— Мы заблудились!

Мала хныкала и упиралась, не желая идти дальше. Едва Вадим выпустил её руку, перестав тащить за собой, как она присела на корточки и тоненько завыла. Вадим недовольно цыкнул — им обоим было по двенадцать, но он уже считался мужчиной, молодым барином, а Мала всё ещё вела себя, как ребёнок. Такая себе невеста на выданье!

Они уж несколько часов пробирались через лес. Сначала шли по тропинке, но затем Вадим свернул за лакомством, что заметил на ветке осины, и потащил Малу за собой в чащобу. Шли долго, ноги стёрли да солнце уже скрылось за деревьями, а заветная цель так и не показалась. Вадим сорвал с ближайшей ветви очередной румяный, словно только-только испечённый блин и протянул его Мале. Угощение, конечно, уже остыло, но было вполне съедобным.

— На! Подкрепись. Немного осталось.

— Ты ещё засветло это говорил! — вспылила Мала с обиженным видом, но лакомство приняла.

— В сказках волшебство всегда затемно показывается.

— Так то в сказках! И даже там к ночи ещё и нечисть вылезает.

— Нечисть света не боится. Да и сама знаешь, нечего ей делать здесь! Бабушка этот лес оберегает, а коль совсем заблудимся, она на выручку придёт.

— Так мы уже заблудились!

— Тихо!

Вадим оборвал её причитания, вскинул руку, прислушался. Мала тоже затихла, даже носом шмыгать перестала. Только глаза распахнула во всю ширь да побелела. Но лишь сова ухала вдали да чьи-то тёмные крылья прошелестели над головой. У Малы сердечко готово было разорваться от страха, а вот Вадим остался спокоен. Он лишь хотел отвлечь девочку, и у него это получилось. Бросив ей покровительственно: «Идём», он смело зашагал вперёд, всё дальше углубляясь в тёмный лес.

Первое время они ещё шли по пути, который указывали развешанные на ветках блины. Но к ночи сгустился туман, и Блинная тропка затерялась в нём. Когда не смогли найти поблизости ни одного угощения, тогда уж и Вадим признал, что они заблудились.

— Давай повернём назад, а? — взмолилась Мала.

— Ты трусишь, ты и иди, — отрезал Вадим, оставаясь непреклонным.

— Куда ж я одна-то пойду?

И тут в глубине леса средь пелены тумана зажёгся свет. Ребята остановились, Мала испуганно ойкнула и попятилась, но Вадим поймал её за руку и сжал её ладошку в своей.

— Давай не пойдём туда!

— Идём. — И он решительно потянул её за собой.

Свет вывел их к кромке леса, и сквозь деревья проступила опушка. В центре неё росли два высоченных широких дуба, на которых, как на опорах, стояла избушка. Тёплый свет лился из маленьких окошек, а дорогу к ней освещали огоньки. Густой туман окутывал врытые в землю факелы, скрывал их очертания, и горящее в них пламя казалось невесомым, словно застывшим в воздухе. На губах Вадима заиграла улыбка. Теперь уж и Мала сама шла за ним, заворожённая дивным зрелищем. Когда они подошли к избушке и встали меж дубов, сверху, над их головами, открылся лаз, и рыжий свет полился из него. Они и охнуть не успели, как оттуда же спустилась к ним деревянная лестница, как бы приглашая подняться и погреться у тёплого очага. Только теперь Мала ощутила, что продрогла в сыром тумане.

Дети переглянулись. Вадим пожал плечами и смело поставил ногу на ступеньку. Лестница скрипела под ними, но ощущалась надёжной и крепкой.

А внутри дома их окутали тепло, убаюкивающий запах трав и сладкий аромат горячих яств. Первым, что они увидели, был широкий деревянный стол, заставленный самыми разными блюдами, от многих из которых ещё шёл горячий пар. Там нашлось бы, казалось, всё: от лесных ягод в сахаре до блинов и пирогов, и овощной похлёбки. И скрипучий, словно стволы деревьев, голос ласково молвил:

— Входите, дорогие детки. Будьте моими гостями.

332 год Рассвета

На стол перед епархием упал набитый доверху кошель. Судя по звону, тот был полон монет, но облачённый в золотую парчу свещенник лишь бегло взглянул на него и поднял глаза на гостя. Крупный в плечах и ещё более крупный в боках мужчина, уже давно начавший не только лысеть, но и седеть, смотрел на него с укором. Поджав крупные губы, он держал руки на животе, заткнув за пояс большие пальцы. Епархий открыл было рот, чтобы обратиться к нему, но гость начал первым:

— Ваши Охотники ни на что не годны! Они трижды прочёсывали лес и ничего не нашли, заявили, чтобы я ещё раз проверил дома! Но я-то знаю, что он там, знаю, куда он ушёл. Я хочу нанять Скитальца.

Матвей Недолюбов — а именно так звали этого мужчину — служил наместником Теменьского уезда. К епархию, что представлял Единую Церковь в их краях, он приходил не впервой и не впервой требовал помощи. Снова и снова повторялся у них этот диалог, едва ли не дословно:

— Я уже отправил письма, — устало ответил епархий, — во все близлежащие и самые удалённые города и поселения — повсюду, где есть наши церкви. Как только его найдут, то передадут вашу просьбу и направят к нам. Я не приму деньги за его найм, пока он не явится.

— Я не за то пытаюсь вам заплатить. А за то, чтобы вы действовали быстрее! Прошла уже неделя, и если с Вадюшей что-то случится…

В дверь постучали. Епархий бросил: «Войдите», и на пороге появился тот, кого они только что обсуждали: мужчина, облачённый в короткий кожаный плащ и скрывающий лицо за чёрной маской. Все его одежды были тёмными: от высоких походных сапог до широкого пояса с множеством небольших сумок да потёртой шляпы с загнутыми и подшитыми к тулье полями. Но безошибочно узнавали его в любом краю не только по чёрному одеянию, но и по железу, коим увесил он всё тело. Плоские тонкие пластины были нашиты на сапоги, штаны, воротник и даже кожаную куртку, которую он носил под плащом, а на поясе покоился короткий меч в ножнах. Тканевая маска закрывала половину его лица и шею, оставляя видимыми только серо-голубые глаза и русые волосы, собранные в низкий хвост, так что определить точный возраст человека, которого в народе прозвали Скитальцем, не представлялось возможным. Да и человек ли он был? Уверенно сказать никто не мог, но любой ребёнок слышал сказку о том, что Скиталец стал собой в День Чёрного Солнца, а минуло с того дня уже три столетия.

Крупная хищная птица, что сидела на его плече, привлекла к себе внимание, щёлкнув острым клювом. Она вертела головой, поворачивая жёлтый глаз то к одному, то к другому человеку в комнате, и оттого казалось, она пристально следит за каждым их движением.

— Вы хотели меня видеть? — вежливо и даже скромно обратился Скиталец к епархию, окинув беглым взглядом оцепеневшего от его вида Матвея.

— Да, Морен, проходи. — Епархий указал на свободный стул, который его предыдущий гость так и не занял. — Ты как раз вовремя. Для тебя есть работа.

— И я готов заплатить много, — пробурчал Матвей, вжимая голову в плечи и с опаской поглядывая на того, кого требовал к себе ещё совсем недавно.

Морен закрыл за собой дверь и занял отведённое ему место. Двигался он тихо, ступал мягко, так что не было слышно и шороха от его шагов, что казалось почти невозможным при таком количестве железа на одежде. Матвей же с опаской поглядывал на птицу. Крупная, больше петуха, с рябым коричнево-чёрным оперением, она сжимала плечо хозяина мощными когтями, и казалось чудом, что эти самые когти не разрезают кожу плаща и человеческую плоть под ней.

— Что это за птица? — хмуро спросил наместник, не считая нужным церемониться.

— Здесь такие не водятся, — вкрадчиво ответил Скиталец и перевёл взгляд на епархия: — Что от меня нужно?

— В нашем уезде пропадают дети, — начал было свещенник, но Матвей перебил его:

— Не во всём уезде, а конкретно в Яжской волости. В уезде как раз-таки всё в порядке. Но есть у нас один лес и деревня рядом с ним, вот туда и оттуда они как раз и пропадают. Раньше пропадали… — добавил он неохотно, дёрнув плечом. — Сейчас уже и в близлежащих деревнях пропадать начали.

— Детей воруют? — уточнил Морен.

Матвей покачал головой.

— Нет. Сами уходят. Или же их родители отправляют, за лучшей жизнью.

— Что вы имеете в виду?

— Поверье у них есть, у местных. Будто бы в том лесу живёт Бабушка Я́га — божество, хозяйка леса, хранительница мира мёртвых. Кого в деревни ни спроси, все о ней знают. Мол, провожает она души в мир иной и не даёт им вредить живым. — Матвей поморщился и добавил: — Деревенские байки.

— При чём же здесь дети?

— Да при том, что когда-то давно, ещё в Сумеречные лета, детей отправляли в этот лес. Считалось, что милосерднее отдать их Яге в услужение, чем позволить им с голоду помирать. Дети, естественно, не возвращались — кого волки задрали, кого нечисть, а кто просто заблудился. Если зима была, так их смерть на холоде ждала, оно и понятно. Но что отцу да матери оставалось? У них ещё семеро таких по лавкам, а так на один рот меньше кормить. Считалось, что таких несчастных Яга приглашала к себе, сажала за стол, кормила досыта… а потом отправляла дальше, в загробный мир. Вот такими сказками родители себя утешали.

Я в Ягу даже маленький не шибко-то верил, да случилась одна история… Девчонка Василиса, из тамошних, деревенских, ушла в лес и заблудилась. Родители её уж и похоронили, а она, глянь, из лесу выходит! Живая, здоровая, в мехах и в золоте. Должно быть, в лесу какой-нить всадник околел, да она его пожитки прибрала, но всем сказала, что её Бабушка Яга одарила. За чистое сердце! — с издёвкой протянул Матвей и поморщился. — Вот с тех пор некоторые верят, что если ребёнка — доброго сердцем — отправить в лес, то он не только живым вернётся, да ещё и с дарами. Обеспечит себе и родителям безбедную жизнь. Надо ли говорить, как много их возвращается? Кто поумней, глядя на соседей, потерявших так дитё, своих в лес не пускает. Но бывает, дети и сами уходят. Наслушаются сказок и идут в лес, чтоб себя проверить, да и другим доказать, что они, мол, достойны!

— Как ваш сын, верно?

Лицо Матвея исказила мука. Плечи его обмякли, тело словно лишилось опоры. От грозного вида, что он напускал на себя, не осталось и следа.

— Откуда вы знаете? — спросил он у Скитальца.

— Как я понял, дети пропадают уже много лет, но лишь сейчас вы обратились в Церковь и ко мне. Чего же вы ждали?

— Я же ясно сказал, — процедил наместник сквозь зубы. — Я в эти сказки не верю. Всё это совпадения, чушь!

— Будь это так, вы не рассказали бы мне о Яге, а попросили бы прочесать лес. Но вы знаете, в нём что-то есть: кто-то или что-то, кто подпитывает эти предания, раз они до сих пор не канули в летá. И своим бездействием вы тому поспособствовали.

Глаза Морена горели укором. Птица подняла крылья и произнесла голосом Матвея, повторяя один в один его интонацию:

— С Вадюшей что-то случится!

Наместник побледнел, отпрянул, точно от пощёчины, но затем лицо его побагровело. Поджав губы, он проревел дрожащим от гнева голосом:

— Я к местным со своим уставом не лезу! И вам не советую. Дед мой ещё сопляком был, когда ему бабки сказки про Ягу рассказывали. Им до вашей веры нет никакого дела!

Матвей сплюнул себе под ноги, поставив смачную точку. Этого епархий уже не стерпел:

— Попрошу заметить, что это и ваша вера тоже!

— Прошу прощения, — выдавил из себя Матвей и вновь обернулся к Скитальцу. — Что же вы теперь, заявитесь к ним в село и начнёте петь о покаянии, Едином Боге и наказании за грехи?! Думаете, Единый Бог вернёт моего Вадюшу?!

— Я не верю в богов, — спокойно ответил Морен. — Их придумывают люди. Так что, скорее всего, в ваших краях живёт про́клятый, которого местные принимают за божество. Этого проклятого я и должен найти.

— Бабушку Ягу-то? — Матвей выглядел разочарованным. — Лучше найдите моего сына.

— Я не занимаюсь поиском людей, я убиваю проклятых. Но если ваш сын ещё жив и ушёл к Яге… Я его найду.

Их разговор состоялся в полдень, и уже на исходе дня Морен прибыл в Закутьи — поселение на окраине Последнего леса, того самого, о котором говорил Матвей. Ряды тёмных сосен и величественных дубов тянулись до самого горизонта, не оставляя сомнений, что их не обойти и за месяц, не то что за неделю. Обычно на окраине таких лесов размещалось до десятка, а то и сотни поселений, но Матвей заверил его: Закутьи — единственная деревня у Последнего леса, ведь потому его и прозвали так, что за ним не было уже ничего.

Морен не особо в это верил, но и спорить не стал.

Закутьи представляли собой два-три десятка дворов, окружённых забором и заточенным частоколом. Последний призван был защищать от хищных зверей и нечисти — проклятых, — что могли прийти из полей и леса. Над распахнутыми воротами высилась арка, на которой когда-то вывели белой краской название поселения. Оно и сейчас угадывалось, да только дерево давно рассохлось и потрескалось, а расписные буквы выцвели. Такой же старой, ветхой и всеми забытой выглядела и сама деревня. Усевшие и неизменно серые, будто бы потемневшие от времени дома. Хотя так могло лишь казаться из-за сизого полотна облаков, что затянуло небо и закрыло солнце. Но и без того бросалось в глаза, что многие жилища нуждались в починке, а другие и вовсе почти развалились. Пустые, будто заброшенные постройки, однако чувствовалось: даже из них кто-то наблюдал за ним.

Сказания о Скитальце — то ли человеке, то ли чудовище, убивавшем проклятых, — передавались из уст в уста по всей Радее. Кто-то в них верил, кто-то встречал его лично, а кто-то считал, что истории о нём лишь сказки, которыми на ночь пугают детей. Но, так или иначе, сложно было найти уголок, в котором не слышали бы о всаднике в тёмных одеждах, что скрывал лицо за чёрной маской. Закутьи не стали приятным исключением. Едва завидев его, люди попрятались по домам. Одни запирали ворота, когда он проезжал мимо, другие захлопывали пред ним двери и ставни, но затем тушили лучины и с любопытством выглядывали из окон. Кто посмелее, не бросал свои дела, но неизменно отводил взгляд, будто считал, что если не смотреть на Скитальца, то и он его не заметит. Морен уже давно привык к подобному, но именно в Закутьях старики и женщины, мужчины и старухи — каждый, кто попадался ему на глаза, — привлекали его пристальное внимание. Ведь поношенные, висевшие мешками на худых плечах одежды говорили о нищете и голоде.

Дороги в Закутьях не наблюдалось (если не считать той грязи, что месили копыта его гнедой кобылы), но сразу от ворот открывалось свободное пространство, этакая площадь, и именно в её изголовье расположился дом старосты. Как сказал Матвей, его легко узнать по ярко-красному флюгеру в форме петуха.

Может, когда-то давно тот и был красным, но сейчас его цвет напоминал скорее недозревшее алое яблоко или вываренную морковь. Староста оказался мужчиной уже давно в летах, с коротко стриженными седыми волосами и недлинной белой бородой. Даже его одежды были светлыми, с аккуратными заплатками на локтях и штанинах. Он сидел на лавочке у порога своего дома, но при виде Скитальца широко распахнул выцветшие, болотного цвета глаза и медленно поднялся, опираясь на клюку из необструганной берёзы.

— Вам тут вряд ли будут рады, молодой… — он осёкся — видимо, по привычке хотел сказать «человек», но почему-то счёл такое обращение неуместным. — У нас тут нечисти нет, мы не найдём для вас работу.

Морен спрыгнул с лошади и протянул ему стянутое сургучной печатью письмо-приказ от Матвея. Птица спорхнула с его плеча, пересела на лошадиный круп и беспардонно сунула голову в седельную сумку, но, так и не сумев ничего оттуда достать, перелетела на ветки растущей у дома яблони. Староста наблюдал за ней, пока Морен не привлёк его внимание:

— У меня уже есть работа. Меня к вам направила Церковь. Говорят, что у вас пропадают дети.

Глава деревни зажал клюку под мышкой и распечатал письмо. Несмотря на глубокую старость, что выдавали морщины на его лице и подслеповатые глаза, телом он остался крепок и хорошо сложён. Дочитав приказ до конца, снова опёрся на клюку и широким жестом руки пригласил гостя в дом. Теперь староста казался не удивлённым, а скорее расстроенным.

Он усадил Скитальца за стол, но не предложил ему ни еды, ни воды. Да и вряд ли ему было что предложить, заключил Морен, осматривая скудную обстановку: печь, посуда, стол да пара стульев — вот и всё имущество старика. Бросив письмо между ними, тот тяжело опустился напротив и спросил:

— Мальчик в лесу пропал, почему же вы к нам пожаловали? Охотники до вас его в лесу искали, к нам лишь лошадей напоить заглядывали.

Морен не стал лукавить:

— До Церкви дошли сказки о некой Бабушке Яге, что живёт в Последнем лесу. Епархий считает, что пропавшие дети — её рук дело, и я с ним солидарен. Матвей сказал, что вы знаете о Яге больше, чем он.

Староста помолчал немного и кивнул на письмо.

— Наместник приказ написал, — промолвил он, — любую помощь вам оказать да сказать, что знаю. Что знаю, то и скажу. Да только зря время теряете. Нет у нас нечисти.

— А как же Бабушка Яга?

Старик округлил глаза, взглянул на него, как на дурного, и вдруг рассмеялся.

— Помилуйте, когда ж это подобных ей нечистью величать стали? Шестой десяток уж на свете живу, а такого не видел и не слышал, чтоб добрый бог ребёнка обидел. Сами дети в лес уходят, да там и теряются.

— Об этом я наслышан. Только уходят они за дарами, либо родители их сами туда отправляют.

Староста молчал, лишь смотрел на него в раздумьях, а потом покачал головой и заговорил о другом:

— Жалко Матвея, и сынишку его жалко. Но я вам ничем не помогу. Уезжайте отсюда. Мальчик в лесу потерялся, никто его не похищал. Будут боги милостивы, так в самом деле набредёт он на избушку Яги, тогда, может, и вернётся. Да вряд ли…

— Это почему же?

— Ещё ни один мальчик из лесу не возвращался.

Морен распахнул глаза, поражённый услышанным. Но когда он спросил почему, староста только пожал плечами.

— Я лишь хочу найти Бабушку Ягу и поговорить с ней, — Морен стоял на своём. — Если она непричастна к пропаже детей…

— Не «если», — сухо поправил его старик.

— …она может знать, где они. Я хочу помочь вам.

— Мы вас о том не просили. И сюда не звали.

— Пропадают дети, неужели вы не желаете спасти их?

— Спасти? — удивился глава. — От чего? Окромя волков да медведей, ничто другое им в лесу не угрожает. Вы что же, весь лес от них очистить хотите? Так они ещё уродятся.

— Почему вы даже не допускаете мысль, — Морен начал терять терпение, но изо всех сил старался сохранить хладнокровие, — что Яга в самом деле может оказаться чудовищем?

— Да послушайте! — староста всплеснул руками, на краткий миг повышая голос. — Я защищаю мир и покой своей деревни! Мы живём бедно, да и кто сейчас вдали от городов живёт иначе? Дед мой так жил, и, будь у меня внуки, они бы так же жили. Каждый день кто-нибудь да умирает: кто от болезней, кто от голода, кого тварь какая загрызёт — их и окромя нечисти в округе полным-полно. Эти сказки, как вы их назвали, дают людям утешение. Веру в то, что дальше будет лучше, что после смерти им воздастся за страдания. Я знаю, кто вы и чем занимаетесь, знаю, какая молва ходит о вас. Так вот, повторюсь, вам здесь не будут рады.

— Я лишь хочу спасти детей, — упрямо повторил Морен. — Есть ли в деревне кто-нибудь, чей ребёнок также потерялся в лесу? И кто хотел бы, чтобы его нашли?

Староста помолчал, раздумывая, а после тяжело вздохнул и начал подниматься.

— Да, Марфа, — произнёс он тихо. — Дочь её давеча за ягодами ушла да так и не вернулась. К ней, так уж и быть, провожу.

— А с той девушкой, что возвратилась от Бабушки Яги с дарами, я могу поговорить?

— Вот это вам не удастся, — покачал головой старик. — Василиса давно в город уехала.

Дом Марфы ничем не выделялся среди других, за исключением молоденьких, только вставших на ноги поросят, что бегали по двору, время от времени пытаясь улизнуть через щели в кривом заборе. Марфа — женщина средних лет, с растрёпанной косой, в которой проглядывала седина, — ловила их, прижимала к груди и относила в хлев, там и запирала. Вид у неё был уставший, измученный, и то и дело она вытирала глаза рукавом, размазывая по щекам скупые слёзы.

Когда староста открыл калитку, один из поросят попытался сбежать, протиснувшись у него под клюкой, но Морен поймал его и подхватил на руки. На весь двор раздался поросячий визг. С лица хозяйки схлынула краска, когда она увидела, кто пожаловал к ней.

Морен протянул животину Марфе. Та не отступила, но сложила руки на груди и, бросив быстрый взгляд на порося, сказала, так и не поднимая глаза на Скитальца:

— Себе оставьте! Не нужен он мне, коль вы его трогали.

— На моих руках перчатки, если вам так будет спокойнее.

Чем переубеждать всех и каждого, что Проклятье нельзя подхватить, как лишай, проще было согласиться. Морен уже давно усвоил это, потому и оставался спокоен. Он опустил поросёнка на землю, и тот сломя голову понёсся в глубь двора. Хозяйка не стала возражать.

— Ты что это тут затеяла, Марфа? — спросил её староста.

Та всплеснула руками и воскликнула:

— Порося убежали! — Всё в ней: от дрожащего голоса и резких движений до блуждающего взгляда — выдавало, как она нервничает. — С самого утра всё из рук валится! Корова не доится, у корзины дно отвалилось, когда яйца собирала, побилось всё. Собака всю ночь выла, не давала спать. А тут ещё и… Юлка, уйди в дом!

Гаркнув, она обернулась к сидящему на пороге дома мальчишке лет девяти на вид. Лохматый и чумазый, в одних лишь штанах, он учился играть на самодельной свистульке. От окрика матери мальчишка вздрогнул и даже сделал вид, что поднимается, но стоило Марфе отвернуться, как он тут же плюхнулся обратно на лавку.

— Зачем ты его ко мне привёл? — понизив голос, спросила хозяйка старосту, всё ещё опасаясь смотреть на Скитальца.

— Из-за Малы, — ответил он ей.

— Я хочу найти Бабушку Ягу, — теперь уже и Морен вмешался в разговор. — А заодно и вашу дочку.

— Вы правда хотите помочь? — она словно не верила ему.

Морен кивнул, и Марфа всплеснула руками.

— Боги милостивые! Как я надеюсь, что она и в самом деле у неё! Я боюсь, тревожусь, вдруг её леший съел или похуже кто…

— Вы знаете, как найти Бабушку Ягу?

Она усмехнулась с горечью и покачала головой:

— Не найдёте вы её. Она ведь мёртвых на тот свет провожает, только мёртвые её и могут найти.

— Но дети же как-то находят.

Глаза Марфы округлились, выражая растерянность. Она переглянулась со старостой, но тот только плечами пожал. Похоже, прежде никто из них не задавал себе этот вопрос. И тут голос подал Юлка:

— А как же блины в лесу?

Марфа нахмурила брови, напустила на себя угрожающий вид и обернулась к сыну:

— Я тебе что сказала?! Живо в дом!

Морен подошёл к мальчику и опустился перед ним на корточки. Тот побелел, вжался в стену, но не удрал, хоть по лицу и читалось, как ему страшно. Морен улыбнулся, понадеявшись, что это будет заметно по глазам, и Юлка чуть расслабился. Марфа тоже испугалась было — она то и дело оборачивалась к старосте, словно просила его о помощи, — но видя, как тот спокоен, успокоилась и сама.

— Тебя Юлка зовут, верно? — Морен протянул мальцу ладонь и представился.

Тот кивнул, сглатывая, но руку не пожал.

— Я видел, вы с птицей приехали, — сказал он.

— Верно.

— Это у вас нечисть в услужении?

— Нет, птица моя обычная. Всё равно что ворона.

— Вороны не обычные, они ведьмам служат.

— Ведьмам? Как Бабушка Яга?

— Не-е-ет, — протянул Юлка. — Бабушка Яга добрая. Она мёртвым помогает.

— Только ли мёртвым? Ты что-то говорил про блины. Расскажешь, как её найти?

Юлка бегло глянул на матушку, прежде чем ответить:

— Я скажу, да вы не поверите, — начал он несмело. — Взрослые не верят. Говорят, Истка всё выдумал.

— Давай представим, что я не взрослый. Ты ведь не знаешь, сколько мне лет.

— А сколько вам лет? — спросил он с любопытством.

— Больше, чем тебе.

— А что вы мне дадите, чтобы я вам рассказал?

Марфа широко открыла рот, глотнула воздух и выпалила, краснея от возмущения:

— Юлка! Ты что себе позволяешь?! Вы простите меня за него…

Но сам Юлка на замечание матери только дёрнул плечом да взгляд отвёл. Морен прищурился. Он бы, конечно, мог дать ему монету, но поощрять вымогательство совсем не хотелось.

— Я здесь, потому что твоя сестра пропала. И мама очень переживает. А также пропал Вадим, сын наместника. Я хочу их найти, а для этого мне нужна помощь Бабушки Яги. Ты же хочешь, чтобы они вернулись?

Мальчик изменился в лице. Снова посмотрел на матушку, то ли ища одобрения и поддержки, то ли боясь осуждения, подумал немного и попросил:

— Только Истку не наказывайте, пожалуйста. Нельзя ему в лес ходить. Он говорит, в лесу Блинная тропка есть. Блины прямо на дереве растут. Он их с веток снимал и ел, говорит вкусные-е-е! Холодные только. Ребята сказали, что их в лесу Бабушка Яга выращивает, чтобы покойные на запах блинов шли и её избушку находили.

— Ох, Истка, — протянула Марфа. — Ох, выпорет его отец, когда узнает.

— Мама! — воскликнул Юлка, глядя на неё с мольбой.

Морен невольно улыбнулся, поблагодарил его и поднялся, возвращаясь к взрослым. Раскрасневшаяся Марфа казалась раздосадованной, словно бы стыдилась того, что сказал её сын.

— Расскажите мне про вашу дочь, — попросил её Морен. — Сколько ей лет, как выглядит, когда и зачем ушла в лес.

— Хорошо, — согласилась она. — Только не слушайте вы его. Ну откуда в лесу блинам взяться?

— И всё же, вы не пускаете детей в лес. Если не Бабушки Яги, то чего вы боитесь?

— Последний лес на то и Последний, — покачала Марфа головой. — Много там нечисти бродит и душ тех, кто на ту сторону уходит. Да и дети, они ж и в самом деле заблудиться могут.

— А ваша дочь?

Марфа округлила глаза в изумлении.

— Мала уж взрослая, — молвила она. — Тринадцать лет почти девке.

Получив ответы на остальные вопросы, Морен попрощался и вернулся к дому старосты, чтобы забрать свою лошадь. Стоило ему забраться в седло, как Куцик — а именно так звали его пернатого приятеля — опустился к нему на плечо и щёлкнул клювом.

— Похоже, придётся прочёсывать лес, — обратился Морен к своей свите, ведя кобылу по пустынной площади.

Закутьи с его появлением словно бы вымерли. Лишь в редких дворах ещё оставались люди, но и те провожали его недобрым взглядом с крыльца иль из-за запертой калитки. Куцик раскрыл клюв, издавая хриплый ястребиный крик.

— Раз уж наш маленький осведомитель, — начал объяснять ему Морен, — добрёл до Блинной тропки и спокойно вернулся домой, значит, она должна быть где-то неподалёку. Всё же местные правы — в лесах и без Яги хватает хищников. Детям ещё нужно как-то до неё добраться.

Но всё же первое, что он сделал, выехав за пределы деревни, — раскрыл карту и нашёл на ней Последний лес. Обозначенный как Яжские чащи, он в самом деле расположился аккурат на границе. За ним простирался лишь горный хребет, которым и заканчивалась Радея.

Когда Морен ступил под кроны деревьев, уже начало темнеть. Густая зелёная листва поглотила солнце, и в тени ветвей сумерки наступили значительно раньше. Тёмные высокие сосны, широкие дубы с выступающими из земли корнями, шуршащие листвой осины; неутихающие голоса птиц, хруст веток под копытами лошади, аромат мха и сырой земли — этот лес ничем не отличался от сотен других похожих на него лесов Радеи. Отовсюду звучали переливы синиц и соловьёв, хлопали крылья и шумела куща, когда крупные вороны перелетали с ветви на ветвь, а иногда их сменяли рыжие белки. Казалось невероятным, что в этом наполненном жизнью и покоем мире могут водиться чудовища: одичавшие псы, голодные волки, свирепые медведи… а ещё ярчуки, волколаки, кикиморы и лешие. И это не говоря уже о том, что, поддавшись Проклятью, даже обыкновенная лиса становилась смертельно опасной.

Но как бы Морен ни вслушивался в голос леса, ничто не предвещало беды. Лошадь его оставалась спокойной, а Куцик мирно дремал, распушив рябые перья. Придерживаясь плана, Морен не уходил далеко от селения и бесцельно бродил около него, надеясь на удачу и собственные догадки. Темнело быстро; облака так и не рассеялись, скрывая лунный свет, и туманные сумерки сменились густой тьмой. Ночь наполнилась разговорами сов и шуршанием ежей в опавшей листве. Морен вполне готовился к тому, что на поиски уйдёт вся ночь, а то и не один день, но стоило как следует заблудиться, и тропка словно сама нашла его.

Румяный округлый блин висел наколотый на ветку на высоте детского роста. Внимательно осмотревшись, Морен углядел ещё один, через десяток шагов на другом дереве. А дальше ещё и ещё, насколько позволяла разглядеть ночь. От ближайшего ещё тянулся едва уловимый запах. Морен сорвал его с ветки, внимательно осмотрел и поднёс к клюву Куцика. Тот без колебаний попытался съесть предложенный кусок, но Морен отдёрнул руку, не дав ему этого сделать.

«Значит, не отравлены», — заключил он, дальше рассуждая уже вслух:

— На вид обычные блины. Неужели их развесили как приманку?

Был лишь один способ проверить, и Морен направил лошадь по Блинной тропе. Вела она в глубь чащи, далеко от поселения, но дорога оказалась лёгкой, без поваленных стволов и крутых оврагов на пути.

Не прошло и пары часов, а лес переменился. Одни деревья устремлялись всё выше, другие причудливо изгибались, будто бы что-то тянуло их вниз, и всё чаще встречались мёртвые, давно ссохшиеся исполины. Всё говорило о том, что эта часть мира древнее прочих. Даже звуки здесь казались тише: всё дальше и дальше позади оставались голоса птиц, словно они боялись потревожить что-то во тьме.

И вот вдали показался огонёк. Пойдя на него, Морен вышел к краю опушки. Не спеша ступать на открытую местность, огляделся — сюда вело множество тропинок, как широких и хорошо протоптанных, так и едва различимых, но вдоль каждой из них на ветках «росло» свежеиспечённое лакомство.

Лошадь вскинула голову, резко и шумно выдыхая, дёрнула ушами и попыталась отступить. Морен удержал её и успокаивающе погладил. Впереди простиралась опушка, а когда они вышли за деревья, глазам открылся огромный дом. Стоял тот на сухих массивных пнях, каждый из которых срубили на высоте человеческого роста; затянутые мхом корни выглядывали из-под земли, словно звериные когти, и такие же когти обрубленных ветвей держали постройку. У той не было ни крыльца, ни двери, но зато под самой крышей виднелись вырубленные оконца без ставень, из которых лился тёплый свет. Издали избу легко было принять за домовину — когда в Сумеречные лета начали хоронить умерших в землю, в таких хранили тела до весны: промёрзлая земля не оставляла иного выбора. Вот только Морен прежде не встречал домовины такого размера. Если это и она, то построили её ещё в первые годы после Чёрного Солнца, когда умерших было особенно много.

К дому вела узкая тропка, освещённая врытыми в землю факелами. Каждый украшали черепа домашнего скота — преимущественно коней, — и свет зажжённого огня пробивался сквозь трещины в их костях и пустые глазницы.

Куцик взмахнул крыльями и прокричал голосом старосты:

— Добрый бог!

— Подслушивал, значит, — ответил ему Морен. — Ну пойдём, познакомимся с «добрым богом».

Лошадь идти не хотела. Морен не стал её заставлять — спрыгнул на краю опушки и привязал поводья к ближайшему дереву. Куцик же предпочёл остаться у него на плече. Долго ломать голову, как попасть внутрь, не пришлось: подойдя к избушке, Морен разглядел люк в её днище меж пней, а стоило встать под ним, как тот распахнулся. Из недр освещённой комнаты спустилась деревянная лестница: скрипучая, старая, местами покрытая мхом, но на вид вполне крепкая.

Морен поднялся по ней и оказался в самом обыкновенном на вид доме. Внутри было тепло, просторно, светло от огня и удушливо пахло травами. Вместо печи — очаг, в котором потрескивали поленья, а над ними висел котелок с булькающим варевом. Из мебели — широкая лавка, стол да табуреты. Под потолком сушились грибы и растения, в углу стоял сундук, укрытый поеденным молью платком, одну из стен украшала тёмная медвежья шкура. А за столом, перед тарелками с едой, сидела Бабушка Яга.

Сухая сгорбленная старушка, закутанная в множество слоёв ткани. Подол юбки был такой длины, что скрывал ноги до самых пят. Голову покрывала тёмно-серая шаль — похожая лежала и на плечах, — и из-под неё выглядывали редкие седые пряди. Пальцы её были тонкие, скрюченные — один в один птичьи лапки без когтей, — изрытые глубокими морщинами так же, как и лицо. Тяжёлые опухшие веки закрывали глаза, словно она не могла поднять их, и легко удавалось поверить, что старушка давно ослепла от старости.

— Неужто сам Скиталец ко мне пожаловал? — обратилась она к нему. Голос у неё оказался по-старчески скрипуч и по-девичьи тонок.

— Вы меня знаете?

— А как же! Я всё обо всех знаю. Проходи за стол. Проголодался, поди, с дороги.

Есть Морену не хотелось, но приглашение он принял, заняв место напротив Яги. Кушанья в тарелках не могли похвастаться разнообразием, но и простыми их назвать не получалось: жареные пирожки, тёртая редька, мясная похлёбка и ячменная каша.

— Богатый стол, — произнес Морен.

— Для дорого гостя ничего не жалко. — Яга улыбалась ему со всем радушием.

— А я, стало быть, дорогой гость?

— Как и любой, кто забредёт ко мне. Для одинокой старушки любой гость в радость. Ты угощайся, угощайся. Голодный поди.

Морен не притронулся к еде и, что важнее, Яга тоже не спешила есть. Зато хлопотала над ним: придвинула миску с пирожками, налила в чашку настой из трав — Морен по запаху узнал кипрей и мяту, — сорвала с нитки над головой и накрошила в похлёбку петрушку и сушёных лисичек.

Морен украдкой взглянул на своего пернатого спутника. Тот рядом с людьми всегда был настороже: следил за каждым словом и жестом, перебирал когтями, показывая, что нервничает, мог угрожающе щёлкнуть клювом, если протянуть к нему руку. Но сейчас он распушил перья, втянул голову и время от времени прикрывал веки, всем своим видом демонстрируя умиротворение и покой.

— Что же привело тебя ко мне, Скиталец? — спросила Яга, притянув к себе тарелку похлёбки. — Неужто местные тебя ко мне послали?

Разломив напополам пирожок — тот оказался с рубленым мясом, — она смочила его в бульоне и отправила в рот. Морен ощутил себя неуютно: пока он ждал подвоха от каждого кусочка пищи и настороженно прислушивался, не нападёт ли на него кто из-за угла, всё указывало на то, что беспокоится он зря. Даже его кровь оставалась спокойной: сердце не билось в неистовстве, как делало всегда, ощущая тревогу. От этой старушки не исходило никакой опасности, и на привычных проклятых она не была похожа.

— Нет, не совсем. Я ищу пропавших детей, — честно ответил Морен. — Мальчика и девочку двенадцати лет. Вадим и Мала. Вы их встречали?

— Нет, деток я уж давно не видела.

— А блины в лесу — ваших рук дело?

Яга рассмеялась.

— Моих, моих, чьих же ещё? Только они не для живых. Я так мёртвые души приманиваю, чтобы помочь им, проводить их на тот свет. Иначе те, кто в лесу умер, так в нём и останутся. Будут блуждать да живых с горя в лес заманивать. С тропы сводить.

— Как болотные огоньки?

Оба замолчали. Яга смотрела на Морена из-под полуопущенных век, будто раздумывала, как много ему известно.

— Да, верно. Они самые.

— А если их начнут срывать живые, те, кто всего лишь заблудился?

— Так что ж в этом плохого-то? Покушают, сил наберутся, глядишь, живыми из леса выберутся. Ты бы тоже поел, юноша. Голодать негоже.

Яга зачерпнула варево большой ложкой и выпила его, прихлёбывая. Во рту у неё почти не осталось зубов, так что и жевала она с причмокиванием.

— Вы что же, каждую ночь развешиваете их по лесу? И не боитесь ходить по нему в одиночку?

— Нет в лесу напасти, что могла бы причинить мне вред.

Морен сощурился.

— Почему? Кто вы?

— А не всё ли равно? Лучше расскажи мне, кто ты такой, Скиталец. Говорят, ты бродишь по свету и убиваешь проклятых. Много ли повидал их на своём веку?

— Достаточно.

— И все они были злыми? — она изогнула брови.

Морен не спешил отвечать: его отвлекло движение на плече — Куцик чистил клюв, потираясь им о маску на его лице.

— Что, если я скажу тебе, — продолжила Яга, — что я всего лишь одинокая старушка, которая живёт в лесу и никого не трогает?

— Тогда я спрошу: а как же черепа перед вашим домом?

Яга рассмеялась — голос её скрипел, как старые половицы.

— В лесу много зверья мрёт. Я их косточки и собираю, чтобы они отпугивали тех, кто ещё жив.

— В деревне говорят, вы живёте уже несколько сотен лет. Они почитают вас, как божество.

— О-о-о, — она склонила голову набок. — Что же будешь делать, если всё на самом деле так?

— Попрошу у вас помощи. В лесу пропадают дети — они уходят к вам за дарами и лучшей жизнью, а после не возвращаются.

Яга, опечаленная, опустила голову.

— Бедные детки. Они не доходят до меня. Когда я нахожу их души, уже слишком поздно. Их ведёт в лес тщеславие, и боги наказывают их за это.

— А как же Василиса?

Повисла тишина. Яга долго вглядывалась в Морена сквозь полуопущенные веки, прежде чем ответить:

— В ней не было тщеславия. Родители отправили её в лес на смерть: мачеха не хотела, чтобы она стала соперницей для её дочерей. Чистую душу можно вернуть.

— За это вы одарили её? За чистую душу? Почему же тогда вы не одаривали никого из мальчиков?

Морен говорил всё быстрее и быстрее, сыпал вопросы один за другим — он не давал Яге время на раздумья, и она сжала пальцы, царапнув ими по столу.

— Сердце воина от природы жестоко, — ответила она.

— Откуда же у вас нашлись меха и золото?

— В лесу часто умирают путники. Мне ни к чему их добро.

— От чего же они умирают?

— Ты не хуже меня знаешь, что может скрываться в ночной темноте.

— Именно. Так откуда у вас — одинокой старушки — мясо, чтобы подать к столу? И как вы так спокойно ходите в лес, ничего не опасаясь? Чьё оно? — Морен кивнул на тарелки. — Скажете, что падаль?

— Ты играешь с силами, которые не понимаешь, Скиталец.

— Так кто же вы? Безобидная старушка? Лесное божество? Или проклятая, что заманивает людей в лес, чтобы потом обобрать их?

— Не смей гневить богов или будет худо!

Она вскинула руку и перстом из раскрытой ладони указала на него. Справа, у самого уха, послышался тихий свистящий скрип. Морен обернулся к своему пернатому спутнику и ужаснулся — тот, раскрыв клюв, пытался выкашлять пену, что текла из горла, капая на плечо.

Морен вскочил, придерживая птицу обеими руками. Взгляд его забегал по комнате — он искал решение, но страх потери, что отразился в его глазах, не укрылся от Яги.

— Вот что бывает с теми, кто идёт против воли божьей!

Её скрипучий смех прокатился по стенам. Морен бросился к прорези в стене, что служила окном, спеша вынести птицу на свежий воздух. В избе стоял полумрак, разбавляемый лишь огнём очага, поэтому, только вглядевшись, он заметил ставни. Окна запирались изнутри, как…

«…в домовине! Она действительно поселилась в постройке для мёртвых!» — Морен едва мог поверить своим же выводам.

Он бросил Куцика на деревянный сруб. Когда захлопнул ставни, Яга перестала смеяться. Она медленно поднялась и шагнула к нему — раздался стук, как от деревянной трости.

— Мне нужно наружу, — голос Морена дрогнул: что-то здесь было не так. Куцика отравили, но он ничего не ел, значит, сам воздух в избе…

— Никуда ты отсюда не выйдешь, — ответила ему Яга.

Морен бросился к люку в полу. Запах трав ощущался здесь куда сильнее, и, подняв взгляд на котелок, он наконец-то узнал цветы и ягоды, что варились в нём.

— Сонная одурь, — прошептал Морен.

Глаза его закатились, и он рухнул наземь.

Яга поспешила к нему — каждый её шаг отдавался гулким стуком. Скиталец лежал, полуприкрыв глаза, — ресницы его дрожали, но дышал он медленно и слабо. Яга внимательно осмотрела его и воскликнула:

— Весь в железе! Ну ничего-ничего… Вскрою тебя потом, как рака!

Она явно говорила про его одежды. Железные пластины защищали плечи, руки, бока и бёдра, а ещё парочка пряталась под воротником плаща. Небольшие и тонкие, чтобы не утяжелять движения, хватало даже столь простецкой защиты. Ибо проклятые терпеть не могли железо, опасаясь его как яда, и Яга не стала исключением.

Она затопала прочь. Со скрипом распахнулись ставни, и прозвучало раздосадованное:

— Улетела! Успел-таки… Жаль, красивый был черепок. Ну ничего-ничего… Лошадь твоя никуда не денется.

Снова застучали её шаги, уже в другой стороне. Сорванная со стены медвежья шкура упала на пол, зашуршал засов, заскрипела дверь. Из потайной комнаты пахнуло трупьём — запах был такой силы, что ощущался даже сквозь удушающий аромат трав. Яга вернулась к Морену: аккуратно, стараясь не задеть пластины на его одежде, отстегнула меч, забрала охотничий нож, сняла сапоги и вытряхнула из них запасной нож. Обувь она бросила к сундуку, а меч положила на него сверху. Хотела было снять и пояс, но всё же задела случайно одну из пластин. Взвизгнула и отдёрнула руку.

— Весь в железе! — возмущённо повторила она.

Пояс она в итоге срезала кинжалом, убрав к остальным вещам. Схватив Морена за босые щиколотки — пальцы её оказались ледяными, — она без усилий затащила его в соседнюю комнату. Здесь было куда темнее, а трупный запах стоял такой силы, что глаза начинали слезиться. Прислонив Скитальца к стене, держась только за ткань плаща, Яга обмотала верёвками его руки и ноги.

Когда она зашагала прочь, у дверей раздался шорох ткани и всхлип. Яга остановилась, шумно втянула носом воздух и воскликнула:

— Фью-у-у! Да ты кровишь, как женщина! — её голос дрожал от отвращения. — Мясо попортила!

Всхлип раздался снова, перетёк в рыдания. Яга какое-то время молчала, а потом произнесла в раздумьях:

— Может, оно и к лучшему. Коль они отправили его ко мне, пора напомнить местным, кто их бог. А запасов мне хватит…

Дверь захлопнулась, забрав последние остатки света. С обратной стороны послышался скрежет засова, и Морен открыл глаза.

Он оказался в просторной, но абсолютно пустой и тёмной комнате. Окна под потолком закрывали плотные ставни — с их помощью защищали тела от ворон, — и воздух ощущался удушливо затхлым. Ни мебели, ни вещей не нашлось, только свёрнутые мотки верёвок, разбросанные по углам. А напротив него, у самой двери, на полу сидела девочка. Руки и ноги её были связаны, она прижимала колени к груди и вздрагивала от бесшумных рыданий. Когда Морен взглянул на неё, она вскрикнула от ужаса и вжалась в стену.

— Не бойся, — не слишком громко, но достаточно, чтобы его услышали, заговорил он с ней. — Ты ведь Мала, верно? Я пришёл за тобой.

— Вы чудище? — спросила она. — Нечистый? У вас глаза светятся. Откуда вы знаете меня?

— Я не чудище. Меня называют Скитальцем. Слышала обо мне?

Она медленно кивнула.

— Моя работа — убивать чудовищ. Твоя мама попросила найти тебя, вернуть домой и убить чудище, что держит тебя здесь.

Успокоившись было, Мала снова начала рыдать.

— Почему она так поступает? Она всегда была хорошей!

Морен широко распахнул глаза, на мгновение потерявшись от столь резкой перемены. Девочка впадала в истерику, и его холодом сковывал страх, что их могут услышать.

— Тише!

— Неужели она считает меня плохой?

— Мала, тише.

— Что плохого я сделала?!

— Пожалуйста, тише!

Ему пришлось повысить голос, но это подействовало — Мала продолжила глотать слёзы, но уже молча. Морен прислушался. Шкура, что висела в «гостевой» Бабушки Яги, не только прятала от глаз ещё одну комнату, но и поглощала звуки — вот почему он не услышал девочку, что всё это время сидела здесь. Но Морен не мог сказать наверняка, вернула ли Яга шкуру на место, когда заперла их здесь.

Он рассчитывал, что притворится одурманенным и нанесёт удар, когда та окажется достаточно близко — наклонится, чтобы перерезать ему горло, например. Конечно, сонная одурь, или красавка по-иному, действовала немного иначе: куда чаще она вызывала галлюцинации и лишь при определённых дозах могла усыпить. Но в котелке варилось что-то ещё, что-то, что он не сумел распознать по запаху, да и варить эту траву Морен никогда не пробовал, чаще использовали сами ягоды, листья или их сок. Главное, что Яга поверила в его притворство. Вот только убить его даже не попыталась. Почему?

— Как давно ты здесь? — спросил Морен девочку, одновременно притягивая к себе руки, чтобы как следует рассмотреть узлы.

— Не знаю. Здесь темно, ничего не видно.

— А как ты сюда попала?

Мала почему-то замялась, прежде чем рассказать:

— Мы заблудились в лесу. Искали тропинку к дому, а нашли блины на ветках. Мама говорила, что их нельзя брать, что они для покойных, но мне так хотелось есть… Я сама не заметила, как мы к дому Бабушки вышли.

— Мы?

— Я с другом была.

— Уж не с Вадимом ли?

Она вздрогнула, округлила глаза и залепетала:

— Да, с ним. Откуда вы знаете? Только не говорите его папеньке, пожалуйста! Он его наругает, он не велит ему с нами, деревенскими, дружить.

— Не бойся, не скажу. А где он сейчас?

— Не знаю, Бабушка Яга его забрала. Может, она его отпустила?

— Может быть… — согласился Морен, только чтобы успокоить её. — А что было, когда вы пришли сюда?

— Бабушка пригласила нас войти, усадила за стол. Накормила, спать уложила. А проснулись мы уже здесь. Не понимаю, что мы такого сделали?!

Морен перебил её, не дав истерике разразиться вновь.

— Бабушка Яга говорила что-нибудь? Например, зачем тебя здесь держит? Или зачем забрала Вадима?

— Нет. Но когда Вадя отказался есть, она сказала, что мы должны кушать, чтобы оставаться свежими. Что это значит?

Морен горько усмехнулся. У него самого холодок пробежал по коже от этих слов, а он не хотел пугать девочку ещё сильнее.

Закончив осмотр верёвки, он повернул руки так, чтоб правая ладонь тыльной стороной смотрела вниз. Сжал кулак, поднял кисть как можно выше и резко приложился запястьем к бедру. От удара сработал механизм ручного арбалета, спрятанного под рукавом плаща. Пущенная стрела вонзилась в стену, надрезав верёвку наконечником. Пришлось повозиться, но в итоге Морен освободился.

Когда он подошёл к Мале и опустился перед ней на корточки, она отпрянула от него и вжалась в стену.

— Почему у вас глаза светятся? — спросила она снова.

— Я не совсем обычный человек. Иногда, когда чувствую опасность, мои глаза начинают светиться.

— Как у нечисти?

Морен очень не хотел отвечать на этот вопрос, но всё-таки кивнул.

— Да, именно.

— Похоже на угольки, — вдруг произнесла Мала уже вполне миролюбиво.

Морен хмыкнул. У всех проклятых глаза горели алым — вот почему Яга прятала от него свой взгляд, притворяясь незрячей, и вот почему Скитальца принимали за чудовище, боясь его ничуть не меньше, чем проклятых. Никто не желал задумываться, как много или мало общего у него с теми, кого он убивает.

Морен огляделся. С самого начала ему показалось, что эта комната слишком мала — смежная стена с той стороны, где его встречала Яга, была значительно шире. Снаружи изба и вовсе выглядела огромной, да и окна он заметил только у двух стен, что ещё раз подтверждало его догадку: где-то спрятана ещё одна комната. Морен видел в темноте лучше, чем обычный человек, но всё же не настолько, чтобы разглядеть детали, — он и окна-то обнаружил только благодаря лунному свету, что пробивался в щели между ставнями. Лишь подойдя к пустой стене и прикоснувшись к ней, Морен понял, в чём именно дело.

Это оказалось не дерево. Комнату разделяло на две части тяжёлое тканевое полотно. Оно шло до самого пола, и пусть Морен легко подхватил край, пришлось приложить усилия, чтобы поднять его — ребёнок с таким бы точно не справился. Едва он подогнул его, как в нос ударил едкий трупный запах — ещё более сильный, чем ранее. С сожалением вспомнив об утраченных сапогах, Морен нырнул под полотно, оказываясь в соседней «комнате».

Теперь он знал, откуда шёл запах. Лес человеческих тел — вот как хотелось назвать это место. Освежёванные, со вспоротыми брюхами, лишённые внутренностей, как коровьи туши у мясника, подвешенные за руки под потолком мужчины и женщины, взрослые и дети. Половину из них высушили с солью, другие оказались завялены на солнце, но временами попадались и те, кого оставили просто гнить, — похоже, Яга предпочитала разнообразие в рационе.

«Без окон, без дверей, полна горница…» — некстати вспомнил Морен старую загадку.

Вдоль стен валялись мешки с крупой, мукой и солью, стояли ящики и сундуки с вещами, попадались сёдла, инструменты, посуда — всё то, что, вероятно, когда-то принадлежало торговцам и другим путникам, нашедшим свою смерть в лесу. По всей кладовой в маленьких чашечках лежали горстки порошковой смеси — Морен узнал по запаху тёртую полынь. Проклятые тоже не любили это растение, но мыши и крысы — куда сильнее.

— Эй! — услышал он приглушённый полотном голос Малы. — Куда ты делся? Что происходит?

Морен бросил быстрый взгляд в её сторону, раздумывая, отвечать ли. Но девчонка уже подняла шум, так что если их могли услышать, то уже услышали.

— Я сейчас!

Успокоив её, Морен ещё раз огляделся. Детские тела висели здесь уже давно, если судить по их состоянию, так что Вадима среди них быть не могло, и тратить время на осмотр каждого не имело смысла. Куда важнее было найти дверь, окна, прогнившую стену — что угодно, что могло вывести их наружу. И дверь в самом деле нашлась. Подойдя к ней, Морен дёрнул её, не особо рассчитывая на успех, и, конечно же, та не поддалась. Он попытался толкнуть её, ударил плечом — всё бесполезно. Никаких отверстий для ключа не наблюдалось, дверь не трогалась с места при попытках распахнуть её, и ничего не гремело с той стороны, как мог бы греметь замок. Так что оставался лишь один вариант: заперта она снаружи, причём ставнями.

«Я мог бы попытаться открыть её… Шансы малые, но есть». Вот только Морен не знал точно, сколько времени это займёт, а Яга могла прийти за ними в любую минуту. Даже будучи немощной старушкой, она оставалась проклятой, а значит, была опасна. Без оружия, в прямом бою, он мог с ней не справиться. Следовало подстраховаться.

Приняв решение, Морен вернулся к девочке. Та тихо плакала в своём углу, сжавшись в комочек. Присев перед ней, он тронул её за плечи — даже сквозь плотную льняную ткань ощущалось, какая она худенькая и как оцепенела от страха, стоило к ней прикоснуться.

— Всё хорошо, — как можно мягче заговорил он с ней, заглядывая в глаза. — Плакать ни к чему.

— Я думала, ты бросил меня.

— Я тебя не брошу. Я пришёл за тобой, помнишь? А сейчас расскажу, что мы будем делать, хорошо? Только слушай внимательно.

Она кивнула, выдавив из себя скулящее «угу».

— Сейчас я должен уйти в соседнюю комнату. Ты не будешь видеть меня, но, возможно, будешь слышать. Я не знаю, сколько это займёт времени, но я тебя не оставлю. Поняла?

— Угу.

— Всё это время, пока меня не будет, ты должна внимательно слушать. И если услышишь, как за этой стеной, — Морен кивнул за спину девочки, — что-то двигается или скрипит, если услышишь, как отворяется засов, ты должна будешь немедленно позвать меня. Хорошо?

— Как позвать?

— Можешь закричать, например, «проснись».

— Почему «проснись»?

Морен сжал её плечи чуть крепче.

— Потому что, когда Яга придёт в следующий раз, я буду притворяться спящим. А ты должна будешь пойти с ней.

— Но!..

Морен ясно почувствовал, как она задрожала, готовая впасть в истерику, и потому поспешил с ответом:

— Тебя она не тронет, а вот мне может причинить вред.

— Почему ты так думаешь?!

Она таки начала рыдать. Морен встряхнул её за плечи, чтобы успокоить, но Мала продолжала всхлипывать, а слёзы бежали по её щекам.

— Я знаю. Просто знаю и всё, хорошо? Не шуми, пожалуйста. Когда она заберёт тебя, мне нужно, чтобы ты не дала ей запереть дверь. Любыми способами. Вырывайся, плачь, борись, можешь притвориться, что потеряла сознание, но не дай ей опустить засов. Отвлеки её от него.

— А если она убьёт меня?

— Не убьёт. Она ведь сказала, мясо испорчено, значит, ей нет смысла…

— Я даже не знаю, что это значит!

— Успокойся, пожалуйста! — Морен начинал уставать от разговора. — Я обещаю, она не причинит тебе вреда. А если попытается, я вмешаюсь. Тут же. Я не позволю ей обидеть тебя. Но для этого ты должна не дать ей опустить засов и внимательно слушать, чтобы предупредить меня, когда она вернётся. Поняла меня?

Мала кивнула.

— Молодец. — Морен поднялся. — И ещё… Чтобы она ни предложила, ничего не пей и не ешь.

Уходя за завесу, он вырвал торчащую в стене стрелу и забрал её с собой.

Вернувшись к двери, первым делом внимательно осмотрел её. Уже начинало светать, и сквозь щели пробивался слабый свет — благодаря ему удалось разглядеть, на какой высоте расположен засов. Жаль, не получалось оценить его толщину и вес. Морен оглядел себя и срезал наконечником стрелы нити, что цепляли защитную пластину на бедре к штанам. Её он и вставил в зазор между стеной и дверью, аккурат под засовом — получившийся рычаг оказался достаточно тонким, чтобы войти в щель, но недостаточно прочным, чтобы выдержать вес засова. Сколько бы Морен ни прилагал усилий, тот не сдвинулся с места, зато пластина начала сгибаться, обещая просто-напросто застрять. Морен остановился и глубоко задумался — ему нужно что-то крепче листа железа.

Он мог бы вспороть собственный плащ — в ворот были вшиты пластины из сплава, что делало их прочнее чистого железа. Они-то как раз служили для защиты шеи, а не для того, чтобы отпугнуть проклятого, решившего вонзить в него зубы. Но он не знал наверняка, достаточно ли они тонкие, чтобы втиснуть их в щель.

— Просыпайся!

Звонкий голос Малы вывел его из раздумий. Бросив свои ухищрения, Морен кинулся обратно. Нырнув под полотном, он упал на то же место и принял то же положение, в котором его оставила Яга. Накинул на босые щиколотки верёвку, наскоро обмотал вторую вокруг запястий. Замер было, но, вспомнив про ноги, накрыл их плащом, чтобы скрыть пропавшую защиту. Опустил голову и прикрыл глаза, притворившись спящим.

Лишь теперь, затихнув, он расслышал шорох отворяемого засова и скрип двери. В комнату ворвался свет, и раздались стучащие шаги Бабушки Яги.

— Пойдём, дитя, — голос её стал удивительно ласков. — Я накормлю тебя, умою…

— Нет! — закричала Мала. — Я не хочу!

— Ну что ты? Пойдём-пойдём… Не бойся меня. Ты уж прости, что тебе пришлось всё это пережить. Я всё тебе объясню. А сейчас пойдём: негоже тебе оставаться рядом с этим проклятым.

Морен приподнял веки. Яга наклонилась, чтобы развязать девочку, затем протянула руку и помогла ей подняться. Мала пусть и неуверенно, но приняла помощь. Яга разогнула спину и вдруг закряхтела и заохала, будто от боли. Сделав шаг к выходу, она вдруг схватилась за плечо Малы и промолвила:

— Помоги старушке.

И та послушалась — под руку вывела Ягу из комнаты и даже сама закрыла за ними дверь.

Морен тут же вскочил на ноги и бросился к ней. Он слышал, как заскрежетал засов и Мала воскликнула:

— Не запирайте его!

— Это почему же? — последовал вопрос Яги.

— Он… он… — девочка явно не знала, что сказать. — А если он хороший?

— Тогда боги помогут ему. Не так ли?

Мала не нашла, что ответить, и тяжёлый засов опустился, отрезав Морена от неё.

«Чёрт, нет!» — он выругался — в сердцах и мыслях, — едва удержавшись, чтобы не пнуть дверь. Прикрыл глаза, сделал несколько вдохов, заставив себя успокоиться, и стремглав кинулся ко второй двери.

Ещё на бегу Морен скинул плащ и, подхватив стрелу с пола, вспорол воротник наконечником. Извлёк пластину, попытался вставить её в щель, но та оказалась слишком узкой. Выругавшись уже вслух, он вернул в зазор первый рычаг и попытался снова. От его усилий пластина таки погнулась настолько, что застряла, а засов не сдвинулся с места. Морен поднялся и сделал несколько шагов по комнате, глубоко дыша: каждая минута промедления давила на него страхом за чужую жизнь, пробуждая панику. Поддаваться было нельзя. «Нужно сохранить ясный ум», — твердил он себе. Но какой смысл?!

Разозлившись на самого себя за бессилие, он со всей дури приложился плечом о дверь. А затем ещё и ещё, не столько надеясь выбить её, сколько желая выпустить пар. Дверь сотрясалась от его ударов. С потолка на лицо упал маленький паук. Морен стряхнул его и ударил дверь ещё раз: что-то за ней скрипнуло, и пластина со звоном упала на пол.

«Может, теперь получится». Морен сразу сообразил, что произошло. От времени засов, наверняка покрытый мхом и почти сросшийся с дверью, мог попросту застрять. Теперь же под ударами он сдвинулся с места, и есть шанс, что всё пойдёт куда легче. Морен отпорол новую пластину с голени — поменьше размером — и просунул её. Надавил, и засов поддался.

— Ха! — выдохнул он, не в силах произнести что-то большее от восторга.

Пришлось приложить ещё немного усилий — засов оказался не так уж и тяжёл, но сама задача потребовала определённой ловкости, — и в конце концов он сумел поднять засов достаточно высоко, чтобы тот выпал из пазух. Подобрав с пола плащ, Морен накинул его на себя и распахнул дверь.

Сразу за порогом начиналась крепкая рубленая лестница, сделанная из того же дерева, что и сам дом. Морен спустился по ней и обернулся — то оказался главный вход, «парадное» крыльцо, расположенное, как и полагалась у домовин, со стороны леса, отворачивая её от села.

Яга очень ловко уводила внимание, этого у неё не отнять. Тропа, освещённая факелами, не только направляла туда, куда ей было нужно, но и скрывала от глаз то, что находилось за её пределами. Наверняка и еду она предлагала столь настойчиво, чтобы отвлечь его от котелка на огне — ведь главная опасность пряталась именно в нём.

«Она очень умна, так просто её не убить». Морен и прежде это понимал, но лишь сейчас осознал, насколько был прав.

Дом он обежал через лес, надеясь, что так не попадётся на глаза. К счастью, лошадь оказалась на месте — стояла, привязанная к тому самому дереву, у которого он её оставил. Седло и уздечка были на ней, а вот седельные сумки пропали, как и все остальные вещи.

— Проклятье! — выругался Морен уже в третий раз.

С соседнего дерева спорхнул и опустился к нему на плечо Куцик. Прошелестев перьями по щеке Морена, прокричал его голосом:

— Проклятье!

— Рад, что ты в порядке, — бросил тот в ответ, погладив птицу по шее.

Поняв, что остался без оружия, Морен начал размышлять, как быть дальше. Да, при нём всё ещё ручной арбалет, но им он мог лишь ослепить, а не убить — для этого обычно его и использовал. Осложнялась ситуация ещё и тем, что он понятия не имел, насколько Яга сильна. В её притворство немощной он ни минуты не верил, но ни с одним проклятым не стал бы сражаться голыми руками: тем обычно хватало силы, чтобы рвать людей на части даже без клыков и когтей. Стоило что-нибудь придумать.

Морен обежал глазами лес, растущие у границы опушки цветы да травы и задумчиво произнёс:

— Придётся прогуляться.

Перед Малой стояло множество яств. На тарелках аппетитно поблёскивали жиром пирожки и блины, в мисках поменьше — ячменная каша и перловая с салом. Прямо посреди стола, как главное блюдо, возвышался глиняный горшок, наполненный доверху мясной похлёбкой со щавелем, а на десерт ей предложили чёрные лесные ягодки, похожие на смородину. Бабушка Яга разлила по чашкам ароматный настой из трав, в котелке на огне побулькивала ещё одна похлёбка, над столом вился пар от только что приготовленных угощений, и всё так ароматно пахло! Есть хотелось нестерпимо, живот урчал, но пока Мала не решалась ни к чему притронуться.

— Зачем вы меня заперли? — спросила она у Бабушки Яги.

Та, прихрамывая и кряхтя, подошла к сундуку и с удивительной лёгкостью подвинула его, загораживая дверь, за которой остался Скиталец.

— Я проверяла тебя. Насколько доброе у тебя сердце, есть ли в нём злоба и чернота. Ты должна была пережить страх и лишения, чтобы проявить себя. Ты могла бы проклинать меня, сговориться против меня со злом, но не сделала этого. Значит, твоё сердце чистое. Ты выдержала испытания.

— Со злом?

— С проклятым, что выдаёт себя за человека. К счастью, благодаря тебе мы смогли запереть его.

Мала потупила взгляд: стыд жёг ей щёки, но не хватило духу признаться, что она почти поверила Скитальцу.

В действительности тот пугал её. О нём рассказывали страшные вещи: мол, живёт он уже много лет, а нрав и сила у него звериные. Лицо же прячет потому, что и не человек вовсе, а волколак или кто похуже, и под маской у него пасть, полная здоровенных клыков. Про Бабушку Ягу она же, наоборот, слышала только хорошее. И даже сейчас та хлопотала над ней: принесла тазик с водой, чтобы умыться, угощала вкусными на вид и запах блюдами, была всячески добра и приветлива. А стоило Мале вспомнить, что её посчитали достойной, как душа согревалась от гордости.

— А как же Вадя? — поинтересовалась она робко.

Бабушка Яга опустила голову, будто в скорби, помолчала немного, прежде чем ответить:

— Сердце воина чёрствое. Я уже ничего не могла сделать, ничем не могла ему помочь.

Она распахнула сундук и достала оттуда ткань необыкновенной красоты. Багряная, как заря, вышитая золотыми и серебряными нитями, что создавали причудливый узор, — последний сверкал, будто на нём плясали солнечные зайчики. Мала охнула, не в силах скрыть своего восторга.

— Я одарю тебя в благодарность, — улыбаясь, поведала ей Бабушка Яга. — Тканями из Заморья, шелками из горных долин, камнями, мехами и золотом. На границе опушки уже стоит бравый конь, который поможет тебе добраться до дома и увезти всё это с собой. А сейчас кушай, тебе надо набраться сил.

Мала слушала, как заворожённая, и с открытым ртом любовалась дарами, что Бабушка Яга доставала из сундука: рулоны красочной яркой ткани, ожерелья, будто полностью сделанные из камней, блестящие соболиные шкурки, горсти серебряных и золотых монет… Когда восторг чуть утих, она украдкой взглянула на стол и, пока Бабушка Яга не смотрела, взяла из миски несколько ягод и отправила их в рот. Ну какая беда могла случиться от пары ягодок?

Яга вдруг замерла, насторожилась. Принюхалась и зашлась кашлем. С удвоенной ловкостью протопала она к котелку, наклонилась и втянула носом идущий от него пар. Подняла голову, шумно раздувая ноздри, как собака. Каждый вздох давался ей всё тяжелее, пока дыхание не перешло в свистящий хрип.

— Видишь дым? — резко и даже грубо спросила вдруг Бабушка Яга.

Мала, успевшая к этому времени съесть ещё несколько ягод, бросила зажатую в ладони горсть обратно. Вжалась в табурет, испуганная столь резкой переменой тона, но вгляделась в пространство комнаты. В самом деле воздух показался ей густым, тяжёлым, заполненным дымкой, как от костра.

— Да, вижу.

— Так откуда же он?!

Яга потеряла терпение — дышать ей становилось всё тяжелее. Прикрыв нос платком, она затопала к ставням, но, когда распахнула их, дым ворвался в комнату, ударив прямо в лицо. Всё вокруг тут же окутала сизая пелена. Яга зашлась в тяжёлом удушающем кашле, а Мала никак не могла понять, что происходит. Дым и ей щипал глаза, но и только. Она было бросилась помочь Бабушке, но стоило ей ступить на пол, как комната поплыла, а стены заходили ходуном.

— Ой! — вскрикнула Мала. — Что происходит? Почему дом качается?

«Наверное, он ожил и решил уйти от огня», — подумалось ей, и эта мысль странным образом её развеселила.

Яга, продолжая кашлять, упала на колени. Лицо её раскраснелось, как от ожогов. Не в силах вдохнуть, хрипя на каждый вдох, она драла когтями грудь, стаскивая шали на пол, пока пыталась доползти до люка. Дрожащими руками подняла дверцу, готовая вывалиться наружу, и там-то Морен её и ждал. Правая его рука уже была вскинута, а левая сжимала запястье. Раздался щелчок арбалетного затвора, и вырвавшаяся стрела угодила точно в правый глаз.

Яга отпрянула, схватилась за лицо, взвыв нечеловеческим голосом. Скрежет металла и скулёж добиваемой собаки — вот на что это было похоже. Подпрыгнув, Морен ухватился за края люка и, подтянувшись, поднялся в дом.

Мала сидела под столом, зажав уши и съежившись комочком. Пока Яга каталась по полу, держась за выколотый глаз, и истошно визжала, Морен махнул девочке рукой, призывая к себе. Мала долго не решалась покинуть убежище — она бросала беспомощные перепуганные взгляды на Бабушку Ягу, точно хотела помочь ей. Но когда Морен, перекрывая вопли Яги, крикнул ей: «Давай же!», она выбралась из-под стола и просеменила к нему.

Он на бегу поймал её под мышки и помог спуститься через люк. Мала убежала, и Морен мог больше не беспокоиться о ней. Дым, что проникал сквозь щели, запахнутые и распахнутые ставни, теперь медленно уходил в открытый люк. Морену и самому дышалось в нём тяжело: каждый вдох обжигал огнём лёгкие, а открытые участки кожи горели крапивным жаром. Его спасали маска и закрытая одежда, да только он знал, что долго так не протянет. Но всё равно захлопнул дверцу люка, чтобы дым и дальше наполнял комнату. Обежав её взглядом, он нашёл свой меч, прислонённый к стене там, где некогда стоял сундук. Морен бегом кинулся к нему и, едва взяв в руки, вынул из ножен.

— Чем здесь так пахнет?!

Яга больше не каталась по полу — спрятав голову руками, она сжалась на полу и покачивалась из стороны в сторону.

— Зверобой. Я разложил его под окнами и поджёг.

— Ублюдок… Тварь… Сукин сын! — она выла, кричала и проклинала его, баюкая изувеченное лицо.

Морен не спешил нападать — её муки могли быть очередным притворством — и не прогадал: когда Яге надоело ждать, она вскочила, вывернулась из своего кокона и в один прыжок встала на ноги. Выпрямившись во весь рост, она рвала и стягивала с себя платки и юбки — тонкие пальцы обросли птичьими когтями, что легко раздирали ткань. Один глаз закрылся навсегда — по лицу её всё ещё текла тёмная, словно бы чёрная кровь, — но второй, распахнутый, горел насыщенным алым. Когда она сорвала последнюю верхнюю юбку, оставшись лишь в рваном платье, стало ясно, что именно так стучало при её шагах. Там, где должны были быть ноги, из-под подола выглядывали две пары острых, как у рака, конечностей, покрытых жёстким панцирем. Одна пара была поджата, и лишь теперь она опустила её, встав на все четыре лапы. Выпрямив их и перестав горбиться, она возвысилась над Мореном в половину его роста.

Схватившись за ворот платья, Яга разорвала его пополам, до самого живота, и сбросила с худых, покрытых сморщенной кожей плеч. Остатки ткани ещё скрывали нижнюю часть её тела, но теперь взору Скитальца предстала суть её порока. Меж рёбер и отвисших грудей, от ключиц до самого живота, тянулась огромная пасть, полная острейших зубов. Последние шли в несколько рядов, и каждый из них смыкался и размыкался независимо от других.

Явив своё истинное обличье, Яга вскинула когтистый перст и, указав на Морена, прокричала:

— Ты — проклятый!

— Как и ты.

Морен выставил меч перед собой, готовый к бою.

— Ты станешь моим праздничным обедом!

Она бросилась на Морена со всех ног. Он ждал её приближения и, как только Яга ударила когтями, пригнувшись, ушёл влево — туда, где она не могла увидеть его слепым глазом, — и ударил мечом снизу вверх. Яга взревела от боли, чёрная кровь окропила пол, а раненая кисть повисла куском мяса — он не сумел отрубить её, но надрезал сухожилия.

— Ублюдок!

Её крик ударил по ушам. Озверевшая, она резко развернулась, тут же нанося удар, — Морен едва успел отступить назад, и сразу же последовал ещё один удар, более быстрый — когти полоснули грудную пластину, почти достав. Яга наседала, а Морен едва успевал отбивать удары и отступать, встречая её когти клинком. Но каждый раз приходилось делать шаг назад, пока спина не упёрлась в стену. Морена прошиб холодный пот. Он оказался зажат, отступать было некуда. Когда Яга замахнулась, он не придумал ничего лучше, чем в последний момент вскинуть меч, выставив лезвие, как щит.

Яга не успела остановиться — её удар пришёлся на заточенный клинок. Она взревела от боли, лезвие вошло в ладонь — недостаточно глубоко, чтобы отрубить, но достаточно, чтобы замедлить. Морену хватило этой заминки, чтобы уйти влево. Но второй раз приём не сработал. Когда он нанёс удар, целясь в тощий бок, Яга ударила его по ногам одной из конечностей. Морен не удержал равновесие, и лезвие лишь полоснуло её: длины меча не хватило, чтобы нанести более глубокую рану.

Яга вскрикнула, схватилась за бок, и Морен воспользовался её замешкой, чтобы встать на ноги. Когда Яга развернулась к нему, тяжело дыша от гнева, он, готовый защищаться, уже поднял меч. Здоровый глаз Яги обежал комнату, она схватила с огня кипящий котелок и бросила его в Морена.

Он всё ещё был босой. Даже если увернётся, кипяток ошпарит ноги — это он понял сразу. Отбив котелок мечом, Морен упал назад, на открытый сундук — больше и деваться-то было некуда. Спина и плечи тут же отозвались болью: падение вышло не самым удачным. А Яга уже нависла над ним и занесла для удара одну из ног.

Комнату огласил птичий крик. Куцик влетел во всё ещё распахнутое окно и накинулся на Ягу. Он рвал её лицо когтями и клювом, пытался выклевать оставшийся глаз, пока Яга истошно кричала, стараясь отбиться одной рукой. Морен вывалился из сундука. Вода залила почти всю комнату, она всё ещё оставалась горячей, но уже хотя бы не обжигала. Морен зарядил арбалет, вскинул руку и крикнул:

— Куцик, прочь!

Птица вспорхнула под потолок, и Морен выстрелил — Яга успела прикрыть лицо, и стрела вонзилась ей в руку, проткнув насквозь.

— Быстрый, — бросила она как оскорбление. — Проклятый!

Морен не отвечал: он думал. Пол теперь был залит водой, и продолжать бой, размахивая мечом, сродни самоубийству: босиком он мог легко поскользнуться. Плечи и лицо Яги Куцик расцарапал в кровь, и, будь у него больше времени, наверняка добрался бы до глаза, но Морен не мог его использовать: слишком опасно. А ещё он заметил, что дышать стало значительно легче, да и Яга уже не хрипела на каждый вдох. Зверобой догорел, и дым постепенно рассеивался.

— Зачем нам сражаться? — спросила она вдруг. — В тебе течёт та же кровь, что и во мне. Местные любят меня. Я им нужна.

Всё звучало так, будто она осознала, что проиграет, и теперь пытается договориться с ним. Но Морен не обольщался, скорее всего, она тянула время в попытке отдышаться — он видел, как постепенно затягивается рана на её боку. Медленно, но куда быстрее, чем у человека или зверя.

— Ты убивала их детей, — Морен тоже решил воспользоваться передышкой. Заговаривая Яге зубы, он отвёл руку с зажатой в ней стрелой за спину, ища наощупь спрятанные за поясом цветы.

— Они сами посылали их ко мне. Нежеланных выродков, голодных нахлебников, никому не нужных сирот! Мне приносили младенцев и отправляли ко мне голодные рты, которые не могли прокормить. Ты даже не представляешь, сколько обездоленных семей нуждались во мне после Чёрного Солнца. Я давала им утешение! Ты что же, хочешь отнять его у них?

— Говоришь складно. — Морен зарядил арбалет. — Но я тебе не верю.

Он вскинул руку, и Яга тут же ушла в сторону. Выстрела не последовало, Морен выбрал другую цель и, лишь когда обманка сработала, выпустил стрелу. Та угодила в догорающий очаг, потревоженные угли вспыхнули, и пламя охватило нанизанные на древко колючки сухого чертополоха. Едкий дым тут же поднялся в воздух.

Пока трава разгоралась, Яга не стояла на месте. Она кинулась на Морена, но теперь пыталась достать не когтями, а теми конечностями, что служили ей опорой. Пытаясь проткнуть ими противника, она наносила удар за ударом. Морен едва успевал отбиваться. Один он таки пропустил — костяная нога ударила его в грудь, отбросив на несколько шагов назад. Пластина защитила от перелома, но на ней осталась глубокая вмятина, а сам он не устоял на ногах. Яга бросилась на него, чтобы добить, но Куцик вновь пришёл на помощь — налетев сзади, он полоснул её когтями по спине. Вскрикнув, она остановилась, а Морен успел вскочить на ноги и крепче сжать меч. Но вместо того чтобы продолжить нападать, Яга подняла визг:

— Что за дрянь?!

Морен сразу понял, о чём она, — ядовитый для проклятых дым чертополоха жёг глаза и лёгкие. Морен и сам чувствовал, как бегут слёзы по щекам, и видеть из-за них и боли становилось всё тяжелее. Поэтому он так не любил эту траву. Но Яге было куда тяжелее: дым жёг ещё и открытые раны, слизистые, а значит, и зубастую пасть на её груди. Достав из-за спины оставшиеся стебли, Морен щёлкнул над ними пальцами — сухие, они тут же вспыхнули, — и едкий дым заполнил комнату, заставив его закашляться.

Взвыв, Яга метнулась к люку. Не в силах ждать, она раздробила дверцу, пытаясь скорее выбраться. Кинув траву на пол, в воду, Морен бросился к ней и в три шага оказался рядом, со стороны слепого глаза. Широко замахнулся и одним рубящим ударом завершил бой.

Верхняя половина тела проклятой отделилась от нижней, шмякнувшись об пол. Нижние конечности так и остались в разломанном люке, но Яга всё ещё была жива. Она отползала к стене, таща по полу остатки тела, и скулила от боли.

Морен уже почти ничего не видел — глаза слезились, — и приходилось прилагать усилия, чтобы разглядеть хоть что-то. Схватив со стола первую попавшуюся кружку, он вылил её содержимое в очаг, потушив его. И только после этого пошёл к Яге. Та уже добралась до угла, забилась в него и перевернулась на спину, чтобы видеть Скитальца.

— Зачем? — плаксиво, надрывая голос, взвыла Яга. — Зачем ты убиваешь таких, как ты?!

— Я не такой, как ты.

Голос Морена тоже хрипел — растения, что он использовал, травили и его. Взмахнув мечом, он отсёк Яге голову, прекратив вой.

Дышать после жжёного чертополоха было чертовски тяжело. Куцик сидел на единственном открытом окне, Морен распахнул остальные. Прошёлся по комнате, внимательно всё осматривая и по ходу собирая свои вещи. Открыл все двери и ставни, сорвал полотно, чтобы утренний свет ворвался в комнаты, но так и не нашёл каморки, чердака или какой-нибудь потайной ход. Ни одного угла, где Яга могла бы держать живого мальчика, а детских вещей в её запасах хранилось предостаточно — Морен не смог бы сказать точно, кому они принадлежали.

Когда он вернулся в гостевую, Куцик опустился к нему на плечо и прокричал голосом Матвея:

— Если с Вадюшей что-то случится!

— Я знаю, — шепнул Морен.

Взгляд его упал на обеденный стол. Подойдя к нему, он взял из миски несколько пирожков и разломал их. Все они были с мясом, но мелко рубленным. Одну из чаш доверху наполняли чёрные ягоды красавки, блины и каша его не интересовали. Зато в самом центре стоял большой глиняный горшок с половником. Морен заглянул в него: мясная похлёбка со щавелем и грибами. Опустив половник на самое дно, он зачерпнул гущу, поднял её на поверхность и замер.

Яга сварила похлёбку на детских рёбрышках.

Солнце уже почти взошло над лесом, когда Морен выбрался из избы с серым свёртком в руках, сделанным из шали Бабушки Яги, и своими же седельными сумками. Куцик восседал у него на плече и, как всегда, вертел головой, ловя каждый случайный звук: от птичьих трелей до хруста веток и лошадиного фырканья. Факелы почти догорели, и лишь угли тлели в пустых глазницах черепов, указывая путь. Поляну окутал прозрачный утренний туман, что приятно холодил обожжённую кожу, и казалось, весь мир ненадолго замер, дабы отдышаться перед долгим днём. Но Морен с трудом мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько опустошённым.

Малу он нашёл на окраине леса — она гладила спутанную гриву его кобылы, расчёсывала её пальцами и хихикала себе под нос. Когда Морен спросил, как она себя чувствует, Мала с широкой улыбкой протянула: «О-о-о!», и засмеялась. Её реакция ему не понравилась.

— Я видела, как изба ходила по поляне! На курьих ножках, представляешь? — спросила она, заливаясь смехом.

Морен привязал свёрток к седлу и закинул на лошадиный круп сумки. Освободив руки, он поймал лицо девочки в ладони, повернул его к солнцу и нахмурился. Зрачки её были расширены и не подумали сужаться, когда он вывел её из тени.

— Ты что-то съела?

Мала наморщила носик и вырвалась из его рук.

— Ну, съела. Пару ягодок всего. Я есть хочу! А у тебя перчатки противные: мокрые и воняют!

Морен хмыкнул и повернулся к лошади.

— А где Бабушка Яга? — источая возбуждение и бодрость, спросила Мала. — Вы с ней договорились?

Отвечать Морену не хотелось. Он закрепил сумки, проверил седло, отвязал поводья. Когда всё было готово, снял перчатку и протянул девочке руку, но та и не подумала давать свою.

— Я помогу тебе забраться в седло, — объяснил он терпеливо.

— Не хочу с тобой ехать! — она сложила руки на груди. — Это мой конь, мне его Бабушка Яга подарила!

В любой другой ситуации Морен, вероятно, разозлился бы. Но сейчас он был слишком подавлен, устал, да и понимал, что Мала наелась красавки, потому и ведёт себя так. Вместо того чтобы спорить, он подхватил её за талию, оторвал от земли и закинул себе на плечо. Куцик любезно спорхнул, уступив место. Мала тут же принялась кричать, бить его по спине, вырываться и не прекратила, даже когда он усадил её в седло и запрыгнул следом, устраиваясь позади.

— Не дёргайся, а то свалишься, — предупредил её Морен, натягивая поводья.

Только тогда она затихла, и он погнал лошадь галопом.

Ещё на подъезде к деревне его взгляд привлекли кони при полном снаряжении, ожидавшие всадников. Морен почувствовал дурное — в Закутьи прибыли гости, и ему оставалось лишь надеяться, что не по его душу. А сразу за воротами, на главной дороге, собиралась толпа. Кто-то заметил их ещё издали, и навстречу вышло, казалось, всё поселение. Люди расступались перед Скитальцем, но всё равно толпа оставалась такой плотной, что не протолкнуться. Староста вышел вперёд, а следом за ним и Матвей в сопровождении личной свиты. Но стоило Морену остановить лошадь, к ним, расталкивая деревенских, прорвалась Марфа.

— Малуша! Доченька!

— Матушка! — откликнулась на зов счастливая Мала.

Морен выбрался из седла и спустил девочку на землю. К тому часу, когда они добрались до селения, яд красавки уже отпустил её. Мала кинулась навстречу матери, и та, опустившись на колени, приняла её в свои объятия. Плача, она неистово покрывала лицо и ручки дочери поцелуями, то и дело повторяя:

— Жива, здорова, вернулась!

— Я была у Бабушки Яги, — сообщила ей Мала. — Она хотела одарить меня, представляешь?

Морен отвернулся от них и обратился к старосте. На Матвея он старался не смотреть — не хватало духу.

— Не показывайте это детям.

Он отвязал свёрток и бросил его точно в руки главы поселения. Староста поймал его и сразу же развернул, но увидев, что внутри, вскрикнул от ужаса и выронил из рук. Отрубленная голова Бабушки Яги покатилась к ногам Матвея. Толпа ахнула, зашумела, те, кто был ближе всех, отпрянули, а Мала истошно закричала. Как бы Марфа ни пыталась отвернуть её голову, закрыть глаза или увести дочь, та вырывалась, рыдала и всё продолжала кричать:

— Он убил Бабушку Ягу!

По толпе прокатился стон, так похожий на стон боли. Кто-то охал, кто-то кричал: «Как же так?!», другие спорили, обсуждали, переспрашивали, не веря в услышанное. Люди шептались, толпа зашевелилась, многие пытались подойти ближе и посмотреть, тут и там звучало: «Неужто правда?» С каждым словом гул голосов становился всё громче, будто кипящая вода в закрытом котле. Морен прожигал взглядом старосту. На его лице так и читалось: «Я же просил!», но глава деревни не замечал ничего вокруг. Бледный, оцепеневший, он не мог отвести широко распахнутых глаз от заляпанной чёрной кровью головы. Мала рыдала на груди у матери. А Морен ловил выкрики и шепотки из толпы:

— Он нашу богиню убил!

— Что же теперь будет?

— Кто теперь защитит нас от проклятых?

— Кто будет провожать мёртвых?

— Они останутся здесь, будут скитаться и душить живых!

— Как нам теперь жить?

— Кто его вообще позвал?!

Куцик щёлкнул клювом — он нервничал, чувствуя недовольство толпы, что росло с каждым людским словом.

— Она убивала и ела ваших детей! — Морен повысил голос, чтобы каждый услышал его, но смотрел по-прежнему только на старосту. — Она никогда не была богом, вы же видите, у неё тёмная кровь. Найдите её избу в лесу и сами во всём убедитесь.

— Где Вадим?

Это был Матвей. Такой же бледный, как и глава поселения, он поднял на Морена тяжёлый взгляд. Пусть он и молчал до сих пор, но один его вопрос ранил сильнее, чем все обидные выкрики толпы. Потому что Морен не знал, что ему ответить.

— Я… я не успел, — выдавил он из себя. Язык не слушался, и голос подвёл, надломившись.

Матвей растянул губы в кривой болезненной усмешке.

— Ну да… — произнёс он с едкой горечью. — Ты ведь проклятых убиваешь, а не людей спасаешь. Так ты тогда сказал?

Слова ударили, как пощёчина. Тогда, в кабинете епархия, Морен лишь хотел поставить Матвея на место, теперь же случайно брошенная фраза обернулась против него. Уже много лет он не ощущал себя настолько паршиво. Словно хватаясь за последнюю нить, Морен снова взглянул на старосту, но тот покачал головой, так и не поднимая взгляда.

— Я говорил, тебе тут не будут рады.

Шум толпы становился всё громче и уже звучал как угроза. Каждый хотел, чтобы Скиталец услышал придуманное им оскорбление, порой премерзкое, грязное. Морен поспешил забраться в седло, и в этот момент кто-то бросил в него камень. Тот угодил в лошадиный круп, и гнедая тут же встала на дыбы. Толпа отпрянула — люди будто бы ждали, что он нападёт на них. Но едва Морен успокоил лошадь, кто-то бросил ещё один камень, и его труды пошли прахом.

— Убирайся из моего края, пока я не приказал спустить на тебя собак! — во всю глотку рявкнул Матвей.

Куцик нервно щёлкнул клювом, расправил крылья. Морен развернул лошадь и сразу же сорвал её с места, спеша убраться отсюда. В спину прилетел ещё один мелкий камушек, а когда он выехал за ворота, то ясно слышал, как ему кричали вслед:

— Убирайся отсюда, проклятый!

320 год Рассвета

Царь Меди́с был слеп. Его глаза скрывала маска из чистого золота, что составляла с короной единое целое и закрывала половину лица, подобно забралу. Узнав, что на порог его дома явился Скиталец, он не стал прогонять его или даже спрашивать, зачем тот пожаловал. Вместо этого царь приказал устроить пир и пригласил его к столу, как дорогого гостя. Его — изгоя, которого боялись и люди, и проклятые, — он посадил по левую руку от себя. Уже давно никто не принимал Морена с таким радушием. Глубокий старик с иссохшими трясущимися руками, тонкими и редкими белоснежно-седыми кудрями, с кожей настолько сухой и дряблой, что казалось, она отвалится от него, если прикоснуться, Медис всё время улыбался и говорил по-ребячески живо и бодро, сохранив ясный ум.

— Есть ли у вас имя? — поинтересовался он. — Или друзья тоже зовут вас Скиталец, точно собаку?

— Морен.

— Мо-рен, — протянул царь, словно пробуя имя на вкус. — Приятно слышать, что вы не отрицаете наличие друзей. Так вы больше человек, чем проклятый?

— Каждый считает по-своему.

Длинный стол был полон гостей, но царь не посчитал нужным представить их. Морен рассудил по одеяниям, что это приближённые к короне дворяне. Они вели разговоры между собой и почти не обращали внимания на правителя, лишь иногда искоса и с любопытством поглядывали на его гостя. Два кресла по правую от Медиса руку пустовали. Слуги исправно ставили перед ними тарелки с едой и меняли их, когда приходило время, хоть никто и не притрагивался к ним. Ни гости, ни Медис не обращали на пустующие места никакого внимания. Все словно ждали кого-то, кто никак не приходил, но чьё опоздание считалось естественным порядком вещей.

Морен и за столом не снимал свою маску — та уходила под ворот рубахи и закрывала не только нижнюю часть лица, но и шею до самых ключиц. Так она сидела плотно и не задиралась во время боя. Вытянув нижний край, Морен приподнимал и удерживал её второй рукой, когда подносил ложку ко рту.

— Она вам не мешает? — спросил его вдруг Медис.

Морен поднял на царя изумлённый взгляд и ещё раз вгляделся в украшение на его лице. Из-под огибавшей переносицу маски выглядывала тонкая хлопковая лента, по-видимому, закрывавшая рану на месте глаз. Лицо Медиса было обращено к нему, но не оставалось сомнений: даже не будь царь слеп, за золотом и тканью на лице он ничего не мог видеть.

— Вы имеете в виду?.. — осторожно уточнил Морен.

— Ваша пасть. Я слышал много россказней и историй про вас. Одни говорят, будто бы вы питаетесь человечиной, чтобы на время получать силу проклятых. Другие, в частности Единая Церковь, утверждают, будто бы вас послал нам Единый Бог и вы едва ли не сын его. Но чаще всего я слышу историю, что вы и сам проклятый. Что в День Чёрного Солнца ваша кровь почернела, мышцы раздулись и вы получили силу десятерых мужчин, но поплатились за неё лицом. Зубы ваши удлинились и превратились в клыки, челюсть вы сомкнуть не смогли, и кожа на щеках разорвалась, превратив ваш рот в пасть. Её-то вы и прячете за маской.

— Да, я слышал об этом, — не стал отпираться Морен. — Ещё говорят, будто бы этой пастью я могу заглотить целиком живую кошку и не поморщиться.

Медис рассмеялся. Громко, запрокидывая голову, сотрясаясь всем телом. Многие за столом прекратили разговоры, чтобы обернуться и посмотреть на царя, но, когда он успокоился, отвернулись, как ни в чём не бывало.

Медис смахнул несуществующие слёзы со щёк.

— Какую только ерунду не говорят глупые люди. Будь это так, вряд ли бы вы смогли вести со мной светскую беседу. Дайте угадаю… Вы здесь из-за слухов, которые ходят вокруг меня?

— Не стану вам лгать. — Морен не желал того совершенно искренне — этот старик удивительным образом располагал к себе. — Кое-кто из ваших приближённых считает, что вы в сговоре с проклятыми или даже один из них.

— Чушь! — Медис громко фыркнул. — Необразованные невежды! По-вашему, я похож на проклятого?

Морен посмотрел на него внимательно, пристально, точно и сам желал убедиться в своих выводах, а затем уверенно произнёс:

— Нет. Но я не получил бы деньги, не приехав к вам, чтобы убедиться лично.

— Что ж, убеждайтесь сколько влезет. Вы мой гость. Вам хватило ума и чести прийти ко мне и сказать обо всём в лицо, в моих же интересах не мешать вам… расследовать, — Медис поморщился, вложив всё своё неприятие в это последнее слово. — Я прикажу подготовить вам комнату. Оставайтесь на три дня. Надеюсь, этого времени вам хватит?

— Более чем.

Угощение на пиру было скромным, хоть и весьма вкусным. Запечённый хлеб с мясом внутри, грибная похлёбка со сливками, лук, зажаренный в тесте, худой поросёнок с яблоками в меду. Глядя на последнего, Морен не мог избавиться от мысли: если такого подают к царскому столу, что же тогда достаётся простым крестьянам?

Несмотря на свою слепоту, Медис не нуждался в помощи. Он тянулся к блюдам, безошибочно выбирая нужные, ломал и накладывал себе хлеб, посыпал мясо зелёным луком, точно зная, где что стоит и лежит. Даже приступив к похлебке, он не искал ложку по столу, а уверенно взял с отведённого ей места. Впрочем, в выверенных за годы привычках Морен не нашёл ничего удивительного.

— Так вы знаете, почему именно ваши приближённые считают, что вы опасны? — спросил он Медиса между переменой блюд.

— Конечно! Я, может, и слепой, но не идиот. А ещё я умею слушать, когда они говорят мне, даже если не согласен с ними. — Медис склонил голову, помолчал немного и заговорил тише, точно делился тайной только для них двоих: — Мой край голодает. — Морен уловил в его голосе затаённую боль. — Людям не хватает пищи. Наши земли не плодородные, мы выращиваем скот, ловим зверей на мясо и шкуры. Но в последние годы скотина дохнет, дичь уходит из лесов, а проклятых вокруг становится всё больше. Они пожирают наших овец, распугивают оленей, не дают людям жить! Откуда, по-вашему, они берутся? — вдруг переменил он тон, заговорив как прежде.

— Часть из них: животные и люди, обращённые в День Чёрного Солнца. Другие — все, каждый, кто появился после, — люди и звери, поддавшиеся сильным порочным чувствам. Гнев, похоть, алчность… Когда они завладевают человеком, то отравляют его, точно скверна, пробуждая Проклятье. Говорят, оно есть в каждом из нас, главное — не дать ему пробудиться.

Медис «смотрел» прямо на него, словно знал, куда смотреть.

— Хотите сказать, что убиваете людей?

— К сожалению.

— Чушь! — взмахнул он руками. — Вы не похожи на убийцу, Морен. Вот что я вам скажу: проклятые — обычные животные, звери. Да, они появились вслед за Чёрным Солнцем, никто не может этого отрицать, но они всего лишь звери. Крупнее и агрессивнее прочих, согласен, но медведь тоже крупнее и злее собаки. А то, что говорите мне вы, мол, проклятым может стать любой, кто поддастся ярости или другому пороку, — всего лишь легенда, придуманная единоверцами. Придуманная, чтобы мы славили их бога и боялись. Придуманная, чтобы пробудить в нас кротость, чтобы вести нас подобно стаду овец. Ведь кто может быть покорнее, чем праведные из страха, что их покарают за гнев? А? Скажите мне!

— В ваших словах есть доля истины, и я не стану оспаривать её. — Морен и сам искренне желал, чтобы сказанное Медисом когда-нибудь стало правдой. — Но я видел, как порок и Проклятье, следующее за ним, пожирают человека. Видел, как тот теряет всё человеческое и обращается…

— В чудовище? — перебил его Медис. — Для этого его достаточно напоить.

— Вы не верите мне, — сказал Морен устало, не спрашивая — утверждая.

— Я не хочу вам верить. Удовлетворит ли вас такой ответ?

— Более чем какой-либо другой.

Их спор окончился ничем, но не оставил осадка. К столу подали сладкое — малину, политую молоком и щедро посыпанную сахаром. Поднеся ложку ко рту и учуяв запах, Медис поморщился и жестом подозвал слугу.

— Мальва не любит малину. Принеси что-нибудь другое!

Тот поклонился и покинул зал, не задавая вопросов. Спустя несколько минут у одного из пустующих мест забрали тарелку с ягодным лакомством и на его место поставили запечённые в меду груши.

После пира Медис лично проводил Скитальца в отведённые ему покои и покинул его со словами, что в старчестве полюбил ложиться как можно раньше. Морен не смел возражать — его и так почтили бо́льшим вниманием, чем он заслуживал. Медис не был его царём, но являлся правителем пусть и малого, но всё-таки царства, и Морен ощущал себя неловко, беседуя с ним на равных.

Не прошло и получаса, как в его комнату ворвались, не посчитав нужным постучаться. Долговязый мужчина, облачённый в бордовый кафтан, — Морен уже был знаком с ним. Именно Бранимир обратился к Единой Церкви, чтобы найти его и пригласить во владения Медиса. Сейчас же, отбросив приветствия и другие прелюдии, положенные по этикету, он заявил буквально с порога:

— Вы выяснили что-нибудь?

И ведь не спрашивал — требовал. Морен невольно подумал, что когда Бранимир просил его об услуге, то был куда более вежлив.

— Я только приехал. И нет, Медис не проклятый, если вы об этом.

— Уверены? Я слышал неоднократно, многие проклятые сохраняют человеческий разум.

— Да, но теряют человеческий облик. Даже если Медис — новый, неизученный вид, проклятые не могут контролировать свой порок. Разозлите его, и когда он выйдет из себя, то явит свою истинную сущность.

Бранимир издал громкий, презрительный смешок.

— На заседаниях Совета он выходит из себя по любому поводу.

— Тогда я не понимаю, чего вы хотите от меня.

— Но он нездоров! — почти прокричал Бранимир. Лицо его побагровело, а вздёрнутые усы затрепетали. — Его рассудок помутился!

— Даже если и так, к Проклятью это не имеет никакого отношения.

— Послушайте меня!

Бранимир шагнул к нему, вставая лицом к лицу. Он возвышался над Мореном почти на целую голову, хотя тот не был низким. Но Морену хватило одного лишь холодного взгляда, чтобы дворянин взял свою ярость под контроль. Видимо, Бранимир вспомнил, с кем говорит и на что способен Скиталец, ибо немедленно стушевался и повторил уже тише:

— Послушайте меня. Он заставляет своих людей охотиться на проклятых в лесах. А потом пойманную дичь подавать к столу, точно это какой-то кабан!

— Вашим охотникам хоть раз удалось поймать проклятого?

— Нет, — стушевался Бранимир. — Они даже не пытаются! Медис слеп, поэтому они приносят ему обыкновенных зверей, а кухарка подаёт их к столу. Никто в здравом уме не стал бы есть… их.

— То есть вы обманываете его? — Морен услышал главное, стараясь игнорировать то, с каким отвращением прозвучало «их» из уст дворянина.

— А что ещё нам остаётся?

— Медис сказал, что люди голодают. Насколько это правда?

— Здесь он не соврал, — с неохотой признался Бранимир. — Проклятые пугают дичь и убивают скот. Про людей я уже молчу. Сначала Медис объявил награду за их истребление, пообещал горсть золота тому, кто убьёт хоть одного. Но, как я уже говорил, охотники боятся идти на них. Люди убивали своих коров и лошадей, кто победнее — пойманных в лесу оленей, и приносили их Медису, чтобы получить награду. Однажды он приказал подать к столу один из таких трофеев, сказал, что хочет попробовать его. Кухарка не посмела ослушаться. Тогда-то всё и началось.

— Полагаю, с каждого такого зверя вы получали монету себе в карман? Тогда выходит, вы сами повинны в своих бедах.

Бранимир побагровел пуще прежнего, а усы его задрожали. Видя его состояние, Морен поспешил сменить тему, тем более что один вопрос никак не давал ему покоя:

— Лучше расскажите мне, кто такая Мальва.

— Его дочь. Она умерла от оспы больше десяти лет назад. Медис не смог смириться с утратой и верит, что она всё ещё жива.

— И вы этому способствуете? — Морен был в ужасе и не скрывал этого. — На пиру никто и рта не открыл.

— А что нам остаётся? — повторял, как заклинание, Бранимир. — Он ведь царь, с царём спорить бесполезно! С Медисом уж точно. Он ведь ослеп не сразу и, когда умерла Мальва, ещё видел, пускай и совсем плохо. В первые дни, когда ему только сообщили о смерти дочери, он не находил себе места от горя. Показывал то на одну, то на другую служанку и кричал: «Но Мальва вот она, она жива! Зачем вы обманываете меня?» Это было невыносимо… Всем стало легче, когда он успокоился. И никто не посмел ему возразить, когда однажды утром, спустя несколько месяцев, он вдруг приказал выделить за столом два места, которые обязаны были оставаться пустыми. Слуги пожалели его…

— И для кого же предназначено второе место?

— Для Оксаны. Его жены. Царица умерла парой месяцев ранее. Болезнь сначала скосила её. Мальва всё рвалась то навещать, то ухаживать за ней, хотя её и отгоняли от постели матери. Печальная участь… Мальве тогда и пятнадцати не было.

Морен всё больше и больше понимал, что ему здесь не место. Трагедия этой семьи не имела ничего общего с ним и его работой, а чудовища, что жили во дворце, не имели никакого отношения к проклятым.

— Я ничем не могу вам помочь, — сказал он наконец. — С вашего позволения, я бы хотел уехать.

— Нет, — жёстко ответил Бранимир. — Я не позволяю. Царь разрешил вам пробыть здесь три дня. Вот и оставайтесь на три дня. Может быть, даже если ничего не найдёте, то хотя бы переубедите Медиса в некоторых его… идеях.

— Хорошо. В конце концов, это ваши деньги.

Их разговор на том закончился, а наутро Морен сообщил царю, что не желает мешать или вызывать недовольство дворян своим присутствием. Поэтому вместо того чтобы следовать за монархом попятам, он предпочёл бы осмотреть дворец, послушать разговоры и понаблюдать за придворными издалека. Медис одобрил его решение и предоставил самому себе, позволив ходить, где он пожелает.

Поначалу Морен не видел смысла скрываться и в открытую расхаживал по коридорам да заглядывал в наполненные голосами залы. Но, завидев его, люди тут же замолкали. Прислуга убегала, потупив взгляд, а дворяне, считая себя более важными, демонстративно задирали носы и молчаливо ожидали, когда он сам прочтёт неозвученный намёк и удалится. Поняв, какое впечатление производит и какую реакцию вызывает, Морен начал прятаться от чужих глаз. Привыкнув к лесам, где любой шорох листвы может привлечь внимание хищника, он без труда ступал по коврам и каменным полам, не издавая и звука, теряясь в тени колонн и тишине гобеленов. Лишь время от времени приходилось извиняться перед служанками, что пугались до полусмерти, наткнувшись на него за очередным углом.

Но уже к полудню стало ясно, что дворянские секреты не стоят и выеденного яйца, а стражники с большей охотой обсуждают свои личные дела и планы, чем поступки царя. С каждым часом пребывание здесь казалось Морену всё более и более бессмысленным. Зато, когда он перестал обращать внимание на чужие разговоры и огляделся вокруг, стало ясно, что сам дворец может рассказать ему куда больше, чем его обитатели.

Целая его часть, состоящая из спален, залов и коридоров, никак не отапливалась, несмотря на пасмурное небо за окном. Серые каменные стены холодили не только цветом: они были пусты — ни людей, ни прислуги, ни света. Фрески обветшали и осыпались, ручки дверей проржавели, а ковры и гобелены впитали в себя, казалось, вековую пыль. Изящные орнаменты лепнин и расписные потолки говорили об ушедшем богатстве, но сейчас никому во дворце не было до них дела. Украшения давно сняли, оставив побитые статуи в коридорах да голые стены со светлыми пятнами там, где некогда висели картины и трофейные головы. Потолок окутала паутина, и местами она достигала такого размера, что в неё легко мог бы завернуться ребёнок. Пустующие комнаты использовали для хранения вещей, и в них неизменно стояли сырость, затхлость и удушающий запах истлевающих тканей.

Но стоило пройти по открытому переходу, за которым начиналось жилое крыло, и дворец преображался. Вычищенные до яркости ковры, у каждого окна и каждой комнаты — кашпо или ваза с осенними розами. Картины и гобелены, трофеи в виде шкур и оленьих рогов, зажжённые свечи и эхо оживлённых голосов — всё создавало уют и приумножало тепло, идущее от растопленных очагов.

Ступив за очередной поворот, Морен столкнулся лицом к лицу со служанкой, что меняла в кадках увядшие цветы. Завидев Скитальца, она округлила глаза и поспешно спрятала под платье украшение — остроконечное золотое солнце, что висело на шнурке у неё на груди. Будто испугалась, что оно может навредить ему. За весь день то был единственный атрибут Единой веры, что повстречался Морену во дворце.

Уже к вечеру, перед самым отходом ко сну, он набрёл на библиотеку — небольшое тёмное помещение, освещённое лишь одним очагом. И каково же было его удивление, когда именно там он повстречал Медиса. Царь сидел у огня в обитом бархатом кресле, и ноги его укрывала золотая парча. Он вёл разговор с Бранимиром и ещё одним дворянином, незнакомым Морену. Едва он переступил порог, как все трое замолчали и обернулись к нему. Повисла гнетущая тишина, пока Бранимир не вскочил на ноги и не оповестил, изображая голосом радость, на которую не было и намёка в его глазах:

— Да это же сам Скиталец! Вы решили почтить нас своим визитом?

— Морен! — куда искреннее обрадовался Медис. — Проходите, скрасьте мой вечер приятной беседой. Мы здесь уже закончили.

— Вы уверены, Ваше Величество? — спросил второй мужчина, но царь махнул на него рукой.

— Час поздний и я устал. Когда будете уходить, передайте кому-нибудь из слуг, пусть принесут нам сбитень.

Дворяне, видимо, по привычке, поклонились царю, не удостоив Морена даже взглядом. Когда они ушли, Медис улыбнулся и безошибочно указал на пустующее кресло.

— Проходите, присаживайтесь. Расскажите, как вам мои владения?

— Я видел лишь только дворец да леса и деревни по пути. С тракта они ничем не отличались от лесов и деревень Радеи.

— Радея огромна, а моё царство мало. Но край мы делим один — те же горы и леса.

— Вы расскажете мне о нём?

— М? — удивился Медис. — Что вы хотите узнать?

Служанка громко постучалась, прежде чем войти. Поставив кружки с пряным травяным мёдом перед царём и его гостем, она поправила парчу на коленях Медиса. Спросила, нужно ли больше света или дров для тепла. И лишь когда царь заверил её, что ни в чём не нуждается, она удалилась, низко поклонившись сначала ему, а затем и Скитальцу.

— Ваши слуги очень любят вас, — отметил Морен.

— Слуги — возможно. А вот приближённые не очень. Считают, что я нездоров, ну да вы сами знаете, потому-то и здесь. Они думают, что я слеп, потому что незряч, и глубоко заблуждаются. Так что вы хотели узнать?

Со сменой темы переменился и его тон — недовольное ворчание с резкими выпадами сменилось бодростью и мальчишеским задором.

— Как по-вашему, почему у вас так много проклятых?

— М? — промычал Медис. — А как с ними обстоят дела в Радее? Полагаю, что куда лучше, ведь у них есть вы.

— У нас проклятых истребляю не только я, но и Охотники Церкви. Почему вы не обратитесь за помощью к ним?

Медис задумался на какое-то время, а потом неожиданно спросил:

— Вы помните День Чёрного Солнца? Если хотя бы половина слухов о вас правдива, то должны помнить. Когда я слышу истории о том дне, то радуюсь, что родился гораздо-гораздо позже. Столько людей погибло… Горели города, что уж говорить о маленьких деревнях, и лишь малая часть несчастных умерла в тот день, куда больше погибло потом от нищеты и голода. Кажется, то время у вас называют Сумеречные лета?

— Да, верно.

— У нас о нём вообще не говорят. Стараются забыть, как о страшном сне, будто это что-то изменит. Именно в те годы мелкие страны и царства стали просить помощи у тех, кто сильнее. Они готовы были на всё, чтобы выжить, и если в стародавние времена правители Радеи развязывали войны, чтобы заполучить земли и подданных, теперь последние сами бежали к ним. Мы не стали исключением. Да, Радея умирала, как и все мы, но у вашего князя было воинство, торговые связи, влияние… и бесконечные земли, которые могли прокормить не одну страну. И он был рад принять вассальное государство, но с одним условием. Мы должны были обратиться в его веру — веру в Единого Бога.

Религия эта была нам чужда, да и дед мой не хотел давать церковникам власть, которую им даровали в Радее и которой они так жаждали. Он отказался принять новую веру… и Церковь отвернулась от него. С тех пор мы сами по себе и справляемся своими силами.

— А что же после?

— После? — переспросил Медис. — Разве это «после» уже настало? Нас не поработили лишь потому, что владетелям и сейчас не до войны. Да, города отстроили, детей нарожали и вырастили, но былое величие уже не вернуть. Ни нам, ни Радее. А Церковь — это та сила, с которой приходится считаться. Больно много власти им дали в своё время. Но знаете, что самое интересное… — Он наклонился и зашептал, улыбаясь, словно ребёнок, узнавший тайну: — Я не запрещаю людям верить, они сами не выбирают этот путь. Три сотни лет прошло, а Единый Бог всё так же чужд им.

— Больше не веря старым богам, — продолжил Морен за ним, будучи уверенным, что правильно ухватил мысль, — и не доверяя новому богу, они выбирают себе иных идолов, каждый своего.

— Именно! — воскликнул Медис, развеселившись пуще прежнего. — Но что забавно, как их ни зови, суть всё время остаётся та же. А вы верите в богов, Морен?

— Нет. Когда прозванные богами мрут от твоей руки, перестаёшь верить в их силу.

Медис издал короткий удивлённый смешок, а следом безудержно расхохотался.

За три дня пребывания Морена во дворце мало что изменилось, только слуги привыкли встречать его в самых неожиданных закутках и больше не пугались. Бранимир, как и прочие дворяне, упрямо делал вид, что его не существует, а Медис до последнего оставался радушен и приветлив. И именно по этой причине в последнюю ночь Морен решил навестить его.

Охраны у комнат Медиса не было — стражники делали обход каждые полчаса небольшими группами, и Морен легко миновал их. Убедившись, что поблизости никого нет, он постучался в покои царя, и, к его удивлению, Медис тут же откликнулся:

— Да?

— Это Морен. Я хотел поговорить с вами.

— Что ж, входите.

Как можно тише, чтобы не привлекать внимания стражников, Морен вошёл в палаты и закрыл за собой дверь. Медиса в комнате не оказалось, но из гостевого помещения вело ещё несколько приоткрытых или вовсе распахнутых дверей, и Морен услышал голос царя за одной из них:

— Дай мне минутку, дорогая. Останься здесь. Не стоит показываться ему. Вдруг он тебя увидит.

Послышались тяжёлые шаркающие шаги. Медис вышел к нему. Он уже облачился в расписной парчовый халат, из-под которого выглядывали полы ночной рубахи, но золотая корона и маска, скрывающая глаза, по-прежнему были на нём. Резко остановившись, он приоткрыл рот от изумления и воскликнул:

— Я не слышал скрипа двери и шагов. Думал, вы ждёте, когда я открою.

— Тогда как вы поняли? — удивился Морен.

— Запах. От вас разит кожей и металлом. Уж я-то чувствую, со своим зрением. Нюх и слух — единственное, что меня пока не подводит. Вы хотели поговорить?

— Попрощаться. Я покину вас завтра утром — здесь нет проклятых, и мне здесь также нечего делать.

Медис устало склонил голову.

— Что ж, очень жаль. Вы были прекрасным собеседником. Последней крупицей разума в этом рассаднике суеверий и глупости. Приказать собрать вам снедь в дорогу?

— Не нужно. Но перед отъездом я бы хотел решить ещё один вопрос.

— Какой же?

— Вас обманывают. Вы знаете об этом? Ваши приближённые…

— Обманывают? В чём же? — перебил его Медис, поторапливая.

А Морен не знал, как и какими словами сказать ему правду.

— Ваши жена и дочь…

Морен не видел глаз Медиса, как и половины его лица, но мог поклясться, что, если бы царь был зряч, в его глазах отразилась бы печаль. Он ясно увидел, как тот постарел от его слов на несколько десятков лет, точно мрачная тень скорби вдруг легла на его лицо.

— Пройдёмте на балкон. Поговорим там, — произнёс он тихо.

Ступая ещё более тяжело, чем прежде, Медис направился обратно в комнату, из которой пришёл. Колени его дрожали, но шёл он уверенно, не держась за стены, наверняка точно зная, где расположена каждая вещь в его покоях. Морен проследовал за ним, как оказалось, в спальню. Некогда дорогая и роскошная мебель — кровать с балдахином, множество резных столиков и кресел — сейчас выглядела изношенной и старой. Фрески на стенах, изображающие цветы и птиц, как и по всему дворцу, давно облупились, а шторы и гобелены поела моль. Но спальня была ярко освещена множеством люстр, в каждой из которых горело до десятка свечей. Той, с кем разговаривал Медис, нигде не было видно.

Несмотря на раннюю осень, двери, ведущие на каменный балкон, оказались широко распахнуты, и оттуда веяло прохладой ночи. Медис вышел из покоев на холодный камень, приглашая Морена за собой. Под ними простирался огромный сад, который когда-то наверняка благоухал и ослеплял великолепием красок и ароматом цветов. Но сейчас кустарники в нём засохли, выжившие деревья заросли, а трава пожелтела и увяла. Статуи, украшавшие цветочные коридоры и фонтан, осыпались и побились, а некоторые из них поглотил дикий вьюн. Фонтан затянуло тиной, и из сада веяло болотной сыростью. Морен не понимал, неужели Медис не чувствовал этот запах?

— Этот сад разбила Оксана, — заговорил тот с ним. «Взгляд» его был направлен вдаль, а сухие пальцы цеплялись за перила, будто он боялся упасть. — Моя супруга. Она любила запах осенних лилий и хотела, чтобы их аромат заполнял нашу спальню.

Морен молчал. Он ждал, позволяя старику насладиться своими воспоминаниями. Какое-то время они провели в тишине, слушая шелест сухой листвы и скрип мёртвых веток на ветру, пока Медис не произнёс медленно и тихо:

— Я знаю, что они мертвы. Я помню, как их не стало. Болезнь забрала сначала Оксану, а затем и Мальву — они были так привязаны друг к другу… Мои приближённые и слуги не обманывают меня, они подыгрывают мне. Мирятся с ложью, что я сам для себя придумал. Это моё желание, чтобы во дворце всё оставалось так, как прежде, так, как было при их жизни. Чтобы на ужин всё так же подавали груши, а в саду цвели лилии и розы, которые Оксана так любила. Простите старику предсмертный каприз. Скоро я всё равно присоединюсь к ним.

Морен не знал, что сказать, да и стоило ли? Он чувствовал себя лишним, невольным свидетелем чужого горя. В этом дворце никто не нуждался в его помощи. И слуги, и дворяне, и сам царь уже давно приспособились, и каждый жил так, как умел. Здесь ему было не место.

— Простите меня, — сказал он наконец. — Я не хотел бередить ваши раны.

Медис не выглядел злым, лишь усталым. Он глубоко вдохнул полной грудью и вдруг улыбнулся.

— Вы лишь хотели помочь, и я ценю это. Мне будет горестно прощаться с вами, но я не стану держать вас. Напоследок насладитесь этим запахом, Морен. Лилии особенно сладки в этом году.

* * *

Морен уже попросил слуг подготовить лошадь и как раз собирал немногочисленные пожитки, когда Бранимир влетел в его покои. Дверь ударилась о стену, поднимая в воздух клубы пыли — в свете солнечных лучей они так и бросались в глаза, ведь сегодняшнее утро выдалось по-летнему тёплым.

— Погодите! — воскликнул дворянин, сгибаясь пополам и хватаясь за бок. Лицо его было бледным, и он никак не мог отдышаться, явно преодолев пролёты лестниц бегом. — Вы должны помочь мне! — он поднял на Морена умоляющий взгляд. — Царь требует вас, немедленно.

— Что произошло?

— Я не смогу рассказать всё, да на это и нет времени. Берите меч и идите за мной. Прошу вас!

«Всё это не к добру», — то и дело мысленно повторял Морен, следуя за Бранимиром. Тот привёл его в тронный зал, где у ступеней, ведущих к постаменту с троном, собралось около десятка мужчин. Богатая одежда выдавала в них знать, и не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться — Медис собрал всех своих приближённых. Сам он восседал на каменном престоле, и корона привычно скрывала его глаза. По правую руку монарха стоял ещё один трон — железный, небольшой и изящный, предназначенный царице, — который сейчас пустовал. Когда Бранимир вошёл со своим спутником, собравшиеся обернулись к ним и Медис возликовал:

— Морен! Как хорошо, что мы успели застать вас. Вы-то и решите наш спор. Привести зверя!

— Я рассчитываю на вас, — шепнул Бранимир ему на ухо, прежде чем присоединиться к остальным советникам.

По приказу царя массивные двери зала распахнулись. Ни на что не похожий рёв дикой твари, словно десятки голосов слились в один, разрывающий барабанные перепонки, эхом отразился от стен. Стоявшая по периметру стража стиснула оружие крепче, а лица дворян побелели, утратив привычную надменность. Морен понял всё прежде, чем увидел, — кто-то из охотников таки поймал проклятого.

Его ввели в зал сразу трое крепких мужчин: самый смелый из них тянул за собой цепь, обмотанную вокруг шеи зверя, а двое других шли позади и с боков, удерживая его рогатинами. Воткнутые до мяса остроконечные палки впивались глубже, причиняя боль при любом неосторожном движении проклятого, и тот тут же усмирял свой нрав. Похоже, что так его вели от самого поселения, ведь чёрная кровь уже запеклась на шкуре, но зверь и не думал прекращать попытки вырваться.

Морен невольно подумал, что, будь проклятый крупнее или разумней, они не смогли бы его даже поймать, не то что удержать. Но этот оказался размером не больше дикого кабана. Тощий, точно гончий кобель, — его кожа прилегала к костям так плотно, что можно было разглядеть, как смещаются хрящи в лапах, когда он переставлял их. Проклятый стоял на четвереньках, передние его конечности сравнялись по длине с задними, но каждая завершалась тонкими пальцами, и, если бы не тёмно-коричневая шкура, их легко было принять за человеческие руки. Вытянутая морда заканчивалась собачьей пастью, и с острых клыков обильно капала слюна, но как бы ни был он похож на зверя, стан его остался человеческим.

Подданные Медиса поймали волколака — проклятого, что возжелал силы и получил её вместе с животным обликом. Осмотрев зал и собравшихся людей кроваво-красным взглядом, тот рванулся в цепях, желая добраться хоть до кого-нибудь, но охотник вонзил рогатину ему под рёбра, и зверь тут же присмирел.

Хоть проклятого и удержали, мир в глазах Морена преобразился. Цвета утратили свою яркость; предметы, стены зала, люди — всё словно расплылось, потеряв очертания, но стоило кому-то пошевелиться: поднять руку, сделать шаг или дёрнуть головой — и он тут же обретал чёткость и детальность. То, что не имело жизни, растворялось в сером мареве, но любое движение — будь то даже дыхание — немедленно привлекало взгляд. Мир словно бы замедлился.

— Эти господа уверяют, — повысив голос, чтобы каждый в зале услышал его, заговорил Медис, — что привели ко мне проклятого. Но, как по мне, это просто бродячая шавка, которую они пытаются выдать за него.

Охотники во все глаза уставились на царя. Тот, что держал цепь, — грузный мужчина с большими руками, — выступил вперёд, чтобы дать ответ:

— Какой в этом смысл?! Я потерял человека, пытаясь изловить эту тварь, а вы говорите мне, что я лжец?!

— Не вы первый, кто готов променять чужую жизнь на мешок золота.

— К бесу золото! — охотник сплюнул себе под ноги. — Он напал на мой дом, на моих дочерей! Три месяца эта тварь воровала овец и маленьких детей, мы просили помощи, а нас посылали в зад! Ваши солдаты трусы! Пришлось ставить капканы и ловить его самому.

— Ваше Величество, — один из дворян робко вмешался в спор. — Возможно, произошла ошибка. Дети уходили играть в лес и терялись там, либо же становились добычей волков. Вот вам и привели волка, а поскольку он крупнее прочих…

— Что ты мелешь?! — охотник только сильней разъярился и сжал цепь так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Это не волк, это проклятый сукин сын! Ты что, слепой?! Он месяцами наводил ужас на окрестности, а вы ничего не делали!

— Хватит! — Медис оборвал перепалку и обернулся к Морену. — Твоё слово. Кто из этих людей лжёт мне?

Морен встретился глазами с Бранимиром. Тот умолял его, беззвучно шевеля губами. Легко было догадаться, что если он выдаст их, то останется без обещанной награды. Путь до Радеи был неблизкий, да и Церковь могла отказать ему в оплате на этот раз. Но перспектива голодать несколько дней или недель пугала не так сильно, как кровь людей, что могла оказаться на его руках.

— Охотники вам не лгут, — дал он свой ответ. — Это действительно проклятый. Вы ни с чем не спутаете их рёв — ни одно животное не может издавать такие звуки.

В зале повисла тишина — лишь волколак издавал хриплое утробное рычание, капая слюной на каменный пол. Люди боялись шелохнуться, не то что подать голос, пока Медис не поднял руку, отдавая приказ:

— Скормить их! Скормить лжецов!

Началась суматоха. Точно почувствовав, что именно приказал Медис, проклятый ощетинил пасть, издавая гортанный рёв. Охотники переглянулись, один даже опустил руки, но никто не решался исполнить приказ царя. Стражники окружили придворных, а те кричали, причитали и умоляли в нестройном хоре голосов:

— Вы не можете так поступить!

— Это же бесчеловечно!

— Вы обезумели!

— Это какая-то ошибка…

— Отпустите меня, я никогда не лгал вам!

— Я сказал — скормить их! — прокричал Медис, перекрикивая шум и гвалт.

Стража сомкнула круг, не давая дворянам бежать и подталкивая их вперёд, к зверю, остриями оружий.

— Проклятого не трогать, пока он не закончит начатое, — скомандовал Медис. — Согнать всех лжецов к нему, и не дайте никому покинуть зал!

Морен выступил вперёд, вставая между людьми и проклятым. Сражаться он не собирался, но один его вид заставил стражу замешкаться и замереть в растерянности.

— В чём дело?! — раздался вопль Медиса.

— Я не позволю вам, — ответил Морен. — Нельзя убивать людей вот так.

Волколак зарычал и прыгнул, обнажив клыки. Но целью его стал не стоявший к нему спиной Скиталец, а охотник, сжимавший цепь. Пытаясь удержать проклятого, двое других вогнали рогатины до самого древка, но от резкого рывка те переломились. Поднялся крик. Волколак повалил охотника на спину, и тот голыми руками пытался удержать пасть и клыки, что рвались добраться до его глотки. Желая спасти товарища, второй ударил рогатиной по хребту проклятого, но дерево треснуло надвое, не причинив вреда. Морен стоял слишком далеко. Опасаясь, что не успеет сократить расстояние, он вытащил меч и ударил им по каменному полу. Скрежет металла резанул слух до боли.

Проклятый поморщился и прижал к голове острые уши. Морен повторил удар, заставив его сжаться и задрожать всем телом. Дёрнув головой, волколак отпустил охотника и в прыжке развернулся к раздражающему шуму.

Получив его внимание, Морен закрутил меч в руке, рассекая воздух. Он знал, что привлекает проклятых: резкие запахи, звуки и движения. Хочешь ты того или нет, но чем резче и быстрее что-то движется, тем сильнее оно привлекает взгляд — он смотрел на мир теми же глазами и ведал их слабые и сильные места. Охотники бросились к лежащему на полу товарищу, но Морен, заметив их, крикнул:

— Не бегите! Лучше не двигайтесь вовсе!

Он ударил мечом ещё раз, заставив проклятого пригнуться и вздыбить холку, ещё сильнее оскалив пасть. Его тонкие пальцы сжимались в нетерпении, царапая когтями пол. Охотник, что привёл волколака во дворец, неспешно потянулся к концу цепи, так и не поднявшись на ноги. Руки его были искусаны в кровь и дрожали, но он всё равно желал помочь и вернуть контроль над упущенным зверем. Морен отвлёкся на это движение и пропустил момент, когда волколак атаковал.

Защищаясь, Скиталец вскинул руку, и клыки проклятого вонзились в предплечье. Раздался треск дерева, и Морен с досадой понял, что перепутал руки — в спешке он подставил правую, в которой держал меч. На ней не было защитных пластин, зато под рукавом плаща скрывался ручной арбалет, который теперь рассыпался в щепки под мощными челюстями. Тварь вгрызалась всё сильнее, стремясь добраться до кости. Свободной рукой Морен забрался в поясную сумку, достал оттуда бутылёк и разбил его о глаза проклятого.

Тот успел зажмуриться, и осколки не поранили его, но едкая настойка полыни всё равно попала в глаза. Волколак заскулил и разомкнул пасть, отступив.

Остатки разломанного арбалета упали на пол. Пострадавшая рука неприятно ныла, но Морен не чувствовал запаха крови, значит, прокусить кожу и дерево у проклятого не вышло. Отпрыгнув подальше, зверь скалился, пытаясь открыть слезящиеся полуслепые глаза. Морен ещё раз ударил мечом в пол, и проклятый, ощетинив клыки, бросился на него.

Тащившаяся за ним цепь натянулась. Волколак выгнулся в прыжке, встав на задние лапы, и Морен подставил остриё клинка, вогнав его глубоко в шею, позволив проклятому закончить начатое собственным весом. Зверь обмяк прямо в его руках. Когда глаза его застыли, Морен опустил руку, и проклятый упал к его ногам бездушной тушей, соскользнув с меча.

В зале стояла гнетущая тишина. Морен поднял голову и встретился глазами сначала с охотником, что держал в израненных руках цепь, а затем с бледным, будто лесная поганка, Бранимиром. Все присутствующие застыли в ужасе, а Морен пытался понять, почему так сильно́ ощущение нарастающей тревоги. Будто бы самое страшное ждало его впереди.

Волколак был мертв, но мир перед глазами отчего-то не становился прежним.

— Как ты посмел… — ледяной, несущий угрозу голос Медиса дрожал от гнева. — Ослушаться… моего приказа? Скиталец, ты поплатишься за это!

Морен поднял взгляд на царя. Что-то здесь было не так — Медис не мог настолько легко, по одним лишь звукам битвы, догадаться, что именно произошло. Морен и прежде ощущал подвох, но лишь теперь догадался, в чём могла быть истинная причина.

— Я не мог позволить вам убивать людей! — прокричал он, но лишь затем, чтобы слова его услышал каждый в этом зале.

— Они лжецы!

— Как и вы, Медис. Снимите корону. Или я сам сниму её.

По толпе людей, до сих пор притихшей и дрожащей от страха, прошёл взволнованный ропот. Морен не мог слышать всех речей, но до него долетали обрывки фраз:

— Что он себе позволяет?

— Это же измена!

— Возмутительно…

Медис же молчал, и Морен решил пояснить всё сам:

— Мне не нужна ваша корона. Я лишь хочу увидеть, что под ней.

Медис по-прежнему не отвечал, но лицо его было обращено к Морену. Взмахнув рукой, он прокричал:

— Всем покинуть зал. Все вон!

— Но, Ваше Величество…

— Я сказал: вон!

Стражник вздрогнул от его крика, замирая.

— Лжецов в темницу, пока я не решу, как с ними быть, — отдав приказ, Медис понизил голос и продолжил угрожающе тихо: — Если он хочет увидеть уродство, что осталось от моих глаз, что ж… он его увидит.

Стража начала выводить людей. Излишне медлительных подгоняли тычки в спину и вид обнажённой стали. Охотников выпроводили через главные двери, после чего те закрылись за спиной Скитальца. Всё это время Медис «смотрел» только на него. Морену казалось, он чувствует на себе его взгляд.

Когда зал опустел и они остались одни, царь уверенно поднялся с трона.

— Я не хотел этого, Скиталец. Каждому, кто требовал от меня подобное раньше, я отвечал, что корону он снимет с меня только вместе с головой. Обычно этого хватало, чтобы наглец и храбрец передумал. Но я знаю, что ты не такой и что ты не отступишься.

Медис стиснул корону в сухих пальцах, снял её вместе с маской и бросил на пол, как ненужную игрушку. Золото закатилось за трон, а на глазах Медиса остался лишь лоскут хлопковой ткани. Что-то шевельнулось под ним — Морен ясно увидел, как волнами взбугрилась ткань, будто что-то рвалось наружу из-под неё, и мурашки побежали по его телу. Когда Медис стянул повязку с лица, он крепче сжал меч в руках.

У царя не было глаз. На их месте сидело существо, которое Морен и проклятым бы назвать не сумел. Маленькие, чёрные, блестящие глазки были посажены на длинные щупальца, будто зрительные органы улитки. Они двигались — каждый сам по себе, — и их мясистое тельце утопало в глазных впадинах Медиса, из которых выглядывало и множество щупалец поменьше. Одни из них извивались, другие уходили под кожу царя и бугрились, словно вены.

Морен поднял меч. Медис рассмеялся и выпрямился во весь рост. Когда царь перестал горбиться и втягивать голову в плечи, оказалось, что он значительно выше Морена, — теперь он возвышался над ним почти на две головы. Медис сжимал и разжимал пальцы, разминал широкие плечи, и от его немощности не осталось и следа.

— Ты же понимаешь, что теперь будет, парень? — спросил Медис, и улыбка исказила его лицо. — Ты не глуп и должен понимать. Живым ты отсюда не выйдешь.

— Я не хочу драться с вами, Медис.

— У тебя нет выбора.

Он схватил руками свой трон и без усилий поднял его над головой. Морен отступил на инстинктах, прежде чем царский символ власти бросили в его сторону. Он увернулся, и тяжёлое кресло, сделанное из камня, металла и золота, развалилось от удара об пол, украсив последний трещинами. Морен стоял в том же месте всего мгновение назад, и теперь не осталось сомнений.

— Вы всё видите, — уверенно произнёс он. Ступая осторожно, словно зверь на охоте, он отступал влево, стараясь обойти Медиса. Но тот следил за ним, поворачивая голову, а глаза проклятого извивались, подобно угрям.

— Верно. Я вижу, где ты, вижу, во что ты одет, и даже вижу, как горят алым твои глаза, Скиталец.

— Тогда почему вы не смогли отличить от проклятых оленей и лошадей, что подавали к вашему столу? Поверили, что вам привели волка, слыша, как ревёт волколак, что некогда был человеком? Стоит ли настолько доверять этим глазам?

— Это уже не твоё дело, Скиталец.

Медис сбежал по ступенькам так быстро, что Морен даже не успел уследить. Царь вдруг оказался перед ним и ударил наотмашь в грудь. Дыхание перехватило, от боли и выступивших слёз Морен на время перестал видеть. Он знал: оставаться на месте нельзя, и откатился в сторону, лишь бы не попасть под удар. Раздался звон разбивающейся плитки. Когда Морен открыл глаза, то увидел перед собой Медиса: его кулаки были прижаты к полу, и от них по камню разбегались трещины.

Морен оставался достаточно близко и потому ударил ногой, целясь точно в проклятого, но Медис поймал его за голень. Его пальцы сжались, и Морен ясно услышал, как заскрежетал металл, вшитый в сапоги, — Медис смял его, точно лист бумаги. Царь мог запросто переломать или оторвать ему ногу, но вместо этого отшвырнул его в сторону.

Морен отбил себе нижнюю часть спины при падении, но остался цел. Когда он вскочил на ноги, одна из них отозвалась болью, и Морен пообещал себе, что больше не повторит такой ошибки. Медис не хотел его убивать — теперь это стало ясно, — но лучше было узнать об этом более безопасным способом. Ведь проклятый, заменивший ему глаза, мог быть иного мнения.

Воспользовавшись краткой заминкой, он судорожно пытался придумать, как ему быть. Всё, что могло помочь, осталось в комнате, в походных сумках, ведь он не готовился к тому, что придётся сражаться с проклятым, тем более с разумным проклятым. Арбалет был безнадёжно сломан, свежую настойку он уже израсходовал, а при себе у него только меч да охотничий нож за поясом. Если призадуматься, не так уж и мало. Куда большей помехой являлось другое.

— Я не хочу вас убивать, — повторил он Медису.

Царь схватил цепь, что всё ещё тянулась за телом волколака, и, подтянув того к себе, оборвал звенья.

— Это твоя беда, парень.

Он ударил железом, словно плетью, целясь в ноги Морена. Тот увернулся, но через мгновение пришлось отпрыгнуть снова, потому что Медис едва не попал ему по лицу. Когда царь замахнулся снова, Морен ушёл вниз и атаковал. Проскользнув под рукой, он ударил его по ногам, полоснув сухожилия.

Медис закричал от боли, и колени его подкосились. Морен замахнулся в развороте, надеясь ударить со спины, но Медис оказался быстрее. Поймав лезвие голой рукой, он крепко сжал его ладонью, и алая кровь потекла по долу клинка. Морен распахнул глаза и попытался вырвать оружие, но не прилагал для этого и половину силы. Он боялся отрубить царю руку, а ещё необходимо было показать, что он куда слабее, чем есть на самом деле.

— Глупая попытка, — произнёс Медис и рванул меч на себя.

Морен разжал пальцы, позволяя это сделать. Царь отшвырнул клинок в сторону и здоровой рукой схватил Морена за горло. Легко, точно соломенную куклу, он оторвал его от земли и пальцы его сжались, не давая дышать. Морен не сопротивлялся, только схватился за державшую его руку, словно это могло помочь. Сделав несколько жадных глотков воздуха и выждав немного, он закатил глаза, будто терял сознание. Его правая рука безвольно повисла вдоль тела, левой же он всё ещё цеплялся за Медиса, царапая его. Стоило обмякнуть, и хватка чужих пальцев ослабла, дышать стало легче. В один миг «придя в себя», Морен выхватил из-за пояса нож и полоснул Медиса, целясь в тельце проклятого. Чёрная кровь брызнула из раны, орошая их лица, и царь истошно завопил от боли.

Он разжал руки, и Морен рухнул на пол, к его ногам. Когда он поднялся, Медис всё ещё кричал и хватался за глаза, пытаясь удержать, вернуть проклятого на место. Но тот всё равно упал в его раскрытые ладони безвольным тельцем, истекая чёрной кровью. Щупальца, что прежде уходили под кожу Медиса, были окрашены алым, и алая же кровь стекала по щекам царя, точно слёзы. Морен поднялся на ноги, а упавший на колени Медис стенал в голос, баюкая проклятого на руках, словно младенца.

— Нет-нет-нет! Что ты сделал с ним?!

Голос Медиса дрожал, как от рыданий. Морен вгляделся в проклятого — тот всё ещё шевелился и будто бы дышал. Пусть очень и очень слабо, но жизнь тусклым огоньком ещё пульсировала в нем.

— Я его только ранил. Дайте мне убить его, пока он…

— Нет! — Медис прижал проклятого к груди, защищая, и тело его сотрясалось от беззвучных слёз. — Нет, не позволю! Прошу, оставь нас. Он — всё, что у меня есть, всё, что у меня осталось.

Морен не верил своим глазам. Не верил тому, что слышал.

— Это паразит. Он питается вами, — его собственный голос звучал, как чужой.

— Пусть так, мне всё равно! Он позволил мне снова видеть! Видеть жену и дочь. Слышать их, ощущать, как я прикасаюсь к ним. Он никому не причинил вреда. Умоляю, оставь нас! Дай мне дожить свои дни в покое…

Морен чувствовал, как дрожат руки. Мир в его глазах никак не хотел меняться, проклятый по-прежнему был жив, цеплялся за жизнь и ещё мог выжить. Он должен был убить его — в этом заключались его долг и работа. Он истреблял проклятых, и этот не должен был стать исключением.

Но он сжал нож крепче и убрал его в ножны. Без слов, стараясь не вслушиваться в рыдания Медиса, обошёл его и подобрал меч. Не глядя на царя, он покинул тронный зал, изо всех сил надеясь, что поступает правильно.

К огромному удивлению Морена, Бранимир решил попрощаться с ним. Он как раз выводил свою рыжую кобылу из конюшни, когда дворянин окликнул его со ступеней дворца. Но Морен всё равно запрыгнул в седло, не желая терять времени и дожидаясь Бранимира верхом.

— Я рад, что застал вас, — обратился к нему Бранимир, отводя взгляд и часто дёргая усами, словно бы нервничал. — Хотел поблагодарить. Не знаю, что вы сказали царю, но он приказал отпустить нас. Всех нас.

Морен поднял взгляд на каменные стены дворца, в глубине души надеясь увидеть на одном из балконов или открытых пролётов сгорбленную фигуру Медиса. Но если тот и наблюдал за его отъездом, то пожелал остаться в тени, за стенами своей крепости.

— Надеюсь, вы усвоите урок, — бросил Морен, ни на что особо не надеясь.

Бранимир поморщился, точно съел неспелую смородину.

— Прошу, не надо читать мне мораль. Вы — чудовище, и не вам говорить о праведности. Я мог бы упрекнуть вас в том, что это из-за вас нам выдвинули обвинения. Но так как вы же и помогли их снять…

Он достал из-за пояса мешочек и встряхнул его, пробуждая звон монет. Улыбнувшись, дворянин бросил плату в одну из седельных сумок Морена, даже не спрашивая его.

— Здесь половина от того, на что мы договаривались. Всё же условия сделки вы выполнили: провели здесь три дня, пообщались с царём, вразумили его и даже проклятого убили. А я привык, что честно следую сделкам, которые заключаю.

— Надеюсь, что впредь и ваши сделки будут более честными. — Морен ещё раз вгляделся в холодные стены дворца, перевёл взгляд на сухие деревья, что тонули корнями в опавшей листве, и задумчиво произнёс: — И надеюсь, мой визит хоть что-то здесь изменит.

— Изменит? О чём вы? — искренне удивился Бранимир. — Зачем нам это? Всё вернулось на круги своя. И, признаться, я только рад этому.

321 год Рассвета

Графиня Ирина Кременская была девушкой необыкновенной красоты. Густые тёмно-пепельные локоны выбивались из высокой причёски, изящно обрамляя лебединую шею, по-оленьи большие глаза цвета пасмурного неба украшали пушистые ресницы, а высокие острые скулы подчёркивала жемчужно-белая кожа истинной дворянки. Графиня не могла похвастаться женственными формами, но стан её был точён и строен. Именно такими восторженные художники изображали древних богинь на своих картинах.

Она лично встретила Морена на пороге усадьбы, окинула цепким взглядом и спросила:

— Вы можете говорить?

Он кивнул.

— Да.

— Хорошо. Тогда проходите, и мы поговорим.

Дом, что отныне принадлежал ей, такой просторный и светлый снаружи, оказался тёмным и мрачным внутри. Тяжёлые шторы бордового бархата закрывали окна, не позволяя пробиться закатному солнцу, а зажжённые свечи не давали достаточно света. Наверное, оттого что многочисленные зеркала на стенах завесили плотной чёрной тканью.

Ирина провела гостя наверх по витой лестнице. Её траурное платье украшали драгоценные нити, и отблески огней танцевали на них под ритм цокающих каблучков. Пройдя по длинному коридору к распахнутой двери, графиня остановилась и жестом пригласила Морена войти первым.

Тот уже примерно знал, что его ждёт, и не ошибся. Роскошная кровать, украшенная тёмно-янтарным балдахином, была изломана и разорвана; один из столбцов переломился пополам, как от сильного удара. Комод накренился, потеряв переднюю ножку, а обитое кресло в углу развалилось на части. Лишь тяжёлый расписной сундук устоял и остался нетронутым. Дополняли картину раскуроченное окно и истёртый, в царапинах, пол. Но никакой крови, лишь лёгкий запашок вперемешку с хмельным духом.

— Вы приказали убрать здесь? — спросил Морен, когда графиня решилась зайти за ним в спальню.

— Да, но только кровь — она давала запах. Это плохо?

— Терпимо. Но вместе с кровью служанки могли убрать и следы.

Ирина вздёрнула аккуратный носик и холодно произнесла:

— Если вы надеялись найти отпечатки лап или что подобное, так их не было. Будь здесь какие-либо следы, я не позволила бы убрать их.

Морен не стал спорить. Его внимание привлекло массивное зеркало на стене, как и прочие, спрятанное за плотной тканью.

— Вы завешиваете зеркала, но повесили одно из них в спальне, да ещё и напротив спящих? Вам не кажется, что если уж бояться дурных примет, то сразу всех, а не только одной, — поделился он своим удивлением.

Графиня растерянно посмотрела на него.

— Отец не был суеверным, — ответила она спустя время. — Мне же спокойнее, когда они закрыты.

Морен кивнул и прошёлся по комнате. Осмотрел по очереди всю покорёженную мебель, развернул полотно балдахина, присел на корточки и вгляделся в половицы. Там, где дерево и покрывавший его воск стёрлись от времени, нашлись пятна впитавшейся крови — здесь и нигде больше. Даже засохшая, она не утратила алого оттенка. Подойдя к окну, Морен изучил остатки рамы, что отломанными краями смотрели в закатное небо, и выглянул наружу. Вниз уходила отвесная стена, укрытая нетронутым вьюном, а прямо над ним возвышался козырёк крыши, до которого Морен спокойно дотянулся рукой. Сняв перчатку, он ощупал края, но не обнаружил никаких борозд от когтей.

Что-то здесь было не так. Вернувшись в комнату, он ещё раз окинул её взглядом и обратился к графине:

— Вы сказали мне, что проклятый пробрался в дом через окно.

— Да, верно, — на её лице читалось недоумение.

— Это не так. Рама поломана изнутри. Он мог уйти этим путём, но не проникнуть внутрь.

Графиня широко распахнула глаза, поражённая услышанным. Слов у неё так и не нашлось, и Морен продолжил:

— Кто погиб здесь?

— Мои родители. Мать — Мирина — и отец — граф Агний.

— Они ссорились перед случившимся?

Ирина изменилась в лице, и губы её побелели.

— Да, ссора была. Как вы…

— Очень похоже на борьбу людей, — Морен кивнул на изломанные остатки мебели. — От проклятых разрушений больше, ибо они сильнее. Почему вы решили, что это проклятый?

Ирина смерила его задумчивым взглядом.

— Его видели, — произнесла она по итогу. — А ещё весь дом слышал крики. Вой, от которого кровь стынет в жилах и тело перестаёт слушаться.

— Тогда, полагаю, он пробрался в комнату как-то иначе. Или, — Морен не стал юлить, — обратился прямо здесь. Вы знаете, кто это мог быть?

Ирина молчала. Бросив взгляд на дверь спальни, она подошла и закрыла её, для надёжности ещё и повернув ключ в замке. Только когда они остались одни, ограждённые от всего остального дома, она заговорила, обнимая пальчики одной руки другой, словно пыталась согреть их.

— Вы правы. То был мой отец. Они с мамой поссорились, он обратился и напал на неё. Я не хотела говорить об этом, поэтому солгала. Поймите, если кто-то узнает…

— …это ляжет пятном позора на вашу семью, — закончил за неё Морен. — Я понимаю. Потому и не стану болтать.

— Я слышала, говорить вам довольно трудно, — произнесла она.

Морен не стал разубеждать, искренне желая развеять её страхи.

— Я не словоохотлив, — заверил он. — Да и не в моих интересах рассказывать ваши тайны кому бы то ни было. Мне за это не платят. Моя работа — убивать проклятых.

Он видел такое довольно часто: один из членов семьи поддавался Проклятью, терял контроль над собой и убивал каждого, кто попадался ему на пути. Перестав быть человеком, он уже не различал, кто пред ним: любимый супруг, друг, родные дети — всё это не имело значения. Проклятый видел перед собой лишь мясо, которым можно набить брюхо, или того хуже — причину своего порока. При втором раскладе встречались разные исходы, но неизменным оставалось одно: выжившие вскоре жалели, что не погибли сразу.

— Однако чего именно вы хотите? — спросил Морен, зная, что принять решение необходимо прежде, чем он совершит непоправимое. — Родные редко просят о помощи, когда кто-то из семьи обращается в проклятого.

— И я бы не стала, — ответила Ирина. — Но его слышал весь дом. Пошли толки, и у меня не осталось выбора.

— Так что же?

— Я хочу, — произнесла она, вздёрнув подбородок, — слова её звучали властно, всё равно что приказ, — чтобы вы вернулись в Церковь и сообщили: проклятый, напавший на графа, пойман и убит. Искать его не нужно.

Морен долго и внимательно вглядывался в лицо Ирины, пытаясь угадать её мысли. Чем вызвана «просьба», он хорошо понимал, но, обежав глазами хрупкие плечи и тонкий стан, мотнул головой.

— Нет. Я не могу так поступить. Раз это ваш отец, он может вернуться и за вами.

Графиня побелела. Вид у неё был такой, словно она получила пощёчину: полный непонимания растерянный взгляд и губы, которые прошептали:

— Вы отказываете мне…

Но уже через мгновение она взяла себя в руки, прикрыла веки, глубоко вдохнула и вернулась к надменному образу, сказав как ни в чём не бывало:

— Я заплачу́.

— Не стоит, — ответил Морен. — Пока жив, он будет убивать. Дворян ли, крестьян — неважно. Погибнут люди. Я не могу этого допустить.

— Хорошо, — бросила она с неохотой. — Что же вы намерены делать?

— Подробнее расспрошу вас, поговорю со слугами… Осмотрю усадьбу и окрестности, съезжу в ближайшие поселения. Мне нужны сведения, так что впредь вы должны быть честны со мной.

Ирина колебалась, но всё-таки кивнула.

— Вы должны сообщать мне, — продолжил Морен, — обо всех происшествиях в округе. Если кто-то из крестьян придёт к вам и скажет, что лиса утащила кур, я хочу немедленно знать об этом.

— Что ещё?

— Я понимаю, вы не хотите его смерти, — начал он осторожно, — но проклятого нельзя сделать человеком.

— Вы ошибаетесь. — В её глазах отразился холод, и холод же звучал в её словах, когда она произнесла: — Это чудовище заслуживает смерти. Я буду счастлива, если вы найдёте его и приведёте ко мне. Живым или мёртвым, мне уже всё равно.

— Как вам угодно, — протянул Морен неуверенно, невольно поражаясь столь резкой перемене. — Тогда расскажите, что произошло.

— Я услышала крики, — Ирина отвела взгляд. Ей хорошо удавалось скрывать эмоции, отчего казалось: рассказывает она о ком-то другом, незнакомом ей. — Сначала не обратила внимания. Родители часто ссорились — отец любил приложиться к бутылке, — и я решила, что всё, как обычно. Но в один момент крики стали… другими. Я покинула комнату и пошла к ним, тревожась о матери. Когда вошла, то увидела это чудовище, а матушка лежала в крови у его ног.

— Вы разглядели, как он выглядел?

— Нет. Было темно, мне стало страшно, я боялась смотреть на него и… — речь её стала беглой, порывистой. Осознав это, она замолчала. Подобрав слова, продолжила: — От ужаса я потеряла сознание. Когда очнулась, отца уже не было, а надо мной стоял Якуб и пытался привести меня в чувство.

— Якуб?

— Наш плотник. В тот час он чинил порог кладовой.

— Кто ещё, кроме вас, видел проклятого?

— Боюсь, что никто. Когда меня нашли, отец уже сбежал.

— Кто находился тогда в доме?

— Все, кто прислуживает в усадьбе. Я предупредила слуг, что могут возникнуть вопросы. Они всё вам расскажут.

— Хорошо. Я бы предпочёл сделать это прямо сейчас.

Ирина кивнула и закусила губу. В миг растеряв уверенность, она опустила взгляд и снова обняла пальчики одной руки другой.

— Может быть, отужинаете со мной? — предложила она робко. — Сейчас как раз должны подавать на стол.

Морен согласился, но преследуя собственные цели, — он надеялся расспросить Ирину в мирной и спокойной обстановке. Когда они уже покидали комнату, он вдруг остановился, бросил задумчивый взгляд на потёртый пол и спросил:

— Ваш отец обратился здесь?

— Да, — прозвучало уверенно. Но затем графиня призадумалась и добавила уже в растерянности: — Я… я не знаю. Я не видела самого превращения. Почему вы спрашиваете?

— Когда проклятый обращается, его тело корёжит и ломает изнутри, буквально рвёт на части. Остаётся много крови — тёмной крови. Здесь её нет.

Ирина содрогнулась, бледнея и отводя взгляд.

— Я не знаю, что вам сказать.

«Ну, хотя бы честно», — подумал Морен.

Когда они спустились в трапезную, большой обеденный стол уже накрыли на две персоны, хотя слуги ещё продолжали приносить блюда. Ирина махнула рукой на одно из кресел, указывая, куда следует сесть, а сама проследовала дальше и заняла место во главе стола. Гостю её надлежало расположиться напротив, и он счёл это даже удобным. Ведь так он мог следить за любой переменой эмоций на её лице.

— Вы ждали кого-то ещё или не допускали, что я откажусь? — спросил Морен, занимая отведённое ему место.

— Я надеялась, — ответила Ирина. — Простите мне сей каприз. Пару дней назад я потеряла родителей и ещё не привыкла ужинать в одиночестве.

Несмотря на горький смысл озвученных слов, держалась Ирина с хладнокровием и достоинством истинной дворянки. Но Морен ещё помнил, какой хрупкой и испуганной она предстала наедине с ним, и теперь видел в этом спокойствии искусную маску.

— Вам, должно быть, нелегко сейчас, — проявил он сочувствие, как умел.

— Легче, чем следовало бы, но тяжелее, чем я того ожидала. Я не любила отца, однако… — Она задумалась ненадолго, прежде чем продолжить: — Страшнее всего оказалось остаться одной. Теперь я могу надеяться лишь на себя.

— Расскажите мне о своём отце.

Когда он озвучил просьбу, Ирина рвала на кусочки бедро утки, что лежало у неё на тарелке, и Морен ясно увидел, как заострились движения её рук. Взгляд её тоже изменился: пасмурно-серые глаза потемнели, став похожими на грозовое небо.

— Об отце? — переспросила она. — И что же вы хотите знать о нём?

— Всё. Большинство не задумывается об этом, но за каждым проклятым стоит история. Что-то ужасное, что сделало его таким. Подавляемые эмоции, спущенный с цепи порок, боль, ненависть — причин очень много. К тому же проклятые сохраняют в себе больше человеческого, чем принято думать. Они остаются там, где жили, часто у них проявляются те же привычки или любовь к каким-то вещам. Матери, ставшие ночницами из-за потери ребёнка, воруют чужих детей. Крестьянин, что всю жизнь взращивал пшеницу, поддавшись Проклятью, может стать полуденником и продолжить оберегать эти поля. Мавки и русалки до конца дней мстят тем, кого считают повинными в своём горе. Дабы выследить вашего отца, я должен понимать, почему именно он стал проклятым и куда мог пойти.

— Скорее всего, в местный кабак! — Ирина произнесла это громче, чем сама того хотела. Румянец тронул её щёки, она потупила взгляд и продолжила уже спокойнее: — Мой отец любил выпить, порой без меры. Даже не представляю, что ещё вам рассказать о нём.

— Может, он был увлечён женщинами?

— Если это и так, мне о том ничего не известно. Голову отца занимали только две вещи: как бы выпить и где бы похвастаться своим титулом. Отец очень гордился тем, что является графом. Будто это его заслуга…

— Что вы имеете в виду? — искренне удивился Морен.

— Мой прадед был зодчим. Одним из тех, кто строил города и церкви после Сумеречных лет. За что и получил графский титул, земли и эту усадьбу, — она обвела комнату раскрытой ладонью. — Как вы понимаете, к заслугам своего деда мой отец не имеет никакого отношения.

— Когда я ехал сюда, то видел яблоневые сады и несколько крестьянских поселений. Всё это принадлежит вам?

— Верно.

— Богатый край и богатый подарок. Если ваш отец всё время пил, кто же тогда занимался хозяйством?

— Я, — без хвастовства ответила Ирина. — Пока дедушка пребывал в добром здравии, за крестьянами и всеми работами следил он. Будучи маленькой, я часто бегала за ним хвостиком, училась и помогала ему, чем могла. Всё, лишь бы не оставаться дома рядом с пьяным отцом. Потом этим занялась матушка, — Ирина опустила взгляд, словно бы стыдилась своих воспоминаний, и продолжила значительно тише: — Когда она… хворала после отцовских гуляний, я делала всю работу одна. Больше было некому. Вы приехали очень удачно, только что прошёл Яблочный Спас. Обязательно загляните в сады и отведайте наших яблок. Лучше их вы не найдёте во всей Радее, не говоря уже о том, как это красиво.

— Из-за чего ваши родители могли поссориться в тот вечер? — перебил её Морен, желая направить разговор в верное русло.

— Был бы повод! — воскликнула Ирина, не скрывая сарказма. Как только разговор заходил о графе, голос её становился звонче и холоднее, точно обнажённая сталь. — Иногда отца хватала горячка и он видел то, чего не существовало. Однажды в пьяном угаре он пришёл к матери и обвинил её в том, что она изменяла ему с его другом. Мол, он сам ему рассказал. Всё бы ничего, да только тот умер больше десятка лет назад. Я хорошо помню, как они веселились на масленичную неделю. Друг его упал с лошади и сломал себе шею.

— И ваша мать спокойно это сносила?

— А что ей оставалось? — хмыкнула Ирина. — Он был графом и владельцем богатых земель. Матушка же — дочь купца, о чём отец очень любил напоминать. Мол, он вытащил её из нищеты и грязи, позволил стать частью знатного рода. Провалился бы этот род вместе с ним.

— Она могла уйти, вернуться к своему отцу.

— К человеку, который продал её в мужья этому скоту? — её глаза сверкнули злобой. — О-о-о, нет! Он бы никогда её не принял. Я помню, что матушка рассказывала о своём отце. Сама я его ни разу не видела, но она говаривала, что он только бранил её. Мол, если муж бьёт, значит, она неправильно ведёт себя. Непокорна, смеет перечить, плохо следит за хозяйством. Самое ужасное, что матушка соглашалась с ним, считала, что так и надо. Терпела отца… Дедушка пытался за неё заступаться. Он был единственным, кого отец слушался, и лишь при нём он хоть как-то сдерживал себя. Потом дедушки не стало, и отец пустился во все тяжкие.

— А вас отец также бил?

— Да. Бывало.

Что-то нехорошее отразилось в её глазах. Хладнокровие графини — публичная игра, Морен это прекрасно понимал. Но под её взглядом ему становилось не по себе, точно он чувствовал опасность, исходящую от этой девушки.

Тема та была чертой, за которую не следовало заходить.

— Лучше расскажите мне о себе, — попросила вдруг Ирина. — Как много историй о вас правдивы?

— Смотря какие истории вы слышали.

— Говорят, ваша кровь черна, как у нечисти. Это правда?

— К сожалению.

Морен не хотел говорить о себе. Вероятно, Ирина почувствовала это и со свойственной дворянам деликатностью перевела тему.

Графиня приказала выделить для него одну из комнат. Морен оставил там вещи, а после ужина, как и обещал, опросил слуг. К сожалению, плотника к тому часу уже не было в усадьбе, а другие мало что могли рассказать. Они, как один, твердили ровно то, что изначально поведала Ирина: нечистый пробрался в дом, никто его не видел, слышали только крики и вой. Оба супруга погибли, и похоронили их сегодня днём на рассвете.

— Мать-то Иришка в склепе упокоила, — поделилась с ним, качая головой, кухарка — женщина глубоко в летах, с красными, словно обожжёнными руками. — А вот отца на кладбище закопать приказала, прям как собаку.

— Что же, без могилы даже? — удивился Морен, но кухарка снова покачала головой.

— Да нет же! С гробом, могилой, всё как полагается. Да только на кладбище, а не в склепе! Неправильно это, граф он всё же. Как бы злым духом не пришёл.

— А гроб закрытый был?

— Закрытый, конешно! — она посмотрела на него с таким возмущением, словно он прямо при ней решил вызвать мертвеца с того света. — После твари той, там, поди, и живого места-то не осталось.

Но далеко не все в усадьбе оказались столь же словоохотливы. Многие девушки — а мужчин в услужении у Ирины практически не нашлось: лишь конюх да овчар, жившие в пристройке, — прятали глаза, когда Морен заговаривал с ними, словно боялись, что он их проклянёт, если взглянуть на него. Некоторые извинялись, скупо и спешно отвечали на вопросы, а затем убегали, ссылаясь на неоконченную работу. Его сторонились, слуги не желали находиться с ним в одной комнате, но и нарушить приказ графини никто не осмелился.

Лишь один разговор показался ему примечательным. Уже перед самым отходом ко сну он заметил молодую девушку, что готовила постель для графини. Красивая простушка с веснушчатым носом и русой косой, уложенной в корзинку на голове. Морен не стал дожидаться Ирины и вошёл в её покои без спроса, чем изрядно напугал служанку. Обернувшись и увидев его, она вскрикнула от ужаса, хватаясь на сердце и округлый живот, который уже не могло скрыть просторное платье.

— Простите меня, — обратился к ней Морен, миролюбиво протягивая раскрытую ладонь. — Я не хотел вас пугать.

— Вы будто кот ходите, шагов не слышно. — Девушка тяжело дышала, пытаясь успокоить громко бьющееся сердце. — Вы точно человек?

Морен оставил её вопрос без внимания.

— Я бы хотел поговорить. Вы работали в прошлую ночь?

— Да. Но нельзя мне говорить с вами, — она замотала головой и опустила взгляд. — Работать нужно. Графиня браниться будет.

— Не будет. Я скажу ей, что вы говорили со мной, она дала своё позволение.

Девушка качнула головой, отказываясь. Смотрела она в пол и лишь иногда бросала на него любопытствующие взгляды, видимо, ждала, когда её отпустят. Морен вздохнул и решил испытать удачу ещё раз:

— Что вы помните из той ночи, когда погиб граф?

— Ничего не помню. Работала я. Протирала серебро в столовой. Его как раз отмыли после ужина, и я полотенцем сушила. Грохот был, крики. Ирина кричала, и граф Агний кричал, графиня… Потом, помню, вой был. Нечеловеческий, будто… не знаю. Вы такой, наверное, слышали, а я вот впервые… Так страшно стало. Будто птица кричит, да и не птица. Якуб наверх бросился, вы лучше у него спросите.

— Вы видели, как выносили тела?

Девушка побледнела и широко распахнула глаза, уставившись на него.

— Что вы, что вы! Мне так страшно стало, я, если бы и просили, не взглянула бы. Там столько крови было, еле избавились, меня то и дело тошнило.

— Вы отмывали комнату после случившегося? — удивился Морен.

Мысль о том, что убирать следы жестокой расправы заставили девушку в положении, казалась ему по-настоящему дикой.

Но та кивнула. Руки её дрожали, и она цеплялась за платье, чтобы унять их.

— Мне идти надо, графиня браниться будет.

— Там была другая кровь? Тёмная, нечеловеческая?

— Не было ничего! — служанка вскинула на него молящий взгляд. Глаза её заблестели, она дрожала, готовая вот-вот разрыдаться. — Пожалуйста, пустите, меня графиня наругает!

Морен отошёл в сторону, и та сбежала от него со всех ног.

Следующим днём он поднялся со слугами, приступив к поискам прежде, чем разбудили Ирину. Греясь в лучах утреннего солнца, Морен облазил всю территорию и крышу усадьбы. Почти до самого полудня он рыскал руками в траве, осматривал стены дома, заглянул в каждую пристройку, включая конюшню, и даже проверил растущие во дворе деревья. Но ни одной сломанной ветки и ни одной смятой травинки найти не удалось. Никаких отпечатков лап или борозд от когтей, а сухая, покрытая пылью земля говорила о том, что дождя не случалось уже давно. Даже ловчие псы не нашли бы, за что зацепиться. Граф словно бы провалился сквозь землю.

Закончив осмотр усадьбы, Морен оседлал лошадь и направился в ближайшие поселения. Ирина объяснила ему, где искать Якуба и как тот выглядит, и первым делом он решил навестить именно его. Край, принадлежащий роду Кременских, носил название Тихомирье. Бесконечно-зелёные просторы, укрытые солнцем, — вот каким он виделся Морену. Куда ни направь взгляд, всюду покачивалась на ветру высокая трава и, будто жемчужины да драгоценные камни, сияли в ней луговые цветы: ромашки и тысячелистник, клевер и шалфей, цикорий да васильки. Яблоневые сады, о которых говорила Ирина, пестрели вдали багряным и золотым, словно брызги краски на изумрудных листьях. Сердце замирало, стоило лишь представить, какая благодать здесь царила весной.

Слух о том, что графиня пригласила Скитальца, дабы защитить людей от проклятого, разошёлся быстро, но обернулся против Морена. Когда он въехал в селение, все уже попрятались по домам. Улочки словно бы вымерли, лишь в редких дворах ещё занималось хозяйством мужичьё: кто рубил дрова, кто распутывал рыбацкие сети, а кто точил серпы и косы. Никто его не гнал и не оскорблял, но провожали глазами с опаской и недоверием. Морен неспешно вёл лошадь по деревне, оглядываясь в поисках плотника, пока на глаза ему не попался старичок, мирно жующий смолу на крыльце дома. На пришедшего к ним чужака он не обратил никакого внимания, чем удивил и привлёк Морена. К нему-то он и направился, останавливая кобылу прямо у калитки.

— День добрый, — поприветствовал он старичка. — Я бы хотел поговорить с вами. Вы позволите?

Тот кивнул и сощурил опухшие глаза, вглядываясь в его лицо.

— Говори, коль начал. Чё б не поговорить. А ты чего в маске-то?

Похоже, старик не узнал его, либо никогда о нём не слышал. Морен улыбнулся.

— Я ищу нечисть, проклятого. Его видели в усадьбе Кременских пару дней назад. В эти дни в деревне не случалось ничего странного? Может, кто заприметил дикого зверя? Люди, животные не пропадали?

— Да нет, всё, как всегда. Лиса иногда в курятник заберётся да кур подушит, но куда ж без?

— В полях тоже спокойно?

— Ты чё, за полуденницей гоняешься? Спокойно у нас. Нечисти отродясь не было. Раз в год, может, забредёт какая тварь, да граф с ними быстро справляется, не церемонится…

— Чё ты мелешь?! — прозвучало с порога. Морен обернулся на голос — к ним на крыльцо вышла дородная женщина в цветастом платке, из-под которого выглядывали растрёпанные седые пряди. — Графа же нечистый убил! В дом забрался. И жену его утащил!

— Всё ты врёшь, женщина, — ощетинился старичок, демонстрируя тёмно-жёлтые зубы. — Опять мелешь, старая? Наслушаешься бабских сплетен и сама болтать начинаешь. Когда это нечисть в богатый дом забиралась? Чепуха это всё!

— Какие сплетни?! — искренне возмутилась женщина. — Ты посмотри, а! Давеча Иришка приезжала, сказала забыть, кто что в доме видел аль слышал, вот он с тех пор и твердит, как заговорённый: «Не было ничего!» — передразнила она мужа. — Его ж — окаянного — весь дом слышал! Медведь зимой и тот так не воет! Иришка ещё плотника позвать не успела — гроб сколачивать, а девки у реки уже шептались, что свещенника звать надобно, иначе никто работать туда не пойдёт. А лучше О-хот-ни-ков, — она выделила последнее слово, растянув гласные и произнеся его почти по слогам.

Старичок сплюнул под ноги, и женщина взбеленилась от гнева. С каждым словом её речь становилась всё громче и быстрее, пока слова не слились в неразборчивый шумный поток:

— А ты-то много знаешь?! Сидишь, как сыч, на своём крыльце, ни с кем дружбу не ведёшь, людей не слушаешь, упрямый, старый…

— Вы знали графа? — Морен мягко перебил её.

Женщина смерила его взглядом, но ответила:

— Знала, а то как же. Как хозяина и не знать-то?

— Вы можете рассказать мне о нём?

— Было бы чего. Знать мы его знали, но к нам он не захаживал. В лицо его всего пару раз видела, да и то по молодости. Раньше, бывало, напьётся да приедет в село посреди ночи девок портить. И ведь не откажешь же ему. Прошлый граф, отец его, себе такого не позволял. Вот Иришка часто заезжает, волнуется, спрашивает всего ли нам хватает.

— Вы про Ирину?

— Её самую, дочку его. Теперь уж она графиня, а? — её губы растянулись в полной довольствия улыбке, словно ей самой предложили перенять титул. — Раз в месяц всегда приезжает, спрашивает, как мы тут, со старостой общается. Если что нужно — лошадей, плугов иль тележку новую, — сразу всё достаёт.

Морен внимательно оглядел деревню вокруг. Сбор пшеницы уже миновал, и в каждом дворе покоились заготовленные на зиму стога сена. Чем вызвана такая забота о крестьянах, несложно понять — взамен они работали на хозяев имения в усадьбе, садах и полях, отдавая большую часть урожая. Морен и раньше бывал во владениях дворян, но этот край выглядел на порядок лучше, чем все остальные. Каждый дом ухожен, крепок и цел — ни одной покосившейся, пустой или подгнивающей хаты. На лугах паслись откормленные коровы, во дворах бегали куры и горделивые гуси, вокруг огородов — ровный забор, и почти у каждого порога высокие мальвы всевозможных цветов. О людях в Тихомирье заботились, и это сразу бросалось в глаза.

— Ваш муж сказал, — вернулся к разговору Морен, — что граф защищал имение от проклятых. Это правда?

Старик махнул рукой, отвечая сам:

— Да было б от кого защищать! Тихо у нас, мирно. Всю жизнь я здесь живу, и хоть бы один зверь забрёл к нам. Волков и тех нет, а ты говоришь проклятый!

— Так это не врут, получается? — шёпотом, точно боялась накликать беду, обратилась к Морену женщина. — Графа правда проклятый твой убил? Окаянный?

— Да. И я как раз ищу его. Не подскажете, где мне найти Якуба? Он работает плотником в усадьбе.

— И не только в усадьбе. Он и в деревнях чинит, коли мужик, как мой, непутёвый и сам починить не может. Он сейчас у Пруськи — ей свиньи забор разворотили, вот он его и чинит. А сама Пруська в садах, как и все наши девки. Сбор урожая нынче, не до болтовни им.

Морен поблагодарил их и направился к указанному дому. Ещё издали он заметил человека, которого и описывала ему Ирина. Крупный, широкоплечий мужчина с кустистой бородой и большими ручищами. Он вбивал колья будущего забора в землю и то и дело утирал со лба градом льющийся пот. Когда Морен спустился с лошади перед ним, он бросил на него быстрый взгляд и тут же побелел, как молоко.

— Якуб? Могу я поговорить с вами?

— Вы Скиталец, да? — спросил он заплетающимся языком. — Иришка говорила, что в Церковь обратится, но мы Охотников ждали. Вы на Охотника не похожи, на него похожи…

— Я и не Охотник, вы правы. Но Церковь направила меня, — терпеливо ответил Морен, хотя у него самого сводило скулы — он не любил говорить, что работает на Церковь, хотя именно за это Церковь ему и платила. Да и люди охотнее ему верили и меньше боялись, когда слышали, что он пришёл по воле Единого Бога, а не по обещанию звонкой монеты.

Якуб утёр лоб фартуком, сложил в его карманы инструменты и вытер грязные от земли руки о собственные штаны.

— Вы пришли про окаянного спрашивать, да?

— Да. Вы его видели?

— Не видел я его. Когда в спальню вошёл, не было уже там никого. Окно разворочено, да Иришка без сознания лежит. И Мирина — графиня то бишь — на полу умирала. Лицо когтями разодрано. Крови столько было…

Он то и дело отводил глаза, не глядел на Морена прямо и запинался, не закончив мысль. Плотник был выше него почти на голову и вдвое крупнее в плечах, отчего смотрелся его страх весьма комично.

— А до того, как вы вошли туда? Слуги в доме говорят, что слышали крики.

— Дык были крики. Я в тот вечер пришёл порог чинить. Днём работы много было, пришлось вечером прийти — граф за такое не бранился. Хозяева ругались, крику на весь дом. Ну дык они часто ругались. Граф выпить любил, а как напьётся, Мирину поколачивал… — Якуб потупил взгляд, запоздало сообразив, что, возможно, не стоило говорить этого. — Мы привыкли, дык и не лезли. Да и как можно графу перечить? Ещё прикажет высечь… Значит, кричали они. А потом крики другие стали. Словно бы птица, но куда громче и противно так, — он поморщился. — У меня тогда аж уши заболели, настолько это громко было. Я никогда таких криков не слышал. Ну и… потом женщина кричала. Я уж не знаю кто: Мирина иль Иришка, не разобрать было, но видать, страшно ей стало. Здесь-то я и кинулся выручать. Других-то мужиков в тот час в доме не было, а бабы побоялись. А что дальше, я говорил уже. Одна Иришка живая осталась да кровь кругом.

— Мне сказали, что захоронили два гроба.

Якуб уверенно кивнул.

— Ну дык два.

— И никто не заметил, что второй гроб слишком лёгкий?

Взгляд плотника стал пустым, потерянным. Глаза словно бы заволокла прозрачная дымка, ничто не отражалось в них. Когда он пришёл в себя, то удивлённо спросил:

— А с чего им быть лёгкими? Я ж гробы делал.

Морен опешил. Тут-то до него и дошло. Ирина рассказала Церкви, что погибших было двое, и, только когда он вывел её на чистую воду, призналась, что лишь один. Разве не первой версии следовало придерживаться Якубу?

— Когда вы разговаривали с графиней в последний раз? — спросил его Морен.

— Сегодня. Она в сады направлялась, вот к нам и заглянула.

— Она отдавала вам какие-либо приказы?

— Велела рассказать вам всё.

Однако Морен больше не питал доверия к его словам. Он задал ему ещё несколько вопросов, уже касательно графа: каким тот был человеком, что любил и чем жил, попросил описать его характер и привычки. Но Якуб поведал ему ровно то же, что и Ирина.

— А как насчёт графини?

— Мирина-то? Дык она тихая была. Прям мышка. Что есть она, что нет. Порой в комнату зайдёт, а ты и не заметишь, пока не заговорит. Иришка в отца пошла — это у неё от него, как у волчонка, нрав.

Большего Морен от него не добился. Попрощавшись с Якубом, он обошёл ещё несколько домов, ища тех, кто согласится перемолвиться с ним хотя бы словом, но везде слышал одно и то же: нечисти здесь нет и отродясь не было. Край, которого не коснулось Проклятье Чёрного Солнца, уже сам по себе казался удивительным, но куда больше Морена беспокоило то, что первый появившийся за много лет проклятый немедленно провалился сквозь землю.

Ирину он нашёл в яблоневом саду. Собрав волосы в тугой пучок и закатав рукава простого траурно-чёрного платья, она собирала яблоки вместе с крестьянками: срывала их с ветки и бросала в плетёную корзину у своих ног. Когда Морен подъехал к ней, его рыжая кобыла зафыркала, дёргая головой, и ему пришлось спрыгнуть на землю, чтобы унять её. Ирина смотрела на неё с опаской и недоумением.

— Я ему не нравлюсь?

— Скорее ей не нравятся пчёлы, что летают в вашем саду.

— Так это девочка… Как её зовут?

— Никак. Я зову её свистом.

Морен подвёл кобылу к одной из яблонь и повязал поводья вокруг тонкого ствола. Та, немедленно забыв о страхах, потянулась мордой к наливным плодам, и Морен легонько хлопнул её по загривку, отругав, что нельзя брать чужое. Но Ирина сама достала яблоко из корзинки и подала его на раскрытой ладони. Лошадь отступила, с нервным фырканьем ударила копытом, но, принюхавшись, успокоилась и приняла угощение. Ирина лучезарно улыбнулась и осторожно погладила её шею.

— Странное решение, — произнесла она, продолжая их разговор.

— Мои лошади умирают чаще, чем мне бы того хотелось. Так я не привязываюсь к ним.

Ирина явно не знала, что на это ответить, и потому сменила тему:

— Вы что-нибудь нашли?

— Нет, и это меня беспокоит. Никто за пределами усадьбы не видел и не слышал его.

— И куда же он, по-вашему, мог деться?

— Могу лишь предположить, что он отрастил крылья.

Морен не лукавил, хоть и слабо в это верил. Проклятые, наделённые способностью летать, считались редкостью, но отнюдь не диковинкой. А вот Ирина оказалась поражена до глубины души.

— Такое возможно? — спросила она с удивлением.

Морен бегло глянул на девушек, что, стоя на приставленных к деревьям лесенках, прятались в тени ветвей и время от времени перешёптывались, наблюдая за ними.

— Давайте прогуляемся, — предложил Морен.

Они прошлись под сенью сада, уходя подальше от любопытных глаз. Ирина ступала рядом с ним тихая и задумчивая. Солнце играло на наливных боках красных, зелёных и медовых плодов, и аромат спелых яблок щекотал нос даже сквозь маску на лице Морена. Лето уже клонилось к завершению, но воздух не спешил становиться прохладнее и меж золотящихся к осени деревьев ещё летали бабочки и шмели. А впереди, за границей сада, открывался зелёный простор полей. Здесь властвовал ещё цветущий фиолетовый кипрей, и стрекот кузнечиков почти заглушал разговоры птиц. Когда они остановились, Морен первым начал разговор:

— Признаться, я начинаю думать, что проклятого никогда и не было.

Ирина округлила глаза.

— Зачем же мне тогда звать вас?

— Вы мне скажите.

Она хмыкнула.

— Куда проще было бы солгать, что в нашу усадьбу пробрался вор и убил родителей. Но крови было слишком много, и тела… — Ирина не закончила, прикрыла глаза и мотнула головой, прогоняя наваждение воспоминаний. — Человек на такое не способен.

— Полагаю, тут вы правы. Но местные говорят, у вас нечасто бывают проклятые.

— Они не солгали, но это не моя заслуга. Дед ещё при жизни заключил договор с местной епархией. Мы поставляем им часть урожая, а взамен они раз в сезон отравляют к нам Охотников. Те прочёсывают лес, поля и деревни, убивают не только нечисть, но и диких зверей, если считают, что те могут навредить людям. Ну, а заодно бандитов и разбойников.

— Почему же вы не обратились к ним, когда всё случилось?

— Почему же, я обратилась. В Церковь. Я не вдавалась в подробности, лишь попросила прислать кого-нибудь, кто сумеет сберечь тайны моей семьи и не продаст их за звонкую монету. Я не просила о вас. Признаться, я была уверена, что истории о Скитальце лишь выдумка. Страшные сказки, которыми пугают детей перед сном.

— Отчасти это действительно так.

— Тогда как же вы оказались здесь?

— Я проезжал мимо. Меня попросили об услуге.

Немного помолчали. Морену хотелось спросить ещё об очень многом, но он не спешил, не желая давить и надеясь получить ответы более мягким способом. А ещё он чувствовал, что Ирине необходима поддержка. Потерять родных и остаться одной во главе столь большого края просто не могло быть легко. Когда с её лица спадала маска гордости, она казалась Морену очень и очень хрупкой.

— Вы правда думаете, что Проклятье могло дать ему крылья? — спросила она вдруг, преодолевая робость.

Морен кивнул.

— Да, такое случается. Многие, кто слышал вой проклятого в ту ночь, говорят, он был похож на крик птицы. Полагаю, ваш отец стал сирином.

— Кем?

— Это такой вид проклятых. Я мало что о них знаю, так как встречаются они крайне редко. Правда, прежде считалось, что ими становятся лишь девушки.

— Девушки? — удивилась Ирина. — Но мы говорим о моём отце…

Морен не дал ей закончить:

— Я не знаю наверняка, что пробуждает в сиринах Проклятье. Поэтому не могу утверждать, что для мужчины стать одним из них невозможно. Скажу лишь, что я таких не встречал.

Ирина молчала. Морен же наблюдал за ней, ожидая, на какие мысли наведут её его слова. Но, закончив размышлять, она невесело усмехнулась и произнесла с горечью:

— Как иронично. Знаете, я всю жизнь ощущала себя птицей в клетке. Мечтала вырваться из этого плена, улететь прочь отсюда. А теперь вы говорите… — она не закончила мысль и отвернулась. Взгляд её был направлен вдаль, туда, где высокая трава, казалось, соприкасается с небом. — Неправильно так говорить, но с его смертью я ощутила свободу.

Морен сразу же понял, о ком речь.

— Странно, что отец не выдал вас замуж.

— О-о-о, поверьте, он пытался, — её голос стал грубее. — И неоднократно. Но я умело отваживала от себя женихов. Я всегда хотела большего, чем уготованная мне участь рабыни при тиране-отце, а затем и муже. Наверное, это большее я и получила в виде обязательств перед моими людьми и землями.

— У вас прекрасные сады. И всё Тихомирье просто чудесно.

Ирина тепло улыбнулась ему.

— Спасибо. Ваши слова много значат для меня.

Но затем она отвела взгляд и лицо её вновь застыло надменной маской.

— Найдите убийцу моей матери, — произнесла она холодным, будто бы чужим голосом: — Я не за разговоры вам плачу.

Отдав приказ, графиня ушла прочь, оставив его одного на краю сада. Неозвученный вопрос, с которым Морен и приехал к ней, так и остался висеть в воздухе. Из травы, привлекая его внимание, вспорхнул рябой воробей. Заливаясь звонким чириканьем, он полетел над полем, и на его зов откликались и поднимались собратья. Вместе они унеслись куда-то вдаль шумной разнопёрой стаей.

До ночи Морен осматривал местность, объехав все поселения Тихомирья, и даже наведался в парочку корчем, не особо рассчитывая на успех. Расспрашивал много, хоть и немногие соглашались разговаривать с ним, но всё, что удалось собрать по крохам, — так это лишь слухи да пьяные байки. Кто-то утверждал, что слышал нечистого по ночам, но задолго до случившейся трагедии, кто-то умолял его посмотреть проеденного лишаем пса, будучи уверенным, что это и есть Проклятье, а кто-то клялся, что молодая соседка по ночам превращается в упырицу и пьёт молоко у коров. Несколько мужиков уверяли его, что видели окаянного своими глазами, но пока один описывал его как быка с рогами и хвостом, второй клялся, что верхняя часть тела у того человеческая, а нижняя, как у барана. Морен слушал, вежливо кивал, благодарил и удалялся, но всё равно остался врагом в глазах местных пьянчуг, потому что отказался платить за их выпивку в счёт полученных сведений.

В усадьбу он вернулся уже на закате. Ирина, как и накануне, пригласила его отужинать. Когда он вошёл в трапезную, она мерила шагами комнату, так и не притронувшись к кушаньям.

— Вы боитесь оставаться одна? — прямо спросил Морен, оглядывая накрытый стол и уже подостывшую еду.

— Нет, что вы, совсем нет, — она натянуто улыбнулась. — Просто хочу послушать, что вам удалось узнать.

Морен смерил её взглядом.

— Никто из живущих поблизости не видел проклятого. Ни вашего отца, ни любого другого. Следов тоже нет. Я осмотрел землю вокруг дома, крышу, поля, окраины лесов, деревни. Ничего нет.

— Но я слышала, как девушки в садах судачили, будто бы видели его, — Ирина произнесла это на одном дыхании, словно цеплялась за спасительную нить.

— Да, мужичьё в корчмах говорит о том же, но каждый описывает его по-своему. Они не могут сойтись даже в том, были у него рога или нет, не говоря уже о чём-то большем. Это лишь байки, хвастовство.

Ирина опустила голову и зашагала по комнате. Взгляд её задумчиво блуждал по мебели и стенам. Морен не мешал ей, но она и не подумала забывать о нём и, не поднимая глаз, махнула рукой на стол.

— Садитесь. Отужинайте со мной.

— Я не голоден.

— Прошу.

Морен уступил, Ирина тоже заняла своё место, но к еде не притронулась. Поразмыслив ещё немного, она крикнула слугу и попросила принести им горячего мёду. Ненадолго, но они остались одни, и Ирина обратилась к Морену:

— Так… что вы думаете? То был обычный зверь? Но как же погром, звуки?

— Нет, я верю, что проклятый был, — ответил Морен. Он смотрел на графиню пристально, не сводя глаз, следя за её реакцией на свои слова. — Я не верю, что он всё ещё жив.

— Что вы хотите этим сказать?

— С вашего позволения… Я бы хотел вскрыть могилу вашей матери.

Повисла тишина. Ирина смотрела на него, как на чужого, ворвавшегося к ней в дом: со страхом и неверием в происходящее. Затем в глазах её вспыхнуло возмущение, перерастающее в гнев, пришедшие вместе с осознанием, о чём именно он попросил.

— Это какой-то абсурд, — воскликнула она. — Невозможно!

— Вы сказали, что потеряли сознание, когда увидели чудовище. И хоть, по вашим словам, Мирина тогда ещё была жива, в страхе вы могли что-нибудь напутать. Воспоминания могли перемешаться.

— К чему вы клоните? — Щёки её багровели с каждым его словом.

— К тому, что кто-то убил проклятого после того, как вам стало дурно. Если трансформация ещё не была завершена…

— При чём тут моя мать?!

— При всём уважении, — Морен говорил мягко, не повышая голос, в противовес графине. — У вашей матери куда больше причин, чтобы стать проклятой, чем было у вашего отца. Знаете, почему в Тихомирье настолько спокойно? Потому что Проклятье не трогает тех, кто доволен тем, что имеет. Его пробуждают сильные чувства и желания, бесконтрольные пороки и эмоции. Похоть и алчность, горе и гнев, страх, но чаще — ненависть. Можно прожить жизнь мерзавцем, но так и не переступить черту, или годами терпеть из праведности и однажды сломаться.

— Тогда как вы объясните отсутствие тела?

— Она могла пожрать его. Или разорвать так…

— Довольно! Замолчите!

Ирина вскочила с места — ножки её стула проскрежетали по дереву, будто ставя точку в разговоре. Она тяжело дышала, прожигая его глазами, а Морен отвечал ей терпеливым спокойствием. Но, несмотря на внешнее хладнокровие, сердце его билось в груди, как во время схватки.

— Я приказываю вам, — произнесла графиня, чеканя каждое слово, — забыть об этом разговоре и об этой идее.

— При всём уважении, вы не можете мне приказывать.

Ирина отпрянула, точно получила пощёчину. Неужели прежде ни один мужчина не отказывал ей? Глядя на её красоту, Морен отчасти понимал их. Графиня прикрыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов и окончательно взяла себя в руки.

— Что вы хотите увидеть, вскрыв могилу? — спросила она сдержанно.

— Следы трансформации. И, по возможности, я бы хотел вскрыть её тело, чтобы найти остатки вашего отца.

— Это уже слишком, — произнесла Ирина дрожащим голосом. — Я вам не позволю!

— Поймите и вы меня. Следов проклятого нет. Либо он мёртв и вы похоронили его, либо его никогда и не было.

Глаза Ирины широко распахнулись. Руки её дрожали от гнева, как и голос, когда она произнесла:

— В чём вы обвиняете меня?!

— Я не обвиняю…

Что-то тяжёлое с грохотом и треском ломающегося дерева рухнуло в коридоре. Ирина скривила аккуратный носик и кинулась на шум, то ли позабыв про Морена, то ли воспользовавшись шансом прекратить их спор. Морен поспешил за ней.

Та самая служанка, что носила в себе ребёнка, сидела на коленях наверху лестницы, а перед ней лежал портрет, наполовину укрытый чёрной тканью. От падения резная рама развалилась, и девушка тщетно пыталась соединить разошедшиеся углы. Руки её дрожали, как и тонкие плечи, а стоило ей увидеть Ирину, как по щекам немедленно побежали слёзы.

— Пожалуйста, простите меня!

— Что здесь происходит?! — жёстким тоном прервала Ирина её мольбы, приблизившись к картине.

— Я лишь хотела протереть пыль.

Ирина схватилась за полотно и дёрнула его на себя так резко, что случайно ударила служанку по щеке. Та всхлипнула, прикрывая ладонями краснеющую кожу, пока графиня кричала на неё:

— Я приказала его занавесить! Никто не просил тебя к нему лезть!

Морен же не мог отвести глаз от портрета. На нём был изображён мужчина, которого он никогда не видел при жизни, но в котором, даже в мельчайших деталях, угадывалось феноменальное сходство с дочерью. Тот же серо-голубой оттенок радужки, те же высокие скулы, те же родинки на щеке и белоснежная кожа, оттеняемая пепельно-тёмными волосами. У него они так же вились, и аккуратная чёлка падала на большие, как и у Ирины, глаза, обрамлённые пушистыми ресницами. Граф был очень красив, но его красоту портили надменный взгляд и приподнятый в презрении уголок губ. Художник отобразил их столь искусно, что впору было поверить, что это зеркало и отражение живого человека в нём.

— Найди кого-нибудь из мужчин и уберите его с глаз долой! Его и все остальные! — Ирина продолжала кричать, размахивая полотном перед лицом служанки.

— Но ваша матушка… — пролепетала та, но немедленно умолкла, стоило графине замахнуться вновь.

— Не смей даже заикаться о ней!

— Ирина.

Морен лишь позвал её по имени тем же мягким и спокойным тоном, каким всегда обращался к ней, но это подействовало. Графиня замерла, грудь её тяжело вздымалась, но краска ярости медленно отливала от лица, возвращая ему прежнюю белизну.

Взмахнув рукой, она одним движением накрыла лежащий на полу портрет тканью и быстро зашагала прочь, дальше по коридору. Морен помог подняться служанке — та продолжала держаться за щёку, даже когда он потянул её за локоть, но уже не всхлипывала.

— С-спасибо, — произнесла она, запинаясь и не решаясь взглянуть на него.

— Как часто графиня поднимает на вас руку?

— Раньше — никогда. Но после смерти отца она только и делает, что кричит на меня.

Морен решил, что дал Ирине достаточно времени, и поспешил за ней. К своему удивлению, он нашёл её в покоях родителей. Она расхаживала из угла в угол, и каблучки её громко стучали по дереву, а пальчики рук стискивали друг друга.

Едва Морен вошёл в комнату, она вскинула на него глаза и тут же стыдливо отвела их, спешно заговорив:

— Пожалуйста, простите меня за эту сцену. Вы не должны были увидеть её. Я не знаю, что на меня нашло.

— Всё в порядке. Я понимаю, вам нелегко пришлось.

— Нет, не понимаете! — повысила она голос. Но тут же замялась, испугавшись собственного гнева, и плечи её опустились.

Морен не в первый раз замечал эту перемену. Когда кто-то упоминал графа Агния, Ирина точно преображалась. Вся присущая ей мягкость исчезала, движения становились резче, а нежность голоса сменялась ледяной сталью. Ирина пыталась казаться гордой, надменной и непоколебимой, но то и дело из-под маски проступала нежная и хрупкая девушка, едва они оставались одни. И лишь при упоминании графа эта маска становилась её истинным ликом. Сколь же, наверняка, горько ей было осознавать, что именно в моменты ярости она походила на отца как никогда сильно.

— Откуда вам знать, — заговорила она едва слышно, — каково это — жить в постоянном страхе? Вздрагивать от шагов в коридоре, скрипа дверей, цепенеть при звуках его голоса? Бояться собственного имени, произнесённого им? Бояться и надеяться, что сегодня он пойдёт к матери, а не ко мне.

Морен не считал нужным переубеждать её.

— Вы скрываете за полотнами не зеркала, верно?

— И их тоже.

Ирина вновь заходила по комнате, уже куда медленнее, явно успокаиваясь. Взгляд её блуждал, она смотрела куда угодно, но только не на Морена.

— Ваша мать, — начал он осторожно, — могла поддаться Проклятью, желая защитить вас.

— Нет, — отрезала Ирина, не дослушав. Но затем взгляд её стал мягче, как и голос, когда она произнесла почти что шёпотом: — Я не хочу осквернять её могилу.

— Но наверняка хотите сохранить о ней добрую память. Позвольте убедиться, — Морен настаивал, но делал это так мягко, как умел, — в первую очередь себе, а не мне, что Проклятье не коснулось её.

— А если следов трансформации нет?

— Тогда я осмотрю повреждения тела, чтобы лучше понять, что её убило.

— Хорошо, я поняла вас, — ответила она покорно. Закусив губу, поразмыслила немного и добавила: — Если я откажусь, вы уедете?

— Да. Если следов проклятого нет, то и мне здесь нечего делать. Разве не этого вы хотели?

— Хотела… — протянула она неуверенно. — А если её убил проклятый?

— Тогда я останусь здесь до тех пор, пока он не проявит себя. Всегда есть шанс, что я ошибаюсь, не хочу рисковать.

Морену показалось, что в глазах Ирины отразился страх. Но уже через мгновение она отвернулась от него, продолжив вышагивать по комнате.

— Хорошо. Но у меня будет условие, — произнесла она тоном, не терпящим возражений. — Я хочу присутствовать, так что вам придётся всё делать вечером, ближе к закату. Днём я буду занята. Вам придётся дождаться меня.

Морену ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Следующим утром он вновь осмотрел спальню погибших. Разломанную оконную рану, чтобы спасти от холода близлежащие комнаты, занавесили одеялом, но в остальном в ней не изменилось ничего, кроме осевшей пыли. Морен надеялся найти хоть что-нибудь, что мог пропустить в прошлый раз, но тщетно. Точно так же он перепроверил крышу, землю под окнами, территорию усадьбы и все комнаты. Последние осмотрел уже в поисках тёмной крови, чтобы удостовериться, что проклятый действительно обратился в доме, но и здесь остался ни с чем.

— Что-то не так, — снова и снова бормотал он себе под нос, наблюдая издали за работой прислуги. Но дом графа продолжил жить своей жизнью после «кончины» хозяина, как ни в чём не бывало.

Так Морен убивал время до вечера. Он хотел ещё раз расспросить служанку Ирины, но так и не поймал её: едва завидев его издали, девушка убегала, точно боялась, что графиня заругает за разговоры с ним. Ирина же покинула усадьбу ранним утром и вернулась только под вечер, сразу же постучавшись в комнату Морена.

— Я освободилась, — сообщила она, не переступая порога выделенной ему спальни. — Можем идти.

Со смерти графа и его супруги ещё не прошло три дня — срок этот истекал после полуночи, ближе к рассвету, — но пока они спускались по лестнице, Морен наблюдал, как служанки убирают с картин и зеркал чёрные полотна, приводя комнаты в порядок. Когда же под стянутой тканью обнаруживался портрет, его снимали со стены и уносили куда-то.

— Я приказала навести порядок в спальне моих родителей, — обратилась к нему Ирина, заметив, куда именно направлен его взгляд. — Мне доложили, что сегодня вы вновь осматривали её, и я решила, что больше нет смысла хранить следы былого.

— Вы правы.

— Всю мебель оттуда выкинут, окно заменят уже завтра. Не хочу, чтобы хоть одна вещь в доме напоминала о произошедшем. Я хотела, чтобы картины убрали ещё вчера, но потом поняла, что погорячилась… и дала слугам возможность отложить это дело до следующего дня. Всё же мне бы не хотелось, чтобы они по ошибке сняли ткань и с зеркал.

— Разве выжидать принято не три дня?

— Верно. Но я не хочу ждать так долго.

Морен промолчал. Казалось, случившаяся накануне сцена сильно повлияла на Ирину и теперь она пыталась очиститься. Даже её платье больше не было траурным: вновь чёрное, но украшенное золотыми и красными нитями да рубиновыми бусинами в вышивке. Они красиво сверкали в лучах исчезающего солнца, которое беспрепятственно пробивалось в дом, освещая его оранжевым и алым. Когда со стен сняли чёрные ткани, комнаты словно наполнились воздухом и светом, а с ними и жизнью. Даже Морен ощущал, сколь легче ему дышится.

Они только и успели, что спуститься, когда на порог усадьбы ворвался запыхавшийся Якуб.

— Графиня! Нечистый! — прокричал он, цепляясь за дверь и пытаясь отдышаться. — В амбаре! Я прям из села, мужик туда прибежал, говорит, еле ноги унёс.

— Что же вы стоите? — Ирина вскинула осуждающий взгляд на Морена. — Вы обещали мне поймать его! Так делайте свою работу.

— Да, разумеется.

Морену не нравилось происходящее. Якуб не выглядел напуганным, когда говорил о проклятом, а глаза его были пусты, словно подёрнутые хмельной дымкой. Но выпивкой от него не пахло, и Морен кивнул ему, выражая готовность ехать немедленно. Якуб кинулся во двор, не оборачиваясь. Морен же оглянулся на графиню, но не успел встретиться с ней глазами — Ирина уже направилась в глубь дома по своим делам.

К тому моменту, когда они добрались до зерновых амбаров, солнце скрылось уже окончательно и миром завладевали сгущающиеся сумерки. Якуб остановил свою пегую лошадь, когда они ещё даже близко не подошли, и указал на закрытые двери амбара.

— Тама тварь. Внутри она. Я ближе не подойду.

Взгляд его всё ещё оставался пустым, но делать выводы Морен не спешил — не так хорошо он знал этого человека, вполне могло статься, что Якуб просто-напросто плохо видел. Однако происходящее нравилось Морену всё меньше, и он позволил обстоятельствам вести его за собой, только чтобы посмотреть, что произойдёт дальше. Спустившись с лошади, он отдал Якубу поводья и вытянул из ножен короткий меч.

— Не пускайте никого внутрь, пока я не выйду, — предупредил он плотника.

Пока они были в пути, Якуб рассказал ему: мужики, возвращавшиеся мимо амбаров в село, услышали шум. Заглянули внутрь, увидели его, да и бросились наутек сломя голову. Но притом двери амбара не остались распахнуты настежь — убегая, кто-то прикрыл их и лишь засов опускать не стал. Вряд ли перепуганное мужичьё озаботилось бы тем, чтобы проклятый не сбежал, пока Якуб или кто другой из деревни не приведёт подмогу. Происходящее нравилось Морену всё меньше и меньше.

Закрома встретили его тишиной и теменью — даже голуби, обычно выбирающие хранилища зерна своим уютным домом, не вспорхнули к потолку при его появлении. Вероятно, их, как и людей, распугал тот, кто должен был ждать его внутри. Морен ступал тихо, мягко, не создавая шорохов, пристально вглядываясь в окружающую его серость. В сумерках всегда видно хуже, чем в самой непроглядной тьме, но ещё было слишком рано, чтобы заходящее солнце сгустило краски до черноты. Глаза не хотели привыкать к меняющемуся освещению, да и его собственное Проклятье никак не пробуждалось. Потому что Морен не боялся темноты, а больше здесь бояться было нечего.

Он вслушивался, всматривался, ждал… Но ничего не происходило.

«Неужели ушёл?» — стоило подумать об этом, и один из мешков зерна рухнул наземь, просыпая своё содержимое. Морен живо обернулся на звук — всего в пяти шагах от него, мешок не мог упасть сам, значит, проклятый подобрался очень близко. Почему же он до сих пор не чувствовал страха, почему до сих пор не чувствовал его?

С другой стороны зашуршало, привлекая внимание, но когда Морен перевёл взгляд, то увидел лишь хвост, скрывшийся в тени ларей. Тварь кружила вокруг него, не решаясь напасть, выжидая. Морен поднял ногу и пнул туго набитый мешок. Ему не хватило сил, чтобы опрокинуть его и стоявшие за ним, но он поднял шум, вспугнувший зверя. Тот выпрыгнул из своего укрытия, стремглав перебравшись в другое. Морен и разглядеть его толком не успел, лишь отметил, что проклятый не крупнее здоровой собаки.

«С таким проблем не возникнет».

Он свистнул, привлекая внимание твари, и громко обратился к ней, осторожно ступая ближе:

— Выходите! Если вы разумны, мы можем поговорить.

Ответа не последовало. Но когда Морен подошёл достаточно близко и до мешков, за которыми затаился проклятый, осталось лишь несколько шагов, раздалось рычание. Зверь предупреждал, что к нему подходить не стоит. Ещё шаг, и он выпрыгнул из своего убежища прямо на Морена.

Белёсые клыки распахнутой пасти целились точно в лицо. Морен ударил мечом — острое лезвие, наточенное так, чтобы рубить кости, полоснуло проклятого по верхней челюсти. Тварь пронзительно взвизгнула и завалилась набок, перекувыркнулась и поднялась на лапы. Верхняя челюсть осталась лежать на земле, а проклятый поднял на Морена обрубок морды, скуля и задыхаясь от боли.

У Морена же перехватило дыхание. Перед ним был не проклятый, а обыкновенный пёс. Глаза его не горели в темноте, а сердце рядом с ним не билось в неистовстве. Разве что колотилось в ужасе от осознания произошедшего. Прикрыв на миг глаза, Морен замахнулся мечом, вкладывая в рубящий удар всё своё бессилие. Милосерднее было добить пса, и именно это он и сделал. Меч отсёк собачью голову, и скулёж наконец-то затих.

Амбар погрузился в тишину. Солнце к этому часу окончательно скрылось, утянув за горизонт последние лучи, и глаза Морена медленно привыкали к темноте. Проведя ладонью по лицу, пытаясь привести себя в чувство, он взглянул на убитое им животное и обомлел. Пса словно бы обмакнули во что-то вязкое — чёрная смоляная дрянь, под которой и шерсти-то не видно, — а сверху осыпали вороньими и куриными перьями. На передние когти нацепили железные крючья, что значительно удлинило их, но вряд ли самому псу было удобно с ними. Всё это походило на какой-то подлог, и Морен прекрасно знал, кто его устроил.

К горлу подкатил гнев. Выругавшись, он швырнул меч на землю, бросив в сердцах:

— Она издевается!

Это не могло быть простым совпадением. Неужели его принимали за ребёнка, которого можно обмануть трюкачеством с монеткой?! Даже если и так, он сам в этом виноват, потому что поддакивал, делая вид, что верит каждому слову графини. Но, как бы то ни было, сейчас он по-настоящему разозлился.

Его терпению пришёл конец. Больше он не собирался терять время, отплясывая под чужую дудку.

Морен вернулся в усадьбу, только когда минула полночь. Перемазанный в земле, оставляя за собой грязные следы и комья глины, он направился прямиком в покои Ирины. Ему было наплевать, что в такой час она, скорее всего, глубоко спит. Но когда он поднялся по лестнице, то услышал разговор или, точнее, женский голос, который звенел от гнева. В одной из комнат что-то разбилось, и Морен поспешил на звук.

Со стен уже сняли большинство картин, и остались лишь те, на которых были изображены незнакомый Морену темноволосый мужчина да маленькая девочка в пышных платьях. Ни одной картины, ни одного портрета графа Агния или его супруги так и не попалось ему на глаза. Только маленькая Иришка да, вероятно, её дедушка, на некоторых картинах сжимающий плечо своей некогда живой супруги, улыбались ему с портретов.

Дверь в покои Ирины была приоткрыта. Оттуда лился слабый свет и раздавались голоса, что и привлекли Морена. Решительно толкнув дверь, он ворвался в комнату, сжимая рукоять меча, пока ещё таящегося в ножнах.

Ирина стояла у постели в своём чёрном платье, не успев даже причёску распустить ко сну, и истошно кричала на служанку. Всё ту же, чьё имя Морен так и не узнал, но которую невозможно было спутать с другими из-за округлого живота. Та сидела на полу у ног графини и, пытаясь закрыться ладонями, стенала:

— Прошу вас… Ваш отец…

— Держал тебя только потому, что ты раздвигала пред ним ноги!

Ирина замахнулась. Морен поймал её руку и сжал, отводя назад. Вот только ему едва удавалось сдерживать её: в этой хрупкой девушке проснулась невиданная сила, и она крепла тем больше, чем сильнее он сжимал её кисть.

— Что вы делаете? — спокойно спросил её Морен, заглядывая в глаза.

Сердце его неистово билось, точно он только что вступил в бой.

— Она отказалась набрать мне ванну! Сказала, что не хочет таскать воду, потому что носит в себе выродка!

— Я всего лишь попросила вас! — служанка зачем-то подала голос, срываясь на истеричный крик.

Морен опустил на неё взгляд. Глаза девушки покраснели и опухли от слёз, но он обратил внимание не на размазанную по лицу влагу, а на длинные порезы от когтей на её правой щеке. Тонкие, но слишком глубокие, чтобы их могла нанести уличная кошка. Но самое главное, они не были свежие и уже покрылись кровавой корочкой.

— Да как ты смеешь… — Ирина задыхалась от гнева.

Морен крепче сжал её запястье, надеясь привести в чувства, и, кивнув на дверь, обратился к служанке:

— Уходите отсюда.

Девушка поднялась на ноги и убежала прочь. Ирина окинула его взглядом с ног до головы, и глаза её округлились.

— Где вы были? Почему так долго и почему вы в таком виде?!

— Убив подделку, что вы мне подсунули, больше я не мог верить вам на слово, Ирина. — Морен пристально всматривался в её лицо, следя за реакцией на свои слова. — Я не мог попасть в склеп к вашей матери, поэтому раскопал могилу вашего отца. И вы знаете, что я там нашёл, — его тело. Истерзанное, но всё же тело. Вы обманули меня.

Её глаза распахнулись сильнее, а зрачки расширились. Губы задрожали, а лицо побагровело.

— Да как вы… — гнев перехватил ей дыхание, и Ирине так и не удалось подобрать слов.

Морен перевёл взгляд на её руку, что всё ещё крепко держал у своего лица, но не успел разглядеть что-либо — Ирина вырвала её и отскочила от него на пару шагов.

— Как вы посмели? — она повысила голос. — Почему никто не доложил мне?!

— Уже глубокая ночь. А я не идиот, как вы думаете, и не стал бы копаться на кладбище, не дождавшись, когда все уснут.

— Вы осквернили могилу!

— Вы водили меня за нос. — Он сделал шаг ей навстречу. — Ваш отец умер в ту же ночь, что и ваша мать.

— Вы ничего не знаете, вас там не было!

— Так расскажите мне! Скажите мне правду, и я смогу помочь вам! — Морен не заметил, как и сам повысил голос. Возможно, это и стало ошибкой, последней каплей, переполнившей чашу Ирины.

— Вы мне не поможете, никто не поможет!

Её трясло. Слёзы бежали по щекам, она крепко сжимала ладони, стискивая их пальцами добела, но не это заставило Морена замереть в оцепенении. Её глаза медленно наливались алым, и радужка меняла свой цвет.

— Это я убила его. Убила его и маму, — молвила она жалобно. Ирина смотрела на него с мольбой, пока пальцы её удлинялись, заостряясь в когтях. — Он бил её, избивал, унижал! Бил и её, и меня. Изменял ей со служанками, а её держал в четырёх стенах, твердя, что она больна, что она дурная. Но это не так!

— Ирина, вы должны успокоиться. — Морен протянул к ней руку, но она резко взмахнула своей, отгоняя его.

— Я не хочу успокаиваться! Я не хочу, не хочу жить с этим…

— Ирина!

— Услышьте меня!

На несколько секунд Морен перестал различать её очертания: его кровь, реагируя на угрозу, пробудила Проклятье, и мир расплылся перед глазами, теряя свои краски.

— Он хотел покалечить её! — Ирина продолжила свою исповедь. — Он снова решил, что она изменяет ему. Схватил молоток, пытался раздробить ей ноги! Я заступилась. Сказала, чтобы он разбил себе голову. И он это сделал! — Она засмеялась. В глазах её всё ещё стояли слёзы, но безумная улыбка больше не сходила с губ. — Всё, что я говорю, всё, что я приказываю, мужчины исполняют тотчас. Все, но только не ты! Якуб, крестьяне, отец. Он разбил себе голову молотком, потому что я приказала ему!

Она обращалась у него на глазах. Её тело менялось, конечности становились длиннее и тоньше, точно мышцы усыхали на вытягивающихся костях. Но Ирина не замечала ничего. Её голос дрожал от рыданий, по стремительно темнеющей коже бежали слёзы, но она продолжала говорить, выплёскивая из себя боль каждым словом.

— Я ненавидела его. И ненавидела себя за эту ненависть, за нелюбовь к родному отцу. Тогда я лишь хотела защитить маму. Думаете, когда его не стало, она отблагодарила меня? Как бы не так! — Лицо её вновь исказилось от гнева. — Она начала проклинать меня! Назвала чудовищем! Кричала, что так нельзя, что он мой отец, а я убила его. Я лишь хотела привести её в чувство, ударить по щекам, но эти когти… — Она протянула к нему руки — потемневшие, покрытые мурашками, с чёрными птичьими когтями вместо ногтей. — Она умерла у меня на руках… Я знаю, что со мной происходит, знаю, что со мной станет. И знаю, что вы не сможете мне помочь, никто не сможет!

— Ирина, пожалуйста, успокойтесь!

Морен пытался докричаться до неё, но было слишком поздно. Вскрикнув то ли от внутренней, то ли от физической боли, она прижала ладони к груди и согнулась пополам. Проклятье уже добралось до её спины и теперь ломало позвоночник, меняя его, как и всё остальное тело.

— Убейте меня, — умоляла она. — С этим нельзя жить, я не хочу с этим жить. Не после того, что я сделала!

Морен замер в оцепенении. Он, как никто другой, знал, что от Проклятья не существует лекарства. Всех проклятых ждал лишь один финал, он не единожды видел его, но сейчас… Сейчас он наблюдал за трансформацией, и руки его дрожали от беспомощности. А через мгновение у него перехватило дыхание.

Кожа на спине Ирины разрывалась вместе с платьем, опадая лоскутами. Сквозь неё пробивались кожистые крылья, что стремительно росли: тонкие, облепленные кровью косточки обрастали кожей. Не в силах устоять на ногах, Ирина упала на колени, прижимая к груди разорванное платье.

— Убейте меня! — её крик всё меньше походил на речь. Это был истошный вопль зверя, которым она и становилась.

Морен точно очнулся и сжал рукоять меча.

— Убейте меня!

Окрепшие крылья расправились, взмахом поднимая в воздух пыль и брызги тёмной крови. Но там, где должны были быть перепонки, их покрывали коричневые и чёрные перья. Сталь с тихим шелестом покинула ножны. Один удар, и рыдания Ирины умолкли навсегда.

331 год Рассвета

Морену не нравился этот лес, а его лошади и подавно. Она взбрыкивала, нервно била копытом, то и дело останавливалась, не желая идти, хотя в саму чащу они и не заходили. Дорога, по которой Скиталец держал путь, тянулась вдоль кромки хвойной пущи: широкая, давно объезженная, судя по голой земле и впадинам от колёс, не только одинокими путниками, но и гружёными телегами. Но лошадь всё равно противилась. Морен успокаивал её, как мог: гладил по шее, шептал ласковые слова, угощал сушёными яблоками. Последнее помогало, и какое-то время гнедая кобыла шла спокойно, но затем снова начинала фыркать и задирать голову.

— Да что же мне с тобой делать? — уже устало спросил Морен, в очередной раз натягивая поводья.

— Небо темнеет, — отозвалась сиплым мужским голосом птица у него на плече. — Гроза будет.

Морен направил взгляд в даль. По правую его руку лежала бескрайняя степь: жёлтое травяное море разбавляли лишь одинокие голые деревца, чернеющие на фоне неба. Последнее было похоже на лоскутное одеяло, растянутое на много-много миль: узор из оттенков белого и стального на фоне голубой лазури. Облака густые, тяжёлые — кучевые — закрывали собой солнце, но служили они предвестниками хорошей погоды, а не дождя.

Куцик распушил перья, нахохлился, втянул голову, точно воробей зимой, и затих. Сейчас стояла ранняя весна, в полях только-только сошёл снег и поутру изо рта ещё вырывался пар. Морену в перчатках и кожаном плаще, укутанному до самых глаз, не было холодно, но всё же он подозревал, что дело не в погоде. Его зверьё чувствовало что-то, чего он сам пока не замечал.

Он вновь вгляделся в лесную чащу. На вид самая обычная пуща, густая и тёмная. Деревья в ней были старыми, массивными; кедры, сосны и ели росли вплотную друг к другу и, казалось, своими верхушками купались в облаках. Потеряться в такой — легче лёгкого, но только если сходить с тропы, чего не стоит делать и в редком лесу. В этом же пели птицы самого разного толка, на глазах у Морена наполовину белый заяц выпрыгнул из кустов, принюхался и слинял прочь. В чащу ветер не проникал, но зато трепал самые макушки величественных деревьев, прогибая их под себя. Морен даже не чувствовал присутствия проклятых неподалеку, хотя не сомневался, что они должны быть.

Лишь вглядевшись как следует, он всё же кое-что заметил. В самой чащобе стоял одинокий, давно заброшенный дом, чьи стены едва угадывались сквозь ветви елей. «Значит, где-то неподалёку поселение», — предположил Морен. Оно пришлось бы сейчас очень кстати, ведь запасы еды были на исходе, а там он мог купить хлеба или мешочек овса.

— Мы сейчас на открытой местности, — обратился Морен к своим животным, стремясь успокоить их. — Никто не нападёт на нас. В лесу же нам делать нечего. Мы туда не пойдём.

Куцик молчал. Лошадь не перестала дёргать головой, но хотя бы идти не противилась. Морен пустил её рысью, и через какое-то время она тоже затихла, послушно ступая по дороге.

Возможно, они просто ушли от того, кто так нервировал их.

Вскоре дорога в самом деле свернула вправо, уходя в поля, а на горизонте появились очертания деревенских домов. Подле паслись козы, среди пожухлой степной травы юный пастушок гнал трёх коров голой веткой, послышались крики недовольных чем-то гусей. Окружённое заточенным частоколом поселение показалось Морену совсем небольшим, но в нём кипела жизнь, как в полноценном городе. Споры мужчин и разговоры женщин, стук молотка в кузнице и детский смех, призывы торговца купить рыбу сегодня, «пока свежачок», лай псов и кудахтанье кур — Морен услышал их задолго до того, как въехал в ворота. Но стоило местным завидеть его, и гомон утих.

Деревенские провожали его глазами со страхом и тревогой на лицах. Многие отворачивались, точно он прокажённый, но их взгляды возвращались к нему, стоило оставить любопытных позади, другие же подзывали детей и прятались с ними по домам. Перед лошадью пробежал худой петух, а следом за ним — совсем мелкий мальчуган, который гонял его по селу. Морен успел остановить кобылу — шла та медленно, так что задавить кого-то ещё умудриться надо, — но всё равно под копыта бросилась бледная от страха женщина. Схватив мальца за руку, она шлёпнула его по заду и спешно увела прочь, причитая:

— Не смотри на него, я сказала, не смотри! Нечистый он.

Морен уже привык, так что и внимания не обращал, всё же не первый год занимался он своим ремеслом. Выбравшись из седла, он под уздцы повёл лошадь к лавке торговца. Стоявший за ней мужик с длинными чёрными усами поджал губы и подпёр бока, но страха или недовольства не выказал.

— Чего вам? — спросил он.

— Еды. Крупы, хлеба, сыра. Вяленого мяса или сушёной рыбы, если есть.

Мужик значительно расслабился от его слов, даже выдохнул, опуская руки.

— Это можно. Только рек у нас нет, так что рыба только та, что с города привозят, — он кивнул на тележку торговца, расположившегося по другую сторону улицы. — Из круп только рожь, но странники такое не берут, а мясо дорогое и не ко мне, это вам…

— Скиталец!

Кто-то позвал его. Морен обернулся и увидел бегущего к ним паренька лет пятнадцати на вид. Поняв, что ему удалось привлечь внимание Скитальца, он заулыбался, а остановившись перед Мореном, согнулся пополам, держась за собственные колени. Он тяжело дышал и раскраснелся после долгого бега, шапка съехала набок, светлые золотисто-русые волосы растрепались, а вязаный жёлтый шарф висел на плечах криво, точно его нацепили в спешке. Морен в недоумении смотрел на юношу, ожидая, когда же тот объяснится.

— Вы же… — он по-прежнему задыхался, но с его лица не хотела сходить улыбка. — Вы же Скиталец, верно?

— Верно.

— Помогите мне! — Его дыхание выровнялось, и он выпрямился в полный рост — оказалось, что он ниже Морена почти на целую голову, — и теперь серьёзно и с мольбой смотрел на него. — Моя сестра пропала в лесу, вчера днём ушла да так и не вернулась. Я боюсь, что она заблудилась, хочу найти её! Из наших мужиков никто не хочет мне помочь, но я не могу оставить её там.

Куцик взмахнул крыльями, раскрыл клюв и прокричал тем же сиплым мужским голосом:

— Гроза будет!

Парень уставился на птицу во все глаза, а Морен перевёл взгляд в сторону леса. Тот был настолько огромен, что конца-края не разглядеть, а значит, поиски могут занять целую вечность и ни к чему не привести. Поселение расположилось неподалёку — пешком дойти за четверть часа можно, — и от него вела протоптанная дорожка. Значит, местные туда всё-таки ходят. Взвесив риск и оценив, насколько может быть полезен, Морен дал ответ:

— Раз уже ночь прошла, её, скорее всего, нет в живых. Лучше смирись.

— Н-нельзя же так! — парень аж запинаться начал.

Морен отвернулся от него к торговцу, показывая, что разговор окончен. Но не успел он и рта раскрыть, как парень вцепился ему в руку и взмолился снова:

— Нет у меня никого, кроме неё, не бросила бы она меня! И я не могу её бросить. Пожалуйста, помогите, дайте хоть тело найти. Я хоть похороню её.

— Да как ты собираешься её искать?

— Вы же следопыт! Чудищ ищете, неужто девушку по следам найти нельзя?

Морен прожёг парня взглядом, терпеливо оторвал от себя его руку и сказал:

— Это опасно. Я живым из леса выйду, а вот за тебя не ручаюсь. Не стоит оно того.

— С вами или нет, а в лес я пойду! А если вы со мной пойдёте, — он опустил взгляд, и голос его стал тише, — так я заплачу́. Корову соседям продам или приданое сестры отдам. Только найдите её, пожалуйста.

Морен смотрел на него с тоской и бессилием. У деревенского парня точно не было, да и не могло быть, достаточно денег, чтобы оплатить его услуги. Да что вообще с него можно взять, кроме самого последнего? Брать с таких деньги — только совесть бередить, и ничьё приданое ему и задаром не нужно.

Беспокоило Морена другое. Затея идти в лес и там кого-то искать сама по себе звучала провально и бессмысленно. За ночь волки обглодали бы девушку до костей, а если — наверняка! — в этом лесу жил кто-то опаснее волков, то сожрали её вместе с косточками. Но по парню было видно, что он не отступится. Выходило, что Морен либо ставит на малый шанс, что местные всё же не позволят своему отправиться на верную смерть, либо соглашается идти с ним.

«Какова надежда, что через сутки-двое, когда мы так ничего и не найдём, его отпустит?» — спрашивал Морен сам себя, уже готовый согласиться.

Юноша заглядывал ему в глаза с надеждой, точно щенок, выпрашивающий кусок хлеба со стола. Морен глубоко вздохнул и сдался.

— Для начала купи еды. Лепешки, сыр. Если хватит денег на вяленое мясо, то и его тоже. Еды должно хватить на двоих на три дня, но лучше больше. — Морен говорил, а парень улыбался всё шире, пока его глаза сияли от счастья. — Будем считать, что это аванс за услуги, — он решил умолчать, что большего не возьмёт. — Ещё тебе потребуется лошадь и что-нибудь для защиты.

На том и порешили. Мальчишка представился Валеком, и оказалось, что ему в самом деле пятнадцать, почти шестнадцать лет. Накинув куртку потеплее да намотав шарф потуже, он приехал на окраину леса, где они договорились встретиться, на сером в яблоках жеребце, с привязанным к седлу топором.

— У соседей взял, — пояснил Валек. — С возвратом.

— Топор или лошадь?

— Топор мой!

Морен про себя понадеялся, что будет, кого возвращать.

Они зашли в лес, и часть пути их ещё вела тропинка, что тянулась от самой деревни. Двум всадникам проехать по ней не составило труда, Валек выступил провожатым, заверив, что с детства ходил в этот лес, и Морен не сразу заметил, что под копытами лошадей лежит вовсе не тропа, а дорога. Запущенная, заросшая, местами у её края росли молодые деревья, что значительно сужало её и стирало границы, но зоркий глаз всё равно их углядел. Как и то, что прежде она была достаточно широкой, чтобы по ней могла проехать телега, а то и не одна.

— Здесь раньше был большак? — спросил Морен своего провожатого, уже заранее зная ответ.

Валек так удивился, словно ясновидца увидал.

— Да. Откуда ты знаешь?

— Дорога хоть и заросла, но не пропала. Куда она ведёт?

— Она тянется через всё Глухолесье, — так он называл этот лес. — Ну… когда-то тянулась. Я слышал, раньше ей пользовались, чтобы напрямик в город попасть. Теперь все в обход ездят. Ты же к нам по объездной дороге приехал, верно?

— Да.

— Ну вот. Ту дорогу уже позже проложили, когда по этой стало невозможно ездить.

— Дай угадаю. На путников начали нападать проклятые?

— Если бы! — Валек улыбался, и уже это заставило почуять недоброе. — Лесной Владетель запретил!

Морен резко остановил лошадь, и Куцик издал недовольное «Вэ-э-э!», едва не свалившись с плеча. Валек тоже встал посреди дороги, глядя на него с непониманием.

— Владетель? — на всякий случай уточнил Морен, надеясь, что ему послышалось или он понял неверно. — Божество?

— Ну, не то что божество… — Валек повёл плечом, встряхнул поводья, давая команду, чтобы конь шёл дальше. — Его ещё зовут Хозяин Глухолесья или Владетель Леса. Не слышал о нём?

Он обернулся к Морену и только теперь заметил, что тот не сдвинулся с места и буравит его взглядом. Так что и ему пришлось притормозить.

— Я даже не уверен, что он существует! — в сердцах выпалил Валек.

— В этом лесу живёт проклятый, — процедил Морен. — Достаточно древний и сильный, чтобы его прозвали богом, и ты об этом умолчал?

— Так вы же не спрашивали, — Валек удивился совершенно искренне.

Морен прикрыл глаза и мысленно взмолился о терпении. Они успели углубиться в лес, селение осталось позади, и он невольно раздумывал, что, если сейчас повесит этого убогого на ближайшем дереве, никто ему не помешает.

— Он не опасный, — промямлил Валек, жалобно заглядывая ему в глаза. — Никому не вредит, если его запретов не нарушать.

— А ты, стало быть, эти запреты знаешь?

— Ну да.

— Например?

— Не сходить с тропы. Не заходить за границу, что он прочертил. Не рубить деревья и не ставить капканы.

— Если бы твоя сестра не сходила с тропы, она бы не заблудилась, — бросил Морен, всё-таки отправляя лошадь вперёд.

Валек нахмурился, сгорбился в седле и затих. Некоторое время в пути они провели молча, одни лишь птицы вели свои бесконечные разговоры. В гнезде заливался молодой клёст, чуть поодаль в ветках подралось несколько синиц, где-то вдали звучало эхо кукушки. Лес дышал ветром в ветвях, что раскачивал их и колыхал, дышал пением птиц и вознёй зверья в прошлогодней листве. Морен прислушивался к этим звукам, стараясь отвлечься, раствориться в них, но ощущал царапающее недовольство совести за то, что обидел мальчишку. Какое-то время он ещё боролся с собой, но в итоге сдался.

— Звать-то твою сестру как? — спросил он.

— Мира, — глухо отозвался Валек. — То есть, Мирана, но я и все в деревне зовём её Мира.

— Как твоя сестра оказалась в лесу?

— Так же, как и мы.

— Я имел в виду, — Морен снова прикрыл глаза, надеясь, что ему хватит терпения на следующие два дня, — зачем она пошла сюда, если вам запрещено сходить с тропы?

— Не совсем так, — Валек всё никак не хотел расслабить плечи, из-за чего походил на нахохлившегося воробья. — Есть граница — она начинается за развилкой дорог. Всё, что до неё — наши владения, а всё, что за ней — его владения. В этой части леса мы сами себе хозяева, сюда он не ходит и нас не тронет.

— Тогда почему никто не захотел пойти с тобой на поиски?

— Я когда просил мужиков со мной сходить, они сказали: «До развилки сам дойдёшь», — он изменил голос, сделав его до комичного грубым и гнусавым, изображая того, чьи слова повторял. — «А за развилку мы не пойдём. Если твоя сестра за ней, так ей же хуже».

— Так ты знаешь, куда пошла твоя сестра?

— Да. Недавно орляк поспел, вот она за ним и пошла. Я знаю, где он растёт, — туда нас и веду. Мы в эту часть леса круглый год ходим, собираем кору, травы, ягоды, безопасные тропки с младенчества знаем. И Мира по ним ходила. Не могла она заблудиться! Раньше в лесу не пропадал никто, коль за границу не заходил. Оттого и страшно мне.

Морен больше не задавал вопросов, но самую главную ошибку уже допустил — он разговорил Валека, дав ему возможность отвлечься от гнетущих мыслей. О чём пожалел очень и очень скоро.

Валек болтал без умолку. Он описал, чем живёт его деревня: что край у них суровый и холодный, пшеница не растёт, поэтому выращивают рожь и ячмень, пасут коз и лошадей, да коров по возможности. Рассказал про своих родителей, как умерли они много лет назад: мать при родах, а отец от горилки. Поведал, что растила его сестра, которая старше всего на пару лет и которая только из-за него всё ещё в девках и ходила — не хотела одного бросать. И очень, очень много говорил о самой сестре: умнице, красавице да мастерице.

— Это она мне связала, — похвастался Валек, демонстрируя Морену потрёпанный, растянутый шарф, — чтобы я в поле не мёрз. Я за соседскими лошадьми приглядываю, не даю им уйти далеко, ну и чтоб проезжие не украли. У них во владении целый табун, шесть голов! Вот этот красавец, — он похлопал коня под собой, — тоже их. Сивка звать.

Морен не знал, куда от него деться. Он привык молчать и больше слушал других, привык и к тому, что люди рассказывали ему о вещах, о которых сам он не спрашивал. Но Валек говорил столь много и казалось, что его самого так много, что от его болтовни начинала болеть голова. Даже Куцик выглядел подавленным и сидел на плече Морена нахохлившимся комочком перьев.

— А тебя как звать? — внезапно поинтересовался Валек, прервав монолог о себе.

— Морен.

— Морен? — переспросил Валек, словно не расслышал. — А фамилия?

— Нет фамилии. Имя только.

— О… как… странно, — он распахнул глаза и тянул слова по одному. — Ты сиротский?

— Лучше расскажи мне про вашего Владетеля, — Морен оборвал разговор, надеясь, что это вышло достаточно резко, чтобы Валек понял, что лучше не задавать ему вопросов. Он не злился, но говорить о себе совершенно не хотел. — Что о нём знаешь?

— Да ничего практически, — Валек пожал плечами. — Сам-то я его не видал, да и никто из живущих нынче. Но иногда по ночам видно, как деревья раскачиваются, будто по лесу ходит кто-то огромный и нагибает их, — он понизил голос и произносил слова, как заговорщик, словно боялся, что птицы подслушают их. — Тот, кто ступил за развилку, назад не возвращается. Говорят, охотники, что ставят там силки или капканы, сами же в них и попадаются. А если рубить там деревья, то из них кровь идёт, будто они живые!

— А кто-нибудь рассказывал, как этот Владетель выглядит?

— Я же говорю — никто из живых его не видел, — Валек вдруг стал совершенно беззаботным, словно не он минуту назад с восторгом и затаённым ужасом делился деревенскими байками. — Раньше ему идолы ставили, но на них только лицо изображено. Говорят, на глаза он никому не показывается, а если показался — беды не миновать.

— Понятно, — заключил Морен. — Это леший.

— Кто?

— Проклятый-отшельник. Так называют тех, кто после обращения уходит в лес, подальше от людей. Причины бывают разные, но, на твоё счастье, их редко ведёт ненависть, поэтому на людей они не охотятся. Убивают лишь тех, кто их потревожит.

— Почему это на моё? — удивился Валек.

— Потому что, будь это кто опаснее, я бы развернулся и уехал в деревню.

Но Валек на его грозный тон почему-то рассмеялся.

— Будь это так, ты бы меня о нём раньше спросил, — заявил он. — Уж не знаю, из-за денег ли иль по доброте душевной, но ты бы мне всё равно помог, верно?

Морен решил промолчать.

Лес становился гуще по мере их пути. Хорошо протоптанная в начале дорога сужалась из-за молодого подлеска, колючих кустов можжевельника и давно надломленных, упавших стволов. Когда Морен поинтересовался, почему деревенские не чистят дорогу, Валек ответил, что в этом нет смысла — человек пройдёт, а всаднику в чащобе делать нечего.

Постепенно темнело. В глубине леса солнце пробивалось сквозь крону редкими одинокими лучами, отчего местами ещё лежал подтаявший снег. Вскоре Морен перестал ощущать ветер — настолько плотно стояли друг к другу деревья, — а тропинка начала петлять. Его лошадь снова занервничала и начала трясти головой, но идти вперёд пока не противилась.

— Развилка совсем рядом, — оповестил Валек. Его Сивка был не в пример спокойнее кобылы Морена.

В самом деле не прошло и четверти часа, как впереди показался путеводный столб. Его врыли в землю на стыке двух дорог, лежащих противоположно друг другу, но удивительно низко — пешему он бы и до пояса не достал. Лишь когда они подошли ближе, Морен понял, в чём дело. Над перекрёстком возвышался не указатель, а вырубленный из дерева идол — старый, потрескавшийся, покрытый у основания мхом, но всё ещё крепкий. Как и сказал Валек, на нём изобразили лишь лицо — лицо усталого старца без тела, рук и ног, и борода его резными корнями уходила в землю.

— Видишь, впереди? — Валек, как и Морен, остановился перед идолом, но смотрел он дальше, куда-то в глубь леса. — Туман и яруга.

Лишь приглядевшись, Морен понял, о чём он говорит. Вдали и в самом деле стелился едва различимый туман, а перед ними, сокрытый тенью елового лапника, раскинулся крутой овраг. Шириной не больше прыжка лошади и глубиной в человеческий рост, он терялся среди сухих проросших в него корней да надломленных или низко опущенных веток. Угодить в такой — легче лёгкого. Он змеёй вился через лесную чащу, и неровные, будто рваные берега то и дело возвышались друг над другом, подобно горным хребтам.

— Туман здесь постоянно? — поинтересовался Морен. — Нечасто он встречается средь бела дня.

— Нет. Только когда холодно. Как сегодня.

«Значит, это не грибы и не растения», — заключил Морен.

— Это и есть граница, — таинственным шёпотом поведал ему Валек. — Направо путь нам закрыт, налево пойдём.

Морен проследил взглядом кромку яруги по правую руку от себя, пока в самой дали не увидел, как та пересекает бывший большак, разрывая его на две части. Не зная, что ищешь, не вглядываясь пристально, с развилки и не разглядеть. Дорога в той стороне сильно заросла, и нижние ветви елей склонялись над ней так низко, что могли зацепить и снять шапку с пешего путника. Легко угадывалось, что ей не пользовались очень и очень давно. Слева же дорога выглядела точно такой же, как и позади них.

— Куда ведёт эта тропа? — Морен развернул и направил лошадь, не дожидаясь ответа, — путь у них всё равно один. Валек последовал его примеру.

— К старому дому на опушке.

— Это тот, что виден с окружной дороги?

— Не знаю, никогда по ней не ездил, — Валек пожал плечами. — Но другие в округе мне неизвестны, так что, должно быть, он.

Если Морен был прав и они говорили об одном и том же доме, то тропа должна была свернуть, вывести их к кромке леса. И судя по ориентирам, так оно и было. Лес здесь казался другим, не таким густым, как позади них, и всё, что под его пологом, просматривалось насколько хватало глаз. Лошадь Морена спокойно шла, иногда останавливаясь, чтобы щипнуть первую поросль, но и только. Лишь Куцик оставался напряжён, но Морен предположил, что тому всего-навсего холодно. В этой части леса им нечего бояться, даже волки не смогли бы застать их врасплох. Одно лишь омрачало Морена — солнце стремилось за горизонт, погружая мир в сумерки, и, казалось, они уходят всё дальше вглубь, во тьму, а не прочь из чащи, как было совсем недавно. Из-за предзакатного часа замолкли певчие птицы, и воздух наполнился треском да шумом веток, по которым прыгали ещё серые белки и птицы покрупнее. Вдали застучал дятел, и Куцик впервые за долгое время подал голос:

— Пусти меня! — закричал он, подражая маленькой девочке.

Валек вскрикнул от ужаса и чуть с коня не свалился.

— Что это было?!

— Птица, — спокойно ответил Морен.

Он подставил ладонь, чтобы Куцик перебрался на неё с плеча, а затем подбросил его в воздух. Расправив крылья, тот взмыл вверх и скрылся под лесным пологом.

— К-куда он? — запинаясь, спросил Валек. Высоко задрав голову, он пытался разглядеть в ветвях рябое оперение Куцика.

— Полетать. Потом сам вернётся.

— А не боишься, что не вернётся?

— Он всегда возвращается. Находит как-то и прилетает. Больше ему лететь некуда.

— Что это вообще за птица такая?

— Не знаю, — Морен замолчал было, но потом добавил: — Правда не знаю. Знаю только, что в нашей части света его собратья не водятся. И что он не проклятый.

Дорога сделала очередной поворот и впереди показались очертания соломенной крыши. Тот самый дом, о котором говорил Валек, проглядывал сквозь стволы сосен и ветви елей, чернея вдали, но не внушая страха. Куцик ещё не вернулся, а лошади оставались спокойны, значит, даже волков не чуяли, и Морен расслабился. Валек пообещал ему, что если они дойдут до растущего орляка и ничего не найдут, то смогут повернуть обратно, и он, к собственному сожалению, очень надеялся, что так оно и будет. Вести этого шумного парня ночью через лес ему совершенно не улыбалось.

Деревья расступились, открывая взору малую поляну, что раскинулась почти у самого дома. Несмотря на раннюю весну и местами ещё лежавший снег, эта часть леса искрилась яркой зеленью. Вся земля была усеяна поднявшими голову змейками побегов, что пробивались из-под полотна опавших иголок и сухих веток. Морен ещё и сообразить не успел, пришли ли они куда нужно, как Валек радостно вскрикнул:

— Там что-то есть, я вижу! Среди орляка!

Он спрыгнул с коня и бросился в молодые заросли, что едва скрывали его по щиколотку, изредка доставая до колен. Морен остановился у дороги наблюдать, а Валек нагнулся к земле, поднял над головой корзинку и воскликнул:

— Это Миры! Она была здесь.

Он вернулся к своему коню, поймал его за поводья и показал находку Морену. На самом дне корзинки лежали сорванные, чуть подувянувшие побеги.

— Она валялась опрокинутая, — сообщил Валек.

Морен взял в руки один из стебельков, чтобы разглядеть повнимательнее. Маленькие зелёные «улитки», скрученные у самого верха, на толстой зелёной ножке — «орляк» оказался молодым, ещё не раскрывшим листья папоротником. Те, что нарвала Мира, уже успели потемнеть и сморщиться.

— Их сорвали не меньше дня назад.

— Мира была здесь, — повторил Валек, с надеждой заглядывая в глаза Морена.

— Но сейчас её здесь нет, — он отвёл взгляд, поднимая его на заброшенный дом. — Пойдём, осмотримся.

Валек привязал корзину к седлу, запрыгнул на коня и повёл его вперёд, но не успели они сделать и десятка шагов, как лошадь Морена воспротивилась, с тихим ржанием отступая назад. Конь Валека тоже занервничал — тряхнув гривой, высоко задрал голову, встал как вкопанный, дёргая хвостом. Им бы довериться лошадям, но Валек крепко натянул поводья, пытаясь подчинить себе жеребца и прокричал в сердцах:

— Да что же это такое?!

— Они что-то чуют, — объяснил Морен.

Он достал меч, пристально всматриваясь в дом и лес, что окружал их. Ему показалось, он заметил на дереве что-то тёмное, но, пока вглядывался, оно так и не шелохнулось, даже когда конь Валека встал на дыбы и заржал, окончательно выдавая их. Морен выждал ещё какое-то время, но никто на них так и не напал. Игнорируя настойчивые вопросы Валека «Ну, что там?», он шагом направил лошадь вперёд. Меч всё ещё держал наготове. Валек последовал за Мореном, держась позади, но, когда они вышли к дому на открытую поляну, именно он первым закричал, прямо на глазах бледнея до цвета талого снега.

Лошади чуяли кровь, вот почему вели себя столь нервно. Они и сейчас били копытами, то и дело фыркая, желая убраться подальше отсюда. Почти чёрная в сгущающихся сумерках, она покрывала ствол иссохшей ели до самой земли. А то пятно, что Морен заприметил ещё вдали, оказалось человеком, нанизанным на обломанный сук. Последний пробил живот и разорвал бок, заставив несчастного истечь кровью — голова его покоилась на груди, и веки давно закрылись.

Морен спрыгнул с лошади, отдал поводья ошалевшему Валеку и подошёл к мертвецу. Висел тот невысоко, так что Морен без труда дотянулся до стопы и снял сапог. Ощупал ногу, попробовал согнуть и разогнуть её, а когда не вышло, произнёс:

— Труп уже окоченел. Он здесь по меньшей мере день провисел. Ты его знаешь?

— Нет, — выдавил из себя Валек, всё ещё не в силах отвести взгляд от покойного. — Он не из… он не из нашей деревни.

Морен сделал шаг назад, ещё раз внимательно осмотрел тело. Костюм тёплый, походный. Пыль и грязь на сапогах — несколько дней пробыл в пути. И уж точно сам бы он так не погиб, даже если бы навернулся с макушки ели. Его будто… швырнули на дерево или приложили одним ударом. Ведь ветки наверху остались целыми, лишь сучья вокруг несчастного были поломаны, но не выше и не ниже него.

Морен склонился к земле, надеясь различить какие-нибудь следы, но солнце уже село в полях, мир стремительно темнел и различить что-либо едва удавалось. Вроде бы отпечатки копыт, но не посчитать, сколько их. Поляна, на которой они оказались, лежала у самого порога заброшенного дома, и совсем рядом с последним Морен разглядел остатки костра, засыпанные землёй и мхом. Больше увидеть он не смог, но когда поднялся на ноги, услышал первым делом:

— Думаешь, Миру тоже…?

Валек выглядел так, словно вот-вот расплачется. Морен покачал головой.

— Нет, но… давай зайдём в дом. Осмотримся. Может, что-нибудь да найдём.

Тот кивнул, спустился с седла и, всё ещё бледный, подавленный, подошёл к полуразвалившемуся стойлу, чтобы привязать к нему лошадей.

Морен же огляделся. Бревенчатые стены дома хоть и заросли мхом, а соломенную крышу изнутри пробило дерево, но отголоски былой жизни всё ещё сохранились. Куски развороченного забора указывали, где в прежние времена проходила граница двора, и вдоль неё росли ставшие дикими черника и брусника. Кусты малины под окнами разрослись и стали похожи на колючую изгородь, однако к лету могли дать сочные ягоды, а в небольшой пристройке, от которой остались одна лишь стена да стойла, некогда держали лошадей. У самого же порога, лицом к гостю, стоял деревянный идол, точь-в-точь такой же, как на развилке.

Морен поднялся по скрипучим продавленным ступеням и распахнул покорёженную дверь. Изнутри пахнуло мхом и сыростью. Всё, что можно было, давно уже вынесли, ставни и те поснимали, так что в доме не осталось ничего, что могло бы поведать о прошлом его хозяев. Половицы в углу пробил растущий молодой кедр, окрепнувший настолько, что даже потолок не стал для него преградой. Под ногами хрустели сухие шишки, иголки да осыпавшаяся с крыши солома, но тут и там глаз выхватывал из темноты обрывки одежды, разбросанные по всей комнате. Когда Морен указал на них Валеку, тот кинулся к ним, упал на колени и прижал к груди шерстяную шаль.

— Это Миры, — прошептал он одними губами. — Что здесь произошло?

Вечерня тьма сгущалась, разглядеть что-либо удавалось всё тяжелее, но Морен всё же заметил тёмные капли на одном из обрывков. Кажется, прежде это было девичьей юбкой. Морен снял перчатку и провёл по пятну кончиками пальцев, ковырнув засохшую корочку. Слишком похоже на кровь. Было её совсем немного, будто кто-то поранил руку, но Морен решил не рассказывать Валеку о своих догадках.

— Ты что-то нашёл? — тот как раз напомнил о себе, с мольбой заглядывая в глаза.

— Да, кровь. Но её слишком мало, так что тот, кому она принадлежала, точно остался жив. Возможно, просто порезался.

Валек всё больше бледнел, и Морен поспешил продолжить:

— Сейчас я мало что могу сказать — слишком темно. Придётся дождаться утра, чтобы я смог разглядеть следы. Пока мы знаем только, что твоя сестра была здесь.

— Что, по-твоему, здесь произошло? — повторил Валек свой вопрос.

— Я не знаю точно. Но мертвец во дворе приехал на лошади, которой тут нет. Возможно, Мира видела, как его убили или нашла его уже таким. Забрала лошадь, со страху не разобрала дороги и заблудилась. Если это так, мы найдём её по следам. Но нужно дождаться утра.

На лице Валека отразился ужас — пусть и не сразу, но он понял, что именно задумал Морен.

— Ты хочешь дождаться… здесь?!

— Да. Дорога назад в темноте может быть опасна. Ночевать в лесу, а не на открытой местности, тоже не лучший вариант. Здесь же мы можем укрыться прямо в доме.

— А если вернётся то, что его убило?!

— Тем же лучше для нас. Тогда я его убью и не придётся никого искать.

Валек смотрел на него, как на умалишённого. Морен решил его попросту игнорировать. Ночь тем временем подступила совсем близко и принесла с собой зимний холод, от которого изо рта вырывался пар. Морен натянул перчатки, ощущая, как покалывает кожу. Ветер в лесу даже здесь почти не ощущался, дождя они, если судить по облакам, не ждали, и Морен заключил, что тепло огня для них важнее, чем крыша над головой.

— Развести костёр сможешь? — поинтересовался он у Валека.

Тот округлил глаза и воскликнул:

— Я в лес за хворостом один не пойду!

— Не нужно, я разберу пол.

Валек кивнул и ушёл во двор — подготовить ночлег. Морен же ещё раз огляделся и подошёл к ветвистому кедру. Пробившись когда-то из-под половиц, он уже сделал часть работы за него, Морену лишь оставалось отодрать доски, разошедшиеся в стороны у основания ствола. Даже нож не понадобился — они легко отходили от пола, стоило лишь потянуть. Не хворост, конечно, но для костра сгодится, тем более что в хвойном лесу даже сухой листвы было не найти и выбирать не приходилось. Двух-трёх досок, если разломать их в щепки, хватило бы с лихвой, но, оторвав последнюю, Морен заметил что-то под настилом. В самых корнях кедра, что-то тёмное, не больше ладони в размере. Морен пролез туда рукой и поднял к глазам резную шкатулку.

Простенький деревянный ларец оказался не заперт, хоть крышка и поддалась со скрипом, не сразу позволив взглянуть на свои сокровища: несколько медяков да серебреников, маленькая игрушка-лошадка из дерева и широкий ажурный браслет чернёного серебра. Последний украшали настоящие гранаты, сейчас казавшиеся чернее ночи.

Морен положил игрушку обратно в ларец и вернул его под корни кедра. Монеты же и браслет забрал с собой, но, выйдя во двор, отдал их Валеку.

— Прошлым хозяевам они уже не понадобятся, — пояснил он в ответ на его удивлённый взгляд.

— Так себе бы оставил.

— Заплатишь мне ими за услуги, если найдём твою сестру, — на ходу придумал Морен, разламывая доски голыми руками.

Когда костёр разгорелся и скудный ужин был завершён, Валек достал браслет из сумки. Необычайно тихий, он вертел его в руках, разглядывая в свете костра, но то и дело бросал нервные взгляды в сторону мертвеца. Во тьме за пределами костра даже его очертаний было не разглядеть, но Валек знал, что он там, и это не давало ему покоя.

— Можно я посплю в доме? — зачем-то спросил он у Морена.

— Если не замерзнешь.

— Красивый, — сказал он вдруг, не отрывая глаз от браслета. Он поворачивал его и так, и эдак, заставляя отсветы пламени плясать на гранях камней, и любовался ими. — Мире подарю, ей понравится.

— Камни настоящие, — вмешался в его размышления Морен. — Серебро чистое. Продашь, может быть, хватит на собственную лошадь.

— Настоящие? Выходит, прошлые хозяева не из бедных?

Морен окинул взглядом двор — то, что выхватывал свет от костра и могли разглядеть его собственные глаза в темноте. Пусть многое не пощадило время, легко удалось представить, как выглядел быт людей, что жили здесь когда-то. Лошади в хозяйстве, крепкий и просторный дом, собственный участок земли, серебро и камни в тайнике. Вряд ли они нуждались в чём-то из материальных благ, но узнать наверняка было уже невозможно.

— Вероятно, — заключил Морен.

— Отчего же их не стало?

— Вряд ли они ушли. — Морен вспомнил деревянную фигурку — детскую игрушку хранили рядом с самым ценным и наверняка не забыли бы взять с собой. — Может быть, стали жертвами Проклятья. Не всё ведь можно купить за деньги. Кто-нибудь в вашей деревне помнит их?

Валек замотал головой.

— Нет. Этот дом уже много лет как пустует. Если их кто и знал, в живых таковых уже нет.

— Почему же дом никто не занял?

— Ну… — Валек замялся. — Страшно жить в лесу, рядом с Владетелем, да ещё и одному. Да и про этот дом много дурного говорят.

— Например?

— Да разное! Одна из историй гласит, что прежний хозяин дома превратился в нечисть, когда Чёрное Солнце взошло. В поисках пищи он направился в деревню, но Владетель не хотел, чтобы он навредил людям, поэтому заставил его плутать по своему лесу. Другая рассказывает, что человек, который жил здесь, обратился к Владетелю с молитвой, чтобы тот дал ему силы защитить его семью от нечисти. Владетель ответил на его мольбу и превратил его в чудовище. Но, когда опасность миновала, надобность в дарованной ему силе отпала, а превратиться обратно человек уже не смог. Владетель призвал его к себе и… дальше всё как в первой истории. Так он и бродит до сих пор по Глухолесью, будучи не в силах найти путь к людям. Для того Владетель и наслал туман, чтобы не мог он найти дорогу, а границу прочертил, чтобы люди не ходили в его лес. Ибо если кто войдёт в лес, не сможет уже Владетель помочь ему, ибо сам он свой выбор сделал, — закончил Валек словами, будто из детской сказки. Возможно, одну из таких в детстве ему рассказывали на ночь.

— Почему же никто не считает, что хозяин дома — и есть Владетель Леса и то самое чудовище из сказок?

К удивлению Морена, Валек рассмеялся.

— Потому что Владетель был всегда! — он кивнул на идола у двери за спиной Морена. — Их ещё до Чёрного Солнца ставили. Те, что в деревне, единоверцы пожгли, а эти испокон веков стоят.

— Вот как, — в задумчивости протянул Морен. — Хорошо. Только будь добр, если мы всё же встретимся с Владетелем Леса, на всякий случай беги от него.

Валек нахмурился и неуверенно кивнул.

Он так и не ушёл ночевать в дом — рядом с другим человеком ему явно было спокойнее, но всё равно долго не мог заснуть и ворочался, то и дело ворча или тяжело вздыхая. Затих он лишь под утро, а Морен так и сидел у костра, время от времени вглядываясь в чащу и прислушиваясь. За ночь он ни разу не снял руку с меча. А когда солнце взошло достаточно высоко, поднялся, чтобы осмотреться. Валек ему не был нужен, и он не стал будить его.

Земля ещё оставалась жёсткой, промёрзлой, не успев прогреться за первые дни весны, но те, кто побывал здесь накануне, оставили столько следов, что и новичок разобрался бы. Морен растормошил спутника и, едва тот продрал глаза, приказал ему:

— Седлай коней, нужно спешить.

— Что, что такое? — тот хоть и поднялся, всё ещё оставался сонным.

— Есть шанс, что твоя сестра жива.

Валек тут же очнулся, вскочил, точно его ледяной водой окатили, и кинулся к лошадям, позабыв про всё остальное. Морен же бросил взгляд на костёр — тот давно догорел, но он всё равно засыпал его землёй, а только потом принялся собирать их немногочисленные вещи.

— Что ты нашёл? — спросил Валек, отвязывая поводья в такой спешке, что руки его не слушались.

— Следы копыт. Не меньше четырёх лошадей, неслись галопом, вероятно, что-то напугало их. Будь они сами по себе, каждая бросилась бы куда глаза глядят, но они скакали точно по прямой, держась группой. Значит, на них были всадники.

— А моя сестра?

— Один всадник остался здесь, — Морен кивнул за залитую кровью ель. Валек побледнел, проследив направление его кивка, — видимо, уже и забыл об умершем. — Кто-то должен был править его лошадью. И даже если твоя сестра не с ними, они могут знать, что с ней произошло. — Морен не хотел признаваться, что волнуется за всадников куда сильнее, чем за девушку. Ведь если она не с ними, то либо в безопасности, либо её уже не спасти. — Главное, найти их раньше Владетеля Леса.

— Почему именно его?

— Потому что следы ведут в лес.

Как только Валек подвёл коней, Морен привязал к его седлу забытую им же сумку. И, игнорируя, как тот покраснел от стыда, забрался на лошадь. Не желая терять ни минуты, он сразу же пустил её рысью, но не успел сделать и десятка шагов, как Валек обогнал его, преградив путь. Возмущённая кобыла едва не встала на дыбы, но Валек словно не заметил этого.

— Стой! — на его лице читались сомнения и неверие в то, что происходит. — Мы же не можем просто так уехать!

— Что? — Морен искренне не понимал, о чём он.

— Мы должны его похоронить. Нельзя его так оставлять.

Он указал на мертвеца, что всё ещё висел нанизанный на сучья, будто в назидание им. Морен успел позабыть о нём, но тряхнул головой, отказываясь.

— У нас нет на это времени. Весна, земля промёрзла, могилу не выкопать, если хочешь найти сестру живой, нужно ехать сейчас.

— Давай его хотя бы с дерева снимем!

Морен прикрыл глаза и глубоко вдохнул, проклиная Валека в мыслях. Спрыгнув с лошади, он в несколько широких шагов подошёл к нему и сорвал топор с его седла. Серый жеребец при этом заржал, переставляя задними, угрожая лягнуть, если Морен замешкается, но тот был слишком зол, чтобы осторожничать. Подойдя к ели, на которой висел мертвец, он сунул ручку топора за пояс и, ухватившись за нижние сучья, легко подтянулся, забираясь на дерево. Кровь уже застыла, но всё равно скользила под подошвой сапог, поэтому он старался не касаться её. Поднявшись над телом, Морен выбрал ветвь покрепче, чтобы держаться, и со всей силы рубанул сук, на котором висел покойный. Уже через пару ударов тот накренился и обломился под тяжестью. Мертвец рухнул на землю, и Морен спрыгнул рядом с ним, отдавая топор ошалевшему Валеку.

— Едем, — бросил он, возвращаясь к своей лошади.

— Но…

— Едем! Волки сделают остальное.

Больше Валек не спорил, но какую-то часть пути ещё оглядывался назад. Будто бы ждал, что покойник в самом деле поднимется.

Морен с радостью пустил бы лошадь галопом, но она могла запросто переломать ноги, не заметив торчавшие над землёй корни, мелкий овраг или камень. Приходилось идти шагом, пристально вглядываясь в следы. Однако убегающих всадников подобное не волновало, что означало одно — они были слишком напуганы. А лес сгущался, деревья словно жались, теснились друг к другу, и всё реже и реже встречался подлесок. В таких тёмных лесах он попросту не выживал, молодняк умирал от нехватки света, а древние старцы тянулись всё выше, забирая солнце, и крепчали день ото дня.

Когда они добрались до границы, Морен остановил лошадь, спрыгнул с неё и, перебравшись один на другую сторону, осмотрел землю на много шагов вперёд. Он желал убедиться, что они правильно держат путь, ведь впереди белела пелена тумана, в который Морен никак не хотел углубляться. Но выбор их был невелик.

— Они перескочили овраг, словно не заметив его, — сообщил он Валеку, когда вернулся.

— Так чего же мы ждём? — спросил тот смело.

Слишком смело для того, кто так и не решился подойти даже к краю обрыва.

— Я думал, ты боишься идти за границу. — Морен подождал какое-то время, но Валек так и не дал ему ответа. — Коней нужно переправить под уздцы. Чудо, что наши всадники остались целыми.

Морен не лукавил — он заметил чуть поодаль переломанные ветки и стёртый, обрушенный склон — кто-то здесь всё же упал, не сумев перепрыгнуть крутой яр одним махом. На счастье того везунчика, его лошадь не осталась на дне умирать, а значит, сумела подняться.

Их путь продолжился в тумане и сумраке хвойной пущи. Морену то и дело приходилось останавливаться и спускаться к земле, чтобы прочитать ведущий их след. Во время очередной такой заминки Валек спросил:

— Как же мы найдём дорогу назад?

Но Морена этот вопрос волновал меньше всего.

— По этим же самым следам. Если нет, то есть ещё много способов выйти если не к твоей деревне, то хотя бы к краю леса. Главное, не разделяться.

Морен надеялся, что через какое-то время лошадиная поступь изменится, став более частой и не столь глубокой, что означало бы — всадники замедлились, остановились. Не оставлял он и опасений, что на пути они найдут обглоданные остатки лошадей, людей, а может, и девичье тело. Но прошёл час, а там и два, может, три, а след всё не менялся. Что-то без устали гнало лошадей вперёд, и Морену это совершенно не нравилось.

Они заходили всё дальше. Деревья становились выше, крепче; вековые сосны, пихты, кедры и ели тянулись высоко вверх, своими раскидистыми ветвями сплетаясь в тёмно-зелёный узор, скрывающий небо. А земля под ними полнилась валежником, коварными рытвинами, иссохшими речушками и укрытыми мхом корнями. Пробираться через лес становилось всё тяжелее, да и туман нисколько не облегчал задачу. Теней здесь практически не было, различить время удавалось с трудом, лишь слабый свет да чутьё выступали помощниками. Когда начало смеркаться, туман отступил, но Морена это ничуть не радовало. В таких лесах темнеет быстро, и очень скоро он перестал различать следы.

— И что будем делать? — с тоской спросил Валек, когда Морен честно признался ему, в чём дело.

— Есть два варианта. Либо повернуть назад, либо дождаться утра в надежде, что с восходом солнца я смогу разобрать след.

— Я голосую за второй вариант!

— А я — нет. — Морен помолчал какое-то время, вглядываясь в тёмные игольчатые ветви над головой. — Не уверен, что уже наступила ночь.

— То есть?

Морену показалось, он уловил нотки страха в его голосе.

— Здесь темно не из-за захода солнца. Лес слишком густой.

Валек был в ужасе. Он сжал поводья так, что побелели пальцы, и, округлив глаза, воскликнул:

— Разве такое возможно?

Морен успокоил его, как мог:

— Не уверен. Но так это или нет, а разглядеть следы в темноте невозможно.

— Что же тогда делать?

У Морена был ответ и даже варианты, но ни один из них его не устраивал. Он мог зажечь факел, чтобы осветить им путь и землю под ногами, но огонь, отпугивая мелких хищников, привлекал крупных, а это большой риск. Другое же решение сводилось к тому, чтобы повернуть назад, бросить всадников и Миру, полагаясь на то, что их уже нет в живых. Вот только ещё оставалась пусть и малая, но всё же возможность спасти их, и Морен цеплялся за эту нить.

— Ты уверен, что хочешь продолжить? — спросил он Валека, давая и ему право выбора. Морен уже решил: если тот откажется, он объяснит ему, как вернуться, а сам пойдёт дальше, один. — Возможно, это последний шанс уйти живыми. Чём дальше в лес, тем злее волки.

— Я не отступлю.

Валек решительно сжал ремень уздечки, выражая готовность идти хоть сейчас. Морен тяжело вздохнул и достал из седельной сумки факел.

Путь он продолжил пешком, отдав поводья своей кобылы Валеку. Держа факел в левой руке, чтобы правая на случай опасности оставалась свободной, Морен то и дело припадал к земле и тщательно осматривал её, прежде чем задать направление. Он не знал точно, сколько уже часов они бродили по этому лесу, но лошади, которых они искали, неслись галопом весь этот путь. Страшно было представить себе чудовище, что гналось за ними так долго. Насколько же они его боялись? Без панического страха преодолеть такое расстояние на пределе сил Морену не представлялось возможным.

А между тем лес неумолимо менялся. Всё плотнее смыкались ветви над их головой, всё сгущалась и сгущалась темень, и с каждым шагом становилось тише. Морен обратил на это внимание довольно давно, но, когда Валек вдруг спросил: «Почему птицы замолкли?», понял, что это не просто совпадение. Ведь обычный парень не привык прислушиваться к каждому шороху и скрипу, но даже он заметил, как тихо вокруг.

— Замолкли не только они, — ответил Морен. — Поверти головой — здесь нет зверья.

Валек тут же послушался и осмотрелся. Ветер не проникал сюда сквозь густо растущие деревья, но тем сильнее бросалось в глаза окружавшее их спокойствие. Ни снующих по верхушкам белок, ни шороха крыльев и уханья совы, ни разговора и пения шумных сорок и синиц. Лесную подстилку составляли сухие шишки, иголки, мелкие ветки да мох, но и среди них не копошились ежи или мыши. Здесь попросту не было никого. Лишь гнетущая, сдавливающая словно силки тишина будто бы мёртвого леса. Нет, конечно же, лес был живым: он дышал — то и дело до них доносился далёкий скрип — это ветер колыхал самые верхушки деревьев. Но всё-таки этого было недостаточно.

В то же время Морена не покидало ощущение, что за ними кто-то следит. Он чувствовал на себе чужой взгляд, будто бы кто-то шёл за ними едва ль не от самой яруги. Но чем дальше они уходили в лес, тем темнее становились тени, сужая видимое пространство, а свет огня никак не мог дотянуться до их преследователя.

Первой они нашли околевшую лошадь. Та лежала на земле без видимых повреждений, вероятно, загнанная до смерти. К этому моменту лес уже поглотил ночной мрак и стало невозможно разглядеть хоть что-то за пределами света. Через несколько шагов пламя выхватило из темноты и человеческое тело. Опрокинутый на живот мужчина не шевелился. Морен и слова сказать не успел, а Валек уже спрыгнул с коня и кинулся к нему. Перевернул его и тут же отпрянул, охнув от ужаса.

Мертвец — теперь уже точно — был страшно изувечен. От лица осталась только половина — нижнюю челюсть словно вырвали вместе с шеей и грудной клеткой. Внутренние органы — то, что от них осталось: язык, куски лёгких и осколки костей — валялись рядом и уже успели промёрзнуть, покрывшись тонкой корочкой льда. Застывшие глаза, широко распахнутые, смотрели в небо.

— Что с ним стало? — севшим голосом, прикрывая рот ладонью, спросил Валек.

— А ты как думаешь?

Морен поднял факел повыше и огляделся. Чуть поодаль лежало ещё одно тело, придавленное лошадью. От чего умер этот, заключить тоже удалось легко — конь раздробил ему таз, и несчастный попросту не смог выбраться из-под него. Само животное, похоже, оступилось — задняя его нога была сломана, а шея свернута под неестественным углом.

Третьего они нашли на дереве, как и того первого, погибшего ещё у дома. Только вот у этого вырвали пах, и кишки свисали до самой земли. Когда Морен направил на него факел, Валека вывернуло наизнанку.

— Ты знаешь хоть одного из них? — дав ему немного времени, спросил Морен.

Валек ответил не сразу — он держался за дерево и всё ещё пытался справиться с позывами своего желудка, а когда заговорил, голос его хрипел.

— Нет… Они не из нашей деревни.

— Я не вижу твою сестру. И не хватает двух лошадей…

Послышался тихий отдалённый плач. Морен тут же замолчал, прислушался, вскинув руку и призвав Валека держать рот на замке. Плач повторился, и стало ясно, что ему не показалось. Холод мурашками пробежал по спине. Кто-то, пока ещё невидимый во тьме, горько рыдал и всхлипывал, и голос его разносился эхом по пустому лесу.

— Это девушка, — громким шёпотом произнёс Валек. Он всё ещё был бледен, но глаза его зажглись надеждой. Морен вновь поднял руку, призывая к тишине.

— Садись на коня, быстро, — так же тихо, но чётко, приказал он. — И езжай за мной. Медленно, без шума.

Валек кивнул и бросился исполнять указ. Морен тоже вернулся к лошади, но лишь стиснул поводья в руке, чтобы быстро запрыгнуть в седло, если придётся. Факел он передал Валеку, а сам достал меч. Взяв кобылу под уздцы, Морен повёл её на голос, неспешно ступая и всматриваясь в темноту.

Чем громче становился плач, тем больше мурашек бежало у него по коже. Ещё миг — и он перестал различать цвета, а тьма перед глазами расступилась. Мир словно залили светом — серым, как в пасмурный день, но всё-таки светом. Очертания деревьев, полога, камней — всё расплывалось, и лишь отдельные вещи оставались чёткими: его собственное тело, лошадь, которую он вёл, ветки, что подгибал руками. Глаза фокусировались на движении, размывая то, что оставалось неподвижным. На Валека Морен старался не смотреть, не оборачиваться к нему — не хотел пугать, зная, что глаза его горят красным огнём в темноте.

Их лошади запоздало, но тоже почувствовали что-то. Сегодняшний день выдался холоднее вчерашнего, и тела, что они нашли, настолько промёрзли, что от них уже не шло никакого запаха. Потому-то животные и оставались спокойны, но теперь Сивка шумно втягивал и выдыхал воздух, а кобыла Морена фыркала и дёргала ушами, то и дело прижимая их. Где-то рядом был проклятый или же кто-то другой, кто представлял угрозу.

Впереди показался силуэт: очертания лошади, лежащей на земле, а над ней возвышалось что-то, что едва заметно поднималось и опускалось. Это что-то двигалось, поэтому Морен видел его куда чётче и, когда они подобрались ближе, безошибочно узнал женскую фигуру. Валек поднял факел повыше, и тот дрогнул в его руке, едва лишь свет упал на незнакомку.

Её лицо утопало в разорванном брюхе мёртвого животного, а длинные чёрные когти, заменявшие ей пальцы, рвали толстую шкуру, вонзались в мясо. Она всё ещё плакала, но сквозь рыдания пробивались чавкающие звуки и хруст дробящихся костей. Обыкновенная на вид девушка: тонкий стан, прикрытый рваными белыми лохмотьями, длинные спутанные волосы, хрупкие руки — со спины её легко было принять за человека. Вот только, заметив их, она прервала трапезу и медленно подняла голову. На исхудалом, со впалыми щеками лице блестели дорожки слёз, но большие глаза горели алым, а когда она приоткрыла пухлые искусанные губы, Морен разглядел заострённые клыки. Кожа её обрывалась под подбородком, и открытая рана обнажала взору внутренности. Маленькие шейные позвонки, выпирающие кости ключицы, оголённые рёбра, заменившие женские груди. Сквозь них проглядывались лёгкие и бьющееся сердце, сейчас залитые лошадиной кровью. Она же стекала и по подбородку, окрашивая губы в бордовый оттенок.

Ночница. Ими становились девушки, пережившие смерть своего дитя и не сумевшие справиться с горем. Каждый раз, сталкиваясь с одной из них, Морен надеялся, что следующей такой встречи никогда не случится, но судьба не была к нему столь благосклонна.

Проклятая заметила их и теперь следила за каждым движением горящими во тьме глазами, но Морен всё равно понизил голос, когда обратился к Валеку:

— Пожалуйста, скажи мне, что это не Мира.

— Это не она. Не похожа, — но голос его не звучал уверенно. Он во все глаза смотрел на проклятую, боясь пошевелиться.

Лошади залились ржанием, конь Валека встал на дыбы. Свою Морен удержал, но та всё равно попыталась отступить, вырваться, в то время как Сивка взбрыкивал, переступал с ноги на ногу и не желал успокаиваться, как бы Валек ни тянул за поводья, ни упрашивал и ни уговаривал. Ночница не моргая следила за жеребцом.

— Зачем вы пришли? — она вдруг заговорила, и в голосе её звучала мука, будто каждое слово давалось ей с болью.

— Мы ищем девушку, — зачем-то ответил Валек. — Она была с ними, со всадниками, которых ты убила?

Морену немедленно захотелось дать ему затрещину. Ночница обернулась к Валеку и заговорила с ним:

— Я не ела девушку. И всадников не убивала.

Она поднялась, медленно и текуче, словно её тело было лишено костей. Грациозные, но противоестественные движения. Встав в полный рост, она оказалась ниже Морена почти на голову, но он всё равно крепче сжал меч. Не сводя с неё глаз, отступил назад и отдал поводья Валеку — если придётся драться, ему нужны обе руки. Всё так же следя за ночницей, он вслепую зачерпнул соль из мешочка на поясе.

Сивка вновь занервничал и с фырканьем попятился назад. Проклятая не выказывала угрозу, но та ощущалась в воздухе, и кожа покрывалась мурашками от её взгляда. Застывшее лицо, по которому всё ещё бежали слёзы, скупые движения, алые от чужой крови губы. Она была так похожа на человека… Но не являлась им, и это чувствовалось.

— Зачем вы пришли? — вновь повторила она, и её лицо исказилось от боли. — Я так хочу есть.

Морен ещё раз глянул на её шею, грудь, открытое, но живое — стучащее — сердце. Вряд ли она могла наесться — всё, что она глотала, падало на землю через раны на теле — в этом и заключалось её наказание.

— Я могу съесть вас? — спросила ночница.

— Что мне делать? — Валек оглянулся, глазами ища топор, да только руки были заняты поводьями его и чужой лошади.

— Не шевелись, пока я не скажу, — шёпотом произнёс Морен, надеясь, что Валек услышит его.

— Но…

— Делай, что говорю. Они лучше видят движущуюся цель.

Проклятая была спокойна — пока спокойна. Морен медленно поднял меч, выставил его перед собой, готовый отражать удар, когда тот последует. Но тут конь Валека словно обезумел. Истошное ржание переросло в истеричный скулёж, он встал на дыбы, рискуя скинуть всадника, который вцепился в него изо всех сил. Ночница резко — стремительно — повернула голову, распахнула глаза, и весь её стан закостенел, будто она готовилась к прыжку или бегству. Только тогда Морен оглянулся, желая помочь Валеку, да так и обомлел.

За их спинами стоял ещё один проклятый. Высоченный, больше, чем Морен когда-либо видел, он возвышался над ними на рост трёх, а то и пяти мужчин. Кожа его была покрыта жёсткой чёрной коркой, так похожей на кору деревьев, что во тьме тот легко мог затеряться среди последних, попросту слившись с ними. Худая, вытянутая фигура, похожая на человеческую, вот только руки и ноги по длине могли равняться с молодыми соснами. Проклятому приходилось подгибать колени и опускать удлинённую шею, чтобы видеть них. Но его размеры не так нагоняли страх, как чудовищные одежды. Леший — а это без сомнения был он! — спрятал своё лицо за лошадиным черепом, надев его на голову, подобно шлему. Несчастное животное погибло не так давно, и освежевали его весьма грубо — на оголённой кости остались обрывки мяса, шкуры и даже целое ухо. Схожим образом выглядела и грудная клетка — обнажённые рёбра опоясывали торс проклятого, удерживая мох и ельник, что скрывали его тело.

Их разделяло несколько десятков шагов, но кони вконец обезумели. Валек, бросив факел на землю, изо всех сил старался удержать поводья и при этом не вывалиться из седла — лошадь Морена то и дело вставала на задние копыта, да и Сивка не отставал от неё. Морен поспешил на помощь, но ночница опередила его. В один прыжок она оказалась рядом и вонзила когти кобыле в шею, повиснув на ней. Казалось, сам воздух задрожал от преисполненного паникой лошадиного ржания. Морен подскочил к ним и кинул горсть соли в лицо проклятой — та завизжала, разжала хватку, и кобыла опрокинула её с себя, вскинувшись на дыбы. Морен потянулся к поводьям, которые Валек таки не сумел удержать, но отступил, чтобы не угодить под копыта. Перепуганное животное вырвалось и бросилось прочь, спасая свою жизнь. Леший взревел, но, к досаде Морена, не погнался за ней. Ночница же, держась за глаза, извивалась и стенала на земле.

— Прости! — взмолился Валек, пытаясь перекричать проклятых, но Морен и не винил его.

Он бегло глянул на лешего, что пока ещё держался поодаль и не спешил нападать. Затем на ночницу, что горько плакала от боли, загребая когтями землю. И принял решение, о котором тотчас же пожалел.

— Держись крепче! — крикнул он.

— Что?!

Валек не расслышал, но Морен уже ударил его коня по крупу. Взвинченный, тот стремглав сорвался с места, унося всадника подальше отсюда.

Леший направился за ним. Двигался он медленно — конечности его скрипели, как сосны в бурю, — но действовать всё равно нужно было быстро, ведь один его шаг равнялся двум, а то и трём лошадиным скачкам. Морен схватил с земли факел и бросил в него. Все лешие боялись огня, и этот не стал исключением — когда пламя коснулось его, он взревел, закрываясь передними лапами. Теперь Морен воочию мог лицезреть его когти — длинные, изогнутые, каждый будто коса. Срезать такими голову проще, чем подсечь травинку. Морен уловил движение и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как ночница поднимается на ноги. Слёзы её так и не высохли, но глаза горели от гнева, ведь в тех местах, на которые попала соль, кожа покрылась ожогами.

Ночница прыгнула на него, целясь в лицо когтями, — безумно быстрая, быстрее других проклятых — человеческий глаз ни за что бы не уследил, но Морен видел каждое её движение. Вскинув меч, он готов был встретить её остриём клинка, но в последний момент отвёл его в сторону. Лезвие оцарапало ночнице бок, прежде чем Морен выпустил его из рук, сомкнув ладони на тонких запястьях. Проклятая рвалась и шипела, пыталась пнуть или укусить, и пока его спасала лишь толстая кожа перчаток. Собрав все свои силы, Морен бросил ночницу в сторону, надеясь приложить о дерево, растущее неподалёку.

Ноги запутались в корнях, и он оступился. Спина встретилась с твёрдой землёй, отозвавшись вспышкой боли, как и локоть, которым он задел древесный ствол. Проклятой тоже досталось — она ударилась плечом и издала кряхтящий звук, будто из неё выбили воздух, но не оставила попыток дотянуться до Морена. Склонившись над ним, она щёлкала зубами у самого лица, одновременно стараясь вырвать руки из его хватки. Пнуть бы её, скинуть с себя, но Морен никак не мог извернуться! И тут что-то ударило ночницу в бок, отшвырнув в сторону.

Рёв лешего прогремел над самой головой. Он стоял в шаге от лежащего на земле Морена, к этому моменту уже управившись с огнём, и возвышался над ним чёрной тенью. Когда проклятый поднял ногу, у Морена всё сжалось внутри — он готовился к тому, что его сейчас раздавят, но леший перешагнул его, будто не заметил, и направился к ночнице.

Та лежала у копыт мёртвой лошади и шипела подобно кошке. Когда проклятый замахнулся на неё, ночница прыгнула первой, вцепившись в его руку клыками и когтями. Последние с удивительной лёгкостью отдирали кору, заменившую лешему кожу, и добирались до плоти, в которую она тут же впивалась зубами. Проклятый ревел от боли, пытался скинуть её, ударить о дерево или приложить о землю, но ночница была слишком быстрой и ловко карабкалась по его телу, как по веткам.

Морен подобрал меч и со стороны наблюдал за стычкой двух проклятых. Похоже, леший рассуждал по принципу «чем больше добыча, тем лучше», вот и решил отобрать у ночницы мёртвую, неспособную убежать лошадь. Однако Морен не обольщался. Кто бы ни вышел победителем в этой схватке, он наверняка захочет поживиться ещё и человеком.

Поэтому он убрал меч в ножны и со всех ног пустился прочь отсюда.

— Фью-ю-ю!

Морен звал лошадь свистом уже довольно продолжительное время, но та всё не отзывалась. А ведь он специально побежал в ту же сторону, куда и она, надеясь, что так будет легче её найти, но пока надежды не оправдались. Они могли разминуться, лошадь могла ускакать значительно дальше и потому не слышать свиста, а в худшем случае стала жертвой волков или какой другой лесной твари. То, что здесь водится больше проклятых, чем им уже повстречалось, тоже нельзя было исключать.

— Фью-ю-ю!

Он углублялся всё дальше и дальше в чащу, но продолжал звать, стараясь не поддаваться панике. Это ещё не конец. Он сумеет выбраться, даже если не отыщет лошадь или же отыщет уже неживой. За себя Морен волновался куда меньше, чем за Валека, который, в отличие от него, вряд ли знал, как найти путь из непроходимого леса.

— Фью-ю-ю! Фью-ю-ю! — снова и снова свистел Морен, вглядываясь в темноту перед собой, надеясь и опасаясь увидеть вдали движение. Иногда он поднимал взгляд и всматривался в еловые лапы над головой. Если забраться повыше, туда, где полог не такой густой, то по звёздам он без труда проложит дорогу. Вот только Морен понимал, что, пока он не отыщет Валека, это не имеет смысла. Без него покинуть лес он не сможет — совесть не позволит.

— Фью-ю-ю! — очередной свист прорезал тишину, возвращаясь глухим эхом.

Безмолвие природы сводило с ума своей противоестественностью. Когда Морен наступал на очередную ветку, треск бил по ушам, заставляя вздрагивать. Обычно он крался, следя за каждым своим шагом, но в такой тьме не видно ни зги. Огонь Морен не зажигал — осторожничал, — полагаясь на зрение. Не столь надёжно, зато безопаснее — даже на свист мог откликнуться кто-нибудь незваный, так зачем привлекать его ещё и светом?

Рядом захлопали крылья, и Морен тут же обернулся на звук. Куцик сел к нему на плечо и ласково сжал когтями, мазнув щёку мягкими перьями. Морен не смог сдержать улыбку.

— Я уж думал, ты не вернёшься, — обратился он к птице. — Теперь-то мы точно найдём остальных.

Куцик посмотрел на него жёлтым глазом, склонив голову набок, точно ждал чего-то. Морен задумался, прикидывая, что ему сейчас важнее: отыскать Валека или свою лошадь.

— Паренька, когда летел, видел? Найдёшь его?

Куцик взмахнул крыльями и ответил голосом Валека:

— Помогите мне!

Это не было похоже на крик о помощи, скорее на просьбу, мольбу. Так Валек, ещё в деревне, уговаривал пойти с ним в лес. Морен качнул головой и дёрнул плечом, сбрасывая птицу с себя. Взамен он подставил Куцику ладонь, и тот переместился на неё, цепко сжав его пальцы в когтях.

— Не помогаешь. Знаешь, куда идти?

Куцик ответил уже другим голосом, недовольным, раздражённым:

— Время дай мне!

— Отлично. Тогда найди его, потом покажешь мне путь.

Морен взмахнул рукой, и Куцик вспорхнул в воздух, шумно шелестя крыльями. Когда он скрылся во тьме, Морен продолжил свистеть в надежде всё-таки найти свою кобылу. Вскоре послышались приглушённое ржание и мягкое постукивание копыт. Лошадь выбежала к нему из чащи, чуть ли не сильнее хозяина радуясь тому, что больше не придётся оставаться одной. Морен поймал её под уздцы, погладил шею и сказал:

— Отдохни, нужно дождаться Куцика.

В этом треклятом лесу, тьму которого разбавляла лишь редкая дымка тумана, не пробивалась даже весенняя поросль. Не найдя, что пощипать, лошадь принялась жевать воротник плаща и шляпу Морена, требуя еды. Угомонилась она, только получив горсть овса из сумки, но даже тогда продолжила фыркать и прижиматься мордой к его щеке. Похоже, она простила хозяину все неприятности, что ей пришлось пережить, уже только за то, что он нашёл её. Интересно, понимала ли она, что именно Морен повинен во всех её бедах?

Прошло какое-то время, прежде чем вернулся Куцик. Приземлившись на подставленную Мореном руку, он раскрыл клюв и прокричал напуганным мужицким голосом:

— Волки! Волки!

Морен выругался, снова отправил птицу в полёт и, запрыгнув в седло, приказал:

— Веди меня к нему!

Валек наивно думал, что в этом лесу нет других живых тварей, кроме той нечисти, что они повстречали. Не зря же здесь даже птицы не пели, наверняка то огромное чудовище распугало их всех. А тех, что покрупней, разорвало на части, подобно тому, как умертвило путников, которых они нашли.

Прежде о нечистых Валек слышал лишь в сказках, из историй других людей да от Миры, что остерегала ходить в Глухолесье одному иль по ночам, но никогда не сталкивался с ними вживую. Воочию они оказались куда страшнее, чем рисовало воображение в детстве, и пугали куда сильнее, чем бабкины сказки. Потому что эти чудовища были реальны, потому что сейчас рядом не было сестры, что зажигала свечку и ставила рядом с его постелью, если ему не спалось. Не было той, кто в любые невзгоды, убирая чёлку с его лба, улыбалась и говорила, что всё обязательно сложится. Не было той, кого он обязан был защищать, хранить и оберегать, как он сам неоднократно ей обещал. Но как, если он даже себя не может защитить?!

Валеку было страшно, но не только за себя, но и за сестру. Ведь Мира всё ещё где-то здесь, в этом лесу, совсем одна, беззащитная! Мысль, что он может погибнуть, так и не отыскав её, пробуждала отчаяние, которое комом вставало в горле.

Морен остался где-то далеко позади, один на один с нечистью, но за него Валек как раз не беспокоился. Скитальцу платили за то, что он убивал чудовищ, да и когда не платили, он тоже их убивал, если верить всё тем же сказкам. Поговаривали, что он такой же бессмертный, как и нечисть, на которую охотился. Валек считал, что нужно лишь дождаться Морена — тогда всё образуется, а кроме темноты и холода бояться ему нечего. Потому-то и развёл костёр, надеясь, что тот поможет Морену его найти. Вот только прежде Скитальца свет привлёк их.

Волки. Треклятые волки кружили вокруг и рычали, когда он разгонял их длинной палкой, подожжённой с одного конца. Только она их пока и сдерживала, ведь, как только Валек замечал, что один из волков подходит ближе, он тут же направлял на него огонь, и остальные отступали, разбегаясь в стороны. Недалеко, всего на несколько прыжков, а затем возвращались, сужая кольцо. Валеку казалось, их становится только больше, словно темнота порождает новых. Как знать, может, так оно и было! Пока они не нападали, но Валек всё равно ощущал себя покойником. Они ведь выжидают. Ждут, когда он устанет, ослабеет, потеряет бдительность или костёр догорит — докидывать туда ветки они же и не позволяли. Стоило хотя бы наклониться к земле, и кто-нибудь обязательно прыгал в круг, очерченный светом, дыбя холку и скаля пасть. Валек замахивался, и волк отступал, а его собратья метались позади, выбирая момент. Их тени смешивались, сливались друг с другом и с силуэтами тех, что пока оставались во тьме, и Валеку казалось, что пред ним не волчья стая, а одно живое существо из сказок и кошмаров.

«Если не меня, то Сивку они точно заберут с собой», — подумал он в отчаянии, и болезненный ком снова подступил к горлу. На его коня волки покушались куда чаще, несмотря на то, что тот мог за себя постоять. Он то и дело вскидывался, лягался, а волки клацали зубами у самых копыт, наглея с каждой попыткой, будто их раззадоривал чужой страх. Валек уже начал думать, что даже огонь не пугает их, — они лишь делают вид, что боятся, издеваются!

А затем среди других он заметил его — волка с красными глазами. Крупнее и сильнее прочих, с выступающими клыками при закрытой пасти, он не отпрыгивал, когда Валек направлял на него огонь, и даже не скалился. Но было нечто в его взгляде, что пугало до дрожи и заставляло думать, что он безумный. Этот другой вселял ужас, и Валек старался не направлять на него свет, но и во тьме видел, как горят злобой кроваво-красные глаза. Отвести от него взор было страшно, но и смотреть прямо — невыносимо.

Сивка заржал и лягнул копытом, а следом раздался скулящий визг — похоже, он попал в одного из волков. Это словно стало сигналом, и другой зверь, оскалив зубы, кинулся в круг света, намереваясь сомкнуть клыки на шее человека.

В распахнутую пасть вонзился арбалетный болт, и волк, взвизгнув, повалился замертво. Валек обернулся. К нему из темноты выскочил Морен, уже держа наготове меч, и глаза его горели красным огнём, один в один как у ночницы. Валек только и успел, что выдохнуть от облегчения и радости, когда следующий волк бросился на них, а затем второй, третий — стая атаковала, положившись на количество. Первого Морен пронзил мечом, вогнав остриё в шею, а второго, ещё не успев вынуть меч, пнул ногой в пасть. Послышались хруст, скулёж — зверь отступил, но очередной вцепился Скитальцу в руку, сомкнув челюсти на предплечье. Морен даже не поморщился, а вот Валека прошиб холодный пот. Он лишь теперь сообразил, что может помочь, и с размаху приложил волка горящей палкой по голове. В нос ударил запах палёной шерсти, но пришлось ударить ещё дважды, чтобы зверь разжал челюсти и отступил назад. Морен к тому времени уже вытащил меч из мёртвого тела и отбивался от остальных. Валек бросился к Сивке, огнём отгоняя тех, кто хотел поживиться им. Когда он оглянулся на Скитальца, мёртвых волков вокруг того стало больше, а оставшиеся в живых прижимали уши и скалились, не решаясь напасть.

Некоторые отступили за спину красноглазого зверя, и тот, словно поняв, что остальные бесполезны, рявкнул и кинулся на Морена. Тот вскинул руку, будто защищаясь, и челюсти волка сомкнулись на ней жесткой, смертельной хваткой. Валек готов был поклясться, что слышал скрежет металла, пока тварь пыталась вгрызться в мясо до кости. А ведь именно этой рукой Морен держал меч! Валек поспешил на выручку, но и сделать ничего не успел. В одно мгновение Морен выхватил из-за пояса нож и вогнал его по рукоять под подбородок зверя.

Остальные бросились наутёк. Волк обмяк, его челюсти ослабли, и он рухнул наземь. Морен стоял над телом, тяжело дыша, его грудная клетка быстро и высоко поднималась, и только сейчас стало ясно, насколько непросто ему дался этот бой. Валек открыл было рот, чтобы спросить, как он, но Морен выхватил из его рук горящую палку и швырнул её в огонь.

— Потуши. Быстро!

Валек тут же засуетился, заметался, засыпая костёр землей.

— Прости, я думал…

— Что?! — рявкнул Морен. Его глаза всё ещё горели алым, и свет будто бы шёл изнутри радужки. — Что здесь больше нет проклятых? Да любой лес ими кишмя кишит, не говоря уже о другом зверье!

— Но мы за весь день не встретили ни одного зверя! — начал защищаться Валек.

— Мелкого зверя! Медведи не боятся проклятых, не говоря уже о том, что сами могут стать ими. А волки, как ты сам видел, примыкают к ним, сбиваются в стаи. Вот кого здесь нужно бояться и от кого прятаться!

— Так это был проклятый?! — воскликнул поражённый Валек.

Морен выдохнул и ответил уже спокойнее:

— Да. Волчий пастырь. Когда собака поддаётся Проклятью, она становится им. Их потому так и называют, что после они собирают стаю из других псов или волков и заставляют себе подчиняться. Хорошо ещё, что большая их часть дичает и уходит в леса.

— Я думал, только люди могут стать нечистью.

Морен свистнул, призывая к себе лошадь, что оставил неподалёку. Она немедленно откликнулась на зов, так же, как и Куцик, опустившийся на плечо. Морен успокаивался, и глаза его угасали, подобно залитым водой углям, вновь превращая его в человека.

— Я тоже так раньше думал, — продолжил он объяснять, награждая лошадь ещё одной горстью овса. — Пока мне не рассказали про одного мужика, что уж больно сильно любил поколачивать своего пса. Закончилось тем, что пёс озлобился, стал пастырем и загрыз сначала хозяина, а затем и всю семью. Даже детей не пожалел… Когда он пошёл по деревне, тогда-то меня и позвали, чтобы разобрался. На самом деле такое случается чаще, чем ты можешь себе представить.

Оба замолчали. Валек, похоже, не знал, что сказать, а Морен осматривался, надеясь найти ориентиры в туманном мраке ночной пущи, будто это было возможно. Но первым нарушил тишину именно Валек, сказав тихое «спасибо». Морен вздохнул, с неким смирением принимая то положение, в котором они оказались.

— Нужно выбираться из леса, — произнёс он, садясь в седло.

К его удивлению, Валек и не подумал идти к своему коню. Он во все глаза смотрел на Морена, будто не верил в услышанное, и в конце концов выпалил:

— Но мы не можем! Мы ещё не нашли Миру!

— И как ты предлагаешь её искать? — Морен остался равнодушным. — У нас нет ни следов, ни зацепок, нет даже уверенности, что она ещё жива. Мы, бес тебя возьми, заблудились! Едем.

— Нет! — Валек вцепился в поводья его лошади, будто боялся, что Морен может бросить его. — Я не уйду без неё!

— Я понимаю твои чувства, но, если хочешь жить, нужно смириться и спасаться самому.

— Нет! — он продолжал стоять на своём, но голос его дрогнул и следующие слова прозвучали неуверенно и робко: — Если ты не хочешь помочь мне, то я сделаю это сам, без тебя.

— Нет, без меня ты глупо погибнешь в этом лесу.

— Я не оставлю Миру!

— Тогда что ты предлагаешь?

— Найти Владетеля, он поможет!

Морен распахнул глаза, ушам своим не веря.

— Ты ещё не понял? Тот проклятый, что натянул на себя лошадиный череп, и есть твой Владетель Леса! — он упустил момент, когда они перестали сдерживаться и начали кричать друг на друга. — Он такой же проклятый, — Морен махнул рукой на труп красноглазого волка, — как и эта тварь, он не станет нам помогать, а скорее убьёт или сожрёт.

— Нет, ты неправ!

— Он не доброе божество, каким вы его представляете. Все боги, которых я встречал, либо питались человечиной, либо оказывались ложью, людской выдумкой.

— Мне плевать, даже если он убьёт меня, но зато я не буду сидеть сложа руки в ожидании чуда! Она моя сестра, и я не могу оставить её! Если я уйду сейчас, то никогда не прощу себя за то, что не попытался, за то, что сделал недостаточно!

Молчание и тишина встали стеной между ними. Морен не знал, что на это ответить, да и понимал, что его аргументы и доводы рассыпаются в крошку под напором этого юноши. Тот раздражал его упрямством и настойчивым желанием умереть, но вместе с тем восхищал упорством и безграничной любовью к сестре. Морен чувствовал, что сдаётся, что готов согласиться, даже понимая, насколько это бессмысленно.

— Зачем гнаться за призраком и телом покойной? — уже устало поинтересовался он, ни на что особо не рассчитывая.

Валек точно почувствовал это, потому что на его лице появилась тоскливая улыбка.

— Если уйду, то никогда не узнаю, вправду ли она умерла. И мысль, что я мог ей помочь, но не сделал этого, сожрёт меня живьём. Уж лучше смерть от волка или проклятого, чем так…

Морен размышлял и размышлял долго, взвешивая все «за» и «против». Идея Валека поговорить с лешим со всех сторон казалась безумной, и в любой другой ситуации он бы не раздумывая сказал «нет». Но они уже виделись с Владетелем, и, как бы тяжело ни было это признать, он их не тронул. Морен вспомнил взгляд, что ощущал на себе едва ль не от самой яруги, — тот пропал, стоило им встретить лешего, так зачем же он шёл за ними? Вариантов в голову приходило множество, ведь в проклятых сохраняется больше человеческого, чем принято думать. Он мог охранять свою территорию, мог следить за ними из праздного любопытства, а мог и вовсе оказаться на пиршестве ночницы случайно. В лесной глуши всегда скрывается кто-то ещё, кто до последнего не желает показать себя.

Так или иначе, Морен со скрипом допускал, что леший не представляет угрозы. Конечно, не было никаких гарантий, что он способен говорить, как и не было гарантий, что он сохранил разум или знает, где сейчас Мира, а значит, сумеет помочь. Но слабый шанс, что план Валека удастся, всё-таки существовал, и от него не получалось так просто отмахнуться. Хотя бы потому, что Морен понимал — он не сможет бросить этого парня.

— Ладно, — выдавил он из себя. — Найдём мы твоего Владетеля Леса. Надеюсь, это не станет последним, что ты сделаешь в своей жизни.

Валек вскинул на него взгляд, полный щенячьего восторга, и со всех ног кинулся к своему коню, спеша отвязать его и забраться в седло.

— У тебя есть идеи, как его найти? — спросил Морен.

— Нет, ни малейших, — признался Валек. — Может, вернуться к идолу и обратиться к нему?

— Да не поможет это, — Морен снова ощутил раздражение. — Идол люди поставили, проклятому до него нет никакого дела. — Он задумался ненадолго, а потом добавил: — Есть одна идея, но идти придётся в полной темноте.

— Тот факел был единственным? — Валек сник, видимо, ощущая вину за его потерю.

— Нет, у меня есть ещё, но сейчас огонь будет только мешать.

— Мы же до этого шли с факелом? Почему сейчас не можем?

— Мы пойдём наугад. Когда заблудимся окончательно, ищи глазами огоньки. Они могут появиться совсем рядом или вдали, но как заметишь их, сразу сообщи мне.

Они тронулись в путь: Морен шёл первым, а Валек в шаге позади, чтобы не потерять его из виду в темноте. Ночь — теперь уже без сомнений — окончательно вошла в свои права, и лес окутало непроглядной, словно бы вязкой тьмой. Густой хвойный полог не пропускал солнце, что уж говорить про лунный свет или звёзды. Морен вёл лошадь неторопливо, дабы не угодить в рытвину или овраг и не попасть в ловушку выступающих корней. Когда дорогу преграждал бурелом, они просто разворачивались в другую сторону, поскольку не имело значения, куда идти.

Мгла была повсюду, привыкшие к ней глаза легко различали силуэты деревьев, камней и другие препятствия на пути, но все они казались неясными тенями. Но не так страшила темнота, как тишина. Гнетущая, обволакивающая, тягучая. Из звуков — только сопение и фырканье лошадей, хруст веток под их копытами да пощёлкивание клюва Куцика, решившего почистить перья. Реже откуда-то издалека доносился скрип деревьев. Ни птиц, ни животных; любой другой лес кормил несколько деревень, но в этом даже зайца не поймать и, если б не запасы провизии, пришлось бы довольствоваться еловыми шишками — единственным, чего здесь было в избытке. Безмолвие леса давило даже на непривыкшего к разговорам Морена, что уж говорить про Валека. Он вновь и вновь пытался разрушить оковы тишины, вбрасывая ничего не значащие фразы: «Сколько ещё идти?», «Этот лес какой-то ненормальный», «Вернёмся, я угощу тебя горячим клюквенным морсом. Сюда бы его, согреться…» Морен отвечал ему, когда получалось, в глубине души испытывая благодарность за его старания. Но в какой-то момент Валек будто сорвался и прокричал:

— Да почему так тихо?!

Его голос эхом отозвался меж деревьев. Куцик открыл клюв и ответил ему хриплым мужицким басом:

— Нечистый! Проклятый!

Валек пришёл в ужас. Он резко остановил коня, на что тот недовольно фыркнул, и во все глаза уставился на Морена. Пришлось и ему притормозить и обернуться к спутнику в ожидании, когда тот задаст очередной вопрос.

— Что это значит? Кого он так назвал?

Даже в темноте читалось, что Валек готов впасть в истерику от страха.

— Не слушай его, — Морен изо всех сил старался изобразить безразличие. — Он не говорит, только повторяет то, что уже слышал когда-то. Я и сам не до конца понимаю, осознает ли он, что каркает, или брякает невпопад.

Валека он успокоил, и тот согласился продолжить путь, но сам Морен ощутил тревогу, лёгкий страх, пробирающийся под кожу. Он ведь солгал — Куцик никогда не открывал клюв просто так, да и почему именно эти слова? Морен огляделся, будто надеялся разглядеть во мгле очертания того, кто следил за ними, но кровь его оставалась спокойной, мир в его глазах не менялся, а значит, ничто им не угрожало.

«Возможно, Куцик считает, это леший повинен в том, что здесь нет зверья. Животные, конечно, боятся проклятых, но не настолько же… Лес слишком велик, чтобы он мог распугать всех. Сколько же здесь на самом деле проклятых?» — пока он размышлял, Валек вдруг спросил:

— Как ты меня нашёл?

— Птица, — Морен коротко кивнул в сторону сидящего на его плече Куцика. — Он привёл меня к тебе.

— Почему тогда мы не можем найти с его помощью Миру?

— Потому что лес огромен. Ты очень шумный, был неподалёку, да ещё и костёр развёл. Я даже не сомневался, что ты так сделаешь, хотя и надеялся на твоё здравомыслие. Найти же девушку, возможно мёртвую, в столь огромном лесу, — всё равно что искать иголку в стоге сена.

— Мира жива, — упрямо заявил Валек.

Морен не стал ничего отвечать и вскоре услышал новый вопрос:

— Откуда у тебя эта птица?

— Его зовут Куцик. Один купец привёз из Заморья. Его дочь забрало Проклятье, и он решил, что повинен в этом. Уж и не знаю, так ли оно в самом деле, но ему в голову пришла идея, что Проклятье можно снять, если попросить прощения. Подходить к самой проклятой было опасно, поэтому он раздобыл птицу, что умела говорить чужими голосами. Выучил её повторять его голосом «прости меня».

— И это сработало? — с удивлением и детским любопытством поинтересовался Валек.

— Нет. Потому птица и оказалась у меня.

— А что стало с тем купцом и его дочерью?

— Когда Куцик не помог, он решил сделать всё сам. Дочь убила отца. А я убил её.

Валек затих. История настолько поразила его, что потребовалось время — переварить её и осмыслить. Когда Морен остановил свою лошадь, Валек даже не заметил этого и продолжил вести коня, пока Морен не преградил ему путь рукой.

— Огоньки, — сказал он, указывая во тьму.

Валек осоловело огляделся и охнул, когда разглядел их. Маленькие светящиеся костерки зелёного пламени. Тусклые, они парили над землёй, подобно светлячкам, очень далеко впереди и на расстоянии друг от друга. Казалось, они раскачиваются, словно потревоженные поплавки на водной глади.

Морен уверенно направился к ним. Валек, ступая следом, обратился к нему шёпотом, точно боялся, что те могут их услышать:

— Что это?

— Болотные огни. Их создают кикиморы — утопленники болот.

— Кто? — Валек явно не понял.

— Кикиморы, — терпеливо повторил Морен. — Когда человек попадает в болото и не может оттуда выбраться, у него есть два пути. Первый — смириться и умереть, второй — воспылать обидой и ненавистью. Обидой за то, что именно он оказался в этой западне, и ненавистью к тем, кто продолжает жить, когда сам он умирает. Люди ведь не сразу тонут — в трясине можно провести часы, прежде чем тебя затянет с головой. Многие от страха и отчаяния успевают озлобиться, другие же настолько не хотят умирать, что готовы на всё. Тогда-то в них и просыпается Проклятье, и они становятся кикиморами.

— Но зачем нам кикимора?

— Кикиморы разумны, и с ними можно договориться. К тому же, как и все проклятые, они живут столетиями и наверняка знают, кто твой Владетель Леса и как его найти.

— Но чем же они питаются, если зверья нет и люди сюда не ходят? — удивился Валек.

— Кто тебе сказал, что проклятым нужно питаться? Они не от голода людей убивают.

Рассказывая всё это, Морен достал из седельной сумки длинную верёвку. Один её конец кинул Валеку, наказав повторить за ним, а вторым обвязал грудь своей кобылы.

— Держись от меня на расстоянии, так, чтобы верёвка была натянута, — объяснил он. — Если один из нас угодит в трясину, второй его вытащит.

Когда они почти добрались до первого огонька, тот вдруг погас, а второй, что был поодаль, зажёгся ярче. К каждому из них Валек тянулся, как ребёнок к игрушке, и разве что из седла не вываливался, стремясь рассмотреть их получше, а то и прикоснуться к таинственному свету. Но как только они подбирались достаточно близко, огонь угасал, исчезая, будто его никогда и не было, а Валек разочарованно бухался обратно в седло. Морен прекрасно его понимал. Эти огни были непростыми — они притягивали к себе людей, словно пламя свечи мотыльков, — в том заключалась их суть. Желание разглядеть их, коснуться, было столь сильно, что тобой овладевал азарт и к каждому следующему ты тянулся, как к первому, забывая о том разочаровании, что охватило тебя, когда исчез предыдущий. Ведь с каждым разом они подпускали всё ближе, манили и дразнили своей загадкой, но не давали больше, чем нужно. Они гипнотизировали, вводили человека в забытьё, и даже Морену стоило больших трудов сопротивляться их чарам. Единственное, что помогало, — смотреть во тьму, на свои руки, на лошадиную гриву, да куда угодно, но только не в огонь.

Волшебство рассеялось, когда конь Валека оступился. С громким ржанием серый жеребец начал рваться с места, но его переднее копыто провалилось. Что-то вязкое утягивало его и не давало освободиться. Морен развернул свою лошадь, ударил её ногами в бока и без особых трудов вытянул коня из трясины, уводя его назад.

Огни стали ярче, словно среагировав на животный страх. Теперь они частили, расстояние от одного до другого заметно сократилось, но Морен больше не собирался идти за ними.

— Дальше лошади не пройдут, — сказал он. — Нужно оставить их здесь.

— А мы как? — не скрывая страха, спросил Валек.

— Пешком. Мы уже на месте.

Морен спрыгнул наземь, отвёл животное в сторону и привязал его к дереву. К тому моменту, когда Валек сделал ровно то же самое, он уже достал из седельной сумки факел и бросил своему спутнику с просьбой зажечь его. Валек защёлкал огнивом, и болотные огни угасли прямо на глазах, растворившись во тьме. Впору было решить, что они боялись тепла, но когда факел разгорелся, Валек поднял его над головой, и свет выхватил из темноты окружившие их силуэты. Десятки мужчин и женщин, множество обращённых к ним лиц, они будто бы поднялись из-под земли, чтобы взглянуть на забредших путников. Тела их были скрыты по шею либо плечи, но едва свет огня упал на них, как они тут же спрятались обратно.

Валек вскрикнул и в ужасе отпрянул, едва не выронив факел. Однако перед ним уже никого не было.

— Ч-что это было? — спросил он заплетающимся языком.

— А ты как думаешь?

Лишь теперь Валек мог разглядеть, где именно они находятся. Растущие впереди редкие сосны и ветвистые кедры уже не жались так плотно друг к другу, а широкое пространство между ними заняли зеленоватые лужицы. Почву вокруг них, как и во всём Глухолесье, покрывали сухие иголки, мелкие веточки и вездесущий мох, так что складывалось впечатление, будто совсем недавно здесь прошёл дождь. Но любой, кто вырос близ леса, знал, насколько это обманчиво. Там, куда манили огни, простиралось болото, готовое утянуть на дно любого, кто сделает неверный шаг.

Валек подошёл поближе к Морену, не решаясь отвести глаз от воды, таившей в себе невесть что.

— Почему они не нападают? — спросил он.

— Боятся. Когда поймаем хотя бы одну, поймёшь почему так. Обрати внимание, лошади спокойны — знают, что кикиморы не могут причинить им вред.

Животные в самом деле не проявляли тревоги, только изредка фыркали, выдыхая белёсый пар. Морен к этому моменту уже достал небольшую рыболовную сеть и тонкую металлическую цепь, которую свернул и закинул себе на плечо. Куцик предусмотрительно спорхнул и занял наблюдательный пост на дереве.

— Топор ещё не потерял? — спросил Морен, и Валек замотал головой. — Приготовь его на всякий случай. Но сначала помоги мне.

Валек воткнул факел во влажную землю и поспешил к нему. Грузила утащили сеть под воду, почти полностью скрыв от глаз, хотя из-за трясины пришлось натянуть её под углом, установив крылья на безопасном берегу. Пока они возились, кикиморы даже из воды не выглянули, но Морен чувствовал на себе их взгляды. Валек наверняка тоже, ибо лицо его было бледным, а сам он — непривычно молчаливым.

Когда с ловушкой покончили, Морен вернулся к лошадям, снял с них верёвку, которую прежде использовал как страховку, и повязал один её конец вокруг пояса, а второй бросил Валеку. Тому был дан наказ: стоять на месте и вытянуть его, если оступится. Валек кивнул, давая понять, что всё понял, и крепко стиснул верёвку в руках. Топор он зажал под мышкой. Морен подобрал с земли палку покрупнее и ступил в болото.

Ступал он осторожно, отмеряя глубину перед каждым шагом и, если ветка уходила под воду, делал крюк, потому ни разу не оступился. Когда верёвка между ними натянулась, он остановился, достал из сумки на поясе пузырёк с травяной настойкой, откупорил его зубами и вылил содержимое в болото. Склянку спрятал обратно и, освободив руки, обнажил меч, вглядываясь в пока ещё спокойную гладь.

Не прошло и минуты, как вода взбурлила и кикиморы с воем выскочили из неё. Десяток, а то и два человекоподобных существ бросились наутёк во все стороны. Одна из них кинулась на Морена, но тот отсёк ей голову ещё в прыжке, и тело её затянуло обратно в топь. Три или даже четыре побежали на Валека, и тот, отпустив верёвку, схватился за топор, но кикиморы нырнули обратно в воду, не добежав до него. Другие скрылись во тьме леса, но одна таки угодила в сеть. Она забилась в ней, визжа и стеная, барахтаясь и бултыхаясь, но когда попыталась утянуть её в трясину, Валек навалился на крыло всем телом, не дав ей этого сделать. Морен вскоре оказался рядом и с размаху вогнал меч в землю рядом с головой проклятой. Та тут же замерла и с животной ненавистью впилась в него взглядом.

Пойманная кикимора оказалась женщиной, на которой уже давно сгнила вся возможная одежда. Тело её было худым, иссохшим, а кожа — тёмно-серой, почти чёрной, и в тех местах, где касалась сеть, она отваливалась, как кожура с гнилого яблока. Глаза её, будучи блёклого розового оттенка, словно бы выцвели, но самым страшным для Валека стал запах трупья, что исходил от неё. Зажав нос рукой и подавляя рвотные позывы, он глухо произнёс:

— Теперь понятно, почему ты носишь маску.

Морен прожёг его взглядом, но ничего не сказал. Размотав цепь, он сделал на ней петлю и закинул её на шею проклятой прямо поверх сети. Кикимора вновь завизжала, забилась; она рвала когтями, пыталась дотянуться до него, но только ещё больше путалась. Морен разрезал сеть мечом, но, когда кикимора рванула в болото, цепь сжалась вокруг её горла, не дав ей уйти.

Визжала она так, что закладывало уши. Морен отступил к лошадям, потянув кикимору за собой, но та сопротивлялась изо всех своих сил. Железо оставляло рваные раны на её шее, и, когда она дёргалась, гниющая плоть отваливалась кусками. Валеку невольно стало жаль кикимору, и он попросил Морена отпустить её.

— Она уже не человек, — сказал тот в ответ. — И я не причиняю ей вреда, она сама бьётся в цепях.

— Но она живое существо.

— Нет. Не обманывайся, она жива лишь благодаря Проклятью.

— Пусти! Пусти! — взмолилась кикимора, перестав убегать и ранить саму себя.

Голос у неё был скрипучий, свистящий и то и дело пропадал, как у больных, повредивших горло. Когда она заговорила, Валек обомлел и во все глаза уставился на неё.

— Она говорит! — ахнул он.

— Пусти, — снова взвыла кикимора и потянула руки к Валеку.

Морен дёрнул цепь, заставив её повалиться на землю и присмиреть.

— А ты что думал? — спросил он у Валека.

— Я думал, нечисть не разговаривает.

— Ты же видел ту девушку в лесу. Проклятые проклятым рознь. Не все из них дичают.

— Пусти, — тихо и жалобно скулила кикимора.

— Отпущу, — обратился к ней Морен, — если поможешь нам.

— Мы ищем девушку, — заговорил с ней Валек. Его интонации были куда мягче, чем у Морена, и кикимора смерила его полным недоверия взглядом. Но затем снова забилась в обрывках сети, мотая головой.

— Нет-нет-нет! Она жрёт всех, убивает всё живое, я не пойду, не пойду к ней!

— Да не эту девушку, — Морен с раздражением дёрнул цепь, успокаивая проклятую.

— Мы ищем мою сестру, — пояснил Валек. Кикимора тут же затихла, прислушалась. — Высокая, светловолосая, фигуристая, с толстой косой до пят. Ты видела её?

— К нам она не забредала, — кикимора словно бы с удовольствием вступила в диалог с Валеком. Речь её была живой и прыгучей, интонации постоянно сменяли друг друга: с радости она перескакивала на жалобное нытьё, затем впадала в раздражение и так же быстро снова веселела. — На болотах никто не тонул, она всех жрёт, никто сюда не доходит, питаемся одной рыбой, человечины охота, а как вы сюда попали?

— В этом лесу живёт некий Владетель, — обратился к ней Морен. — Люди принимают его за божество. Знаешь, как его найти?

Кикимора долго всматривалась в него, прежде чем ответить:

— Знаю, все это знают, кто в его лесу живёт.

— Отведёшь нас к нему, и я тебя отпущу.

Каждый раз, когда кикимора обращала взгляд к Морену, её глаза горели так, будто она обещала ему самую мучительную смерть, которую только могла придумать. Но, поразмыслив немного, она встала на четвереньки и пригнулась к земле, следя за Мореном.

— Отведу, отведу, ты его разозлишь, и он шкуру с тебя спустит, тогда-то я и посмеюсь.

— Вот там и посмотрим, — ответил Морен.

Он отвязал свою лошадь, отвёл её подальше от зыбкого болота и забрался в седло, намотав цепь вокруг ладони. Кикимора поползла первой, точно ящерица переставляя худые, покрытые струпьями конечности. Валек по наказу Морена шёл прямо за ней, освещая факелом путь, — в темноте болотная тварь легко могла завести своих пленителей в топь, чтобы отделаться от них. Морен замыкал шествие. Куцик, устав сидеть на месте, полетел вперёд, и когда он махнул крыльями над головой проклятой, та резко прыгнула, пытаясь поймать его когтями, за что получила новый рывок цепью.

Они углубились в непроходимую чащу. Их проводник не считала нужным обходить валежник или крутые рвы, переползая их и пытаясь утянуть лошадь Морена за собой, за что неизменно получала наказание, но не исправлялась. Валек ехал, понурив голову, и то и дело бросал на неё жалостливые взгляды. Ночи

Ночи в этих краях по весне были длинными, Морен видел, как его спутник клюёт носом в седле, оттого, возможно, он и казался таким тихим. Зато кикимора поднимала столько шума, шебурша, словно змея в сухой траве, что будь рядом птицы, они бы давно разлетелись в страхе. Морен не доверял ей, но, похоже, она в самом деле отлично знала, куда идти, ибо вела их уверенно и прямо, не петляя и не останавливаясь.

Непроглядная тьма сменялась глубокими сумерками, знаменуя пришествие утра, но, куда бы ни лежал их путь, лес не становился приветливее. Низко склоненные ветви елей заставляли пригибать голову, мшистые камни норовили стать ловушкой для копыт лошадей, а темнеющие вдали деревья казались тем чернее, чем чётче проступали их очертания. И тут далеко за пределами света от факела Морен заметил какое-то движение, будто одна тень отделилась от другой. Он тут же остановил лошадь, из-за чего цепь натянулась, и кикимора замерла, оборачиваясь к нему. Валек тоже остановился. Он выглядел потерянным, а вот проклятая, похоже, различила что-то в тиши, потому что повернула голову в сторону теней и прислушалась.

— Что… — начал было Валек, но Морен перебил его.

— Потуши огонь, быстро, — приказал он свистящим шёпотом.

Валек спрыгнул с коня и вогнал факел горящим концом в землю, притопнув его ногой. Мгла поглотила их, и вдали во тьме проступила высокая фигура, похожая на человеческую. Кикимора ощетинилась и запричитала:

— Пусти, пусти! Спрятаться, надо спрятаться!

Морен огляделся, выбрался из седла и под уздцы повёл лошадь к широкой ветвистой пихте. Её окружал сосновый буревал из поваленных одно на другое деревьев, и именно за ним он и решил спрятаться. Валек поступил так же, но его бегающий взгляд говорил: он плохо понимал, что происходит. Заведя коней за деревья, Морен отдал ему поводья, бросил: «Не высовывайся», а сам прижался спиной к одной из сосен, выглядывая из-за неё и держа ладонь на рукояти меча. Кикимора забилась между корней, зарывшись в лесную подстилку.

Фигура с лошадиной головой и телом человека медленно приближалась к ним. Проклятый ступал медленно и неторопливо, руками подгибая ветки, а иногда и целые деревья, вставшие у него на пути. Он никуда не спешил, размеренно переставляя конечности, вероятно, не заметив их. Ведь череп, что он надел на себя, смотрел куда-то вдаль, позади них, хотя сам леший направлялся в их сторону.

Валек подобрался поближе к Морену и шёпотом спросил:

— Ты его не убил?

— Нет, конечно. Я не настолько глуп, чтобы сражаться с таким огромным проклятым, а их, если помнишь, было ещё и двое…

Леший подошёл настолько близко, что стали слышны звуки его шагов и жалобный скрип наклоняемых им деревьев, так что оба затихли. Лошадь Морена занервничала и с тихим ржанием попыталась отступить. Он кинулся к ней, выхватил из сумки сушёное яблоко и пихнул ей под морду, отвлекая. На счастье, это сработало. Проклятый прошёл мимо, но лишь когда его силуэт вновь слился с тенями деревьев, Морен позволил себе выдохнуть.

— Почему мы прятались? — поинтересовался он у кикиморы. — Разве это не Владетель?

Она вылезла из своего укрытия и отряхнулась, разбрасывая еловые иголки.

— Нет, Владетель другой, он больше, намного больше. Этого я не знаю, не доверяю.

— Ещё больше? — опешил Морен.

— Куда же ты нас тогда ведёшь? — спросил побледневший Валек.

— К Владетелю. К яруге. Он лишь на ней показывается.

Морену всё меньше нравилась эта затея. Но кикимора уже поползла вперёд, всем своим видом давая понять, что пора бы продолжить путь.

Зажигать факел повторно они не стали, ведь тьма уже отступала, сменяясь густой серостью утра. Вновь набежал туман, окрашивая пространство в голубовато-серые оттенки. Лес редел, полотно ветвей над их головой истончалось, пропуская всё больше света, но зато дымка скрадывала подлесок и те опасности, что он мог таить. Морен внимательно следил за кикиморой, и поэтому от него не укрылось, как та начала прислушиваться, вертя головой во все стороны. Когда проклятая вдруг замерла, он остановил лошадь и жестом приказал Валеку молчать.

Тот открыл было рот, но не успел издать и звука, как до них долетели отголоски тихих рыданий. Женский плач разливался по лесу, и казалось, что он звучит одновременно отовсюду, но самой ночницы нигде не было видно. Даже её силуэт не мелькал среди деревьев, а из-за эха не удавалось уловить, как далеко она от них.

Кикимора припала к земле, почти вжавшись в неё, и поползла дальше. Морен не чувствовал рядом опасности, но на всякий случай сжал в руке меч. Они шли в молчании очень долго, пока всхлипы не затихли окончательно. Только тогда Морен обратился к кикиморе:

— Сколько здесь ночниц?

— Одна она, голодная. Она всегда голодная. Голод утолить не может, вот и плачет.

— Кто это девушка? — спросил её Валек.

— Откуда ж знать? Всегда она тут была, и он всегда тут был.

«Значит, она выжила в схватке с лешим», — заключил Морен. Отчасти он был этому даже рад, вот только живая она представляла для них угрозу.

Ели и кедры расступались по мере пути, открывая кусочки пасмурного неба, а туман рассеивался, и к моменту, когда впереди показалась яруга, день вступил в полную силу. В чаще всё ещё оставалось значительно темнее, чем должно быть в это время дня и года, но Морен всё равно испытал облегчение. А у самой границы они вновь услышали птиц, коим Валек так обрадовался, что то и дело пытался угадать, чьё именно пение слышит. Кикимора подвела их к самому оврагу, ползком спустилась в него и потребовала снять цепь.

— Я сделала, как ты хотел, — проворковала она. — Пусти меня.

— Владетель живёт в овраге? — спросил её Морен.

Кикимора не отвечала — она нарезала круги, оставляя в сырой земле рытвины от когтей.

— Только здесь его увидеть можно, — сказала она.

— Но как нам его позвать? — вмешался Валек.

Кикимора бегала на одном месте, будто выискивала или вынюхивала что-то. Затем резко остановилась и обернулась к Валеку:

— Ты хороший, тебе скажу. Но потом всё равно съем, когда Владетель убьёт вас. Ветки, корни, деревья руби — он этого не любит. А теперь пусти, пусти! — взмолилась она под конец.

Морен спрыгнул с лошади, отдал поводья Валеку и спустился в овраг. Когда он снял с кикиморы цепь, та резко извернулась и вонзилась зубами ему в шею. Валек и охнуть не успел, как болотная тварь шарахнулась и, отплёвываясь и шипя, поползла прочь.

— Железо, железо! — причитала она.

Поднявшись по корням, она, юрко петляя, скрылась в ближайших кустах, где её и след простыл.

— Ты как? — спросил Валек, не скрывая беспокойства за своего провожатого.

Привязав лошадей, он снял с седла топор и спустился на дно оврага к Морену. Тот отогнул перед ним ворот плаща, демонстрируя пришитые изнутри железные пластины. На одной из них остались маленькие вмятины от клыков.

— Я знал, что она так поступит, — пояснил Морен. — Не первый раз имею дело с кикиморами. Сам рубить хочешь или мне?

Валек нахмурился и сказал твёрдо:

— Сам. Должен же я хоть что-то сделать.

Морен кивнул и на всякий случай обнажил меч. Валек сделал шаг к широкому, растущему у самого края оврага кедру, но вдруг остановился и спросил:

— А если она нас обманула?

— Нет смысла. Если пойдём вдоль яруги, то легко найдём путь из леса — надо лишь дойти до развилки и твоего идола. Но не сомневайся даже, это ловушка и есть. Уверен, она спряталась где-нибудь неподалёку и ждёт, когда Владетель убьёт нас. Всё, что мы можем сделать, — не дать этому случиться.

Валек кивнул и занёс топор. Дерево, что он выбрал, проросло почти до самого дна оврага, и обнаженные корни выглядели сухими и беззащитными. Первый удар не дал ничего, только щепки полетели; на второй топор вошёл глубже, открыв взору скрытую корой белёсую сердцевину. После третьего Морен перестал считать, пока Валек не остановился, потому что по лезвию потекла густая тёмная кровь.

Валек отпрянул в ужасе, выронив топор из рук, и ничем не сдерживаемая кровь побежала быстрее, как из открытой раны. Морен обомлел — прежде он не видал ничего подобного. Придя в себя, осмотрелся, сжимая меч крепче в ожидании проклятого, но лес вокруг оставался спокоен и тих. Даже ветер не тревожил кроны вдали. Он вгляделся в спокойных лошадей, что щипали первую молодую поросль, в Куцика, что сидел нахохлившись на луке седла, вспомнил, что рассказывал Валек про этот лес в самом начале их пути… и его осенило.

— Руби ещё, другие, — бросил он на ходу, убирая меч в ножны и спешно выбираясь из оврага.

— Н-но… — по голосу легко угадывалось, как Валек напуган. — Владетель разозлится!

— Нам это и нужно, — ответил ему Морен, отвязывая лошадей.

Пока бледный Валек рубил корни дерева, Морен под уздцы перевёл коней через яругу. Идти они не хотели — почуяв кровь, вновь занервничали, — а Куцик, пролетев над их головами, прокричал устрашающее: «Гроза будет!» Валек вздрогнул от этих слов, но махать топором не перестал. К тому моменту, когда Морен перебрался на противоположную сторону, он уже перешёл к другому дереву. Каждый корень, каждый ствол, которые он рубил, сочились кровью, как живые, и чем больше её становилось, тем громче возмущались лошади, не желая оставаться даже рядом с границей. Валек ударил по тонкому суку, и тот, не выдержав натиска топора, отломился полностью. Дерево истекало кровью, точно раненый зверь, и тут земля задрожала.

Прямо под ногами Валека дно оврага раскололось. Разлом, возникший сначала у повреждённых корней, стремительно рос. У них на глазах он протянулся через всю яругу, настолько далеко, насколько хватало взгляда, разделив её пополам за считанные мгновения. А затем один из берегов начал подниматься.

Лошади ударились в панику, оглашая лес ржанием. Валек, бросив топор, кинулся к Морену, и тот, подав ему руку, помог выбраться из оврага. Шум дрожащей земли, скрип ломающихся деревьев, крики лошадей и птиц, напуганных внезапно ожившим лесом, били по ушам, но Валек всё равно попытался перекричать их:

— Ты знал, что так будет?!

— Нет! Я думал, поднимется одно, может, два дерева, а не целый лес!

А тот и в самом деле поднимался ввысь, стремясь закрыть собою небо. Им пришлось отвести лошадей подальше, туда, где лесной массив не давал увидеть то, что некогда скрывала яруга. Стремительно темнело, будто в самом деле собиралась разразиться гроза, которую предсказывал Куцик, и тут над их головой разнёсся громоподобный рёв:

— Зачем вы потревожили меня?!

Лошади встали на дыбы, но, привязанные, уже не могли убежать. Валек стоял белее снега и не моргая смотрел на то, что открывалось им сквозь деревья. Морен тоже вглядывался в чащу, и глаза его горели алым. Куцик опустился ему на плечо, сжал его когтями и сложил крылья, как бы давая понять, что не бросит. А ведь Морен слышал, как тот щёлкал клювом у его уха. Он и сам чувствовал страх, но раз они пробудили Владетеля Леса, то теперь должны были выйти к нему, и бояться уже бессмысленно.

— Браслет ещё у тебя? — обратился он к Валеку.

Тот будто очнулся и перевёл на него растерянный взгляд.

— Что?

— Браслет, серебряный. Он мне нужен.

Валек залез в карман, дрожащей рукой достал украшение и протянул на раскрытой ладони. Морен забрал его и бросил спокойное «идём». Валек ответил безумным взглядом, но побежал за ним, боясь отстать даже на шаг. Похоже, он куда больше страшился остаться один, чем показаться проклятому, а Морен даже не достал меч.

Они вышли к разлому, и Хозяин Глухолесья предстал перед ними. Лесной массив рос на его спине, подобно мху на камнях, и корни деревьев оплетали массивное тело, так что казалось — он сам состоит из них. Его лицо — лицо глубоко старца, которому ветви деревьев заменяли волосы и брови, — было обращено к ним, хотя длинная, спутанная борода, как у резного идола на развилке дорог, состояла из корней, которые также уходили в землю. Казалось, проклятый давно сросся с ней и вряд ли был способен ходить.

Он никогда не жил в этом лесу, он и был лесом. Тот тянулся по его плечам и спине, заменив кожу, и весь хвойник, что лежал за яругой, не просто принадлежал ему, а был одним целым с ним. Большие человеческие глаза с кроваво-красной радужкой, способные поравняться размерами с домом, смотрели на незваных людей. Однако Морен не прочитал в них ненависть или гнев — Владетель казался раздражённым, угрюмым, но и только.

Морен выступил вперёд и обратился к нему так громко, как только мог:

— Прости, что потревожили тебя! Мы не хотели нарушать твой покой. Мы искали Владетеля Леса, Хозяина Глухолесья!

— Двое носили эти имена, — молвил проклятый. Голос его скрипел и гремел, как надломленное дерево. — Теперь же мне принадлежит этот лес.

— А идол у развилки дорог? Кто изображён на нём?

— Велес. Я вырезал его. Бога, что покинул меня. Бога, который предал меня!

Гневный рёв громом прошёлся по остаткам леса, потревожив последних птиц. С шумом и криком они сорвались с ветвей, уносясь далеко прочь отсюда.

Морен знал имя Велеса и нисколько не удивился, что Валек никогда не слышал о нём. Он молодой, а всех Старых Богов пожгли в Сумеречные лета, связав с ними пришествие Чёрного Солнца. Идолов осталось немного — лишь в глухих лесах да затаённых уголках, — и всё реже встречались те, кто помнил изображенных на них.

— Нам нужен не бог, — продолжил Морен, когда поднятый птицами гомон немного утих. — А тот, кто поможет нам.

— Зачем мне помогать вам? Я запретил людям ходить в мой лес. Всё, чего я хотел, — это покоя!

Лес заскрипел, загудел — проклятый поднял руку, вырывая из земли корни, что держали её, и потянулся к ним. Здравый смысл говорил Морену, что нужно бежать, — этот леший тяжёлый, медленный, он ни за что не догонит их, особенно если поспеют к лошадям. Но слова кикиморы не давали ему покоя. «Всегда она тут была, и он всегда тут был», — вспоминал он снова и снова с тех пор, как услышал, и потому не мог не рискнуть. Валек крикнул ему, что нужно уходить, но Морен мотнул головой и поднял в руке серебряный браслет.

Владетель замер, словно узнав его.

— Девушка, что живёт в твоём лесу, — заговорил Морен. — Твоя супруга, верно? Мы были в вашем доме, и я знаю, что произошло. Вы потеряли ребёнка. Она не смогла с этим смириться, не смогла с этим жить, и Проклятье забрало её. Ты спрятал всё, что было вам дорого, и ушёл за ней.

К удивлению Морена, проклятый позволил ему договорить. Взгляд его изменился, отразив боль и безграничную печаль. Он медленно опустил руку и произнёс:

— У неё не было молока. Она не смогла его выкормить.

— Мы встретили её в твоём лесу. Я мог убить её — я знаю, как убивать таких, как вы, — но не стал этого делать.

— Знаю. Я ведаю всё, что происходит в моём лесу. Будто бы вижу сон.

Морен широко распахнул глаза, пытаясь уложить в голове услышанное. Ему впервые довелось вот так вот беседовать с лешим и хотелось расспросить его ещё об очень-очень многом. Но он слышал, как медленно тот выговаривает слова, будто каждое давалось с огромным трудом, поэтому не стал его мучить.

— Если мы вернёмся в деревню, — продолжил он, — то расскажем всем, что в твой лес нельзя ступать, что в нём слишком опасно. Ты ведь поэтому запретил людям приходить? Ты защищаешь её, верно?

— Она плачет, когда убивает, — скорбь и тоска звучали в его словах. — Чего вы хотите?

Валек выступил вперёд. Голос его дрожал, как и руки, но он сжал кулаки покрепче, чтобы набраться смелости.

— Мы ищем девушку, мою сестру. Она пропала два дня назад. Она была вместе с всадниками, что погибли в твоём лесу. Я хочу найти её! Ты знаешь, где она?

— Я чувствую всех, кто ступает в мой лес, — ответили ему. — Не было девушки. Лишь трое всадников и проклятый.

Морен вспомнил, сколько именно тел они нашли. Вспомнил обрывки одежды, рваные женские юбки, вспомнил кровь… и картинка сложилась у него перед глазами. Он с тоской взглянул на Валека, взял его за локоть и тихо сказал:

— Идём. Миры здесь нет.

— Нет! — прокричал тот в ответ, не глядя на него. — Она была с ними! Она жива, я знаю, она где-то в лесу!

— Валек! — Морен повысил голос. — Мира не вернётся. Мы видели её.

Он не знал наверняка, догадался ли Валек обо всём или лишь послушал его, но глаза парня увлажнились. Морен отвёл от него взгляд и обратился к проклятому:

— Спасибо. Прости, что побеспокоили тебя.

Лес медленно опустился. Лицо и тело Владетеля скрылись под землёй, и лишь неровная в высоте берегов яруга была последним напоминанием о нём.

Валек молчал почти всю дорогу назад. Как и предлагал Морен, они пошли вдоль оврага и уже в середине дня вышли на развилку. Идол Велеса стоял на том же самом месте и пустыми глазами встречал путников. Валек спрыгнул с коня и со всей силы пнул его, вымещая своё бессилие. Плечи его поникли, и он заговорил впервые за долгое время:

— Это была она, да? Трое всадников и проклятый.

— Да, — признался Морен.

— Почему она стала лешим? Ты говорил, ими становятся те, кто хочет уйти от людей. Зачем ей уходить от меня?!

Морен долго размышлял, прежде чем дать ответ:

— Ночница сказала, что не убивала тех людей. Думаю, их убила Мира. Они очень сильно… обидели её. И она поняла, что больше не сможет довериться людям, что теперь всегда будет бояться их.

Он изо всех сил желал пощадить чувства Валека и потому не мог сказать всей правды. Тот молчал очень долго, вглядываясь в чащу вечнозелёного леса, пока Морен не заговорил с ним вновь:

— Если тебе станет легче, Мира спасла меня. Когда я остался с ней и ночницей один на один, она не дала ей убить меня. Похоже, она узнала тебя и вышла к нам, чтобы защитить.

— Да… — задумчиво сказал Валек. — Спасибо.

Он снял с шеи потрёпанный вязаный шарф и с ним в руках перебрался через яругу. С некой заботой он укутал в него одну из сосен, оставив сестре прощальный подарок.

317 год Рассвета

Скиталец имел такое же отношение к Единой Церкви, что и лешие к раздолью пушного зверья в лесу — то есть весьма косвенное. Он не носил атрибуты Священного Солнца, не исповедовал веру в Единого Бога, да и в самих богов не сильно-то верил. Но Церковь платила ему, чтобы он делал вид, что имеет к ней отношение. Почему бы и нет? Он всё равно убивал проклятых, платили ему за то или нет, а так в кармане всегда хватало монет на еду или новую лошадь. Взамен Церковь плодила слухи, что он посланник Единого Бога, убивает проклятых по воле его и во имя него, а Морену нужно было только кивать, соглашаться и не спорить с этим.

Но всё же, несмотря на свой скептицизм в отношении веры, он не питал к Единой Церкви и её служителям нелюбви или ненависти. Будучи проездом в городах или крупных поселениях, то есть там, где обязательно жил хотя бы один представитель епархии, он неизменно заглядывал к ним. Иногда чтобы получить работу, иногда ради платы за прошлые деяния, а иногда затем, чтобы просто проведать старых друзей и знакомых.

Одним из таких был Его Светейшество Радимир — крупный круглолицый мужчина, который гладко брил и лицо, и голову, так что возраст его угадывался только по лучикам морщинок в уголках глаз. Сколько Морен его помнил, с лица Радимира никогда не сходила радушная улыбка, а серые глаза смотрели мягко и доброжелательно. Морен ценил его за благодушие и почти наивную веру в лучшее в этом мире. Радимир был одним из немногих, кто мог попросить Скитальца о помощи вне его профиля, и тот, не задумываясь, соглашался. Но в этот раз едва радость от встречи поутихла и оба обменялись последними новостями, как Радимир ошарашил Морена неожиданной вестью:

— В Теменьках поселился ведьмач. Уверен, тебе это будет интересно.

— Ведьмач? — Морен хмыкнул. — Колдун, что ли? Да и Теменьки — это вообще где?

— Небольшое поселение под Берестом. Один день пути отсюда. Колдун, чародей, ведьмач — называй, как хочешь, сути это не изменит.

— Ты, должно быть, шутишь? — Морен даже не скрывал насмешку в голосе. — Магии не существует.

— Неважно, — Радимир поднял ладонь, будто бы просил не перебивать его, — веришь ли в неё ты и верю ли в неё я. Важно, что в неё верят местные. Они боятся его и попросили Церковь о помощи. Мы не можем им отказать.

— Но при чём здесь я? Ты считаешь, он может быть проклятым?

— Скорее допускаю, — Свещенник откинулся назад и сложил руки на круглом животе. — Перестраховываюсь. Ты всё равно сейчас неподалёку. Да и как знать, может, вслед за проклятыми и магия появилась в нашем мире? В письме говорится, что несколько человек видели, как он творил колдовство. Призывал огонь, гром и молнии! Представляешь? Ума не приложу, что там случилось. Я и сам в магию не сильно верю, но загляни к ним. На всякий случай. Попробуй поговорить с этим ведьмачем и, если он не опасен, убеди в этом местных.

Вот так Морен и оказался в Теменьках — деревушке, которой совершенно не подходило её имя. Ведь край, в котором она располагалась, оказался удивительно светлым. Со всех сторон, куда ни глянь, лежали бескрайние поля пшеницы, и лишь где-то вдали, за деревней, чернели очертания леса да высокая мельница. Небо было совершенно чистым — ни одно облако не тронуло его лазурь — и летнее солнце пекло, пробуждая желание поскорее спрятаться в тени.

Как объяснил ему Радимир, Теменьки были самым отдалённым от Береста поселением, которое тем не менее условно относилось к его предместьям. Предместьям одного из самых крупных и богатых городов Радеи, что бросалось в глаза сразу, стоило лишь ступить за ворота. Изрытая колёсами телег дорога вела прямиком к рыночной площади, откуда звучали громкие, бойкие голоса. Люди не боялись и не прятались по домам, завидев человека в чёрных одеждах, — видать, привыкли, что в городе встречались личности и постраннее, — и не прерывали оживлённых разговоров, когда он проезжал мимо, хоть и всё так же косо поглядывали ему вслед. Все дома были крепкими, будто недавно отстроенные, и встречались среди них те, что на манер городских, возвышались на два жилых яруса. Куда-то по своим делам спешили молодые девушки с цветочными венками в волосах; женщины, возвращаясь с рынка, несли корзинки, полные свежей рыбы, а вдоль дороги расхаживала откормленная мама-утка с выводком жёлтых утят. Благополучие разительно отличало Теменьки от многих деревень Радеи.

Дом старосты Брослава расположился неподалёку от главной площади, где проходило вече, и выделялся на фоне остальных высокой светлицей, что составляла весь второй ярус. Едва встретив Скитальца у порога, хозяин посадил гостя за обеденный стол, а сам сел напротив и, пока женщины хлопотали у очага и печи, не сводил с него тяжёлого, пристального взгляда.

Вокруг бегала ребятня: два мальчика лет пяти гоняли по комнате серых котят, ещё один, помладше, гладил под столом уснувшую маму-кошку, а старшая дочь — уже девушка на выданье — помогала матери накрывать на стол. Она приносила и расставляла блюда с разогретыми или только-только приготовленными кушаньями, подливала отцу квас, резала и раскладывала по мискам зелень. Матушка звала её Любава, и имя ей удивительно подходило. Это была стройная, изумительно красивая девушка с рыже-русой косой до пояса и скромным взором васильковых глаз. Увидев, что Морен наблюдает за его дочкой, староста свистнул ей, подозвав, как собаку.

— Иди лучше животину покорми. Или пряжей займись! — приказал он, чуть понизив голос, когда дочь подошла к нему.

Девушка кротко поклонилась отцу, затем гостю и удалилась почти бегом. Морен проводил её взглядом и спросил:

— Ваша семья к нам не присоединится?

— Нечего девкам за мужским столом делать. Тем более когда у них разговор.

Морен ощущал себя неуютно. Брослав категорически отказался что-либо обсуждать, пока они не начнут обедать, но продолжал сверлить его взглядом. Это был крепко сложенный мужчина с широкими плечами и мощными мозолистыми руками кузнеца. Русые с медью волосы он собирал в косу, а грубое лицо его украшала густая округлая борода. Но от сытой семейной жизни он обзавёлся брюшком, а некогда сильные мускулы стали мягкими и дряблыми.

Когда хозяйка поставила между ними большое блюдо с румяным гусем, Брослав велел жене забрать детей и оставить их одних. Голыми руками оторвав ножку, он положил её себе на тарелку и бросил сверху горсть крошеной петрушки. Морен к еде не притронулся, и когда староста это заметил, то свёл брови и прогремел:

— Поешь! Чтобы потом не смели говорить, что я негостеприимный.

— Я к вам всё-таки по делу.

— И что? На голодный желудок дела не делаются.

Он кивнул на зажаренных до золотистой корочки карасей, посыпанных лучком, и добавил с теплотой в голосе:

— Моя готовила. Уж не знаю, в чём она их жарит, но хрустят, всё равно что хворост! А гуся дочка моя запекала. Лучше неё в Теменьках никто не готовит. Она яблоки мёдом обмазывает.

Когда так уговаривали, отказать было сложно. Морен снял с рук перчатки, положил их на стол и вытянул из-за ворота нижний край маски. Староста пронаблюдал, как он ест, приподнимая её, и выдал, то ли спрашивая, то ли утверждая:

— Человек всё же?

— Как вам угодно.

— Да плевать, раз за тебя Церковь ручается. К тому же ты у нас не впервой, уже помогал нам как-то. Только давненько то было, я тогда ещё сопляком ходил. Сам я тебя не видел, но бабка мне рассказывала, что ты в два человека ростом и с пастью, как у собаки.

Морен промолчал, и Брослав, как это часто бывает, додумал всё сам.

— Ну да что с этих баб взять? — продолжил он разговор, обгладывая уже вторую гусиную ножку. — У них одни сказки на уме. А пьянчуги и не такие байки рассказывают. Знаю одно: раз ты в прошлый раз нам помог, стало быть, и сейчас поможешь. Ведьмачей когда-нибудь убивал?

— За несколько столетий не встретилось ни одного. Вы уверены, что он тот, за кого себя выдаёт? Ворожеи и травники…

— Я его за стол не сажал, — перебил его Брослав, — и не расспрашивал. Выглядит как человек, стало быть, не зверь и не твой проклятый. А что колдует, так я сам видел. Он как у нас поселился, в ту же ночь гроза случилась. Про Воробьиные ночи слышал?

Морен знал о них, хотя в разных краях их называли по-разному: воробьиные, рябинные или даже рябиновые. То были ночи с ужасающе сильной грозой. Когда всполохи молний и зарниц освещали тёмное небо, делая его похожим на рябое птичье крыло, — то была Воробьиная ночь, какой её знал Морен.

— Да, конечно, — ответил он.

— Вот с его приходом начались они и никак не прекращаются.

— Такие ночи случаются каждое лето.

— Да, но длятся они пару-тройку дней, а тут уже неделю тянутся. Народ говорит, ведьмач тому виной. Только спорят всё: он ли их чарами вызвал, или то Бог гневается, что у нас проклятая сила завелась, и прогнать его пытается.

— Давно он у вас живёт? Откуда он вообще взялся?

— Сам пришёл. Уж откуда, не знаю, но давеча шестой день пошел. На окраине, почти у леса, стоит старая мельница. Мельник бездетный был, много пил, запустил её, она уж и сгнила почти. Мы уж как-то привыкли, ещё пока он жив был, в соседское село пшено возить, а как он умер, всё руки не доходили в порядок её привести. А тут смотрю — в ней свет горит! Ну, я к ней, выяснить, кто такой наглый. Он открыл мне, но в дом не пустил. Сказал, что он, дескать, колдун и теперь будет тут жить. Попросил его не трогать — тогда, мол, и он нас не тронет. Вот так вот он и появился, одним днём.

— Он опасен?

— Как сказать… — Брослав пожал плечами и произнёс чётко, проговаривая каждый слог: — Не безобиден. К нему мужики ходили — я их отговаривал, да где на пьяных управу найдёшь? Хотели морду ему набить, чтобы убрался или грозы прекратил. Убежали от него, сверкая пятками, с палёной одеждой. Говорили, он колдовством чуть поля не пожёг. А после того дня мельницу туман окутал. Да непростой — так-то его не видно, но кто к мельнице подойдёт, чёрный дым, как из земли является. И не сунуться в него — душит он. Собаки и те стороной обходят. Про грозы я тебе уже говорил.

В двери дома постучали. Хозяйка открыла гостю, и тот, бегло поприветствовав её, запыхавшийся ворвался в трапезную. Совсем мальчишка на вид, со светлыми редкими усами; староста воззрился на него, подперев голову рукой, и парень начал говорить, не переведя дух:

— Синка, с мужиками… к колдуну пошли. Бить его хотят… Синка говорит… он его бабу… зачаровал.

Брослав сплюнул себе под нос и обратился к Морену:

— Вовремя ты, однако. Идём, сам на ведьмача посмотришь. Лошадь оставь, тут недалеко.

Поскольку нынче был самый разгар лета и дождь вроде бы не предвиделся, Морен ещё в пути снял плащ, а теперь скинул и куртку, оставшись в одной льняной рубахе. На проклятого он бы в таком одеянии никогда в жизни не пошёл, но, сколь бы впечатляюще ни звучал рассказ Брослава, он всё ещё верил, что всем чудесам найдётся разумное объяснение. Но меч с собой на всякий случай прихватил.

Обманчиво чистое небо успело подёрнуться белёсой дымкой, а далеко впереди, над лесом, уже просматривались очертания клубящихся туч. Но над ними пока ярко светило солнце, нагревая воздух до удушающей духоты. Мельница и в самом деле расположилась недалеко — едва ли четверть часа ходьбы — и просматривалась с любого конца деревни. А едва они вышли за ворота, как ступили в высокое море хлебных полей. Колосья доставали почти до пояса и щекотали руки, ведь как таковой тропки к мельнице не вело. Возможно, когда-то давно она и была, но сейчас заросла злаками, травой да васильками, словно бы отражавшими синеву неба. Иногда из-под ног вспархивали воробьи, и Брослав ворчал на них себе под нос.

— Богатые поля, — решил начать разговор Морен. Куда ни брось взгляд, повсюду стелилось блёкло-золотое покрывало с узорами-вкраплениями полевых цветов.

— Ну так, — ответил Брослав. — Весь Берест ими кормится.

— Почему ваша деревня зовётся Теменьки? Никогда бы не…

— Это от того леса, — перебил его староста, кивая вдаль, на темнеющие у горизонта очертания деревьев. — Деревня наша новая, в Сумеречные лета лес этот порубили, а землю засеяли, чтобы людей кормить. Все ж в те года, кто в деревнях жил, в города бежали, а кормить их чем? Тогда деревушку нашу и построили. Лес этот звался Тёмный, вот и деревня наша Теменьки.

Вокруг самой мельницы и прилегающего к ней дома росла уже не пшеница, а высокая трава, местами примятая и стоптанная. Но троица деревенских мужиков, что собралась здесь, стояла у самой кромки посевов. Они свистели, выкрикивали оскорбления и кидали в мельницу камни, целясь попасть в открытое окно. Морен, остановившись позади, осмотрелся. Мельница оказалась удивительно высокой — яруса три в высоту, а и то больше, — а в сравнении с неказистым и скромным жилищем мельника выглядела и вовсе огромной. Но её запущенное состояние поражало куда больше, чем размеры. Лопасти давно прогнили, стены просвечивали из-за щелей меж досок, а основание поросло густым мхом. Да и дом выглядел не лучше: в соломенной крыше виднелись прорехи, заколоченные ставни и дверь покорежились от времени, а крыльцо оплёл дикий вьюн.

Один из мужичков — коренастый и загорелый — вновь кинул камень, но стояли они так далеко от мельницы, что тот не долетел даже до стен. Брослав свистнул, и все трое как по команде обернулись к нему.

— Эй! Вы что тут затеяли?

— Да вот, с ведьмачем хотели поговорить. А он не выходит.

Отвечал старосте самый высокий из компании, с кривым переломанным носом. Третий же был настолько неприметный, что выделялся разве что охровой рубахой. Морен подошёл к ним и тоже вступил в разговор:

— Так вы в дверь постучите. Может быть, откроет?

Мужики вылупились на него во все глаза, и коренастый пролепетал:

— Тык… мы не можем.

Морен направился к мельнице, но не сделал и четырёх шагов, как из-под ног вырвался клуб чёрного дыма. Он окутал его до самой головы, резал глаза и не давал дышать даже сквозь тканевую маску. Пришлось отступить. Когда Морен вышел из чёрного облака, Брослав сплюнул себе под ноги, а мужик с переломанным носом достал из-под рубахи золотое солнце и сжал его, как оберег. Дым ещё долго висел пеленой, не давая подойти к мельнице, чему только способствовало глухое безветрие.

Староста вновь обратился к мужикам:

— Чего вам вообще от него надо?

— Баба моя загуляла, — заговорил с ним неприметный. — Возвращаюсь ночью, смотрю — а от неё мужик уходит. Его самого я, значит, поймать-то не успел, а к ней кинулся. Врываюсь, кричу: «Кто?! С кем посмела?!», а она в слёзы. Говорит, чародей её околдовал и по ночам к ней ходит. А она и сделать под его чарами ничё не может. Что велит — всё выполняет. Ужин ему накрыла, сама под него легла. Что я, просто так это оставлю? Что же я за мужик тогда?!

Он весь побагровел, голос его под конец дрожал, то ли от волнения, то ли от гнева. Морен едва слышно хмыкнул себе под нос и очень удивился, когда староста сделал ровно то же самое, не скрываясь.

— Баба твоя гулящая, — сказал он. — Это все знают. Меньше горилку надо пить и больше дома сидеть, так и гостей незваных не будет.

Мужики, стоявшие за спиной своего приятели, хохотнули. Брослав взбеленился и гаркнул на них:

— Чего ржёте?! Сами же его спаиваете!

Порывом ударил холодный ветер, едва не сбив шляпу с головы Морена. Зашуршали луговая трава и пшеничные колосья, жалобно заскрипели лопасти и доски мельницы. Пока они спорили, ветер пригнал из-за леса тёмные, бурлящие, словно морская пена, тучи, и те заволокли собою небо, разделив его пополам. В считанные минуты скрылось солнце, и тень от облаков накрыла поля и мельницу. Вот-вот собиралась разразиться гроза — над лесом вспыхивали зарницы, но были они столь далеко, что даже отголоски грома не добирались до них. Мужичьё, прикрывая лицо от ветра, шепталось, что всё это не к добру, и тут в окне мельницы появилась фигура.

Укутанный в тёмный плащ человек, скрывавший руки перчатками, а лицо — в тени капюшона. Он смотрел на них свысока, и сумрак надвигающейся бури не давал разглядеть его как следует. Чародей — если, конечно, то был он — обратился к ним, надрывая голос, стараясь перекричать шум ветра:

— Зачем вы потревожили меня?!

Все взоры обратились к нему. Посеревшие мужики молчали — их смелость и праведный гнев улетучились, стоило тучам сгуститься над головой, а колдуну воочию явиться перед ними. Как бы дружки Синки ни шептали ему в спину: «Давай же! Ну, чё ты?», он не двигался с места и не открывал рта, оцепенев. Морен не вмешивался — не его это было дело, — но с интересом наблюдал, ожидая, чем же всё это закончится. С очередным порывом ветра, что рвал одежду и тревожил пшеницу, сгибая ту в низком поклоне, Брослав прокричал колдуну:

— Стало быть, твоих это рук дело — Воробьиные ночи?

Он обвёл рукой поле, раскрытой ладонью указывая на небо, словно призывал чародея дать ответ за буйствующую погоду. Тот помолчал немного и в итоге прокричал:

— Не понимаю, о чём ты, старик.

— Какой же я тебе старик?

Морен тоже удивился. Брослав, конечно, не был молод, но стариком его мог посчитать разве что ровесник его дочери.

— Коль ты в моём краю поселился, — продолжал староста, — ты меня уважать и слушаться должен, а коли нет, так убраться отсюда. Пока что я тебя по-доброму гоню.

— Я уйду, когда пожелаю. Не станете докучать мне, так и я вас не трону.

Брослав сощурился и произнёс с угрозой:

— Ты мне ещё условия ставить будешь? Так не пойдёт.

Чародей дал ответ по-своему, без слов. Подняв правую руку, он щёлкнул пальцами, и перчатка вспыхнула самым настоящим огнём. Мужики отпрянули, зашептались, кто-то забормотал молитву. Даже Морен распахнул глаза от удивления — ничего подобного прежде он не встречал. И только Брослав остался непоколебим и всё так же смотрел на чародея с холодной неприязнью. А тот взмахнул рукой и бросил в их сторону сгусток огня.

Морен взялся за меч, но целился тот не в них — оранжевый всполох упал в колосья за их спинами, и пламя немедля ухватилось за посевы, начав пожирать их и расти. Брослав вскрикнул бранью, Синка и его прихвостни принялись тушить очаг, затаптывая его. Управились они быстро, огонь не успел окрепнуть и принести какой-либо вред, но взгляды, обращённые к колдуну, теперь горели не только страхом, но и осуждением.

— Ещё раз явитесь ко мне с мечом, — заговорил тот с ними, — и я сожгу ваши поля, а то и вас заодно.

Он развернулся к ним спиной и скрылся во мраке мельницы, окончив разговор.

Брослав вновь сплюнул себе под ноги. Похоже, он делал так всегда, когда был недоволен чем-то.

— Сукин сын. Избавишься от него? — обратился он к Морену.

— Поговорю с ним. А там посмотрим, что можно сделать.

— А что, много вариантов?

Староста смерил его тяжёлым испытывающим взглядом.

— Я уже говорил вам, что прежде не встречал чародеев. Сначала я хочу узнать, насколько он опасен.

— А сам ты, стало быть, не видел? — Брослав начал раздражаться: лицо его побагровело, а челюсть крепко сжалась.

Морен открыл рот, но его ответ потонул в ударе грома. Темнело стремительно и, пусть дождь пока ещё так и не случился, гроза уже подбиралась к деревне. Оставаться в поле становилось попросту опасно. Брослав помолчал немного и добавил:

— Я хочу одного: чтобы он убрался отсюда. Останется у него притом голова на плечах или нет — это уж не моё дело. Пусть колдует, где хочет, но подальше от моей деревни. Идёшь?

— В деревню? Нет. Попробую пробраться внутрь.

— Ну, удачи, — бросил староста без особой искренности и вместе с мужичьём отправился обратно в Теменьки.

Морен проводил их взглядом и внимательно осмотрелся. Земля вокруг дома и мельничной башни заросла острой, как клинки, травой вперемешку с диким ячменём и одуванчиками. Морен осторожно ступил вперёд, и из-под подошвы сапога вновь вырвалось облако ядовитого дыма. Дождавшись, когда тот рассеется, он наклонился к земле и раздвинул траву руками. Под ней оказалось спрятано множество распухших грязно-белых шаров. Морен сразу узнал их: дождевики — безобидные грибы, встречавшиеся по всей Радее. Вот только «дым» из спор, что они испускали, никогда не был ядовитым.

Заморосил дождь. Крупные капли, ударяясь о шляпку грибов, тут же впитывались в них. Морен поднял взгляд на мельничную башню, осматривая и её. Подождав немного, пока вода напитает грибы, он мог без проблем подойти и постучаться в дверь, но имело ли оно смысл? Что-то подсказывало, чародей не пустит его на порог так просто. Зато в стенах мельницы виднелись открытые, лишенные ставен оконца, как раз на трёх уровнях, что подтверждало мысли Морена о делении на ярусы внутри. И одно из них расположилось аккурат над крышей жилой пристройки, чуть выше человеческого роста. «Весьма опрометчиво», — подумал Морен, однако ему то было только на руку.

На крышу он взобрался без особых проблем: всё равно, что по деревьям лазить, только вместо веток догнивающие пустые бочки, сруб стены да заколоченные ставни. Прохудившаяся крыша предупреждающе скрипнула, когда он ступил на неё, и идти пришлось осторожно, выверяя каждый шаг, чтобы не провалиться. Зато до окна он легко допрыгнул, зацепился руками и подтянулся на них.

К тому моменту дождь уже разошёлся вовсю. Тучи скрадывали весь свет, и внутри мельницы оказалось темно, как в ночи. Потому Морен не спешил опускаться на пол, продолжая сидеть в раме окна и ожидая, когда глаза привыкнут к темени. Постепенно начали прорисовываться силуэты и очертания предметов: пустые ящики и мешки, огромные жернова и вертикальный вал, глиняные ёмкости для зерна во всю стену. Ничего необычного, все ветряные мельницы были похожи меж собой, эта отличалась от остальных лишь размерами. Какое-то время Морен ещё пытался прислушиваться, но звуки ветра и дождя заглушали любые шорохи — заговори он сейчас, его вряд ли услышат, так что он не стал осторожничать. Опустившись на пол, сделал уверенный шаг, ступая на рваный мешок, и его тут же вздёрнуло вверх.

Мир перевернулся — Морен повис вниз головой, пойманный, будто заяц в силки. Он даже слышал, как заскрипела вздёрнувшая его лебёдка. Кровь среагировала на опасность, и глаза против его воли вспыхнули красным. Сверху сквозь щели в потолке разлился тёплый свет. Сложилось впечатление, что его ждали, а когда на лестнице раздался голос, Морен окончательно убедился в этом.

— Так-так-так, и кто же это ко мне пожаловал?

Ступени скрипели под чужими шагами, а зажжённая свеча освещала дорогу, наполняя светом комнату, и вместе они постепенно открывали образ чародея. Высокие сапоги из кожи, тёмная мантия с завязками у самого горла, накинутый на голову капюшон — одежды тщательно утаивали его личность, но огонь свечи выхватывал из тени игравшую на губах усмешку. Последняя ступень скрипнула особенно жалобно, когда чародей ступил на неё, а затем резко остановился, видимо, разглядев, кто же попался ему.

— Неужели? — воскликнул он и, разжигая лучину под потолком, пробормотал себе под нос: — Как интересно.

Морен терпеливо ждал, не предпринимая попыток освободиться. Чародей же подошёл ближе и принялся с любопытством разглядывать его.

— Вот так подарок! Живая легенда в силках для воров и кроликов! А я-то тебя сначала и не признал, без чёрных-то одежд. Да и на поясе меч, а не топор… Но глаза врать не могут, такое не подделать, верно же? Давно оружие сменил? А ещё не хватает… А, вот же она!

Он наклонился, поднял и отряхнул от пыли шляпу, которая в полёте спала с головы Морена. Тот не спешил отвечать — ограничился недовольным взглядом, — но, кажется, чародея это ничуть не расстроило. На его лице вдруг отразилась улыбка, и Морен нутром предчувствовал недоброе. Ухмыльнувшись, чародей потянулся к его маске и проворковал:

— Открой-ка личико…

Это стало последней каплей. Морен поймал его кисть у своего лица, резко дёрнул вниз и подтянулся, встречая подбородок лбом. Чародей охнул, застонал от боли и отпрянул, держась за ушибленную челюсть. От удара капюшон спал с его головы. Вытащив из-за пояса нож, Морен дотянулся до стоп и в одно движение разрезал верёвку, что держала его. Уверенно приземлился на обе ноги и подошёл к чародею, но, заглянув в его лицо, обомлел.

Тот и в самом деле оказался очень и очень молод — Морен не дал бы ему и двадцати. Светлая, нетронутая солнцем кожа, ни одной морщинки на лице, да и миндалевидные глаза горели по-ребячески живо. Последние выдавали: он не из этих мест, да и волосы его были подстрижены на городской манер. Медно-рыжие, густые и волнистые, они шапкой обрамляли лицо и шею. Когда Морен вырвал шляпу из его рук, чародей улыбнулся, несмотря на капельку крови в уголке губ.

— Недурно, — выдавил он из себя.

— Надеюсь, ты прикусил себе язык.

— Нет, только щёку.

— Жаль.

Морен ещё раз оглядел его. Казавшиеся тёмными в полумраке глаза, когда на них упал отблеск свечи, оказались светло-карими, но как бы Морен ни вглядывался в них, он не углядел и проблеска Проклятья.

— Так ты и есть тот самый ведьмач и чародей?

— Меня зовут Каен. — Он всё ещё прощупывал челюсть, видимо, желая убедиться, что та не сломана. — А ты, стало быть, тот самый бессмертный Скиталец, проклятый и посланник Единого Бога?

— …Морен.

— Вот и познакомились.

Он улыбнулся приветливо и искренне, окончательно теряя образ и походя на заигравшегося мальчишку. А затем низко поклонился, раскрытой ладонью указывая на лестницу, ведущую вверх.

— Добро пожаловать в мою скромную обитель. Уж не знаю, зачем ты пожаловал, но я буду рад поболтать. Око за око — вопрос за ответ. Идёт?

Морен поразмыслил немного и кивнул.

Дождь к тому времени уже стих — ветер гнал тучи дальше, и небо постепенно светлело. Непогода прекратилась столь же внезапно, сколь и началась, но для летних гроз это было в порядке вещей. Каен затушил лучину и свечку, но и без них на верхнем ярусе вдоволь хватало света. Потолок уходил высоко, заканчиваясь стропилами крыши и механизмом лопастей, а между ними висело натянутое полотно — нетрудно было предположить, что оно здесь для защиты от дождя, ведь внутри догнивающей мельницы оказалось удивительно тепло и сухо.

Поднявшись первым, Каен снял с плеч мантию и повесил её на вбитый в стену светец для лучины, а затем стянул и бросил на первый подвернувшийся стол кожаные перчатки. Оставшись без тёмных одежд, он мигом растерял всю таинственность и важность, теперь походя скорее на подмастерье ремесленника. Простые штаны из тёмного сукна, такая же длинная рубаха, а поверх — фартук кузнеца, из карманов которого торчали различные инструменты. Руки его были покрыты зажившими порезами, мозолями и мелкими ожогами, но Морен всё ещё не мог определить, каким именно ремеслом тот занимается. Всё свободное пространство яруса заполняли столы, шкафы и стулья, видимо, принесённые из жилого дома, и каждый уголок был завален всевозможной утварью. Книги и грамоты, чернила в баночках и гусиные перья для письма, угольные брусочки и кузнечные инструменты, ножи для кожи и куски самой кожи, готовые настойки в колбах, ступы для трав и сами травы, пустующие ёмкости, измерительные приборы, порошки и предметы, назначения которых Морен и вовсе не знал. Лишь один-единственный стол, стоявший под окном, был совершенно чист, если не считать разложенного чертежа да пары книг, удерживающих его. Каен небрежным жестом пододвинул один из томов, и бумага свернулась, скрывая от чужих глаз его работу. Но Морен успел заметить, что язык, которым делались записи, был ему незнаком.

— Ты не радеец? — спросил он прямо, желая проверить собственные догадки.

— Родители нет, а я вырос здесь, стало быть, радеец.

Сев за стол, он развернулся лицом к Морену и обвёл рукой комнату.

— Проходи, присаживайся, чувствуй себя, как в гостях.

Будто здесь было куда сесть. Большинство вещей хранилось в чудовищном хаосе, и даже немногочисленные стулья оказались завалены либо одеждой, либо обрывками шкур, кожи и ткани. Поэтому Морен предпочёл постоять.

— Как ты можешь жить и работать в таком бардаке? — поинтересовался он.

— Когда мне нужно, я убираюсь. Захламлены только те столы, которыми я сейчас не пользуюсь.

— Ты перетащил всё это за один день?

— Не за один, я здесь уже с месяц живу. Да и на самом деле только кажется, что вещей много, это из-за нехватки места. К тому же часть этих вещей и инструментов принадлежит не мне, а прошлому хозяину мельницы. Я лишь их позаимствовал.

— Как и саму мельницу?

Каен усмехнулся.

— Она гнилая, старая. Будь она нужна, местные давно бы её восстановили. Так зачем пожаловал? Неужто решить мой жилищный вопрос?

— Именно так. Местные хотят, чтобы я от тебя избавился. Они считают тебя колдуном, ведьмачем.

Каен изогнул бровь. Обладая живой мимикой, он изображал эмоции легко и ярко, но его глаза при этом оставались спокойными, даже когда на губах играла ухмылка.

— Довольно лестно. А не боишься?

— Я не верю в колдунов.

— Значит, нечисть, по-твоему, существует, а колдуны нет?

— Проклятых я видел, а колдунов — нет.

— Так может, я стал первым?

— Моя кровь не боится тебя, — Морен не лукавил. Он уже давно перестал видеть мир глазами проклятого, что говорило лишь об одном: — Значит, ты не опасен. И сам ты не проклятый, в этом я кое-что понимаю. Дым у мельницы тоже никакая не магия, а простые дождевики. Так зачем ты дуришь людей?

Каен хмыкнул. Помолчал немного, словно бы взвешивая, стоит ли дальше лгать, и наконец ответил с непривычной для него серьёзностью:

— Чтобы меня не трогали. Люди боятся магии, того, чего не понимают. Уехав из родного города, я поселился в похожей деревушке и изначально честно пытался объяснить своим… соседям, чем именно занимаюсь. Даже помощь предлагал. Но меня то и дело обвиняли в колдовстве, хоть я и утверждал, что не занимаюсь магией. Как-то я пытался помочь одной девушке, которая мучилась с желудком, и принёс ей настойку из аира. Оказалось, местные делали из этой травы приворотное зелье, и меня обвинили в том, что я пытаюсь околдовать её. Для них это стало последней каплей, и меня прогнали. В других деревнях ситуация складывалась схожим образом. В конце концов я понял, что проще согласиться, нежели переубеждать. Тем более когда я представляюсь заезжим чародеем, люди настолько боятся меня, что даже мой дом стороной обходят. И я могу спокойно работать в уединении.

— Непохоже, что у тебя получается. Грибы ты затем же высадил, чтобы запугать? И почему их «дым» не такой, как обычно?

Каен поморщился.

— Я их не высаживал, — ответил он. — Они сами расплодились. Я лишь вколол им раствор, который и придаёт спорам такой удушающий запах. На самом деле они безвредны, но желающих покидать камни в мои окна поубавилось… — он помолчал немного и добавил: — Как я думал.

— Местные считают, что это ты призываешь грозы.

— Вздор!

— Что же тогда случилось сегодня?

— Совпадение, не более. Я бы вообще не вылез — предпочитаю игнорировать идиотов, — но, когда резко потемнело, я решил, что выйдет эффектно. Никто не может управлять погодой.

— А как же огонь, что ты создал в руках?

Глаза Каена так и зажглись. Воодушевившись, он вскочил на ноги и выпалил дрожащим от восторга голосом:

— Могу показать.

Он подвёл его к столу, на который ранее бросил кожаные перчатки. Там они и лежали среди банок с птичьими перьями, ящиков, полных колб с порошками и жидкостями, цветных камней и разнообразных шестерёнок. Прежде Морен не приглядывался к этому предмету гардероба, но сейчас, когда Каен сам подвёл его к нему, понял, что зря. Самые обыкновенные на первый взгляд перчатки, что поднимались до локтя, были сделаны из тёмно-серой кожи, а по рукавам тянулись тонкие прозрачные трубки, соединённые с распылителем на запястье и маленькой стеклянной колбой у плеча. Когда Каен надел одну из перчаток, рукава его рубахи скрыли внутренний механизм, но он закатал их, чтобы Морену было лучше видно.

— Это, — он указал на колбу, наполненную прозрачной жидкостью, — особый эфир, полученный путём дистилляции — то есть перегона — спирта и купоросного масла. На самом деле сгодилось бы любое горючее масло, но эта смесь более безопасна в первую очередь для меня. Да и перчатки служат дольше. Сами они…

— Из кожи огневика, — закончил за него Морен.

Каен улыбнулся.

— Сразу видно специалиста.

— Нечасто из шкуры проклятых делают одежду.

— Они не хуже любого другого зверья, — пожал он плечами. — Так вот, сначала я из распылителя опрыскиваю перчатки эфиром. Здесь, — он поднял руку на уровень глаз Морена, соединив большой и средний пальцы, — вшиты маленькие камушки кремния и кусочки металла. Ты даже можешь рассмотреть их, если приглядишься. Те же материалы используют в огниве. Я щёлкаю пальцем, высекаю искру и…

Мгновение — и крохотная вспышка огонька обратилась в пламя, что окутало руку колдуна. Живое, словно настоящее, оно плясало на ладони, но Морен не чувствовал исходящий от него жар. Впечатлённый, он едва мог поверить в увиденное, а Каен торжествующе улыбался, и созданное им пламя отражалось в горящих восторгом глазах.

— Вот и магия, — произнёс он. — Огонь настоящий, если я коснусь им дерева — оно загорится. Я кинул в вас подожжённой головешкой.

Пока поражённый Морен пытался прийти в себя, Каен резким движением вывернул перчатку, стянув её с руки и затушив пламя. Бросив её обратно, он направился к своему столу, пытаясь совладать с улыбкой триумфа, что то и дело отражалась на его лице. Морен снова огляделся.

Ещё когда они говорили, он цепким, внимательным взглядом изучал комнату, рассматривая пучки свежих и высушенных трав, ножи и инструменты, торчащие из карманов Каена, пытался прочитать корешки книг или понять назначение приборов, что тут и там попадались на глаза, но неизменно терялся в догадках. Теперь же, окончательно сбитый с толку, решил спросить прямо:

— Чем именно ты занимаешься?

— Всем понемногу, — ответил Каен. — Мне интересны без преувеличения все сферы знаний. Медицина, травничество, алхимия, астрономия, инженерное дело. Последнее приносит основной доход: я создаю оружие и разного рода приспособления, вроде этих перчаток, под заказ и на продажу. В чём-то я более преуспел, в чём-то менее, но вряд ли найдётся сфера, что не была бы мне интересна. Я хочу изучить этот мир во всех его проявлениях.

— Так почему бы не жить в городе?

Каен поморщился.

— Городской шум меня отвлекает. К тому же в городе сложнее найти нужные компоненты. Здесь я могу выйти из дома, сходить в лес и нарвать тех же одуванчиков, а в городе надо искать травника, который мне их продаст.

— А я думаю, ты боишься привлечь внимание Церкви, — предположил Морен, разглядывая начищенные до блеска хирургические ножи. — Для практики медицины необходимо разрешение епархия. А получив его, ты обязан работать на Церковь и оказывать услуги врачевателя. Дай угадаю: епархий понятия не имеет, чем ты тут занимаешься?

Каен остался недоволен догадкой. Он стиснул челюсти, из-за чего острые скулы выделились ещё сильнее, но, помолчав немного, наигранно усмехнулся.

— А ты умный. Обычно я не люблю умных — их дурить сложнее, — но с тобой, думаю, мы подружимся. Так в чём же я просчитался? Где допустил ошибку, раз всё-таки привлёк внимание Церкви, пусть и спустя пару лет? Да ещё и настолько заинтересовал их, что они прислали тебя. Признаться, это лестно.

— Не обольщайся, я всего лишь проезжал мимо. Настоящая магия или нет, староста Теменек хочет, чтобы ты покинул деревню.

— Так уж и быть, можешь передать ему, что я не опасен, но добровольно мельницу я не покину. Она им не нужна — это мы уже уяснили, — а мне здесь хорошо. Город рядом, лес и того ближе, да и места предостаточно. Из недостатков только голуби… ну да с ними можно смириться.

Морен тяжело вздохнул, но спорить не стал. Попытка не пытка, как говорилось, — он и в самом деле мог побеседовать со старостой и заверить его, что засевший у них чародей — всего лишь заигравшийся мальчишка, не представляющий угрозы. Стоило подумать об этом, как Каен вдруг ухмыльнулся и взгляд его зажёгся огоньком — Морен почти кожей почувствовал, что это не предвещает ничего хорошего.

— Теперь мой черёд, — сказал Каен.

Морен искренне не понял.

— О чём ты?

— Приглашая тебя, я озвучил условия: вопрос за ответ, ответ за вопрос. Ты согласился. Я ответил на твои вопросы, теперь мой черёд задавать свои. Ты ведь живая легенда! Не человек, но и не проклятый, бессмертное существо, затерявшееся между двух миров. В каждой деревне и в каждом городе рассказывают сказки о тебе. Да и никто другой не знает проклятых и Проклятье лучше, чем ты. Ты даже не представляешь, насколько интересен мне!

Морен ещё раз вздохнул, только теперь в полной мере понимая, на что именно подписался. Такой уговор действительно звучал, да и условия казались ему честными, так что отступать было некуда. Пусть и с неохотой, но он согласился:

— Хорошо, спрашивай. Только имей в виду, не на все вопросы и у меня есть ответы.

Каен будто только этого и ждал и, получив разрешение, по-настоящему оживился. С блеском в глазах он развернул перед собой свиток, куда конспектировал мелким аккуратным почерком то, что рассказывал ему Морен. Его и в самом деле интересовало абсолютно всё, начиная с проклятых, их повадок да привычек и заканчивая самим явлением Проклятья: как и почему оно пробуждается, чем проклятые звери отличаются от проклятых людей, какие методы он использует в борьбе с ними, и прочее. Задавая последний вопрос, он даже попросил Морена показать меч и очень удивился, взяв его в руки:

— Железный? — спросил он, будто у него были сомнения. — Я слышал, серебро куда эффективнее.

— Так и есть, но мне оно не по карману. Дело не столько в количестве серебра, которое потребуется на плавку, сколько в том, чтобы найти кузнеца, способного выковать такой меч, и оплатить его услуги.

— Но в заметках, что я находил о тебе, говорилось, ты используешь ещё и топор.

— Оружие имеет свойство ломаться и изнашиваться, ты не знал об этом?

— А что, Церковь не снабжает снаряжением своих псов?

Морен прожёг его таким взглядом, что Каен немедленно стушевался и поспешно добавил:

— Понял-понял, нынче всё дорого. Не смотри на меня так, будто собираешься ударить!

Но, помимо проклятых, его интересовал и сам Морен. Сколько часов он спит, нужно ли ему есть, как работает его регенерация и при каких условиях пробуждается Проклятье. Осмотрев его с ног до головы, он указал пером на железные пластины, пришитые к штанам, и спросил:

— Для чего они?

— Защита, вместо кольчуги. На куртке такие же, но сейчас я не в ней.

— Необычно. Сам придумал?

— Да.

— А почему не кольчуга? Уверен, в ней двигаться куда проще.

— Кольчуга хороша против мечей и копий. Но когти цепляются, застревают в звеньях и легко рвут её. Пластины же можно разве что сорвать или оцарапать.

— Стало быть, с людьми ты не сражаешься?

— Нет. Я не убиваю людей.

— А если бы выяснилось, что я настоящий чародей, ты бы убил меня?

— Не будь проклятые так опасны, я бы и их не убивал.

— Очень расплывчатый ответ. Особенно при условии, как опасны бывают люди. К чему я это спрашиваю — ты иногда на меня так смотришь, будто бы хочешь убить. Вот прям как сейчас! А я хочу чувствовать себя в безопасности, что мне для этого надо сделать? Перестать болтать?! Нет, уж лучше убей.

Помимо прочего, Каен расспрашивал его про возраст, прошлую жизнь, связь с Церковью и причины, по которым он занялся своим ремеслом. На подобные вопросы Морен отвечал с большей неохотой, а иногда и вовсе молчал, оставляя их без ответа. На его счастье, Каену хватило ума — или не хватило наглости, — чтобы не настаивать.

— Почему именно ты? Чем ты такой особенный?

— Ничем. Любой может убивать проклятых, только не каждый захочет. Потому и появились Охотники. Я лишь чуть более успешен в этом деле, чем другие.

— Благодаря Проклятью и долгой жизни?

— А ещё я знаю, как их убивать. Одно вытекает из другого.

— Но почему ты захотел их убивать?

Он промолчал, и Каен, кивнув каким-то своим мыслям, задал следующий вопрос. В такие моменты Морен думал, что этого парня вполне можно было терпеть.

За разговорами время утекло незаметно, но, когда в окно начало светить закатное солнце, оба пришли к выводу, что пора закончить на сегодня. Небо уже несколько часов как очистилось, земля и трава прогрелись, но когда Морен ступил в поле и огляделся, то заметил гряду идущих из-за леса туч. Гроза собиралась разразиться вновь, и весь путь до деревни в спину дул пронизывающий ветер, сгибая пшеницу в нижайший поклон.

Когда Морен вернулся в дом старосты, солнце уже скрылось, поглощённое горизонтом, а небо чернело под натиском надвигающихся туч. Но, несмотря на поздний час, Брослав ждал его на крыльце, и едва Морен вошёл в калитку, как он требовательно произнёс: «Ну?!»

— Ваш чародей не опасен, — ответил тот. — Если его не трогать, он и не покажется. Всё, чего он хочет, — это уединения.

— Стало быть, убивать ты его не стал, — хмыкнул староста.

— Он не проклятый, — твёрдо сказал Морен. — И никому не причинил вреда. Никакая магия не способна навеять дожди и грозы — это всего лишь совпадение.

— Так не пойдёт, — Брослав замотал головой и, поджав губы, впился в него взглядом. — Мы тебя для чего позвали? Чтобы ты эту гадость вытравил. Мне он тут и за плату не нужен.

— Он не опасен, — Морен стоял на своём.

— А это уж не тебе решать. Это пока он не опасен и только с твоих слов. Я не намерен ждать, когда у нас дети пропадать начнут или коровы доиться перестанут. И волколаков мне тут не надобно. Раз он тебя к себе пустил, так скажи ему, чтобы проваливал! — Брослав вдруг замолчал, округлил глаза и выпалил с возмущением: — Или он тебе голову задурил? Чары навеял?!

Морен едва сдержался, чтобы не поморщиться. От всех этих суеверий ему становилось дурно, но, как сказал Каен, проще согласиться, нежели переубеждать. Это он и на своём опыте прекрасно знал.

— Почти всё, что вы тут перечислили, делают ведьмы, а не чародеи. А волколаки ни к тем, ни к другим отношения не имеют. Даю вам слово, он не опасен. Если же от его руки пострадает хоть один человек — я сам разберусь с ним.

Староста сплюнул ему под ноги и грозно произнёс:

— Головой за него отвечаешь.

Грянул гром. Пока вдали, да и вспышка молнии полыхнула где-то в полях, но как по команде за ними хлынул дождь. Крупные капли барабанили по камням, крыльцу и крыше, отскакивали от шляпы Морена, но впитывались в рубаху. В считанные секунды он промок до нитки, потому что дождь встал водяной стеной. Староста выдохнул сквозь зубы и сказал уже миролюбиво:

— Ладно, нечего мокнуть. Заходи, завтра поговорим.

Хозяева выделили ему одну из комнат у кухни — супруга Брослава, как оказалось, подготовила постель заранее. Ливень заглушал шаги и разговоры готовящихся ко сну домочадцев, пока неистовый ветер рвал кроны деревьев за окном. Морен невольно порадовался, что ночует под крепкой крышей, а не в лесу, как обычно. С этими мыслями он и пытался заснуть, но какой-то грохот всё же пробился сквозь шум дождя да буйство непогоды и потревожил чуткий сон. Морен распахнул глаза и какое-то время пролежал в темноте, напрягая слух и пытаясь понять, что же это было. Звук походил на треск поленьев в костре, но, сколько бы он ни вслушивался, тот не повторился, и Морен решил, что это стонут деревья под порывистым ветром. Прикрыв глаза, он уже собирался вновь задремать, когда повторно услышал скрип, уже более явный.

Если первый звук, казалось, раздался где-то вдали, этот был совсем рядом и напоминал скорее скрип половиц. Из предосторожности Морен и спал в маске, а вот на то, чтобы накинуть куртку и плащ, времени тратить не стал, захватив с собой только меч. Длинные волосы он наспех скрутил в жгут и закинул под рубашку. Совершенно бесшумно, чтобы не потревожить хозяев дома, выглянул в сени и лицом к лицу столкнулся с Любавой. Та едва не вскрикнула, увидев его, но вовремя зажала рот руками, выронив свечку. Стук от её падения заглушил ревущий за окном ветер. С платья и волос девушки стекала дождевая вода — вся её одежда промокла до нитки и прилипла к телу, а выбившиеся из косы волосы завились ажурными колечками. Она явно только вернулась домой, и коса её была украшена разноцветными васильками. Справившись с ужасом и распознав, кто перед ней, она прошептала на одном дыхании:

— Пожалуйста, не говорите папеньке!

Морен и не собирался — не его это дело. Но взгляд зацепился за цветы, и он не смог промолчать:

— Не гуляла бы ты в такую погоду. Неужто другого времени для свидания не нашлось?

Она широко распахнула глаза и вымолвила почти шёпотом:

— Откуда вы знаете?

— Догадался. Зачем ещё молодой девушке из дому в ночь сбегать?

Любава покачала головой и забормотала, потупив взгляд:

— Папенька против, да и ему нельзя, как подмастерью, с девушками быть. Если кто нас увидит — тут же отцу доложат, а он его места лишит, а то и из деревни выгонит! А в такой ливень никто из дому нос не кажет. Не говорите папеньке, пожалуйста!

— Не скажу. Но, пожалуйста, не встречайтесь больше в грозу. Опасно это. Ни один парень того не стоит.

Девушка ответила ему лучезарной улыбкой, которая, казалось, сияет даже в темноте. Помявшись немного да отводя взгляд, она приподнялась на носочках, поцеловала Морена в щёку и мышкой убежала наверх, в свою спальню. Морен не сразу пришёл в себя, но, прежде чем уйти спать, подобрал с пола свечку и поставил на ближайшую лавку.

Утро в деревнях всегда начиналось рано, а летом так и вовсе с первыми рассветными лучами. К тому моменту, когда Морен проснулся, хозяйка дома уже накормила кур, собрала яйца, подоила корову в хлеву и теперь готовила завтрак для детей и мужа. Земля ещё не успела прогреться и воздух был освежающе холоден, но когда Морен вышел во двор, его встретили лежавшая под солнцем полосатая кошка и хмурый Брослав. Последний стоял, подперев плечом опору крыльца, и, жуя колосок, в раздумьях смотрел себе под ноги, а заметив Морена, рукой подозвал его к себе.

— Знаешь, почему эти ночи зовут у нас Воробьиными? — спросил он, смотря исподлобья и нахмуренных бровей. Морен и рта раскрыть не успел — Брослав ответил сам, поддев носком ботинка мёртвого воробья, что лежал в траве у порога его дома: — Потому что наутро после них земля полнится воробьиными трупами. Если выйти в такую ночь во двор, то можно увидеть, как эти птицы, перепуганные, бьются о стены насмерть. Дурной это знак, как и любая смерть.

— Я уже говорил вам…

— Брослав!

Закончить Морену не дали — за калитку ворвался запыхавшийся паренёк — тот самый, со светлыми усами, который доложил старосте о неприятностях в прошлый раз. Вряд ли сегодня он прибежал по иным причинам, предположил Морен — и так оно и оказалось. Задыхаясь после бега, он сообщил о новой беде.

Ночью гроза повалила тяжёлый дуб, который рос у самого дома. Упавшее дерево проломило крышу и не на шутку перепугало жильцов — им пришлось выбежать на улицу босыми и в чём были прямо под проливной дождь. Утра они дожидались у приютивших их соседей, но, пусть никто и не пострадал, идти им теперь было некуда. Староста, выслушав весть, сплюнул себе под ноги и пошёл разбираться, а Морен увязался следом.

У дома уже собралась толпа зевак, окруживших двор несчастных со всех сторон. Казалось, поглазеть на чужую беду собралась вся деревня, и особое внимание привлекало обугленное дерево — корни его так и остались в земле, но расщеплённый ствол разломился на две половины, одна из которых и упала на крышу. Пока Брослав вёл разговор с мужиками, среди которых были и знакомые Морену лица, сам он стоял поодаль, в тени рябин, и прислушивался к шепоткам, доносившимся из толпы:

— Будь то кара Божья, молния бы в дом ударила. Ведмач это, говорю я тебе! Бог их уберег, коль не погиб никто.

— А он-то пошто?

— Давеча Синка с ним к ведьмачу ходил, из-за жены ругался. И вот на тебе, вчера ругались, а сегодня вон оно!

— Так чё ж тогда не на Синку кару послал?

— Мало ли, как оно там было, мож, он за друга вступился, нагрубил, ведьмачу и не понравилось.

— Одни беды от него, грозы уж вторую неделю. Так и посевы сгниют.

— Хочет, чтоб мы с голоду к нему на поклон пошли.

— Я видела, видела, как ночью в дерево то молния ударила. Он это!

— Скиталец!

То был староста. Выйдя из толпы, он подозвал Морена грозным приказом и отвёл его в сторону. Говорил он понизив голос, но слова звучали твёрдо, давая понять, что возражений он не потерпит:

— Ведьмач должен убраться из Теменек!

— Вы тоже считаете, что это он? Ни одному человеку…

— Дерево, может, и не он повалил, — перебил его Брослав. — Сам я не видел, а бабам на слово верить — себя не уважать. Но мне он здесь в любом случае не сдался. Люди недовольны, а мне уже этого достаточно, чтобы прогнать его.

Морен не стал спорить, зная, что бессмысленно.

Пока он шёл по деревне, ему на глаза то и дело попадались мёртвые воробьи. Они лежали под заборами домов да у корней деревьев, в рытвинах от телег да под стенами хат и пристроек. Одного у обочины дороги пожирал мшисто-рыжий кот. Когда Морен проходил мимо, тот зарычал на него, защищая добычу. От вида погибших птиц холодок пробегал по коже.

Морен пересказал Каену случившееся, разговоры людей и слова старосты. Тот ожидаемо не пришёл в восторг.

— Это даже не смешно! — возмутился он. — Сдались мне их посевы! Дожди, грозы?! Сейчас середина лета!

Он расхаживал из угла в угол, сопровождая каждый шаг новыми ругательствами.

— Из принципа теперь отсюда не уеду! Да я этого Синьку в глаза никогда не видел! Пересижу дожди, и эти невежды убедятся, что я тут ни при чём.

— А если ещё что приключится?

— Да что?! Скоро Зарница — сбор урожая, — грозы вот-вот закончатся. После им уже нечего будет мне предъявить. А если уеду сейчас, то дам им возможность думать, что они были правы.

— Ты уже и так у них на дурном счету, они найдут, в чём тебя обвинить. Им повод не нужен, чтобы спустить собак, — они сами его придумают.

— Мне надоело переезжать! Каждый раз, сталкиваясь с недопониманием, я отступал, но мне надоело вести кочевой образ жизни! Может, только и надо, что проявить твёрдость?

— Каен, одумайся! — Морен и сам уже терял терпение. — Я постараюсь выбить для тебя пару дней на сборы, но, если ты упрёшься, я тебя выволоку. За шкирку, как пса.

Но Каен на это лишь фыркнул:

— Что ж, вызов принят.

Морен едва сдержался, чтобы не застонать. Пока он подбирал культурные слова, чтобы высказать своё мнение на его счёт, Каен уже занял своё привычное место за столом и упёрся в Морена взглядом, словно бы спрашивая: «Это всё, зачем ты пожаловал?» Но тот решил не возвращаться к этой теме хотя бы до завтра. Вместо лекций и наставлений он достал из внутреннего кармана плаща книгу в кожаном переплёте, размером чуть больше ладони. Старая, потёртая, с ободранными уголками и пожелтевшими от времени страницами, некоторые из которых пошли волнами от тронувшей их влаги. Увидев её, Каен в недоумении вскинул рыжие брови.

— Что это? — спросил он.

— Мой дневник наблюдений. Всё, что мне известно о проклятых, записано здесь. Когда я узнаю о них что-то новое или встречаю неизвестный мне вид, записываю об этом здесь. Иногда делаю зарисовки по памяти. Думаю, так будет проще, чем пересказывать на словах.

Он протянул дневник Каену, и тот принял его дрожащими руками. Каждый лист он переворачивал неспешно, осторожно, с трепетом прикасаясь к заметкам и угольным наброскам, точно боялся, что книжка развалится прямо у него в руках. Похоже, он видел в этой вещи даже большую ценность, чем сам Морен, ведь с каждой новой страницей взгляд его разгорался всё ярче.

Морен записывал в дневник не только особенности различных проклятых, но также делал заметки о травах, веществах и металлах, что помогали бороться с ними. Многие растения сопровождались наброском — дабы их было проще искать среди похожих — и краткой инструкцией, как лучше использовать: высушивать или выжимать сок, жечь или делать настойку, давить ли кашицу из цветков или эффективнее запихать в глотку целый корень.

Каен долго рассматривал эти рисунки, вчитываясь в отдельные записи, пока наконец не спросил:

— Оставишь до утра? Хочу изучить и, может быть, что-то выписать. Обещаю вернуть в целости и сохранности.

— Для того его и принёс.

— Примешь от меня подарок в благодарность?

Морен опешил, не зная, что и сказать, а Каен уже поднялся, подошёл к наваленным друг на друга ящикам и достал из верхнего ручной арбалет. Совсем малого размера — такой легко поместился бы в ладони, — он выглядел точной копией настоящего, разве что имел пару ремешков для крепления на руке.

— Я делал его под заказ, — объяснил Каен, протягивая игрушку Морену. — Но немного ошибся в расчётах, и он вышел слишком маленьким и лёгким. Убить таким нельзя — ударная сила не та, — но ослепить запросто. Я вчера его нашёл, смазал, настроил и проверил на работоспособность. Подумал, вдруг тебе пригодится? Буду рад, если испытаешь прямо сейчас. Можешь пострелять по голубям.

От последнего Морен отказался, но подарок всё-таки принял. От Каена он в тот день вновь вернулся только под вечер и ощутил тяжесть на сердце, едва завидел Брослава. Он чувствовал себя посыльным между двумя упрямцами, и эта роль ему совершенно не нравилась. Ведь, как Морен и предполагал, староста тоже не остался в восторге от переданных ему вестей.

— Почему я должен давать ему время? — спрашивал он. — Заселился он к нам за ночь, вот пусть за ночь и выселяется. Не хватало мне тут новых бед.

— Послушайте. Он не имеет отношения к творящейся непогоде. Это всего лишь совпадение, никакой он не чародей и магией не владеет.

Староста пристально всмотрелся в него, а потом спросил:

— Я своим глазам верю, а не его словам. Он тебе, что ль, голову заморочил?

— Скорее уж, вам, — не выдержал Морен. — Всё колдовство, что он до того творил, не более чем обманка, трюк. Я и сам могу…

— Думай, что хочешь, но с меня хватит, — перебил его Брослав. — Довольно он нам бед причинил. С его приходом они начались, и даже если не он их наслал, он их с собой привёл. С собой их пусть и забирает.

— Я обещал вам, что он уедет, так оно и будет. Я лишь прошу дать нам три дня на сборы.

Староста помолчал немного, плюнул под ноги и выдавил с неохотой:

— Ладно. Три дня. Но коли на исходе он ещё будет здесь, отправлю прошение об Охотниках по его голову. Коли ты бесполезен.

Последние слова он произнёс куда тише, но Морен всё равно услышал.

А грозы тем временем не прекращались. В ту ночь снова завывал ветер и небо освещали молнии и зарницы, а днём стояла изнуряющая духота. Погода словно шутила, обманывая теплом и чистым небом, чтобы к вечеру разразиться бурей. И снова по утру, куда ни кинь взгляд, у стен лежали погибшие птицы.

Столь же завидным постоянством отличался и Каен. Разговоры с ним, казалось, повторялись слово в слово: Морен пытался убедить его собрать вещи и покинуть Теменьки, а тот упрямо стоял на своём и на все уговоры и просьбы перестать быть таким упрямым бараном, реагировал сменой темы. Будто имея дело с ребёнком, он пытался переключить его внимание на что-нибудь другое и совершенно игнорировал тот факт, что Морен прекрасно видит уловку и только ещё больше злится.

— Раз уж ты всё равно здесь, — заявил Каен, когда Морен пришёл к нему на следующий день. Минутой ранее они как раз спорили, и чародей словно бы поставил точку в разговоре. — Расскажи мне, как ты собрал все эти знания о проклятых? Откуда знаешь, какая трава жжётся, а какая душит?

Морен прожёг его взглядом, а Каен с невинной улыбкой протянул ему дневник.

— Опытным путём, — ответил он с неохотой. — Я ведь и сам проклятый. Что действует на меня, действует и на других. Да и времени предостаточно было. Давай лучше обсудим твой переезд…

— Ты описываешь довольно много растений и их свойства, — перебил его Каен, и не думая слушать. — А что, если делать из них не настойки, а масло? Масло более концентрированное и должно быть более эффективным.

Морен долго молчал, оценивая, как много смысла в продолжении спора, и в итоге сдался:

— Я и так делаю выжимку из некоторых трав. Но не со всеми это возможно.

— Вот и я о том же подумал. Про процесс дистилляции что-нибудь слышал? Я могу научить тебя ему, объясню основные принципы, расскажу, как работает аппарат. А дальше можешь либо сам его собрать и экспериментировать, либо приходить ко мне, и я буду делать для тебя масло. Но не думай, что я помогаю тебе просто так.

Морен не допускал и мысли, что Каен предложил это по доброте душевной, желая внести свою лепту в борьбу с проклятыми. Более того, чародей честно сказал ему, что не считает возможным когда-нибудь истребить их. «Люди лишь могут научиться жить с ними», — говаривал он. Но Морен не предполагал, что Каен сам же и подтвердит его домыслы, честно озвучив во второй день, на какую меркантильную выгоду рассчитывает:

— Мои услуги и навыки стоят денег.

— Которых, как ты прекрасно знаешь, у меня нет.

— У тебя есть кое-что более ценное — сведения и доступ к ним. Мы будем квиты, если ты время от времени будешь приносить мне материалы в счёт услуг. Когти, зубы, внутренние органы, обрывки кожи. Можешь хоть целые трупы притаскивать, я всему буду рад.

Морен же был рад тому, что он не просится путешествовать с ним.

Однако чего у Каена было не отнять, так это трудолюбия. Когда бы Морен ни приходил, тот неизменно что-то чертил, записывал или мастерил, обрабатывал какой-нибудь камушек, измельчал травы в порошки или соединял металлические и деревянные детали между собой, собирая очередную конструкцию.

— Составные части мне делает кузнец в городе, — рассказывал он. — Я приношу ему чертежи, говорю, какой мне нужен материал, плачу ему. А потом из этих деталей собираю устройство. Если мне нужно стекло, я иду к стеклодуву, если кожа — к кожевнику. К счастью, в Бересте мастеров предостаточно. Чаще всего у меня заказывают оружие для дворян или игрушки для их детей.

Ещё одной его яркой чертой была неуёмная тяга к знаниям. В один из дней он попросил Морена дать ему свою кровь и очень впечатлился, когда увидел, что она тёмная.

— Как у проклятых! — воскликнул он тогда.

— Я же говорил тебе, что проклятый. Почему тебя это удивляет?

— Потому что на твоём теле нет видимых изменений и глаза горят не постоянно. Я думал, ты что-то принимаешь, например, пьёшь ту же тёмную кровь, чтобы временно получить Проклятье.

— Нет. Мне и в голову не приходило, что так можно. Да и то, что видимых изменений нет, ничего не значит. Я могу скрывать их под одеждой.

Глаза Каена тут же зажглись, и Морен понял, что зря это сказал.

— Снимешь маску? — спросил чародей, улыбнувшись в предвкушении. — А лучше разденься полностью, я тебя как следует осмотрю.

Морену пришлось взяться за меч, чтобы охладить его пыл.

Брослав же хоть и дал ему три дня, на исходе каждого встречал Скитальца на крыльце с немым вопросом, читающимся в нахмуренных либо вздёрнутых бровях. Морен повторял ему, что срок ещё не вышел, и он уходил в дом, качая головой.

— Мне неспокойно, пока он здесь, — поделился с ним староста одним вечером. — Новый день — новой беды жду. Да и разговоры нехорошие ходят. Я его вилами не прогнал лишь только потому, что вина его не доказана. Но если не прекратятся грозы…

А непогода в самом деле не прекращалась. Еженощное ненастье, что обрушивалось на деревню и поля, пугало собак и уносило с собой жизни птиц, обычно прячущихся в пшенице или под козырьками крыш. Воробьиные ночи словно и не думали отступать, в то время как поднимающееся по утру солнце раскаляло воздух до печной духоты, прогревало землю и высушивало поля. День и ночь словно бы спорили меж собой, кто принесёт больше вреда, обращая в ничто старания друг друга. Ведь небесная лазурь уже к обеду покрывалась белёсой пеленой, которую к вечеру сменяло полотно чернёного серебра.

В то утро, когда вышел отведённый Брославом срок, солнце светило особенно ярко. Ничто не скрывало его лучи, и к тому часу, когда Морен проснулся, трава уже высохла после ночных дождей. На крыльце, грея спинку, всё так же спала мама-кошка, свернувшись клубочком и спрятав нос за пушистым хвостом. Брослав вышел к ним с кувшином ледяной воды в руках и зажмурился на солнце.

— Сегодня последний день, — напомнил он Морену вместо приветствия. — Прогони его.

Морен кивнул, соглашаясь. Вот только и спустя три дня он не добился каких-либо успехов, и идей, как ему выдворить Каена, не появилось. Не мечом же его гнать, в самом деле? Тем не менее в тот день Морен перво-наперво направился к нему, надеясь, что хотя бы теперь достучится до его разума.

Разумеется, эти надежды были весьма наивны.

— Нет, — упрямо заявил Каен, не поднимая головы от своих чертежей.

— Я не могу возиться с тобой вечно, — уже раздражённо ответил ему Морен. — Не сегодня так завтра я уеду, а местные так и продолжат попытки вытравить тебя. Когда я не справлюсь, они позовут Охотников.

— Я не маленький и далеко не беззащитный, с шавками уж как-нибудь совладаю. Подожгу что-нибудь, запугаю их, они и отстанут.

— Какой же ты упрямый, — бесился Морен. — Зачем я вообще маюсь с тобой?!

— Ну, видимо, я тебе нравлюсь. Считай это началом крепкой мужской дружбы!

— Нельзя дружить с покойным!

— Морен, расслабься, — выдохнул Каен, став наконец серьёзным. — Всё будет в порядке.

Словно в «подтверждение» его слов прозвучал глухой удар грома. Оба обернулись к окну, но за ним всё ещё светило солнце и голубизну неба разбавляли лишь редкие вкрапления дымных, будто растянутых облаков. Морен подошёл к проёму у противоположной стены и уже там увидел их: вдали над лесом клубились тяжёлые чёрные тучи. Прямо у него на глазах вспыхнула ещё одна молния, за которой последовал отголосок грома. Прятавшиеся в пшенице воробьи всколыхнулись рябой перепуганной стаей и полетели прочь.

— Ну вот, опять гроза, — произнёс Каен. — Переждёшь у меня? Я как-то засекал, в среднем она длится около получаса. Реже — несколько часов, но не более. После полудня уже утихнет.

— Ладно. Может быть, сумею за это время настолько тебе надоесть, что ты всё же начнёшь собирать вещи.

Каен на это только фыркнул.

Тёмные облака заволокли небо над мельницей и полями в считанные полчаса, погрузив мир будто бы в вечерний сумрак. Дождь не спешил, но зато над посевами вскоре заполыхали сухие молнии. Сверкало не меньше часа, и гром гремел такой силы, что, казалось, стены дрожали под ним, а небо почернело настолько, что впору было решить — ночь пришла раньше времени. И лишь когда гроза поутихла, ударил ливень. Вода будто пыталась зализать раны, что оставили после себя раскаты молний, но, к удивлению Морена, Каен ошибся ненамного: непогода продлилась дольше, чем до полудня, но спустя несколько часов утихла, и небо вновь начало светлеть. Вот только за разговорами Морен засиделся почти до самого вечера, и только когда смеркаться начало уже по часам, решил, что больше не может задерживаться.

— Мне нужно собрать вещи и предупредить старосту, что завтра я уеду. Но прежде, как и обещал, я выволоку тебя отсюда силой.

— Ха! — только и сказал Каен. — До завтра тогда.

Когда Морен вышел с мельницы, солнце уже клонилось к закату. Грозовые облака ушли дальше и теперь нависали над поселением, отбрасывая на домики хмурую тень, но лес и пшеничные поля уже свободно дышали прохладой. Небо будто бы разделилось пополам, и аккурат над Теменьками вечерняя сирень смешивалась с дымчатым и графитовым серым. Грибы напитались влагой и давились под ногами в зернистую кашицу, не создавая удушающего тумана. Воздух был холодным, свежим, так что хотелось наслаждаться им, равно как и тёплым солнцем, пока оно не скрылось за тёмными верхушками леса.

У стен мельницы раздалось тихое чириканье. Морен подошёл ближе и обнаружил в густой траве ещё живого воробья с перебитым крылом. Не в силах взлететь, тот волок его за собой, неистово ударяя о воздух вторым, будто бы это могло помочь. Из широко раскрытого клюва вырывалось тяжёлое дыхание и жалобное попискивание. Морен достал меч и одним аккуратным ударом прекратил его мучения.

Несмотря на мрачную, предвещающую буйство стихии погоду, теменцы не прятались по домам. Они столпились у двора старосты и перешёптывались, спорили, причитали в голос. От толпы так и веяло страхом и тревогой, как и от их разговоров, что уловил Морен, подойдя ближе.

— Сама пришла, из поля. Мокрая до нитки, босая.

— Колдовство это. Порча.

— Староста его прогнать велел…

— Порча, точно порча!

— Отомстил ведьмач.

Морен сердцем чувствовал: случилось что-то недоброе. Он попытался протиснуться сквозь толпу, но стоящие в последних рядах люди даже не подумали пропустить. Лишь те, кто оборачивался и замечал его, расступались. Дородная баба шарахнулась в сторону, когда он прошёл мимо, а один из старичков смачно плюнул ему под ноги и бросил в спину:

— С ведьмачем якшается! Проклятый!

Тех, кто был менее сговорчив или пуглив, Морен растолкал, чтобы пробиться. Толпа собралась такая, что впору было поверить: вся деревня пришла посудачить и своими глазами посмотреть на чужое горе. В дом Морена пустили беспрепятственно — дверь оказалась не заперта, — а первым, что он увидел, пройдя сени, стали Любава и её мать на коленях перед ней.

Девушка сидела на лавке в мокром платье, с которого каплями бежала вода, и слабо раскачивалась, шепча что-то беззвучно в кулачок. В её растрепанную косу были вплетены одуванчики и васильки, уже завядшие и поникшие, а плечо украшал причудливый узор, уходящий под одежду, словно под кожей расцвело чернильное дерево. Сжавшийся промокший комочек — вот какой она казалась сейчас. Но стоило заглянуть ей в глаза, и Морен ужаснулся. Вместо зрачков были белёсые бельма, направленные в никуда. Любава беззвучно плакала, шевеля губами, а матушка её билась в истерике, сидя на полу у её ног:

— Любочка, доченька, очнись… Очнись, прошу тебя! — повторяла она без конца.

Брослав стоял в стороне совершенно бледный и, будто не видя ничего, смотрел на жену и дочь. Он не сразу заметил Морена, но стоило взгляду упасть на незваного гостя, как лицо его побагровело, и он угрожающе ступил на него.

— Никому вреда не причинил?! — проревел он. — Смотри, что он с моей дочкой сделал!

— Чародей здесь ни при чём, — Морен сразу понял, о ком речь. — Я был с ним весь день, он не мог ничего сделать.

— Не мог, говоришь?! — процедил староста сквозь зубы. — А что это тогда, по-твоему? Что мне твоё слово против того, что я сам вижу? Дочь мою заколдовали, а ты говоришь, он тут ни при чём?! Она из поля пришла — ничего не видит, никого не узнаёт, говорить не может!

— Это не колдовство. Похоже на болезнь, уверен, лекари Церкви справятся с ней…

«Каен тоже изучал медицину», — вспомнил запоздало Морен. До города день пути, а мельница была в четверти часа ходьбы отсюда.

— Или я могу привести чародея, — решил испытать он удачу. — Тот разбирается в недугах и травах, он может осмотреть её и, возможно, помочь.

— Думаешь, я подпущу его к ней?! — Брослав разъярился только сильнее.

Он шагнул к Морену, сжимая кулаки, и тому пришлось отступить, не угрозы ради, но для собственного спокойствия, схватившись за меч. Их перепалку прервал вбежавший в дом паренёк. Тот самый, что неизменно приносил дурные вести.

— Брослав! — прокричал он. — Вы должны видеть, что в поле нашли!

Староста скрипнул зубами, сплюнул Морену под ноги и вышел во двор. Оскорбление тот стерпел, но не сразу пошёл следом, бросая последний взгляд на Любаву и её рыдающую матушку.

Толпа, что собралась вокруг дома, расступилась, давая дорогу двум мужикам, которые несли большое ситцевое покрывало и что-то тяжёлое в нём. Бросив свёрток к ногам Брослава, они развернули его, и толпа ахнула от ужаса. Те, кто был ближе, шепотками пересказывали стоящим позади увиденное, и кто-то охал, кто-то вскрикивал, а кто-то бранился, выплёвывая проклятья. В покрывале принесли юношу, не старше Любавы на вид. Чернявый, загорелый, с таким же, как у девушки, ветвистым рисунком из вен, только уже на груди. Слепые глаза его были широко распахнуты, а голова свёрнута под неестественным углом.

— В поле нашли, в той стороне, откуда Любава пришла, — объяснил один из мужиков. — Прям так, на покрывале лежал. И земля вокруг почернела, обуглилась.

— Кто это? — мрачно спросил Брослав.

— Прутька это, — ответил белоусый паренёк. — Он у Мыслава в подмастерьях служил. Мыслав его ещё в полдень хватился.

Морен выругался про себя. Толпа зашумела и отовсюду слышалось:

— Порчу навёл!

— Колдовская метка на груди. И у Любавы такая же.

— Колдовство это, точно колдовство!

— Разве человек на такое способен?

— Только ведьмач такое может!

«А всё из-за того, что двум любовничкам не сиделось дома в непогоду», — в сердцах и мыслях негодовал Морен. Он демонстративно взялся за меч и обратился к старосте:

— Я обещал, что, если кто пострадает, сам с ним разберусь. К утру никакого чародея в ваших краях уже не будет.

Брослав поднял на него мрачный, тяжёлый взгляд.

— Нет у меня к тебе больше доверия, — сказал он. — Хватит с меня пустых обещаний. Убирайся из моего дома. Недаром говорят, что ты с ведьмачем якшаешься, довольно ты его защищал. Надо было вас обоих на костёр отправить.

— Если вам так будет спокойнее, можете прямо сейчас послать гонца в город. Охотники подоспеют не раньше полудня. К тому моменту нас уже здесь не будет.

Староста бросил взгляд на его меч, но промолчал. Морен расценил этот жест по-своему.

— Я не убиваю людей, — продолжил он. — Но и невиновного карать не позволю. Дайте мне время до завтра. Если не справлюсь и не избавлюсь от него, то и вам мешать не стану.

Брослав раздумывал какое-то время, но по итогу выдохнул сквозь зубы: «Хорошо». Стоявшие рядом и наблюдавшие за их разговором мужики побелели, переглянулись, но никто не посмел перечить. Морен немедленно собрал свои вещи, вывел коня из стойла и галопом погнал его к мельнице.

Грибы к тому часу ещё не просохли, и над травой не поднялся дым, когда он ступил на неё, но Морен не знал, сколько времени им потребуется, и потому привязал коня за мельницей среди посевов, вбив в землю походный колышек. Махом преодолев два пролёта, он влетел к Каену и прокричал с порога:

— Собирайся, немедленно!

Напугавшись, тот выронил уголёк из рук, но даже не начал подниматься и что-то делать.

— И не подумаю, — ответил он. — Я ведь сказал тебе уже…

— Мне надоело твоё упрямство, — перебил его Морен. — В деревне погиб юноша, а дочка старосты повредилась рассудком. Похоже, их ударило молнией, но все думают на тебя, и мне сейчас не до твоих шуток.

Каен распахнул глаза в удивлении.

— Но я здесь ни при чём!

— Им это объясни! — Морен ударил кулаком по столу, заставив Каена вздрогнуть. — Завтра здесь будут Охотники, они не станут с тобой церемониться, и, если не уберёшься отсюда, тебя ждёт костёр. Услышь меня наконец, я пытаюсь спасти тебе жизнь!

Каен молчал, лишь долго и пристально смотрел на него. И, верно, что-то прочёл в его глазах, потому что согласился без споров.

— Ладно. Хорошо. Помоги мне собрать вещи.

Будто бы могло быть иначе. Пока Каен разбирал, складывал и старательно заворачивал в ткань приспособления и инструменты, Морен скидывал в сумку исписанные его рукой свитки, чертежи, книги и различную мелочёвку. Собрать и вывезти всё за пару часов было невозможно, но Морен заверил Каена, что за остальным они вернутся после. Сейчас было важно взять самое необходимое и создать видимость, что чародей покинул мельницу насовсем.

А между тем стремительно темнело. Тучи так и не отступили окончательно, растянувшись по небосводу пеленой серебрённого дыма, скрыв лунный и звёздный свет. Дождь они не предвещали, но ночь обещала быть тёмной. Ближе к полуночи вдали показалось огненное зарево. Морен не смог оставить его без внимания и, выглянув в окно, долго всматривался в движущийся подобно змее свет огней, пока не понял, что же это.

К ним от деревни направлялась толпа людей. Они несли в руках факелы, освещая себе путь через пшеничные колосья, достававшие каждому до груди или пояса. Не меньше трёх десятков мужчин, вооружённых топорами, мотыгами и вилами, а во главе колонны шёл Брослав. Когда они подошли ближе, воздух наполнил напряжённый гул их голосов. Морен выругался и подозвал Каена.

— Похоже, местные не захотели ждать и решили сами с тобой разобраться. Нужно торопиться.

— Да, я вижу. — Каен был непривычно серьёзен, и на его лицо легла мрачная тень.

— У тебя есть лошадь? — спросил Морен, скидывая в ящик с сеном бутыльки, наполненные порошками и жидкостями.

— Нет, я обычно беру в наём.

— Если мою лошадь прирежут, я заставлю тебя купить мне новую.

— Я разберусь, попробую поговорить с ними. Не мешай и не высовывайся.

Морен хмыкнул, но возражать не стал. Наоборот, понадеялся, что Каен выиграет им время. Схватив несколько уже собранных сумок, он выкинул их в окно, к копытам своего коня. Тот недовольно дёрнул головой и попятился, словно тоже почуял недоброе.

Каен накинул на себя плащ-мантию, спрятал лицо под капюшоном и спустился на ярус ниже. Он посчитал, что так будет оставаться в безопасности и не придётся надрывать глотку, чтобы его услышали. Откинув ногой ловушку, которую ставил на непрошеных гостей, он выглянул в окно и прокричал толпе:

— Что вам нужно? Зачем вы пришли к моему дому?

— Это не твой дом, — ответил ему староста. — Ты здесь незваный.

Люди вторили ему согласными криками и взмахами сжатых кулаков. Несколько мужиков, кто посмелее, с вёдрами в руках подошли к мельнице и выплеснули на неё и стены дома белёсую, словно разбавленное молоко, воду. Сквозь дым от факелов Каен уловил кислый запах браги. Происходящее в самом деле принимало дурной оборот. Морен наверху уронил что-то тяжёлое, и перепуганные голуби вспорхнули с крыши. Люди восприняли это, как очередное колдовство, и многие вскрикнули, показывая на птиц, да отступили. Те, кто в этот момент был у самых стен, побросали вёдра, желая убежать поскорее. И лишь староста остался стоять на месте, не поведя и бровью.

Каен решил воспользоваться суматохой.

— Даю вам последний шанс, не гневайте меня! — прокричал он. — Уходите, и никто не пострадает.

— Это моя деревня, ведьмач, — ответил ему староста. Он кивнул головой на дверь мельницы, и несколько мужиков подпёрли её балками снаружи. — И условия здесь ставлю я.

— В чём вы обвиняете меня?

— Ты принёс с собой беды, с собой и заберёшь их.

— Я не причинил никому вреда!

— А это уже не тебе решать.

Все аргументы Каена разбивались о непоколебимую уверенность старосты. Факелы до сих пор не коснулись деревянных стен лишь потому, что глава поселения не дал такой указ. Но толпа за его спиной шумела, выкрикивала проклятья и посылала ведьмача к старым богам и праотцам, и лишь когда староста начинал говорить, все замолкали.

Не зная, как ещё спасти положение, Каен взглянул на пшеничное море за их спинами и прокричал:

— Хотите потерять свои посевы? Если сгорит мельница, огонь перекинется и на них!

— Не делай вид, что тебя это волнует, ведьмач, — с холодным спокойствием ответил ему староста. — От моей руки иль от твоей, они всё равно погибнут. А я людям дал слово и слово своё сдержу. Больше ты ничего у нас не отнимешь.

Он швырнул факел на крышу дома, и та мгновенно вспыхнула. Недавний дождь не помешал огню пожрать солому и разгореться ярким пламенем. Мужики последовали примеру. С криками и оскорблениями они кидали факелы, целясь в окна мельницы. Кто-то подходил к стенам, поджигая само основание, кто-то пытался добросить огонь до лопастей. Один из умников поджёг небольшой брусок и запустил его прямо в Каена, едва не попав, — к счастью, тот вовремя отпрянул и горящее дерево упало к ногам, не задев его. Скинув плащ, он попытался затушить огонь его полами, но быстро понял, насколько это бессмысленно. Пламя шло снизу, охватывая стены и наполняя воздух жаром. Впитавшее в себя дождевую воду дерево горело неохотно, но всё-таки горело, и удушливый чад заволакивал пространство. Не успел Каен оглянуться, как первый ярус уже утонул в дыму и стены его охватил огонь, отрезав им путь к бегству.

Морен сбежал к нему по лестнице и, то ли спрашивая, то ли утверждая, воскликнул:

— Ты не смог договориться!

— Как видишь, — кашляя, ответили ему.

Морен бросился было вниз, но Каен схватил его за локоть, останавливая.

— Они заперли дверь, мы не выберемся.

— У нас нет выбора! Хочешь сгореть заживо?! Нужно уходить!

— Куда и как?!

Они пытались перекричать треск разгорающегося пламени и шум разваливающегося на части дерева. С улицы раздался грохот — вероятно, обвалилась крыша заброшенного дома. Но даже сквозь него пробивались выкрики и вой толпы. Морен не был уверен, что готов проложить им путь мечом и кровью. Не желая терять времени, он бросился обратно наверх, и Каен последовал его примеру.

— Какие у нас варианты? — продолжил Морен их спор. — Придётся прыгать.

— Хочешь всё себе переломать?!

Огонь ещё не добрался до третьего яруса, и Морен беспрепятственно выглянул в окно, выходящее в поле позади мельницы. Его конь, привязанный, заливался истошным ржанием в страхе перед разрастающимся пожаром. Морен схватил оставшиеся ящики с собранным добром и выбросил их в окно. Часть разбилась о землю, как и спрятанные в них колбы и другое стекло, но в огне их ждала участь не лучше, а так хоть что-то уцелело. Но когда Морен обернулся, то увидел, что Каен собирает оставшиеся свитки. Немедленно захотелось дать ему затрещину.

— Что ты делаешь?! — кричал он. — У нас нет на это времени!

— Это мои труды, мои исследования! Я не могу их бросить.

— Либо ты, либо они — выбирай! Умерев сейчас, новые ты не напишешь.

Говорить становилось всё сложнее, белёсый дым поднимался снизу, окутывал предметы, царапал глотку и лёгкие, не давая вдохнуть. Морен, будучи в маске, пока ещё держался, а вот Каен то и дело заходился кашлем. Иногда взгляд его уплывал, будто он готов был потерять сознание, но стойкости в нём оказалось больше, чем думалось. Когда у него в очередной раз спёрло дыхание, он прикрыл рот и нос рукой. Его туманный взгляд был направлен на Морена, но уже в следующее мгновение прояснился. Оторвав от мантии клочок ткани, Каен повязал её на манер маски, закрыв нижнюю часть лица.

Морен же пытался придумать, как именно им спастись. Они не могли выйти тем путём, которым когда-то он пробрался сюда, — горящий дом вряд ли их выдержит, да и толпа никуда не ушла, а значит, они не дадут им спуститься так просто. Прыгать же с третьего яруса в самом деле опасно. Каен был прав, они попросту переломают себе ноги, а главный вход уже поглотил огонь.

— Придётся спускаться, если прыгнем со второго яруса, есть шанс спастись.

Впервые на его памяти Каен не стал спорить. Огонь на среднем ярусе разгорался неохотно, ведь большую часть пространства занимали глиняные ёмкости для зерна, которые трещали от жара, но не воспламенялись. Зато из-за дыма не видно было ни зги. Мельница скрипела и будто стонала от боли. Когда они сбегали по лестнице, нижняя ступень провалилась под ногой Морена, и тот застрял. Каен бросился ему на выручку, и в этот момент пол затрещал.

Он надломился под одной из чаш для зерна, и та опасно накренилась, обещая рухнуть под собственным весом. Доски не выдерживали — они ломались на куски одна за другой, пожираемые шедшим снизу огнём. Каен хорошенько ударил ногой по обломкам ступени, окончательно превращая её в щепки, и Морен сумел выбраться. Вот только дальше идти всё равно было некуда.

— Пол рушится, мы не проберёмся к окну, — прокричал Морен.

Но у Каена на этот счёт было своё мнение:

— К бесу его!

Он со всей дури пнул стену под лестницей, и одна из досок легко надломилась. Упав на колени, Каен оторвал её голыми руками и взялся за следующую. Поняв, что он задумал, Морен схватился за меч и рукоятью выбил ещё несколько досок, методом проб выбирая самые сгнившие.

Снаружи зазвучал треск. Он нарастал, становясь всё громче, пока не раздался грохот, что сначала смешался с криками паникующих людей, а затем и заглушил их. Пол под ногами задрожал, глиняная ёмкость опустилась ещё ниже, но шум явно шёл снаружи. Морен предположил, что одна из лопастей не выдержала и обрушилась прямо на людей.

Не выпуская из рук меч, он пару раз ударил плечом в сломанные доски, пока те не поддались, провалившись наружу. От падения следом за ними его спас Каен, удержав за руку.

— Надо прыгать, — бросил Морен вместо благодарности.

Каен выругался, но спорить не стал. Морен прыгнул первым — влажная земля смягчила падение, не дав переломать ноги, хотя приземление всё равно вышло болезненным. Конь встретил его громким ржанием, встав на дыбы в попытках вырваться и всё-таки убежать от жара. Когда Морен бросил взгляд на Каена, то понял, что тот всё ещё медлит. Оценив высоту, он так и не рискнул прыгать, вместо этого опустив сначала ноги, а потом и всё тело, повиснув на руках.

Доски жалобно заскрипели и проломились под его весом, прежде чем он успел разжать руки. Чародей рухнул спиной в грязь с глухим стоном. Морен за плечи оттащил его подальше и сам упал в колосья пшеницы рядом с ним. Оба тяжело дышали, Каен сорвал тряпку с лица и закашлялся.

Мельница застонала в последний раз, и стена, которую они пробили, надломилась. Пол второго яруса провалился, потянув за собой остальное. Строение осело, обрушилось прямо у них на глазах, и огонь поглотил его. А кашель Каена перетёк в хриплый заливистый смех.

Когда Морен перевёл на него взгляд, полный недоумения и осуждения, чародей похлопал его по плечу и сказал:

— Пожалуй, ты меня убедил. Я согласен на переезд.