, что он тяжело работает, чтобы иметь возможность водить меня в те места, где я привыкла бывать, и что именно поэтому никак не может скопить денег на машину.

Я прикрываю глаза, вспоминая выражение лица его настоящей невесты, которая садилась за руль красной новенькой машину, деньги на которую Сергею дала я — со всех своих сбережений. Это были все мои личные средства. И чтобы хоть как—то «загладить вину за свою меркантильность» и вернуть Сергея (тогда он ушел в полную молчанку почти на две недели), я предложила добавить немного до машины, которую он так хотел купить. В итоге, я отдала все до копейки. И как потом оказалось — это была почти полная ее стоимость.

Когда моих родителей не стало, это сбережения помогли бы мне продержаться на плаву, уехать куда-то в глубинку, где меня никто не знает, и начать там новую жизнь. Но все это случилось гораздо позже, а тогда я снова ничего не поняла, ослепленная тем, что мой любимый человек снова рядом и делает сотни селфи на фоне новенького авто.

Хорошо, что в эту минуту наш с Андреем свадебный кортеж, наконец, прибывает на место и мне приходится напомнить себе, что сегодня — именно сегодня — начнется второй этап реализации моего плана, где Сергею тоже отведена «особенная роль».

Нас встречает мамаша Андрея — расфуфыренная, в каком-то нелепом розовом платье с бантом на плече, моя умница Люба, по этому случаю тоже приодевшаяся в строгое, но стильное маленькое черное платье, и отчитывается, что все готово, гости рассажены и никаких форс-мажоров не случилось.

— Марина Рогожкина? — шепотом спрашиваю я, пока Завольская приводит сынулю в порядок, то дергая его за галстук, то отряхивая рукава, как будто он приехал не в лимузине, а пережил кругосветное путешествие на деревянном плоту.

— За столиком, — отвечает Люба. — Я все проконтролировала. Посадила рядом с Павловой и ее детьми.

Павлова — это, кажется, родственница Регины. Наверняка такая же сучка, но ладно — Марина наверняка сумеет за себя постоять. Но раз Люба посадила их вместе, значит, на свадьбу Марина все-таки пришла одна. Надо обязательно выкроить время и поговорить с ней, потому что, как бы странно это ни звучало, во всем этом фарсе, она единственная, кого мне действительно приятно видеть. Единственный по-настоящему живой человек.

— У нас все готово, — поторапливает Люба, безошибочно угадывая мой безмолвный сигнал сделать помочь мне оторвать Андрея от мамочкиной сиськи. — Пора начинать, или гости начнут жаловаться на теплое шампанское.

— Если это действительно случится, — Мария Юлиановна Кравец-Завольская оценивает Любу высокомерным взглядом, — значит, вы не стоите и копейки тех денег, которые, как я слышала, вам платят.

Нужно отдать Любе должное — даже в такой ситуации она остается абсолютно спокойной. Профессионально спокойной. Даже бровью не ведет, и я поддерживаю ее подбадривающей улыбкой, давая понять, чтобы она сейчас не сказала — заранее мной одобрено и поддержано.

— Но вы ведь обо мне слышали, да? — Это вопрос, на который не предполагается ответ. — Это лучше, чем быть абсолютно идеальным, но безымянном профессионалом.

— Мам, не начинай, — пытается дергаться Андрей, но одного ее взгляда достаточно, чтобы затолкать его язык во всем известное и самое глубокое отверстие.

С одной стороны, мне нужно быть благодарной этой старой мегере за то, что она вырастила Андрея достаточно бесхребетным, и мне не составило труда с ним справится. С другой стороны — Кравец-Завольская Никогда от него не отцепится и всегда будет пихать палки мне в колеса. Она возлагала большие надежды на то, что сможет через Андрея вертеть бывшим мужем и выбивать себе какие-то преференции если не через него самого, то хотя бы тянуть что-то из сына, но тут на горизонте появилась я. Никто не любит, когда их отодвигают от кормушки, а такие, как мамаша Андрея не любят вдвойне.

Зная, как ей хочется испортить мне именно этот день, беру Андрея под руку и, пожелав ей приятного просмотра, веду его вслед за Любой, которая на ходу отчитывается о первой части программы. У нас нанятый ведущий, целый оркестр, куча охраны и даже целая арка с металлоискателем, чтобы никто из гостей не принес с собой больше разрешенного регламентом — только один мобильный телефон, никакой видео или звукозаписывающей техники. Всех уже предупредили, что на выходе им придется предоставить телефоны для проверки, но так как среди приглашенных Завольского вся публика с такими же заморочками насчет разглашения личной жизни, проблем не возникло.

— Улыбайся, пожалуйста, — даю последние наставления Андрею, нарочно послабляя его галстук после мамкиных манипуляций. Странно, что он до сих пор дышит — эта старая ведьма затянула петлю так туго, что можно смело подавать заявление в полицию о покушении на убийство.

Андрей снова кривляется.

— Другую улыбку, пожалуйста, — прошу я. — Если ты думаешь, что выведешь меня из себя и я сбегу со свадьбы, то зря стараешься.

Он улыбается чуть более натурально. Но с третьей попытки все-таки изображает что-то похожее на искреннюю радость. Хвалю его и прошу продержаться так хотя бы до конца официальной церемонии. И быстро ухожу, когда замечаю идущего к нам здоровенного парня — шафера Андрея, чье имя я даже не потрудилась запомнить, потому что его роль, как и роль подружки невесты, на этом празднике жизни абсолютно фанерная.

— Вам все нравится? — уточняет Люба, когда я прихожу в свою точку старта — место в специальной маленькой комнатушке, откуда торжественно выйду на дорожку к алтарю.

— Если все это, — делаю описывающий все жест, — привело мою свекровь в бешенство — то вы справились на «отлично».

Она улыбается и кивает мне на выход.

По дорожке, которая усыпана лепестками роз и белыми перьями, я иду абсолютно спокойно, потому что десяток раз репетировала это и в голове, и в реальности. Разница только в том, что теперь на стульях сидят живые люди, но это не особо мешает, потому что большая часть из них для меня не важнее китайских болванчиков. Тяжелее всего даются последние метры, когда мой взгляд цепляет знакомый русый затылок и легкий поворот головы в мою сторону, когда это начинают делать остальные гости.

Сергей.

Я резко вздергиваю подбородок ровно в тот момент, когда наши взгляды должны встретиться.

Иду дальше, глядя строго на Андрея.

Становлюсь рядом, выдерживаю град фальшивых аплодисментов и кожей чувствую навязчивое внимание мамаши Андрея.

Но все это просто пыль, потому что Сергей уже наверняка узнал меня.

Интересно, ему хватит ума не встревать и не пытаться открыть бедняжке Андрею глаза на меня? Хватит ума не делать этого прямо сейчас, потому что это уже все равно ничего не изменит — официально, мы с Андреем стали мужем и женой еще вчера. И кому как не Сергею, чья пафосная свадьба была так же абсолютно постановочной, знать об этих тонкостях?

— Да, — говорит Андрей на самый главный вопрос ведущего, и мне впервые в жизни хочется его похвалить — надо же, справился на пять балов, не запнулся и даже едва не ревет от счастья.

— Да, — говорю в свою очередь я и мы обмениваемся мимолетным поцелуем, компенсируя зрелище длинными обнимашками.

Ни одному из нас эта часть церемонии не доставляет удовольствия, но мы оба без единой помарки доигрываем спектакль до конца, с достоинством терпим получасовую фотосессию, поздравления родных и близких.

И когда приходит время, я, набрав побольше воздуха в легкие, поднимаю взгляд на приближающуюся к нам чету Наратовых — Сергея и его жену, которую легко можно принять за клона одной из популярных серебрите, имя которым — легион.

— Дружище! — Андрей хватает Сергея в охапку с куда большим рвением, чем недавно обнимал меня и они пару минут похлопывают друг друга по плечам.

— Мы прилетели только сегодня утром, — зачем-то с придыханием сообщает Илона, жена Сергея, — рейс задержали, муж так огорчился, что пропустил мальчишник.

И зачем-то вдогонку подмигивает, как будто я должна понимать сакральный смысл этой, уже ставшей обязательной в наших широтах, традиции.

— Минус одна непечатная история о дурной молодости для внуков, — выдавливаю из себя дежурную остроту, хотя на самом деле хочется сказать, что ее драгоценный муж и без мальчишников со стриптизершами прекрасно справляется с полировкой ее рогов. Но, видимо, придется приберечь это откровение на случай, если Сергею очень захочется испортить мне жизнь.

Илона прикрывает рот ладонью и хихикает, видимо думая, что со стороны это выглядит очень элегантно. Нет, дорогая, ты выглядишь как человек без двух передних зубов, который пытается прикрыть дефект фиговым листком.

— Сергей, это — Валерия, — слышу голос Андрея и даю себе мысленную оплеуху за то, что на секунду потеряла бдительность и не заметила, как Наратов вырос у меня перед носом прямо как гриб.

Я смотрю на него и ощущаю липкие пальцы прошлого, неприятно лапающие меня за плечи. Как будто все то, от чего я шесть лет бегала, догнало меня в момент единственной крохотной слабости, и все мое перевоспитание пошло по известному женскому половому органу. И не было никакого смысла в этих шести годах. Не было смысла вообще ни в чем, кроме момента, когда мы впервые снова смотрим друг другу в глаза.

Сергей на мгновение хмурится.

Я хорошо знаю это выражение лица, и эту складку между бровями, окруженную сеточкой крохотных морщин. Наратов точно так же смотрел на меня, когда я сделала перевод на тачку его мечты. С удивленным восхищением — единственная настоящая эмоция, на которую он вообще способен.

— Валерия… — Он как будто смакует мои имя.

— Сергей. Приятно познакомиться. Андрей так много о вас рассказывал, что я чувствую себя почти вашей родней. — Я интуитивно протягиваю ладонь для рукопожатия, надеясь, что этого жеста и слов будет достаточно, чтобы отбить у него всякую охоту устраивать громогласное разоблачение.

— А вот о вас Андрей почти ничего не рассказывал, — с нотками легкого раздражения в голосе говорит Илона, и как бы невзначай посильнее прижимается к плечу Сергея. — Даже фото ваши не показывал.

— О, это все моя вина! Я страшно суеверная насчет совместных фото и поэтому у нас с Андреем их просто нет.

Сергей продолжает молча на меня пялится.

Но что-то в его взгляде…

Это не удивление человека, который увидел то, что вовсе не ожила увидеть. И точно не шок от увиденного вживую «покойника». А нервозность его жены только подтверждает мою догадку.

Наратов меня не узнал.

Сергей меня не узнал!

Он смотрит на меня как на диковинку. На то, чем в это мгновение желал бы обладать сам.

Глава двадцать девятая: Лори

Настоящее

Мне нужно время, чтобы оправиться от шока.

Я готовилась к этому моменту все шесть лет, а последние несколько месяцев с нашей с Андреем помолвки буквально каждый день: перебирала в голове уйму вариантов, как произойдет наша с Сергеем встреча, как мы посмотрим друг на друга, как он внезапно выкатит глаза, когда узнает и поймет, какой совершенно другой я стала.

Готовила даже фразы в ответ — десятки фраз, на разные случаи.

Я была уверена, что просчитала и продумала наперед каждый вариант, подстраховала себя на каждом шагу, обезопасила со всех сторон.

Но, оказалось, не подумала о еще одном варианте развития событий. Хотя он был наиболее вероятен, потому что ни Андрей, ни Угорич, меня так и не узнали. Но я почему-то убедила себя в том, что в памяти Сергея Валерия Гарина должна была остаться на всю жизнь.

Он был моим первым мужчиной, черт подери!

Он стоял передо мной на колене, когда делал предложение!

Он должен был запомнить меня!

Он не мог забыть абсолютно все!

Сергей, вместо того, чтобы вежливо пожать мою ладонь, обхватывает пальцы и как бы невзначай проводит по острой грани бриллианта на помолвочном кольце. Я нарочно смотрю поверх его головы, но кожей чую, что Сергей внимательно следит за моей реакцией. И ему как будто абсолютно все равно, что и жена, и мой муж — еще одни немые свидетели этой сцены. Я предпринимаю неловкую попытку освободиться, но Сергей еще не закончил. Он наклоняется, касается губами моей кожи и снова делает смазанную паузу. Все это, будь оно чистой формальностью, заняло бы пару секунд, но в исполнении Наратова смотрится как сцена из немого кино.

— Он всегда такой галантный, — говорит Илона, делает шаг назад и Сергею не остается ничего другого, кроме как отступить вслед за ней.

По выражению его лица, он явно недоволен тем, что ним так публично помыкают. Но вынужден подчиниться, потому что женушка — это не просто бестолковый, но весьма красивый аксессуар, но и трамплин, по которому он взбирается по карьерной лестнице, перепрыгивая через пару ступеней.

— Такая редкость в наше время, — отвечаю я, и задерживаю Андрея, который заприметил кого-то среди гостей.

Чувствую еще одну слабую попытку Андрея освободить руку из моей хватки, потому что в приступе безмолвной ярости я слишком сильно сжимаю его предплечье. И это сигнализирует о том, что я вот-вот потеряю контроль над ситуацией.

— Как можно без общих фотографий? — Илона уже чуть ли не продавливает в Наратове вмятину — так сильно пытается показать, что только она — единственная возможная хозяйка этого тела. — У нас с мужем их, наверное, миллион!

— Это так мило! — изображаю восторг.

Сергей продолжает смотреть на меня так, будто увидел заморскую диковинку.

Как, черт все дери, он мог меня не узнать?

В том, что он не притворяется, нет никаких сомнений. Я была безумно влюблена в этого мужчину, могла часами изучать его лицо, знала каждый сорт его улыбки и по движению брови безошибочно понимала, когда он мной недоволен. Если кто-то в этом мире и знает его лучше меня — то разве что его жена. И именно поэтому она так неистово к нему жмется — видимо, его интерес очевиден не только мне.

— Если не возражаешь… — Андрей все-таки освобождается, сразу отходит и кивает на кого-то в толпе, — нужно переговорить. Это бизнес.

Я надеюсь, что он осознает, что на самом деле означает моя «глубоко понимающая улыбка». Никогда не думала, что скажу это, но с его уходом мне действительно становится неуютно. Нужно срочно придумать, как отделаться от Наратова, пока я не придумала эффективный способ противодействию его слишком близкого присутствия.

— Кажется, тут есть еще желающие поговорить с невестой, — Илона указывает на Константина Угорича, который все это время трется поблизости. Она даже не скрывает, что Сергею предстоит длинный разговор на повышенных тонах, но ему как будто вообще на это плевать.

Да что, черт подери, вообще происходит?!

Я не в его вкусе от слова «абсолютно». Он всегда подчеркивал, что его типаж — раскрепощенные жгучие брюнетки, с огромными губищами и сделанной как у клона внешностью. Я на все это не похожа совсем.

— Ну и чем вы занимаетесь, Валерия? — Сергей так легко произносит мое имя, как будто оно тоже никак не откликается в его памяти. После него для меня все Сергеи — люди, с которыми я изначально настороже, даже если это просто водитель такси. Еще одна улика в копилку доказательство, что он давным-давно стер Валерию Гарину из своей памяти. — Андрей реально нифига не рассказывал, конспиролог хренов.

Я ловлю настолько жесткое дежавю, что только репетиции сегодняшней встречи помогают не упасть в грязь лицом. Эти же слова. Этим же ртом. Я слышала так часто в прошлом.

— Я просто работаю в офисе, — пожимаю плечами.

— Звучит очень скромно.

— Звучит очень скучно, — поправляю его.

— Сергей, кажется… — Илона предпринимает еще одну безуспешную попытку отвлечь мужа, но Наратов даже ухом не ведет.

И я понимаю, что на этом мои неприятности не заканчиваются, потому что Угорич, который все это время топтался поблизости, тоже направляется в нашу сторону. Я осматриваюсь в поисках его жены, но понимаю, что вообще не видела ее среди гостей. И спрашиваю об этом, как только они с Сергеем обмениваются «дружеским обнимашками».

— Приболела, — Константин произносит это таким отстраненным тоном, будто хочет подчеркнуть — он просто нашел повод не брать ее с собой. Хотя что, если не свадьба близкого друга — повод выйти в свет всей семьей?

Я вспоминаю свое случайное расследование. Возможно, Угорич каким-то образом тоже узнал об интрижке Оксаны? Нет, вряд ли. По моей коже ползет холодок от одной мысли о том, что этот человек стоит слишком близко и мы с ним дышим одним воздухом. А я даже отодвинуться не могу, чтобы это не выглядело очевидной попыткой дистанцироваться.

— Черт, Серега, — Угорич снова смотрит на Наратова, — ты похудел что ли? А как же разносольная семейная жизнь?

— Кто бы говорил, — откликается Сергей, намекая на то, что его собеседник сам тощий, как кощей.

Удобный момент, чтобы оставить их обмениваться любезностями, но Константин, как будто предчувствуя это, становится чуть позади меня, загораживая путь своим плечом. Меня подворачивает от запаха его одеколона — горького и через чур сладкого одновременно. Пальцы начинают мелко подрагивать.

— Все, Сережа, нам пора сделать пару красивых селфи. — Илона все-таки ломает его сопротивление и уводит Наратова куда-то в толпу.

А я остаюсь один на один с самой мерзкой тварью на этом вечере.

— Андрей снова беспечно оставил свою красавицу-невесту одну, — говорит Константин, притрагиваясь своим гадким дыханием к оголенной коже моего плеча.

— Жену, — поправляю я, готовясь к очередной гадкой провокации.

— Это не меняет сути того, что будь я на его месте, то никогда бы не оставил тебя одну.

— Хорошо, что мой муж — не ты.

Я нахожу в себе силы повернуться и посмотреть в глаза своему, кажется, самому большому страху. И каждый раз первой в голове возникает только одна мысль — как я когда-то могла боготворить этого человека? Как могла прыгать от радости, хлопать в ладоши и носиться по дому, потому что ждала в гости любимого старшего брата? Воспоминания о прошлом с каждым прожитым днем становятся все больше похожими на сюр.

— Ты уверена? — Угорич кривит сальную рожу, бесстыже лапая меня взглядом. Даже не скрывает, что делает это нарочно. — Может, стоило бы для начала…

— Ну наконец-то я тебя поймала! — слышу совсем рядом голос Марины, и мысленно благодарю все Высшие силы за то, что организовали нашу встречу.

Как бы я не отбивалась от нее, как бы не искала несуществующие подвохи — Марина уже дважды появилась очень вовремя.

— Можно, я украду невесту для очень интимных девичьих поздравлений? — Она так мастерски корчит «блондинку», что даже я готова в это поверить.

И не дожидаясь реакции Угорича, уводит меня в сторону, а оттуда — подальше от общего скопления народа, туда, где по большей части тасуются официанты и обслуживающий персонал. Только убедившись, что никто не обращает на нас слишком пристальное внимание, Марина украдкой посмеивается, а я, ей в унисон, делаю вид, с облегчением вытираю испарину со лба.

— Ты выглядишь абсолютно нереально, — с восторгом говорит подруга, и я точно знаю, что на сегодняшнем пиру лести и подхалимства, это — единственные искренние слова. — Просто лучше, чем Золушка.

— Я бы с удовольствием сменила все эти перья на пару кедов. Ненавижу каблуки. Их явно придумал ущемленный женщинами мужчина.

Марина загадочно улыбается, снова ищет местечко поукромнее, отводит меня в стороны и просит подождать там. Пока жду ее, окидываю взглядом зал, и снова натыкаюсь на затылок Сергея.

Как он мог меня не узнать? И сколько должно пройти времени, прежде чем я смирюсь с этой мыслью? У меня было много времени смириться с тем, что я всегда была ему безразлична, и в его системе координат существовала только как переменная, без которой не решить сложное уравнение. Но я была уверена, что он не может меня забыть. Мы ведь были вместе почти целый год! Столько всего пережили, что…

Хорошо, что я успеваю остановиться именно здесь. Запрещаю себе углубляться в бессмысленный анализ. Что мне это даст? Что изменится от того, если я найду причину, по которой в его памяти для меня не нашлось даже пыльного угла? Куда главнее сосредоточиться на случившемся и понять, как лучше распорядиться ситуацией.

Словно почувствовав мое внимание, Наратов неожиданно поворачивается.

Все происходит так быстро, что я не успеваю придумать, куда увести взгляд. Мы смотрим друг на друга, до предела натягивая невидимую нить между нами. Как будто и не было этих шести лет, и во мне до сих пор живет влюбленная идиотка, готовая на все ради одобрения этого мужика.

— Вот, — Марина в который раз появляется вовремя, и протягивает мне перевязанную широкой озорной лентой коробку. — Я знала, что тебе это пригодится.

— Ведущая тебя прикончит, когда узнает, что ты начала распаковывать подарки без отмаши и не по сценарию.

— Она уже обещала натравить на меня охрану, — закатывает глаза Марина, и мы снова тихонько смеемся, пока я расковыриваю упрямый узел.

В коробке — пара обычных коротких «Конверсов» белого цвета.

В груди приятно тлеет от ощущения поддержки. Как давно со мной не случалось ничего подобного? Сколько проклятых тяжелых дней я прожила, когда отчаянно нуждалась в поддержке, а рядом не было ни единой живой души?

«Шутов, я тебя просто…» — мысленно покрываю его отборными ругательствами, потому что ровно год назад он бросил меня и с тех пор, кажется, даже на сообщения отвечает так, будто в его словарном запасе конкретно для меня нет никаких теплых слов.

— Я подумала, что тебе это пригодится, — немного сконфуженно говорит Марина, потому что я до сих пор так и стою с коробкой в руках, изображая соляной столб. — Когда выходила замуж, то мечтала только о том, как выну ногу из колодок и смогу отплясывать в нормальной обуви.

— Марин… — Мне тяжело подбирать слова благодарности, потому что я слишком давно в этом не практиковалась. Тяжело не разучиться говорить «спасибо», когда единственный человек, которому может сказать это искренне — только собственное отражение. — Я просто даже не знаю, что сказать.

— Тридцать шестой? — переспрашивает она, доставая правый.

— Ага.

— Хорошо, я взяла на полразмера больше. Не знаю, как у тебя, а у меня жутко отекли ноги после целого дня на каблуках.

— Та же фигня, — соглашаюсь я, и мы обе в два пары рук меня переобуваем.

Я издаю не совсем приличный, но абсолютно искренний стон облегчения, когда делаю первые шаги на устойчивой подошве. Странно, что мне самой даже в голову не пришло позаботиться о «сменке». И только потом я нахожу в себе силы приобнять Марину.

— Спасибо, солнце, — говорю от всего сердца, и моя каменная скорлупа готова треснуть, чтобы впустить в образовавшуюся щель немного тепла.

— Мне очень тебя на хватало, Лер, — слегка дрогнувшим голосом отвечает она. — Серьезно.

— Мир. Дружба. Жвачка? — протягиваю руку в знак долгосрочного союза.

Маринка смеется и снова от души меня тискает.

— Ты одна? — пытаюсь высмотреть в зале столик, за который ее определила Люба. — если тебя раздражает компания за столом — можешь смело перебираться поближе ко мне. Правда, есть риск, что моя новоиспечённая свекровь тебя придушит, потому что это ее место.

— Не переживай за меня — у тебя отличные столовые приборы, так что я отобьюсь. — Марина улыбается, достает из сумочки телефон. — Папа Стаси… В общем, у нас в который раз не совпали графики, так что сегодня дочку нянчит он.

Она протягивает телефон, на экране которого — видео на паузе.

Нажимаю кнопку проигрывания и чувствую, как мои губы невольно растягиваются в идиотскую улыбку от зашкаливающей милоты. Маленькая девочка, уже вполне уверенно топая ножками, изо всех сил тискает толстого добродушного корги, забирается ему под ухо, изображая себя в укрытии. «Эй, помаши маме!» — говорит низкий мужской голос на видео, и я чувствую странный толчок в висок, как будто в этом голосе, даже искаженном динамиком, узнаю что-то до боли знакомое. Хочу поскорее отдать Марине телефон, но он как будто приклеился к ладони.

А дальше я вижу руку. Просто мужскую руку, не прикрытую никакой одеждой, которая тянется вперед и поправляет сползший на бок забавный хвостик волос с резинкой в виде плюшевого медвежонка.

— У них там сегодня свои развлечения.

Марина сама берет телефон из моих внезапно одеревеневших пальцев.

— Ага. — Это все, на что я способна.

Даже если я могла ошибиться с голосом, то эту руку я узнаю из миллиона похожих.

Потому что уже видела эти странные фантасмагорические татуировки. На тех же местах. На тех же крепких руках, покрытых тугими венами и редкими темными волосками.

Земля под ногами начинает раскачиваться. В последний раз со мной это было так давно, что от неожиданности и страха потерять равновесие, хватаюсь за первую повернувшуюся опору — руку Марины. Она тут же спохватывается и обеспокоено заглядывает мне в лицо.

— Это что сейчас было?

— Ерунда, просто голова немного закружилась, — говорю первое, что приходит в голову, именно поэтому оправдание звучит предельно неправдоподобно.

Мой Вадим — ее муж?

Хотя, формально, она называла его «папой Стаси», а про свои теперешние отношения сказала лишь однажды и очень уклончиво, как сказала бы я сама, если бы не хотела поднимать вопрос, в котором сама еще «плаваю».

Почему он, черт побери, не сказал, что в отношениях?!

«Может, потому что ты не спрашивала?» — «услужливо» подсказывает едкий внутренний голос. Иногда мне кажется, что его основная функция — впрыскивать в меня порцию яда именно в тот момент, когда и все и катится коту под хвост.

«И если бы он сказал, что в отношениях, но не против трахаться еще и с тобой — тебя бы это остановило?» — продолжает токсить внутреннее «Я».

Да. Именно так. Мне было насрать, свободен ли он и есть ли у него кто-то. Эти вопросы я выяснила бы позже, потому что откровенно брезгую ложиться в постель с мужиком, который, с огромной долей вероятности, пару часов назад высунул член из другой женщины, но по большому счету — ради Вадима я была готова сделать исключение. Хотя обычно у меня нюх на занятых мужиков и до него все мои любовники были официальными холостяками. А те двое, которые вопреки договору, завели телок на стороне, перестали ими быть как только выяснилась правда.

— Извини за интимный вопрос, но ты случайно не… в положении? — Марина пытается обмахать меня рукой, прикладывает ладонь ко лбу, но не найдя никаких признаков болезни, немного успокаивается.

— Беременна от него? — киваю в сторону Андрея, который уже изо всех сил красуется в кругу своих друзей. — Шутишь что ли.

— Ну… я могу ошибаться, конечно, и вас вряд ли связывает любовь до гроба и взаимное неземное притяжение. Но дети имеют свойство появляться даже от случайной связи.

Я еще раз прислушиваюсь к внутреннему компасу — первый шок уже прошел, и мозг почти вернул себе прежнюю мыслительную активность.

Вадим приглашал меня на свидание. И он позвал меня не на съемную квартиру (это, как раз, сделала я) — он выбрал дорогой ресторан, в котором с огромной долей вероятности нас легко могли бы увидеть их с Мариной общие знакомые.

Из нас двоих необходимые меры предосторожности «женатика» соблюдала только я.

Кроме того, с этим мужиком что-то определенно не так просто, потому что Марина не стала бы «по серьезке» встречаться с обычным офисным клерком или, еще невероятнее, учителем или врачом. Хотя Вадим точно не похож ни на одну из вышеперечисленных категорий. И очень хреново, что я не потрудилась подумать об этом раньше, потому что в дополнение к уже совершенным косякам, может оказаться, что Вадим — совсем не просто тупой качок из «железки». Или я уже просто накручиваю себя на ровном месте?

— Так ты точно в порядке? — Марина бережно укладывает мои свадебные туфли в коробку от кедов.

— Я точно не беременна, — кривлю нос, изображая недовольного мопса. — Дети и я — разные точки Вселенной.

Подруга понимающе кивает, и я торопливо извиняюсь, что имела ввиду просто свои планы на ближайшие сто лет, а вовсе не отношение к детям в целом.

— Все нормально, Лер. Ты совсем не обязана быть «яжематерью» только потому, что одна твоя подруга родила в двадцать четыре. Но, знаешь, я ни о чем не жалею. И как бы там ни было, даже с возможностью вернуться в прошлое, ничего бы не переиграла назад. Разве что… не сделала бы все чисто женские ошибки, которые я умудрилась с ним совершить.

Я снова отмечаю, что она не называет Вадима ни мужем, ни своем мужчиной, ни даже по имени, хотя это может ровным счетом ничего не значить. У любой из нас есть миллион причин говорить именно так, как мы говорим, или делать определенные вещи с свойственном нам ритме и темпе. Я лично знаю женщин, которые называют своих мужей котиками, зайками или просто по имени, но никогда — мужьями, потому что им не нравится, как официально это звучит. И так же знаю тех, кто называют мужьями мужиков, с которыми живут под одной крышей пару часов в неделю. Нет смысла ковырять слова Марины. Точнее, надо признать, что я делаю это просто чтобы найти себе оправдание, как будто если я трахалась в душе с ее не_официальным мужиком, это меньшее преступление против дружбы, чем затащить в себя член ее мужа.

Господи.

Я через силу улыбаюсь и спрашиваю, где они раздобыли такого корги. Пёсель на видео и правда выглядел Милахой, даже с оглядкой на то, что я вообще не собачница и все корги плюс-минус выглядят одинаково. Хотя, конечно, снова кривлю душой и прячу в своем вопросе возможную зацепку, нарочно используя множественное число, предполагая, что это — их общая с Вадимом собака.

До сих пор не верится, что он ничего не сказал мне о своих отношениях!

Я же была честна с ним с самого начала. Не назвала свое имя, но и у него не требовала ни паспорт, ни трудовую книжку. Но я сказала и про свой статус, и про то, что именно хочу от наших встреч. А Вадим… Он ни разу не дал понять, что у него есть отношения и, тем более, дочь. А наличие ребенка в этом уравнении с кучей неизвестных лично меня триггерит больше всего. Где, блин, была моя чуйка? Да у этой девочки на лице написано, чьи у нее глаза! Я такие же синие видела только у Вадима, как бы сопливо это не звучало.

— Это подарок, — слышу голос Марины и быстро выныриваю из глубин самобичевания. — На самом деле, жутко бестолковая, но очень покладистая собака. Стася думает, что это ее плюшевая игрушка.

И снова никакой конкретики.

Я мысленно показываю себе же огромный знак «СТОП».

Хватит, Ван дер Виндт, остановись.

Я ни в чем не виновата хотя бы потому, что формально увидела Вадима еще до того, как Марина снова возникла на горизонте моей жизни. А в нашем несовершенном мире до сих пор не придумали визуальный маркер, который бы показывал статус мужика — холост, в серьезных отношениях, глубоко женат или «тотальный козлина с членом наперевес». Но если я буду и дальше продолжать искать поводы продолжить наши встречи, то это будет уже осознанная подлость.

— Хочешь завести щенка? — вполне серьезно спрашивает Марина и достает телефон. — У меня где-то был номер заводчика, так что…

— Что? Нет! — отмахиваюсь и кривлю губы. — У меня в доме уже есть один мелкий засранец, который не поддается дрессировке, всюду мусорит, постоянно срывается с поводка и гадит по углам.

— Лера, боже! — Марина прячет улыбку за ладонью — ее старая привычка, хорошо узнаваемая до сих пор. — Ладно, прости, что я так обывательски отношусь к вашим с Андреем явно… гораздо более сложны отношениям.

— Не грузись, — в шутку отмахиваюсь, — иногда мне почти жаль, что в моей жизни с каждым днем все меньше и меньше обывательского.

— А это там не Наратов? — внезапно переключается Марина, кивком указывая вглубь зала, где Андрей, Сергей (с висящей на его локте женой) и пара незнакомых мне мужчин уже приговаривают который по счету бокал шампанского. Если так пойдет дальше, то моего благоверного развезет в хлам и тогда он обязательно наломает дров.

— Ага, он. — Я мысленно еще раз перемалываю наше с ним сегодняшнее «знакомство». Не хотелось бы это признавать, но я крепко облажалась, поставив на то, что Сергей в этой истории самая бестолковая и легкая цель. Ну или крепко заблуждаюсь сейчас, пытаясь отыскать причину, по которой мой «светлый образ» насквозь выветрился из его памяти.

— Ужас. — Марина вздрагивает и ведет плечами, как будто хочет сбросить с себя невидимый холодный плащ. Потом украдкой на меня косится. — Завидую твоей выдержке. Я на него смотреть не могу — хочется взять вилку, засадить в него пару раз и посмотреть, есть ли у этого гада вообще кровь.

— Поверь — нет. — Мне не нравится, что я произношу это с горечью. Возможно, эта горечь вовсе не по Сергею, а все еще отголоски вскрывшейся правды насчет отношений Марины и Вадима.

— А это ничего, что я… — Марина округляет глаза, разворачивается на каблуках, как только Наратов как бы невзначай ведет взглядом по залу и останавливается на нас.

Даже через десяток метров я отчетливо чувствую липкий интерес в его взгляде. Готова даже поспорить, что не будь на нем паразита в виде обожаемой супруги — он бы уже ошивался поблизости.

Если бы существовала хоть малейшая вероятность того, что кто-то из моих «новых» старых знакомых может знать Марину в лицо, я бы никогда не пригласила ее на свадьбу, и тем более не стала бы поддерживать между нами контакт. Не настолько уж, в самом деле, я соскучилась за нормальной и теплой человеческой дружбой, чтобы ради нее жертвовать своей безопасностью и тем более — рисковать шестью годами тщательных планов и подготовок. Но в моей прошлой жизни Марина всегда была где-то на периферии, и в тот единственный раз, когда я позвала ее на посиделки с ночевкой, в моей доме не было никого из тех, кто сегодня распивает дорогое игристое вино на нашей с Андреем свадьбе.

— Все в порядке, — я успокаиваю ее улыбкой, отмечая, что если бы Марина действительно имела планы по моему уничтожению (хотя к этому у нее не может быть абсолютно никаких поводов), она уже давно бы сделала это. Ну и точно не беспокоилась бы, что Наратов может ее узнать и это грозит мне неприятностями.

Она с облегчением выдыхает, но все равно не рискует поворачиваться лицом к залу. Вместо этого берет у проходящего мимо официанта шампанское и устрицу с сухого льда, молча салютует мне ракушкой, отправляет ее в рот и тут же запивает парой жадных глотков.

— Что? — смущенно улыбается в ответ на мой заинтересованный взгляд.

— Ты говорила, что никогда, никогда в жизни не будешь есть эту скользкую соленую гадость, — чуть не прыскаю со смеха, вспоминая, как в тот единственный вечер у меня в гостях, она кривилась и плевалась от одного только вида устриц.

— Я стала старше, набралась опыта и поняла, что устрицы — не самое ужасное говно, которое жизнь может запихнуть тебе в рот.

— За устриц! — предлагаю тост и по такому случаю даже пригубливаю игристое второй раз за вечер.

И как раз в эту минуту Наратов, наконец, отвязывается от Илоны, и уверенной походкой идет в нашу с Мариной сторону.

— Тебя можно оставить с ним наедине? — шепотом спрашивает она, очевидно все-таки собираясь исчезнуть с горизонта.

— Поверь — если даже он попробует причинить мне вред, я смогу справиться с ним даже при помощи щипцов для льда. — Киваю на стоящее неподалеку ведерко, только что принесенное официантом и до верху наполненное прозрачными кубиками.

Марина одними губами желает мне удачи и действительно почти магическим образом за секунды растворяется в толпе. Я не успеваю даже глазом моргнуть, а Сергей тоже тут как тут.

Так близко, что я делаю шаг назад, но он тут же снова сокращает это расстояние.

— Теперь я понимаю, почему Андрей никак и нигде не показывал свое сокровище, — говорит он тем хорошо знакомым голосом, от которого у меня когда-то моментально начинала кружиться голова.

А сейчас я чувствую только саднящую боль за ребрами, уже не такую сильную как раньше, но все же — достаточно ощутимую.

— Ну, это же его страница. — Беззаботно пожимаю плечами, надеясь, что дорогущий грим, за который я отвалила кучу бабла, будет намертво и до конца вечера скрывать все мои татуировки. Если Сергей не блефует и действительно меня не узнал, уж татуировки Рины он наверняка опознает с одного взгляда. — Иногда люди ведут социальные сети просто так, а не для того, чтобы бросаться оттуда своим счастьем в каждого встречного.

— А я бы бросался. — Сергей включает еще одну знакомую мне улыбку.

— Готова поспорить — Илона вне себя от счастья, — прикидываюсь шлагом и киваю на его супругу, которая о чем-то оживленно болтает с женщинами постарше, среди которых и мамаша Андрея.

— Ага, — кисло отзывается Сергей. В его планы наверняка не входил разговор о собственной семейной жизни. — Я слышал, ты работаешь в «ТехноФинанс».

— Семейная империя. Теперь я тоже — ее часть. Увы, — корчу небольшую скорбь, — самый маленький винтик.

— А хочется быстрее, выше, сильнее?

— Да, что в этом плохого?

— Разве удел женщины — не домашний очаг и разделка туши мамонта? — Наратов делает все, чтобы заезженная фраза об истинном женском счастье в его исполнении звучала максимально ничтожно. Выражение, транслируемое на его лице, можно смело отпечатывать с надписью: «Козья морда патриархата».

— Удел женщины — самой решать, хочет она разделывать тушу и сама ее добыть.

— Это сложно и небезопасно.

— Небезопасно — посвятить десять лет борщам, соплям и дыханию маткой ради того, чтобы в один прекрасный день оказаться на улице с хэштегом «РСП».

— Эй-эй, я тебе не враг, не надо вонзать в меня зубы! — Сергей машет перед моим лицом салфеткой, как будто это белый флаг. — Никогда бы не подумал, что Андрей выберет в жены кого-то… вроде тебя.

— Звучит как будто со мной явно какие-то проблемы.

— Никаких проблем. Просто у меня сомнения, справится ли ли он с тобой.

— У нас семья, а не ринг.

— Черт, Валерия, ты всегда настолько готова отражать любую шутку? — Сергей пытается скрыть легкое раздражение.

Неудивительно. Ему всегда не нравилось, когда кто-то претендует на первенство в тонком искусстве языковых манипуляций. Будь на моем месте менее подготовленная девушка — он давно бы навешал ей на уши, парочку комплексов.

— А это были шутки? — Снова только пригубливаю шампанское, боковым зрением замечая, что Илона уже заметила, к кому ускакал ее непоседливый супруг и теперь глаз с нас не сводит.

— Черт, я так и знал, что они все смеются не по настоящему, — понарошку конфузится Сергей.

И на долю секунды ему все же удается проломить мою защиту, и я улыбаюсь, настолько забавно и по-искреннему нелепо он он выглядит. Наратов тут же ловит мое настроение и триумфально подмигивает. Достаточно отрезвляющий жест, слава богу, чтобы я еще раз вспомнила, с какой хитрой и продуманной змеей я имею дело.

— Твое лицо кажется мне знакомым, — иду ва-банк, приближаюсь и всматриваюсь в него так, будто действительно пытаюсь угадать где и при каких обстоятельствах мы могли встречаться. — Мы ведь не могли встречаться раньше?

Если он только делает вид, что не узнал меня, то прямо сейчас самое время его на этом поймать. Ей-богу, мне будет гораздо спокойнее, если все прошлое между нами будет выяснено. Тогда по крайней мере, я смогу контролировать, чтобы он не распустил язык насчет моего прошлого, и, тем более, не пытался мне навредить.

— Ммммм… — Сергей так же внимательно изучает мое лицо. — Клянусь, если бы мы встречались раньше, я бы точно запомнил.

Настолько неприкрытая попытка флиртовать с женщиной, которая час назад стала женой его друга — очень в стиле Наратова. Он всегда прет напролом, когда видит цель.

— Да, в самом деле, — легко подыгрываю ему, — я просто обозналась.

Я широко улыбаюсь, глядя ему через плечо, потому что Илона на всех парах уже прет в нашу сторону. Ну нет, терпеть этот серпентарий еще раз у меня нет никакого желания.

— Прости, кажется, пришло время уделить немного внимания другим гостям, пока меня в семейной империи меня не разжаловали из шестеренки на скамейки запасных.

Сергей явно собирается сказать что-то напоследок, но появление супруги моментально остужает его пыл.

Что ж, по крайней мере наш короткий диалог не был совсем бессмысленным.

Я видела его глаза.

Видела его лицо.

Если он врал, что не знает меня и сегодня увидел впервые в жизни, значит, за эти шесть лет Наратов научился по-истине выдающемуся искусству лжи.

Глава тридцатая: Данте

Прошлое

— Это все?

Совещание закончилось несколько минут назад, но я только сейчас замечаю, что не один в огромном пустом зале, где еще воняет жаркими спорами и истерикой, которую устроила начальник отдела маркетинга. Ей почему-то очень не понравилось отвечать на мои неудобные вопросы, хотя на вопрос, когда она получала премию в последний раз (каждый месяц, на протяжение всего последнего года), она точно могла бы ответить.

— Валерия? Ты еще тут? — Я на минуту отвлекаюсь от переписки и бросаю на нее мимолетный взгляд. — Какие-то вопросы? Если это не важно — у моего секретаря можно оставить…

— Ты не в порядке, Дима.

В последнее время меня никто не называет просто по имени. Некому стало это делать.

— Дмитрий Александрович, Валерия, или можете на хуй увольняться, если не готовы соблюдать субординацию.

Снова погружаюсь в переписку одновременно с двумя симпатичными цыпочками. Одну зовут Карина и у нее настолько жгучая восточная внешность, что впервые в жизни моя сексуальная фантазия работает на полную катушку. Другая, Александра, милашка в круглых а ля «Гарри Поттер» очках, прилизанная, строгая канцелярская мышь, но чрезвычайно острая на язык. Переписка с ней чем-то напоминает наши с Валерией разговоры из тех времен, когда я мог набрать ее посреди ночи и нарваться на поток сонных проклятий.

Когда это было?

За окном снежно, нас уже вторую неделю беспощадно штурмуют метели и двадцатиградусные морозы, абсолютно несвойственные для наших широт. Тогда тоже шел снег, но жидкий и едва заметный.

Год прошел.

Надо же.

— То, что я на тебя работаю, Дмитрий Александрович, — демонстративно грызет мое имя по слогам, — не дает тебе право разговаривать со мной таким тоном.

— Пока я вам плачу, Валерия Дмитриевна, — кривляю ее стиль, — я буду делать все, что захочу.

— Типа, ты всратое богатое дерьмо и поэтому тебе все можно?

— Типа, да.

Я назначаю свидание Карине на восемнадцать тридцать, но предупреждаю заранее, что у меня самолет в девять вечера, поэтому я буду вынужден покинуть ее в двадцать ноль ноль даже если она решит пригласить меня к себе на чай. И тут же пишу Александре, что взял билеты на поздний сеанс в кино, на двадцать один сорок, и раз завтра целая заслуженная суббота, то после сеанса я отведу ее в одно милое заведение, которое работает «до последнего клиента». Не уверен, что даже эти ухищрения помогут мне раскрутить ее на секс, но так же уверен, что хочу оставить знойную Карину на десерт.

Я так увлекаюсь перемалыванием мыслей о предстоящих похождениях, что не замечаю, как Валерия оказывается рядом. Вырастает буквально передо мной, забирает телефон и делает с ним какие-то манипуляции. Бесполезно пытаться отобрать назад свою игрушку — она достаточно окрепла, чтобы, по потребности, зарядить мне в зубы. Поэтому просто складываю ладони домиком и молча жду, что она выкинет на этот раз.

— Вот, теперь вас ничего не отвлекает, Дмитрий Александрович, и вы, наконец, обратите на меня свое драгоценное внимание.

Она сделала скриншоты из чатов переписок и отправила их девушкам: Карине — мою переписку с Сашей, а Саше — наш с Кариной бессмысленный чес. Естественно, обе тут же заваливают меня шквалом вопросов, матов и вопросительных знаков.

Зол ли я? Нет.

Расстроен ли, что мои планы на драйвовый вечер пошли по пизде? Да вообще по фигу.

Пишу обеим «Иди на хуй», и без сожаления удаляю обе переписки с полной блокировкой контактов. Если подытожить, то мое отношение к случившемуся можно охарактеризовать фразой всем известного кота из старого мультика: «Да у меня этого гуталину — ну просто завались!»

В последнее время, поток женщин в моей жизни можно смело назвать бесперебойным конвейером. Бывают дни, когда я обедаю у одной, ночую у другой, а просыпаюсь — с третьей. Причем не факт, что я до конца не путаюсь в их именах, поэтому давно взял за правило называть своих тёлок «куклами, сосками и сучками».

Единственная женщина, чье имя я помню — это Валерия.

Но я с ней и не трахаюсь, так что все закономерно.

— Что? — Валерия не понимает причину моей расслабленной улыбки, с которой оцениваю ее с ног до головы.

Сегодня на ней строгая «двойка» с брюками-дудочками, которые до неприличия ластятся к ее мускулистым ногам. Спортивную фигуру, над которой старательно пашут с тяжелыми весами четыре раза в неделю, не скрыть даже за совершенно асексуальным деловым стилем.

— Раздумываю, как мне озаглавить этот манифест и какое дисциплинарное взыскание применить, чтобы ты впредь даже не думала…

— Избавлю тебя от тяжелых мыслительных усилий, — перебивает она. Берет ручку и бумагу с каря стола, наспех царапает пару строчек и кладет передо мной. — Я увольняюсь, шутов. Ебись оно все конем.

Пока я разглядываю ее «Иди ты на хуй вместе со своим дисциплинарным взысканием!!!», написанное неопрятным почерком поперек всего листа, Валерия успевает дойти до двери.

— Лори, я за тобой не побегу, — пытаюсь остановить ее от очевидной ошибки.

— Да, я в курсе. Мне все равно.

Она не хлопает дверью, но ее уход почему-то все равно меня оглушает. Перечитываю ее ноту протеста снова и снова, как будто от этого мне откроется истинный тайный смысл короткой категоричной фразы.

А еще через час, который я провожу тупо таращась в потолок, раздается вкрадчивый стук в дверь и на пороге появляется очкастая новенькая из отдела кадров. Так и жмется у входа, пока не рявкаю, чтобы уже шевелила жопой либо сюда, либо обратно.

— Ван дер Виндт просила передать вам лично в руки.

Охуеть.

Она действительно написала заявление на увольнение. Оформленное в отделе кадров по всем правилам, со всеми необходимыми оговорками — отказом отработать две положенных недели, отказом от выплаты компенсации за отпуск, а также отсутствием претензий на рекомендацию для следующего работодателя. И на этот раз никаких непонятных кривых загогулин — только ровные, чётко выведенные аккуратные буквы, строчка к строчке.

— Она совсем что ли охренела?! — завожусь с места в карьер. Зверею за секунды.

Вылетаю в коридор. Оттуда — до лифта. И только случайно слышу непонятный писк в спину от очкастой девчонки:

— Валерия Дмитриевна уехала минут десять назад. Сказала, что вы в курсе и сами ее отпустили.

Я выхожу на улицы, прыгаю в машину и мчусь к ней.

Прошло два года с тех пор, как купил эту квартиру и можно смело сказать, что она давно отработала каждую копейку, но ключи от всех дверей у меня до сих пор при себе — висят на отдельной связке вместе с маленьким брелоком в форме половинки кекса, который Валерия подарила на мой День рождения в прошлом году. В этом я даже не помню, приглашал ли ее и виделись ли мы в тот день и вообще — в том месяце. Меня даже слегка подергивает совесть, когда открываю своим ключом дверь ее квартиры, надеясь застать врасплох.

Но там пусто.

Куда бы Валерия не отправилась прямиком из офиса, но явно не сюда. Хотя, может, торчит в пробках? Звоню Хмельницкому, чтобы уточнить, нет ли у них сегодня тренировки.

— Ты там совсем мозги что ли проебал, Шутов? — со свойственной ему прямолинейностью, интересуется Хмель. — Она уже полгода сама по себе. Я научил эту девочку всему, что знал. А «бикинистку» из нее делать я не нанимался.

Полгода?

Я заглядываю в телефон, нахожу нашу переписку, но последние сообщения датированы еще апрелем, а сейчас уже февраль. Нахожу входящие и исходящие звонки, но там ее номера вообще не найти — так давно я его набирал.

Делаю это сейчас, но она не берет трубку, а потом, когда наяриваю снова и снова, просто блокирует мой номер, потому что все попытки дозвона обрываются короткими бессмысленными гудками.

— Ладно, красавица моя, — говорю, обращаясь к висящей на стене страшной африканкой маске, — подожду тебя здесь. Спать-то ты наверняка приползешь.

Проходит еще минут десять тотальной тишины. И щелчки настенных часов начинают раздражать мой непривыкший к такому аудио-молчанию слух. Включаю телевизор, ютуб — и наобум первое, что лезет в рекомендациях. Валерия слушает всякое американское старье и еще джаз, так что тягучий голос Эми Уайнхаус вполне устраивает и меня тоже. Делаю рейд на кухню, чтобы сварить себе кофе. Открываю ящик и присвистываю, потому что внутри нет абсолютно ничего, кроме пары чашек. Никакого чая или даже намека на сахар, хотя, насколько я помню, Валерия давно перешла на заменитель. Но пофигу — ящик-то почему пустой?

Внутри царапает первое нехорошее подозрение, и оно становится только крепче, когда ровно такую же картину я нахожу и в холодильнике. Он пустой. И судя по неработающим датчикам и отсутствию холода внутри — отключен. Пустой, чистый холодильник. У меня дома примерно та же картина, справедливости ради, но я точно не вырубаю его от сети, блять.

Иду в спальню, распахиваю шкаф, потом — комод, следом — антресоли.

Везде пусто, не считая пары вешалок и нескольких пакетиков с шариками геля в тумбе, где обычно хранят постельное белье.

В ванной та же картина — ничего вообще нет, не считая идеальной, я бы даже сказал — хирургической чистоты везде.

Я делаю еще одну экскурсию по квартире, и единственная мысль, котороая возникает у меня в конце — какого хера я сразу не понял, что здесь никто не живет? Причем, судя по слою пыли на подоконниках (с оглядкой на идеальную чистоту в остальном) — не живет уже довольно давно.

Попытка дозвониться до Валерии снова проваливается. Я реально торчу у нее в блоке. Пытаюсь написать на рабочую почту, но что это даст? Даже если Валерия прочитает сообщения — это никак не обязывает ее отвечать. С сообщениями та же история— они просто «висят» в вакууме. У меня есть ее номер в другом популярном мессенджере, но я так давно туда не писал, что даже не удивляюсь, когда и там все «вылизано» — никаких сообщений, скрытый ник, отсутствие даты последнего визита. Она, блять, давно все это сделала или успела пока я тут валял дурака?

— Хорошо, Лори, значит, поиграю в твое «Ну, погоди», — бурчу себе под нос, набираю номер своего главного умельца и без приветствия выдаю ценные указания: — Кулибин, мне нужно найти одного человека.

— Вообще-то я Петров, — обиженно мямлит голос на другом конце связи.

Жаль, что не могу до него дотянуться, а то бы уебал разок, чтобы не был таким правильно сделанным.

— Валерия Дмитриевна Ван дер Виндт…

Я сливаю ему номер ее тачки, потому что сам помогал ее регистрировать, ее идентификационный код, код ID-карты, права. Все, что знаю, потому что эта информация проходила через мои руки. Если Валерия действительно придумала от меня сбежать, то за эти два года она из умницы-красавицы деградировала обратно в дуру. Только теперь красивую и жопастую дуру, что не отменяет сути ее абсолютно идиотской выходки.

— Завтра… — пытается сказать Петров, но я громко посылаю его на хуй.

— Полчаса тебе даю. Час — максимум. Или ты на хер уволен, понял?!

— Дмитрий Александрович… это же не…!

— Время пошло.

И пока он там выпрыгивает из штанов, рискуя остаться без хорошего денежного довольствия, я пытаюсь восстановить дыхание, потому что в груди снова адски жжет. Распахиваю настежь окно и сдыхаю морозный воздух, пытаясь одновременно проанализировать, какого черта вообще происходит. И чего меня так плющит из-за ее побега. Да эта прибацанная мне вообще никто! Ни жена, ни сестра, и член я в нее тоже не совал. Хотя последнее, как показала жизнь, работает как раз в обратную сторону. А о Лори я до сегодняшнего дня вообще почти не вспоминал, да и то только когда натыкался на ее имя в каких-то документах.

Мой взгляд падает вниз и перед глазами плывет.

Накатывает такое сильное головокружение, что от окна отлетаю буквально пулей.

Черт.

Черт!

Я никогда не боялся высоты. Всегда запросто прыгал с вертолета, когда катал сёрфил, обожал сам пилотировать, и всегда снимал пентхаусы в самых высоких отелях мира. Но все в одночасье изменилось после того дня.

Я забиваюсь в угол, потому что мне нужны две этих проклятых стены, чтобы не дать мне развалиться на части.

В памяти мелькают ярко-красные следы на мокрой брусчатке.

Растрепанные волосы.

Бледное, умиротворенное лицо Алины.

— Убирайся на хер из моей головы! — стучу себя по вискам, но это не приносит результата.

Чем больше времени проходит — тем больше пространства в моем сознании занимает Алина. Теперь она там почти полноправная хозяйка. Живет и властвует, смотрит с укором на все мои попытки продолжать жить без нее. Стала похожей на распятого на кресте невинно осужденного. Иногда я даже начинаю слышать ее голос, и в такие моменты не спасают ни снотворные, ни антидепрессанты.

— Пошла на хуй, слышишь! — ору ее полупрозрачной фигуре, которая как раз обустроилась на диване Валерии. — Что тебе от меня нужно?!

Она просто молчит и улыбается.

А самое хуевое — я не могу прогнать ее, как раньше. И сам свалить не могу, хотя пытался убежать от прошлого почти на край мира.

Невозможно убежать от того, что гните внутри тебя самого.

Единственное мое спасение — курево.

Я думал, что стал много курить, когда мы с Алиной попытались возродить отношения, но на самом деле это было просто баловством по сравнению с тем, сколько сигарет я выкуриваю за день сейчас. Из-за этого дважды пропустил визит к доктору, и уже получил от него сдержанное, но гневное напоминание. А я, блять, просто не знаю, чем оправдать свое явно ухудшившееся состояние. Типа, я слабак и снова все проебал?

Когда первая волна боли сходит, снова пытаюсь дозвониться до Валерии, уже почти ни на что не надеясь. И снова в пустую. Из-за чего все началось хоть? Верчу в памяти нашу перепалку и в конце концов нахожу отправную точку — Валерия честно сказала, что я не в порядке. А в этом мире не так много людей, способных бросить мне в лицу такую дичь.

Моя русалка осмелела с тех пор, как отрезала рыбий хвост, отрастив взамен пару пиздатых ног. Они были такими уже год назад, а как сейчас? Что вообще с ней происходило за этот год? Я ни хера не знаю о женщине, которая, как мне когда-то показалось, могла бы исцелить меня от самого себя.

В перерывах между моими обсессивно-компульсивными попытками дозвониться до Валерии, поступает входящий от Петрова.

— Тачка с таким номером зарегистрирована на имя Бурковского Сергея Сергеевича, уже три месяца как. По паспорту и коду нарыл три банковских счета.

— Скинь мне выписки.

— Уже, на рабочее «мыло».

Значит, и машину она тоже продала. Избавилась от всех моих подарков в лучших традициях театрального разрыва отношений. Фигня в том, что, судя по датам, Валерия сделала это уже давно. Как будто готовилась свалить с орбиты моей жизни и только искала подходящий повод, который я сегодня так «любезно» предоставил.

Я пересматриваю выписки по картам. На одной, судя по движению денег, «висят» всякие постоянные интернет-платежи — за приложения в телефоне, оплата интернета. Абонплата за спортзал. В названии получателя есть только название сети, но у них всего три зала. Они разбросаны по всему городу, но у меня есть сумма, а она не меняется на протяжение всех трех месяцев. Вбиваю в поисковик название фитнеса, захожу на официальный сайт, нахожу прайс и вуаля — ровно столько стоит безлимитный вечерний абонемент, с пятнадцати до двадцати двух. Работает (точнее, работала) Валерия до семи и никогда не была поймана за нарушением служебной дисциплины, значит, ловить ее можно в промежутке с шести до десяти.

Вторая карта — та, на которую она получает официальную зарплату. Отсюда Валерия просто снимает наличку и разбрасывает деньги на другие счета.

Третья — виртуальная, привязан к телефону. Если верить выписке — Валерия рассчитывалась ей час назад в домашней пекарне, которая в квартале от Набережной. Этих как раз полно по всему городу, так что вряд ли бы она стала ехать нарочно за хлебом и булочками к черту на рога. Значит, где-то там и живет. Это заметно сужает круг поиска, но все равно почти то же самое, что искать иголку в стоге снега.

Для всех, кроме меня.

Еще один звонок одному старому должнику из коммунальной службы и через десять минут у меня есть номера всех домов в том районе и списки жильцов. Тут есть две новостройки, одна из которых введена в эксплуатацию четыре месяца назад и половина квартир там до сих пор пустует. Валерия наверняка поселилась там. Она пахала как лошадь, получала за это приличную плату, так что наверняка накопила на первый взнос за «однушку» — вряд ли в одиночку могла потянуть больше. Хотя…

Да с чего я вообще решил, что она до сих пор ведет монашеский образ жизни, если только что с удивлением для себя выяснил, что почти на год выпустил ее из поля зрения.

Перебираю список квартир, и вот она — на третьем листе. Действительно, однокомнатная квартира на седьмом этаже.

Я сразу еду туда, отмечаю, что там нет закрытого въезда и мне это почему-то вообще не нравится. Оставляю машину около подъезда, в дом попадаю вообще без проблем, потому что видеодомофон еще не подключен. Поднимаюсь на нужный этаж, до двери с номером «124». Нажимаю на звонок. Дважды для верности или просто от нетерпения?

Она открывает дверь и вместо удивления сует мне под нос телефон, со включенным таймером.

— Четыре часа и двадцать семь минут, — комментирует на тот случай, если я вдруг не успел рассмотреть.

— Ну и как, я уложился в ГОСТ?

— Я дала тебе фору в пять часов, но в уме держала три. Так что ты почти не разочаровал. А теперь — иди на хер.

Она пытается закрыть дверь у меня перед носом, но я успеваю воткнуть ногу в просвет и несильно отталкиваю Валерию внутрь. Захожу, закрываюсь на защелку, сбрасываю пальто прямо на пол, потому что в упор не вижу ни вешалки, ни того, что могло бы выполнять ее функции.

— Я не приглашала тебя в гости, Дима.

— А я как Винни-Пух — без приглашения и со свиньей, — корчу ехидную рожу и пока она не совсем пришла в себя, топаю вглубь ее владений. — Кстати, ты явно переплатила за эту конуру пару лишних «косарей» — территория не огорожена, домофон не работает, нет никакого наружного видеонаблюдения. Готов биться об заклад, что стрёмные ребята уже взяли на прицел ваш подземный гараж.

— И как я выживала без твоих ценных советов — ума не приложу.

Она не обгоняет, спокойно идет сзади, пока я совершаю короткий променад по ее новому жилищу. Одна просторная комната, сдвоенная ванна с душевой — судя по звуку, дешевый пластик, хотя выглядит пристойно. И небольшая кухня. Зато «красивый» вид на еще один незаконченный корпус. Когда все будет готово — вид станет лучше, если только очень нравится смотреть на чужие сохнущие трусы и лифчики.

— Ну и какая причина этого манифеста самостоятельности? — не могу удержаться и не подколоть ее.

— У меня развилась внезапная агорофобия — слишком много для меня одной целых шестьдесят квадратных метров.

— Угу. А теперь попытка номер два и постарайся быть убедительнее.

— Мне это не по карману.

— Пиздишь. Счета за комуналку оплачивает фирма.

Валерия только слегка вздергивает брови вверх.

Очень, мать его, хреновый сигнал. Я жду объяснений, но она явно с ними не торопится. Начинаю ковыряться в памяти, когда мне в последний раз приносили расчеты на проверку. Несколько месяцев назад? Я, блять, ни хера не помню!

— Кофе будешь? Но предупреждаю — у меня обычный, не эти твои любимые сорта, высраные ангоровымими макаками.

— Никогда ничего такого не пил.

— Шутов… Шутов…

Она уже не выглядит ни злой, ни обиженной.

Ведет себя как понимающая и всепрощающая, и от этого еще хуже. Но я послушно иду за ней на кухню, где из всей мебели — маленький диванчик на двоих и раскладной дачный стол из дешевого, крашенного под древесину, пластика.

— Почему ты не сказала, что тебе перестали оплачивать счета?

Валерия закидывает кофе в керамическую турку, добавляет туда какие-то толченые специи, помешивает на маленьком огне.

— Я написала тебе на рабочую почту.

— Не правда, я бы точно увидел!

—Я написала тебе три письма. Ни на одно ты так и не ответил.

— Наверное, попали в спам. — Хотя я представляю, насколько жалко выгляжу, пытаясь оправдать свои очевидные косяки. — Почему не перезвонила? Не пришла лично?! Мы с тобой не просто…

Я замолкаю, стреноженный ее взглядом в упор.

Она приходила, и наверняка я точно так же послал ее на хер, как сегодня. Возможно, в более мягкой форме или наоборот. Может это случилось не раз и не два, а сегодняшний «посыл» окончательно переполнил чашу ее терпения.

Самое херовое, что мне ссыкотно спросить, сколько времени я проебал впустую. Точнее, я знаю хронометраж, но ни хрена не помню, как конкретно мы пересекались с ней на этом отрезке. Хотя я впахивал как сука, приумножил капитал и даже вернул вспять времена, когда мне было по приколу трахать все, что шевелится. Правда, никакого вкуса в этом уже не осталось, только чисто механический процесс и легкое подергивание в паху, когда раскручивал на секс очередную «нетакуську». Завел себе целый список вызовов — секс на первом свидании, трахнуть девственницу на третьем, выебать замужнюю телку в койке, где она трахается с мужем и прочая дичь. Я закрыл его почти полностью, не считая пунктов с полной дичью.

«А чем ты жила все это время?» — мысленно спрашиваю Валерию, пока она сторожит кофе, чтобы не убежал.

— Ты должна вернуться, Лори. — Голос предательски хрипит, как будто я крепко простужен. Хотя, может быть — горло и правда уже несколько дней побаливает и, кажется, есть небольшая температура.

Дожился.

В моей жизни столько бабла, что можно каждый день менять тачки и мне хватит на целый год таких развлечений, а на сдачу снимать шлюх и трахать их в самых дорогих отелях мира. Но нет ни единой живой души, которой было бы не по хер на мое здоровье или что я ел на завтрак и завтракал ли вообще.

— Тебе нужна помощь, Дим. — Валерия ставит передо мной чашку со свежезаваренным кофе.

В той квартире у нее был целый фарфоровый сервис для таких церемоний, а здесь только пара копеечных чашек из чайных наборов, которые она наполняет кофе только на треть.

— Я в порядке. Вернись на работу. Сделаем вид, что ты не писала никаких заявлений, а я не видел то, что ты не могла написать.

Кофе на вкус и правда так себе, но все-таки немного бодрит. Чтобы хоть как-то перебить его едкую горечь, тянусь за сигаретой. Валерия тут же обирает и ее, и всю пачку. Мнет, ломает и выбрасывает в ведро. Пытается отвоевать зажигалку, но я демонстративно тычу ей под нос гравировку на одной из граней: «Любимому дымоходу от его спички. А.Л.»

— Она ни хера тебя не любила, если подарила тебе это дерьмо, — сквозь зубы шипит Валерия.

— Когда ты успела стать великим знатоком отношений? — Знаю, что не стоит заедаться, но взвинчиваюсь с полоборота.

— В перерывах, пока ходила туда, куда ты меня посылал.

— В следующий раз выберу маршрут поинтереснее, чтобы с полосой препятствий, крокодилами и волчьими ямами.

— Следующего раза не будет, Шутов — я уволилась, и меня в этой гребаной жизни больше ни хера с тобой не связывает. Так что допивай мой дерьмовый кофе и уёбывай на все четыре стороны!

Она явно хочет бросить еще одну убийственную гадость в качестве последней жирной точки, но раздумывает.

Что я творю?

Я же пришел разобраться в чем дело. Ну вот, разобрался, решил, что должен все исправить, но вместо того, чтобы сгладить острые углы — окончательно все испортил.

Пока меня болтает из раскаяния в желание послать ее снова, Валерия хмурится, протягивает руку. Хочет пощупать мой лоб, но я нервно отбрасываю ее руку, встаю и достаю сигареты из потайного кармана. Прикуриваю от газовой плиты. Демонстративно, зная, что Валерия следит за каждым моим шагом.

— У тебя температура… кажется.

— Спасибо, мамочка, — кривляюсь, но сам не понимаю, зачем. — Может, сделаешь мне чай с малиновым вареньем и дашь вкусное лекарство от всех болезней?

— Дим, прекрати, пожалуйста. Это не шутки. Когда ты в последний раз был у Павлова?

Я слышу искреннее беспокойство в ее голосе, но упоминание моего лечащего врача сводит на нет внезапно вспыхнувшее тепло в груди.

— А вот это что-то новенькое… — Затягиваюсь, подхожу ближе и выпускаю дым ей в лицо, прекрасно зная, что Валерия терпеть не может курильщиков. Кажется, только благодаря ее постоянному бубнежу, парочка моих сотрудников окончательно искоренили в себе эту вредную привычку. — Я, может, и выпал в анабиоз на чертову кучу времени, но не до такой же степени, чтобы не помнить, что не посвящал тебя в содержание моей медицинской карты. И тем более не знакомил со своим лечащим врачом.

Она сглатывает. Старается не подать виду, но сдержанности ей еще учиться и учиться.

Но ей хотя бы хватает смелости не пятиться, когда напираю на нее и практически расплющиваю своей грудью. Странно, как я раньше не замечал насколько она мелкая — до подбородка едва достает, хотя при этом в моей голове ее образ никак не связан с чем-то хрупким, чем-то, что можно легко сломать.

— Рылась в моих личных вещах, Гарина?

Она крепко жмурится, как будто я сделала самое страшное, что вообще можно сделать.

— Уходи, Шутов, — пытается отвести взгляд, но я хватаю ее за подбородок и заставляю смотреть прямо на меня. — Я нигде не рылась, чтоб тебя!

— Помнишь девятое правило, Гарина? Если тебя застукали с доказательствами — говори правду, потому что ты не можешь знать наверняка, знает ее твой оппонент или нет.

— Ты не помнишь, да? — Она вдруг прищуривается, становясь похожей на смертельно ядовитую змею, и теперь уже мне не по себе от такой разительной молниеносной трансформации. — Не помнишь, как я забирала тебя из какого-то притона, как ты заблевал мне всю машину, как требовал отвезти тебя к Алине, потому что вы не успели договорить?

Я одергиваюсь от нее всем телом, и мы, как в хорошем запутанном детективе, меняемся местами. Теперь она — плохой полицейский, а я застуканная с поличным шпана, загнанная в угол и совершенно беспомощная.

— Ты не помнишь. — Валерия кивает, отбирает у меня сигарету и к полному моему охуеванию, спокойно и, блять, профессионально затягивается. Правда, тут же тушит ее об циферблат моих часов, стоимость которых, конечно же, ей прекрасно известна. — И как потом я привезла тебя домой, два часа отмывала в душе, отпаивала всякой медицинской дрянью, потому что ты едва не подыхал у меня на руках.

Ее хлесткие слова похожи на широкие рваные мазки кистью, которые постепенно раскрашивают картину моего нелицеприятного прошлого.

В тот вечер я был реально в говно. Со смерти Алины прошло уже несколько месяцев, а я как будто заледенел внутри и совсем ничего не чувствовал. Единственное, на что вообще был способен — сохранить ее в памяти еще живой. Долго выковыривал наши с ней самые счастливые моменты, ее улыбку, смех, как она мягко прижималась ко мне во мне, каждое глупое сообщение без причины, в котором объяснялась в любви. Но сколько бы ни копался — перед глазами была только та бесконечная ночь, бледное лицо, в странной росписи из капелек крови и навеки остекленевшие распахнутые глаза. А еще — улыбка. До боли наивная, счастливая. Как будто в свою последнюю секунду, Алина, наконец, обрела покой.

Где-то в другом мире.

Где-то там. Где я уже никогда не смог бы ее достать, чтобы снова причинить боль.

Ведь это я ее убил, даже если не стоял сзади и не нашептывал на ухо, что нужно сделать, чтобы весь этот кошмар, наконец, закончился.

Сейчас я хорошо помню, что в тот день проснулся с четким осознанием собственной вины. Открыла глаза, встал, почистил зубы, но фраза «Ты виноват» на репите вертелась в голове без остановки. И я не придумал ничего лучше, чем заглушить ее вместе с собой. Вырубить питание во всей машине, раз не получилось отключить «верхний этаж».

Где меня носило — наверное, не вспомню уже никогда. Были какие-то левые люди, тупые бабы, курево, бухло, громкая тупая музыка, скорость и ветер в ушах. А потом кто-то схватил меня за руку и потащил на свет из темноты, хотя я брыкался и сучил ногами, как маленький ребенок.

— Как ты нашла меня?

— Ты сам позвонил. Сказал, что тебе хреново, просил прощения, что не приехал в аэропорт.

— А ты… приехала?

Валерия безразлично пожимает плечами и сухо бросает, что теперь это не имеет никакого значения.

Думаю, она приехала. Собрала большой чемодан вещей, красивые купальники, модные женские штучки.

— Когда тебе стало немного лучше, ты попросил сделать пару звонков. Сказал код от телефона. Медсестра из больницы позвонила как раз когда он был у меня в руках. Я ничего не искала намеренно, если для тебя это принципиальный вопрос. Так получилось. Ну а потом я сама перезвонила Павлову, представилась твоей невестой, сказала парочку фактов, которые сделали мою ложь убедительной, разыграла встревоженную влюбленную девочку, надавила на жалость, чтобы расположить к себе.

— Все, как я учил. Прям гордость берет.

Она оставляет мою иронию без внимания. Осторожно проводит ладонью по моей груди, забирается под пиджак, выуживает припрятанные сигареты и отправляет их следом за предыдущей пачкой.

— И он вот так просто все тебе вывалил?

— Нет, я предложила увидеться и поговорить. Прохоров сказал, что я могу заехать в клинику, он освободит для меня место. Я приехала с уже «подготовленным» заплаканным лицом. Если тебя беспокоит вопрос его профпригодности, то поверь — он сопротивлялся больше, чем это сделал бы любой другой врач на его месте.

— Да я понял, понял.

Демонстративно набираю номер приемной Прохорова, сообщаю его секретарше, что он уволен и я больше не их клиент.

— Чувствуешь себя героем? — интересуется Валерия, следя за мной в прихожую.

— Нет, просто сваливаю от тупой тёлки, которая не уважает мое право на личную жизнь.

— Потому что мне не все равно, что с тобой происходит.

— Нет, блять, потому что ты возомнила себя Жанной д’Арк — мученицей за чужие грехи!

Злость во мне закипает так внезапно, что на мгновение темнеет в глазах, а уши наполняются противным навязчивым звоном. Делать вид, что я в порядке, все сложнее, особенно когда Валерия пытается загородить мне выход.

— Отвали, — оттаскиваю ее за плечо.

— У тебя температура, Шутов. Ради бога, дай мне просто позаботиться о тебе, а потом убирайся на все четыре стороны и больше никогда не возвращайся!

Я снова грубо отодвигаю ее в сторону, и на этот раз Валерия дает мне уйти.

Из машины набираю первый же номер из своей телефонной книги. На том конце связи какой-то не очень свежий женский голос на фоне грохочущей музыки. Сначала меня обкладывают трехэтажным матом, потом начинаются слезы, и на этом я прощаюсь. Следующая по списку тоже в дрова. И третья, блять, тоже!

Сука!

Сегодня точно не мой день.

И температура, кажется, действительно есть.

Глава тридцать первая: Лори

Настоящее

Я смотрю в иллюминатор самолета и не могу поверить, что через несколько часов снова окунусь в снег после двухнедельного отдыха на солнечном теплом острове, таком крохотном, что я даже не нашла его на карте. Что, впрочем, никак не помешало всему свадебному путешествию влететь в кругленькую сумму. Формально, все оплатил Андрей, но мы оба прекрасно знаем, что это был свадебный подарок его Завольского-старшего — отчасти, чтобы в очередной раз покрасоваться перед друзьями, что его дела в полном порядке, несмотря на глобальный финансовый кризис, отчасти — чтобы на какое-то время вывести меня из игры, пока его люди будут запускать в действие мою финансовую схему.

Как будто я бы это позволила.

Поглядываю на сидящего рядом Андрея, и потехи ради, кладу ладонь поверх его расслабленно лежащей на подлокотнике руки. Он реагирует мгновенно — сначала чуть не подпрыгивает, потом одергивает ее с подчеркнутой брезгливостью и демонстративно делает погромче звук в наушниках.

Я смеюсь, и плевать, что достаточно громко, чтобы нарваться на парочку недоуменных взглядов.

Хотя, до сидящий напротив смуглый мужик лет сорока, который уже почти без стеснения пялится в мою сторону, вполне ничего. Я пару раз наградила его заинтересованным взглядом, а потом потеряла всякий интерес, потому что зачем-то снова полезла в телефон, открыла переписку с Мариной, и увидела там фотографии, которые она прислала в ответ на мои селфи с пляжа.

И снова делаю это, хотя чувствую, что красавчик гипнотизирует меня взглядом, очевидно рассчитывая на более явные сигналы к действию.

Марина: «На тебе до неприличия слишком много одежды! Если бы у меня было такое офигенное тело — я бы даже мусор выносила голой!»

Улыбаюсь, потому что в случае с Мариной я абсолютно точно уверена в искренности каждого слова. Как и в том, что никогда в жизни не сделаю ей больно. И не позволю случиться тому, что, блин, уже и так сделала.

Но все равно открываю последнее короткое видео, на котором ее дочка сладко спит под подмышкой мужчины. Его лица, как и на предыдущих фото и видео, не видно, и я уверена, что Марина нарочно его скрывает — она всегда была достаточно скрытной насчет своих амурных дел. Но эти здоровенные ручищи и хардкорные татуировки я узнала бы даже наощупь, с закрытыми глазами.

От слишком живых воспоминаний, как эти руки сжимали мою задницу и натягивали на член, волоски на руках становятся дыбом, и я на всякий случай поглубже вжимаюсь в кресло. Мы летим первым классом, я уже дважды пыталась разложить комфортное сиденье и поспать хотя бы сколько получится, но без толку. Стоило закрыть глаза — и в голове снова появлялись ужасные картины возможного будущего, где моя единственная близкая подруга внезапно узнает, что я трахалась с ее мужиком в душевой фитнес-клуба. А еще раньше тупо пыталась его снять, словно какого-то мальчика из клуба. Оглядываясь назад, закономерно возникает вопрос — а где вообще были мои глаза и мозги, когда я предлагала Вадиму секс без обязательств? Предлагала, мать его, дважды!

Сразу после свадьбы, я позвонила в риэлтерское агентство и предупредила, что не буду продлевать бронь на съемную квартиру, более того — отказываюсь от нее досрочно. Пришлось дважды подтвердить, что я в курсе невозвратного залога и что с квартирой все в порядке, просто у меня изменились жизненные обстоятельства.

Хорошо, что я всегда придерживаюсь правила не раскрывать инкогнито, и Вадим, даже если ему вдруг захочется найти девушку, которая уже дважды его кинула, все равно не сможет этого сделать. Даже если бы у него для этого будет достаточно возможностей, в чем лично я сомневаюсь. Он же не Данте, в конце концов, чтобы вырывать что угодно о ком угодно — откуда угодно.

Я ставлю музыку в своем плеере на паузу, встаю и пробираюсь в туалет, чтобы ополоснуть лицо и взбодриться. И почти сразу спиной чувствую, как смуглый красавчик идет следом. Неудивительно, что мы сталкиваемся около уборной. Он резко задергивает за собой шторку. Я в ответ только вопросительно приподнимаю бровь, на всякий случай оценивая обстановку — чем и как я, в случае чего, смогу оказать сопротивление. Хотя разумнее будет просто позвать на помощь в полную силу своих легких — на международных авиарейсах стюардессы научены использовать разные средства «утихомиривания» пассажиров.

— Привет, — по-английски, широко улыбается красавчик, немного наклоняясь вперед. Но при этом весьма деликатно не лезет в мое личное пространство.

Значит, сегодня без членовредительства и скандала.

— Привет, — с натянутой вежливостью отвечаю на том же языком. Для меня это вообще не проблема, могу разговаривать без запинок и даже почти без акцента. — Не возражаешь, если пойду первой?

Указываю взглядом на ручку двери, которую он держит. Мужчина недоуменно хмурится, но руку убирает, а я тут же запираюсь в туалете. Усаживаюсь на крышку унитаза и снова достаю телефон.

Вадим на этом видео спит рядом с дочкой. И хоть видео без звука, не трудно догадаться, что снимает их Марина. Снимает у него или у себя? Или у них есть общая квартира? Меня сотню раз подмывало прикинуться шлангом и попытаться разузнать, кто это и что вообще между ними, но каждый раз импульсы разбивались об три железобетонных аргумента. Во-первых — Марина ни разу не сунула нос в мою личную жизнь, с моей стороны будет крайне нетактично в ответ разузнать про ее отношения. Во-вторых — если вдруг когда-то случится непоправимое и она узнает о нашей с Вадимом связи — будет сложно объяснить, почему я прикидывалась чайником и расспрашивала про человека, которого, якобы ни разу даже в глаза не видела.

Но, конечно, самое главное третье — я просто не хочу знать, что между ними. Мне и так не сладко вариться во всем этом дерьме, но пока я нахожусь в счастливом неведении, все это похоже на случайный секс с незнакомцем, без обязательств и без продолжения. Совсем не то же самое, что секс с мужем лучшей подруги.

Ополоснув лицо, немного приглаживаю влажными ладонями волосы, убирая их от лица.

И еще одна проблема, о которой я запретила себе думать до возвращения — Наратов.

Он продолжает написывать «Рине», хотя в последнее время наша переписка превратилась, скорее, в формальный обмен любезностями. Я почти однотипно отвечаю, что много и усердно работаю — в холодном сыром Лондоне, откуда периодически скидываю ему обычные повседневные фото. Сергей пишет, что готовится к важным переменам в жизни, после которых «все круто изменится в лучшую сторону». Пожалуй, это основная причина хоть какой-то заинтересованности в нашем диалоге — я хочу знать, что он задумал, чтобы вписать это в свой план «триумфального возвращения». Сверх того, что я уже для него приготовила.

Но что делать дальше — ума не приложу. В нашем с Данте варианте развития событий не было плана В, в котором события разворачивались бы так, как это случилось в реальности. Поэтому, я не придумала ничего лучше, чем до возвращения держать Наратова на на орбите Рины. На всякий случай. Вдруг, меня осенит блестящим решением? Или судьба снова неожиданно раскинет карты, подкинув выход?

Еще раз оценив свой вид — с синяками под глазами после предыдущей бессонной ночи (пришлось откачивать Андрея после его очередного пьяного загула) — пощипываю щеки, возвращая румянец, и выхожу.

Смуглый красавчик никуда не делся.

Надо же, какое похвальное упорство.

— Все в порядке? — интересуется он, глядя на меня так, будто я просидела в туалете по меньшей мере час.

— Да, все окей. Я использовала освежитель и влажные салфетки. Бактериологическая угроза отменяется.

Пользуясь случаем, оцениваю его пальцы на предмет обручального кольца. Оно есть, на левой руке. И мужчина тут же понимает, что его спалили. Морщит нос, как будто собирается чихнуть.

— А в кошельке, наверное, фото парочки милых детишек, — озвучиваю другое свое предположение, пока он неловко, как бы стесняясь, прячет руку в карман брюк.

Это окончательно убивает остатки моего и без того скудного интереса.

«Всегда держи удар».

Еще одно правило жизни от Данте, которое этому загорелому Казанове даже и не снилось.

— Может… номер телефона? — спрашивает в спину, но я, ни секунды не колеблясь, показываю ему средний палец.

При виде меня, Андрей быстро гасит экран телефона.

— Сергей приглашает на осетра, — говорит он, с таким видом, как будто это какая-то диковинная рыба, которая водится исключительно личном фонтане Наратова.

— И? — подпираю щеку кулаком.

— Через неделю.

— Нас?

Он отмалчивается, и приходится повторить вопрос с нажимом.

— Да, блять! — громким шепотом плюется Андрей. — Меня с женой!

Его истерика хоть как-то разбавляет скуку и серость многочасового перелета.

— Очень хорошо. Рыбу я люблю.

— Это мой, блять, друг! — Андрей неистово тычет себя пальцем в грудь, как будто у слова «мой» могут быть какие-то другие значения. — Ты можешь не лезть хотя бы в мою личную жизнь?! Или тебе обязательно испоганить все, что мне дорого?!

— Ты привлекаешь слишком много внимания, — охлаждаю его негодование. — Ведешь себя как баба. Я понимаю, что некоторые мужчина называются мужчинами только по факту наличия члена между ног, но совсем не обязательно выставлять свою трепетную натуру на всеобщее обозрение.

Андрей нервно облизывает губы, долго возится, прежде чем устроиться в кресле. Потом еще столько же сопит, как избалованный ребенок, которому отказали в покупке сотой по счету игрушке. А потом начинает хныкать.

— Ты же можешь отказаться. Ну, блин!

— Могу, но не хочу. — Беру в руки книгу, раскрываю наугад, пытаясь вернуться к чтению.

— Просто позвони его жене, скажи, что тебе плохо после перелета, что отравилась морепродуктами и…

— Не вижу ни единой причины, почему бы я должна так поступить. — Отгораживаюсь от него книгой.

— Я не хочу… быть там… с тобой. Там же мои друзья… блять… черт.

Убираю книгу, наползаю на Андрея, почти упираясь носом в его нос.

— Заплачешь — и я останусь дома. Ну что, как тебе бартер?

Естественно, я не собираюсь держать слово даже если он обрыдается в луже собственных соплей. Андрей заслужил каждую мою издевку. А с учетом всего, что он натворил — я еще очень лояльно взымаю проценты.

— Ты серьезно? — Он отклоняется от меня, как от чумы.

— Абсолютно. Так заплачешь или нет?

Он трясет подбородком, но все-таки не сдается и в последний момент, когда я почти вижу в его глазах слезы — отворачивается и снова от души меня посылает. Ну и ладно. Что и требовалось доказать. Но справедливости ради — если бы он так отчаянно, из последних сил не сопротивлялся, я бы уже давно загнала его под плинтус.

Наш самолет приземляется в половине третьего ночи. Нас уже ждет машина, роскошный новый двухэтажный дом за чертой города и все «прелести» совместной жизни. Неудивительно, что чем ближе мы к новому дому — тем сильнее моего муженька кроет паника. Когда заезжаем за ворота, на широкий, как баскетбольное поле, двор, на Андрея жалко смотреть. Я секунду колеблюсь между желанием врезать ему парочку отрезвляющих пощечин или погладить по голове, и выбираю третье — молча выхожу из машины, отдаю водителю указания занести наши вещи в гостиную и иду в дом. А Андрей, если ему так хочется, пусть и дальше сучит ножками — в конце концов, хотя бы это у него неплохо получается.

Завольский-старший не поскупился — первая мысль, которая приходит мне в голову, когда я переступаю порог роскошной гостиной, в которой еще почти нет мебели, но уже сделала вся отделка, а на столе в центре зала стоит ваза со свежими цветами, фрукты, закуски и ведерко со льдом, в который воткнута перевязанная бантом бутылка Арман де Бриньяк. Я с наслаждением вытаскиваю себя из теплой одежды, остаюсь в одном белье. Потягиваюсь до приятного хруста в суставах. Беру бутылку как раз в ту минуту, когда, наконец, заходит Андрей.

— Водителя отпустил? — на всякий случай уточняю я.

— Угу.

Он старательно отводит взгляд, как будто посмотреть на собственную жену в трусах и лифчике равносильно одновременному нарушению всех заповедей.

— Откроешь? — протягиваю ему игристое, но Андрей уже на лестнице и скрывается на втором этаже, сказав все, что обо мне думает одним единственным хлопком дверью, дополненным лязгом защелки. — Ну и хрен с тобой.

Я легко справляюсь с пробкой. Нарочно громко открываю шампанское, и наполняю бокал до краев, чтобы пена эффектно выплескивалась через край. Пью до дна, хоть на вкус это просто какой-то невыносимый «сухарь», от которого сводит зубы. Делаю фото и с припиской «Спасибо за все, Юрий Степанович!» отправляю Завольскому. Эта падкая на лесть свинья обязательно оценит подхалимаж.

А потом усаживаюсь на второй из двух единственных предметов мебели — диван, на котором с легкостью разместятся четверо человек.

У моей новой замужней жизни весьма странный вид, если судить по абсолютно пустой комнате и точно отвратительный вкус, как у этого шампанского, хотя она, так же, как и этот эксклюзивный напиток, стоит очень дорого. Не зря я не люблю алкогольные напитки — они все на вкус как «букет» последствий всех неправильно принятых решений в жизни, и от них так же обязательно будет болеть голова.

Я нахожу в сумке свой второй телефон, впервые за двое суток захожу в мессенджер, где у меня переписка с Сергеем. От него несколько сообщений, в которых он сначала хвастается, что в его грандиозных замыслах все идет по плану и первые плоды будут уже совсем скоро, а потом пишет, что, возможно, из-за этого будет не очень на связи в выходные. Закатываю глаза. Ну да, я как раз в курсе его настоящих планов на выходные, и его очередное вранье только еще больше злит. Хочется плюнуть на все, скинуть ему пару фото со свадьбы, на которых он запечатлен вместе с женой, и сказать все, что я о нем действительно думаю.

— Тварь, мразь и подлый предатель, — шепчу в экран телефона, на котором развернуто фото Наратова из нашей переписки. Это — одно из последних, присланное в ответ на селфи «Рины» на фоне кучи фотореквезита. Сергей осмелел настолько, что начала присылать мне фото из рабочего кабинета.

Ну и что мне делать с этим подарком?

Я беру шампанское, шлепаю босыми ногами до кухни и без сожаления выливаю все в раковину. Вместо этого чай на скорую руку — в тумбе над рабочей поверхностью есть несколько банок на выбор, пачка кофе и подключенная рожковая кофеварка на две чашки. Пока заваривается чай, пишу Сергею, что мой плотный рабочий график почти закончен и теперь у меня будет пара дней просто погулять по Лондону и забить одну из карт памяти фотографиями для себя. Хвалю его успехи, с припиской «еще бы я понимала, о чем идет речь». Он нарочно темнит, так что одно из двух — либо просто накидывает пуху, как делал и раньше, либо речь идет о действительно солидном куше… незаконном, скорее всего. Иначе, к чему так темнить? Я все равно ничего о нем не знаю, даже если бы была агентом налоговой под прикрытием. Сажусь на столешницу, занимаю позу, в которой акцент будет на моей груди в полупрозрачном расшитом белье, делаю пару селфи без лица, скидываю Сергею и откладываю телефон.

Я пока не знаю, как лучше воспользоваться ситуацией, но, очевидно, можно попытаться раскрутить Наратова на более пикантные подробности своей личной жизни — разузнать и про его грандиозные бизнес-планы, и про отношения с женой.

Забираю кофе, возвращаюсь в гостиную и запихиваю в себя еще пару канапе с икрой.

В доме так тихо, что на секунду ощущаю себя внезапно оглохшей. А единственное, на что можно пялиться, чтобы убить время — стена из наших с Андреем свадебных фото в рамках. Фотограф отработал на все сто, потому что у моего свежеиспеченного мужа везде цветущий и довольный вид. Как и у меня, впрочем. Эту инсталляцию можно смело озаглавить «Лучший пиздежь года!»

Я нарочно забиваю все свои мысли, чтобы не дать волю угрызениям совести.

Господи, я трахалась с мужиком своей единственной настоящей подруги!

И… господи, я продолжаю его хотеть. Так сильно, что от одной мысли о том, чтобы снова почувствовать внутри член Вадима, колени сжимаются в приятных судорогах.

Хорошо, что меня отвлекает сообщение на основной телефон.

Данте: Как семейная жизнь?

Первая весточка от него за последнюю неделю. До этого он сухо поздравил меня со свадьбой и успешным завершением первой стадии нашего грандиозного плана.

Лори: Тебя уже вернули пришельцы?

Намекаю на его затяжное исчезновение с горизонта, хотя за последний год он не впервые так пропадает — я привыкла и даже почти смирилась.

Данте: Не то, чтобы всего целиком.

Лори: Надеюсь, жизненно важные органы не пострадали и не были изъяты на опыты?

Данте: Мозг точно со мной.

Лори: Мне тебя не хватает, придурок.

Ну вот, я это написала. И в первые мгновения, пока признание еще висит со статусом «непрочитанное», борюсь с порывом тут же его удалить. Но случайно брошенный на наши с Андреем свадебные фото взгляд, заставляет убрать палец с экрана.

В моей жизни так мало действительно настоящего. А Данте — единственный, кто знает меня реальную. С кем мне быть до конца откровенной, как не с ним?

Лори: Ты реально полный придурок!

Лори: Зачем было бросать меня?!

Лори: Я ведь правда была готова… начать заново…

Я заранее знаю, что задаю вопрос в пустоту, и он, как обычно, либо проигнорирует его, либо ответит что-то формальное и сухое. Типа, мы партнеры, у нас деловые отношения, он и так сделал для меня все, что мог.

Но на этот раз мне хотя бы хватает смелости не удалять ни одного слова, оставить на местах все точки и запятые. Даже если адресат никогда не отметит то, что я хочу услышать больше всего на свете.

Глава тридцать вторая: Лори

Настоящее

— Валерия Дмитриевна?

На пороге моего кабинета возникает Маша — новая сотрудница на побегушках у Андрея. Вид у бедняжки такой, будто она взяла Оскар за экстремальное похудение, но сейчас я обращаю внимание на ее круглые от испуга глаза. Уж явно не мой благоверный ее до этого довел. Андрей не способен напугать даже собственную тень.

— Что-то случилось?

— Там Юрий Степанович… — У бедняжки так дрожит нижняя губа, как будто вот-вот случиться паническая атака.

— Он здесь?

Не то, чтобы меня удивила новость о том, что владелец конторы «внезапно» в ней материализовался. Но в последнее время Завольский-старший действительно не балует нас своими визитами. Два последних раза он появлялся в офисе «ТехноФинансов» исключительно ради встречи со мной. А сегодня, вот, решил нагрянуть без предупреждения — и тоже по мою душу?

— Юрий Степанович приказал, чтобы вы немедленно зашли к нему.

Приказал.

Что-то мне подсказывает, что Маша не просто так использует именно эту формулировку.

Иду к Завольскому с пустыми руками — раз на это никакого приказа не было. По пути прикидываю, что могло случиться. Насколько мне известно, схему уже запустили, обкатали и никаких претензий ко мне не было. Как и сбоев, и прочих непонятных моментов, которые могли бы расковырять папашу Андрея на целое «приказал».

Значит, дело в чем-то другом?

Возможно, я зря заранее ковыряюсь и со мной это вообще никак не связано?

— Можно? — Захожу в кабинет, хотя его секратрша только что предупредила о моем приходе.

Завольский, вопреки обыкновению, не сидит в кресле, а стоит около окна. На светло-сером фоне январского снежного дня его фигура кажется еще более шарообразной, чем обычно. Если бы люди могли ради прикола носить на себе спасительные круги — они выглядели бы в точности так же, как выглядит Завольский.

— Это, блять, что такое? — Без предупреждения разворачивается и швыряет мне в лицо пачку распечатанных фото.

Я набираю в грудь побольше воздуха и никак не реагирую. Мысленно считаю до десяти. Трижды, пока старый хер смотрит на меня своими покрасневшими поросячьими глазками. Все до последней фото падают вокруг меня неряшливым веером. Что там может быть? Мои фотки? Я веду инстаграм, потому что так принято, и в наше время девушка без красивенькой инсты вызывает больше вопросов, чем та, у которой подозрительно пустой профиль. Но у меня там в основном студийные фото, пополам с моими снимками «лайфстайл» — просто места, где я иногда бываю, просто какие-то штрихи из жизни или мой туалетный столик с лаконичным флакончиком любимых «Bal D'Afrique». Ничего такого, чтобы могло хоть как-то меня компрометировать. Со своими любовниками я нигде не палюсь — это вообще принципиальный вопрос. Значит…?

В моей голове проносится имя Андрея как раз в тот момент, когда я все-таки опускаю взгляд и как раз натыкаюсь на его лицо. Плюнув на все, подбираю всю пачку и под аккомпанемент мрачного сопения Завольского, перелистываю всю подборку.

Ну ты и сука, Андрюша.

— Что молчишь? Язык в жопе зацементировался?!

— У меня шок. — Вру, не моргнув глазом.

Хотя определенная степень офигивания действительно имеет место быть. Когда Андрей успел наследить?! Я же глаз с него не спускала. Мы, мать его, вообще отдыхали на практически необитаемом острове!

— У тебя шок?!

Завольский семенит до подноса с дорогущим пойлом, которое держит на случай «обмытия» удачной сделки, наливает себе целый стакан и выпивает залпом, громко крякая в конце. С таким же видом он мог и минералки навернуть — ноль эмоций от сорокаградусного бухла. Проняло его знатно, до кишок. Хотя, а кого бы не проняло?

— Ты ведь знала, да? — Он тычет в мою сторону жирным пальцем. — Знала и покрывала?!

— Юрий Степанович, я впервые об этом слышу. Ну то есть — вижу.

— Не верю! Ты же все время с ним!

— Да. Именно поэтому я сейчас в некотором… охуевании.

Использование крепкого слова вполне уместно в данном случае.

Я пару раз прокручивала в голове подобную ситуацию. Еще один урок жизни от Данте — на всякий случай представить все самое плохое или непредвиденное, что может случиться, проиграть ситуацию в голове и закрепить несколько вариантов. Чтобы, если придется, не быть огорошенной шоком и уже иметь под рукой более-менее рабочий план эвакуации из задницы.

— И это, блять, мой сын. — Завольский послабляет галстук, все-таки плюхается в кресло, и я удивляюсь, как оно вообще не разваливается прямо под ним. — Мой сын.

— А вы уже разговаривали… с Андреем? — Старый хряк смотрит на меня так, будто я просила, когда он в последний раз подтирал жопу наждачкой. — У него должно быть разумное объяснением всему этому.

Вообще, в моем вопросе нет ничего необычного. В ситуации, когда человек делает то, что от него никто не ожидает, в первую очередь хочется узнать, что вообще происходит именно от него самого. Потому что, как показала практика, у «виновника» всегда есть либо разумное объяснение, либо характерная реакция отрицания.

— А у этого говна может быть какое-то объяснение?! — Щеки Завольского негодующе трясутся. — Ты вообще башкой своей думаешь, дура?!

Прямо сейчас все мое нутро умоляет дать себе разрядку и воткнуть что-нибудь в глаз этой жирной свиньи. Например, перьевую ручку из красивой подставки на его столе. Ею точно ни разу не пользовались, как будто принесли сюда нарочно на тот случай, если кому-то захочется поквитаться с боровом за каждое обидное слово.

— Я думаю, что все это — чья-то не очень остроумная шутка, — говорю с каменным лицом. — Монтаж или дипфэйк. Сейчас такие вещи делают за пять минут на любом ноутбуке.

— Дипп… что? Ты можешь по нормальному объяснить?!

«Могу, но сначала перестань визжать!» — мысленно посылаю его куда подальше, но внешне стойко храню безучастный вид. Чем убедительнее я буду — тем больше шансов, что Завольский проглотит все, что я ему скормлю.

— Технологии замены лица.

Трачу пять минут, объясняя на пальцах, как их фото и видео одних людей, при помощи специальных программ, искусственного интеллекта, компьютера и небольшой ловкости рук, делают фото и видео совершенно других людей. Нахожу в телефоне пару примеров, даже показываю ему короткое видео, как все это выглядит на практике. Конечно, мои примеры далеки от идеала, но в целом вся теория, которую я вынуждена придумывать буквально на ходу, звучит правдоподобно.

— И это реально так работает? — немного успокаивается боров.

— Да, абсолютно реально. Одна известная интернет-газета недавно опубликовала статью с видео о фото депутата, которого якобы арестовывают, а позже выяснилось, что хакеры просто положили сайт и залили туда фейк. В здесь, — уже довольно небрежно разглядываю фото Андрея, — хорошая, но все равно не идеальная работа. Вот, видите, есть стык в районе шеи? А здесь даже волосы растянуты, чтобы…

— Убери от меня это говно! — Завольский отмахивается.

Так я и думала. Ни один родитель не захочет в подробностях разглядывать свое единственное любимое чадо в подобном ракурсе. Тем более, если ракурс дополнительно отягощен деталями, как у Андрея. Но я-то могу. Потому что я — любимая и любящая жена, и для меня все то, что на этих снимках — провокация и фэйк. Чем более убедительно я буду пытаться доказать то, чего нет — тем скорее боров мне поверит. Потому что ему очень хочется поверить.

Первое правило самообмана.

— С этими снимками было еще что-нибудь? Как они к вам попали?

Нужно воспользоваться случаем и выжать все, что можно из этой ситуации. Андрей, конечно, полностью отбитый идиот без инстинкта самосохранения, но даже он не стал бы творить такую дичь у всех на виду. Значит, ради такого «жирного» компромата кому-то пришлось очень сильно постараться. Приложить немало средств и усилий, а главное — возможностей, чтобы откопать это дерьмо. И хоть копают, очевидно, только под Андрея, мало ли что интересного в итоге они еще могут нарыть в том числе и из моей биографии.

— Это принесли сегодня с адресной доставкой, — нехотя говорит Завольский. — И больше ничего.

— Совсем ничего? — рискую уточнить.

— Нет! — снова крысится он. — Если ты думаешь, что там лежало вежливое письмо с предложением о выкупе, то ни хрена подобного. Просто эти фотографии!

Еще один бонус в копилку возможностей невидимого разоблачителя — место проживания таких как Завольский, точно не значится ни в одной адресной книге.

— Если тебя интересует, как — я не знаю! — снова ерепенится боров. — Служба безопасности уже занимается.

— Значит, беспокоится не о чем. Хотя, можно обратиться в полицию.

— С этими фотками?! Ты точно дура! Хотя, тебя же трахает мой сын — странно, что ты вообще на что-то способна.

Можно напомнить ему про схему и утереть нос, но я предпочитаю отмалчиваться. Пусть это будет еще одно оскорбление в копилку к предыдущим, которое я обязательно припомню, когда придет время.

— У полиции свои методы работы, Юрий Степанович, но они могут неплохо копать. Особенно, когда знают для кого. Не обязательно говорить, что на самом деле было в конверте. Дайте кому-то из службы безопасности задание написать послание с угрозами — полиция обязана реагировать на такие вещи. У них свои базы, свои способы узнать информацию. Ксива открывает много дверей, куда вашим охранникам будет сложнее попасть. — Пожимаю плечами, как будто нет ничего более логичного, чем предложенный мною вариант. — Лишним точно не будет, хотя решать, конечно, вам.

Он прищуривается, долго шамкает губами, но я уже и так вижу, что моя идея пришлась Завольскому по душе. Ну и кто из нас безмозглый дурень?

— Ладно, подумаю. — Боров как будто делает мне одолжение. — А ты пока Андрею ни слова. И вообще помалкивай, поняла?

— Разве я давала повод подозревать меня в болтливости? Я теперь тоже часть семьи. Упадете вы — упаду и я.

Что на самом деле даже близко не так, но на всякий случай нужно повторять это почаще, чтобы в башке Завольского образовалась огромная мозоль из мыслей о моей зависимости. Пока он считает меня полностью зависимой от их семейки исполнительной корыстной дурой — я могу и дальше продолжать затягивать петлю вокруг его шеи.

— Все, пошла на хер отсюда, — брезгливо выгоняет меня из кабинета.

Я иду по коридору с видом человека, которого только что вкусно и до отвала накормили, чтобы ни одна живая душа не заподозрила напряжение в нашем счастливом семействе. Сотрудники «ТехноФинансов» меня терпеть не могут, но, если придется — ни у кого не повернется язык сказать, что я плохо относилась к своему тестю.

«Ты где?!» — пишу Андрею, как только сажусь в лифт.

В офисе он не появлялся с самого утра, и вообще вряд ли заезжал сюда больше пары раз за всю неделю. Понятия не имею, где он может быть, потому что с момента свадьбы Андрей как с цепи сорвался — домой приходит после полуночи, обычно бухой или угашенный. Перестал появляться в тех местах, где я могла бы хоть как-то удаленно его контролировать, завел новых знакомых, о которых я вообще ничего не знаю.

Если бы моему мужу было в половину меньше лет, я бы сказала, что у него в самом разгаре подростковый кризис. Значит, самое время перестать пугать и снимать с гвоздя ремень.

Андрей не отвечает, и я набираю его до тех пор, пока не снимает трубку.

— Ты на часы смотрела? — бормочет пьяным голосом.

— Угадай, с кем я только что разговариала?

— Да пошла ты…

— С твоим отцом. В офисе.

— Папа… офисе? — Андрей икает.

— Прикинь, — шиплю сквозь зубы, напоминая себе, что даже очень плохие девочки используют мат только в самых крайних случаях. — У нас был очень интересный разговор о тебе, мой дорогой муженек. Не советую звонить ему сейчас и интересоваться, что именно мы обсуждали, потому что моя голова может полететь с плеч. Догадайся, что в таком случае автоматически случиться с твоей?

— Да что происходит?! — в голосе Андрея появляются визгливые нотки.

Как бы противно это не звучало — такой Андрей мне нравится гораздо больше. Пока он ведет себя как испуганная баба, им гораздо проще управлять, потому что в такой ситуации именно я отыгрываю роль всерешающего папика.

— Кто-то прислал твоему отцу короткую выжимку того, чем ты на самом деле занимался в нашем свадебном путешествии.

— В смысле?

— Не прикидывайся идиотом, Андрей. У тебя это получается гораздо хуже тех кульбитов, в которых гениальный фотограф запечатлел тебя на тех фотках. Знаешь, что я чувствовала, когда твой папаша сунул их мне под нос?!

— Да какие, на хуй, фотки?! — Но дрожащий голос выдает его с головой. — Он что… реально в курсе, что…

— Отец оооочень горел желанием обсудить с тобой всю эту эпидерсию, мой дорогой, но твоя бесстрашная жена взяла удар на себя и напиздела ему, что ты до сих пор не выздоровел после отравления устрицами. И болеешь дома.

— Что… теперь будет?

— Я скоро приеду. И мой тебе совет: дождись меня, прежде чем шевелить конечностями или мыслями, потому что в следующий раз даже я не смогу помешать Завольскому воссоздать ремейк картины, на которой Иван Грозный убивает собственного сына!

Глава тридцать третья: Лори

Настоящее

Я говорю помощнице, что еду по делам (выбираю наугад то, что периодически всплывает на повестке дня), покупаю в ближайшей кофейне американо и прыгаю за руль.

Первым делом пишу Данте.

Лори: Кто-то слил Завольскому про Андрея.

Он был в сети несколько минут назад, значит, мы с ним снова в каком-то приблизительно одинаковом часовом поясе. Ну, давай, не молчи!

Глоток горького и крепкого кофе немного приводит меня в чувство. Нужно перестать дергаться, потому что, хоть дерьмо уже случилось, сейчас эта ситуация находится в заморозке, благодаря моим усилиям и тому, что старый боров хотя бы ненадолго, но переключится на другую сторону этой проблемы — будет искать того смельчака, которому хватило ума зарубиться с Завольским. Хотя он выбрал для этого очень странный способ, не попросив ни денег, ни выдвинув какие-то другие условия в обмен на свое молчание. Если хотя бы один из этих снимков попадет в прессу — можно сказать, Завольскому придет конец, потому что его империя (точнее, ее неприкосновенность), во многом зависит от поддержки влиятельных политиков. А эти ребята очень не любят пачкать свое доброе имя разными мутными связями.

Я снова пью кофе, вспоминая события прошлого и своего отца. Он был нудным и важным ровно до тех пор, пока «святая троица» не решила подвинуть его с пьедестала. Одна скандальная новость, одна липовая инфа — и моя папа остался один на один с беспощадной системой, которая без разбору сжирает отстающих в гонке за большим баблом.

Но моего отца раздавили сразу, одним ударом.

Наратову, Угоричу и Андрею было плевать, что случится с его родными, что станет с его дочерью. Нас принесли в жертву ради собственной корыстной выгоды. Новак, тесть Наратова, по заслугам оценил стремление Сергея выслужиться перед будущей родней, и как только занял освободившуюся должность отца — подарил Сергею в свое кресло. Угоричь получил все, чем владела моя семья, потому что ВНЕЗАПНО оказался единственным живым наследником, а Завольский прибрали к рукам его финансовую империю.

Голодным не ушел никто, даже стервятники-журналисты, которые еще долго смаковали подробности этой истории. Даже придумали ей громкое название — «Падение Титана», выпустили целых четыре шоу на телевидении, пока тела моих родителей еще даже не успели остыть в могилах.

Я вовремя притормаживаю себя, потому что желание проткнуть Завольского его же перьевой ручкой еще слишком свежо, а аргументов, почему это нельзя сделать прямо сейчас –все меньше.

Всему свое время, Валерия.

От Данте есть входящее сообщение, как всегда — лаконичное до тошноты.

Данте: Он тебе об этом сказал? Сама узнала?

Лори: Сам сказал и показал.

Данте: Шантаж?

Лори: Нет, никаких требований в ответ.

Данте: Знаешь наверняка или он так сказал?

Я откладываю телефон и снова заливаю в себя кофе.

Я ведь действительно не знаю, сказал боров настоящую правду или только ту «правду», которую мне позволено знать. Возможно, его все-таки чем-то шантажируют. Просят что-то такое, о чем папаша Андрея предпочитает помалкивать. Или не считает меня достаточно «своей», чтобы открывать мне настолько интимные подробности.

Данте: Он подключил полицию?

Я в двух словах описываю ситуацию и мое предложение обратиться в государственные органы, и соус, под которым нужно сделать запрос.

Данте: Умница. Подожди пару дней — ситуация начнет раскручиваться.

Данте: Но лично мое мнение — он не станет привлекать полицию.

Если честно, сейчас мне тоже так кажется. Особенно, если Завольский скрыл от меня факт шантажа.

Андрея я нахожу в гостиной — в трусах и расстегнутой рубашке, в рукава которой он кое-как все-таки сподобился воткнуть запонки.

— Надо же, всего двенадцать, а ты уже на работу собираешься, — демонстративно посматриваю на часы, — ты впервые в жизни пунктуален.

— Ты меня точно не разыгрываешь? — шепчет Андрей, дважды проверяя, заперта ли входная дверь изнутри.

Хочется высмеять его паранойю, но на этот раз, так и быть, сдержусь. У бедолаги и так вид без пяти минут инфарктника. Даже почти его жалко.

— Что он сказал? Ты уверена, что это не был… просто понт? — Андрей рыщет взглядом по пустой гостиной в поисках выпивки.

Зря старается — нам еще даже половину мебели не привезли, не говоря уже о таких излишествах, как бар. Но о себе я подумала и заказала упаковку минеральной воды в пол-литровых бутылках. Одну как раз отвинчиваю и делаю глоток, чтобы запить привкус не самого лучшего кофе.

— Конечно, это был просто понт! — всплескиваю руками, изображая внезапное просветление. — Твой отец позвал меня к себе, сказал, что в курсе. Чем ты занимаешься под покровом ночи и я — вот умница! — тут же все ему выложила! Это ведь единственное логичное решение, правда?

— Не ори! — громко шипит Андрей и начинает расхаживать взад-вперед, ссутулившись, как горбун.

— Твоему отцу кто-то прислал вот такую пачку фотографий, на которых во всех удачных ракурсах и в разных позах очень подробно видно, что ты отлично повеселился в свадебном путешествии. В отличие от меня! Тебе не кажется, дорогой мой, что уже немного поздно осторожничать?!

Я намеренно повышаю голос, потому что Андрей в ответ на мой крик тут же вжимает голову в плечи и выглядит готовым в любую минуту расплакаться. Чем больше он будет испуган — тем лучше. Надо взять эту похотливую тварь в такие клещи, чтобы без моего разрешения боялся снять трусы даже чтобы подмыть жопу.

— Я видела эти снимки собственными глазами!

— Валерия, пожалуйста… — скулит он.

— И, знаешь что?! У меня теперь глубокая моральная травма на всю оставшуюся жизнь!

— Прошу, хватит, прекрати…!

Он сползает на пол, обхватывает голову руками и начинает тихо выть, как собака, которую незаслуженно поколотили палкой. С той лишь разницей, что эта псина заслужила каждый удар. И еще легко отделалась с учтем того, что ситуация еще только начинает раскручиваться, и одному богу известно, какая правда всплывет следующей.

Я делаю глубокий вдох, давая чувствам прийти в норму.

Хрен с ним, с этим слизняком. Это лишь малая часть той порки, которую он в действительности заслужил, но уже гораздо больше, чем в состоянии выдержать его беспомощное и мягкое пингвинье тельце. Если в моем кабинете Андрея разобьет инсульт — ситуацию это точно не облегчит.

— Перестань реветь, ты мешаешь мне думать.

Андрей закрывает рот ладонью — он уже несколько раз так делал, когда ситуация полностью выходила из-под контроля. Впервые — в тот день, когда я взяла его «на горячем» в одном ночном клубе, где он весело и в удовольствие проводил время вместе со своими пороками. Сначала распушал перья, пытался меня запугать, а когда я вывалила ему всю заранее подготовленную подноготную — забился в угол, закрыл себе рот руками и несколько минут просто раскачивался из стороны в сторону. Совсем как ребенок, оставленный, без фонарика и ночника, наедине со своим страхом темноты.

Если бы так делал кто-то из важных мне людей — я бы обязательно докопалась до причины. Но это — Андрей Завольский, трус и слабак, безвольная марионетка в руках своего отца и друзей. Что в общем никак не умаляет его «вклад» в смерть моей Александра Гарина, его жены и его единственной дочери. Чем больше он будет трястись — тем крепче я прижму его к ногтю. В конце концов, я ведь тоже планирую использовать его в своих целях.

Идею о том, что раскрыть папаша глаза мог сам Андрей, отметаю сразу. Он слишком сильно его боится. Кто-то из конкурентов? Денежный оборот «ТехноФинансов» достиг таких «жирных» сумм, что на него наверняка точит зуб парочка мастодонтов в опасном море большого бабла. Так что и такой вариант нельзя сбрасывать со счетов, хотя в таких делах обычно действуют более грубо и прямо. Например, как с моим отцом — сразу группа захвата, липовое заседание о мере пресечения и СИЗО. А тут кто-то заморочился накопать целый компромат на Андрюшеньку.

— Что он сказал? — Андрей снова переходит на шепот. — Отец. Он теперь…

— О, а я разве не сказала? Он собирался стать многодетным отцом, порвав тебя на тысячу мелких засранцев. И только моя отвага и широкая грудь встали между тобой и печальной участью.

— Господи! — Он хватает себя за волосы и начинает снова раскачиваться.

Кажется, теперь мой муж стал еще на один шаг ближе к инфаркту. Если что-то срочно не предпринять — так и овдоветь не долго.

Вздохнув, подхожу к Андрею и осторожно присаживаюсь рядом.

Протягиваю ему бутылку минералки.

Он долго не решается взять воду, но потом все-таки пьет жадными глотками.

— Что теперь будет? — Андрей косится на меня, шмыгает носом, пока я тяну с ответом. — Он приставит за мной слежку? Закроет все счета? Полностью перекроет кислород?! Что, господи?!

Я подвигаюсь ближе и, подавив отвращение, обнимаю его сначала за плечи, а потом притягиваю к себе на плечо. Андрей не сопротивляется, даже в ответ обхватывает меня руками и начинает рыдать. Его так трясет, что приходиться то и дело поглаживать тщедушную костлявую спину, чтобы хоть как-нибудь его согреть. Даже не представляю, как у совершенно беспринципного Завольского могло выродиться настолько безвольное существо. Тот редкий случай, когда яблочко от яблони, нарушив все законы физики, улетело на Луну.

Но кое-что полезное Андрей только что сделал.

Подкинул мне пару сочных идей, как воспользоваться ситуаций.

— Я думаю, что сейчас тебе нужно просто не отсвечивать, Андрей.

— Типа, стать прилежным сыночком? — хлюпает он.

— Нет, просто залечь на дно. Твой отец думает, что ты болеешь — вот и сиди пока дома.

— Ты правда так ему сказала?

— Конечно, мы ведь теперь семья. Должны быть друг за друга.

— Но у меня… Авдеев… эта чертова сделка, боже.

Андрей всегда был ленивым, и между тем, чтобы порвать зад и выполнить дело или порвать зад, чтобы откосить от дела, он неизменно выбирал второе.

— Что за сделка? — прикидываюсь шлангом.

— Они с отцом собираются поделить «Кобальт».

«Кобальт» — как раз тот самый достаточно разжиревший кредитный сервис, на который клюнули сразу несколько крупных игроков. И все это весьма наваристое дельце Завольский отдал не мне, а своему сынку-импотенту, который спит и видит, как бы избавиться от обременительной ноши.

Кто, как не законная супруга, должен поддержать его в такой тяжелой ситуации?

— И что ты собираешься делать? Скажешь отцу, что отказываешься от сделки?

— Он меня убьет, — снова шмыгает носом Андрей.

Ограничиваюсь вздохом и аккуратно возвращаю его голову себе на плечо.

«Давай, амёбушка, сделай еще парочку фрикций, будь умницей».

— Отец хотел, чтобы я показал, что смогу… в будущем…

— Он возлагает на тебя большие надежды, ты же знаешь.

— Блять, черт! Я не знаю…

— Уверена, что знаешь.

— Я же не такой умный как ты!

Андрей произносит это и внезапно отодвигается, неловко вытирая лицо рукавом дорогущей шелковой рубашки. В этом весь он — просто слизь, запакованная в модные бренды за папочкины деньги. Без шмоток и кредитки он станет ровно тем, чем является — абсолютным полным нулем.

— А ты сможешь… — Он нервно улыбается.

— Нет, — делаю вид, что сама эта идея перечит всем моим принципам.

— Ты должна! — В его голосе появляются капризные нотки. Для полноты образа разбалованного ребенка не хватает только засучить ножками. — Скажешь отцу, что я болен, но все равно работаю из дома. Он поймет, что я стараюсь и простит меня.

Если все в этой жизни так просто работало, мне не пришлось бы тратить шесть лет жизни на ожидание мести. Но в данном случае Андрей, сам того не понимая, делает ровно то, что от него и требовалось. А потом, когда партия будет сыграна, он вспомнит только то, что сам же и попросил меня заняться сделкой с Авдеевым.

— Ты хоть представляешь, сколько у меня вообще дел? — Делаю вид, что его сделка станет последним гвоздем в крышку моего гроба. — И что со мной будет, если я начну помогать тебе за спиной твоего отца? Вы потом помиритесь и в десна целоваться будете, а с меня твой папаша три шкуры спустит!

— Он ни о чем не узнает! Клянусь! Валерия, мне нужна эта проклятая сделка! Если я все сделаю, если на этот раз все получится — он, наконец, от меня отстанет. Перестанет все время угрожать. Перестанет… называть ничтожеством.

Если бы я так сильно не ненавидела его или хотя бы не испытывала такого жгучего отвращения, в эту минуту, мне было бы искренне его жаль.

— Допустим, я бы согласилась. Но мне нужны все документы, договора, условия. Ты же понимаешь, что я не смогу завалиться к твоей секретарше и сказать, что она обязана все это мне предоставить.

Хотя, наверное, я могу сделать кульбит через задницу и достать эти документы в обход его помощницы, хотя это будет очень рискованно.

— Я все скинул в «облако», — неожиданно говорит Андрей.

— Что ты сделал?

Он вытаращивает на меня глаза, одновременно нащупывает телефон, забирается внутрь и через несколько секунд показывает мне целую папку с электронными файлами. Чтобы убедиться, что это не развод, лично проверяю каждый — это оригиналы, и все они определенно настоящие, никакие не копии. Когда на глаза попадается несколько цифр, становится немного душно от мысли о стоимости этой сделки.

— Я просто хотела поработать с ними дома, подумал, что…

— Скинь мне.

Мы коннектим наши телефоны и папка с одной из самый сочных сделок, которые мне только приходилось видеть, теперь у меня. Я еще раз проверяю, все ли на месте. Проверяю, чтобы совпадало количество файлов, а потом отбираю телефон у Андрея и удаляю все к хренам собачьим. И с облака, и с корзины. Отовсюду. Проверяю на всякий случай все, чтобы убедиться, что эта жертва аборта не вынес еще чего-нибудь, но везде чисто. Не считая мусора и кучу видео, которые я даже открывать не хочу, прекрасно зная об их содержимом.

— Ты… ты все удалила! — через минуту спохватывается он, когда я уже дошла до лестницы на второй этаж.

— Да, удалила. Потому что ты полный отбитый на всю голову придурок!

— Но ведь эти документы пригодились! — орет он, уже немного отойдя от шока.

Самое время еще раз вернуть его на грешную землю.

Я пулей подлетаю к нему и с размаху даю пощечину. От всей души. А потом еще пару раз, пока он, скуля, не отползает в самый дальний угол. И сучит там ногами, когда я приблежасюь слишком близко и наседаю на него, словно проклятье.

Хватит с ним шутки шутить.

То, что документы о сделке попали ко мне в руки — без сомнения, очень удачный поворот, но один бог знает, где еще они могли оказаться. Что еще этот придурок успел вынести, кому и в каких обстоятельствах он мог это показать. Я только надеюсь, что Завольскому-старшему хватило ума никак не посвящать Андрея в схему отмыва. Конечно, правильнее всего было бы прямо сейчас позвонить ему и предупредить о моей «находке», но тогда я у меня не будет времени покопаться в тонкостях сделки с Авдеевым. А мне нужно это сделать, чтобы решить, могу ли извлечь из этого какую-то личную выгоду. Да и кроме того — схема только раскручивается, даже если предположить самый хреновый вариант, при котором Андрюша действительно ее видел, получил какие-то документы и смог их кому-то показать…

Слишком много всяких если, чтобы начинать немедленно бить в набат.

Но меня все равно не покидает навязчивая мысль, что я что-то упускаю.

Но с этим потом, а пока — профилактическая беседа с любимым мужем, чтобы на этот раз он точно понял, что следующая такая «промашка» может очень дорого ему стоить.

— Ты нарушил одно из главным корпоративных правил — не выносить за пределы офиса рабочие документы, помеченные грифом «только для служебного пользования». — Я нарочно нависаю над ним, чтобы казаться больше и злее. — А эти бумажки, Андрюша, точно не должен был увидеть никто, кроме тех, кому их предстоит подписывать. То, что ты считаешь просто незначительной фигней на самом деле тянет на корпоративный шпионаж, и я только надеюсь, что тебе хватило ума больше ни при каких обстоятельствах никому это не показывать.

— Клянусь! — Андрей так отчаянно машет головой, что приходится схватить его за подбородок, чтобы не разгонял сквозняк. — Да я их ни разу даже не открывал!

— И это единственный документ, который ты таким образом «вынес»? — не могу не поинтересоваться.

— Да, — говорит он, но от моего внимание не ускользает ни то, как этот придурок на секунду скосил взгляд, ни короткая пауза перед ответом.

Значит, чуйка меня не обманывает и было еще что-то. Но Андрей предпочел не хранить это в телефоне и избавился даже от следов. Возможно, просто какие-то типовые договора, а возможно, бухгалтерские документы.

Мотаю на ус и это тоже. На будущее, как только разберусь с Авдеевым.

— Тебе крупно повезло, что эти файлы попали в мои руки, — продолжаю экзекуцию, — потому что я не побегу к Завольскому и не сдам тебя с потрохами, хотя именно так на моем месте и поступил бы любой здравомыслящий человек. Но, знаешь, почему я так не поступлю? Потому что у нас с тобой, мать его, чертов договор! И я буду выполнять свою часть сделки под названием «прикрывать жопу Андрея» до тех пор, пока ты помнишь о своей. Ты ведь помнишь, да?

— Да, да! — снова правдиво быстро подтверждает он. — Я твой муж и должен все тебе рассказывать! Но я ведь и так…

— Точно? Потому что, судя по тем фотографиям, которыми швырялся твой папаша — попахивает дерьмом, а не доверием.

— Я не хотел. Так получилось! Я не нарочно!

— Сейчас ты пойдешь наверх, примешь душ, выпьешь успокоительные и снотворные, и проспишь до завтрашнего утра. От тебя так разит перегаром, что я едва держусь, чтобы не блевануть. Если будет звонить отец — скажи, что ты до сих пор перевариваешь тропических устриц, и не дай тебе бог хотя бы сопением дать понять, что ты в курсе нашего с ним приватного разговора. Это понятно или повторить еще раз?

Он отползает в сторону, перекатывается на четвереньки, потом встает и семенит на второй этаж, ни разу не оглянувшись, как побитая псина.

А я долго смотрю ему вслед и проклинаю каждого из трех — Андрея, Угорича и Наратова.

Из-за них я стала существом, которому совершенно наплевать на боль и страдания окружающих. Потому что, какой бы сильной я взамен не стала, никто в здравом умен не хочет добровольно превратиться в бессердечное чудовище.

А я, кажется, все чаще… начинаю получать от этого удовольствие.