Marc Levy

Éteignez tout et la vie s’allume

© Éditions Robert Laffont, S.A.S., Paris Versilio, Paris, 2022

© Фото автора. Gérard Harten, 2023

© Гличева А.А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023 Иностранка^®

Джереми стоял на палубе, глядя на океан. Судно качало; Джереми крепко держался за планширь, а когда нос корабля опускался вперед, удерживал равновесие, слегка сгибая колени. Он уверенно справлялся с качкой, и все же ему было не по себе. Виной этому были настойчивые взгляды остальных пассажиров, в которых Джереми отчетливо читал: ему здесь не место. Никто не начинал с ним разговора, но в еле слышном шепоте Джереми различал, что все обсуждали только его. Джереми рассматривали, посмеиваясь и над его взъерошенной шевелюрой, и над его широченными плечами, и над его нарядом – разве что чокнутый выйдет в таком костюме на палубу, которую заливают брызги соленой пены. Всех забавляло и то, что он все время почти неподвижно стоит на палубе и не отводит глаз от горизонта, как будто напряженно ждет появления какой-нибудь морской твари. Даже когда море разбушевалось и все пассажиры попрятались от непогоды в свои каюты, Джереми остался на палубе любоваться океаном – сине-зеленые переливы простирались насколько хватает глаз. Ни насмешливые взгляды других пассажиров, ни шепоток за спиной не мешали ему наслаждаться путешествием и радоваться исполнению мечты. «Может быть, как раз из зависти надо мной и смеются, – подумалось Джереми. – Кто из них может похвастаться тем, что смог исполнить свою мечту сам, ничего не выпрашивая у Бога и ничего в жизни не украв?» Да и вообще, все они были на этом корабле только затем, чтобы попасть из одного порта в другой, а для Джереми само путешествие было, возможно, даже важнее, чем пункт назначения, хотя и он тоже был частью его мечты.

Берега давно исчезли в утреннем тумане. Близился полдень, и Джереми начал забывать свой долгий утренний путь из пригорода в порт. Он вышел еще затемно и быстро зашагал вдоль четырехполосной автострады, еще пустынной в этот час, – время, затерянное между ночью, которая уже ушла в небытие, и днем, который еще не зародился. На старом ржавом мосту Бигли Джереми остановился, чтобы перевести дух и полюбоваться рекой. По течению в сторону эстуария[1] медленно плыл ствол дерева; Джереми подумал, что этот ствол окажется на месте не только раньше, чем он, но и не затратив никаких усилий, однако усмотрел в этом ободряющий знак: ведь им было по пути. Затем он пересек пустоши, окружающие город, низины, испещренные солоноватыми болотами, над которыми поднимались затхлые испарения. Небо стало светлеть; из бледно-желтого оно становилось ярко-шафрановым; Джереми тем временем шел по безлюдным проспектам, его вытянутая тень скользила вдоль длинных домов, в окнах которых начинал загораться свет. Путь Джереми лежал мимо тихих парков с темными вязами, витрин еще закрытых магазинов, могил на дремлющих кладбищах. Подходя уже к порту, он поприветствовал мусорщиков – единственных, кого встретил на своем пути. Отныне все для Джереми осталось в прошлом: и пригород, и работа, и воспоминания.

Глядя на океан, который простирался до самого горизонта, Джереми вдохнул полной грудью и с трудом сдержал слезы. Он не сбежал, он просто уехал; конечно, он не знал, что будет дальше, однако так же твердо, как его руки сжимали планширь, Джереми верил, что его ждет лучшая жизнь. В этой вере – сила тех, кто не боится мечтать.

Адель Глимпс замерла у иллюминатора, внимательно разглядывая странного молодого человека, который неподвижно стоял на одном и том же месте с тех самых пор, как корабль отправился в путь. Нечто объединяло их, хотя она ехала в своей каюте, а он – на палубе. Ей нравилось представлять, как и чем живут другие люди. Этот молодой человек был совсем один – с ним не было ни семьи, ни друзей… может, он иностранец? Интересно, чем заняты его мысли?

Пришло время собираться в ресторан; Адели совсем не хотелось ужинать в компании других пассажиров, но еду в каюты не подавали, а она порядком проголодалась. Чтобы не привлекать внимание, Адель не стала прихорашиваться: надела скромный костюм, собрала волосы в пучок и вышла из каюты.

Она заперла дверь на ключ и пошла по коридору, размышляя о своем внезапном отъезде. Накануне вечером почтальон принес ей квадратный конверт с серой окантовкой. Адель сразу поняла, в чем дело, едва взглянув на знакомый почерк. Даже не вскрывая конверта, Адель и так уже знала главное – куда ей предстоит отправиться, а детали сейчас были не важны. Ни секунды не раздумывая, она собрала чемодан и предупредила коллег о своем отъезде. Адель решила не покупать билет на самолет – ведь тогда она оказалась бы на месте слишком быстро, ему бы это не понравилось. Ведь это он научил Адель жить, никуда не торопясь сверх меры. Она забронировала по телефону место на корабле. Как хорошо, что он отходит лишь утром следующего дня, и, хотя делает всего два рейса в неделю, на корабле еще остается одна свободная каюта первого класса.

На заре Адель срезала в своем саду еще не раскрывшуюся розу; она намеревалась поставить цветок в воду, едва оказавшись на корабле, чтобы роза выдержала все путешествие до конца. Затем Адель села в такси и отправилась в порт. Было очень рано – солнце еще не успело разогнать туман. С маленьким чемоданчиком в руках Адель поднялась по трапу и сразу же заперлась в своей каюте. Пассажиры собрались на палубе: все ждали, когда прозвучит команда: «Отдать швартовы!», раздастся гудок и корабль отчалит.

Когда-то очень давно Адель точно так же отправлялась в путешествие на большом корабле, и ее сердце наполнял неповторимый восторг. Как же такие отражения прошлого в настоящем будят ностальгию!

Давно, прощаясь с ней, любимый взял с нее обещание быть счастливой или, по крайней мере, сделать для этого все возможное, даже без него, без их любви. Непростая задача. Но Адель решила с ней справиться и нашла для этого неплохой способ: интересуясь жизнью других людей, она забывала о себе и своей печали.

Вчерашнее письмо стало серьезным испытанием этого метода, который до сих пор хорошо работал. Теперь важно было не сорваться: Адель считала, что быть несчастной сродни зависимости. Члены содружества «Анонимные алкоголики» измеряют срок воздержания от алкоголя в днях, неделях, месяцах и годах трезвости. Адель выбрала тот же подход: продвигаться шаг за шагом, зарабатывая жетоны за свои достижения. На сегодня она присудила себе уже десять жетонов; сдаться, проделав такой путь, было просто непозволительно; посмотреть на то, как корабль покидает порт, было соблазнительно, но в то же время слишком рискованно.

Весь ужин Адель думала о том молодом человеке на палубе. Куда и зачем он плывет? И почему его лицо кажется ей знакомым, хотя она абсолютно уверена, что видит его впервые? Разговоры соседей по столику навевали на Адель жуткую скуку: речь шла о прогнозе погоды, о политике, о том, где провести отпуск; к подаче закусок гости уже успели рассказать друг другу о своих профессиях. К этому моменту Адель и так уже догадалась, чем занимается каждый из них. До ужаса предсказуемые собеседники: флиртующий со всеми одинокий бухгалтер, адвокат и его супруга, гордящаяся своим положением в обществе еще больше, чем он сам, слегка растерянные молодожены и владелица ресторанчика в Мальбеке, красивом прибрежном городке, в котором Адель побывала несколько лет назад. Как раз с ней Адель, возможно, и нашла бы о чем поболтать, но сейчас ей не хотелось ни с кем разговаривать. Она окинула взглядом зал и подумала, что тот молодой человек, наверное, все еще стоит на палубе. Не обращая внимания на удивленные взгляды, Адель взяла со стола две булочки, разрезала их надвое и сделала сэндвичи, взяв со своей тарелки запеченное мясо, к которому сама не притронулась. Добавив немного горчицы, она завернула сэндвичи в салфетку.

– Запасы на ночь? – ухмыльнулся адвокат.

Адель вежливо улыбнулась, допила свой бокал вина и вышла из-за стола.

Она поднялась на верхнюю палубу и направилась к месту, где увидела того молодого человека в первый раз. Он был по-прежнему там. Адель подошла к нему и облокотилась о планширь.

– Что для вас счастье? – спросила она.

Джереми отвлекся от волн и посмотрел на незнакомку, раздумывая, не подослали ли ее, чтобы посмеяться над ним. Он узнал ее лицо – Джереми заметил эту женщину, еще когда они поднимались на борт; она совсем не походила на остальных пассажиров. На ней был скромный костюм, при этом ее отличала необыкновенная элегантность, которой так не хватало пассажирам, заполнившим трап первого класса.

Отец Джереми был портным, он часто повторял сыну, что настоящая элегантность выражается не в одежде, которую мы носим, – прежде всего она исходит изнутри. В качестве примера ему нравилось приводить одного из своих клиентов, старину Тома, – тот тратил бешеные деньги на лучшие ткани, но даже самый дорогой твид не мог придать ему лоска.

Зачем она сюда пришла? Джереми задумался, нахмурив брови, но быстро успокоился: когда эта женщина поднималась на борт в одиночестве, она показалась ему какой-то особенной, слишком одухотворенной, чтобы играть в дурацкие игры.

– А я не гонюсь за счастьем, – ответил он.

– И я в этом не сомневаюсь: никогда не видела, чтобы кто-то мог столько времени стоять на одном месте. Ты что, собрался всю ночь провести на палубе?

– Не знаю почему, но мне кажется, что мне здесь не рады. Возможно, считают, что я лицом не вышел.

– Твое лицо тут ни при чем, – ответила она. – Просто если у тебя нет билета первого класса, то ты находишься не на своем месте и это мешает тем, кто купил дорогие билеты, чтобы тешить себя иллюзией роскоши на этом стареньком корабле.

– У меня самый дешевый билет. Я не хотел никому мешать, я просто не знал, что эта палуба – только для пассажиров первого класса.

Тут нос корабля резко опустился вниз. От неожиданности Адель потеряла равновесие. Джереми поймал ее в последний момент – с ловкостью танцора, подхватившего свою партнершу после исполнения гранд жете перед тем, как аккуратно поставить ее на пол. Адель смущенно поблагодарила Джереми и схватилась за планширь – корабль опять качнуло.

– Это плавание для тебя – отъезд или возвращение? – спросила она.

– А для вас?

– Отъезд… и возвращение. Я еду на похороны.

– Печально. Вы потеряли кого-то из близких?.. Простите за дурацкий вопрос… конечно, это так, иначе сейчас вы не оказались бы на этом корабле.

– Да… Когда-то этот человек был мне близок, но мы давно расстались.

– Почему?

– Так иногда случается, когда любовь очень сильна. Думаю, что судьба не прощает, когда не сберегают любовь, и заставляет нас расплачиваться за небрежное отношение к ее бесценному дару. Выбор, который мы делаем, и определяет нашу судьбу.

– Легко сказать, не всегда же есть выбор. У некоторых его и вовсе нет.

– Вот тут я с тобой не соглашусь, хотя каждый имеет право на свое мнение.

Джереми в ответ промолчал. Адель посмотрела на небо. Не было видно ни звездочки. Заморосил мелкий дождь.

– На что ты там смотришь?

– На океан, на что же еще. Он огромен, этим он нас и пугает. Он нам напоминает о том, какие мы крошечные. Даже самый могущественный человек – ничтожная крупинка по сравнению с океаном.

– Ты, наверное, проголодался. Вот, держи. Это все, что мне удалось раздобыть, – сказала она, достав из кармана салфетку с сэндвичами и протягивая ее Джереми.

Он поблагодарил Адель и с аппетитом съел сэндвичи.

В нескольких милях от них молния расколола небо, за ней вспыхнула следующая – уже ближе к кораблю.

– С минуты на минуту начнется гроза. Если не пойдем в каюту, мы промокнем насквозь, – сказала Адель.

Джереми только пожал плечами и с решительным видом поднял воротник своей куртки – он не собирался покидать палубу. Корабль по-прежнему шел навстречу молниям, дважды прогремел гром, и вскоре дождь захлестал потоками. Нос корабля поднялся, затем тяжело опустился на волны, поднимая снопы пены, и Адель снова схватилась за планширь.

Конечно, они с Джереми мгновенно промокли. Влажные пряди упали ему на лоб, Джереми смахнул их набок. Капли дождя вперемешку с брызгами морской воды струились по их лицам. Хоть Адель и замерзла, ее очень забавляли эти американские горки. Она вдруг вспомнила далекий вечер в парке развлечений. Мужчина, который ее любил и которого она любила, затащил ее на совершенно головокружительные аттракционы. Но в его компании ей никогда не было страшно. Этот кураж опьянял Адель, и она весь вечер заливалась звонким смехом.

Такие воспоминания были ей сейчас ни к чему; Адель подумала о данном обещании – быть счастливой и, положив свою руку на руку Джереми, слегка сжала его пальцы и сказала, что больше не может оставаться на палубе.

– Вы боитесь вспышек молний? На корабле безопасно.

– Я всегда любила опасность, сейчас меня пугают вспышки не молний, а моих воспоминаний, – ответила она.

Адель направилась к двери, ведущей в коридор, и обернулась к Джереми.

– Не могу оставить тебя одного на палубе в такую погоду, не спрашивай почему, просто не могу, и все. Если честно, я не слишком хорошо себя чувствую, мне пора в каюту.

Она потерла плечи и для убедительности зябко поежилась. Наконец Джереми согласился пойти с ней.

– А что счастье для вас? – спросил он, когда они подошли к каюте Адели.

Она открыла дверь, впустила его и указала на кресло рядом с иллюминатором.

– Любить и быть любимой, – ответила Адель, протягивая ему полотенце.

Джереми вытер руки и лицо.

– Вы счастливы?

– Это очень личный вопрос, а мы недостаточно близки, чтобы я на него отвечала.

Она открыла свой чемоданчик, достала из него безупречно выглаженную белую рубашку и положила ее на постель.

– Сними куртку и повесь сушиться. Вешалку найдешь в шкафу.

– Это мужская рубашка… чья она? – спросил Джереми.

– Ты задаешь слишком много вопросов; делай, что я тебе говорю, иначе простудишься. Я переоденусь в ванной, ну, если это можно так назвать…

Адель пошла переодеваться, оставив Джереми одного. Она посмотрела в зеркало над раковиной.

– Играя с огнем, ты в конце концов обожжешься, – прошептала Адель своему отражению.

Она сняла одежду, провела ладонями по голове, шее и груди, накинула халат и снова посмотрела в зеркало.

Оттуда на нее смотрела незнакомка. Зеркало бесстрастно отражало следы времени на ее лице. Когда Адель не видела себя в зеркале, она казалась себе моложе, ведь годы нисколько не умалили ее жажды жить, любить, наслаждаться и смеяться. Сердце не стареет. Во всяком случае, ее сердце.

– По-твоему, лучше обжечься, чем медленно зачахнуть? – бросила она своему отражению.

Адель провела рукой по запотевшему зеркалу; как бы она хотела повернуть время вспять! Впрочем, время у нее еще оставалось, вопрос был в том, как она им распорядится. И для начала: что ей делать с этим молодым человеком? Если выставить его, он вернется на палубу и будет стоять под проливным дождем. Адель понимала почему: у него самый дешевый билет, а значит, единственное место, где он может укрыться, – это третий класс. А там – теснота и вонь мазута. Во время своего первого плавания она тоже сбежала на палубу.

Как раз той ночью они встретились впервые. Адель стояла на палубе, опершись о планширь, а он вышел покурить; бросив окурок в черные воды, он спросил, что для нее значит счастье. А когда Адель задала ему тот же вопрос, он ответил: «Любить и быть любимым».

Адель собрала волосы в хвост и вышла из ванной. Джереми полулежал в кресле, свесив руки, склонив голову набок, и крепко спал. Адель бесшумно подошла к нему, укрыла одеялом, потом скользнула в свою кровать и выключила свет. Все решения она отложила на завтра, хоть правило «утро вечера мудренее» и не работало в ее случае, Адель была рада отсрочить этот момент; она терпеть не могла принимать решения, ведь делать выбор – это всегда отказываться от кого-то или чего-то.

Сквозь шторку в каюту пробивался дневной свет. Когда Адель открыла глаза, Джереми еще спал. Давно она не видела, как спит мужчина… Видеть друг друга спящими – счастливая привилегия любящих пар. Когда люди долго живут вместе, они порой забывают об этом, и кровать становится лишь местом, где ночью соседствуют люди, днем живущие в совершенно разных мирах. Адель всегда любила просыпаться вместе с Джанни; каждое совместное утро перед началом суетного дня словно было молчаливым обещанием вечерней встречи. Порой Джанни просыпался первым, только чтобы посмотреть, как спит Адель, – ему нравилось быть единственным зрителем ее красоты.

Адель посмотрела на Джереми, ее взгляд скользнул по его затылку, спустился по его груди к животу и бедрам. Можно было бы обнять его, подождать, когда он проснется, в нем пробудится желание, страсть, заняться с ним любовью и потом долго лежать обнявшись…

Адель подумала о Джанни, о том, каким великолепным, безудержным любовником он был; то, как они занимались любовью, и было самым искренним признанием. В его объятиях Адель была в гармонии со своим телом, ей было двадцать лет – всегда, даже когда ей исполнилось и тридцать, и сорок. Ведь ее любил Джанни, а все остальное было не в счет. С ним она не боялась меняться; наоборот, меняться – значило продолжать писать совместную историю. «Любовники – писатели! – говорил Джанни. – Жизнь – их чернила, кожа возлюбленных – их бумага, любовники пишут роман, прочесть который не сможет никто, кроме их самих. Любить друг друга – значит прикасаться к божественному. Разве ты не согласна?»

Адель была с ним абсолютно согласна.

От мысли, что она так беззастенчиво разглядывает этого незнакомца, снова чувствует желание, которое, как она думала, не вернется к ней никогда, Адель покраснела. Вдруг Джереми открыл глаза и явно не сразу сумел понять, где он находится. Потом вспомнил, что он на корабле, в открытом море, и провел ночь в каюте этой незнакомки. Джереми потянулся и встал с кресла; было видно, что он крайне смущен.

– Который час? – спросил он.

– Разве это важно?

– Прошу прощения, что я вот так отключился, просто я очень давно не спал.

– Если бы я хотела тебя выпроводить, я бы тебя разбудила. Ты голоден? Прими-ка душ, и пойдем позавтракаем. Не думаю, что в третьем классе есть ресторан… Извини, не хотела тебя обидеть. Вот видишь, еще слишком рано разговаривать. Вообще по утрам лучше помалкивать, чтобы не наговорить лишнего.

– Например? – заинтригованно спросил Джереми.

– Ну, например, выложить собеседнику все свои планы на будущее разом, как будто боишься, что он вот-вот исчезнет, хотя это как раз и есть верный способ заставить его сбежать. Ты так не думаешь?

– А вы чудна́я, – сказал Джереми.

– Да и ты с чудинкой, это, кстати, хорошо: ты не скучный. Ведь если мужчина скучен, значит, ему с тобой неинтересно и ты сама занудна. Видишь, из-за тебя я слишком много болтаю, давай иди скорей в душ, я уже проголодалась.

Джереми пожал плечами и направился в ванную. Адель встала с постели и надела длинную юбку и шелковую блузку, затем сразу разделась и примерила юбку миди и кардиган. В душе шумела вода, значит, у нее еще оставалось время переодеться. Наконец она выбрала тельняшку и брюки, которые прекрасно на ней сидели. Она провела рукой по волосам, отдернула шторку, чтобы посмотреть на свое отражение в иллюминаторе, и осталась им вполне довольна. Когда Джереми вышел из душа в белой рубашке, которую дала ему Адель, он показался ей еще красивее, чем накануне.

Когда Джанни выходил из ванной, он всегда выглядел роскошно, как бы ни был одет. Он об этом знал, по крайней мере догадывался по тому, как Адель на него смотрела, и ее восхищенный взгляд делал Джанни счастливым; для счастья порой нужно совсем немного.

Всю дорогу до ресторана Джереми не проронил ни слова, а перед входом остановился.

– Мне ведь сюда нельзя, – прошептал он.

– Поверь мне, эта компания не разорится, если угостит тебя завтраком. Пойдем, это весело, а бесплатно – еще и вкуснее.

Она остановилась у своего стула в ожидании, что Джереми его отодвинет, чтобы она смогла сесть, но тот растерялся, и она кивком головы подсказала, что ему делать. Джереми поспешил отодвинуть для нее стул, Адель поблагодарила, села на свое место и пригласила его сесть рядом.

– В твоем возрасте я нигде не чувствовала себя на своем месте, мне всюду было не по себе. А однажды тот прекрасный человек, о котором мы вчера говорили, объяснил мне, что не на своем месте – не я, а те, кто берется судить о местах других.

Джереми схватил меню и стал его с интересом разглядывать, он явно не имел ни малейшего представления, что такое куглоф, мраморные мадлен, яйца «Мимоза». Адель нарочито кашлянула, и Джереми нехотя отдал ей меню.

Адвокат и его супруга стояли в очереди у шведского стола, они узнали Адель и помахали ей.

– Вы их знаете? – спросил Джереми.

– Нет, мы просто ужинали за одним столиком, но они, должно быть, думают, что знают меня. Они могли бы воспользоваться этим путешествием как шансом расширить свой кругозор, узнать побольше разных людей, но я готова поспорить, что вместо этого они сядут к нам, за привычный им столик. До чего же глупо держаться за свои привычки! Иногда, правда, они бывают очаровательны, но это такая редкость.

– Какая вы противоречивая…

– К чему это ты?

– Ну… кое-кто мне сегодня сказал, что по утрам лучше молчать…

– Считаешь, я много болтаю? Это просто потому, что я очень долго ни с кем не разговаривала. По крайней мере, о таких вещах… Вот видишь, я была права – они идут к нам. Приготовься, сейчас нас закидают вопросами.

– О каких это вещах вы долго не говорили?

– У меня идея, как от них сбежать: пойдем что-нибудь выберем себе на шведском столе, – сказала она, поднимаясь.

Джереми, с сожалением оставив меню, пошел за ней. Адель смотрела, сколько еды он накладывает в свою тарелку – будто он голоден как волк, и ее это забавляло, но ровно до того момента, пока она не подумала, что он, может, и правда уже несколько дней толком не ел.

Однако, вернувшись за столик, Джереми не притронулся к еде – сосед по столику пошутил насчет чересчур обильного завтрака, и это отбило у Джереми аппетит. Он совсем растерялся, а Адель смерила взглядом пошутившего писателя с раздутой репутацией:

– Это так привлекательно, когда у мужчины есть аппетит и он этого не скрывает, – заметила она. – И все обстоит ровно наоборот с теми, кто лишает себя удовольствий и завидует тем, кто наслаждается жизнью…

Писатель, который явно надеялся на успех шутки, побледнел, адвокат улыбнулся, а его супруга аккуратно промокнула губы салфеткой, сделав вид, что ничего не услышала. Она поспешила сменить тему разговора, спросив директора банка о перспективах развития экономики. Еще один сосед по столику, врач, радостно поддержал этот разговор. Адель склонилась к уху Джереми, чтобы поделиться с ним идеей игры – предположить, какие тайны скрывает каждый из сидящих за столом, угадать их маленькие секреты. Настроение Джереми заметно улучшилось, когда Адель ему прошептала, что у жены адвоката есть любовник, а писатель пошутил только затем, чтобы завязать разговор с Джереми.

– И кстати, – продолжила она, – к чему бояться быть непохожим на остальных? И кроме того, зачем позволять другим решать, что нормально, а что – нет?

– Мое, например, отличие от них очевидно, – проворчал Джереми. – Видно же, что я не пассажир первого класса.

– И ты действительно думаешь, что это им больше всего мешает? Вообще-то я уверена, что это я им мешаю. Они спрашивают себя, что такая женщина, как я, делает рядом с таким элегантным мужчиной, как ты.

– Вы что, тоже смеетесь надо мной?

– Ты не знаешь, кто ты, и это придает тебе еще больше шарма. Ты это позже поймешь.

– А по-вашему, кто я?

– Взрослеющий мужчина.

После завтрака Адель сказала Джереми, что ей надо немного побыть одной.

– Стоит прекрасная погода – прогуляйся пока, подыши свежим воздухом. А позже встретимся на том же месте у иллюминатора моей каюты.

– На том же месте? Думал, вы терпеть не можете держаться за привычки.

Адель улыбнулась.

– Ну, ты же сам сказал, что я полна противоречий.

Она вернулась в свою каюту, немного там прибрала, потом устроилась в кресле, в котором Джереми спал ночью, и распечатала письмо, которое получила накануне своего отъезда. Первая фраза была такой:

Он так и не перестал вас ждать.

Она сложила письмо и вернула его в конверт.

Прошел час, может, два; Адель открыла шторки, выглянула в иллюминатор и никого не увидела. Она вышла из каюты и прошлась по палубе в надежде встретить Джереми. Вернувшись на то же место, откуда ушла, Адель подумала, что Джереми, возможно, по ее совету тоже решил пройтись. Если он прогуливался в том же направлении, что и Адель, они рисковали весь день прокружить по палубе и так и не встретиться. Она развернулась, пошла в другую сторону и дважды прошлась по палубе, снова приветствуя тех пассажиров, с которыми уже встречалась. К полудню Джереми так и не объявился. За обедом в ресторане Адель не сводила глаз с дверей, хоть и была уверена в том, что Джереми не решится прийти сюда без нее. Врач осведомился о делах ее друга, добавив, что за завтраком тот, по его мнению, был не в лучшей форме. Адель поспешила закончить обед и вышла из-за стола. Ей ужасно наскучила болтовня соседей, а этот комментарий стал последней каплей.

Адель продолжила поиски на нижней палубе, но безуспешно, тогда она отважилась спуститься в третий класс. Адель встретила там нескольких членов экипажа, узнала некоторых из тех, кто обслуживал ее в ресторане, и спросила, не видели ли они молодого человека, с которым она завтракала. Но никто из них не видел Джереми.

К вечеру стало окончательно ясно, что загадочный путешественник исчез – или, по крайней мере, ушел от нее не попрощавшись.

Следующие два дня Адель провела в одиночестве: бо́льшую часть времени она читала в своей каюте, а в тихие утренние и вечерние часы выходила на палубу, устраивалась неподалеку от иллюминатора своей каюты и любовалась океаном. В ресторане Адель выбрала другой столик и не участвовала в разговорах новых соседей: она приходила в ресторан с книгой; никакие попытки отвлечь Адель от чтения не увенчивались успехом, и ее вскоре оставили в покое.

Когда прозвучал гудок, ознаменовавший конец путешествия, пассажиры поспешили на палубу, чтобы посмотреть, как проходит швартовка судна. Адель подождала, пока все сойдут с корабля. Перед тем как покинуть свою каюту, она бросила последний взгляд на кресло, в котором спал Джереми, и улыбнулась.

Городок почти не изменился; он остался таким же красивым, каким она его помнила. Рассвет окрасил стены домов оранжевым. Пройдет лишь час, и дома снова станут белоснежными. Однажды Адель спросила у Джанни, перекрашивают ли жители стены своих домов каждый год, чтобы они оставались белоснежными. Чтобы узнать об этом, ответил он, просто спроси у них… она так никогда и не спросила.

На маленькой площади в центре городка Адель залюбовалась липами, усеянными желтыми соцветиями. Дикий жасмин поднимался к охристым крышам и наполнял воздух пьянящим ароматом. Адель пришла с чемоданчиком к гостинице, где она останавливалась в былые времена. Это место почти не изменилось, разве что самую малость. Клиентов по-прежнему встречал фарфоровый попугай на стойке, однако хозяйки не было видно.

Когда Адель остановилась здесь впервые, Рита – хозяйка гостиницы – с ней почти не разговаривала. Правда, со временем она смягчилась – может, стараниями Адели, а может, не устояла перед обаянием Джанни. Сам он остался под сильным впечатлением от Риты – женщины невысокой, но весьма темпераментной. Каблуки сапожек, добавлявшие ей несколько сантиметров роста, Рита прятала под длинными юбками кричащих расцветок. Не менее ярким, чем эти юбки, был ее макияж, скорее напоминавший боевой раскрас. «Женщина с сильным характером, – говорил про нее Джанни, – а вот с хорошим или плохим – это уж как день сложится». Спустя месяц молчания и косых взглядов Рита наконец признала Адель. Случалось даже, что они коротали вечера за картами, потягивая мескаль.

Сегодня посетителей встречала у стойки молодая женщина, похожая на Риту, правда, в куда более скромном наряде. Как-то раз, выпив, Рита призналась, что единственная ее большая любовь была несчастной. Она никогда не говорила о детях, да и Адель никогда не видела их в доме. Может, эта молодая женщина – племянница бывшей хозяйки? Адель не стала ни о чем ее спрашивать; ей не хотелось говорить о Рите.

Адель была уверена, что в номер, который она обычно занимала, уже кто-то заселился, но ей улыбнулась удача: сезон еще не наступил, и туристы не успели наводнить город, так что номер был свободен. Входя в комнату, Адель опасалась, что на нее нахлынет волна ностальгии, однако, вопреки ее ожиданиям, этого не случилось, даже когда она подошла к рабочему столу у окна, за которым Джанни ночами правил гранки, писал и переписывал тексты. Адель прилегла на кровать и посмотрела на пустой стул, представила силуэт Джанни, склонившегося над работой. Она любила его затылок, плечи, спину, мягкие движения его рук, когда он синим или красным карандашом подчеркивал одни фразы, гневно зачеркивал другие, порой улыбался или вздыхал. А когда город накрывала ночь, Адель часто приходила к нему, спускала с плеч ночную сорочку, давала ей соскользнуть на пол, обвивала Джанни руками, пробуждая в нем страсть, способную оторвать от работы. После занятий любовью Джанни открывал окно, закуривал сигарету и возвращался за свой рабочий стол; Адель же сладко засыпала, убаюканная скрипом его карандаша.

Джанни мало спал, она и того меньше. Проснувшись, Адель бесшумно выбиралась из постели и считала окурки в пепельнице – по их количеству она понимала, во сколько Джанни пошел спать. Если пепельница была полна, Адель писала ему записку и уходила завтракать в патио, а затем направлялась в свою мастерскую.

В двадцать лет Адель мечтала о далеких путешествиях, но видела другие города лишь в кино; порой она тратила на билет весь свой дневной заработок. Адель уже закончила учебу и получила диплом, но находила только временную работу – иногда на день, иногда на неделю. В ее душе было целое море любви, которую некому было дарить. Адель заслуживала, чтобы к ней относились лучше, чем ее тогдашнее окружение – люди, не замечавшие и не ценившие ее, в том числе и те, на кого она работала в мастерских. Сотни раз она твердила себе, что судьба ждет ее не здесь, а где-то совсем в другом месте.

В двадцать лет Адель корила себя за то, что не совершила ничего значимого в жизни. Ни одно из ее многочисленных начинаний так и не увлекло ее по-настоящему. Адель училась играть на гитаре, танцевать, ходила на курсы актерского мастерства; она могла взять несколько аккордов, двигалась с изяществом, но без техники, и так и не поднялась на сцену. Ее романтические знакомства тоже были лишены будущего. Адель казалось, что она все упустила. Ей очень не хватало старшего друга, который объяснил бы, что молодость – пора начинаний и хороша тем, что можно многое попробовать, – а как иначе понять, что любишь, а что нет? Если бы мать была бы с ней рядом, она наверняка бы посоветовала, в чем еще Адели стоило себя попробовать.

Однажды вечером, выйдя из кинотеатра, Адель решила прогуляться по порту. Там стоял большой корабль, готовый выйти в открытое море на восходе. Адель вдруг почувствовала, что она тоже готова выйти в открытое море. В восхищении она долго смотрела на корабль издалека, не решаясь подойти к нему ближе. В предрассветной тьме, когда она завороженно наблюдала за суетой в коридорах, где экипаж готовился к отходу корабля, у Адели возникло чувство, что она наблюдает за последними приготовлениями за несколько часов до премьеры грандиозного балета. На нее снова нахлынули мечты, ведь вместо большого экрана в темном зале Адель смотрела на большой корабль, настоящий, до которого она могла дотронуться; его яркие огни разрезали тьму ночи. Она подошла к пустому трапу.

К Адели подошел мужчина в рабочем комбинезоне и закурил. Вместе с ней он молча слушал однообразную музыку спокойного моря – плеск воды между набережной и корпусом корабля. Сделав последнюю затяжку, мужчина бросил окурок в воду и заметил, что ему тоже случается стоять здесь и завороженно глядеть на корабль, не особо понимая почему. Потом с насмешливым видом он добавил, что она, должно быть, ужасно торопится отправиться в путь, раз явилась сюда задолго до посадки. У Адели не было с собой никакого багажа, да и вообще она не была похожа на кого-то, кто собрался уезжать, но моряк прочел в ее глазах непреодолимое желание покинуть эти берега. По секрету он рассказал, что билеты пассажиров третьего класса проверяют только один раз – при посадке на судно, а сейчас трап свободен. На пути Адели была лишь цепочка, висящая поперек трапа, да и ту механик снял, чтобы вернуться на борт в машинное отделение. Совсем рядом с ним располагалось помещение для пассажиров третьего класса – место не слишком комфортабельное, спали там на деревянных скамейках, да и то если находилось место, но еда была приемлемой, путешествие длилось всего три дня, а наградой было прибытие в солнечный город.

Одной мысли о том, чтобы уехать в другой, незнакомый город, бродить по его залитым солнцем улочкам, было более чем достаточно, чтобы она решилась. Адель заглянула в свою сумочку и посчитала, сколько у нее денег. Хватало на несколько дней. Механик провел ее на нижнюю палубу и показал укромный уголок, где можно было спрятаться, пока корабль не отчалит, а потом ушел в машинное отделение.

Конечно, это был безумный поступок. Но когда еще совершать безумства, если не в двадцать лет? К тому же, если бы Адель не решилась на это путешествие, она никогда бы не встретила того, кто подошел к ней на палубе с сигаретой в руке.

В то время Джанни работал художественным редактором. Каждый месяц он пересекал океан, чтобы сфотографировать новые работы Антонио Сауры – рисунки и шелкографию. Случалось, что художник внезапно уничтожал свои работы, поэтому, чтобы ничего не упустить, Джанни навещал его регулярно. Мысль о том, чтобы заказать Сауре иллюстрации к сборнику Сервантеса, пришла Джанни в голову еще в прошлом году, дело было за малым – получить согласие начальника. Обычно, если Джанни загорался какой-нибудь идеей, никто не мог выдержать его напора, но в этот раз начальник заупрямился и сдался только спустя несколько месяцев уговоров. Теперь профессиональное будущее Джанни зависело от успеха этого проекта. В тот день, поднимаясь на корабль, Джанни был счастлив. Со времени их последней встречи художник создал много работ, к тому же впервые согласился доверить Джанни оригиналы. Может, он сам страстно желал избавиться от них – чтобы спасти их от своих же собственных демонов. Теперь у Джанни было достаточно материала, чтобы закончить работу над изданием. Если его книга будет успешной, это будет поводом собрать коллекцию художественных работ, о которой он мечтал. В первый же вечер на корабле Джанни разложил на постели иллюстрации и вырезанные заранее подписи к ним. Макет книги был его детищем; Джанни делал его исключительно вручную, вооружившись ножницами, линейкой и специальным клеем. Когда книга начала вырисовываться, сердце Джанни наполнилось ликованием от мысли, что он первым сможет перевернуть ее страницы.

Утомленный работой, он встал, чтобы размяться. Тут взгляд его упал на иллюминатор, и Джанни заметил, что на палубе спиной к нему стоит молодая женщина и неотрывно смотрит на линию горизонта, потерянную в черной ночи, укутавшей океан. Заинтригованный, он вышел на палубу и зажег сигарету. Стоял декабрь, и в открытом море было очень холодно. Джанни было сорок пять лет, а ей, должно быть, едва исполнилось двадцать. Она дрожала от холода. Тогда Джанни снял свое пальто и, ни слова не говоря, накинул ей на плечи. Она обернулась и молча на него посмотрела. Несомненно, это была самая красивая женщина, которую Джанни видел в своей жизни. Начиная с этой зимней ночи, когда их взгляды пересеклись, книги об искусстве, делавшие Джанни таким счастливым, вдруг стали не столь важны. В действительности, ничто больше в жизни Джанни не имело значения, кроме этой женщины, у которой он спросил, что для нее значит счастье.

Адель поужинала в саду гостиницы. Раньше там подавали только завтраки, теперь же, ради удобства клиентов, правила изменились. У нее впереди было три дня, чтобы снова навестить места, где она давно уже не бывала. Три дня прекрасных прогулок, при одном условии: эти прогулки не должны превратиться в паломничество.

Как обычно, Адель взяла с собой книгу, но никак не могла сосредоточиться на чтении: с этим городком было связано слишком много воспоминаний. Но и эти воспоминания не смогли вытеснить из ее головы вопрос: куда пропал тот молодой человек с корабля? Он не выглядел отчаявшимся, готовым броситься за борт, и его улыбки были искренними, такими не маскируют грусть или боль. Но больше всего Адель интересовал вопрос, почему он исчез молча, ни слова ей не сказав. В свое время Адель тоже сбежала, но ведь у нее на то были причины. Она поднялась на тот корабль, чтобы открыть для себя мир, но с первого взгляда на Джанни поняла, что он был тем, кто сам заменит ей весь мир. А в двадцать лет она не была готова к такой замене. На ночь Адель открыла окно, чтобы уснуть под шелест ветра, как когда-то – под скрип карандаша по бумаге. А во сне она снова увидела лицо Джереми.

Поутру Адель решила прогуляться по городку, больше похожему на маленький поселок. На центральной площади она заметила Джереми за столиком на террасе кафе. Не спросив у него разрешения, она подсела за его столик и заказала кофе.

– Ну что ж, теперь я спокойна, зная, что ты не выбросился за борт, – обронила она.

– А если и так, признайте, что я отличный пловец. Вы правда за меня беспокоились?

Официант принес кофе. Адель хотела заплатить за него, но Джереми ее остановил.

– Позвольте мне угостить вас, ведь мы не в ресторане первого класса.

– Деньги не так уж важны. Кстати, у меня, когда я сошла с корабля, не было ни гроша, ну, или почти ни гроша, – сказала она.

– Вчера?

– Нет, это было очень давно.

– Ничего не понимаю…

– Да и не важно, забудь. Лучше расскажи мне – ты здесь, чтобы повидать новые места? Или решил здесь поселиться?

– Забавно, а я был уверен, что вы меня спросите о чем-то более банальном, например, чем я занимаюсь.

– И чем же ты занимаешься?

– Я органист, по крайней мере был им.

На лице Адели было написано такое удивление, что Джереми с улыбкой пояснил:

– Музыкант.

– Спасибо, я знаю, кто такой органист. А что, ты больше не играешь?

– Надеюсь, я не успел растерять навык, во всяком случае, я не играю профессионально, я уволился с работы.

– Так, теперь уже я ничего не понимаю. Как можно уволиться, если ты музыкант? Ты играл в оркестре?

Джереми широко улыбнулся.

– Я играю на органе, это большой инструмент, не то что электронное пианино. Я работал в церкви.

– И тебя уволили?

– Я сам ушел. Проблема в том, что я перестал верить в Бога, и мне было не по себе, когда я получал зарплату. Признайте, что пытаться дурачить Господа все же довольно рискованно.

– Ясное дело. Ты хороший органист?

– Достаточно хороший, чтобы Он меня нанял.

– Да ты смеешься надо мной!

– Ну, как скажете… Не все же вам надо мной смеяться.

– Это когда я над тобой смеялась?

– Тот завтрак на корабле был одним из худших моментов в моей жизни, а у меня такие моменты бывали – как, полагаю, и у других.

– Я и не думала, что в моем обществе может быть настолько неприятно…

– В вашем – нет, но вот в компании ваших соседей по столику…

– Ну, я их не выбирала.

– И все же. Решив путешествовать первым классом, в каком-то смысле вы выбрали и компанию.

– Кажется, они тебя не так уж и тревожили там, на палубе первого класса. Что ж, раз мое общество тебе неприятно, я пойду.

– Я же сказал, что вы тут ни при чем!

– Ну хорошо, тогда вернемся к нашему разговору. Предположим, ты бросил работу, но это же не объясняет, почему ты сел на корабль и направился в этот городок.

– Если я вам скажу, вы мне просто не поверите.

– Ну, дай мне хоть один шанс.

– Хотите еще кофе? Я вас угощаю.

Не сводя с Джереми глаз, Адель кивнула.

– Рекламный буклет, – сказал Джереми, роясь в кармане.

Он достал из кармана пеструю бумажку и положил ее на стол.

– Простой буклет, забытый в церкви кем-то из прихожан, – пояснил он. – Однажды вечером, уходя после службы, я нашел этот листок и увидел в этом что-то вроде послания.

– Послания от кого?

– От моего Работодателя, разумеется. Видать, я так Ему надоел, что Он ниспослал мне знак, чтобы я уволился, иначе Ему пришлось бы самому меня уволить. Ну и я все бросил. Как раз в тот день я играл на похоронах, вы видите, как символично? Я не собирался дожидаться, чтобы Он взял дело в свои руки. Будь в тот день свадьба, я, может, и выбросил бы этот буклет в мусорку, но тут…

– Как тебя зовут? – спросила Адель.

– Точно! На корабле вы как-то забыли спросить мое имя. Видимо, сочли это не слишком важным. Меня зовут Джереми.

Раздался звон. Джереми поднял взгляд на колокольню, которая возвышалась над площадью, стрелки часов на ней показывали ровно одиннадцать.

– Разве уже одиннадцать? – удивился он.

– Не совсем, эти часы спешат на пять минут, – тихо пояснила Адель.

– В таких маленьких городках ритм жизни людей задается звоном часов, я-то знаю, о чем говорю. Не будь эти часы точными, их маятник быстро бы настроили.

– В этих часах нет маятника, – пояснила Адель. – И это я их настроила, вернее, расстроила. Ты ведь как-то забыл меня спросить, чем я занимаюсь. Видимо, счел это не слишком важным.

– Вы тоже работаете на Него? – спросил Джереми, недоверчиво поглядев на церковь.

– Он хороший клиент, но не единственный. Я часовой мастер.

– Вы преподаете часовое дело?

– Нет, я реставрирую и чиню большие часовые механизмы, например башенные часы. Когда часовое дело только возникло, было три вида часовщиков: специалисты по карманным часам; часам с гирями и маятниками и будильниками, и, наконец, те, кто занимался башенными часами. Впоследствии эти три направления объединились, самые опытные из нас стали называться мастерами часового дела.

– Вы что, так шутите?

– А зачем бы мне это делать? – возразила Адель.

– Хорошо, допустим. Но скажите: зачем вы перевели эти часы? Это же непрофессионально!

– Тебе разве никогда не случалось брать фальшивую ноту?

Адель заговорщически ему улыбнулась и поднялась из-за стола.

– Пойдем, я тебе объясню, – сказала она и направилась к колокольне.

Джереми поспешил оплатить счет и бегом догнал ее.

– Почему вы так спешите – это дело что, ни секунды не ждет?

– Время никогда не ждет, я знаю, о чем говорю.

Адель толкнула тяжелую дверь колокольни и впустила Джереми первым. Она вошла следом за ним, подошла к большой лестнице, ведущей наверх, подняла взгляд и спросила, не боится ли Джереми высоты. Не дожидаясь ответа, она начала подниматься по ступенькам.

Джереми не ожидал, что колокольня такая высокая. Преодолев лишь треть подъема, он успел взмокнуть, в то время как Адель спокойно шла по лестнице, ни капли не запыхавшись. Его усилия окупились, когда они добрались до галереи под комнатой с часовым механизмом, где у потолка располагалась массивная конструкция, поддерживающая колокол.

Их взгляду открылся вид на крыши города и порт. Лайнер исчез. Посреди океана виднелось коричневое пятнышко – это был остров Волшебников, на котором по ночам светился маяк. По словам Адели, Джереми просто необходимо было там побывать, особенно если он любит плавать.

– Ты прав, люди в этом маленьком городке живут в ритме звона часов. Мне это стало понятно уже вскоре после моего приезда. Чудесный городок, мне было здесь так хорошо, и я удивлялась, видя местных жителей вечно куда-то бегущими. В больших городах люди всегда куда-то спешат, и это нормально, но здесь торопиться не имело никакого смысла. Однажды я поговорила на эту тему с Ритой, женщиной, у которой я остановилась. Она мне объяснила, что в здешних местах пунктуальность – одно из важнейших правил этикета, и поэтому все жители спешат, боясь опоздать.

– А почему вас это так тронуло?

– Спешка лишает нас очень многого: сколько красивых пейзажей вдоль дорог ты не увидел только потому, что очень куда-то спешил? Сколько людей, мужчин и женщин, бегут по улицам и не слышат ничего, кроме стука своего сердца? Сколько прекрасных цветов и деревьев и упоительных ароматов мы не замечаем в спешке? Жизнь становится совсем другой, если немного замедлиться, чтобы видеть и слышать то, что происходит вокруг. Мне нравилась идея жить не спеша. У меня уже был диплом, когда я сюда приехала. С подачи Джанни я открыла небольшую мастерскую, там я, главным образом, чинила ходики и реставрировала старинные ручные часы, которые в семьях передаются из поколения в поколение. Меня не слишком волновали деньги, так что у меня были самые разумные расценки. Постепенно выстроилась моя репутация хорошего мастера. Однажды ко мне примчался взволнованный человек из мэрии. Он страшно запыхался, пот лил с него градом, я думала, случилось что-то ужасное. Оказалось, что сломались большие часы на здании мэрии, а как раз в тот вечер мэру предстояло принимать важных гостей. Работник мэрии умолял меня срочно починить часы, за любую цену. По правде говоря, меня не нужно было уговаривать, ведь я обожаю работать с большими механизмами. Я очень быстро нашла деталь, которую заклинило, мне хватило одного поворота рукой, чтобы мэр снова услышал то самое тиканье, вернувшее мэрии ее шик. Я отказалась от денег, ведь этот город меня принял и подарил новую жизнь, и это было меньшее, что я могла для него сделать.

– Священник очень скоро тоже обратился за моими услугами, – добавила Адель, рассмеявшись. – Он очень боялся, что в церкви заклинит часы, как в мэрии, особенно в воскресенье. Чтобы я регулярно проверяла механизм, он доверил мне ключи от колокольни. И вот у меня появилась идея передвинуть стрелки на пять минут вперед, на часах в мэрии и на колокольне. Таким образом, люди приходили бы вовремя, даже думая, что они опаздывают. Пусть это странно звучит, но моя стратегия сработала. Через несколько недель местные жители заметили, что они повсюду приходят заранее или вовремя, даже если до того опаздывали. Я думаю, что священник догадался о моей маленькой махинации со временем, и ему это очень понравилось, ведь его прихожане больше не опаздывали к мессе. С тех пор ничего не изменилось. Благодаря мне или по моей вине у этого города разница во времени в пять минут со всем остальным миром.

– Целый город на пять минут опережает весь остальной мир – в этом есть что-то поэтичное, – сказал Джереми.

– Хочешь, я тебе покажу, как работает механика времени?

– Вы никогда не мечтали уметь его останавливать?

– Я только об этом и думала. Точнее, я мечтала найти детали, которые могли бы замедлять или ускорять ход времени. Но это другая история. Может, я тебе ее как-нибудь расскажу, если мы увидимся снова.

Адель встала на цыпочки, чтобы дотянуться до металлического кольца, закрепленного на потолке, потянула за него изо всех сил и открыла небольшой люк – оттуда выскользнула лестница, по которой можно было подняться в комнату, где располагался часовой механизм. В этот раз Адель начала подниматься первой. Как только они с Джереми оказались на месте, она закрыла проход, которым они только что воспользовались.

Пылинки танцевали в лучах света, падающего сквозь щели между досками. Джереми никак не мог привыкнуть к полумраку. Он глубоко вздохнул, и запах старого дерева сразу же напомнил ему о доме на ферме его матери, где он проводил каникулы. Вокруг раздавался ритмичный перестук и пощелкивание. Стрелки часов дирижировали оркестром, в котором каждый участник безупречно вел свою партию, исполняя прекрасную музыку слаженного механизма.

Адель могла ориентироваться в этой комнате и с завязанными глазами. Она отошла в противоположный угол, протянула руку и достала из тайника между двух балок пару спрятанных там свечей. Чиркнула спичкой и зажгла их. Дрожащее пламя, казалось, какое-то время набиралось сил, а потом озарило комнату оранжевым светом. Наконец Джереми увидел удивительное устройство башенных часов.

– Впечатляет, правда? – спросила Адель.

Джереми не мог выговорить ни слова.

– Да, эти часы прекрасны. Я-то знаю, ведь уход за ними – моя работа.

И Адель объяснила Джереми роль каждого элемента: на цилиндр, соединенный с системой шестеренок, намотан трос с гирей; опускаясь, гиря приводит в движение весь механизм. Чтобы часы не останавливались, надо вовремя поднимать гирю. В современных часах подзавод делается автоматически, но еще есть часы, которые заводят при помощи ручной лебедки.

– Тех, кто за это отвечает, называют смотрителями часов. Заводить башенные часы – нелегкая работа, чтобы ее выполнять, нужны чертовски сильные руки. К счастью, из-за большой высоты колоколен часы можно реже заводить.

Адель рассказала Джереми о системе шестеренок и о спусковом механизме, который поддерживает постоянную скорость вращения анкерного колеса и тем самым обеспечивает ровный ход часов; показала место крепления циферблата, расположенного снаружи, и, наконец, подробно описала работу сложного механизма, который приводит в движение молот, бьющий по часовому колоколу, и определяет количество ударов. Джереми слушал Адель, восхищенный ее знаниями и страстью, с которой она рассказывала ему об устройстве часов.

К моменту окончания урока Джереми потерял счет времени.

– Вы и правда мастер времени.

– Часовой мастер, – поправила она улыбаясь. – А ты и правда органист?

– Если в этой церкви есть орган, я сейчас же могу вам это доказать.

– Я верю тебе на слово, к тому же мне сейчас совсем не хочется встречаться с новым священником. Мне слишком нравился его предшественник.

– Может быть, он еще проводит службы?

– Не думаю, – ответила она. – Он уже в те давние времена был в весьма почтенном возрасте. Пойдем снова спустимся в галерею, я хотела бы напоследок полюбоваться видом на город.

– Напоследок? Вы куда-то уезжаете?

– Да, послезавтра, и вернусь сюда только чтобы сесть на обратный рейс.

– Понятно, – вздохнул Джереми.

– Что понятно? – спросила Адель.

– Ничего… Пойдемте любоваться видом.

Солнце уже клонилось к закату, когда они покидали колокольню, и у Джереми, который помнил, что зашли они туда незадолго до полудня, появилось странное чувство, что время ускорило свой бег – так быстро оно пролетело. Адель направилась к площади, он пошел за ней.

– Ты собрался весь день за мной ходить? – спросила Адель, обернувшись.

– Да нет, нам просто по пути, – пробормотал он в ответ.

– И куда ты идешь?

– Туда, – ответил он, показывая пальцем перед собой.

– Ну что ж, тогда наши дороги здесь расходятся, мне пора свернуть на эту улочку, нужно кое-кого навестить.

– Но мы еще увидимся? Вы пообещали рассказать мне историю.

Адель пристально на него посмотрела; она, умевшая по выражению лица и взгляду собеседников угадывать их мысли и чувства, никак не могла прочесть Джереми.

– Когда ты готовился к этому путешествию, у тебя был какой-нибудь план?

– То есть?

– Например, ты как-то планировал зарабатывать на жизнь?

Джереми кивнул с уверенным видом. На самом деле он, конечно, ничего не планировал. Да и к отъезду особо не готовился, лишь позвонил матери и сказал ей, что уезжает, так что это путешествие было для него чистой импровизацией. Его напускная уверенность ни на секунду не обманула Адель. Когда много лет назад Джанни снисходительным тоном спросил, что же она будет делать, когда сойдет на берег, Адель ему с таким же гордым и уверенным видом, какой был сейчас у Джереми, ответила, что хорошо продумала свой отъезд и попросила избавить ее от подобных вопросов. Наверняка Джанни ей тоже тогда не поверил. Адель положила руку на плечо Джереми:

– Думаю, тебе пора, ведь у тебя наверняка еще куча дел. Городок маленький, так что мы еще увидимся.

Адель спускалась по наклонной узкой улочке и не могла понять, зачем она соврала Джереми, ведь она не собиралась никого навещать. Остаток вечера она провела, задавая себе все тот же вопрос и не находя на него вразумительного ответа.

Джереми в одиночестве прогуливался по улочкам, держа руки в карманах, и думал о будущем. Он купил путеводитель, уселся с ним на бортик фонтана и отметил карандашом все заведения, где по вечерам играли музыканты. Если ему повезет, он найдет место, где сможет воплотить свою истинную мечту и страсть – играть джаз. Он заглянул в несколько заведений, в одном из них был неплохой оркестр, но джаза нигде не играли. К полуночи Джереми сдался. Он еще чувствовал тяжесть в ногах после долгой дороги из пригорода до порта, и все его тело ныло после путешествия третьим классом. Две ночи в пути он спал, свернувшись калачиком на деревянной скамейке. И это не считая времени, проведенного стоя на палубе. Джереми вернулся в гостиницу неподалеку от порта, в которой он снял номер еще утром. Это была крошечная комнатка, где стояла лишь кровать с решетчатой спинкой и висела картина маслом – написанный крупными мазками сельский пейзаж, но матрас оказался удобным, а белье свежим. Улегшись в постель, Джереми принялся вспоминать моменты, проведенные на колокольне. А когда он закрыл глаза, перед ним возник не часовой механизм, а взгляд Адели, которая сейчас спала где-то в паре кварталов от него.

Джереми хорошо выспался, принял душ и выпил чашечку кофе. Вообще-то срочный заработок ему сейчас не был нужен: в церкви хорошо платили, а жил он довольно скромно, так что его сбережений точно хватило бы на несколько недель. Но Джереми просто необходимо было что-то делать, иначе он замыкался в своих мыслях и его тяготило одиночество.

С самого детства Джереми предпочитал держаться в тени. В школе он никогда не поднимал руку, хоть и знал ответы на вопросы учителей. Он всегда казался погруженным в себя, избегал посторонних взглядов, зато сам внимательно наблюдал за всем, что его окружало. Вместо того чтобы играть в компании одноклассников, Джереми усаживался на скамейку и оттуда смотрел на их игры со стороны. Он был внимателен к деталям: ведь манера говорить и двигаться очень многое рассказывает о людях, порой больше, чем могут рассказать слова. Так, если отец Джереми проводил рукой по голове, это значило, что он размышляет о том, как отремонтировать костюм, если он тер нос, то это не потому, что у него насморк или нос чешется, а потому, что он допустил ошибку при раскрое или сделал кривой шов. Если мать Джереми держала ладони на бедрах, это значило, что она сосредоточенно думала о списке дел на день, если учитель по истории приглаживал брови, это значило, что материал, который он только что рассказывал, скоро станет темой контрольной работы.

Отец Джереми был по своей натуре городским жителем, все его клиенты жили в городе, а вот его жене, инженеру-агроному по образованию, было трудно в бетонных стенах. Ей нужна была природа, как цветам – вода, и ей больше нравилось общаться с животными, чем с людьми. Они не планировали рождение ребенка. Однако Джереми родился, и, несмотря на очевидные противоречия в семье, они прожили в браке, пока сыну не исполнилось двенадцать лет. Потом они сказали Джереми о своем решении и тихо развелись. Чтобы продолжать учебу, он остался жить с отцом в городе, а к матери на ферму приезжал на выходные и каникулы. Иногда мать навещала его и на рабочей неделе. Но, когда ее ферма стала процветать – площадь земли стала измеряться десятками гектаров, а птица и скот – сотнями голов, у матери уже просто не было времени ездить в город.

Джереми обожал работать на ферме. В отличие от людей, коровы и свиньи не нарушали его покоя. Ему нравилось водить тракторы и комбайны. А когда на ферме появился старенький желтый самолет-опылитель, он стал любимчиком Джереми: в шестнадцать лет он научился управлять самолетом и играючи поднимал его в воздух и сажал на землю.

К двадцати пяти годам Джереми не обзавелся ни друзьями, ни врагами. Он был из тех мужчин, что держат все свои мысли и чувства при себе. Может быть, так на нем сказался развод родителей.

С того времени, как Джереми проводил все свои каникулы на ферме, он научился чинить моторы всех видов. Раз уж пока ему не подвернулась возможность зарабатывать на жизнь своими музыкальными талантами, он решил попытать счастья в автомастерских города. Мысль оказалась дельная: Джереми нашел себе работу с первой же попытки, временную, конечно, но он был доволен. Джереми доверили сменить две шины, заменить глушитель и поменять масло в двигателе… Он управился с работой к полудню и ушел из мастерской с несколькими купюрами в кармане и с Аделью в мыслях.

Джереми гордился своим музыкальным мастерством, но его виртуозность пианиста была несравнима с искусностью Адели, когда ее пальцы прикасались к часовому механизму на колокольне. Джереми думал обо всем, что она ему рассказала, и одна фраза никак не шла у него из головы: «Найти детали, которые могли бы замедлять или ускорять ход времени». Что это значит?

Джереми провел вторую половину дня, петляя по городу в надежде снова повстречать Адель. Он задержался какое-то время на площади, где они накануне пили кофе, потом прошелся по улочкам вокруг. Удивительная женщина… хоть она и была опечалена смертью мужчины, которого любила, она не показывала никакой грусти. Напротив, с ее губ не сходила любезная улыбка, она излучала хорошее настроение. В компании Адели Джереми чувствовал неведомое ему раньше умиротворение и душевный подъем. Сам того не понимая, он начал в нее влюбляться.

Через два часа поисков Джереми вдруг вздрогнул от резкой боли в бедре. Скорее всего, это было растяжение мышцы: нагрузка последних дней дала о себе знать. Он доковылял до автомастерской, чтобы предложить свои услуги, в надежде, что он пригодится завтра с утра.

Хозяин уже готовился закрывать мастерскую; он узнал Джереми – утром тот показал себя как отличный работник, поэтому хозяин предложил ему прийти завтра к семи утра, пообещав найти для него работу. Джереми собрался было уходить, как вдруг услышал в глубине мастерской звук двигателя машины, которую он сегодня осматривал. Механик, как музыкант, может распознать двигатель по звуку, который тот издает, сейчас это был четырехцилиндровый двигатель мощностью 92 лошадиные силы, установленный в красивом кабриолете оттенка «английский зеленый», хоть сама машина, «Джулия», и была итальянской. Машина приближалась, рычание двигателя становилось все громче, а как только Джереми увидел, кто сидит за рулем, сердце подскочило у него в груди. Адель убрала волосы под оранжевый платок, на ней был бледно-голубой пуловер и солнечные очки в черепаховой оправе. Она собиралась выйти из машины и вдруг заметила Джереми.

– Ты? Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– Сами же сказали, что город маленький и мы точно встретимся.

Тут Джереми заметил, что в машине Адели лежит ее чемоданчик.

– Вы мне сказали неправду. Вы уезжаете прямо сейчас, даже не попрощавшись со мной?

– Именно так. Я до ужаса боюсь прощаний, – ответила она. – Думала, так будет лучше.

– В конце концов, вы мне ничего не должны.

– По твоему тону можно предположить обратное.

– Это я проверял эту машину, – пробормотал он, – если бы я только знал…

– Ты бы сделал все лучше?

– Да нет, вы проездите на ней еще месяцы без всяких проблем.

– Мне не нужно столько времени.

– Это ваша машина?

– Была моей, но очень давно я поручила смотреть за ней моему другу, хозяину этой мастерской. Ему можно доверять, как ты сам успел убедиться. Мне пора уезжать, я буду на месте раньше, чем следовало бы, но я правда больше не могу здесь оставаться.

– Я и не думал, что моя компания была настолько вам неприятна.

– Не говори глупостей, это никак тебя не касается.

– Ну, тогда прощайте. – Джереми развернулся и пошел прочь.

Хозяин мастерской, хоть и стоял поодаль, слышал весь их разговор. Адель помахала ему рукой и тронулась. Она обогнала Джереми и тут в зеркале заднего вида увидела, что он хромает, ему было явно больно идти. Сердце Адели дрогнуло, она вздохнула, нажала на педаль тормоза и включила задний ход.

– Что у тебя с ногой? Ты поранился? – спросила она, поравнявшись с ним.

– Эта нога болела у меня и раньше. Ничего страшного, пройдет.

– Не пройдет, если ты не будешь за собой следить. Садись в машину, я тебя подвезу.

Джереми хотел гордо отказаться, но вдруг понял, что это, возможно, их последняя встреча, тогда он обошел машину и сел рядом с Аделью. Она быстро завела мотор и поехала, внимательно глядя на дорогу.

– Где ты остановился?

– В маленькой гостинице рядом с портом, и у меня нет никакого желания туда возвращаться, – ответил он.

– Хоть мне и нравится твоя компания, я не могу взять тебя с собой.

– На эти похороны?

– Да, на эти похороны.

– Если это далеко отсюда, я бы с удовольствием посмотрел страну. А вы могли бы высадить меня где-нибудь по дороге.

– Посмотреть страну? Это и есть твой план?

– Не хуже других.

– И в самом деле неплохая мысль…

Адель задумалась. Ей очень не хотелось ехать всю дорогу до дома Джанни одной, она опасалась воспоминаний, которые будут ее преследовать. Болтать с Джереми обо всем и ни о чем вполне поможет избежать ностальгии. Хотя, возможно, не это было истинной причиной ее решения, которое она считала безумным.

– Где твои вещи?

– Я оставил сумку в моем номере в гостинице.

– У тебя ее не было на корабле.

– Одинокий тип на палубе с багажом у ног привлекает внимание. Я спрятал багаж в трюме.

– А почему ты не хотел привлекать внимание? Впрочем, меня это не касается. Ну хорошо, поехали в гостиницу за твоими вещами, я подожду, только не слишком долго, ладно?

Двадцать минут спустя «Джулия» покидала город и резво бежала в окружении сельских пейзажей. Адель включила фары, как только день стал клониться к закату. Джереми не сказал ни слова с момента отъезда.

Они были в пути уже два часа. Чем дальше они отъезжали от города, тем лучше становилось настроение Адели. Ей было очень хорошо с Джереми. Даже молчащий, погруженный в раздумья, он успокаивал Адель. Стемнело; и тут, проезжая мимо какой-то деревни, Адель вдруг поняла, что с ней происходит: она была по-настоящему счастлива, этого так долго не случалось, что она уже и не помнила, когда в последний раз была такой счастливой. Она сдержала улыбку, готовую расцвести на ее губах, и сбросила скорость.

– Я умираю от голода. Ты не хочешь где-нибудь перекусить?

– Отличная идея, с утра ничего не ел, – ответил Джереми. – Я приглашаю вас на ужин.

– А я уж думала, что ты потерял голос. Я принимаю твое приглашение, а завтра будет моя очередь платить.

От мысли, что их совместная поездка продолжится, Джереми просиял.

– При условии, что завтра ты будешь развлекать меня беседой, – добавила она.

Из окон гостиницы лился приветливый свет. Адель остановила «Джулию». Джереми вышел из машины первым, чтобы открыть Адели дверцу машины, а потом и дверь гостиницы. Зал ресторана был обставлен в провинциально-старомодном стиле. Звон столовых приборов смешивался с гулом разговоров. За столиками сидели главным образом местные жители, в основном пенсионеры, да еще пара туристов, заканчивающих ужин и потягивающих портвейн. Официантка посадила Адель и Джереми за столик и дала им меню. Адель спросила у Джереми, чего бы ему хотелось, но тот лишь пожал плечами: он был слишком голоден, чтобы капризничать. Адель подозвала официантку и заказала самое недорогое блюдо из меню.

Как только им подали закуски, Джереми стал восхищенно рассказывать об увиденных в пути пейзажах: о далеких холмах, на которых росли высокие кипарисы, о реке, вдоль которой они ехали, об обширных оливковых садах и лошадях за оградами. Когда он рассказывал, его взгляд скользил по залу, и каждый раз, встретившись с кем-нибудь глазами, Джереми опускал свои. Его смущение тронуло Адель, она вспомнила, как ей было везде не по себе в его возрасте. В порыве нежности она положила свою руку на руку Джереми.

– Ты относишься к этим людям с тем же предубеждением, которое сам им приписываешь, – сказала она. – Никто не знает, о чем они думают на самом деле.

– Возможно, вы правы, но пара за столом позади не перестает на нас таращиться – я чувствую себя ярмарочным медведем. Мужчина уже не раз ухмыльнулся, глядя на меня.

Адель коротко обернулась, вытирая губы салфеткой.

– Это мэр и его супруга. Не самый честный человек, как, впрочем, и его жена. Она не строит иллюзий по поводу того, за кого вышла замуж. Она его уже не любит, если вообще когда-то любила, зато ценит его деньги и образ жизни, который он ей обеспечивает.

– Они вам знакомы? – спросил Джереми.

– Первый раз вижу.

– Откуда тогда вы можете все это знать?

– Знаю, и все тут. Если ты сомневаешься, сам спроси у него, чем он занимается.

Джереми весело на нее взглянул. Адель бросила ему вызов, и он не хотел, чтобы она подумала, что он трус. Он встал из-за стола и направился к паре. Адель ждала, не оборачиваясь, пока Джереми не вернулся за их столик.

– Это просто невероятно, вы их точно знаете!

– Говорю же тебе: не знаю. Кстати, а что ты им сказал?

– Что я собрался сюда переехать, и, узнав, что он мэр, я захотел представиться, просто из вежливости.

– Изобретательно.

– И все-таки, как вы догадались?

– Что он мэр или что он подворовывает из городской казны?

– И то и другое.

– За твоей спиной есть зеркало. И в нем я видела, как подобострастно вел себя с ним хозяин гостиницы. К тому же смотри, какой здоровенный перстень он надел, чтобы показать всем, что он – важная шишка. В этом захолустье такой может быть только один.

– А как вы догадались о том, что он ворует?

– Его костюм, наряд его жены, ее украшения – все это не по карману обычному мэру.

– А может, богата его жена?

– Если бы это было так, он бы меньше важничал и вел бы себя с ней с бо́льшим уважением; а он принялся за свое блюдо, не дожидаясь, пока принесут ее заказ, ни разу не позаботился подлить жене вина, она делала это сама, причем трижды. Заливает вином обиду на мужа: ведь она для него просто аксессуар, показатель его статуса. Она красива, но посмотри на ее глаза: они погасли, а ее муж ничего не замечает. Одним словом, неотесанный мужлан.

– И вы обо всем этом узнали, просто немного понаблюдав за ними?

– Я тебя умоляю, не изображай удивление – ты с этим справляешься не хуже меня. Ты думаешь, я не заметила, как ты читал наших соседей по столику тогда, на корабле?

– А обо мне вы что-нибудь узнали?

– По правде говоря, совсем немного, со мной обычно так не бывает. Будь добр, расскажи мне о себе сам.

– Я не привык о себе рассказывать, да и нет у меня каких-то особенных историй, – ответил Джереми.

– По-моему, это отлично, меньше всего мне бы сейчас хотелось слушать заготовленные банальные истории. Расскажи о чем-то, что тебя отличает от других, о чем-то, что делает тебя тобой.

– Первый раз мне задают подобный вопрос.

– Люди часто уезжают в далекие путешествия в надежде исправить свои ошибки, а заодно чтобы простить ошибки другим, – это не твой случай? Хорошо, я помогу тебе, для начала расскажи мне, как ты стал музыкантом.

– Когда я был маленьким, родители без конца ссорились, мне порой тоже доставалось, так что я очень рано научился держать свое мнение при себе. Однажды вечером, когда мне было лет шесть, я ночевал у бабушки, а она никогда не выключала телевизор, говорила, что он составляет ей компанию. И как-то я услышал концерт Рахманинова. С первых же тактов я был совершенно очарован игрой пианиста. Это было потрясающе! Я чувствовал каждую эмоцию, которую он передавал: радость, грусть, одиночество, смятение и прежде всего надежду… Мое сердце тогда было наполнено переживаниями, но я не знал слов, чтобы их выразить. Не думайте, я был счастливым ребенком, а сейчас я счастливый мужчина. Жизнь слишком коротка, чтобы пестовать свои несчастья, к тому же я не люблю страдать. Но той ночью, свернувшись калачиком в кровати, я понял, что о многом можно рассказать иначе, чем при помощи слов. Я сказал родителям, что я нашел свое призвание, что ничто не доставит мне большего удовольствия, чем стать пианистом. Я не был гениальным ребенком, но родители чувствовали себя виноватыми. Они очень хотели загладить свою вину и записали меня в музыкальную школу. Тамошние преподаватели подтвердили, что у меня есть слух и даже определенный талант. Когда отец купил мне пианино, у него в глазах стояли слезы – для него это было событием, определяющим мое будущее, я даже увидел в глазах матери немного нежности к нему. Это пианино заняло место брата или сестры, которых они не могли мне подарить. Когда родители развелись, мать поселилась у себя на ферме. У меня не хватало времени, а может, таланта, чтобы давать концерты. Мне только исполнилось восемнадцать, когда органист нашего прихода умер от сердечного приступа прямо во время пасхальной службы. Никто не смог его заменить, и мне предложили эту работу. Я хотел как можно раньше начать зарабатывать на жизнь, а зарплата в церкви превзошла все мои надежды. Вот как я стал органистом.

– И ты окончательно отказался от мысли играть на концертах?

– Нет, не отказался. Моя страсть – это джаз.

Ужин подходил к концу, Джереми хотел заплатить по счету, но официантка сказала, что запишет ужин на счет их номеров.

– Не собираемся же мы ехать всю ночь, – сказала Адель, посмотрев в окно.

Тут в ночном небе блеснула яркая молния.

– Они определенно сопровождают нас по вечерам; думаю, нас снова ждет прекрасная гроза.

– Почему вам так нравятся грозы?

– Мне нравится то чувство жизни, которое они нам дают, я люблю вдыхать аромат земли и трав, стремящихся вверх, наливающихся силой…

Тут раздались раскаты грома.

– Вот черт! – заорал Джереми.

– Я, может, и переборщила с сантиментами, но это же не повод так грубить…

Джереми рывком вскочил из-за стола и бегом пересек зал, чуть не опрокинув по пути стол мэра. Все уставились на Адель; она лучезарно улыбнулась публике и преспокойно вышла из зала.

Джереми стоял у стойки регистрации, промокший с ног до головы.

– Да какая муха тебя укусила? Надо было срочно подышать свежим воздухом?

– Надо было срочно поднять верх вашей машины, – ответил Джереми, невозмутимо стряхивая капли дождевой воды, стекающие по его плечам.

– Ой! Я совсем об этом не подумала… Что бы я без тебя делала…

– Ехали бы завтра на мокрых сиденьях, если бы вообще смогли завести мотор. Старые машины не слишком любят влагу. Одно короткое замыкание – и проблемы вам обеспечены.

Адель представила, что случилось бы, если бы утром «Джулия» не завелась. Ждать эвакуатор, потом искать в этой глуши мастера, готового взяться за ремонт ее машины, – это все заняло бы как минимум два дня, может, даже неделю. Когда Адель подумала, что без помощи Джереми она не смогла бы приехать вовремя, ей захотелось обнять его, крепко прижать к себе и растереть полотенцем, чтобы он не простудился. Она подошла к Джереми в порыве нежности и вдруг в растерянности замерла.

– Не делайте такое лицо, ведь я выскочил вовремя, и теперь все в порядке.

– Да, ты все сделал вовремя, и теперь все в порядке, – повторила она смущенно.

Адель повернулась к стойке, взяла ключи и протянула Джереми его ключ.

– Пора спать, – сказала она. – По крайней мере, кажется, твоя нога уже проходит.

Джереми пожал плечами, посмотрел на номер на своем ключе и направился в свою комнату.

– Ну что ж, до завтра, – сказал он Адели, поднимаясь по лестнице.

Адель проснулась с большим трудом – накануне ей долго не удавалось уснуть. Когда она спустилась в ресторан, Джереми уже доедал свой завтрак.

– Давненько я так сладко не спал, – сказал он радостно. – Кстати, сегодня отличная погода, сможем ехать с открытым верхом. Вы проголодались? Я вот проснулся зверски голодным. Попробуйте яйца, они прекрасны – прямиком с фермы, буквально вчера из-под курочек, у меня в этом нет никаких сомнений. Ничего общего с яйцами из магазинов, уж я-то знаю, о чем говорю.

– Да ты вообще много говоришь, – проворчала Адель.

– Может, и так, я в хорошем настроении. А вот вы, видимо, не в духе.

– Ну, по крайней мере, до тех пор, пока не выпью чаю.

– Ладно, оставляю вас в покое, не буду навязываться, – сказал он, поднимаясь.

– Сядь, пожалуйста, обратно. Ты вовсе не навязываешься.

– У вас все в порядке?

Официантка поставила перед Аделью чайник, та сразу налила себе чашку чаю, потом вторую. Джереми зачарованно смотрел на Адель.

– Ты никогда не видел, как женщина пьет утром чай? – улыбнулась она.

– Видел, но не так, как это делаете вы.

– Я что, как-то не так держу чашку? Шумно пью?

– Нет, я совсем о другом. Даже не знаю, можно ли мне вам о таком говорить.

– Попробуй – узнаем.

– Я думаю, что вы очень красивая. Вот.

– Лесть тебе совсем не к лицу. Но спасибо за комплимент.

– Это не комплимент, я искренне!

– Комплимент вполне может быть искренним. Ты или действительно в отличном настроении, или у тебя странные вкусы; я только что видела свое отражение…

– Ну, может, мы видим не одно и то же, – перебил ее Джереми.

– Мне бы не хотелось об этом говорить. Может, сменим тему?

– Вам неприятно, когда говорят, что вы красивая? Почему?

– Эти твои почему сводят меня с ума!

– Разве плохо – задавать вопросы?

– Нет, конечно. Ты прав, можешь задавать мне столько вопросов, сколько захочешь, но только давай больше не говорить о моей внешности, прошу тебя.

– Хорошо, давайте о скучном. Нам еще долго ехать?

– Еще порядочно, так что пора в путь: в это время года дни короткие, а я не люблю ездить в темноте. Я заплатила за номера, не спорь, ведь это из-за меня ты провел здесь эту ночь.

Джереми скорчил недовольную мину, но возражать было уже поздно. Он открыл дверь, ведущую на парковку.

– В следующий раз, чур, я плачу, – сказал он, выходя. – Пообещайте мне, а то я дальше не поеду… и напоминаю, что механик в дороге вам очень даже не помешает.

Адель посмотрела на свою одинокую машину на парковке.

– Ведь ты меня заверил, что сам ее проверял и что она сможет еще месяцы ездить без малейших проблем, разве нет?

– А вот когда я вам сказал, что вы красивая, вы мне не поверили. Простите, конечно, но нельзя же верить только в то, во что хотите.

Искренняя улыбка озарила лицо Адель, она чуть не рассмеялась.

– Да что я такое сказал? – не понял Джереми.

– Главное, не говори ничего больше. Поехали, – ответила Адель.

Джереми опустил верх машины, Адель села за руль, и «Джулия» завелась с первого же оборота.

Было тепло, вдоль дороги тянулись сельские пейзажи. На повороте ветер сорвал с головы Адели платок. Джереми резко повернулся, чтобы поймать его, но ветер оказался проворнее.

– Вы не остановитесь?

– Нет, если он решил от меня улететь, тем хуже для него. Мне не нужен этот нелепый платок.

– А что вам нужно?

– Сейчас или вообще?

– Все равно.

– Да я и сама толком не знаю, что мне нужно, зато могу тебе рассказать, что нужно нам всем. Об этом написал какой-то поэт. Я забыла его имя, но запомнила его слова. Мне они показались настолько верными, что я выучила их наизусть: «Нам нужны истории о том, какой разной бывает любовь: истории молодых родителей, которые в четыре часа утра счастливо смеются потому, что их ребенок наконец перестал кричать; истории о мужском братстве и дружбе; нам нужны истории о тех, кто находит силы говорить о том, что очень важно для нас, но мы не осмеливаемся рассказать об этом даже друзьям; нам нужны истории женщин, которые полюбили и обрели, наконец, душевный покой. Нам нужны истории пар, которые живут вместе уже тринадцать лет, в которых один супруг приносит другому стакан воды еще до того, как он об этом попросит, нам нужно знать о том, что как бы эти супруги ни спорили, какие ссоры ни превращали бы их спальню в поле битвы, каждый вечер они возвращаются в общую кровать и, засыпая, мечтают вновь научиться любить друг друга, как в первые дни их романа. Нам нужны истории людей, которые нашли друг друга в хорошие времена, и людей, которые повстречались в трудные времена. Нам нужны истории людей, которые любят друг друга спокойной любовью. И истории, которые начинаются со слов: “Сначала я все потерял, зато потом…” Нам нужны истории, рассказанные теми, кого мы любили, но были слишком далеко от них, чтобы сказать об этом. Нам нужны и наши собственные истории, ведь если, глядя на себя в зеркало и видя все наши недостатки и наше упрямство, мы все же находим для себя несколько приятных слов, значит, речь тоже идет о любви».

Джереми задумался и следующий час ехал молча.

Показался холм, на котором не росло ни единого кипариса. С тех пор, как они с Аделью отправились в путешествие, Джереми чувствовал, как в его груди растет странное чувство. В какой-то момент Адель решила включить радио; потянувшись к выключателю, она случайно задела колено Джереми, и он ощутил, что чувство, растущее в его груди, переполнило его. Время от времени Адель коротко посматривала на Джереми, как будто убеждаясь, что он все еще рядом. И каждый раз Джереми делал вид, что ничего не замечает, а когда взгляд Адели возвращался на дорогу, он с нетерпением ждал момента, когда она снова на него посмотрит.

Через полчаса они выехали на большую равнину. Оливковые деревья виднелись насколько хватает глаз. Воздух был напоен ароматом ракитника. Джереми вдруг начало тяготить молчание. Неслыханное дело, ведь он всегда посмеивался над теми, кто боится тишины и болтает о всякой ерунде, просто чтобы не молчать. Он украдкой наблюдал за Аделью. Почему она улыбается? Уж точно не потому, что едет на похороны. Может быть, она просто в хорошем настроении; а может, это он что-нибудь сморозил? Джереми показал пальцем на холм без кипарисов, пока тот не успел скрыться из виду.

– Смотрите, лысый холм! – постарался он перекричать орущую во все горло певицу на записи. – Наверняка был пожар, а деревья так и не выросли.

Он хотел просто поболтать ни о чем, но Адель задумалась и, казалось, не слышала его.

– А как это – играть в церкви на похоронах? – вдруг спросила она.

– Очень прибыльно! На похоронах люди дают намного больше чаевых, чем на свадьбах, и не ругают за фальшивые ноты. Удивительно, правда?

– Удивительно, что это все, что ты можешь сказать по этому поводу!

Джереми расхохотался.

– Простите, но видели бы вы свое лицо, когда я об этом говорил, это было забавно.

– Ты надо мной смеешься?

– Немного. На самом деле не все похороны одинаковые, некоторые особенно берут за душу. Вообще с ума сойти, как много смерть рассказывает о жизни. Например, можно многое узнать по тому, сколько на похороны пришло гостей и как они себя ведут, по их взглядам… А когда все собираются у могилы, почти всегда видно, кто скорбит по-настоящему, а кто – нет. Звучат выразительные речи, полные громких слов, но порой лишенные настоящих чувств. А вот в молчании часто слышна самая глубокая боль. Вы что, боитесь ехать на эти похороны?

– С чего это ты решил?

– По этим вашим разговорам.

– Почему ты не веришь в Бога?

– Я сказал, что я перестал в Него верить, это не одно и то же. Когда я был мальчишкой, у меня не было выбора, мой отец никогда бы не допустил, чтобы было иначе. Он трудился и молился всю жизнь, он не был великим кутюрье, это был простой честный мастер. Всю жизнь он шил костюмы для других, а у самого был только один. В этом костюме его и похоронили. Отец любил мою мать, а она оставила его ради коров. Он умер совсем один, и самое ужасное – это то, что в конце жизни он забыл, что такое счастье. Соблюдение поста ничего не меняет в жизни людей.

– Но это традиция, которая их объединяет. А я потеряла свою мать. Правда, она не умерла – решила уйти из моей жизни. Мне было семнадцать лет. Все мое детство мама без конца повторяла, что посвящает себя мне. Когда она решила, что я достаточно подросла, она оставила мне записку.

– И что там было?

– Что я уже взрослая и она мне больше не нужна.

– Всем нужны матери, – возмутился Джереми.

– Ей, надо полагать, больше не нужна была дочь.

– И тогда вы ушли из дома?

– А что еще мне было делать?

– Ясное дело, положить записку туда, где вы ее нашли, и сделать вид, что не заметили.

– Я была слишком горда. Но я не жалею о своем решении, ведь если бы я промедлила хоть один день, моя жизнь могла бы сложиться иначе, и тогда я никогда бы не встретила Джанни.

– Ну, если так, то вы поступили правильно…

– У тебя не слишком убежденный вид, – сыронизировала Адель. – По правде говоря, я была так напугана. Я злилась на себя за эту слабость.

– Вам было всего семнадцать, и вы только что ушли из дома – вы были какой угодно, только не слабой, поверьте, вы просто об этом не догадывались. Мы многого о себе не знаем. Иногда бывает достаточно встретить нужного человека, чтобы узнать себя.

– Ты прав. Ты еще этого не знаешь, но ты – настоящий джентльмен.

– Как скажете… Это ведь хорошо?..

– А теперь ты расскажи мне, почему ты сел на этот корабль.

Джереми ответил, что у него не было никакого четкого плана, кроме главного пункта – отправиться в путешествие, а там как пойдет, – он всегда умел выпутываться. Не желая продолжать этот разговор, он быстро сменил тему:

– А зачем вы зажгли свечи, когда мы были на колокольне? Там же есть электричество, я видел провода на балках.

– Если включить свет, в кабинете приходского священника сразу загорается маленькая красная лампочка. А мне не хотелось выдавать наше присутствие. Эти свечи всегда там, даже после того, как провели электричество, такова старинная традиция. На протяжении веков мастера ухаживали за часами по ночам, пока люди спали. Мне случалось работать как они, при свечах. Весь механизм выглядит иначе и словно дышит, наверное, из-за игры теней и бликов.

– Механизмы дышат, а мастера за ними ухаживают… Вы говорите о часах, как если бы они были живыми.

– Я верю в то, что они живые, так же твердо, как иные верят в Бога, – ответила Адель.

– Об этом та история, которую вы мне хотели рассказать?

– Нет, речь не об истории, а о легенде. Она рассказывает, что великие часовщики сумели разгадать тайны времени. Восемь из них, самых талантливых, разработали астрономические часы, особые детали которых, расположенные в определенном порядке, могли замедлять и даже останавливать время. Великие часовщики потратили годы, чтобы собрать и отрегулировать этот механизм, и использовали его впервые в 1627 году в Зальцбурге. С наступлением ночи они наконец запустили свои астрономические часы и стали наблюдать с колокольни за тем, что происходит. Несколько мгновений спустя они с удивлением заметили, что люди, лошади, повозки замедлили свое движение, они двигались все медленнее до тех пор, пока вовсе не застыли. Это зрелище восхитило и напугало великих часовщиков. Они спустились с колокольни, чтобы вблизи увидеть результаты своих трудов. На углу улицы один из них заметил молодую женщину, зависшую в воздухе, как будто она выпала из окна. Он позвал других часовщиков, они подхватили девушку и затем уложили в постель. На ночном столике они нашли прощальную записку, которую девушка оставила после того, как жених разорвал с ней помолвку. Часовщики продолжили путь, счастливые, что спасли жизнь, уверенные, что изобрели средство избежать многих трагедий. Понемногу время вступило в свои права, люди начали двигаться, сначала медленно, а потом все стало как раньше. Казалось, никто не понял, что произошло. Десять дней подряд часовщики замедляли ход времени. Они еще не знали, что каждый час, пока весь город замирал, для них проходил как один год. За десять ночей они постарели на десять лет, и это отразилось на их лицах.

Пытаясь понять, почему так происходит, часовщики предположили, что из-за близости к астрономическим часам они оказывались каждый раз в другом временном измерении, чем весь город. И поскольку они замедляли ход времени настолько, что сами его не замечали, но при этом не останавливали его полностью, для них время летело быстрее. Великие часовщики решили уничтожить свое изобретение. Но один из них не мог на это решиться. И вот ночью он в одиночку отправился в зал с астрономическими часами, достал из механизма важнейшие детали и скрылся. По легенде, он верил, что в будущем найдутся часовые мастера, способные правильно собрать и использовать этот механизм, и потому разделил детали астрономических часов, встроив их в десять разных часов по всему миру. Тому, кто найдет все эти детали, соберет их воедино и усовершенствует изобретение великих часовщиков, будет подвластно время.

По лицу Джереми было видно, что рассказ Адели произвел на него сильное впечатление.

– Это всего лишь легенда, – напомнила она.

– Все легенды начинаются с настоящих историй, – ответил Джереми.

– А потом эти истории пересказывают разные люди разных эпох, и каждый добавляет к ним по новой главе. Так легенды и доживают до наших дней.

– Вы тоже добавили свою главу?

– Сегодня нет, но вчера… Хорошо, ты ведь все равно будешь настаивать, пока я тебе все не расскажу… По мере того как шли годы, мой любимый мужчина все больше тревожился из-за нашей разницы в возрасте, наконец это стало его навязчивой идеей. Он жалел, что родился слишком рано, что прошел долгий путь по дороге своей жизни. И поскольку я никогда не смогла бы его догнать, он мне объяснил, что однажды мне придется его оставить – чтобы в полной мере жить своей жизнью.

Я, конечно, ничего не желала слышать и твердо решила доказать ему, что он не прав. И вот я изо всех сил спешила как можно скорее повзрослеть. Я постоянно читала книги: из них я узнавала о том, что еще не успела пережить сама, читала о том, что интересовало Джанни. Страстью Джанни было искусство, я тебе уже говорила, что он был художественным редактором? Каждый раз, когда я отправлялась в другой город ремонтировать или настраивать часы, я там задерживалась, чтобы походить по музеям и послушать лекции о выставках. Как только я возвращалась, я рассказывала Джанни обо всем, что узнала. Вечера напролет мы спорили о трактовке произведений или замыслов художников. Я хотела одержать верх в споре, показаться ему более знающей. Мы скандалили, хлопали дверями, порой даже расходились спать по разным комнатам. А на следующий день к завтраку мы уже обо всем забывали.

То, что мы становились все ближе, не успокаивало Джанни, а как раз наоборот. Чем больше он меня любил, тем больше я любила его. И тем больше он хотел, чтобы я его оставила. В какой-то момент это стало невыносимо. Я уехала в путешествие, чтобы поработать… подальше от него. Я запиралась в темных залах с механизмами старинных часов, я формовала новые детали или меняла зубчатые колеса, когда их невозможно было починить. И в каждых старинных часах я искала те самые детали из легенды, лишние, чуждые им элементы… Так было в Солсбери, Уэлсе, Руане, Праге и Эксетере. Через несколько лет я нашла странную деталь в часах церкви Святой Марии в Оттери-Сент-Мэри, следующую – в Калстоке, еще одну – в Дареме, потом в Венеции и, наконец, последнюю, – в Риме. Я так мечтала раскрыть тайну времени, что научилась очень быстро находить посторонние элементы в механизмах башенных часов. Я верила в эту легенду, и моя любовь лишь придавала мне упорства. Ты видишь, в итоге из-за вспышек гнева и отчаяния Джанни я стала одним из лучших часовых мастеров. Но я так и не смогла собрать механизм, способный замедлить время, который за тридцать дней сделал бы меня ровесницей Джанни. Все женщины ищут способы стать моложе, я же хотела состариться.

– А я думаю, что он не понимал, как ему с вами повезло.

– Ты точно настоящий джентльмен, – улыбнулась Адель. – А в твоей жизни есть женщина? Ну, та самая?

Джереми отвернулся к окну.

– Ну вот, – продолжила Адель. – Теперь ты будешь смотреть в окно, пока я веду машину, а через час скажешь: «Посмотрите, какое дерево!»

– Не думаю, что я много для нее значил…

– Расскажи мне побольше, я тебе скажу, что я думаю, если, конечно, мое мнение тебя интересует…

– Вы надеетесь меня этим поймать?

– Где вы познакомились?

– На ферме моей матери, она занималась бухгалтерией.

– И у твоего бухгалтера есть имя?

– Камилла.

– И кто из вас увлекся первым?

– Как только Камилла пришла работать на ферму, я сразу в нее влюбился. Камилла много говорит, но задает мало вопросов; у меня все наоборот, как вы уже сами заметили. Мы дополняли друг друга. Она была так рада получить работу на ферме, что просто лучилась счастьем. Камилла любила животных, но у нее не было денег, чтобы пойти учиться на ветеринара. Любить животных и заниматься ими – разные вещи. Чтобы за ними ухаживать, мало просто любить их гладить. Я думал только о Камилле, но она меня не замечала, и чтобы ей не докучать, я держался от нее подальше и старался не думать о ней. Днем это было несложно, я был очень занят ремонтом техники или работой, но, когда наступала ночь, я больше не мог думать ни о ком другом. Два года мы только здоровались и прощались; а потом я как-то летом приехал на ферму, и она вдруг повела себя иначе. Я тогда отпустил бороду, может, ей это понравилось.

– Она влюбилась, потому что ты отпустил бороду?

– А вы знаете, почему люди теряют голову? Как бы то ни было, Камилла в меня влюбилась, – а когда я брал ее на борт старины «Берлиоза», я чувствовал себя героем фильма «Английский пациент».

– А кто это – Берлиоз?

– Наш маленький самолет-опылитель, в нем только одно место, но Камилла такая легонькая, что без проблем помещалась со мной в кабине.

– Ты умеешь летать на самолете?

– Это намного легче, чем правильно развернуть зерноуборочный комбайн на краю поля, уж поверьте мне. Наше счастье длилось два года, я проводил с Камиллой выходные, а в остальное время думал только о ней. Я уехал от отца из города, чтобы устроиться на ферме и проводить там все время. Но у нас ничего не вышло. Ее стало раздражать мое молчание, она винила меня за то, что к вечеру я уставал, и упрекала в том, что мы редко выходим в люди. Я напрасно старался… она ничего не замечала, даже когда я одевался специально для нее. Обычное дело, так случается, когда проходит любовь. А потом отец заболел, и я вернулся в город, чтобы быть с ним рядом и заботиться о нем. Однажды вечером, когда я ждал свой поезд, Камилла проходила мимо и просто махнула мне рукой на прощание. Больше я не приезжал.

– И тогда ты решил уплыть на том корабле?

– Немного позже, и не из-за нее. Я же работал в церкви, и когда мой отец умер, я понял, что никогда уже не смогу вернуться к матери. Она даже не приехала на его похороны, сказала, что у ее любимой кобылы сложно проходит выжеребка. Простите, мне не стоило об этом все рассказывать, у вас и так нелегко на сердце.

– То есть Камилла ничего не поняла?

– Не поняла чего?

– Что ты смотрел только на нее, слушал только ее, потому и молчал. Она не поняла, какой ты нежный и отзывчивый, не заметила этого света в твоих глазах? Чего же еще она хотела? Чтобы рядом был мужчина, который не видит и не слышит никого, кроме себя самого?

Внезапно Адель замолчала – одновременно с нахлынувшими на нее эмоциями.

Через час они остановились на заправке; Джереми наполнил бак и купил два сэндвича. В двадцати километрах от заправки Адель и Джереми решили перекусить. Они устроились в тени плакучей ивы и принялись за сэндвичи.

– Это он вам ее подарил? – спросил Джереми, кивнув на «Джулию».

– Нет, я купила ее у хозяина автомастерской, на которого ты успел поработать. В Вене…

– Что – в Вене?

– Я ее купила на деньги, которые заработала в Вене. Там были одни часы, которые с трудом поддавались ремонту; два мастера не справились, а у меня получилось. Но Джанни считал эту машину слишком мощной и опасной.

– Ну, он еще не видел, как хорошо вы водите, – сыронизировал Джереми. – Нам еще долго ехать?

– Если ты наконец доешь свой сэндвич, мы будем на месте уже сегодня.

– Как скажете… – ответил Джереми, откусывая сэндвич.

Дорога петляла между холмами. Джереми ждал, когда, наконец, появится дом, в котором Адель прожила с Джанни счастливые годы. Порой он отвлекался от пейзажа и тайком поглядывал то на лицо, то на руки Адели. На поворотах она крепко держала руль, но, как только дорога становилась ровной, ее пальцы разжимались. Дважды взгляд Джереми останавливался на бедрах Адели. Он представил, какова ее кожа на ощупь, и покраснел от желания. Желания, которое отличалось от того, что он испытывал к Камилле: ему нравилось заниматься с ней любовью, но то было просто влечение, а сейчас он находился во власти сильного чувства. Они ехали мимо белой ограды, которая, казалось, никогда не закончится. Внезапно Адель помрачнела. Джереми решил, что она каким-то образом догадалась, о чем он думал, и разозлилась на него.

– Это не то, что вы подумали, – прошептал он.

– А что я должна была подумать? – сухо ответила она.

– Вы сердитесь?

– Кто тебе сказал?

– Ваше лицо.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– С тех пор как мы проехали мимо тех больших кованых ворот, вы чертовски злы.

– Так, может, это ворота меня и разозлили, не все же в мире вертится вокруг тебя.

Или она упорно отрицает очевидное, или он о чем-то не знает. Джереми очень хотелось избавиться от сомнений.

– Я могу узнать, чем вас так разозлили эти ворота?

– Я бы не хотела это обсуждать.

– Я никогда раньше не видел, чтобы кто-то злился на ворота, разве что… Вы знаете владельца этой земли? Она кажется огромной, она тоже принадлежала вашему мужу?

– Мы никогда не были женаты, во-первых, а во-вторых, мы никогда бы не поселились в таком помпезном доме.

– Стало быть, эти места вам известны. Так кто хозяин этого помпезного дома?

– Знаешь, а ты прошел мимо своего призвания – ты прирожденный сыщик!

– Может, и так, но вы не ответили на мой вопрос.

– Хозяин этого дома – пижон с дурным вкусом, только такой и мог здесь поселиться. Давай уже сменим тему.

– А чем занимается этот тип?

– Камилла тебе никогда не говорила, что ты бываешь очень надоедливым?

– Оставьте Камиллу в покое.

– Если ты оставишь в покое Альберто.

– Да что он вам сделал, этот Альберто?

– Ты невыносим, я же сказала, что не хочу об этом говорить.

– Да я понял, просто так иногда бывает, что о чем-то трудно говорить, но если постараться подобрать слова и поделиться этим, то на душе станет легче. Я это знаю потому, что я никогда никому не рассказывал о Камилле, а после того, как я поговорил о ней с вами, мне стало намного лучше.

– Стало не больно вспоминать о ней?

– С ума сойти, как вам удается угадывать, что у других на уме! На корабле я даже подумал, что вы вообще все обо всех знаете. Но со мной у вас как будто невероятная близорукость. Это как с ясновидящими – есть люди, которых они не видят. Ну, раз вы не хотите мне рассказывать, чем он вам досадил, этот Альберто, расскажите мне просто о том, кто он такой.

– Тип, который решил, что раз у него есть власть, то ему все дозволено.

– Понимаю, мужчина, который злоупотребляет своей властью над женщиной, такой красивой, как вы… не говорите мне больше ничего, а то я придушу его.

– В добрый час, – вздохнула Адель.

Джереми глубоко вздохнул и выжидающе посмотрел на Адель.

– Да что за мания у тебя, ты ведь от меня не отстанешь, пока я не расскажу тебе, как все было, так?

– Вы делаете успехи в предвидении.

– Альберто долгое время занимал должность префекта этого региона, очень важная персона. Не знаю, так ли уж я была красива, во всяком случае, он положил на меня глаз. Когда мэр и священник назначили меня городским часовым мастером, они организовали небольшой прием в мою честь. Там мы с Альберто и познакомились. Он сразу стал флиртовать со мной и поначалу был весьма любезен, однако после нескольких моих отказов от его манер не осталось и следа.

– И как-то вечером?..

– Я возвращалась из поездки, моя машина сломалась прямо возле этих ужасных ворот. Я прождала на обочине целый час в надежде, что кто-нибудь остановится и поможет мне. В это время Альберто как раз возвращался домой в своем роскошном кабриолете.

– У него тоже был кабриолет?

– У него был роскошный коллекционный автомобиль, ничего общего с моей старенькой машинкой, впрочем, это и не важно. Он остановился и предложил мне подождать приезда эвакуатора в его доме, уточнив, что, если эвакуатор будет задерживаться, его дворецкий отвезет меня домой.

– И вас ничего не насторожило?

– Конечно, насторожило, но что мне было делать – уже темнело, а я была одна на безлюдной дороге…

– Логично. Итак, вы сели в его роскошный автомобиль, и что-то пошло не так?

– Ты опять меня допрашиваешь! Мы приехали к нему в дом, и пока дворецкий вызывал эвакуатор, Альберто предложил мне выпить воды. К этому времени я целый час провела на жаре и умирала от жажды. Он отвел меня в свой кабинет, и кухарка принесла нам воды. Как только она вышла, Альберто завел со мной светскую беседу и стал подходить ко мне все ближе и ближе.

– Все ясно, избавьте меня от продолжения, – вздохнул Джереми, заметив, что в глазах Адели блеснули слезы.

– Ты хотел все знать – так слушай! Он повалил меня на пол и стал целовать, – продолжала Адель. – Я отбивалась и напрасно звала кухарку, она не вмешалась, хоть и все слышала – я это поняла по ее взгляду уже потом, когда убегала. Альберто удалось расстегнуть мой лифчик, он трогал меня руками… Тут я смогла неожиданно ударить его и вырваться. Я выбежала из его кабинета и наткнулась на кухарку, и та показала мне, где выход. Я бежала по аллее до самых ворот, потом по дороге… вдруг со мной поравнялась машина, это был шофер Альберто. Он умолял меня сесть в его машину, клялся, что у него приказ отвезти меня домой. Должно быть, такое происходило не впервые: чтобы меня убедить, водитель протянул мне гаечный ключ. Как он объяснил, для самозащиты: если бы я почувствовала себя в опасности, могла бы его им ударить.

– И ваш Джанни не отомстил за вас?

– Он об этом так и не узнал.

– В таких маленьких городках ничего невозможно скрыть, все всё друг про друга знают; а тут… такая красивая женщина, как вы, и этот хищник…

– Джанни часто сбегал от реальности в свой мир, – перебила его Адель.

– Мир, далекий от вас?

Джереми нервно топал ногой по полу; он чувствовал, как в нем поднимается волна небывалого гнева. От ярости он прикусил губу и так сжал кулаки, что ногти впились в ладони.

– Это было давно, – добавила Адель. – Не стоило мне рассказывать тебе эту историю, тем более на сердце у меня легче не стало.

Они миновали три холма и пересекли две равнины, и за это время ни Адель, ни Джереми не проронили ни слова. Гул мотора был почти не слышен, его заглушало пение цикад, разливавшееся в послеполуденном зное. А потом вдруг откуда-то спереди раздался чавкающий звук.

– А ты говорил, что я месяцами смогу ездить без малейших проблем, – усмехнулась Адель, почувствовав, как руль дрогнул в руках.

Джереми выглянул в окно.

– Пробито колесо, я здесь ни при чем.

– Ну конечно же это случилось по моей вине.

– Или по вине гвоздя или острого камня, валяющегося на дороге, шины с возрастом становятся очень нежными.

– В отличие от людей.

– Остановитесь здесь, я заменю колесо, и тогда, может быть, вы прекратите на меня злиться.

Адель остановилась у кювета. Джереми вышел из машины и перед тем как полезть в багажник за запасным колесом и ящиком с инструментами, снял куртку и бросил ее на сиденье машины. Когда он стал поднимать «Джулию» домкратом, Адель с невозмутимым лицом осталась сидеть в машине.

– Это очень по-взрослому дуться вот так, кроме того, это вы домкрату усложняете работу – не мне! – крикнул Джереми.

Он взял баллонный крестовой ключ и, нажимая ногой на его противоположный конец, ослабил все болты и снял колесо.

Пока Джереми хлопотал, стоя на коленях перед лежащим колесом, из внутреннего кармана его куртки на сиденье машины выскользнул бумажник. Какое-то время Адель просто смотрела на потертый бумажник, но потом любопытство одержало верх. Она взяла его в руки, открыла и нашла там, за несколькими банкнотами, фото Камиллы и сложенную вдвое газетную вырезку. Взгляд Адели задержался на фото: Камилла оказалась намного красивее, чем она могла себе представить. Адель убрала фото на место и развернула газетную вырезку. Короткая статья в местной газете рассказывала о кражах в церковном приходе. Молитвенник, серебряная чаша, деревянное распятие, украшенное полудрагоценными камнями, – опись показала, что исчезло с десяток предметов церковного обихода. В процессе расследования подозрения полиции пали на органиста, и того временно отстранили от работы. Адель сложила пожелтевшую бумагу и вернула ее на место, в бумажник.

Вскоре она услышала скрип домкрата и почувствовала, как «Джулия» снова принимает горизонтальное положение. Джереми отправил пробитое колесо и коробку с инструментами в багажник и захлопнул его.

– Вот теперь она может ездить месяцами, но надо будет отремонтировать пробитое колесо на случай нового прокола, – сказал он, садясь в машину.

Адель молча завела мотор.

Миновав перевал, они спустились в широкую долину, и лишь километрах в ста от них виднелись далекие холмы.

– Вы думаете, мы приедем до темноты? – спросил Джереми, глядя на часы на приборной панели.

– Я что, еду слишком медленно?

– Да нет, я просто спросил. Вы еще долго собираетесь на меня злиться за то, что вам причинил Альберто?

– Да не злюсь я на тебя!

– Я все понимаю и обещаю больше не приставать с вопросами. Разве что вы сами захотите поговорить – в этом случае не сомневайтесь!

– Ни за что не упущу такую возможность, – ответила Адель и включила радио.

Через две песни Джереми не выдержал и переключил радио на станцию джазовой музыки. Раздались аккорды одной из композиций Джанго[2] – Джереми считал его величайшим гитаристом в мире, но не стал делиться своим мнением с Аделью и принялся рассматривать пейзаж: за окном виднелись поля, засеянные пшеницей и ячменем, два комбайна косили люцерну. «Джулия» продолжала свой путь; вдали медленно ехал трактор с пресс-подборщиком, который время от времени выплевывал тюки сена. Поля простирались насколько хватало глаз, должно быть, это хозяйство как минимум в два раза больше, чем у его матери. На дороге появились комья земли, и Джереми вспомнил о глухом шуме тракторов на ферме у матери; скоро покажутся загоны, потом силосные башни и крыши построек. Джереми повернулся, чтобы получше все рассмотреть. Ему в голову пришла одна идея.

– Вы не могли бы свернуть вон там? – спросил он, указывая на здание фермы.

– Хочешь посмотреть на ферму? Почему бы и нет, заодно я немного отдохну.

«Джулия» свернула на дорогу, в конце которой виднелись ангары; один из них, казалось, заинтересовал Джереми больше остальных.

– Остановитесь здесь, – сказал он, – я ненадолго.

Джереми вышел из машины и направился к мужчине, шедшему вдоль изгороди.

Наблюдая за тем, как они беседуют, Адель подумала, что Джереми делится с фермером воспоминаниями о своей работе в хозяйстве матери и обсуждает трудности и радости фермерской жизни. Но их разговор затянулся. Адель посигналила, чтобы напомнить Джереми, что им пора в путь. Фермер посмотрел на нее и пожал плечами; потом развернулся и направился в ангар, Джереми пошел за ним.

– Да что они там затевают? – проворчала она.

Тут дверь ангара с громким скрежетом открылась, и Адель увидела, как Джереми и фермер медленно выкатывают из него самолет, похожий на огромную игрушку: двойные обтянутые тканью крылья и большой нос с блестящим на солнце пропеллером.

– Вам уже приходилось летать? – спросил Джереми.

Адель заинтригованно молчала, и Джереми продолжил:

– Я уверен, что вы уже любовались облаками через иллюминатор большого самолета, но сейчас речь идет о настоящем полете. Сесть в автобус и самому повести кабриолет – это ведь не одно и то же, так ведь?

– Ждешь, что я заберусь в этот видавший виды самолетик? Ты этого хочешь?

– Я хочу, чтобы вы мне доверились.

– Да у тебя хотя бы есть свидетельство пилота?

– А я просил вас показать мне водительские права, когда садился в вашу машину? Согласен, этот «Грумман» не такой поворотливый, как мой «Берлиоз», но у него есть и преимущества: два места в кабине и мощный мотор; взлетная полоса достаточно длинная, не будет никаких проблем.

– Какая полоса? – встревожилась Адель, которая не видела никакой взлетной полосы.

Джереми показал ей на дорожку, видневшуюся посреди пшеницы.

– Владелец любезно одолжил его мне на часик, так что нам надо поторопиться, особенно если мы хотим найти дорогу обратно. Давайте, ну что вам терять?

– Жизнь? – парировала Адель, подходя к самолету.

– Я серьезно, – ответил Джереми, подсаживая ее.

На секунду задумавшись, Адель согласилась. Как только она поставила ногу на опорную ступеньку, Джереми поднял ее над землей, и мгновение спустя она уже сидела в кабине самолета.

– Там наверху очень сильно дует, наденьте это, – сказал он, протянув Адели летные очки. Потом Джереми надел на нее наушники и поправил микрофон.

Он устроился на заднем сиденье, тоже надел наушники с микрофоном и очки и спросил, готова ли она. Адель готова не была, но все равно кивнула в ответ. Джереми включил зажигание и запустил двигатель. Раздался оглушительный рокот, и самолет, покачиваясь, поехал вперед.

Джереми нажал на рычаг управления двигателем, и биплан принялся подпрыгивать по неровной почве, а потом вдруг взмыл в небо. У Адели закружилась голова. Джереми не соврал: на больших авиалайнерах все и правда по-другому. Как только они набрали высоту, Адель почувствовала себя свободно летящей птицей. Вид открывался на многие километры вокруг, и чем выше они поднимались, тем шире раскидывался горизонт. Когда самолет пролетал над фермой, «Джулия» показалась Адели маленькой зеленой точкой рядом с серым ангаром. Джереми направил биплан вдоль дороги, по которой они сюда приехали. На этот раз они пересекли холмы напрямик, не петляя; время от времени Джереми кренил самолет то на одно, то на другое крыло – очень плавно, чтобы не напугать Адель. Вдруг она услышала в наушниках его голос:

– Не хотите взять штурвал? Только держите его очень нежно, эти самолетики чувствительны к командам, как чистокровные жеребцы, так что не дергайте поводья, если вы понимаете, о чем я. Не беспокойтесь, я вас направлю. Давайте, для начала поверните его слегка вправо, вот увидите, это легко.

Даже ничего не зная о пилотировании, Адель посмотрела на штурвал совсем без боязни. Наоборот, ею овладел неожиданный для нее самой азарт. Адели сейчас было плевать, что ветер хлестал ее по щекам, а привязные ремни сильно давили на грудь, она чувствовала себя невероятно свободной. Ей снова было двадцать лет, и она ничего не боялась. Сначала она легонько погладила штурвал, а потом взялась за него спокойно и уверенно, как за руль «Джулии». Потом сделала глубокий вдох и повернула направо. Самолет накренился в грациозном вираже, но Джереми выровнял движение биплана при помощи педалей ножного управления.

– Выровняйте его по горизонтали, – сказал он.

Когда «Грумман» снова полетел ровно, Адель была жутко горда тем, что ей удался маневр.

– Да мы летим туда, откуда приехали! – крикнула она, взглянув на дорогу.

– Я знаю, мне просто не хотелось лететь вперед, – признался Джереми.

Четверть часа спустя они уже пролетали над теми злосчастными коваными воротами, вид которых испортил Адели настроение. Джереми наконец увидел, что скрывалось за оградой. Дом, крытый охристой черепицей, стоял на холме, а вокруг простирались гектары прекрасно ухоженных виноградников.

Самолет клюнул носом и заложил первый круг над участком Альберто.

– Что ты задумал? – забеспокоилась Адель.

Джереми заложил еще один круг над территорией поместья, снижаясь поближе к крыше дома.

– Думаете, Альберто у себя? Это не его ли роскошный кабриолет припаркован у дома?

– Немедленно набирай высоту, и уберемся отсюда, – приказала Адель, мечтая снова завладеть штурвалом.

Джереми ей показал, как делать повороты, но не как набирать высоту. Не зная, надо ли тянуть штурвал вверх или давить на него, Адель не рискнула вмешиваться. Напрасно она кричала, чтобы Джереми набрал высоту, самолет неумолимо продолжал снижаться.

Из дома выбежал человек, задрал голову и уставился на «Грумман», который снова стал подниматься.

– Видите этот красный рычаг справа от вас? По моему сигналу опустите его, – сказал Джереми, продолжая закладывать вираж.

– Ты решил выкинуть меня из самолета?

Джереми прыснул от смеха.

– Если я сделаю, как ты сказал, обещаешь, что мы уберемся отсюда?

– Я-то обещаю, но готов поспорить, что вам самой захочется здесь еще немного задержаться.

– Да что ты задумал?

– Сейчас увидите.

– Это не опасно?

– Ну это как посмотреть, – ответил Джереми.

Он направил самолет к мужчине, который орал и размахивал руками рядом с машиной.

– Пора! – приказал Джереми.

Адель опустила рычаг и услышала шипящий звук. А затем увидела, как из баков под крыльями самолета льется коричневатая жидкость и проливным дождем падает на орущего внизу мужчину и его роскошный кабриолет. Вскоре «Грумман» снова набрал высоту.

Адель выглянула из кабины. Альберто, промокший с ног до головы, гневно таращился наверх, и его машина, и крыльцо его дома были в коричневых подтеках.

– Еще один круг, и вернем самолетик в родной ангар, – пообещал Джереми.

Когда они пролетали совсем низко перед ошеломленным Альберто, Джереми помахал ему рукой, снова набрал высоту и взял курс на ферму.

– Мне кажется, он вас узнал, – сказал Джереми.

Поначалу Адель не находила слов. Немного придя в себя, спросила:

– Это что-то вредное?

– Уж точно не вреднее его. Это всего лишь удобрение, но признаюсь, от это-го аромата просто так не избавиться. Сколько бы Альберто ни отмывался, он будет еще несколько дней вонять навозом, да так, что к нему невозможно будет подойти. А что касается его роскошного кабриолета, я не думаю, что Альберто удастся хоть кого-то уговорить сесть в него, ну разве что у его жертвы будет совсем заложен нос.

– Зачем ты это сделал? – спросила Адель.

– А что я? Это вы опустили рычаг. Я просто вел самолет.

Адель слышала только рычание мотора и свист ветра. Они пролетели между двумя холмами и полетели над широкой долиной. Вскоре Адель увидела ферму. Солнце клонилось к закату и окрашивало небо в рыжеватый цвет.

– Мы вернем самолет вовремя, – сказал Джереми.

– Что ты такого сказал этому фермеру, чтобы он разрешил тебе полетать на его самолете?

– Что я рассчитываю попросить вашей руки, это так романтично, он просто не смог мне отказать…

– Повтори, что ты сказал?

– Как жаль, что я не вижу сейчас вашего лица, это должно быть потрясающе! Мы с ним просто поболтали, я рассказал ему пару забавных историй о моих полетах на «Берлиозе», он понял, что я не вру, и рассказал мне про самолет, на котором мы сегодня прокатились. Кстати, фермер зовет его «Гектор». Вообще-то люди помогают друг другу, и это нормально, а как иначе?

– Я не просила тебя мстить за меня.

– Всегда пожалуйста! – ответил Джереми.

Он посадил «Грумман» и довел его до ангара. Адель сняла наушники, очки и пригладила волосы, пытаясь привести их в порядок. Фермер подошел и помог ей спуститься. Джереми закончил проверку и выскочил из самолета.

– Как вам полет? – спросил фермер.

– Это было чудесно, огромное вам спасибо, – ответила Адель.

Она показала безымянный палец на левой руке и, одарив фермера улыбкой, направилась к «Джулии».

Стало ясно, что они не доедут до дома Джанни этим вечером. Адель попросила Джереми достать из бардачка дорожную карту и найти гостиницу, где они смогли бы переночевать.

Джереми развернул карту.

– Как ты понял, что в том ангаре есть самолет?

– А каков, по-вашему, шанс найти лошадь в конюшне или курицу в курятнике? Неподалеку я заметил ветроуказатель, это верный знак, что поблизости есть самолет.

– На все-то у тебя есть ответы.

– Если бы это было так, мне бы куда легче жилось. В двадцати километрах есть небольшая гостиница, на следующей развилке поверните направо. Вы не против, если я сегодня переночую в машине?

– С чего это ты так решил?

– Просто люблю спать под открытым небом.

– Если это из-за оплаты номера, не тревожься об этом.

– Я не волнуюсь, просто не хочу ночевать в гостинице.

– У тебя закончились деньги?

– Я же вам сказал, что я люблю…

– …смотреть на звезды, только я тебе не верю. Что-то мне подсказывает, что, если ты откроешь бумажник, он окажется пустым.

– Ну ладно, я отдал все, что у меня было, фермеру, но Альберто заплатил гораздо большую цену, и оно того стоило. А вы что, заглядывали в мой бумажник?

– Он просто выскользнул из кармана твоей куртки, пока ты менял колесо, и я вернула его на место. А я могла найти в нем что-то, чего мне не стоило бы видеть?

– Это вы мне скажите.

Адель пристально на него посмотрела.

– Завтра утром, – сказала она, – напомни мне заехать в первую же мастерскую, чтобы починить пробитое колесо.

– Я об этом помню, – заверил ее Джереми.

Вскоре Адель припарковала «Джулию» у маленькой гостиницы. Она и не предполагала, что это путешествие так затянется.

– Не волнуйтесь, – сказал Джереми администратору, смущенно взглянувшему на него, – комната только для мадам, я сегодня ночую в другом месте.

Адель шикнула на Джереми и повела его ужинать, попросив служащих тем временем поднять ее багаж в номер.

Она заглянула в меню, выбрала блюда для них двоих и молча ждала, пока принесут заказ.

– Я думала, что ко всему готова, но я ошибалась.

– Тревожитесь из-за того, что ждет вас завтра?

– Мы все забываем, что однажды состаримся.

– Вы же этого хотели, разве нет?

– Я поняла, что это происходит, когда начала пересматривать фильмы, которые мне когда-то давно нравились, и снова слушать музыку, которую я слушала по кругу в двадцать лет. Оказалось, что ностальгия по ушедшей эпохе отравляет жизнь. И я не знаю противоядия.

– Рецепт простой: открывайте для себя новую музыку, не теряйте аппетита к жизни! И заканчивайте уже говорить ерунду, вы не старая.

– Ты самый плохой лжец, которого я знаю, а я их повидала немало. Очень досадно, что в твоем случае это выглядит очаровательно.

– Но я не вру.

– Теперь ты врешь еще больше.

– До чего же вы упрямая, вот это вас как раз и старит.

– Спасибо.

– И еще странно, я вас критикую, а вы меня благодарите.

– Упрямая? Я с самого детства такая. А спасибо – это за мой первый полет.

– Вы любите музыку?

– Скажем, я люблю пластинки. За свою жизнь я накупила целую кучу пластинок. Меня очаровывало то, что культура может передаваться через предметы; через вещи, которые нас окружают, ты понимаешь, о чем я?

– Как, например, книги?

– Да, как книги или фотографии, которые можно повесить на стену. Когда мы с Джанни расстались и я уехала на другой берег океана, я принялась коллекционировать красивые вещи, как правило, совершенно бесполезные. Я это делала даже тогда, когда моя коллекция уже перестала меня радовать. Несколько дней назад, перед тем как уехать, я оглядела свой дом и не увидела ничего, кроме пустых воспоминаний и безделушек.

– И поэтому сейчас вы взяли с собой лишь этот маленький чемоданчик?

– Думаю, да.

– Какие у вас планы на послезавтра? Снова сядете на корабль и отправитесь к вашим безделушкам, в то время как стольким часам нужна ваша забота?

– Я больше не хочу исправлять время, – в глазах Адели блеснули слезы. – Мне пора уже стать мудрее.

– Так в этом, по-вашему, мудрость? В отказе от своего призвания? Вы отдаете себе отчет в том, как вам повезло обладать знанием, которое может менять жизнь других?

– Я просто настраиваю часы…

– И все жители городка больше не боятся опоздать! Разве вы не изменили их жизнь? И жизнь каждого, кто вовремя пришел на самые важные для них встречи? Влюбленные, которые наконец нашли друг друга? Что, это все не имеет значения?

– Думаю, что имеет, – ответила Адель.

Официантка принесла им ужин.

– Ой, я даже не спросила тебя, любишь ли ты рыбу.

– А вы? Зачем вы ее каждый раз заказываете, если потом к ней не притрагиваетесь?

– Кажется, ты лучше меня знаешь, чего я хочу.

Джереми подозвал официантку и попросил ее унести тарелку Адели и вместо этого принести ей ассорти из фруктов и молодых сыров и поджаренный ржаной хлеб. Адель подождала, когда официантка уйдет, и воскликнула:

– Ты на самом деле удивительный! Скажи, почему ты на самом деле уехал?

– Не меняйте тему нашего разговора. Что мешает вам быть счастливой? Вы думаете, что вместе с Джанни ушла часть вас самой? Я чувствовал то же самое, когда умер мой отец. Я спрашивал себя, чего стоят мои воспоминания, если его память ушла вместе с ним. И я поклялся себе не забывать его лицо и голос, все, что я в нем любил и терпеть не мог, широту его души и мелкие причуды. И вы хотите отказаться от счастья потому, что мужчина, которого вы любили, больше не здесь, а он, между прочим, покинул вас задолго до своей смерти? Мой отец, по крайней мере, не задумывал свой уход заранее.

– Любить – это не так просто, как тебе кажется, – ответила Адель. – Однажды ты убедишься в этом, ты и так уже очень многое понимаешь. Я так устала притворяться, что все хорошо, – добавила она.

– Ну так перестаньте притворяться и расскажите мне, что же не так.

– Джанни обладал всеми мужскими качествами, о которых я могла только мечтать, но вместе с тем он был таким гордецом… Однажды, когда мы вместе ужинали, вот как сейчас с тобой, он посмотрел на меня и спросил со своей великолепной улыбкой, счастлива ли я. Я достаточно хорошо знала Джанни, чтобы понять, что он задает этот вопрос не затем, чтобы услышать мой ответ. Впрочем, он и не стал ждать, что я ему отвечу, он мне сказал, что жить вдвоем – это значит вместе меняться, и если это стало невозможным в силу обстоятельств, то надо иметь смелость принимать сложные решения. Мое сердце наполнилось печалью и бешено заколотилось, а Джанни взял мою руку и поцеловал с бесконечной нежностью, но я не заметила в его взгляде того желания, которое обычно пылало в его глазах. Мы собирались отметить двадцать лет нашей совместной жизни, я приближалась к возрасту, в котором был Джанни, когда мы встретились. Он хотел, чтобы я продолжала свою жизнь без него. Я этого не понимала или, может быть, не хотела понять. Правда была в том, что он не выносил того старика, в которого превращался, он не любил себя и отныне не знал, как любить меня.

– Сколько же глупостей он вам успел тогда наговорить!

– Причем в рекордно короткий срок, – кивнула она.

– Бежать от счастья из страха, что оно когда-нибудь кончится, это глупо… Нет, если хотите честно, это просто трусливо.

– Наверное, ты прав.

– И когда он вам все это выложил, что вы сделали?

– Кроме того, что возненавидела его? Я ушла от него тем же вечером.

– Так этого он и добивался, нет? А вы упростили ему задачу.

– По правде говоря, не думаю, что ему хотелось, чтобы это произошло так быстро.

– То есть господин не только вас предварительно известил, но еще хотел сам выбрать время расставания?

– А ты известил о разрыве Камиллу, когда она тебя разлюбила?

– Если вам от этого легче, можете и дальше язвить, мне все равно. И что, сразу после того, как вы от него ушли, вы сели на корабль?

– Вовсе нет.

– Думаю… вы самую малость изменили ту историю. На самом деле как раз в тот день вы и отправились в путешествие, чтобы открыть секрет великих часовщиков.

– Признаюсь, это правда, но ведь и ты самую малость приукрасил историю о твоем отъезде. Почему ты так на меня смотришь? Ты думаешь, что я зря от него ушла?

– Не зря. Этот человек был погружен в себя, и этот «щедрый жест», по-моему, не что иное, как чертов эгоизм. Я злюсь на него за то, что он заставил вас страдать… почти так же, как и завидую ему, даже восхищен им. Ведь если Джанни, несмотря на свои недостатки, заслужил вашу любовь, значит, в нем было много чего хорошего.

– В тебе тоже много хорошего. Главное, не позволь Камилле внушить тебе обратное.

– Так же, как он заставил вас поверить, что вы больше никогда не сможете любить?

Адель посмотрела на него с изумлением:

– Знаешь, я бы не хотела, чтобы ты ночевал в машине, сейчас очень холодные ночи, ты рискуешь простудиться.

– Ничего со мной не случится, мне не привыкать.

– Не уходи в машину, – повторила Адель. – Просто я ужасно не хочу оставаться одна.

– Ну, если так… – ответил Джереми. – Если вы обещаете, что говорите это не ради того, чтобы уберечь меня от холода…

– Уверяю, что прошу тебя остаться из чистого эгоизма.

– Вы хотите, чтобы я здесь немного задержался после вашего ухода? Все на нас таращатся, что они подумают, если мы сейчас уйдем вместе?

Адель обвела комнату взглядом, затем посмотрела на Джереми, и тот покраснел.

– Это из-за них или из-за меня ты собрался ночевать на улице?

– Это не из-за, это для вас.

– Чтобы защитить мою репутацию? Весьма благородно с твоей стороны, но совершенно излишне. Мне надо тебе кое-что рассказать. Это случилось очень давно, на той площади, где мы с тобой пили кофе, когда я тебя нашла.

– Как это «нашла»? Вы меня искали после того, как сошли с корабля?

– Может быть, и так, я не особо помню детали, не перебивай меня. Стояло лето, на мне было платье в цветочек, помню, в тот день я жалела, что оно было слишком коротким – выше колен. Я все равно его обожала. Мы шли по улице, и Джанни мне о чем-то рассказывал, а я не слышала ни слова из его рассказа – настолько мне было не по себе от взглядов, которые бросали на нас прохожие. Наверное, как тебе сейчас. Вдруг Джанни меня обнял и поцеловал. Он умел провоцировать. Это единственный его поцелуй, который я возненавидела. Джанни меня уверял, что все на нас так смотрят, потому что завидуют жизни, которая сверкает в наших глазах в то время, когда их глаза потухли. Когда Джанни прогуливался в одиночестве, никто на него не обращал внимания, зато, когда мы выходили вместе, это было по-другому, наша разница в возрасте бросалась всем в глаза. Разве важно, что о нас думают люди, которые здесь ужинают? Мы с ними никогда больше не встретимся. И потом, если бы это ты был старше меня, им было бы совсем на нас наплевать… Не выпить ли нам ликера?

С задумчивым выражением лица, достойным бывалого голливудского актера, Джереми покачал головой. Он встал из-за стола и подал Адели руку, и они пошли через весь зал, не обращая ни малейшего внимания на остальных гостей.

– До чего забавные идеи приходят вам в голову. К примеру, как вы могли подумать, что меня легко смутить, – сказал он Адели и взял у нее ключ от номера.

Номер был крохотный, шкаф да кровать – все, чем он был меблирован. Адель сняла обувь и скрылась в ванной. Она вернулась оттуда в плотно запахнутом халате. Джереми к этому времени растянулся прямо на полу, положив голову на одну из подушек, которую стащил с кровати, и закрыл глаза.

– Не глупи, а то завтра проснешься разбитым. Вместо того чтобы притворяться спящим, лучше прими душ и приходи спать в кровать. И не выдумывай себе всякого – между нами ничего не будет.

– А я ничего и не выдумываю, – ответил Джереми, вскочив с пола.

Так они и провели ночь бок о бок, в маленьком гостиничном номере на втором этаже гостиницы, затерянной в сельской глуши. Адель знала, что на следующий день она приедет в дом Джанни. И несмотря ни на что уснула глубоким сном.

Около четырех часов утра она во сне повернулась, закинула руку на грудь Джереми и прижалась к нему, свернувшись калачиком. С этого момента он не сомкнул глаз до самого восхода, когда усталость все же одержала над ним верх.

Было уже почти десять часов, когда Джереми разбудил стук в дверь. Открыв глаза, он понял, что Адели в номере нет. Дверь в ванную была приоткрыта, но из-за нее не доносилось ни звука. Джереми сел в постели, посмотрел на свое отражение в стекле шкафа и потер щеки. Потом он поспешил в ванную, выдавил на палец зубную пасту и почистил зубы. Его рубашка висела у окна на плечиках, мятая, но уже сухая. Когда это Адель успела ее постирать так, чтобы он ничего не заметил? Джереми поспешно оделся, снова взглянул на свое отражение, разгладил брюки, поправил воротник и спустился к стойке регистрации. Там он увидел вчерашнюю официантку.

– Наконец-то проснулись! Это ваша матушка велела мне постучать в дверь. Она ждет вас в ресторане, заказала вам кофе, а я только что его принесла, – сказала она и направилась в сторону кухни.

Джереми поймал ее за руку и сердито спросил:

– Она вам сказала, что она моя мать?

– Нет. Я просто спросила, будет ли ее сын тоже чай, а она мне ответила, что вы пьете кофе. А теперь вы не могли бы меня отпустить?

Джереми разжал руку, и официантка ушла, недоуменно пожимая плечами.

Джереми застал Адель за чтением газеты.

– Извините, я что-то совсем проспал…

– Ничего страшного, мне было чем заняться, – ответила Адель, не отрываясь от чтения.

Джереми взял из корзинки круассан и залюбовался спокойным лицом Адели.

– Вы так красиво читаете газету. И вам очень идут очки.

– Надеюсь, ты не флиртуешь со мной?

– Серьезно? По пути к дому, где вы жили с мужчиной вашей жизни? Не самый удачный момент, чтобы начать ухаживать за вами, не считаете?

– Ухаживать? Ты выражаешься совсем не как твои ровесники, и это сбивает с толку. Кстати, а почему ты едешь со мной? У тебя наверняка есть дела поинтереснее, чем развлекать меня беседой, пока я веду машину.

– Я мог бы вам соврать, что «из дружелюбия». По правде говоря, я уже давно никуда не ездил, и в отличие от меня вы знакомы с этими местами, так что мне нечего терять.

– Это правда? – спросила Адель, положив газету на колени.

– А вы, когда вчера сказали, что мнение окружающих вам безразлично, вы говорили правду? Я знаю, что вас беспокоит. Но не могут же все хорошо играть в вашу любимую игру.

– Какую игру?

– Угадывать все о жизни других людей: чем они живут, какие хранят секреты… Не злитесь на официантку за то, что она ошиблась насчет нас, ведь с вами такое тоже случается.

– Ничего я не угадываю, я просто внимательная!

– Ну так расскажите мне – что вы обо мне узнали такого, о чем я сам вам не рассказал?

– Например, о настоящей причине твоего отъезда?

– Не считается: вы об этом узнали, заглянув в мой бумажник.

– Мы об этом еще поговорим, доедай завтрак, я прихвачу свой чемодан, и сразу поедем.

Адель села за руль. Минул час с тех пор, как они покинули отель, а она так ничего и не сказала; Джереми не замечал проплывающего за окном пейзажа – ни кипарисов на холмах, ни огненно-желтых полей люцерны. Он смотрел лишь на Адель.

Они остановились у первой же автомастерской, чтобы починить пробитое колесо. Адель предложила Джереми прогуляться и поговорить.

– Почему ты не рассказал мне о настоящей причине твоего отъезда?

– Вы о том, что меня обвинили в воровстве в церкви, где я играл на органе? А вы почему не подали виду, когда об этом узнали?

– Я не должна была открывать твой бумажник, это было неправильно с моей стороны. Но ты об этом догадывался и тоже не подал виду.

– Важно не то, как вы поступили, а то, что вы обо мне подумали.

– Ни о чем я не подумала.

– Наверняка решили, что я вор.

– Ты же знал, что виновна жена пастора, почему ты позволил обвинить тебя вместо нее?

– А вы-то откуда это знаете?

– Пока ты спал, я позвонила в полицию. И там мне сказали, что дело уже закрыто.

– Некоторое время назад жена пастора помутилась рассудком, ее дела шли все хуже. Она не воровала эти безделушки, она их перекладывала и сразу же забывала куда. Пастор об этом знал, но молчал, заботясь о ее репутации. Когда прихожане спрашивали у него, куда подевалось распятие или молитвенник, он так терялся, что у меня ужасно портилось настроение. Сначала я старался погромче играть перед началом мессы, чтобы их отвлечь, когда они входили в церковь. Но тут жена пастора вызвала полицию и обвинила меня в воровстве. К тому моменту я уже нашел тот рекламный буклет и решил уехать. А вам, подумать только, пришло в голову звонить в полицию… Как будто я мог сочинить всю эту историю с буклетом. К тому же я немногим бы рисковал, если бы все рассказал. Они ведь не собирались выдавать международный ордер за дешевые безделушки? В любом случае пастор в конце концов сознался.

Адель провела рукой по щеке Джереми.

– Вы меня гладите по щеке, как ребенка… вы что, чувствуете себя виноватой, потому что ошиблись насчет меня?

Адель посмотрела в глаза Джереми и молча улыбнулась. Тогда он убрал ее руку и глубоко вздохнул.

– Я знаю, что вы хотите мне сказать, даже если вы сами не находите слов или сил сказать это вслух. К полудню мы въедем в одну деревушку, там будет автобусная станция, я видел вчера на карте. Там вы меня и высадите. Не беспокойтесь, со мной ничего не случится. Найду подработку в автомастерской или еще где, а когда накоплю достаточно денег, куплю себе старенькую машинку и продолжу мое путешествие. Не делайте такого похоронного лица. Мне было с вами хорошо, даже этот завтрак на корабле был не так уж и плох. И каждый раз, когда вы будете замечать в небе маленький самолет, будете вспоминать обо мне. А я, каждый раз, как буду проезжать мимо фермы, буду думать о вас. Иногда, на поворотах, буду представлять, что вы сидите рядом со мной. Может быть, я даже буду с вами разговаривать. Другие водители будут думать, что я не в своем уме, раз болтаю сам с собой, а мне будет приятно, потому что эта сумасшедшинка у меня от вас. Это важно – хранить воспоминания о приятных моментах, которые мы прожили и которые уже не вернутся; когда мы помним о них, мы понемногу воруем время у вечности.

Адель посмотрела на него долгим взглядом.

– Ты кого-нибудь уже ждал? – спросила она. – Это очень важно – научиться ждать… Нам пора ехать, колесо отремонтировали, и у нас впереди еще несколько десятков километров.

Джереми хотелось так много всего обсудить с Аделью, прежде чем он выйдет из машины, но, как назло, он не мог вымолвить ни слова. Джереми не мог понять, что с ним творится и почему ему сейчас так больно. Он вспомнил, как влюбился в Камиллу с первого взгляда, как одним злополучным вечером он с колотящимся сердцем ждал, что она побежит ему навстречу и расцелует его у этого проклятого забора, а она просто помахала издали рукой. Джереми вспомнил, как однажды пришел в мастерскую отца, окликнул его и не дождался ответа. Вспомнил, как сильно ему не хватало внимания матери; но ни одно из этих болезненных воспоминаний не огорчало его так, как эти почти уже два часа вынужденного молчания рядом с Аделью.

Джереми прикрыл глаза, может, из-за яркого солнца, а может, потому, что не хотел смотреть на Адель, которую вот-вот потеряет. На подъезде к деревушке он вдруг понял, что чувствует не грусть – наоборот, в нем волной поднималось неведомое раньше тепло. Джереми любил женщину так, как еще никогда не любил, и даже если эта любовь была невозможной, даже запретной, она существовала. И никто не мог этого у него отнять. И молчал он просто потому, что не хватало слов, чтобы ей открыться. Да и что бы это изменило? Джереми полюбил ее очень рано, он еще слишком молод. Надо посмотреть правде в глаза: он – не тот мужчина, который нужен такой женщине, как Адель, хотя, возможно, она и нашла в его простоте что-то обнадеживающее, в то время как Джанни отрывал ее от реальности. Да и как ей помешать любить этого человека, который все же от нее ушел?

– Что-то ты замолчал, – заметила Адель, въезжая в деревушку. – О чем задумался?

– О вещах, которые люди не умеют делать, хотя ничто им не мешает этому научиться, как-то так.

– В самом деле, ничто не мешает учиться новому… ты собрался сделать карьеру джаз-музыканта или решил научиться играть на другом инструменте?

– Игра на органе в церкви была для меня лишь заработком. Я всегда играл джаз; однажды, забавы ради, я даже играл джаз на органе во время мессы. Как-то мы с пастором заключили одно пари, и он проиграл. И ему пришлось разрешить мне сыграть отрывок Мингуса[3] между двумя псалмами.

– Красиво получилось?

– Вообще-то вышло странновато.

– Если не секрет, о чем ты сейчас задумался?

– Я думал, можно ли научиться быть свободным. Победить свои страхи и перестать без конца оглядываться на других. И вообще не только книги могут нас научить жить.

– Ты хочешь сказать, любить?

– Да, что-то вроде. Почему у героев романов больше смелости, чем у нас?

– Потому, что их не ждет настоящее завтра, они существуют, лишь пока длится их история.

– Да, точно! Время жизни персонажей ограничено, именно поэтому они ничего не боятся. Автор истории знает, что их время сочтено; время нашей жизни тоже ограничено, но мы ведем себя, как будто это не так.

– К чему ты клонишь, Джереми?

Адель впервые назвала Джереми по имени, это оказалось очень приятно, к тому же породило теплую атмосферу близости между ними.

– Вы не думали о том, что у вас не получилось собрать ускоряющие время часы просто потому, что вы нашли не все части механизма?

– Может, и так, но не забывай, что этот механизм – всего лишь часть легенды. Я поверила в нее потому, что в то время мне было просто необходимо во что-то верить. А почему ты сейчас об этом вспомнил?

– У меня свои причины. Представим, что мы – два персонажа, порожденных воображением писателя, а лучше – писательницы.

– Почему автор – женщина, а не мужчина?

– Потому, что женщины больше сомневаются. Так, теперь представьте, что наша писательница начала новую главу и вдруг засомневалась. Решила, что ошиблась с моим персонажем, точнее, с выбором его возраста, и одним росчерком карандаша или пера она сделала меня старше. Это все поменяло бы?

– Если можно вмешиваться, то пусть уж лучше она омолодила бы меня, чем состарила тебя… Почему ты так улыбаешься?

– Смотрите лучше на дорогу. Я улыбаюсь потому, что вы всегда хотели поскорее состариться, а сейчас впервые пожелали стать моложе. Может быть, я вам на пользу.

– Но ведь персонажи романов не мечтают сами по себе в отличие от нас.

– Что нас возвращает к моему вопросу: почему при этом они свободнее нас?

– Потому, что им это позволяет твоя писательница.

– А вы считаете, что вы не хозяйка своей жизни?

Адель остановила машину на обочине и повернулась к Джереми с удивлением. Еще ни один мужчина не задавал ей таких вопросов.

– Кто ты такой, чтобы меня об этом спрашивать?

– Я думал, это ваше любимое развлечение – угадывать, кто такие люди, которые вас окружают.

Адель нажала на газ и выехала обратно на дорогу.

– Тебя, Джереми, не нужно старить, ты и так взрослее, чем думаешь.

– Может быть, да только мы проехали деревню, где надо было меня высадить.

– Да, я знаю, не слепая, просто ужасно не хочу с тобой прощаться. Когда мы доберемся до дома Джанни, подождешь меня в машине. Я там не задержусь надолго.

На холм уходила грунтовая дорога; Адель свернула на нее, и с тех пор, казалось, совершенно погрузилась в свои размышления.

Дом Джанни ничем не отличался от других домов в этой местности, но Джереми сразу понял, что они приехали. Вблизи белизна здания оказалась еще более ослепительной. «Джулия» миновала ворота, въехала на подъездную дорогу, усаженную высокими кипарисами, и под ее шинами зашуршал гравий. Адель остановила машину у крыльца. Стояла нестерпимая послеполуденная жара.

– Не верится, что вы здесь жили, – шепнул Джереми.

– Внутри дома всегда очень прохладно, – ответила Адель бесцветным голосом. – Все дело в черепичной крыше и толстых стенах. Тут очень хорошо летом, но зимой стоит почти невыносимый холод. Входная дверь скрипит, не знаю почему никому так и не пришло в голову ее смазать. В холле надо быть очень внимательным – плитки неровные и такие старые, что могут треснуть под ногой. Их нечем будет заменить – таких уже не делают. Здесь огромная кухня; а когда я была маленькая, у нас была крошечная кухня, такая тесная, что мама говорила, что если в окно заглянет солнечный луч, то нам троим не хватит места. И все же я туда пробиралась, я любила смотреть, как она готовит, хоть это и бывало нечасто… С другой стороны холла – гостиная, там Джанни работал. Его стол стоит напротив камина, в котором зимой огонь потрескивал до поздней ночи. На втором этаже…

– Я не хотел бы подниматься на второй этаж, – прервал ее Джереми.

Адель вела себя так, словно вернулась домой из долгого путешествия.

– И заходить я бы тоже не стал, разве что если вам понадобится моя поддержка…

– Подожди меня здесь, я ненадолго, – сказала она, и в это время на крыльце показалась экономка.

Адель открыла калитку и пошла ей навстречу.

Экономка извинилась за то, что дом еще не убран, ведь она ожидала приезда Адели днем позже. Когда Адель спросила, где он, экономка ответила, что последние месяцы Джанни провел в своем кабинете. Он больше не мог подниматься на второй этаж, и поэтому его кровать перенесли в кабинет. Экономка спросила, хочет ли Адель подняться наверх. Адель посмотрела на большую лестницу и ответила, что не хочет.

Шторы были задернуты – таково было желание Джанни, он хотел, чтобы в комнате было темно, когда в нее войдет Адель, но солнце светило так ярко, что свет пробивался сквозь старые шторы.

Джанни покоился на своей кровати в полумраке. Кожа его лица напоминала скомканную бумагу, ее как будто было слишком много, чтобы покрыть его кости. На щеках, под редкой щетиной, виднелись порезы от бритвы. Брови Джанни стали толще, они сложились в две черно-серые черты над его закрытыми глазами. Губы Джанни приоткрылись, как будто он вот-вот заговорит.

Увидев его таким, Адель задрожала, все ее нутро сжал спазм, она захотела взять Джанни за руку, но было слишком поздно, и поздно стало задолго до того, как его забрала смерть.

Она опустилась на стул, чтобы посмотреть на него, но в мыслях она была уже далеко.

– Я должна была знать, каким ты станешь, я потеряла тебя за двадцать лет до твоей смерти. Никакой женщине я бы не пожелала пережить такое. Я до сих пор пытаюсь понять, почему ты так поступил. Ты клялся, что это из любви ко мне, а я вот думаю, что всему виной твоя гордыня. Ты любил меня или то, как я тебя любила? Ты говорил, что желаешь мне счастья, но первые годы после нашего расставания были ужасны, каждый раз, когда я смотрелась в зеркало, я замечала твое отсутствие, вспоминала, что мы не вместе, и чувствовала свою вину. Кстати, знаешь, я отомстила этому старому засранцу Альберто, это надо было видеть! Думаю, что ты тогда прекрасно понимал, что царапины на моей груди – не от шиповника, а синяки на плечах – не от падения с велосипеда, которое я выдумала. В то время мне хотелось верить, что ты ничего не сделал, чтобы не раздувать скандал и так защитить мое достоинство. Я пришла поблагодарить тебя не только за счастье, которое мы познали вместе, но и за встречу с мужчиной, который показал мне, что моя смелость может сравниться с твоей.

Адель поднялась и подошла к Джанни. Склонившись над ним, она на краткий миг увидела мужчину, которого когда-то любила. Потом поцеловала его в лоб и ушла.

Выходя из дома, Адель услышала не скрип двери, а громкое пение цикад, и увидела сверкающую на солнце машину, припаркованную перед крыльцом, и улыбающееся лицо Джереми, который ждал ее, сидя на капоте скрестив ноги.

Проехав по равнинам, к вечеру они добрались до моря. Джереми сел за руль и повел «Джулию» к порту. Там они гуляли вдоль берега и любовались рыболовными судами, которые возвращались в порт. Когда наступил вечер, Джереми пригласил Адель в очаровательный рыбацкий ресторанчик. В конце ужина Адель оплатила счет, пообещав, что Джереми еще заплатит за них, когда получит свою первую зарплату. Они вместе поднялись в свой номер, наплевав на остальных гостей, которые, кстати, и так не обращали на них внимания.

Зайдя в номер, Адель не стала искать зеркало, она нашла свое отражение в любящих глазах мужчины, который смотрел на нее. Мужчины, которого она могла рассмешить так же, как и он ее, и который открыл ей простую истину, что в жизни не бывает счастья без риска.

Джереми смущенно стоял у окна, не зная, что ему делать; Адель подошла к нему и взяла его за руку.

– Я не сказала тебе правду; этим утром я погладила твое лицо потому, что мне захотелось, чтобы ты меня поцеловал.

Она собралась отступить назад, но Джереми ее не отпустил и сделал первый шаг.

Этой ночью Адель и Джереми занимались любовью. Позже Адель пошла за стаканом воды для Джереми до того, как он успел ее об этом попросить.

Она уже слышала истории людей, которые нашли друг друга в хорошие времена, и людей, которые повстречались в трудные времена, истории людей, которые любят друг друга спокойной любовью, истории, которые начинаются со слов: «Сначала я все потерял, зато потом…»

Джереми услышал, что она плачет, и попросил прощения. Он сказал, что не хочет, чтобы Адель была из-за него несчастна.

– Глупый, я плачу только потому, что это было очень хорошо, – ответила она. – Пожалуйста, не включай свет, я не хотела бы, чтобы ты видел меня голой.

– Почему? Я же только что обнимал вас…

– Ты и твои почему!.. Потому, что встречи воображения и реальности бывают разрушительными. Пойдем к окну.

Адель открыла окно и распахнула ставни. Со стороны моря до них доносилась мелодия прибоя.

Джереми восхищенно указал на звездное небо.

И Адель прошептала:

– Выключи свет – и увидишь звезды.

Моим родителям.

Полин, Луи, Жоржу и Клеа.

Лоррен.

Сюзанне Леа, Леонару Энтони.

Эмманюэль Ардуэн.

Антуану Каро, Софи Шарнавель, Селин Пуато.

Сандрин Перрье-Реплен, Летиции Бовиллен, Мари-Одиль Мошам, Флоранс Коллен, Жоэлю Ренода, Селин Дюкурно, всем сотрудникам издательства Robert Laffont.

Полин Норман, Мари-Эв Прово.

Себастьяну Кано, Капюсин Делаттр, Марку Кесслеру, Ксавьере Жарти, Кароль Дельмон.

Лорен Венделкен, Сьюзи Финли, Ниле Даунс, Уне МакКиоун.

Саре Альтенло.

Сильвену Тессону, чья фраза подсказала мне название этого романа[4].

Эстуа́рий – однорукавное воронкообразное устье реки, расширяющееся в сторону моря.

Рейнхардт Джанго (1910–1953) – выдающийся джазовый гитарист, основоположник стиля джаз-мануш.

Чарльз Мингус (1922–1979) – американский джазовый контрабасист и композитор.

Фраза Сильвена Тессона звучит так: «Eteignez tout et le monde s’allume!» – «Выключите всё – и мир зажжется!», речь идет о том, что сейчас называют цифровым детоксом. В книге Леви, судя по атмосфере, история разворачивается до появления цифрового мира.