ПРОЛОГ: ИСКУПЛЕНИЕ ПАДЕНИЯ

Весна в Leland Stanford Junior University - это время, когда начинают цвести алоэ, барвинок и рок-роза. Распускаются калифорнийские облепихи, индийский боярышник и китайские бахромчатые деревья. Это необычайно приятная картина жизни, которая разворачивается перед будущими студентами со всего мира, ожидающими, надеющимися, а некоторые и молящимися, чтобы быть принятыми в избранное общество.

Весной 1995 года одним из них стал двадцатиоднолетний парень с неясным русским акцентом. Его семья покинула Москву, когда ему было шесть лет, и переехала в Мэриленд. Получив там степень бакалавра, он хотел поступить в аспирантуру Массачусетского технологического института, но там ему отказали. Тогда он отправился на другой конец Соединенных Штатов, где возможность зазывала миллионы людей, включая основателя Стэнфорда, который тоже бежал с Восточного побережья, когда был молод и удручен.

По воле случая двадцатиоднолетний парень из Мэриленда через Москву был представлен чуть более старшему аспиранту Стэнфорда из Мичигана. Каждый из них считал другого несносным, но они сдружились и в конце концов заговорили о заимствовании из проверенного временем обычая академического цитирования - сносок и концевых сносок.

-как мера релевантности для все еще нетронутого мира веб-поиска, который быстро утратил свое значение как "порталы" во всем, кроме скорости и цели. Используя компьютеры Стэнфорда для тестирования, они обнаружили, что это элегантный и безумно быстрый способ использовать Web для того, что им нужно: получения информации по адресу.

Несмотря на постоянные споры, 15 сентября 1997 года они наконец согласились зарегистрировать доменное имя: Google.

Рождение Google, за которое Стэнфордский университет получил 1,8 миллиона акций, стало едва ли не первым случаем, когда учебное заведение в Пало-Альто помогло совершить революцию. Исследование, проведенное Стэнфордом в 2012 году, показало, что компании, созданные или управляемые предпринимателями из Стэнфорда, ежегодно приносят мировой доход в размере 2,7 триллиона долларов, причем не только в секторе высоких технологий, который преобразил планету, но и в медицине, музыке, финансах, искусстве, еде, одежде и т. д.

Два профессора из Стэнфорда, возглавлявшие исследовательский проект, также пришли к выводу, что этот феномен наблюдается на протяжении многих поколений: начиная с 1930-х годов, жители Стэнфорда создал 5,4 миллиона рабочих мест и 39 900 компаний, которые, если собрать их в независимую нацию, создающую почти 3 триллиона долларов в год, составили бы десятую по величине экономику мира. И это только для начала.

У истоков кампуса Стэнфорда и Кремниевой долины, которую он заложил, породил и поддержал, не могло быть более маловероятного места рождения: пограничный бар под названием "Бычья голова" в глуши верхней части штата Нью-Йорк. Основатель, начавший там жизнь, сегодня известен как Леланд Стэнфорд, хотя, как и многое другое, что о нем известно, его имя лишь номинально и частично соответствует действительности.

Когда основатель Facebook Марк Цукерберг знаменито говорит: "Самый большой риск - это не рисковать. В мире, который меняется очень быстро, единственная стратегия, которая гарантированно провалится, - это не рисковать", - он напоминает Лиланда Стэнфорда, который использовал нелепый шанс за шансом и падал на лицо раз за разом. Трагедии и триумфы были ритмом стаккато его абсурдной карьеры и жизни.

Несмотря на тяжелое начало, безрассудную юность и постылую молодость, Стэнфорд стал главой самого крупного и амбициозного предприятия в молодой истории Америки, потребовавшего от него яростного упорства, которое обескураживало почти всех окружающих. Это обеспечило ему авторитет, позволило накопить многомиллионные состояния, нанять тысячи работников и создал одну из первых и самых ненавистных монополий в истории США, опередив самых знаменитых американских баронов-разбойников.

Беспрестанное стремление Стэнфорда к политической власти раз за разом наталкивалось на сокрушительные поражения, но в конце концов по счастливой случайности ему удалось попасть в высший эшелон власти благодаря критической левой помощи Авраама Линкольна. Затем Лиланд Стэнфорд, совершив необычные, но в значительной степени упущенные из виду действия, в полной мере использовал должности губернатора и, в меньшей степени, сенатора США, чтобы получить то, что сегодня было бы миллиардами долларов налогоплательщиков, чтобы сделать состояние для себя и своей пресловутой небольшой группы деловых партнеров. К тридцати годам Стэнфорд жил более показно, чем махараджи, строил роскошные особняки и приобретал огромные участки земли.

Однако вскоре после этого началось первое из нескольких правительственных расследований, вызвавших скандальные разоблачения мошенничества американского народа. Тем не менее, история показывает, что бизнес, который открыл Стэнфорд, стал основой не только для Кремниевой долины, но и для современной корпорации как таковой. Более того, его компания стала одной из первых исторических попыток правительства регулировать то, что вскоре стало называться комбайнами, трестами и монополиями, создав прецеденты за годы до более известных санкций против Standard Oil или U.S. Steel. На самом деле, ни Рокфеллер, ни Карнеги не были бы сегодня известными людьми, если бы не железнодорожная система, которую в значительной степени создал Стэнфорд, за которые он несет ответственность. И даже более того, предприятие Стэнфорда во многом способствовало появлению технологии, определяющей большую часть повседневной жизни: метода, с помощью которого почти все пользуются часами во всем мире - создание универсальных часовых поясов.

Когда его сибаритская жизнь достигла апогея, во время грандиозного тура по европейским картинным галереям и роскошным курортам случилось главное несчастье его существования: его любимый пятнадцатилетний сын - единственный ребенок, рожденный после восемнадцати лет бесплодного брака, - внезапно умер, а Стэнфорд и его жена беспомощно сидели у постели мальчика, сопровождаемые самыми дорогими врачами на континенте.

Но Стэнфорду оставалось разыграть последнюю карту. Он и его недооцененная жена Дженни создали экстравагантный мемориал в память о переполняющем сердце горе: Университет Лиланда Стэнфорда-младшего. Но и эта школа оказалась на грани провала, несмотря на то, что в начале своего существования обладала самым большим капиталом среди всех университетов в истории Америки. Фактически, все предприятие зашаталось, едва не потерпев крах и не распавшись вскоре после своего основания. Когда Лиланд Стэнфорд-старший умер, оставив университет на грани закрытия, изучение его личного имущества показало, что он скончался как раз вовремя, чтобы избежать банкротства.

Он оставил свою вдову бороться с властью правительства США, которое довело ее до Верховного суда, обвинив Стэнфорда в том, что он обязан своим состоянием американской общественности. С практической решимостью, которую лишь немногие могли разглядеть заранее, Дженни взяла себя в руки и нашла силы, чтобы превратить кораблекрушение в спасение. Затем она ужасно погибла на одном из гавайских островов. Глубокое медицинское расследование установило, что это было убийство. Последующее нечеткое расследование, оплаченное администрацией университета, этого не сделало. Современное расследование, проведенное ни много ни мало профессором медицины Стэнфордского университета, подтвердило версию об убийстве. Сегодня существуют явные доказательства сокрытия преступления первым, часто почитаемым президентом Стэнфордского университета.

Уникальная история Лиланда Стэнфорда - это история во многом непонятого и забытого человека, родившегося в Америке времен Джефферсона, когда Калифорния казалась такой же далекой, как Сатурн, а умение читать было менее распространенным, чем смерть от туберкулеза или тифа. Хлопчатобумажная машина была для тех, кто только начинал заниматься главным делом Америки - фермерством. Никто еще даже не слышал о "тракторе".

Когда Стэнфорд закончил свою работу, его владычество только начиналось. Калифорния была одета и готова стать ведущей экономической, политической и культурной силой страны. Мировые экономики неосознанно направлялись к кремниевым переключателям размером с молекулу, которые безмятежно вели их к постиндустриальной революции. А образ жизни практически каждого мужчины, женщины и ребенка в мире будет изменен навсегда. И все это благодаря жизни Лиланда Стэнфорда.

Лиланд Стэнфорд - однофамилец, невольный крестный отец информационной экономики в мире, где экономика и культура основаны на технологиях, чтобы замкнуть круг, - это американский коан.

Он был прямым потомком культового американского происхождения, но по сути своей был не более чем деревенским парнем, который добился успеха. Собственно, к концу жизни именно так он себя и считал.

Несмотря на то что в течение многих лет он проявлял все черты непорядочного человека, история также ясно показывает, что он был сделан не только из крахмала.

Несмотря на то, что Стэнфорд по своей сути был глубоко консервативным человеком в убеждениях, манере поведения и даже в одежде, его жизнь была связана с почти беспрецедентным риском, неудачами и наградами.

Несмотря на то, что он был фигурой из центрального фильма, он был шифром для своих современников и тех немногих, кто позже тщетно пытался раскрыть его сложную человеческую сущность.

Несмотря на то, что он обладал многими чертами обычного легкомысленного человека, он возглавлял одно из самых поразительных достижений в истории Америки, затмившее достижения Вандербильта, Карнеги и Рокфеллера.

Даже когда Стэнфорд создавал образ непоколебимой честности, он ввязывался в скандал за скандалом.

Он был человеком, у которого было все, но в зените своей жизни он потерял то единственное, что значило для него все.

И хотя при жизни он неоднократно подвергался огромному опустошению и даже проклятию, Лиланд Стэнфорд - в конце концов, благодаря своей неприступной вдове, которая на протяжении более чем четырех десятилетий их брака он был не просто соучастником, но и искупил свою вину так, как мало кто искупил или искупит.

Наиболее известный как президент предприятия, которое создало железную цепь - трансконтинентальную железную дорогу, - скрепившую Соединенные Штаты в тот момент, когда страна была разбита и истекала кровью после исторически раздирающей ее Гражданской войны, наследие Стэнфорда положило начало созданию силиконовой цепи, связывающей не только нацию, но и миллиарды людей по всему миру. Это создаст новый масштаб богатства и растущей власти, невообразимый всего лишь поколение назад. Она приведет в движение компоненты для создания центра нового глобального порядка капитализма и культуры: Стэнфордского университета и его самого известного продукта - Силиконовой долины.

Стэнфордский университет - это не просто учебное заведение этой эпохи. Он является центром внимания современной постиндустриальной экономики и культуры, от технологий, управляющих европейскими биржами, до вездесущих селфи на улицах Сингапура. Он является ориентиром для стремящихся к успеху будущих лидеров от Пекина до Кейптауна. Амбициозные люди в Мумбаи, расположенном более чем в восьми тысячах километров от Пало-Альто, или всего в тридцати пяти милях через залив Сан-Франциско на разбитых улицах Окленда смотрят на усыпанные колючками земли Стэнфордского университета как на путь к всему блестящему.

Хотя мало кто об этом знает, культурный и деловой геном сегодняшней печально известной разрушительной, хакеровской, меняющей мир, плохо воспитанной, предпринимательской технологии восходит непосредственно к этому загадочному, мифическому человеку, который как в стихотворении Фрэнка Йерби о поэте Перси Шелли, облекся в обычную плоть.

Хотя было несколько попыток рассказать его удивительную историю, они в основном опирались на ограниченные и капризно собранные кусочки порой сомнительных данных. Книга "Американский разрушитель", обнаружив множество нераскрытых первичных документов, а также тщательно изучив сотни значимых, но проигнорированных документов, скрупулезно собирает воедино бесчисленные разрозненные, но прочные кусочки головоломки, которой был Лиланд Стэнфорд. В результате получился масштабный портрет этого элементарного американца и его поразительных достижений и ужасающих провалов, которые продолжают прямо и косвенно влиять почти на все аспекты нашей сегодняшней жизни.

1.

Start

-

Up

В конце очередной жестокой зимы 1852 года в Восточном Висконсине ветер с огромного озера Мичиган нагонял ледяные валы на приграничную деревню Порт-Вашингтон. Бодрые ветры с воды - обычное явление в городе, а штормы могут достигать более тридцати миль в час, при этом на озере, площадь которого превышает сопредельные штаты Нью-Гэмпшир, Массачусетс и Род-Айленд, образуются волны высотой в два этажа. К концу зимы на северном берегу редко бывает теплее 45° по Фаренгейту. Снег лежит до самой весны. В предрассветный час того дня температура воздуха, вероятно, была ближе к 25° по Фаренгейту, поэтому в простых дощатых домах, сгрудившихся у воды, было трудно согреться. Многие постройки в поселении были сделаны из местной белой сосны - дерева легкого, мягкого и любящего пламя.

Пока маленький городок спал, в три часа ночи на юго-западном углу улиц Канал и Франклин вспыхнул пожар, и "через несколько минут, - сообщала местная газета, - пламя... стало неуправляемым". Чуть больше чем через час весь квартал представлял собой "кучу пепла". Деревянное каркасное здание с продуктовым магазином внизу и дом Лиланда Стэнфорда быстро сгорел дотла.

Пытливый молодой человек, пытавшийся найти себя за пределами репутации бездельника, задумчивой речи и склонности к выпивке, нашел свою зарождающуюся юридическую практику среди пепла. Также была кремирована дорогостоящая коллекция юридических книг, подаренная ему отцом на счастье и удачу. Хуже того, были уничтожены документы, доказывающие, что люди задолжали ему тысячи долларов - деньги, в которых он так нуждался. Это был один из тех моментов, когда человека можно подделать или уничтожить.

Это был итог того, что вполне могло произойти и без пламени. Бизнес резко пошел на спад. Небольшие участки недвижимости, которые Стэнфорд покупал или получал по бартеру, обесценились настолько, что он подумывал просто бросить их. Он был не на высоте. Стоя в холодном пепле на берегу того огромного северного озера, на этом закате своей молодой жизни, он последовал своей привычной практике, когда становилось трудно: он ушел.

А вот его предки - нет. Веками они боролись и упорствовали. Сегодня это имя имеет бодрый, чистый, англо-саксонский оттенок, ассоциирующийся с привилегиями, влиянием и высоким положением: Стэнфорд. Но шестьсот-восемьсот лет назад, когда она, скорее всего, сформировалась, она обозначала семью, находящуюся на самом дне социальной иерархии. Клан принадлежал к классу, по выражению историка Томаса Бабингтона Маколея, "крестьян, деградировавших на уровне свиней и волов, за которыми они ухаживали". Так появился род Стэнфордов, который не выдержал ига, наложенного захватчиками и их наследниками.

Солдаты из провинции Нормандия, пересекшие Ла-Манш в 1066 году, чтобы завоевать Англию, принесли с собой моду на фамилии, поскольку они резали по своему усмотрению и захватывали земли оптом. Вильгельм и его победоносные Плантагенеты - производное от латинского названия кустарника под названием французская метла - были среди небольшого, но растущего класса галльских землевладельцев, которые начали брать фамилии, чтобы обеспечить свои наследственные права на собственность. По мере того как мода, а затем и необходимость распространялись по Англии, люди с французскими фамилиями заметно отличались от немытых саксонских захватчиков за пятьсот лет до них. Вместо того чтобы претендовать на фамилию, происходящую из Нормандии, крестьяне вынуждены были брать фамилии, связанные с их профессией, родством, местом или топографией, где они жили.

Английское/саксонское слово "камень" и "форд" от "переправа через реку". Он считался "бейном" и вряд ли мог помочь защитить богатство, ведь его, скорее всего, было немного. А то немногое, что было, должно было облагаться налогом. Начиная с XIII века люди короля стали записывать, кто, когда и сколько заплатил. К кровавому правлению династии Тюдоров фамилии стали обязательными.

Если полезность фамилии немного облегчала суровое средневековое существование, позволяя короне взыскивать свою долю, то даже двести лет спустя, в 1600-х годах, жизнь большинства из пяти миллионов англичан оставалась постоянной борьбой за выживание. Половина населения умирала в возрасте до шестнадцати лет, и лишь немногие доживали до шестидесяти. Законы и культурные обычаи были феодальными и деспотичными. Гражданские и внешние войны и чума были постоянным явлением, особенно во времена печально известного правления короля Карла I, который впоследствии нашел свою голову отделенной от тела топором палача. Мясо на столе чаще, чем раз в неделю, было роскошью для большинства, и даже тогда британцы только начинали есть вилками и ножами, а не только руками. Зубные щетки были еще одной новой технологией, пришедшей из Китая и не имевшей большого числа первых последователей. "Во всем этом длинном, мрачном промежутке холод и грязь цеплялись за самых удачливых и самых высоких в стране", - Уинстон Черчилль отметил в своей книге "Рождение Британии".

Но три тысячи миль на запад обещали чистый, освещенный солнцем шанс на процветание и собственность для тех, у кого хватит смелости. Именно здесь в историю вступает первый американский предок Лиланда Стэнфорда.

О Томасе Стэнфорде известно немного, кроме того, что он пересек запретный океан, несмотря на пугающе трудное двухмесячное путешествие на запад на маленьком, тесном деревянном парусном судне. На другом конце холодной и капризной Атлантики он высадился на пугающих неизвестных просторах Северной Америки.

Томас Стэнфорд прибыл в Конкорд, штат Массачусетс, в 1644 году, всего через двадцать четыре года после высадки "Мэйфлауэра" и через два года после начала самой известной из повторяющихся гражданских войн Англии.

Если бы они покинули Британию в основном из-за того, что их религиозная ортодоксия противоречила догмам 134-летней Англиканской церкви, то одной только бойни Великого восстания было бы достаточно, чтобы подтолкнуть Томаса к эмиграции. Первые европейцы в город Конкорд прибыли всего за девять лет до Томаса Стэнфорда. Эти дюжины английских семей нашли землю, густо поросшую каштановым дубом, красным кедром и колючей кедровой сосной. Водно-болотные угодья усеивали местность, наполненную всевозможными крошечными существами, пировавшими на человеческой крови. Пилигримы купили около шести квадратных миль у коренных алгонкинов, которые, как говорили, были дружелюбны.

Как будто Томас Стэнфорд и без того не сталкивался с поразительными трудностями, колониальные записи свидетельствуют о том, что он был слеп - есть два документальных упоминания о его незрячести, но ни одно не объясняет, как это произошло и какие страдания это должно было причинить.

Конкорд, конечно же, в 1775 году станет местом первой битвы за независимость, а сегодня с гордостью называет себя местом рождения Американской революции. Более чем через сто лет после того, как слепой, но целеустремленный Томас Стэнфорд жил в Конкорде, его правнук, Абнер Стэнфорд, служил в Континентальной армии в звании капрала. Его вдове пришлось бороться, чтобы получить небольшую пенсию, которая ей полагалась. Стэнфорды, будь то по рождению или по браку, привыкли к борьбе.

Их сын Лайман, продолжая стремиться к независимости и простору для роста, снова переехал на запад, в американскую глубинку в семи милях к северу от Олбани, штат Нью-Йорк. В конце революционных 1700-х и начале бурных 1800-х годов эта новая граница тоже была захламлена дикими лесами, изобилием дичи и тучами комаров в неспокойные летние месяцы. Зимой здесь обычно выпадает целый ярд снега, а реки, пруды и озера сильно замерзают. Выжившие люди тщательно следили за своими кладовыми, чтобы они и их оставшиеся в живых дети не замерзли, сжигая многочисленные вязанки дров, которые они вручную рубили, складывали и выдерживали в часто удушающе жаркие и влажные летние месяцы. На долгую глубокую зиму заготавливали консервы из горлянки, свинороя и дикого лука-порея, известного как рампа. Кролика, тетерева и, конечно, оленя вешали, солили, коптили и вялили.

А еще здесь были пиво и виски, чтобы согреться и, возможно, немного укрепиться, чтобы противостоять промозглости, холоду и темноте. Тогда, как и сегодня, здесь зарабатывали настоящие деньги.

Лайман Стэнфорд, чья жена Бетси происходила из рода, включавшего фамилию Леланд, управлял таверной "Бычья голова" на Тройской дороге в месте, которое тогда называлось деревней Уотервлиет, но вскоре было поглощено Олбани. Есть основания полагать, что он помогал строить дорогу.

Длина дороги составляла шестнадцать миль, поперечник - сто футов, с каждой стороны шли тропинки шириной в шесть футов, все они были затенены тополями и, что самое невероятное, по ночам освещались серебряными лампами. Естественно, за пользование дорогой нужно было платить пошлину. Дорога приносила богатство тем, кто по ней шел, хотя и не так много, как тем, кто ею владел. "В то время это было большое событие", - вспоминал много лет спустя старший брат Лиланда Стэнфорда.

Сын Лаймана Джосайя, в свою очередь, унаследовал трактир. Однако до получения наследства он пережил не лучшие времена, когда в юности пытался вырваться в самостоятельную жизнь. Джосайя попытался открыть ферму, но она провалилась, и он потерял все. Его первенец, Джосайя-младший, никогда не забудет этого, хотя он был совсем маленьким, когда это случилось. "Я помню, как они забрали акции. Потом, конечно, он опустился в мир, и ему пришлось начинать с самого низа" - вспоминал он в конце жизни.

Знаменитый пятый ребенок Джосайи-старшего, еще не родившийся, искал и нашел ту же судьбу.

Трудное прошлое Олбани часто отмечают, начиная с 1624 года, когда он был основан как голландский торговый пост. Границы Олбани неоднократно менялись на протяжении многих лет существования города. Заселенный в основном иммигрантами из Нидерландов, оценившими богатые фермерские угодья долины Гудзона, он стал столицей штата в 1797 году.

Многие нашли ее восхитительной. Мемуары французской аристократки, спасшейся от кровавой революции 1789 года, были написаны уже после того, как она и ее семья скрывались в течение нескольких лет в Олбани и его окрестностях. Генриетта Люси, маркиза де Ла Тур дю Пин, поначалу была поражена, увидев индейцев могавков, идущих "совершенно голыми" по дороге в этом регионе. Но с самого начала она также была поражена природными красотами этой местности, написав за некоторое время до своей смерти в 1853 году,

В день нашего приезда в Олбани, прогуливаясь вечером по длинной и красивой улице, мы наткнулись на огороженную территорию, обнесенную простым белым забором. Это был ухоженный парк, засаженный красивыми деревьями и цветами, а в нем стоял симпатичный дом, простой по стилю и без внешних претензий на искусство или красоту.

С другой стороны, президент Йельского университета Тимоти Дуайт проклял этот район, осмотрев его в 1792 году, сказав, что нашел "пейзаж удивительно скучным и удручающим". Он также добавил, что "внешний вид этих домов [обычный, скучный и неприятный". К 1804 году он снова посетил этот район и, хотя нашел дома самого Олбани значительно лучше, написал о зданиях региона: "Большое количество из них были тавернами; в целом, однако, из

и так убого выглядит, что, казалось бы, не должен впускать ни одного путешественника". Затем, отказавшись от всякого притворства милосердия, Дуайт обрушился с критикой на местных жителей: "Рано утром собралось несколько человек из окрестностей; они бездельничали и пропивали свое время, были грубы в своей внешности и клоунских манерах".

Одной из местных таверн была "Бычья голова", которую Джосайя-старший унаследовал после смерти Лаймана Стэнфорда. Бизнес начал процветать по мере того, как движение на запад набирало обороты. После того как тропа превратилась в твердое грунтовое шоссе, а затем и в щебеночную дорогу, по ней за день проезжало до двух тысяч повозок. В конце концов вдоль Тройской дороги появилось тридцать пять гостиниц, по одной на каждые полмили.

Именно здесь, в "Бычьей голове", в тот год, когда в Белом доме жил последний отец-основатель Америки, 9 марта 1824 года Элизабет Филлипс Стэнфорд родила здорового мальчика, которого они с мужем назвали Амаса Лиланд Стэнфорд.

Выбор имени Амаса может показаться в XXI веке несколько странным, особенно если учесть, что это имя обычно переводится как "тяготы или бремя". Но в то время оно не было редкостью. Двоюродный брат по материнской линии, которого, скорее всего, знали его родители, был Амасой, а само имя имеет непрочную библейскую связь с именем Абнер, прадеда Лиланда, сражавшегося в Войне за независимость. Один из многочисленных ветхозаветных родичей, Амаса был не слишком благосклонным племянником двуличного царя-воина Давида. История гласит, что Амаса, в свою очередь, присоединился к неудачному восстанию против своего коварного дяди. Царь Давид, однако, предложил Амасе редкий второй шанс. Но правосудие, как оно есть в Ветхой книге, вскоре пало от меча Амасы. Поэтому нет причин удивляться тому, что к двадцати годам Амаса Стэнфорд отказался от своего имени до конца жизни и взял более благозвучное второе - Лиланд, которое происходит от староанглийского "луг".

Он был пятым из восьми детей, шестеро из которых дожили до зрелого возраста в нередко жестокой пограничной жизни. Время не измерялось сменами или выходными днями. Работа в таверне могла затянуться до глубокой ночи. А на соседней семейной ферме она начиналась на рассвете или перед рассветом и заканчивалась в сумерках или вскоре после них.

"Мы копали канавы и делали все остальное, что нас просили, не спрашивая отца, есть ли у него деньги", - вспоминал в 1889 году старший брат Лиланда Джосайя-младший. Не было ни наемной прислуги, ни "ковров на полу". Джосайе-младшему особенно запомнилось, что на ферме приходилось возить навоз, хотя он ужасно вонял - особенно "слякотные" отходы. Но семья считала, что это "намного богаче". Джосайя-младший считал Лиланда бездельником, говоря,

В детстве я никогда не называл его хорошим работником. Он не проявлял такого интереса, как остальные, и пока мы чинили свои бригады и инструменты, он уходил за угол... а когда приходило время выходить на работу, нам приходилось звать его; ему было все равно, идет работа или нет.

Старший брат Джосайя добавил, что его младший брат вместо этого предпочел бы открыть книгу.

Хотя Лиланду больше нравилось читать, чем заниматься ручным трудом, со временем стало ясно, что его трудовая этика даже в учебе был сомнительной. "Он был, пожалуй, немного нетерпелив к чисто схоластическим методам", - так спустя много лет охарактеризует Стэнфорда один из самых добрых авторов. Журналист из Сан-Франциско конца XIX века, написав лестный отзыв о знаменитом к тому времени Стэнфорде, сделал редкий поворот влево и отметил успеваемость Стэнфорда в школе как "довольно скучную".

В первой половине девятнадцатого века молодая нация находилась в движении. Западный фронтир, который привлек Стэнфордов сначала из Англии в Америку, а затем из Новой Англии в долину реки Гудзон, стал мощной приманкой для десятков тысяч людей. Давление, направленное на поглощение остальной части североамериканского континента Соединенными Штатами, усиливалось - все чаще звучал термин Manifest Destiny.

То, что сейчас называется Средним Западом, до юности Лиланда Стэнфорда было труднодоступно из-за почти непроходимых Аппалачских гор, протянувшихся на пятнадцать сотен миль от Алабамы до Мэна, от ста до трехсот миль в ширину и до трех тысяч футов в высоту. Джордж Вашингтон был одним из первых, кто признал и устранил опасения, что по мере того, как беспокойная нация перебирается через Аппалачи, она может отделиться от молодых Соединенных Штатов, особенно с учетом того, что испанцы, англичане и французы стремились на Запад. "Западные поселенцы (я говорю об этом, основываясь на собственных наблюдениях) стоят, так сказать, на шарнире", - писал Вашингтон осенью 1784 года.

Когда тропы, а затем и дороги начали пробиваться сквозь дикую природу Аппалачей к таким воротам, как Камберленд-Гэп, к северу от них началось другое масштабное начинание - строительство канала Эри. Это была молодая, шумная, независимая нация, уверенная в том, что ей больше не нужно бороться со своим родителем, и вместо этого она могла приложить свои силы к собственному делу. Когда Стэнфорду было всего двадцать месяцев от роду, когда он уже начал ходить самостоятельно и складывать слова, началось то, что до сих пор считается величайшим инженерным достижением своего времени. Бычья голова" находилась в пяти минутах ходьбы от канала Эри. Дела шли хорошо.

Завершив строительство в 1825 году, канал соединил Великие озера с рекой Гудзон, а Гудзон, разумеется, впадал в Атлантический океан. Соединение озер с Атлантикой - что, по сути, соединило западные равнины с восточным морским побережьем - имело глубокие и долгосрочные последствия для формирующейся нации. То, что столь дерзкая затея действительно могла состояться, укрепило в народе уверенность в том, что американцы - народ способный на подвиги. Это было выдающееся достижение, особенно если учесть, что для работы использовались лишь лопаты, топоры, мулы и взрывной порошок, проложенный через леса, болота, сланцы и известняк. В основном рабочие-мужчины, а также несколько выносливых женщин, переодетых в мальчиков и мужчин, в значительной степени были иммигрантами-изгоями того времени. Канал фактически лишил Бостон и Филадельфию шансов на звание крупнейшего города Америки и отдал эту неоднозначную честь Нью-Йорку. Особенно поразительным было влияние канала на долину реки Гудзон. Олбани не просто рос, он разрастался. Согласно переписи населения США, в 1800 году там проживало чуть более 5 000 человек, а к 1840 году население превысило 33 000. Канал не только открыл Востоку доступ к Великим озерам и, соответственно, Среднему Западу, но и произвел революцию в торговле, поскольку разрушил транспортные преграды, сдерживавшие продвижение подрастающей нации на Запад. Темпы торговли значительно ускорились, а ритм американской жизни стал бодрым.

Например, с открытием канала время перевозки грузов между Буффало на озере Эри и Нью-Йорком сократилось с двадцати до восьми дней. Стоимость грузоперевозок упала со 100 до 5 долларов за тонну. И проект почти сразу же начал окупаться. Строительство канала Эри обошлось примерно в 17 миллионов долларов, но вскоре он стал приносить 1 миллион долларов ежегодных сборов. Штат Нью-Йорк финансировал проект за счет продажи облигаций, которые благодаря успеху канала были погашены к 1837 году, намного раньше срока. Естественно, не обошлось без оговорок. Лед зимой фактически закрывал канал для трафика, также замораживающий бизнес. Это были коммерческие грузы, а пассажиры, обнаружив, что новизна путешествия по каналу вскоре превращается в однообразие, возвращались к дилижансам, которые продвигались с большей скоростью.

Тем не менее, щедрость канала преодолела большинство препятствий. Поскольку рабочие места, появившиеся в результате строительства и эксплуатации канала, создали новый значительный источник капитала, купцы всех мастей поспешили приехать и обменять свои товары на деньги рабочих. Некоторые из них были встречены добрыми жителями региона с меньшим энтузиазмом, чем другие. "Пока сборщик пошлин и его помощники осматривали лодку и ее груз, - отмечает один из историков канала, - команда и пассажиры лодки посещали соседние магазины и

таверны".

В одном из писем, написанном в 1843 году, выражалось сожаление, что "от 3 до 6 бакалейных лавок, и все это на благо путешествующей публики... Ром, джин, бренди, вино, пиво, сидр, хлеб, молоко и бакалея встречаются через каждые несколько миль". Уотервлиет, , где процветала таверна "Бычья голова", место рождения и детства Лиланда Стэнфорда, был эпицентром корысти и распутства. В деревне на берегу реки не только находился национальный арсенал, но и пересечение рек

Каналы Шамплейн и Эри. Кроме того, в поселке находилось несколько пунктов взвешивания и оплаты проезда по каналам. Здесь же получали зарплату буйные канальщики. Уотервлиет быстро приобрел дурную славу как "центр салунов, азартных игр и проституции".

Показания перед созданным штатом Советом по каналам в 1839 году закрепили эту клевету, конкретно говоря о позорном положении Уотервлита: "Мальчики, которые водят лошадей, думаю, я могу с уверенностью сказать, что эти мальчики - самые скверные существа, которые сейчас существуют на лице этой дыры без исключения", - утверждал один из раздраженных, хотя и полуграмотных, свидетелей .

Для Стэнфордов канал изменил все. Сам водовод находился не более чем в трехстах ярдах от таверны "Бычья голова", что означало трафик, что означало деньги, что означало процветание клана.

Спустя шесть лет после открытия канала по реке Эри пронеслось нечто, чего и представить себе невозможно. Оно покатилось в Америку, подавая сигнал о самом грандиозном изменении в истории человечества со времен сельскохозяйственной революции 10 000 года до н. э.: промышленной революции. Лиланду Стэнфорду исполнилось восемь лет. Эта сила, проносящаяся по городу, сильно изменила жизнь и наследие Стэнфорда и его семьи. Эту первобытную машину можно было бы назвать Big Tech. Но вначале ее назвали паровым вагоном. Когда она с визгом и грохотом ворвалась в и без того неспокойный верхний штат Нью-Йорк, она всколыхнула всю экономику, окружающую среду и, как следствие, жизнь почти всех людей.

Локомотив в начале и середине 1800-х годов обычно весил сорок тонн. Одна тяжелая лошадь весит около одной тонны, или двух тысяч фунтов. Рельсы изготавливались из железа вплоть до конца века, когда было обнаружено, что сталь лучше поддается износу, гораздо менее хрупкая и гораздо прочнее в фунтах. Первые вагоны могли перевозить по десять тонн пшеницы, техники, скота и, конечно, людей. Первые локомотивы имели двенадцатисильные двигатели, которые могли тащить вагоны в четыре раза быстрее, чем лошадь, идущая со скоростью четыре мили в час.

Он мог работать день и ночь, питаясь лишь древесиной или углем, которых было в изобилии, и не требуя длительных простоев. Металлическая и деревянная оболочка защищала грузы и пассажиров от ледяных бурь, палящего зноя, разбойников или коренных американцев, пытавшихся защитить свои исконные земли. Если грунтовые дороги размывало, рельсы обычно оставались гладкими и прочными. Лед и снег обычно были не более чем неудобствами.

Если успех можно измерить по сильным врагам, то железная дорога стала триумфом еще до того, как первый подвижной состав прогрохотал по свежим железным рельсам. Власти каналов и пароходов объединились с компанией Albany and Schenectady Turnpike Company, чтобы остановить железную дорогу Mohawk & Hudson Railroad, но с тем же успехом они могли бы попытаться остановить третий закон термодинамики. M&H широко известна как первая зафрахтованная железная дорога в стране.

И, конечно, были деньги и борьба за них. Законодательное собрание штата Нью-Йорк сначала потребовало, чтобы акционеры и директора железной дороги несли личную ответственность по всем долгам компании. Эта новость не заставила себя долго ждать. Нью-йоркские финансисты, которые были основными инвесторами предприятия, воспротивились, и после двухлетней борьбы победили. Законодатели Олбани внесли поправку, уменьшающую обязательства Уолл-стрит, и "Мохок и Гудзон" стала второй железной дорогой в Америке после "Гранитной железной дороги" в Массачусетсе.

Первый поезд вскоре начал преодолевать расстояние в пятнадцать миль между Олбани и Скенектади. Канал Эри почти сразу же стал процветающим. Записи первого года работы свидетельствуют о поступлении $16 319 и расходы $7 477,13. Осталось $8 842,66 в чистом заработке. Это было время, когда заработок в 1 доллар в день был приличным заработком, а ужин из стейка в хороших ресторанах Нью-Йорка стоил 25 центов. Железная дорога была главной темой разговоров в городе.

Были и инженерные трудности. Поезд должен был преодолеть плато высотой около трех тысяч футов, перевозя при этом около четырнадцати пассажиров в каждом вагоне. Поначалу локомотивам не всегда хватало мощности для подъема, поэтому железнодорожники использовали лошадей, чтобы тащить поезд по крутым подъемам. Однако уже через несколько месяцев инженеры нашли средства, позволяющие адекватно использовать топливную энергию сосны, на которой работают паровозы. Хотя это позволило получить необходимую лошадиную силу, в передовой технологии были и другие новшества.

Пассажиров, сидевших на сиденьях в верхней части вагонов, "с такой силой выдергивало из-под шляп, а при остановке они сталкивались с такой силой, что слетали со своих мест", - вспоминал один из пассажиров спустя 39 лет после первой поездки поезда. Горящая сосна от локомотива поднимала "густой поток черного дыма, сильно пропитанного искрами, углями и гарью", и пассажиры пытались защититься от этого натиска зонтиками, но зонтики сгорали до каркаса. Это вызвало "всеобщее побоище. ...каждый бил своего соседа, чтобы потушить огонь". Когда испытания закончились, пассажиры "по прибытии на первую станцию выглядели очень пестро".

Железная дорога притягивала толпы людей вдоль путей, и, не зная об опасности, люди подводили своих лошадей беззащитно близко. Когда поезд приблизился, "лошади испугались и покатились, расстроив коляски, кареты и повозки, и уехали в неизвестные пассажирам, если не их владельцам, места, и сейчас достоверно неизвестно, остановились ли некоторые из них".

Кому какое дело? Быть рядом с железнодорожным полотном означало быть рядом с деньгами. Находиться рядом с железнодорожной станцией означало быть рядом с процветанием. В сочетании с удачей, принесенной каналом Эри, изменения, вызванные новой технологией, можно увидеть на примере семьи Стэнфордов, которые со временем переехали из таверны на грязной речной дороге в роскошный дом в глубине страны, обрамленный колоннадами. Даже самый тупой мог понять, что настоящие деньги и власть - это владение железной дорогой, а не просто нахождение на ней. Железная дорога не могла не впечатлить такого молодого человека, как Лиланд Стэнфорд. Он написал своей семье о строительстве железной дороги рядом с их землей, выражая большой интерес к тому, сколько денег они смогут заработать, находясь рядом с линией.

В подростковом возрасте в письме к одному из братьев впервые замечено его пристальное внимание к этому событию: "Расчеты с Железнодорожной компанией полны справедливости, как я и ожидал; и в целом, если и есть что заработать на этом, то это, как утверждается, вероятно".

"Думаю, это не нанесет большого ущерба, поскольку у меня есть предположение, что в связи с проведением железной дороги на этом участке будет построен магазин, преимущества которого вы легко поймете, если они есть". А затем, употребив слово, возрожденное в Силиконовой долине, если оно используется слишком вольно, он заключил: "Вероятно, вы сочтете это довольно дальновидным, но я не совсем уверен, что это так". Дальновидный, можно заметить, когда-то обозначал человека непрактичного, или собирателя шерсти. Хлопья, если хотите.

Вся экология долины реки Гудзон изменилась, поскольку рабочие начали вырубать обширные лесные массивы для получения топлива для поездов и дешевого угля, не говоря уже о строительстве большого количества домов, фабрик и складов. И, конечно же, телеграфные линии и железнодорожные шпалы. В недалеких Катскиллах холмы действительно превратились из темно-синих в зеленые после того, как с местных болиголов сначала содрали кору для дубления, а затем срубили мертвые деревья, естественно.

Болота также часто осушались, чтобы обеспечить водой канал Эри глубиной в четыре фута, оставляя после себя то, что посетитель начала XIX века назвал "безлюдным беспорядком", а историк XX века - "призрачным и беспорядочным кладбищем". В XIX веке это считалось ценой прогресса.

Резкий переход от древнего аграрного образа жизни к индустриально-технологическому имел значительные последствия, и неожиданные последствия для многих укладов жизни. Например, так называемое Второе Великое пробуждение - религиозное безумие первой половины 1800-х годов - было настолько сильным в Олбани и его окрестностях, что район назвали "Сгоревшим округом", потому что ярость пронеслась по региону, как лесной пожар.

Например, "Шейкеры" - народное название Объединенного общества верующих, которые бежали из Англии и к концу XVIII века обосновались в Стэнфорде, в Уотервлите. Эта утопическая, общинная и вегетарианская группа мужчин и женщин проводила большую часть своих воскресений, танцуя, что и послужило причиной прозвища. Кроме того, они призывали своих членов, не случайно, соблюдать целибат.

Существовало также перфекционистское движение Онейда, также утопическое и общинное, но с одним существенным отличием: оно выступало за "Свободную любовь". Еще дальше вверх по реке молодой человек по имени Джозеф Смит рассказал, что встретил ангела по имени Мороний, который дал ему - а позже забрал - золотые скрижали, которые, по словам Смита, он переписал и позже назвал Книгой Мормона. Назвав себя Святыми последних дней, мормоны бежали на запад, чтобы избежать преследований. Позднее Смит был убит толпой в Иллинойсе, в том числе из-за его приверженности многоженству. Затем Святые отправились дальше на запад в поисках своего собственного Сиона, где их ждали новые возможности и проблемы, в том числе с участием Лиланда Стэнфорд.

А один проповедник по имени Уильям Миллер, выходец из баптистов Новой Англии, проводил лагерные собрания, на которых тысячи людей подписывались под "миллеризмом", пророчествовавшим, что второе пришествие Иисуса произойдет в 1844 году. Миллер умер, сильно разочаровавшись, пять лет спустя.

Нет оснований полагать, что Стэнфорд, номинально пресвитерианин, был сильно вовлечен во все это. Но растущие политические потрясения все же оказали на молодого человека определенное влияние: усилилось беспокойство по поводу порабощения четырех миллионов американцев на Юге. Штат Нью-Йорк объявил рабство вне закона в 1827 году, когда Стэнфорду было три года. Несмотря на заявление старшего сына Джосайи-младшего о том, что в семье не было помощников, есть основания полагать, что афроамериканская пара по имени Фримен и Трублад работала на Стэнфордов. За годы, проведенные в поместье Стэнфордов, супруги вырастили большую семью, но им приходилось делать это в амбаре Стэнфордов, вынужденных жить на чердаке.

Подземная железная дорога, спасавшая рабов с Юга и доставлявшая их на Север, была особенно активна в долине реки Гудзон и в северных штатах и Канаде. Рабство должно было подчеркнуть то, с чем впоследствии столкнулся Лиланд Стэнфорд в той бурной обстановке, в которой он достиг совершеннолетия. Ему было восемнадцать лет, он практически не получил формального образования и не имел никаких достижений. Фактически, в его резюме значились праздность и сомнительная известность в качестве читателя книг. В ней рассказывается о решении его родителей кардинально изменить жизнь юного Лиланда Стэнфорда. Однако в этом деле он будет бороться изо всех сил и потерпит жалкое поражение.

2. Все, что было

Крепкий и смуглый Лиланд Стэнфорд в полный рост не дотягивал до шести футов, весил чуть меньше двухсот фунтов и, как большинство мужчин его возраста до того, как в 1880 году была подана заявка на патент первой безопасной бритвы official, вскоре еще больше потемнел, отрастив полную бороду. Люди обычно не позировали с улыбкой для того, что тогда называлось дагеровским художником - фотографом. Фотография требовала длительной экспозиции для портретов, а держать улыбку было не только неестественно и дико неудобно, но и то, что новшество, которое еще не было принято называть камерой, все еще считалось слишком серьезным, чтобы выражать веселье. Поэтому Лиланд Стэнфорд, как и его современники, выглядит без юмора на первом из своих многочисленных портретов. С другой стороны, мало что говорит о том, что он часто бывал иным.

На момент съемки ему было двадцать четыре года. Несколькими годами ранее родители Лиланда Стэнфорда, вероятно, под влиянием его эскапистского чтения или плохих привычек к работе - или и того, и другого, - отстранили своего среднего сына от соблазнов таверны и его неспособности трудиться на ферме, а также отправили молодого человека в школу. В отличие от других своих детей, Стэнфорды отправили Лиланда в сельскую академию под названием Онейдский институт науки и промышленности, расположенную в ста милях к северо-западу от дома. Правила были просты и четко прописаны: помимо ежедневной учебы, школа требовала от каждого ученика три часа ручного труда каждый день на школьной ферме.

Лиланд засомневался. Ему было всего семнадцать лет, а он уже демонстрировал противоречивый коктейль из вялости и предприимчивости, упрямства и оппортунизма. Возможно, подросток даже не распаковал свои вещи в тот вечер, когда прибыл в школу. Он написал отцу, что "видел одного из учителей, и тот сообщил мне, что это школа для настоящих аболиционистов. И он сказал, что белые и черные едят за одним столом". Лиланд добавил, что учитель также

Он расхваливал другую школу, расположенную в семи милях от него, как более достойную. В ней, что немаловажно, не требовалось, чтобы ученики занимались каким-либо ручным трудом, тем более по три часа ежедневно. Поэтому на следующее утро юный Лиланд отправился в Клинтонский либеральный институт, место для получения общего образования в городке Клинтон, штат Нью-Йорк. Неизвестно, как долго он там пробыл. Можно не сомневаться, что он не оставил после себя никаких следов. Возможно, он пробыл там два или три года или бросил учебу и вернулся в 1841-1843 годах. Так или иначе, он бросил учебу и в январе 1844 года поступил в другую школу, семинарию Казеновии, расположенную всего в тридцати милях к западу. Несмотря на то, что она называлась семинарией - сегодня она называется Колледжем Казеновии, - это была школа гуманитарных наук, а не место для подготовки к священнослужению, хотя методисты, руководившие школой, следили за тем, чтобы в учебном плане присутствовал несомненный религиозный аспект. Он продержался всего один год, а затем снова бросил учебу - или был исключен. Лиланд Стэнфорд навсегда покончил с учебой.

Конечно, в том, что основатель одного из величайших университетов мира никогда не заканчивал ни колледжа, ни даже средней школы, есть своя ирония. Много позже Стэнфорд подарил Казеновии свой портрет маслом в натуральную величину. Профессионально отреставрированный, в изумительной позолоченной раме, сегодня он висит рядом с кабинетом президента колледжа. Нет никаких сведений о других подарках Стэнфорда трем учебным заведениям, в которых он недолго учился.

Сохранилось несколько его писем домой, написанных в эти трудные годы. Подростковая писанина Лиланда вращалась вокруг прозаических и грубых забот юношей, впервые оказавшихся вдали от дома и в школе: девушки (письма братьям) и необходимость иметь больше денег (письма отцу). Он также писал о растущем интересе к политике: во время президентских выборов 1844 года американский политический театр был таким же спорным и бурным, как и любой другой. Демократы, как и вся нация, были расколоты из-за рабства. Кроме того, усиливалось давление, направленное на поглощение остальной части североамериканского континента Соединенными Штатами. Термин "Манифест Судьбы" больше не звучал то тут, то там; в следующем году он начнет появляться в журналах как национальное кредо.

Когда Америка переступила порог промышленной революции в первой половине 1800-х годов, древние определения тяжелого, честного труда стали приобретать новый смысл. Зачем пытаться вести трехмачтовый парусник по бурной реке, если можно заставить лошадей тащить простую плоскодонную баржу по спокойному каналу? Зачем таскать вагоны с помощью упряжек скота, если можно сделать больше, быстрее и с гораздо большей выгодой, используя локомотив и вагоны на рельсах? Зачем подвергать себя тяжелой физической работе, которая часто приводила к травмам, боли и преждевременной старости, если можно работать в особняке? Эти уроки прочно вошли в жизнь молодых людей поколения Лиланда Стэнфорда, навсегда изменив отношение американцев к миру.

Лиланд Стэнфорд достигал совершеннолетия в то же время, что и Америка. Некоторые называют это временем Джексона, поскольку большую часть этого периода президентом Соединенных Штатов был Эндрю Джексон. Его боготворили как первого коренного американца в Белом доме и демонизировали как геноцидного белого супремасиста. Возможно, он был и тем, и другим. Независимо от этого, его политический посыл заключался в борьбе с богатым, привилегированным классом, который, как он предупреждал, захватывает контроль над молодой нацией. Хотя Америка недавно освободилась от феодальной Великобритании, она, по его словам, рискует превратиться в то, против чего она боролась за независимость, - в виртуальную аристократию через плутократию. Джексон был самостоятельным человеком, которого считали героем войны и первым президентом, родившимся на американском Западе: в Каролинах. Для многих он был вторым воплощением джефферсоновской демократии, для других - олицетворением вульгарного, лицемерного тирана. Одним из его главных наследий стало расходование тогдашних средств казны США на крупные транспортные проекты, создав прецедент, который в будущем будет напоминать Стэнфорд. Среди других мрачных следов его правления - последовательные усилия по уничтожению коренных американских племен и уничтожение любого понятия о центральном банке. "То, что на современной двадцатидолларовой банкноте Федеральной резервной системы изображен портрет Эндрю Джексона, - богатая ирония", - отмечается в одной из подписей к истории того времени. "Старый герой не только не одобрял бумажные деньги, но и сознательно уничтожил Национальную банковскую систему своего времени".

Соединенные Штаты окончательно и навсегда освободились от Великобритании после того, как Гентский договор положил конец войне 1812 года. Мир был заключен всего за девять лет до рождения Лиланда Стэнфорда. А спустя всего четыре года после его совершеннолетия Соединенные Штаты начали свою собственную завоевательную войну - Мексикано-американскую, захватив большую часть западной части Северной Америки. Между этими двумя войнами в относительно стабильных Соединенных Штатах произошел взрыв рынков и, как следствие, новый уровень процветания.

Хотя Соединенные Штаты стали молодыми, нельзя сказать, что Америка была зрелой. Женщины по закону были гражданами второго сорта, суеверия оставались необузданными. Нация, как и Лиланд Стэнфорд, должна была повзрослеть, и не такими неторопливыми темпами, как в прошлом. Начался индустриализм, повозки впервые пересекли Континентальный водораздел, и началась охрана диких земель, которая впоследствии превратилась в Службу национальных парков. Появилась первая популярная пресса или средства массовой информации, Сэмюэл Морзе передал первое сообщение по скоростному телеграфу, а П. Т. Барнум устроил свое первое шоу.

Над всем этим довлела древняя реальность: рабство. Политика этого варварства, конечно же, очень скоро разрастется и разорвет нацию в клочья. Во время президентских выборов 1844 года молодой Стэнфорд писал домой, делясь впечатлением, которое произвел на него один из основателей новой Республиканской партии: Кассиус Марселлус Клей. Издатель газет из Кентукки вызвал у Лиланда Стэнфорда совсем другую, более возвышенную реакцию на бедственное положение афроамериканцев, чем та, что была у Стэнфорда в Онейдском институте, когда его взволновала мысль о том, что ему придется обедать за одним столом с чернокожими. Проявив редкое рвение, двадцатилетний Стэнфорд написал брату о Клее, что тот "известен во всем мире тем, что освободил собственных рабов и отказался от всех политических надежд благодаря своей гуманности, горячо отстаивая дело рабов и расширения свободы человека". Более суровая реальность заключалась в том, что, как и в большинстве случаев Клей, один из лидеров новой партии, не возражал против рабства, потому что основа нации гласит, что все люди созданы равными, а по причинам делового характера: рабство было просто нерентабельным и, по его словам, в конечном итоге порочило не только весь честный труд, но и особенно труд белых. "Кэш" Клей, как его называли, заявлял, что стремится к "наивысшему благосостоянию белых, каковы бы ни были последствия освобождения французов". В то время это была общепринятая точка зрения, которая в конечном итоге привела к избранию Авраама Линкольна.

В своей еще впечатлительной юности Лиланд Стэнфорд, охваченный национальными потрясениями, был озабочен своим будущим и особенно тем, как заработать деньги. В письме к другому брату он писал: "Честолюбие, которым, естественно, обладает вся наша семья, как я надеюсь, не позволит мне довольствоваться посредственностью или, скорее, не стремиться к чему-то более высокому". В следующем месяце, снова написав брату, молодой человек выразил некоторое недовольство о продаже семейной земли: "Я удивлен низкой ценой, по которой папа предложил свою ферму, и в равной степени рад, что Перри не принял его предложение". А затем, сделав шаг назад, чтобы лучше понять, о чем идет речь, он добавил: "Я уже некоторое время считаю, что во всей семье существует тенденция недооценивать то, что принадлежит им, и скорее превозносить то, чем они не владеют".

Молодой Лиланд Стэнфорд формировал свой характер, который должен был решить все три проблемы.

К 1845 году, когда ему исполнился двадцать один год, будущее Стэнфорда все еще

не казался умным. Было мало признаков того, что он был ужасно трудолюбивым или потрясающе умным. Скорее, его можно было считать иногда интриганом, хроническим выпускником школы, переживающим слабое политическое пробуждение. Остро встал вопрос о том, как молодой человек будет зарабатывать на жизнь. Родители не могли содержать его вечно. Значит, следующим шагом должно стать получение работы, профессии или ремесла.

И вот, любивший книги и презиравший ручной труд, любивший поговорить и не слишком любивший учиться, Стэнфорд, по его словам, устроился клерком в юридическую фирму в Олбани - обычный способ обучения для карьеры юриста. Публицисты Стэнфорда - и последующие мемы - заявляли, что он три года стажировался, а затем в 1848 году сдал экзамен на адвоката штата Нью-Йорк. Это утверждение не требует доказательств.

Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что единственный нью-йоркский экзамен на адвоката, который когда-либо сдавал Лиланд Стэнфорд, был тем, который проверял его способность пить. В отсутствие каких-либо достаточно веских доказательств того, что Стэнфорд читал право и был допущен к практике в штате Нью-Йорк, утверждать об этом достижении, в лучшем случае, неразумно. Конечно, верно, что многие документы, датируемые 1848 годом, были утеряны, уничтожены пожаром и небрежностью, а в некоторых случаях просто не были записаны. С другой стороны, история Стэнфорда за первые двадцать два года его жизни не является историей свершений. Ключевые члены его семьи, несколько друзей, а также сохранившиеся документы свидетельствуют о том, что его дела оставались незавершенными.

Отлынивание от работы, немного плутовства и неспособность закончить школу после школы - вот его отличительные черты. Затем внезапно большинство записей о его жизни исчезают на три года, в течение которых он, по слухам, был стажером в юридической фирме Уитона, Дулитла и Хэдли в Олбани на Стейт-стрит, 83. Никаких записей о тех, кто знал его в те годы, подтверждающих это утверждение, не найдено.

Если бы он и в самом деле перевернул свою жизнь в это время, закончил обучение юриспруденции и сдал экзамен на адвоката, зачем бы Стэнфорду сразу же бросать то, что он в конце концов построил? Почему он бросил свои связи, свою семью, свой родной город и вместо этого отправился за восемьсот с лишним миль в отдаленную пограничную деревушку, где он никого не знал - и никто не знал его - и должен был начать все с нуля в течение двух лет до сдачи экзамена на адвоката этого штата? Однако именно это он и сделал.

Миновав не совсем 30-тысячный город Чикаго, а затем 20-тысячный Милуоки, он отправился на север, в пионерскую деревню с населением 1600 человек на западном берегу озера Мичиган: Порт-Вашингтон, штат Висконсин. Это был тот самый маленький водный городок, к которому он привык, и, судя по всему, здесь была перспектива оказаться на первом этаже нового бумтауна.

Основной отраслью промышленности была древесина. Ее было очень много. Древесина нужна была для всего того, что Чикаго и другие восходящие города Среднего Запада не могли получить в достаточном количестве. Лесопромышленные бароны планомерно вырубали леса под дома, лавки, амбары и другие здания, а также простые, более мелкие запасы, такие как бочки, которые использовались для хранения всего - от зерна, рыбы и пива. Расчищенные земли были распаханы и засеяны пшеницей, ячменем, табаком и многими другими культурами, пока вредители, такие как жуки-щелкуны, не уничтожили многие злаки, и молочная промышленность начала доминировать в Висконсине. Вскоре бежевые глины в обрывах Порт-Вашингтона на берегу ручья Саук, впадающего в озеро Мичиган, где в 1835 году был основан город, стали источником так называемых "кремовых кирпичей".

Первый городской пирс для морских перевозок был построен примерно в то время, когда сюда прибыл Лиланд Стэнфорд, а значит, людям больше не придется переправляться вброд на берег. Но когда он гулял по самому городу, транспортная инфраструктура по-прежнему ограничивалась грунтовыми дорогами с деревянными тротуарами. Чтобы добраться до деревни, нужно было пройти по остаткам индейских троп - все до последнего племена меномони, потаватоми и саук были вытеснены к 1840-м годам.

"Старая деревня Поттаватоми превратилась в маленький оживленный торговый центр", - писал один из исследователей Среднего Запада.

По улице Канал-стрит ездили на потных лошадях грузчики, чтобы разгрузить свою продукцию на оживленных причалах на берегу озера. Моряки, докеры, торговцы, путешественники, поселенцы и любопытные жители самого города шли пешком. Между товарами, сложенными на причалах в ожидании судов, которые приходили ежедневно, и наблюдали, как эти же суда отплывают от гавани, нагруженные богатой продукцией полей и промышленности Порт-Вашингтона.

В 1849 году в Порт-Вашингтон зашло 414 судов, а к 1851 году - почти вдвое больше. Причалы были завалены грузами кордового дерева, обручами, бочками с пшеницей, рожью, поташем, картофелем, кирпичом, рыбой, пиломатериалами и шкурами. Все это показалось молодому Лиланду Стэнфорду очень знакомым. Когда он только приехал в город, то нашел знакомое место для ночлега: над стойкой бара в таверне под названием "Пауэрс Хаус", расположенной у самой воды.

"Он был крупным и довольно неуклюжим молодым парнем, с серыми глазами, решительно флегматичным и скучным", - говорится в одном из воспоминаний жителей Порт-Вашингтона спустя три года после смерти Стэнфорда. Затем писатель еще более едко отозвался о пьянстве Стэнфорда. "В одном, однако, он выдерживал все уловки того времени выносливых пионеров. Он мог встать в деревенском баре, усыпить всех остальных парней и уйти с ясной головой. У него было очень много возможностей показать свое превосходство.

Из-за такого положения дел он не знал своего будущего. "Из того, что я наблюдал за собой, я не удивляюсь, что редко, если вообще когда-либо, можно услышать о человеке, достигшем высокого положения, который когда-то был барменом", - с тревогой писал он брату. Затем Стэнфорд посетовал, что был бы более прилежным, "если бы никогда не был в баре". Объявление в местной газете за 1848 год свидетельствует о том, что в том же году Стэнфорд начал работать с адвокатом, который был принят в коллегию адвокатов Висконсина. Когда через два года Стэнфорд наконец получил право заниматься адвокатской практикой в штате, он начал самостоятельную деятельность. Он пытался сделать все возможное, но, как и в Нью-Йорке, его ждало разочарование и, в конечном счете, поражение. Вместо того чтобы начать жизнь с чистого листа в штате, чей девиз уже не первый год звучит как "Вперед", Лиланд Стэнфорд оступился.

Откат назад привел к катастрофе и закончился в подвале поворотной точкой его профессиональной жизни.

Спад начался, когда он, как и бесчисленное множество других людей, надеявшихся подчеркнуть свои коммерческие перспективы, начал первую из многочисленных избирательных кампаний. Тогда избиратели грубо пресекли попытку молодого Лиланда Стэнфорда стать окружным прокурором. Стэнфорд баллотировался как виг, прогрессивная политическая партия того времени, отделившаяся от консервативных демократов из-за политики президента Джексона, которого многочисленные критики Старого Хикори считали деспотичным, невоспитанным и предателем демократического духа революции. Это было, пожалуй, начало самой бурной эпохи в американской избирательной политике. "Десятилетие 1850-х годов стало свидетелем одной из немногих фундаментальных реорганизаций американской политической системы", - отмечал один из исследователей.

Порт-Вашингтон был и остается окружной резиденцией округа Вашингтон - неплохое место для начинающего юриста, чтобы открыть свою практику. Но еще до его приезда в Порт-Вашингтоне начались политические волнения, связанные с местоположением. За эту честь боролись близлежащие города Графтон - бывший Гамбург - и Сидарбург. Действительно, некоторые функции графства проводились в одном городе, а другие - в другом. В конце концов законодатели остановились на соломоновском решении - сократить округ пополам, но это не успело произойти, так как молодой Стэнфорд оказался в трудном положении.

Среди сложных препятствий были и демографические особенности региона. Многие, если не большинство, переселенцев говорили по-немецки. Многие другие говорили на голландском или французском. Культурные войны той эпохи покажутся знакомыми американцам всех поколений: "На улицах, в деловых домах, на школьных площадках говорили на немецком и английском - фактически, оба языка преподавались в классах", - пишет один историк Среднего Запада.

Использование немецкого языка учителями стало настолько распространенным, что англоязычные поселенцы отказывались отдавать своих детей в школы, где преподавание велось в основном на иностранном языке. Закон 1854 года о том, что "любое преподавание на любом другом (кроме английского) языке является незаконным", просто игнорировался, и донимаемые школьные суперинтенданты обычно были вынуждены уступить, поскольку немцы не хотели иметь никого, кроме немецких учителей, а немецкие учителя того времени, как правило, говорили по-английски с трудом или вообще не говорили.

Традиции приготовления братины и пива, города с названием Бельгия и такие округа, как Фон дю Лак, рассказывают о неоднородном европейском происхождении Висконсина. "Здесь было очень трудно вести дела, когда более половины населения говорило только по-немецки", - писал много лет спустя местный историк, переехавший в Порт-Вашингтон ребенком во времена Великой депрессии. "Я могу поручиться, что даже в 1930-х годах в северной половине города царила такая чужеродная атмосфера, что жительница Мичигана чувствовала себя совершенно потерянной. Только за последние 30 лет женщины северной части города в значительной степени смешались с остальными жителями города".

У Лиланда Стэнфорда не было другого языка, кроме английского. Затем произошел печально известный инцидент с судьей Хоупвеллом Коксом. Согласно этой истории, случившейся в Порт-Вашингтоне, полиция арестовала парня по имени Николас Лангерс. Стэнфорд якобы представлял обвинение, утверждая, что подозреваемый виновен в нападении и побоях. Затем последовало "утомительное выступление молодого Стэнфорда". "Он затянул дело и после примерно сорокаминутной агитации закончил его, проинструктировав судью, что ему следует делать". Судья упрекнул Стэнфорда, которого позже назвали "куксой", и прекратил дело. Стэнфорд, раздосадованный, ответил: "Будь я проклят, если когда-нибудь снова предстану перед таким судьей.

Личная жизнь Лиланда Стэнфорда также не была спокойной.

Одно из немногих дошедших до нас интимных писем Стэнфорда - затасканная записка к некой Ханне Кларк, которая приезжала в Порт-Вашингтон, а потом уехала, зацепив его двадцатишестилетнюю кожу. Он допытывался у нее о том, что она помолвлена с другим, что вызвало немалое беспокойство у молодого Стэнфорда:

Кстати, Ханна, позвольте спросить, как поживает доктор Брайант, я много слышала о нем с тех пор, как вы попрощались с нами. Один из них уверял меня, что знает, что вы должны выйти за него замуж непременно осенью, и я не смогла заставить его поверить в обратное. Как дела, Ханна? Пожалейте своих друзей и дайте им знать правду.

Несколькими предложениями позже он жалобно писал: "Неужели мы больше никогда не сможем совершать такие приятные прогулки. Неужели у нас не останется ничего, кроме тех воспоминаний, которые с нежностью хранит?" Ничего, кроме воспоминаний, у него, по сути, и не осталось.

Именно тогда Лиланд Стэнфорд принял одно из самых важных решений в своей жизни: в 1850 году он ненадолго вернулся в Олбани, чтобы посвататься и жениться на Джейн Элизабет (или Элизе) Лэтроп, третьей из семи детей, родившихся в семье местного торговца. Пожар, уничтоживший здание мэрии Олбани в 1880 году, уничтожил и ее свидетельство о рождении. С тех пор существует путаница относительно того, было ли ее второе имя Элизой или Элизабет. Точно известно, что ее первое имя было Элизабет.

Джейн, которым Стэнфорд пренебрег, как и своим собственным именем при рождении, вместо этого дав своей суженой прозвище Дженни, как видно из сохранившихся писем, которые он писал ей во время их долгого брака. Они были знакомы уже три года, и у них было много общего. Они оба были относительно крупными людьми, ее рост составлял пять футов восемь дюймов. Они оба были выходцами из семей среднего класса, и их объединяло стремление к более роскошному образу жизни. Ни у одного из них не было формального образования. Их свадебный портрет - образец сурового и мрачного отношения середины девятнадцатого века, вряд ли он похож на сегодняшнюю фотографию со свадебным объявлением. Брак, как было ясно, - дело серьезное. Взгляд Стэнфорда явно напряженный, а ее - более неуверенный. Он сбрил бороду, обнажив еще немного ранимости своей юности, невинности, которая остается поразительно неизменной в их лицах, особенно в контрасте с властностью их поздних образов. Ему было двадцать шесть, а новой миссис Стэнфорд только что исполнилось двадцать два.

Они вернулись в Порт-Вашингтон, где поселились в ветхом бревенчатом домике на северо-западном углу деревни: дом Пауэрса сгорел дотла в 1851 году. В следующем году предрассветный пожар, уничтоживший небольшую адвокатскую контору Стэнфорда над бакалейной лавкой, его книги и его ближайшее будущее, стал последним оскорблением.

В лестном очерке о Дженни, написанном одним из доверенных лиц семьи, отмечалось, что "климат был мрачным и горьким, практически не было общества" для молодой жены из далекой, другой части страны. Дженни нашла "свой ранний опыт тяжелым действительно". Другой ранний поклонник писал, что Лиланд "никогда не был в восторге" от Висконсина "с его суровыми зимами и населением, состоящим в основном из немцев". Ни один из них не мог долго терпеть.

3. Пересечение

Он бросил ее. Так шептала виноградная лоза Олбани. Дженни Стэнфорд сгорала от недоброжелательных взглядов и разговоров в маленьком городке, которые ее позорили. Много лет спустя один из доверенных лиц семьи написал, что Лиланд Стэнфорд "был вынужден смириться с унижением, отправив жену домой к ее родителям". Он добавил: "Этот опыт никогда не был забыт Стэнфордом. Оно было настолько болезненным для них обоих, что никто из них не желал обсуждать его". Дженни Личный секретарь, очерненный сплетнями после тревожных обстоятельств, связанных со смертью миссис Стэнфорд в начале следующего века, позже вспоминал, что молодая Дженни "очень страдала из-за того, что многие люди в Олбани считали ее брошенной женой, распуская слухи, о которых она была хорошо осведомлена. Она хотела жить в другом месте и так и не смогла оправиться от неприязни к Олбани и его жителям".

Но новый муж поселил ее в семейном доме, где она ухаживала за своим немощным отцом, где она несла свою службу, пока жених отправлялся за приключениями на Запад. Когда он вернется, было неясно. Лиланд Стэнфорд, в сотрудничестве с отцом Дженни, объявил путешествие на золотые прииски слишком грубым, слишком грозным и слишком рискованным для женщины. Шел 1852 год, и невеста, разъяренная, но покорная, выполнила все указания мужа и отца. И все же, с точки зрения середины XIX века, в их решимости был какой-то смысл. Просто не было подходящего способа добраться с Востока на Западное побережье, что, как ни парадоксально, как раз и привело к богатству, славе и бесславию Лиланда Стэнфорда.

"В те дни Калифорния казалась столь же удаленной от Востока, как сердце Центральной Африки", - вспоминал писатель XIX века. Самый дешевый способ добраться туда - обогнуть мыс Горн, расположенный у самого основания Южной Америки. Но были и другие расходы, которые должен был учитывать любой благоразумный человек: путь из Нью-Йорка в Сан-Франциско составлял тринадцать тысяч миль. В среднем путешествие занимало около шести месяцев. Это были благотворные факторы. Мать-природа, оскалив зубы с неестественной злобой, была не столь мягкой. "Ниже 40 южной широты нет закона", - гласит моряцкая пословица. "Ниже 50 южной широты нет Бога".

Огибание Горна было и остается одним из самых опасных приключений, известных человеческой истории: например, волны высотой в девяносто футов, движущиеся со скоростью сорок миль в час, не являются чем-то необычным. Непрекращающиеся порывы ветра могли отбросить парусные корабли назад, так что после нескольких дней, проведенных на скорости, которая в XIX веке считалась огромной - скажем, двенадцать миль в час, или чуть больше десяти узлов, - парусники оказывались на плаву.

Корабли могли быть отброшены на огромные расстояния, иногда самый трудный отрезок пути в двести-триста миль занимал дополнительные шесть недель. Эти пассажиры и члены экипажа оказались в числе счастливчиков. Многим повезло меньше, и они погибли в штормах, навсегда затерявшись в ледяных соленых водах.

Взлетать и падать с высоты девятиэтажного дома на волнах было бы страшнее, чем кататься на незащищенных американских горках, которые вместо рельсов плывут по жидкости, визжащей на огромных скоростях в разных направлениях. "Волны накатывали огромными валами, покрытыми пеной, бились о борта корабля и фальшборты, заливая всех людей и поднимая на палубу все свободные вещи", - писал Джозеф Лэмсон, совершивший путешествие в том же году - в 1852-м - когда Леланд Стэнфорд отправился в Калифорнию.

Подгоняемый бушующими водами, корабль часто на мгновение замирал на гребне огромной волны, словно опасаясь предстоящего погружения, но быстро опускался в движущуюся пропасть, как будто пытаясь погрузиться на дно моря, пока, настигнутый очередной волной, не поднимался на ее гребень, но лишь для того, чтобы погрузиться в другой, затем еще один залив

В Южном океане часто случаются штормы, поэтому небесная навигация XIX века часто сталкивалась с тем, что днем и ночью антарктические грозы мешали ей. Свирепые ветры и волны могли швырнуть деревянные корабли на неумолимые скалы, разбросанные по воде подобно минному полю. А тут еще и движущиеся айсберги, местами их тысячи, а некоторые достигают мили в длину, хотя зазубренная глыба льда размером не больше холодильника, столкнувшись с судном, может в считанные секунды оторвать руль. Капитан и команда, а нередко и перепуганные пассажиры, запыхавшиеся от снега и снега, хватались за поручни и перегибались через борта, выискивая опасность, будь то ледяные бури туманными днями или темными ночами. Если опасность была замечена, крик во весь голос едва ли можно было услышать за воем бушующей стихии и воды.

"Я с тревогой прислушивалась к каждому звуку на палубе. Вскоре я услышала приближение ветра с его хорошо известным ревом, и вместе с ним на меня нахлынуло чувство такого ужаса, какого я не испытывала раньше и какой мало кто может себе представить", - писала двадцатичетырехлетняя Люси Кендалл Херрик, также плывшая в Сан-Франциско вокруг Горна в 1852 году. "Я бы хотела, чтобы мыс с его холодными снегами, штормами и "юго-западниками" был стерт с карты и уничтожен на Земле.

Тем не менее тысячи людей пытались это сделать. Время от времени капитан корабля может попытаться пройти коротким путем - через пролив Магеллана, который находится между островом Горн и южной оконечностью Чили. Усеянный множеством каналов, окаймленных скалистыми рифами, берегами и отмелями, пролив - фактически лабиринт - печально известен водами глубиной до двадцати футов, сильными ветрами, бурлящими потоками и одним из самых тревожных фактов - штормами, которые иногда ревут в одном направлении, а злобные течения несутся в другом. Многие корабли были потеряны, а затем разбиты в щепки в узких и сложных проходах. Более длинный маршрут казался более безопасным. Если кораблям удавалось обогнуть злобный Горн - четырнадцатисотфутовую скалу в южном апогее Северной и Южной Америки, - пассажиры и экипаж часто падали в обморок от облегчения, попадая в относительно спокойные воды Тихого океана, хотя оставшееся путешествие на север, в Калифорнию, конечно, не было прогулкой, как многие узнали.

Сухопутный путь в Калифорнию был не намного более перспективным и часто превращался в смертельный поход из-за болезней, партизанской войны и голода.

Обычно все начиналось достаточно хорошо. "Лагерь сегодня выглядит очень красиво. Пять повозок с белыми буровыми крышками (двойной толщины сверху) выглядят очень нарядно, они стоят полукругом в зеленой траве", - писала женщина, переехавшая со Среднего Запада в 1857 году и вспоминавшая тот день, когда они отправились на запад. "Скот и лошади, всего 100 или более голов, пасутся в стороне, а внутри круга горят костры.

"Лошади, пикетированные палатки с развевающимися звездно-полосатыми знаменами, повозки, стоящие вокруг, а рядом на бревнах и деревьях лежат мускулистые, обожженные солнцем мужчины, загорают и отдыхают", - писал один из участников перехода 1850 года. Он оценил "армию" людей в лагере в шесть тысяч человек. В первые недели экспедиции появились язвительные наблюдения: "Было очень забавно наблюдать за мужчинами в реке, чтобы помыться. Все они вели себя так неловко", - писала другая женщина в 1852 года

Некоторые из ранних встреч с коренными американцами достойны того же упоминания: "Когда они подошли к вершине, они зашипели и попытались раздражить белых, вывернув свои груди и оскорбительно шлепнув их".

К тому времени, когда пионеры добрались до территории Небраски, милая, яркая и забавная обстановка значительно изменилась. Голод стал обычным явлением, так как идущие на запад встречали людей, повернувших назад. "Казалось, что женщин было вдвое больше, чем мужчин, а детей - вдвое больше, чем женщин", - писал один из пионеров о мормонах, удрученных неудачным паломничеством на Сион в Солт-Лейк-Сити. "Все были в лохмотьях и лоскутах, и, я должен сказать, струпья. Это самая худшая партия, которую я когда-либо видел. Все, кто был достаточно крупным... выходили из вагонов, держа в руках ржавые котелки и кастрюли, выпрашивая молоко".

Путь по реке Платт, самой популярной дороге на запад, с каждой милей становился все более суровым. К тому времени, когда люди пересекли Скалистые горы и попали в пустыню Большого Бассейна, рассказы в более чем семистах дневниках сухопутных путешественников стали обычными, до оцепенения ужасными. "Идущие впереди нас нашли тело обнаженной женщины на берегу лощины, которую мы прошли вчера", - рассказывала одна женщина, добавляя, что жертву таскали туда-сюда по лощине. "На шее у нее висел кусок волосяной веревки, а на одной ноге – индийская резиновая калоша". Страдания стали приобретать новый смысл.

"Нужда достигла своего апогея", - говорится в дневнике. "Сотни людей остались без провизии, и нет ни одного, у кого была бы хоть капля, и лишь немногие имеют достаточно провизии, чтобы дойти до шахт. Часто, почти ежедневно, какой-нибудь бедняга, умирающий от голода, подходит к вагону и молит нас именем Бога дать или продать ему корку хлеба".

Земля не давала пощады. В одном из отчетов рассказывалось о "мужчине и его жене в 11 милях, которые шли пешком, пробираясь через горячий песок, мужчина нес одеяло и другие необходимые вещи, а его жена несла на руках их единственного ребенка, потеряв всю свою команду". Каждый день приносил новые ужасы.

Наступает утро, и дневной свет представляет сцену более ужасную, чем путь разбитой армии; мертвый скот устилает дороги, повозки, винтовки, палатки, одежда, все, кроме еды, разбросано по дороге; вот бык, который стоял от голода на дне повозки, пока природа не смогла сделать больше, улегся на и умер; а вот лошадь издает последний вздох в горящем песке, люди разбросаны по равнине и распростерты среди мертвых, как трупы.

Писатель пришел к выводу, что это "долгий путь к получению узкого дома". Один путешественник был потрясен смертью скота, который золотоискатели перегнали через полконтинента. "Мертвые животные на всем пути, вонь невыносимая. С тех пор как мы покинули Платту, дорога была усеяна гнилыми тушами. Как только бык умирает, он надувается до предела (а иногда и лопается), а его ноги торчат.

Вермонтёр обнаружил, что однажды ночью заблудился, разыскивая разбежавшийся скот своей партии, который часто убегал на многие мили после внезапных раскатов грома и молний, подобных которым никто из жителей Восточного побережья никогда не видел. Изможденность от дизентерии, как он думал, делала эту ситуацию еще более невыносимой.

Прошлой ночью мне пришлось несладко. Я скорее потерял сознание, чем заболел, и подошел к повозкам. У них был костер, который я видел за много миль, иначе мне следовало бы

Как только Кларк покинул меня, я не смог держать курс на звезды. Здесь я обнаружил мужчину и женщину, стоявших на страже у костра. Я выпросил у них печенье, которое укрепило меня, иначе, уверен, я мог бы попасть внутрь. Когда я улегся в шалфее, то не мог заснуть из-за волков. Казалось, что вокруг меня их было 50. Я был безоружен и не знал, что они могут сделать из меня ужин. Во всяком случае, они издавали самую отвратительную музыку. По правде говоря, я чувствовал себя так плохо, когда только лег, что меня мало заботило, встану я когда-нибудь или нет, а когда я попытался идти, то шатался, как пьяный, по шалфею и часто падал во весь рост на какое-нибудь препятствие. Должно быть, я прошел 8 миль туда и обратно, к тому же темнота делала этот путь еще более утомительным. Я был очень рад, когда нашел нашу палатку.

Обычно говорили: "Холера на завтрак, неглубокая могила на обед". Дневники изобилуют рассказами о том, как пионеры сначала были поражены, увидев, как коренные американцы водружают своих мертвецов на платформы, поддерживаемые четырьмя шестами, подобно тому, как это делали монголы в Центральной Азии. Но потом поселенцы испытали откровение, увидев кости погибших переселенцев, разбросанные по равнинам и пустыням после того, как волки раскопали могилы и растерзали трупы.

В 1850-х годах нападения индейцев стали усиливаться в отместку за истребление первых людей американской армией и жестокими золотоискателями. По мере того как шло десятилетие, все более распространенным явлением становились скальпы с обеих сторон. Легко было обвинить коренных американцев в насилии, реальном или воображаемом.

"Один американец поменялся лошадьми с индейцем, а на следующий день часть той же компании, оставшись позади, встретила этого индейца с лошадью их товарища и обвинила его в краже", - говорится в отчете о походе на золотые прииски в 1850 году. "Это встревожило индейца, так как он не знал, что с ним сделают. Он, как мог, рассказал им, как оказался рядом с лошадью, и, дав шпоры, попытался сбежать. Это было воспринято как доказательство его вины, поэтому

Они открыли по нему огонь и убили беднягу".

Несомненно, гротескные ужасы творили как коренные жители, так и поселенцы. Бесчисленные записи в многочисленных дневниках рассказывают о том, как индейцы лежали в засаде, обычно не нападая на самих поселенцев, когда те путешествовали группами, а пуская стрелы в их скот, делая его непригодным для дальнейшего движения на запад. Затем нападавшие забивали брошенный скот на съедение. Лошадей они обычно оставляли невредимыми и угоняли. "Никто не может познать весь ужас этого, кто не побывал в подобной ситуации", - писала женщина, направлявшаяся со Среднего Запада На Дальний Запад.

Средним курсом, в прямом и переносном смысле, было плавание в Центральную Америку, пересечение перешейка и получение на другом корабле переправиться в Тихий океан и плыть по относительно спокойному побережью в Калифорнию. Этот путь наименьшего сопротивления, хотя и самый дорогой, выбрал Лиланд Стэнфорд, опять же при финансовой помощи своих родителей. Будет ли он бежать от неудачи, или будет ловким и смелым в поисках успеха, зависело от исхода его главной авантюры. Как бы то ни было, он, подобно своему далекому британскому предку Томасу, отправился через океан на запад, вняв призыву своих братьев, приславших грозные письма из Сакраменто, который, как и его детский Олбани, был тогда маленьким речным городком. Но то, что вскоре станет столицей штата, было сердцем первой калифорнийской золотой лихорадки, которая, не подозревая того, создала парадигму для сегодняшней золотой лихорадки и бренда Stanford. В июне 1852 года Лиланд Стэнфорд отплыл из нью-йоркской гавани.

Первые установленные маршруты в 1848 году пересекались на территории современной Панамы. Но три года спустя судоходный магнат с Восточного побережья Корнелиус Вандербильт открыл конкурирующую линию через Никарагуа, на севере. Ни один из маршрутов не был лишен бедствий, катастроф и смертей. Желтая лихорадка, малярия и другие болезни были обычным явлением для тех, кто пересекал болота на лодках с шестами и мулах, чтобы добраться до Тихого океана. Грязные жилища, воровство и бесконечные задержки были не редкостью. Маршрут через Никарагуа был длиннее, но имел те преимущества, что использовал более судоходные водные пути и был ближе к Северной Америке.

Североамериканцев, как правило, поражала тропическая фауна, например, буйные, калейдоскопические попугаи и дерзкие обезьяны. Но крокодилы и змеи не вызывали у путешественников такого восторга. Впечатляющие многовековые испанские крепости, похожие на замки, вызывали удивление, когда поселенцы пересекали то спокойное, то бурное огромное озеро Никарагуа на каноэ под руководством коренных жителей, которых североамериканцы считали экзотикой. Но когда в небе разразились тропические ливни, поход внезапно стал менее чудесным. На земле было мало утешения. Череда порогов, требующих сложной переправы, и марш-броски по такой глубокой грязи, что пешеходы оказывались по самые бедра, а поезда мулов - по брюхо, были поистине изнурительными. Комары, чиггеры и целое семейство насекомых, называемых жуками-убийцами, сделали путешествие еще менее приятным.

Оказавшись по другую сторону перешейка, Стэнфорд сел на деревянный двухпалубный корабль Вандербильта "Индепенденс", который отправился в Калифорнию летом 1852 года, и это путешествие прошло без происшествий. Но семь месяцев спустя тот же корабль, следуя тем же маршрутом, столкнулся с проблемой рано утром на побережье Баха Калифорния.

По рассказам пассажиров, несмотря на то, что ранним утром впереди были видны скалы, а на картах был отмечен риф, капитан посадил пароход на мель, и котельное отделение начало затапливаться. Команда пыталась поддерживать огонь в котлах, чтобы пароход мог отчалить, но вместо этого пламя разрасталось. Началась паника. Некоторые спасательные шлюпки спустились на воду с частью пятисот пассажиров, но за остальными не вернулись.

Многие стали прыгать за борт. Очевидцам, которым удалось спастись из ада, оставалось только смотреть.

"Эта сцена не поддается описанию", - сетовали в письме, подписанном 150 выжившими пассажирами.

По бортам кораблей можно было видеть женщин, которые со смертельной цепкостью цеплялись за канаты, такелаж и правый руль. Некоторые висели за юбки, которые, к несчастью, при попытке прыгнуть за борт зацепились за них, и так раскачивались, жалобно и ужасно, пока пламя не избавило их от ужасного положения, отсоединив одежду, и они не упали и не погрузились в соленую глубину. Матери, отправляясь на встречу с любимыми мужьями, бросали своих нежных отпрысков в волны, чтобы не видеть, как их пожирает ярость пламени, и полагались на судьбу и случай, чтобы доставить их тела на берег. О! Но какие крики и вопли!

На близлежащем пляже небольшого скалистого острова некоторые выжившие начали "грабить и разворовывать мертвых - старые и молодые мужчины сдирали с тел одежду, выгребали содержимое карманов и даже ссорились, да дрались из-за трупа ради грабежа!" Погибло около двухсот человек.

Лиланд Стэнфорд, однако, прибыл целым и невредимым в разврат, которым было Барбарийское побережье Сан-Франциско. Он оставил после себя длинный список неудач, невезения и даже свою невесту. Ему было двадцать восемь лет, и он был на мели.

Кто-то должен был первым заметить его корабль со смотровой площадки на городском Телеграфном холме, где он должен был выстрелить из громкой пушки, чтобы сообщить о прибытии людей, товаров, а зачастую и самой долгожданной товарная почта. Оскар Уайльд знаменито писал: "Странное дело, но все, кто исчезает, говорят, что их видели в Сан-Франциско. Должно быть, это восхитительный город, обладающий всеми достопримечательностями следующего мира"

Реальность была менее трансцендентной. Дьявол уже прибыл в Калифорнию и был особенно занят в городе Сент-Франсис. Это был сырой, грубый, неистовый приграничный бумтаун, по сравнению с которым детский Ватервлит молодого Стэнфорда выглядел как микрофонный чек. Они были дикой и извращенной расой, сан-францисцы в те дни", - писал триумвират летописцев золотой лихорадки в классическом сборнике 1855 года "Анналы Сан-Франциско". "Было "почти ужасающее ощущение буйной жизни, энергии и предприимчивости этого места", - писали они. "Азартные салуны, сверкающие, как сказочные дворцы, как и они, внезапно возникли, усеяв все стороны площади и все улицы по соседству с ней". Весь город "был охвачен безумным, лихорадочным весельем, где проигрывались и выигрывались состояния, на зеленое сукно, в мгновение ока"

Среди дыма, шума и гама игрок "входил в зал, как на войну, с ножом в кармане и пистолетом на поясе", - отмечал молодой швейцарский турист, прибывший в Сан-Франциско осенью 1849 года. "В городе были сотни игорных салонов" с экзотически звучащими европейскими названиями, такими как рулетка, ланскенет и trente et quarante. "Столы были завалены грудами золотых и серебряных монет, мешками с золотой пылью и кусками чистого металла. Атмосфера была такой.

"Жара, пьянство, жадность и разврат". И это не ограничивалось только одним социальным или экономическим классом. "Судьи и священнослужители, врачи и адвокаты, купцы и клерки, подрядчики, лавочники, торговцы, механики и рабочие, шахтеры и фермеры, все авантюристы в своем роде - каждый пробивал себе дорогу к игорному столу локтями". И, конечно, были "развратные девицы, освобожденные от необходимости всех моральных ограничений"

Быстро растущее число подневольных рабочих из Южного Китая, в основном мужчин, также прибывало в поисках того, что они называли Золотой горой. Они нашли немного золота, много страданий и, в конечном счете, ключевую роль в жизни и легенде Лиланда Стэнфорда. Однако многих китайских женщин ждали особые ужасы. "Китайских проституток, оставшихся в городе, открыто продавали в доках, причем торги проходили на глазах у зрителей, среди которых часто встречались полицейские", - отмечал историк из Гонконга.

Проституция, хотя и вызывающе распространенная, была едва ли не единственным видом беззакония. Крупные банды, особенно пресловутые "Гончие", а позже "Утки", "вторгались в магазины, таверны и дома самих американцев и грубо требовали все, что им заблагорассудится. Им нельзя было отказать, поскольку их численность была столь велика, а сами они были хорошо вооружены, что никто не осмеливался им сопротивляться". Антиутопический Сан-Франциско "был парализован ужасом". Создавались отряды линчевателей, которые выслеживали тех, кого считали виновными, и вешали их на любой удобной импровизированной виселице. "Пусть каждый сам будет своим палачом", - гласила одна из газет На преступников часто возлагали вину за организацию многих из полудюжины пожаров, опустошивших город в период между 1848 годом, когда впервые было найдено золото и население составляло около 850 человек, и 1852 годом, когда Стэнфорд сошел на берег вместе с 66 988 прибывшими в том году, что вдвое больше, чем в 1851 года.

Когда казнь не помогала, первые тюрьмы создавались на заброшенных лодках в заливе Сан-Франциско. Но побеги были обычным делом, а верховенство закона часто находилось в руках того, кого называли судьей Линчем. Каждый был сам за себя. "Практика ношения смертоносного оружия стала еще более распространенной. Оно часто использовалось - хотя и не столько против грабителей и убийц, сколько против старых друзей и знакомых или незнакомцев, когда выпивка и скандалы, время и обстоятельства превращали их предполагаемых врагов"

Среди других развлечений - приводить пойманных медведей гризли, чтобы они сражались со свирепыми быками до почти немыслимо ужасной смерти. Некоторые из этих состязаний проходили в Миссии Долорес, первоначальном поселении францисканских монахов.

Большая часть Сан-Франциско представляла собой глубокие лужи грязи и сотни раскладывающихся приютов из деревянных жердей и парусиновых палаток, сделанных из сотен брошенных кораблей и их парусов. Многие из них рекламировали себя как отели.

Освещение часто обеспечивалось свечами и масляными фонарями, которые также часто разжигали костры. Были сообщения о том, что в металлических зданиях жители были зажарены заживо, так как двери плавились и задерживали их внутри.

Поэту золотой лихорадки Чарльзу Уоррену Стоддарду было одиннадцать лет в 1854 году, когда родители привезли его в Сан-Франциско из Рочестера, штат Нью-Йорк. В его новом доме, вспоминал он, было четыре иностранных квартала: Испанский, Французский, Итальянский и Китайский. Среди ярких, сентиментальных детских воспоминаний Стоддарда - осознание того, что он попал в испанский квартал по

На балконах, как в висячих садах, шумели попугаи, а также темноглазые сеньориты с кружевными мантильями, накинутыми на иссиня-черные волосы, витрины, заполненные мексиканской керамикой, длинные нити кардинально-красных перцев, которые раскачивались под навесами над дверями продавцов пряностей, а также восхитительные запахи, которые доносились до нас со столов.

Он пробыл там всего день или два. Повсюду мы видели жителей квартала, слоняющихся в дверях, окнах или на галереях, одетых так, словно им предстояло выступить на представлении оперы "Севильский цирюльник". "И тут "мимо промчался великолепный кабальеро на полуукрощенном бронко. Он ехал в тени сомбреро шириной в ярд, украшенного серебряной вышивкой. Его мексиканское седло было украшено огромными мексиканскими долларами". Неподалеку "пролегало Барбарийское побережье. Под мостовой находились ныряльни, где

неразумно было входить; кровь была на тех порогах". Все было не так уж фантастично. Во время частых пыльных и песчаных бурь в Сан-Франциско летал и падал на болотистые дощатые улицы мусор всех мастей. "Грязь, грязь и застойная вода" были обычным явлением. "Никто не утруждал себя тем, чтобы убрать мусор с дороги". Это привлекло другую разновидность паразитов: "Крысы - огромные, жирные, ленивые твари, разгуливающие по улицам в свое удовольствие". Особенно плохо становилось, когда солнце садилось за Тихий океан. "Ночью пешеход, спотыкаясь на неровных тротуарах и улицах, которые представляли собой сплошные трясины, иногда наступал на отвратительных, раздутых, пищащих крыс.

существа"

А еще здесь жили бедняки. "В Сан-Франциско, как это ни печально, было много нищеты, болезней и даже смертей от нужды и незащищенности", - сетует один автор. "Они, вероятно, жили в жалких жилищах, часто спали на голой земле. Вокруг них царили суета и прибыльные занятия, а они одни казались заброшенными"

Не все были довольны изображением сатурналий Сан-Франциско. Выдающийся философ и литератор XIX века Джозайя Ройс, родившийся у сорока девятилетних родителей в Золотой стране, был одним из них - и одним из тех, кто не принял "Анналы":

Как в те времена нелегко было вспомнить, кто из мужчин не играл в азартные игры, так и сейчас, оглядываясь на ранние годы, не вспомнить о женщинах, которые были респектабельными. Несомненно, такие существовали, но тогда они обладали любопытным качеством респектабельных женщин, а именно: они не бросались в глаза, особенно в толпе. Поэтому авторы по всей видимости, по какой-то, возможно, очень веской причине, в ранний период летописцы не смогли лично обеспечить себе честь знакомства с ними.

Ройс, который часто ссылался на свою мать, отважившуюся на сухопутный переход в Сан-Франциско, также защищал древесину людей, не добившихся известности. Он заявил, что злонамеренные актеры в Сан-Франциско времен золотой лихорадки составляли "сравнительно небольшую часть американских жителей", и предположил, что среди них не было европейцев. "Хладнокровный человек, который не выставлял себя дураком нелепыми расточительствами и не разрушал свое здоровье постоянным перенапряжением, торопясь разбогатеть, действительно может дать вам полезную информацию о том.

Зимой 1852 года, в год приезда Стэнфорда, наводнения по всему штату привели к катастрофе, отмечал один из первопроходцев: "Шахтеры почти голодают, потому что спекулянты, скупающие всю провизию, подняли ее так высоко, что жители сельской местности, думая, что она может упасть, пренебрегли закладкой провизии на зиму, и теперь ее совершенно невозможно достать, и они впадают в отчаяние, беря провизию везде, где могут найти".

Это привело к первым ужасам, совершенным золотом.

истребителей против коренных калифорнийцев. "Наплыв золотоискателей в штат, а вслед за ними и фермеров, освобождавших земли, привел к немедленному сокращению, а порой и полному исчезновению продовольственного снабжения индейцев", - писал один выдающийся историк. Коренным калифорнийцам "было запрещено иметь оружие - ограничение, направленное на то, чтобы затруднить убийство дичи, которая становилась все более скудной и пугливой, поскольку служила источником пищи для золотодобытчиков. Голодные туземцы могли украсть еду или убить корову, и такие действия приводили к карательной реакции со стороны белых"

Коренные племена Калифорнии просто не имели прав американских граждан, хотя договор Гваделупе-Идальго, подписанный по окончании Мексикано-американской войны, недвусмысленно давал такие гарантии. Фактически индейцы не могли голосовать, и им было запрещено давать показания в суде. Судить американца за убийство индейца было незаконно. Это мало кого возмущало, даже самых либерально настроенных людей того времени. "Судьба индейцев решена", - гласила статья в одном из основных средств массовой информации, газете Sacramento Daily Union. Хотя поначалу индейцы сочувствовали судьбе первых коренных калифорнийцев, в ней отмечалось, что "он должен быть уничтожен продвижением белого человека; болезнями и, для них самих, пороками цивилизации. Но не следовало начинать эту работу в столь ранний период с помощью смертоносной винтовки"

Вновь прибывший Лиланд Стэнфорд, еще тридцатилетний и далекий от домашнего очага, получал образование с погружением в мир иной, чем то, которое он, возможно, усвоил во время неудачного обучения в школе на родине и провала карьеры в Висконсине. Настало время для еще одного плана, который незамедлительно привели в действие.

4. Золото под горой

Все было новым. В 1847 году Сан-Франциско даже не был Сан-Франциско. Это было поселение из нескольких сотен человек под названием Йерба Буэна, что по-испански означает "хорошая трава". Похожая на кончик большого пальца, торчащий из отдаленного западного края континента, эта земля была не слишком удобной. Это был часто холодный, продуваемый ветрами, в основном холмистый песчано-грязевой форпост в конце длинного, густо заросшего лесом полуострова. Часто укрытый пасмурными туманами и изолированный от роскошного калифорнийского солнца, насыщающего землю вокруг, пуэбло во многие дни представлял собой пыльную, заросшую кустарником окраину, более или менее окруженную морем недосягаемого, великолепного солнечного света.

Первую половину 1800-х годов деревню якобы защищал испанский, а затем мексиканский военный гарнизон под названием Пресидио, который находился здесь с 1776 года. Францисканские миссионеры собрали и подчинили себе коренных калифорнийцев примерно в то же время, когда британские солдаты вступили в стычку с американскими колонистами в Конкорде, штат Массачусетс. В качестве базы для операций монахи использовали свою миссию Долорес. В то время было минимальное сопротивление со стороны мирных олон, которые жили вокруг залива Сан-Франциско более десяти тысяч лет. После того как в 1835 году мексиканское правительство взяло под светский контроль все калифорнийские миссии, к 1848 году от этой системы мало что осталось. Более того, к тому времени стало ясно, что Калифорния все больше заселяется американцами, многие из которых выступали за насильственное свержение мексиканского правительства в пользу Соединенных Штатов.

Изначально не было особого ажиотажа или серьезных знаний о редком минерале, который определит Калифорнию: золоте. Геологи обозначают "благородный" земной металл символом       периодической таблицы      из элементов, Au. Когда около 1 700 миллионов лет назад началось формирование Калифорнии, континентальные плиты начали складываться и сминаться на территории нынешней Северной Америки, в итоге образовались горные хребты, такие как      такие как Сьерра Невада. Это      огромное      геологическое давление также высвободило жидкие породы, пепел и газ в так называемом пирокластическом потоке. Золото поднялось вместе с ним из-под земли      на древней земной мантии через магматические камеры и вулканические жерла, пробиваясь в Сьерры. Затем, когда горы стали медленно смываться в ручьи и реки, вместе с обломками ушло и немного золота. Как золото вообще попало на планету - еще более удивительная история. Этот драгоценный металл, приятный на вид и тяжелый в руке, послушный молоту и не поддающийся ржавчине, просто не с этой Земли. Золото выковано только в литейном цехе глубокого космоса, результат одного из самых колоссальных космических явлений, известных науке: сверхновой. И не просто катастрофического разрушения одной массивной звезды, а столкновения двух мертвых ядер звезд, взорвавшихся как сверхновые. Но даже в этом случае должно произойти нечто большее. В образовавшихся нейтронных звездах, оставшихся после предыдущей сверхновой, называемых килоновыми, и образуется золото. Метеоры, пропитанные этим металлом, упав на нашу формирующуюся планету около 4,5 миллиарда лет назад, принесли нам золото. Поскольку вес золота необычайно велик, геологи определили, что большая его часть на Земле опустилась в расплавленное ядро, хотя часть вырвалась на поверхность. Более поздний период интенсивной бомбардировки Земли астероидами около 4 миллиардов лет назад принес на Землю еще один набор металлов в земной коре.

Именно здесь, на территории, которую принято называть Золотым штатом, он был впервые обнаружен. Об открытиях в испанской провинции Калифорния сообщалось еще в 1816 году, но в основном они были списаны на легенду. В 1842 году владелец ранчо по имени Франциско Лопес, копая дикий лук на территории современного парка "Каньон Пласерита", расположенного в сорока милях к северу от центра Лос-Анджелеса, нашел крупинки золота, прилипшие к корням, что стало первой подтвержденной находкой. Никто не придал этому большого значения.

А затем, в бодрый понедельник начала 1848 года, началось историческое безумие, о котором знает каждый калифорнийский школьник. Примерно в сорока милях от Сакраменто вверх по южной развилке Американской реки и к подножию монументального горного массива Сьерра в штате Невада странствующий плотник и колесник Джеймс Уилсон Маршалл строил лесопилку для приятного авантюриста и алкоголика, швейцарского эмигранта по имени Джон Огастус Саттер, отводя воду вокруг небольшой плотины. Хотя промышленная революция стала очевидной с появлением первых локомотивов за несколько десятилетий до этого, в приграничной Калифорнии стремительные потоки воды все еще использовались для вращения мельницы, которая вращала шестерни, приводившие в движение пилы для распиловки тогдашней обильной сосны пандероза, которую Саттер хотел использовать для строительства вниз по реке.

Один из полуграмотных рабочих Саттера записал в своем дневнике 24 января: "В этот день в хвостовом гоне был обнаружен какой-то вид метлы, похожий на гольд, впервые открытый Джеймсом Мартиалом, начальником мельницы ."Он привез свое открытие своему работодателю в Сакраменто, который построил одноименный редут под названием "Форт Саттера" - разросшийся саманный "феодальный анклав", напоминающий нечто среднее между армейским постом на западных территориях и караван-сараем на Шелковом пути. И все же два месяца спустя значение этого открытия, похоже, ускользнуло даже от Саттера, которого, казалось, больше интересовал спиртной напиток. "Я получил ваше письмо от 21 января, в котором вы хотели узнать, могу ли я продать тирсы", - написал он тогдашнему губернатору Мариано Вальехо, мексиканскому военачальнику и в течение некоторого времени фактически самому влиятельному человеку в Северной Калифорнии. "Моя лесопилка сейчас достраивается и обещает быть успешной; все остальные мои проекты идут быстро", - и затем, как третья мысль, Саттер небрежно сказал несколько некорректно: "И я сделал открытие, золотой рудник, который, согласно нашим тестам, чрезвычайно богат"

Этот счастливый случай не мог быть более удачным для Соединенных Штатов и менее удачным для Мексики. Мексиканское правительство подписало договор Гваделупе-Идальго, передав Калифорнию Соединенным Штатам, почти ровно через неделю после обнаружения золота. Конгресс проголосовал за ратификацию договора в марте, еще до того, как весть с мельницы Саттера успела далеко разлететься. Но в том же месяце рабочие Саттера начали дезертировать, в том же месяце появились первые газетные заметки в Сан-Франциско. По иронии судьбы, к концу мая газета San Francisco Californian, а затем California Star прекратили свое издание, потому что их работники покинули город ради золота.

5 декабря 1848 года президент Джеймс Полк объявил удивительные открытия законными и "изобильными". 9 сентября 1850 года Калифорния, пусть и поспешно, стала тридцать первым штатом Союза.

С 1851 по 1855 год Соединенные Штаты превратились из незначительного производителя золота в поставщика "почти 45 процентов" мировых товаров. Средний золотодобытчик зарабатывал 300-500 долларов в день, некоторые таскали золото.

5 000 долларов в день, в то время, когда десяток яиц стоил менее 20 центов в Бостоне, а новый дом в Нью-Йорке - около 2500 долларов. Калифорнийская золотая лихорадка, крупнейшее массовое движение в истории Западного полушария, продолжалась.

Каменнолицый Лиланд Стэнфорд не стал задерживаться в шумном Сан-Франциско. "Он приехал сюда не с готовыми деньгами", - заметил его старший брат Джозайя-младший, который приехал тремя годами ранее и преуспел. Отсутствие готовых денег означало отсутствие средств на еду и кров, а тем более возможности наслаждаться убогими городскими удовольствиями. Вместо этого Лиланд быстро отправился вслед за братьями вверх по реке на сто миль к северо-востоку, в Сакраменто, еще не ставший столицей штата. Во главе с первенцем Джосайей братья были одними из первых сорока старателей, но вскоре обнаружили, что поиски золота вряд ли так приятны, как некоторые себе представляли. Луиза Амелия Кнапп Смит, более известная калифорнийцам как дневник золотой лихорадки, писавшая под псевдонимом Дама Ширли, ярко описала ситуацию:

Я и сам думал (только не смейтесь), что стоит лишь грациозно прогуливаться вдоль романтических ручейков солнечным днем, прихватив с собой зонтик и белые перчатки, возможно, останавливаться время от времени, чтобы полюбоваться пейзажем, и небрежно высыпать небольшую горсть желтого песка (без ущерба для белых детей, как бы легко я ни представлял себе весь процесс), чтобы наполнить свою рабочую сумку самыми красивыми и редкими экземплярами драгоценного минерала. С тех пор как я здесь, я обнаружил свою ошибку.

Как и другие, кто скопил немного денег, умел вести бухгалтерские книги и не торопился, братья Стэнфорд нашли гораздо более приятную, надежную и прибыльную жизнь в городе, в хорошо укомплектованном магазине с крышей и прочной дверью. Во главе с Джосайей четверо из пяти братьев Стэнфордов закрепились там. Только Лиланд, шедший позади, поначалу оставался на востоке. Зная, что он пережил долгую череду поражений, они предложили ему в этом месте он мог найти безопасное место и начать все сначала, если бы захотел. К тому времени, когда он появился в типично палящем Сакраменто в июле 1852 года, там уже стоял двухэтажный магазин "Стэнфорд Бразерс" из белого кирпича. Он находился примерно на таком же расстоянии от могучей реки Сакраменто, как Бычья голова от грозного Гудзона - не более нескольких сотен ярдов.

Братья называли себя импортерами и оптовыми торговцами зерном, продуктами и горным оборудованием. И, естественно, они продавали "вина, ликеры, сигары". В долгосрочной игре "провизия" стала для молодого Лиланда менее выгодной, чем соседство с двумя конкретными соседями. Магазин на К-стрит в Сакраменто примыкал к паре партнеров с немалым деловым чутьем: Коллису Поттеру Хантингтону и Марку Хопкинсу, которые управляли магазином.

Магазин, обслуживающий старателей, которым нужны были лопаты, кирки и, конечно, золотые кастрюли, а также другие инструменты, которые, как надеялись старатели, позволят им найти богатство.

В нескольких кварталах от него жил еще один парень, который променял мечты о поисках золота в холмах, горах и реках на более надежную и прибыльную жизнь за прилавком магазина: Чарльз Ф. Крокер. Он тоже родился на севере штата Нью-Йорк, в городе Трой, и происходил из большой семьи, старшим из которой был его брат Эдвин, сыгравший в последующие годы важную, но в целом непродолжительную и малоизвестную роль в судьбе Стэнфорда. Отцом семьи Крокеров был оптовый торговец спиртным, который пережил бум и перевез семью в Индиану. Вскоре после смерти матери, вспоминал Крокер много лет спустя, в его семье случился "дискомфорт".

Это произошло с моим отцом", который, по сути, выгнал его. "Мои ранние дни прошли в борьбе с бедностью", - говорил он, когда был уже в зрелом возрасте и обладал большим богатством. Чарльз последовал за своим братом Эдвином - который, по тогдашней моде, носил имя Э. Б. - в золотую лихорадку, отправившись по суше в Калифорнию в 1850 году. Ему было двадцать восемь лет. Вскоре он забросил старательскую деятельность и занялся продажей ковров, одежды и обуви в Сакраменто. Он был требователен к своим работникам: "Чарльз Крокер не желает больше нанимать клерков, которые курят сигары", - написал его помощник человеку из Индианы, искавшему работу на сайте. Ни один разговор о Чарльзе Крокере не обходится без упоминания того, что, по его словам, его рост составлял пять футов десять дюймов, а вес - около 250 фунтов, плюс-минус 20 фунтов во время его путешествий. Он описывал себя как "быка". Один известный историк в своем кратком описании Крокера спустя сорок лет после его смерти заявил: "Первой и последней его сильной стороной было умение обращаться с мужчинами".

Марк Хопкинс-младший был самым старшим из образовавшегося альянса, ему было тридцать восемь. Он был родом из Мичигана, хотя родился в Нью-Йорке в преуспевающей семье, и был в числе первых сорока девяти человек, прибывших на лодке через Панаму. Он путешествовал с другом, который позже случайно встретил его на тропе недалеко от анклава золотой лихорадки, который тогда назывался Хангтаун, а позже был менее жестоко переименован в Пласервиль. Получив образование бухгалтера, Хопкинс нашел более надежный заработок в кассах, чем в горах.

Они вместе занимались оптовой торговлей бакалеей в Сакраменто. Они получили "огромную прибыль", которую реинвестировали в бизнес и в недвижимость.

Хопкинс представлял собой строгий образ. При росте пять футов десять дюймов и весе 160 фунтов он был относительно угловат и худощав по сравнению со многими другими торговцами того времени, которые демонстрировали свой коммерческий успех не только тем, чем владели, но и телосложением, не пропускающим ни одной трапезы. Говорили, что он был вегетарианцем и выращивал собственные продукты. "Хопкинс был балансиром компании", - вспоминал старый друг, ставший одним из руководителей Стэнфорда.

Он был очень осторожным деловым человеком, и если в Совете директоров обсуждались вопросы о том, какую политику проводить или что делать, он никогда не принимал активного участия в обсуждении, но если при принятии решения возникали какие-то узловые моменты, он всегда был готов каким-то образом сгладить их и разрубить узлы. Он был очень глубоким мыслителем.

Подводя итог, один из ранних биографов написал, что Хопкинс "в замечательной степени обладал даром молчания". В отличие от своих партнеров, он "был внимательным слушателем и редко высказывал свое мнение, пока не узнавал мнение своих коллег". Когда он говорил, то с легким придыханием и сдержанным авторитетом.

Вскоре привередливый Хопкинс установил симбиотическое деловое партнерство с жестким владельцем скобяной лавки по соседству: Коллис Хантингтон был тридцатилетним новичком, приехавшим из Коннектикута через верхний штат Нью-Йорка. В отличие от Хопкинса, историка викторианской эпохи, который надиктовал воспоминания примерно в 1889 году, отметив в личном постскриптуме: "Мистер Хантингтон - рассказчик и при близком знакомстве предается тем историям, которые в смешанном обществе считаются неприличными и юмор которых доходит до запретного". Например, в одной из своих самых мягких шуток Хантингтон, похоже, хвастался, что древние корни его семьи уходят к норманнам, завоевавшим Великобританию в двенадцатом веке. Затем, когда слушатель мог представить, что Хантингтон выводит родословную, К. П., как его называли друзья, с подмигиванием добавлял: "Они пришли с варварами".

Работая продавцом в небольшом городке в двадцати пяти милях к западу от Хартфорда, в пятнадцать лет он не давал покоя своему работодателю тем, что запоминал оптовые и розничные цены на каждый товар в магазине с полным набором товаров в местечке под названием Нищенская лощина. Более того, он мог мысленно подсчитать чистую прибыль, которую можно было получить с каждого товара. Но Хантингтон дал понять, что он не просто чудак: "Я могу поколотить любого мальчишку в школе, молодого или старого", - заявил он.

Предприимчивость проявилась рано. "С тех пор как я был ребенком и до настоящего времени я почти не помню времени, когда я чем-то не занимался", - таковы первые слова в его надиктованных мемуарах. Хантингтон приехал в Калифорнию не для того, чтобы копать в грязи золото, а с намерением продать все, что сможет, золотоискателям. "Я ехал в Калифорнию без особого энтузиазма", - заметил он позже. Он провел один день на приисках, чтобы понять, каково это, и больше никогда этим не занимался.

Он плавал на лодке по неспокойным водам залива Сан-Франциско, чтобы перехватывать прибывающие корабли и первым заключать сделки на покупку товаров, например, картофеля. Затем он продавал эти товары в городе со значительной прибылью.

Поездка вверх по реке до Сакраменто стоила $16, и он заработал $84, набрав столько же пассажиров, заплатив капитану корабля комиссионные в размере $1 за голову. Спустя почти полвека после прибытия в Калифорнию он все еще вспоминал, сколько он заплатил за завтрак на Портсмут-сквер в Сан-Франциско: "50 центов".

Хотя рост Хантингтона не превышал шести футов, он уже обладал внушительным весом в двести фунтов, заработанным непосильным физическим трудом, который начинался рано утром. Он неторопливо оценивал тех, кто мог быть полезен. Когда Хопкинс открыл по соседству свой бакалейный бизнес, между ними завязался естественный союз, который продлился почти четверть века и закончился лишь смертью Хопкинса, которую он оплакивал долгие годы. "Эти два бизнесмена особенно подходили для совместного ведения дел", - вспоминал один из компаньонов много лет спустя. Мистер Хантингтон по натуре был легкомысленным бизнесменом, всегда готовым к сделке, чтобы купить или продать; в то время как мистер Хопкинс был осторожным, кропотливым, внимательно следящим за счетами, коллекциями и всеми деталями, относящимися к делу".

Эти двое управляли жестко. Они запретили своим тридцати сотрудникам играть в азартные игры даже вдали от работы в 250-300 самопальных казино и салунах вокруг Сакраменто. Пить было запрещено. Никто не мог покинуть здание после ужина или перед завтраком. Хантингтон находил грехи речного города оскорбительными. Он писал своему брату Солону, который оставался в Нью-Йорке, закупая оптом материалы для отправки Коллису в Калифорнию, что из примерно десяти тысяч сакраментанцев только шестьсот были женщинами, и четыре пятых из них "блудницами"

Для того чтобы работники не занимались нечестием, а продуктивно трудились на благо магазина, у них были свои стимулы. Хантингтон и Хопкинс предоставляли своим работникам жилье, еду и то, что должно было стать маркером для будущего заметного развития: библиотеку на время. Хантингтон купил триста-четыреста книг за 29 долларов у отчаявшегося лодочника в доках. Это было не для его собственного назидания. Хантингтон с трудом выговаривал самые простые слова. Он хотел лишь, чтобы его работники были заняты и находились под его контролем.

Соседний магазин "Стэнфорд Бразерс" не предлагал таких поблажек для работников.

За несколько месяцев до того, как сильный пожар уничтожил большую часть Сакраменто. Семье пора было расширяться. Джосайя начал заниматься розничной торговлей за городом, в печально известном шахтерском городке под названием Остров Мормонов. Братья знали, что на золоте можно делать деньги вдоль и поперек.

Поэтому они быстро отправили Лиланда в отдаленное горное поселение под названием Колд-Спринг, расположенное в пятидесяти милях к востоку от Сакраменто и немного южнее того места, где Джеймс Маршалл обнаружил золото в тот январский день четырьмя годами ранее. В Колд-Спринг Лиланд Стэнфорд открыл филиал компании Stanford Brothers. Его семья снова пришла на помощь, и братья снабдили его всеми необходимыми материалами. Они продали ему товар со скидкой и позволили расплатиться с ними своей прибылью. Когда стало казаться, что старательский промысел в Колд-Спринг действительно заглох, а деньги можно было заработать в тридцати милях к северу, в шахтерском форпосте под названием Мичиган-Сити, Лиланд собрался и переехал туда летом 1853 года. Мичиган-Сити был заселен старателями из штата росомахи и находился глубоко в сосновых горах, возвышавшихся сначала полого, а затем все более грозно над обширным дном Центральной долины. Дороги, существовавшие в этом огромном регионе, были узкими, неровными и нестабильными.

Нетронутая Калифорния, которую нашли золотоискатели, стала Калифорнией, которую они почти сразу же начали менять. Первые значительные геологические метаморфозы, происходившие прямо под ногами охотников за удачей, начались как раз в тот момент, когда Стэнфорд обустраивался в горах, где ему предстояло стать очевидцем одного из первых катаклизмов, изменивших землю.

Через три года после обнаружения золота в Саттерс-Милл стало ясно, что его там гораздо больше в горах, чем в существующих реках и ручьях, протекающих по ним. Поначалу золотоискатели не знали, что они случайно находят крупные месторождения в сухих древних руслах рек, протекающих через Сьерры, которые были влажными и бурными десятки миллионов лет назад. В течение последующих тысячелетий эти реки отжигали, превращаясь в гравий и осадочные породы, поднимались вверх и иногда были видны в виде золотых жил в стенах каньонов. К началу 1850-х годов предприимчивые старатели использовали кирки и лопаты, чтобы выкопать эти залежи. Следующим шагом стало отведение воды с гор, чтобы размыть и смести доисторический гравий, подражая технологии, описанной Плинием Старшим в Риме примерно в то время, когда жил Иисус. Где-то в 1852 или 1853 году появилась радикально новая технология: гидравлическая добыча.

Заслуги - или вина - остаются под вопросом. А вот последствия - нет. В качестве основных предпринимателей были названы два человека - Энтони (или Антуан) Шабо и Эдвард Маттесон. Они независимо друг от друга разработали элегантно-жестокую идею откачки воды Сьерры с полным зарядом в древние каналы и последующей очистки от мусора по мере его вымывания в серии желобов, называемых шлюзовыми ящиками. Тяжелое золото обычно тонуло и задерживалось перпендикулярными планками деревянных водоводов, когда вода и обломки гор смывались вниз по желобам.

Сначала наступило время вечеринок. Золотодобыча, которая в целом шла на спад, резко возросла. Предприниматели речных судов радовались буму в транспортной торговле. Магазины, такие как Stanford Brothers, занимались тем, что стало известно как land-office business. Но день расплаты еще не наступил. "Однако мало-помалу обломки сползали по крутым горным руслам и упирались в основные русла рек", - отмечается в исследовании, подписанном инженерным корпусом армии США много лет спустя. По словам одного из исследователей геологии двадцатого века, "никогда прежде человек не осуществлял за столь короткий срок столь масштабный перенос земли. Холмы превратились в зияющие амфитеатры, древние русла рек были эксгумированы, а грунт был сброшен в поднимающиеся русла современных ручьев". По времени это было бы равносильно заполнению 363-мильного канала Эри.

Сакраменто и другие речные и фермерские города, привыкшие к некоторым наводнениям в дождливые годы, не растерялись и с ликованием наслаждались процветанием с новой силой в течение десятилетия. Затем наступила зима 1861 года.

В тот сезон эпический ливень обрушил на Сан-Франциско чуть меньше пятидесяти дюймов осадков, что на тридцать дюймов больше среднегодового показателя в двадцать дюймов, который научные измерения собирали годами. Такие дожди шли по всему штату. Он "превратил долины Сакраменто и Сан-Хоакин во внутреннее море длиной от 250 до 300 миль и шириной от 20 до 60 миль", - говорится в исследовании Корпуса. Реки повсюду вышли из берегов, распространяя разрушения", опустошение, а иногда и смерть на обширных территориях. Пересохшие ручьи и арройосы превратились в бурные водотоки, которые превратили низины в озера без берегов. Пока паводковые воды не спали, транспорт, бизнес и сельское хозяйство были остановлены. Тысячи голов скота погибли, и, возможно, четвертая часть налогооблагаемого богатства штата была уничтожена"

Даже обычно засушливый Лос-Анджелес, все еще отдаленный форпост, где скота было больше, чем людей, оказался под водой из-за пятидесяти дюймов осадков, что в три раза больше, чем обычно. Телеграфные линии в некоторых местах не работали, потому что "верхушки столбов оказались под водой!" - восклицал автор фундаментальной работы, посвященной исследованию Калифорнии в период. "Крики протеста раздавались среди земледельцев, когда их поля стали

засыпаны песком, гравием и грязью. В то же время судоходные компании и бизнесмены, которых они обслуживали, долго и громко протестовали, потому что не могли провести свои пароходы вверх по реке, как в прошлые времена". Хвосты от гидравлической добычи были настолько огромны и ушли так далеко, что само русло реки Сакраменто вдоль города, где в 1860 году обосновался капитолий штата, поднялось на целых десять футов. Город оказался под водой

в течение трех месяцев. Пострадали почти все. Катастрофа была настолько масштабной, что городские избиратели согласились обложить себя дополнительными налогами, чтобы перенести место слияния рек Американ и Сакраменто на север примерно на четверть мили. Городские улицы также были подняты на десять-пятнадцать футов, при этом здания каким-то образом остались целыми и работоспособными.

Вдоль берега реки была возведена огромная дамба. Все это делали люди с лопатами, повозками и лошадьми.

Наконец-то почти для всех стало очевидно, что происходят геологические изменения. И вызваны они людьми.

Были и другие заметные последствия. Возрождение золотодобывающей промышленности, вызванное гидравлической добычей, также имело непосредственный эффект прекращения ее короткого и грубого индивидуального характера. Вместо выносливых предпринимателей-одиночек, использующих доиндустриальные инструменты, такие как кастрюли, кирки и лопаты, которые они покупали в магазинах Stanford Brothers и Huntington-Hopkins, потребовались команды рабочих для управления водометами с паровым двигателем, которые продавались непосредственно на заводах. Некогда единоличные владельцы-операторы одиночных предприятий в поисках удачи стали работать в организованных группах на начинающие компании за ежедневную зарплату. Конфликтующие экономические и политические интересы, представляющие прибыльные, но уже испытывающие трудности горнодобывающие предприятия и молодые, но набирающие силу фермерские и ранчовые хозяйства, начали ссориться, затем бороться и в конце концов обратились в суд, чтобы решить, что делать. Началась новая борьба за будущее Калифорнии. В 1884 году сброс отходов гидравлической добычи в реки был окончательно запрещен.

За пределами нового штата борьба эпохи за будущее Соединенных Штатов Америки также принимала окончательные очертания. Сьерра-Невада на восточной границе Калифорнии первоначально служила оплотом против войны на другом конце страны. Но это было несерьезно. Сине-серые линии фронта проходили и по Калифорнии: большинство поддерживало идею о принятии тридцать первого штата в качестве свободного, но многие все еще выступали за рабство. Было плохо скрываемым секретом, что в Золотом штате уже существовали рабы. Больше всего досталось коренным калифорнийским индейцам, особенно детям.

"В течение многих лет похищение индейских детей и их доставка в цивилизованные районы штата, даже в Сан-Франциско, и их продажа были обычным делом", - писал первый правительственный геодезист, который затем уточнил, что дети были не рабами, а "слугами". Однако затем он добавил: "Округ Мендосино был местом многих таких краж, и говорят, что некоторые из похитителей часто получали согласие родителей.

Один из ведущих историков коренных племен отметил, что "около 10 000 индейцев, возможно, были отданы в аренду или проданы в период между 1850 и 1600 1863 годами". Даже обычно благодушные правительственные чиновники не могли спокойно смотреть на происходящее: "Я вынужден констатировать, что группа негодяев, как правило, беглых американцев и испанцев, имеет привычку не только уносить индейских детей, но и совершать бесчинства над их женщинами, и у меня пока не хватает власти, чтобы подавить его", - писал федеральный чиновник суперинтенданту по делам индейцев в Сан-Франциско в 1854 года. Те коренные индейцы Калифорнии, которые выжили после эпидемии болезней, начавшей их уничтожать с прибытием индейцев.

Испанский язык приобрел масштабы пандемии, а в сорок девятом у них отняли почти все остальное.

Для немногочисленного, но небезызвестного афроамериканского населения Калифорнии, охваченного золотой лихорадкой, ситуация была не намного лучше. Незадолго до открытия золота в Саттерс-Милл в Калифорнии проживало всего несколько человек африканского происхождения. К 1850 году их было 962, согласно переписи населения США. Хотя документально не подтверждено количество чернокожих, содержавшихся в рабстве в свободном штате Калифорния в те предбеллумские годы, можно с уверенностью сказать, что такое положение вещей имело место. "Отсутствие

Правоохранительные органы сделали возможным существование рабства во многих частях штата", - отмечается в истории афроамериканцев эпохи. Одним из печально известных, документально подтвержденных примеров являются такие дела, как Арчи Ли, чернокожий мужчина, привезенный в Калифорнию в качестве раба своим владельцем из Миссисипи Чарльзом Стоваллом.

Полиция арестовала Ли в Сакраменто за отказ вернуться в Миссисипи к своему предполагаемому владельцу, что привело к судебным решениям, которые подтвердили закон о беглых рабах, действовавший в Калифорнии в 1858 году.

Страсти кипели нешуточные, о чем свидетельствует незаконная дуэль 1859 года между сенатором США от Калифорнии Дэвидом Бродериком и сторонником Конфедерации, бывшим председателем Верховного суда Калифорнии Дэвидом Терри, которые сцепились из-за вопроса и последовавших за этим обзывательств. Во время дуэли, состоявшейся к югу от городской черты Сан-Франциско, Терри выстрелил Бродерику в грудь. Он умер через три дня. Последствия того, что вы не являетесь американским гражданином, особенно с североевропейскими корнями, были повсюду. В шахтерском поселке Лос-Пинос, недалеко от магазина Стэнфорда в Колд-Спринг, появились объявления "о том, что любой, кто не является американским гражданином, должен покинуть это место в течение двадцати четырех часов, и что тот, кто не подчинится, будет обязан силой". Сила включала расстрел и повешение. Для тридцатилетнего Лиланда Стэнфорда это

это был совершенно новый мир, где царили беспорядок, полуанархия и почти все, что угодно. Как это могло не повлиять на него?

Стэнфорд, как и подавляющее большинство других охотников за удачей в Золотой стране, был в значительной степени эмансипирован от ограничений, налагаемых благоразумием Восточного побережья и Среднего Запада. Жены и дочери были редкостью, церковники редко оказывались под рукой, моральные нормы, начиная с момента прибытия в Сан-Франциско и заканчивая золотоискательством в горах, были ниспровергнуты. Стэнфорд, получивший юридическое образование в Висконсине и имевший поблизости предприимчивых братьев, сохранил некоторую благоразумность. Видя возможность продвижения по службе и отсутствие необходимости участвовать в выборах, осенью 1854 года Стэнфорд был назначен местным советом надзирателей мировым судьей в поселке Мичиган-Сити. Он рассматривал и выносил решения по таким обыденным делам, как иски о добыче полезных ископаемых и споры о правах собственности. Почти в то же время Стэнфорд, демонстрируя свои цвета, купил за 575 долларов местный бар - салун "Империя", естественно, назвав его таверну "Бычья голова".

Старожил, описывал таверну как "здание, в котором мужчины играли в азартные игры с короткими и длинными картами днем и ночью и открыто, а женщины выплачивали деньги в банковских играх". Стэнфорд занялся продажей виски, игральных карт и других предметов первой необходимости для печально известных импровизированных сорокапятитысячников. Вернувшись к унаследованному от семьи салунному бизнесу, но получив наконец-то законные полномочия, Лиланд Стэнфорд буквально вершил суд.

в недавно купленном баре, где в течение следующих шести месяцев он раздавал спиртное и вершил пограничное правосудие. Дела шли хорошо.

Затем, в апреле 1855 года, умер отец Дженни. После трех долгих, несчастливых лет ожидания на севере штата Нью-Йорк, оклеветанная, но решительная, она наконец увидела, что госпожа Удача явилась как deus ex machina. За ней приехал ее суженый.

5. Спуск в кювет и сцепка

Лиланд и Дженни Стэнфорд были сами по себе, наконец-то снова вместе, накануне самого бурного периода американской истории.

Удача Лиланда - как это часто бывает в жизни, когда приходится много работать - шла в гору. Его братья покинули Сакраменто и занялись новыми делами в Сан-Франциско, Нью-Йорке и Австралии, оставив ему, по сути, в наследство магазин, хорошо устроенный и по-прежнему процветающий в порту на реке Сакраменто. Много лет спустя, достигнув среднего возраста, он благополучно забыл о том, что его братья основали его плацдарм, и рассказал доверчивому репортеру в Нью-Йорке, что в сопровождении двух вооруженных охранников перевез сто фунтов золота из шахтерских лагерей в Сан-Франциско и заработал достаточно денег, чтобы открыть "большой магазин" в Сакраменто. Но, будучи еще молодым человеком, он не в полной мере ощутил его способность к обману.

Лиланд удачно избежал катастрофы, которая погубила его судьбу в Висконсине, оставив свой салун, магазин и бизнес мирового судьи. Он отправляется в горный район Сьерра, чтобы вернуть Дженни. Через два года после того, как он покинул Мичиган-Сити, горный городок охватил пожар, уничтоживший все здания, включая салун "Эмпайр", за один час. Благодаря смелости и жадности сорок девятых старатели отстроили город и начали размывать склоны холмов с помощью гидравлической добычи. Всего через год все поселение, построенное на "довольно ровной земле", начало сползать с крутого склона горы, в итоге смываясь в крутой каньон.

Чтобы вернуть свою невесту, Лиланд сел на корабль, вернувшийся в Никарагуа, проехал по суше до Атлантики, а затем на пароходе добрался до Нью-Йорка. Это был июль 1855 года. После того как он добрался до штата, чтобы забрать Дженни, у пары ушло три месяца на то, чтобы вернуться в нью-йоркскую гавань и сесть на другой барк, отправляющийся на Запад. Поездка стала более рутинной, чем вначале, и через три дня они пересекли Тихий океан и сели на другой пароход, направлявшийся в Калифорнию, куда прибыли в середине ноября.

Когда его братья ушли открывать новые предприятия, Лиланд получил магазин в свое распоряжение. Они с Дженни поселились в нескольких кварталах от дома и жили скромно, как и подобает молодым парам, используя для мебели коробки и доски. Лиланд рубил хворост и приносил воду. "Они провели очень счастливый период своей совместной жизни в этом маленьком домике, о котором с любовью вспоминали и часто вспоминали", - рассказывал спустя годы личный секретарь Дженни. Была одна цветная женщина, которая помогала дамам миссис Стэнфорд.

Бумтаун Сакраменто показался бы поразительно грубым по сравнению с еще молодой, но уже несколько упорядоченной столицей штата Нью-Йорк, которую Лиланд и Дженни променяли на Калифорнию. В центре того, что тогда было центром Сакраменто, вдоль набережной реки, расположился нерегулируемый рынок скота. Лошади были главным транспортным средством того времени, поэтому навоз был повсюду, пока кому-то не надоедало и он не сваливал его в огромные кучи на обочинах и углах грунтовых улиц, которые зимой превращались в грязные септические болота, а летом - в кишащие жуками и навозной вонью курганы, пекшиеся в жару Центральной долины. Дохлая лошадь, оставленная на улице, не была редкостью. Здесь еще не было нормальных канализационных труб.

"Три четверти людей, поселившихся в городе Сакраменто, страдают от аги, диареи и других болезней", - писал репортер New York Tribune о своем пребывании в Сакраменто в первые годы золотой лихорадки. "Летом это место превращается в печь, а зимой - в болото". Один историк из района Сакраменто заметил, что "личная гигиена не всегда была самой тщательной, а запахи могли быть ужасающими".

По ночам нескончаемый поток охотников за удачей укладывал свои одеяла под великолепными дубами долины, нередко достигавшими шести футов в диаметре и глубоко уходившими корнями в древние почвы. Но потом многие разводили под ними костры, убивая деревья и оставляя их обугленные, немые скелеты гнить. Сама набережная представляла собой хаотичную сцену торговли, часто сопровождавшуюся насилием, например повешениями, и людьми, спешно покидавшими свои лодки, чтобы отправиться в Золотую страну, опасаясь опоздать и не успеть нажиться на ажиотаже. Как и в Сан-Франциско, один из кораблей использовался в качестве тюрьмы - местные жители называли его Старым тюремным бригом, - но так как это было недостаточно для отправления грубого правосудия того времени, вскоре были созданы цепные банды. В самой реке часто можно было увидеть мертвых животных, плывущих вниз по течению.

В конце 1856 года Стэнфорд перенес бизнес, построенный его братьями, на новое место в нескольких кварталах от дома, сохранив при этом бренд Stanford Brothers. Он превратил его в оптовый продуктовый магазин и вскоре почувствовал необходимость в новом партнерстве с другим местным ритейлером. Но оно продлилось недолго: У Коллиса Хантингтона, Марка Хопкинса и Чарльза Крокера были другие планы на него.

Именно Крокер положил этому начало. В апреле 1855 года владелец магазина одежды и ковров баллотировался и выиграл место в городском совете - должность, которая тогда называлась alderman. Он баллотировался под знаменем новой национальной политической партии, набирающей силу от побережья до побережья: Американской партии, которая начала называть себя Орденом звездно-полосатого знамени, но осталась более известной в истории как "Знающие". Название произошло от ее происхождения в начале 1850-х годов как тайного

Общество, члены которого использовали коды для общения и поклялись говорить посторонним, что ничего не знают об организации. Но к концу 1855 года они стали добросовестным национальным движением, вышедшее из политического шкафа, с губернаторами в восьми штатах, более чем сотней человек в Конгрессе и тысячами в местных органах власти. Действительно, партия прокатилась по Калифорнии, завоевав место губернатора и обе палаты законодательного собрания штата. Основная национальная платформа партии была довольно проста. Они хотели, чтобы иммигранты, особенно те, кто исповедует определенную "чужую" религию, были запрещены или строго регламентированы: Римские католики.

Историки, политологи и антропологи давно распознали эту закономерность, нередкую после больших волн иммиграции, хотя и кажущуюся парадоксальной для основополагающих принципов Соединенных Штатов, и назвали ее нативизмом. "Незнайки" говорили, что только "коренные" американцы должны иметь права граждан. Но к коренным жителям не относились индейцы, афроамериканцы или люди мексиканского происхождения, даже если они были гражданами и даже если родились в Соединенных Штатах.

Государства. В него входило большинство выходцев из Северной и Западной Европы. Однако не все, потому что на первом месте в списке американцев, которых так называемая Американская партия хотела изгнать, стояли ирландцы, если они были приверженцами древней римской церкви. Невежды считали их подвластными иностранному владыке - Папе Римскому.

Для большинства членов партии "Незнайка" вероучение "Незнайки" не вызывало особых возражений в связи с тем, что их собственные приверженцы тоже были иммигрантами или потомками выходцев из других стран. На самом деле они ценили некоторую иммиграцию, которая явно способствовала становлению нации. Но, разумеется, только белых иммигрантов-протестантов на Севере "Знающие" были настроены решительно против рабства, но в основном по тем же причинам, что и ранние аболиционисты, например те, что произвели впечатление на молодого Стэнфорда в Нью-Йорке: "Наши коренные жители ненавидят работать на стороне ирландцев", - заявил один из них, потому что это "позорит" белый труд. И это вызывало "то же чувство, которое делает невозможным для респектабельного белого человека работать рядом с рабами на Юге ".

Снижение заработной платы, по их мнению, вредило белым рабочим-протестантам. Многие исследователи полагают, что одним из главных стимулов для приверженцев движения был страх потерять свой статус в быстро меняющейся американской иерархии. "Это позволяло им обвинять посторонних в том, что их положение в обществе ухудшается". Лозунг "Американцы должны править Америкой" означал также борьбу с тем, что они называли фальсификацией результатов голосования, которая, по их мнению, поощрялась

Политики оппозиционных партий цинично эксплуатируют иммигрантов только для того, чтобы добиться избрания.

Движение, как и большинство крупных групп, не было полностью однородным. Как и на Юге, но в отличие от Севера, калифорнийские ноу-ноттинги вербовали католиков. Калифорния, давно заселенная выходцами со всего мира, нашла своего изгоя-иммигранта: китайские рабочие, которые приехали вместе с десятками тысяч других людей, также искавших щедрые возможности золотой лихорадки. Грядущая слава и богатство этого ничего не знающего олдермена Крокера для его наследия, а также наследия Хопкинса, Хантингтона и, что особенно примечательно, Лиланда Стэнфорда.

Поскольку "Незнайки" также были в значительной степени антиликером, вполне логично, что Стэнфорд оставался членом одной из двух других основных политических партий Америки эпохи антебеллума - вигов. Именно под этим знаменем он потакал своему раннему желанию получить свободу в Висконсине.

Другое дело, как справиться с водоворотом, вывернувшим американскую политику наизнанку и вверх тормашками.

Движение против рабства неуклонно росло на Севере и на Западе в течение большей части 1800-х годов, но было так много фракций и группировок внутри фракций, что массовая политическая партия против рабства так и не сложилась. Затем произошла серия потрясающих событий.

"В очень реальном смысле именно открытие золота в Калифорнии положило начало краху организации вигов", - отмечает политический историк эпохи. Золото ускорило вступление Калифорнии в Союз, и стало ясно, что калифорнийские лидеры не потерпят рабства, несмотря на требования рабовладельческих интересов. Сенатор Джон К. Кэлхун из Южной Каролины и легендарный защитник рабства заявил, что если Конгресс примет Калифорнию в качестве свободного штата, Юг должен отделиться. Чтобы умиротворить прорабовладельческую политическую власть в очередной тщетной попытке предотвратить отделение, Конгресс принял ряд актов, известных как Компромисс 1850 года, по сути, открыл дверь для будущего распространения рабства за пределы Юга. По крайней мере, многих северян не на шутку разозлило то, что он включал в себя Закон о беглых рабах, обязывающий свободные штаты выдавать беглых рабов. Затем был принят закон Канзаса-Небраски 1854 года, отменивший Миссурийский компромисс 1820 года и разрешивший распространение рабства на север. В 1857 году печально известное решение Верховного суда США по делу Дреда Скотта о том, что рабы не являются гражданами и Конгресс не может запретить распространение рабства, помогло переломить ситуацию. На вигов возлагалась большая ответственность за капитуляцию перед так называемой властью рабов, что относилось не к самим рабам, а к южным рабовладельцам, которые заслужили ненависть свободного Севера.

К тому времени то, что когда-то казалось прочной политической партией, было мертво. В Калифорнии виги практически исчезли к 1855 года. Незнайки, продукт тепличного хозяйства, также потерпели крах. После года пребывания у власти калифорнийцы изгнали их из власти, даже объявив импичмент некоторым должностным лицам штата. Соединенные Штаты Америки не были едины, что символизировали горькие, непримиримые разногласия между политическими партиями, которые не справлялись с главной задачей - управлять страной.

Новая партия, формально созданная летом 1854 года, объединила множество антирабовладельческих движений, включая "Знающих". Как и положено различным союзам, она выжила, заключив ряд неловких сделок между конкурирующими политическими игроками. На своем решающем заседании в 1856 году на национальном съезде новая партия, с одной стороны, призвала запретить распространение "близнецов варварства - полигамии и рабства", имея в виду движение мормонов на новообразованной территории Юта, - но не стала призывать к отмене рабства в штатах, где оно существовало, как того требовали так называемые радикалы движения. По словам двух исследователей ситуации, это была "немыслимая доселе" коалиция. Она называла себя Республиканской партией.

Члены организации выдвинули Джона Чарльза Фремонта в качестве своего первого знаменосца, что привлекло многих калифорнийцев, поскольку он получил определенную известность благодаря своим пяти культовым экспедициям через континент в штат и недолго был одним из двух первых сенаторов США от Калифорнии. Он также участвовал в восстании Медвежьего флага в 1846 году, что обеспечило ему определенный калифорнийский авторитет. Но, будучи компромиссным кандидатом от зарождающихся республиканцев, он также принес новой партии много горя. Фремонт был отдан под трибунал, изгнан из армии, и, хотя его изображали лихим, романтичным покорителем Запада, реальность была менее привлекательной. "Если его успешные переходы через горы свидетельствовали о его удивительной стойкости духа, то его карьера также давала тревожные свидетельства недостатков его характера", - отмечает историк Республиканской партии. Его сдержанная манера общения не выдавала его хорошо задокументированной склонности к необдуманным и импульсивным поступкам". Возможно, из-за незаконнорожденности и бедности в детстве он был чрезвычайно чувствительны к действительным или воображаемым оскорблениям личного".

Во время выборов "он проводил свои дни, занимаясь фехтованием, верховой ездой и физическими упражнениями, в то время как другие направляли аф воздух". Фремонт проиграл демократу Джеймсу Бьюкенену, в немалой степени потому, что оставшиеся "Незнайки" разделили силы республиканцев.

Вдумчивый, внятный и прагматичный тридцатисемилетний сельский адвокат из Иллинойса, отличавшийся лаконичным чувством юмора и отработавший всего один двухлетний срок в Конгрессе в качестве вига, был внимателен. Он уже присоединился к республиканцам. А поскольку он неплохо зарабатывал, представляя интересы железных дорог, долговязому, хотя и домовитому жителю Среднего Запада пришлась по душе еще одна часть новой партийной платформы: "Решено, что железная дорога к Тихому океану по наиболее центральному и практичному маршруту настоятельно необходима в интересах всей страны, и что федеральное правительство должно оказать немедленную и добросовестную помощь в ее строительстве, а в качестве вспомогательного средства - в немедленном строительстве эмигрантской дороги по линии железной дороги".

Поняв, что к чему, Хопкинс и Крокер присоединились к набирающим силу республиканцам. К ним присоединился Хантингтон, впервые проявивший значительный интерес к тому, что может сделать политическая власть. Затем трое мужчин, ориентированных на решение конкретных задач, поэкспериментировали с безопасной, бета-организацией сообщества.

Попытки дальновидных горожан создать библиотеку для населения Сакраменто потерпели неудачу еще в 1850 году, их 300 с лишним томов были уничтожены большим пожаром, уничтожившим большую часть города в 1852 году. Хантингтон и Хопкинс, видя полезность собственной недорогой коллекции из 300-400 книг для своих сотрудников, объединились с Крокером и некоторыми другими в 1857 году, чтобы сформировать то, что стало зачатками Публичной библиотеки Сакраменто. Экуменическая деятельность имела явную перекрестную привлекательность, о чем свидетельствует местное общество "Сыновья умеренности".

Стэнфорд, который, как заметил его старший брат, обладающий слабой трудовой этикой, но большим интересом к чтению, также был привлечен. После относительно небольшого, но победоносного прослушивания в библиотеке новая группа из четырех игроков начала готовиться к гораздо более амбициозному выступлению - с долгосрочным и огромным финансовым потенциалом. У каждого будет свое специализированное кресло, дополняющее друг друга. Они не могли предвидеть, как сильно это изменит политику, культуру и будущее нации.

В апреле 1856 года старший брат Крокера Э. Б. созвал субботнее собрание республиканцев Сакраменто в одном из отелей в центре города. В броском газетном отчете об этом событии перечисляются немногие непоколебимые сторонники, но не упоминается Лиланд Стэнфорд. Собрание умеренных вызвало печально известные беспорядки: разъяренные антиреспубликанцы бросились на сцену и опрокинули трибуну оратора. Последующая попытка провести двухдневный съезд штата состоялась во вторник и среду в одной из местных церквей, привлекло меньше внимания. Газетчики назвали его "скучным" и деловым. Присутствовали Хопкинс и старший Крокер, а также Хантингтон, который в то время был назначен членом центрального комитета штата. И снова имя Стэнфорда не упоминается.

В конце лета новообразованные республиканцы провели еще одно спокойное собрание в Сакраменто. На встрече присутствовали Чарльз Крокер, Хантингтон и Лиланд Стэнфорд, впервые публично заявивший о себе как о члене партии, которую вскоре начнут называть "Старая галантная партия". Высшие должностные лица предоставили Стэнфорду место в комитете низкого ранга - но это было начало.

Его характер должен был показаться привлекательным избирателям и политическим боссам, которые выбирали кандидатов. К тому времени, когда ему было уже за тридцать, он держал в городе оптовую бакалейную лавку и ходил домой, чтобы поесть домашней еды с женой, вместо того чтобы в одиночку разносить напитки и устраивать импровизированный зал суда в приграничном шахтерском поселке, Лиланд Стэнфорд пополнел и весил более двухсот фунтов. Его полная, но относительно аккуратная темная борода и торжественная осанка производили несколько внушительное впечатление. Есть, по крайней мере, одно упоминание о его голосе "басо-профундо". С уходом братьев и большим оптовым магазином с его именем появилась и видимость делового успеха, что также было политическим плюсом. Он был адвокатом и имел в своем резюме должность мирового судьи.

В то же время он демонстрировал политические амбиции.

В апреле 1857 года Стэнфорд выставил свою кандидатуру на выборы, покинув ряды вигов, и снова присоединился к новой партии - Калифорнийской республиканской. Не имея особых перспектив получить ответственную государственную должность, как это было в Родной Лоде, Стэнфорд выставил свою кандидатуру на выборах олдермена первого округа Сакраменто - место, которое Хопкинс с трудом проиграл два года назад, несмотря на то, что отказался от своего имени, внесенного в бюллетень другими, и отказался от предвыборной кампании. Избиратели разрушили надежды Стэнфорда, это дало ему 87 голосов из 3 068.

Не встретив уже привычного сопровождающего, который не изменил его шага, Стэнфорд остался невозмутим. В нем что-то вызревало. Действия его новых соратников показывали, что они это чувствуют. Чарльз Крокер на новорожденном собрании республиканцев штата Калифорния всего три месяца спустя выдвинул Стэнфорда в качестве кандидата на пост лейтенанта-губернатора штата. После серии пустопорожних речей, призванных продемонстрировать скромность, практичность и прочие обычные политические бомбардировки, съезд отклонил слишком амбициозную и стремительную попытку восхождения и вместо этого проголосовал за то, чтобы выдвинуть Стэнфорда на значительно меньшую роль - кандидата в губернаторы штата.

Но результат был тот же: в день выборов слабеющие "Незнайки" и все еще достаточно крепкие, хотя и немного шаткие, демократы растоптали его.То, что Стэнфорда дважды жестоко избили только в Калифорнии, было лишь репетицией для Хантингтона, Хопкинса и Крокера. Они готовили его к "Большому шоу".

Призывы к строительству трансконтинентальной железной дороги можно отнести как минимум к началу 1830-х годов, о чем свидетельствует статья в еженедельной газете "Эмигрант" из Энн-Арбора (штат Мичиган). "Мы прекрасно понимаем, что многие посмеются над этим и проявят свою мудрость, осудив его без исследования", - говорилось в статье, при этом почтительно кивая в сторону знаменитой экспедиции Льюиса и Кларка на Северо-Запад в 1804-6 годах.

В наших силах построить огромный город в устье Орегона, сделать его депо для нашей ост-индской торговли и, возможно, для европейской - фактически соединить Нью-Йорк и Орегон железнодорожным путем, по которому путешественник, покидающий Нью-Йорк, сможет со скоростью 10 миль в час оказаться на берегах Тихого океана.

По оценкам автора, поездка "может занять около двух недель". Помимо цели "связать Восток и Запад воедино", это был один из первых опубликованных призывов нации к тому, что однажды назовут глобализацией, - концепция, которую легко восприняли деловые люди, всегда ищущие расширяющиеся рынки. Такие бизнесмены, как Коллис Хантингтон, Марк Хопкинс, Чарльз Крокер и, конечно же, Лиланд Стэнфорд.

По мере того как идея Manifest Destiny - эта печально известная идеология XIX века, провозглашающая, что Соединенные Штаты Америки должны и неизбежно будут расширять свои границы, чтобы охватить весь континент, набирали популярность, и идея железной магистрали, безопасно, экономично и экологично перемещающей людей и грузы через прерии, реки и пустыни, и даже преодолевающей горные хребты, вызывала меньше осуждения и больше возможностей. Возник также мощный политический императив. Обострение разногласий между Севером и Югом по поводу рабства привело к появлению двух различных схем маршрута воображаемой железной дороги. Северянам больше нравилась перспектива проложить рельсы, соединяющие Атлантический и Тихий океаны, через географическую середину страны. Это означало бы прохождение через свободные штаты. Южане отнеслись к этому с насмешкой. Помимо того, что хлопок короля был экспортом номер один в стране, но при этом не было готового тихоокеанского порта для азиатской торговли, они ссылались на основные географические реалии: пересечение Скалистых гор было бы одним огромным инженерным препятствием, но преодоление Сьерра-Невада было бы до смешного неэффективным. Это было бы гораздо разумнее провести железную дорогу через относительно ровные южные пустыни и, не случайно, дать южной олигархии коммерческий и политический доступ к тихоокеанским портам и калифорнийскому золоту.

Разумеется, это было именно то, чего северяне стремились избежать. Джефферсон Дэвис олицетворял собой эту ситуацию. В связи с открытием золота и последующим принятием Калифорнии в Союз, необходимость поиска подходящего железнодорожного маршрута к берегам Тихого океана стала насущной как для синих, так и для серых. Было предложено провести правительственное исследование возможных маршрутов. Хотя торговля, политика и "судьба" были достаточными причинами, но беспокойство по поводу защиты недавно завоеванного Запада от вражеских вторжений привело к тому, что исследование попало в руки военного министра 1853 года Джефферсона Дэвиса, который, конечно же, станет президентом Конфедерации менее десяти лет спустя. Так его направил Конгресс. "Дэвис с удовольствием принял это поручение", - отмечает его биограф. В своем отчете президенту Франклину Пирсу в том же году Дэвис высокопарно заявил, что хотя "ее торговые и сельскохозяйственные преимущества, ее политическая и военная необходимость привлекли внимание и вызвали интерес всей нашей страны", он не станет давать рекомендации по маршруту, основанные на "предвзятом мнении или предрассудках, а также на соперничестве секций". Антирабовладельческие критики немедленно осудили Дэвиса, бывшего полковника, конгрессмена и сенатора от Миссисипи, в лучшем случае как попустителя.

Агенты, которых Дэвис выбрал для обследования, обнаружили, что "к северу от южной части Калифорнии не удалось найти ни одного железнодорожного прохода". На южном участке, который они рекомендовали, была одна небольшая заминка: участок маршрута, предложенного Дэвисом, проходил через северную Мексику. Военный министр Дэвис убедил президента Пирса направить министра США в Мексике Джеймса Гадсдена к мексиканскому президенту Антонио де Санта-Анне, с которым тот провел переговоры.

договор о покупке за 10 миллионов долларов полосы земли, которая должна была обозначить границу между двумя странами на территории нынешних южных штатов Нью-Мексико и Аризоны. Истинной целью покупки, конечно же было, чтобы использовать его для строительства трансконтинентальной железной дороги. Конгрессмены Севера были в восторге.

"Нужна такая великая национальная школа, как Вест-Пойнт, - кричал сенатор от штата Миссури Томас Харт Бентон, укоряя Джефферсона Дэвиса за его военную подготовку, - чтобы проложить национальные дороги за пределами страны и оставить внутренние без". Пирс и Дэвис выиграли эту борьбу в конгрессе после существенных компромиссов. Однако быстро приближающаяся Гражданская война сделает эту победу пирровой.

А вот как пересечь Сьерра-Неваду и попасть в центральную Калифорнию, где находилась ее столица и главный порт, - это было эпическим испытанием. Ее вершины - самые высокие в континентальных Соединенных Штатах, достигающие буквально захватывающих дух 14 505 футов. Даже легендарные перевалы 400-мильного хребта требуют подъема на высоту около 7000 футов, которые в течение нескольких месяцев обычно задыхаются под 15-футовым слоем снега. Отвесные гранитные скалы являются одними из самых высоких в горах.

Главные характеристики, изначально сформированные полумесяцем вулканов в мезозойскую эру, примерно 250-200 миллионов лет назад. Мать-природа приступила к завершающей работе в конце последнего ледникового периода, или плейстоценовой эпохи, которая началась около 2,6 миллиона лет назад и закончилась примерно 20 000 лет назад. Когда огромные ледяные щиты начали таять и двигаться, ледники размыли и выскребли долины, создав такие чудеса, как Йосемити.

Сьерра-Невада имеет относительно пологий западный склон, но на восточном склоне она сильно обрывается, что так пугало первых пионеров, идущих пешком через огромные равнины и пустыни с востока до Калифорнии. Как железная дорога может победить эти величественные горы, в 1800-х годах было просто немыслимо. Тогда, весной 1854 года, с парома на причале реки Сакраменто сошел скромный инженер двадцати восьми лет от роду, не внушающий доверия, но обладающий немалым интеллектуальным и эмоциональным потенциалом. Он и его двадцатишестилетняя жена собрали свой багаж, осмотрели свой бурный новый дом и отправились его усмирять.

Если когда-либо человек и подходил под описание классика калифорнийской литературы Уоллеса Стегнера о судьбе - "он встречал поезда, которые еще не пришли", - то это был Теодор Дехон Джуда.

Джуда родился в Коннектикуте всего через два года после Стэнфорда, но вскоре вместе с семьей переехал в Трой, штат Нью-Йорк, родной город Крокера, расположенный всего в пятнадцати милях к северу от таверны "Бычья голова" в Олбани на северном конце Тройской дороги. Окончив местную техническую школу, Джуда пошел работать на железную дорогу Трой и Скенектади, строя один из участков линии. После этого он перешел на ряд должностей в других железнодорожных компаниях. Он собирал сильное резюме и профессиональную репутацию высшего класса.

Канал Эри также станет камнем преткновения в его короткой, часто ликующей, но в конечном итоге горькой жизни. Он только что закончил работу над частью этого эпического проекта, соединяющего реку Гудзон с озером Эри у Ниагарского водопада, и приступил к новой работе на железной дороге в Буффало, когда с ним произошел несчастный случай.

Западный железнодорожный предприниматель попросил о встрече с Джудой в Нью-Йорке. Жена Джуда, Анна, вспоминала в письме много лет спустя, что через три дня после его отъезда на встречу она получила телеграмму: "Будь дома сегодня вечером; мы отплываем в Калифорнию, 2 апреля". Они отправились на пароходе в Никарагуа, следуя тем же маршрутом, что и Стэнфорд, и прибыли на Западное побережье, чтобы построить железную дорогу от Сакраменто до Золотой страны.

На немногих дагерротипах, сохранившихся до наших дней, изображен непритязательный человек среднего роста и телосложения. Почти во всех воспоминаниях тех, кто его знал, он был очень энергичным и целеустремленным человеком. А еще он был человеком, выражаясь языком своего времени, части. Ссылаясь на его "огромную любовь к музыке", Анна писала в длинном письме в один из журналов Сакраменто, посвященном памяти ее мужа: "Вряд ли существовал музыкальный инструмент, на котором он не мог бы играть". Его самым большим энтузиазмом была железная дорога, но как не редкость в делах бизнеса, это была безответная страсть. Железнодорожный проект по доставке поездов из Сакраменто в предгорья Сьерры провалился, и Джуда остался без работы, но с откровением: он открыл маршрут через казавшуюся непреодолимой Сьерра-Неваду. Это был прорыв, сравнимый, пожалуй, с открытием Северо-Западного пути. Но мало кто в его родных краях прислушался к тому, кого некоторые стали называть Сумасшедшим Джудой.

Когда идеалистически настроенный молодой железнодорожник опубликовал свои выводы, его немногие оставшиеся финансовые спонсоры бросились врассыпную, разозленные тем, что он выдал один из величайших секретов собственности.

Джуда, который всегда был гениальным инженером и никогда не был хитрым капиталистом, ответил на их ярость добром. И он продолжал гнаться за своей мечтой, организовав встречу с группой финансистов в Сан-Франциско, которые сказали ему, что им нравится его бизнес-план, но с одной оговоркой: он не будет приносить денег в течение двадцати лет - слишком долго, чтобы ждать тех благ, которые он может принести. Джуда вернулся в Сакраменто, чтобы встретиться с группой капиталистов, которые могли бы финансировать это предприятие. И снова он увидел неподвижные лица и услышал скепсис по поводу медленной окупаемости инвестиций при неслыханных капитальных затратах. Просто риск был слишком велик.

Здесь история приобретает еще более многозначительный и небезосновательный характер. Один из участников собрания, подробно рассказавший о собрании в Сакраменто, на котором Иуда сделал свое неуверенное предложение, был хорошо известен деловым кругам города, несмотря на то что не имел опыта в крупных денежных предприятиях. Скорее, он был известен как "ловкий торговец", который держал всего лишь скобяную лавку на набережной реки и помог основать публичную библиотеку. Не о ком было беспокоиться. После того как костюмы пожали Джуду руку, поблагодарили его за презентацию и оставили свои горькие сожаления, торговец отвел молодого инженера в сторону и попросил его прийти к нему в магазин на следующий вечер, чтобы побеседовать. Там будут его помощники. С другой стороны, оптовый бакалейщик, сросшийся с владельцем скобяной лавки и ставший серийным, пусть и неудачным, политическим кандидатом. Он рассказывал одному стенографисту о своей жизни

Он "завел разговор" с торговцем, рассказав ему о потенциале Джуды. После некоторого обсуждения, по его словам, они договорились встретиться с молодым инженером вдали от остальных бизнесменов Сакраменто.

Независимо от того, кто был инициатором, Теодора Джуда, лишенного приборов и вряд ли способного сравниться с Коллисом Хантингтоном и Лиландом Стэнфордом, взяли в оборот.

6. Дорога должна быть построена

Коллис Хантингтон, Марк Хопкинс, Чарльз Крокер и Лиланд Стэнфорд - теперь уже неформально, но определенно связанные друг с другом, - не сидели сложа руки. Они начали иногда называть себя "Ассоциатами", и это название их аколиты будут использовать на протяжении целого столетия. Но вскоре эти четверо мужчин станут более известны под гораздо более великим именем.

В Стэнфорде происходило какое-то глубокое изменение, потемнение. Проявляя больше упорства, чем таланта, в свои тридцать пять лет он, тем не менее, уже не выглядел тем непоседой, каким был в юности. Напротив, теперь он был человеком, который, казалось, ничего не мог с собой поделать. Может, висконсинский пожар что-то в нем закалил? Суровые годы в Сьерра-Неваде? Просто позднее совершеннолетие?

Мало кто называл Лиланда Стэнфорда быстрым учеником, но многие недооценивали его поздно расцветшую, но твердую способность не останавливаться на достигнутом. Он открывал для себя не только исключительную важность выбора времени, но и то, что фортуна действительно благоволит смелым, а нередко и смелым двуличным. Следующие уроки, изменившие его историю, произошли в следующие годы, двадцать четыре месяца, которые будут иметь последствия. Он и его спонсоры были готовы поднять ставки. Страна стояла на пороге гражданской войны, движение за отделение Южной и Северной Калифорнии стало серьезным, а политические расстановки от побережья до побережья находились в историческом беспорядке.

В июне 1859 года около 150 калифорнийских республиканцев провели очередной съезд. В первый день Крокер настоял на том, чтобы отказаться от всех процедурных формальностей, в которых находят утешение политические вожди, и вместо этого удвоил кандидатуру своей группы. На этот раз новая группа соратников была подключена к закулисным решениям крошечной партии и выдвинула Лиланда Стэнфорда на высший пост - губернатора Калифорнии. Изначально у Стэнфорда было четыре соперника, но к концу вечера все они выбыли из борьбы, оставив неудачливого четырехкратного соискателя на пост губернатора соглашаться на пятую попытку с удивительными словами: "Если бы я был честолюбивым человеком, стремящимся занять политическую должность, я бы колебался, позволяя поставить себя в это положение", - заявил он. Но у меня нет никаких политических устремлений; я доволен тем, чтобы быть скромным гражданином".

Затем он затронул тему дня и, возможно, века: рабство.

Дело, которым мы занимаемся, - одно из величайших, над которым может трудиться любой человек, это дело белого человека - дело свободного труда, справедливости и равных прав. Я выступаю за свободных белых граждан Америки. Я предпочитаю свободных белых граждан любому другому классу или расе. Я предпочитаю белого человека негру как жителя нашей страны. Я считаю, что ее величайшее благо было достигнуто благодаря тому, что вся страна была заселена свободными белыми мужчинами. Это был предел развития его политической философии.

Платформа партии по-прежнему была направлена исключительно на прекращение распространения рабства, а не на его отмену; последнее многие прагматики, такие как Линкольн, считали политическим самоубийством. Отмена рабства могла подождать, пока республиканцы не добьются политической власти, придерживаясь проверенной временем максимы, что политика - это искусство возможного. Партия и Стэнфорд также подчеркивали свою озабоченность строительством трансконтинентальной железной дороги через середину страны - платформой, находившей все большую популярность среди большинства избирателей Севера.

"Мы выступаем за железную дорогу по тому естественному пути, который указал нам эмигрант, приехавший в эту страну", - заявил Стэнфорд. "Я за железную дорогу, и политика этого штата состоит в том, чтобы отдавать предпочтение той партии, которая, скорее всего, продвигает их интересы". И все же калифорнийские избиратели вновь отвергли кандидатуру Стэнфорда, отдав ему менее 10 процентов голосов на сайте . С другой стороны, когда все было сказано и сделано, когда 1850-е годы отступили, и наступили 1860-е, Стэнфорд стал номинальным главой Республиканской партии Калифорнии. Теперь все карты были в игре.

Встреча с Теодором Джудой состоялась наверху в хозяйственном магазине Хантингтона-Хопкинса, 54 K Street, Sacramento. Есть несколько касательных споров относительно того, когда именно она состоялась и сколько человек на ней присутствовало, но мало кто сомневается, что Лиланд Стэнфорд был там. Джуда развернул свои карты и открыл сайт с техническими спецификациями для марок, идущих вверх и над Сьеррами, а также барометрическое давление по мере подъема над уровнем моря. Он подсчитал, что тогдашние локомотивы могли мчаться по каньонам со скоростью 7,5 мили в час. Для горстки людей, собравшихся послушать его, была подготовлена и самая интересная часть его выступления: "Едва ли можно оценить прибыльность такой дороги, поскольку не существует ни одной дороги с подобным бизнесом", - заявил он. "Предполагается, что доходность превысит доходность любой известной дороги в мир".

Джуда уже совершил несколько поездок в Вашингтон, надеясь продвинуть свое видение трансконтинентальной железной дороги, и, хотя ему вряд ли удалось продвинуть свой план, он вернулся домой в Калифорнию с приличным гандикапом игроков округа Колумбия. Четверо владельцев магазинов в Сакраменто, зная, что не смогут профинансировать проект, который, вероятно, станет крупнейшим капиталовложением в истории Америки, подумали об этом. Они уже давно знали о других весомых факторах, таких как растущий призыв к правительству инвестировать в проект. Более того, влиятельный конгрессмен от штата Айова разработал соответствующий законопроект. Хотя законопроект застопорился. В игре были еще две карты, которые, если четверка получит в руки, могут означать фулл-хаус или лучше.

Одной из карт была растущая вероятность того, что следующий кандидат в президенты от республиканцев станет первым представителем своей партии, который победит на выборах в Оргкомитет, этот бандитский, мозговитый, домовитый и прагматичный железнодорожный адвокат и лоббист из Иллинойса: Авраам Линкольн. Его недвусмысленное выступление за прокладку рельсов через центр Союза было известно, хотя его знаменитое замечание "Дорога должна быть построена" станет боевым кличем миссии лишь несколько лет спустя. Последним тузом в этой руке стала долгая подготовка ключевого игрока группы в Калифорнии: Лиланда Стэнфорда. Даже Джуда в какой-то степени знал об этом. "Многое зависит от избрания

Стэнфорд, потому что престиж избрания республиканского билета поможет нам добиться того, чего мы хотим", - писал Джуда одному из первых союзников в сентябре 1861 года. Два года спустя он добавит: "Стэнфорд, с которым, как я вам говорил, все в порядке, находится под их влиянием, как никогда". Если они - Хантингтон, Крокер и Хопкинс - смогут наконец привести Стэнфорда к власти, заявление Джуды о том, что "прибыльность этой дороги превысит прибыльность любой известной дороги в мире", возможно, окажется верным.

материализоваться. Игра продолжалась, но группа снова шла вперед по одной руке.

Их первоначальные личные инвестиции могли составлять от 50 долларов для каждого, если вдова Иуда права, до 15 000 долларов на человека, если последующий анализ окажется верным.

Скорее всего, первоначально мужчины вложили не более 1500 долларов каждый. Четверо сакраменталов часто говорили, что вложили миллионы собственных денег, и, возможно, так оно и было в последующие годы. Но в ходе более позднего федерального расследования их дел Стэнфорд не смог предоставить никаких документов, подтверждающих эти утверждения, по причинам, которые практически все сочли бы, в буквальном смысле, невероятными. Но в конце 1860 года, впервые в жизни Стэнфорда, казалось, что все идет своим чередом. Следующий год будет необычным.

Президентские выборы 1860 года прошли так, как надеялись республиканцы, и президентом стал Линкольн. В соответствии с обычаем человека, занимающего высокий пост, осыпать своих сторонников политическими милостями в виде федеральных должностей, Линкольн опирался на партийных лидеров со всей страны, чтобы дать совет, а то и согласие. Так, глава Республиканской партии Калифорнии Лиланд Стэнфорд отправился в Белый дом с делегацией, чтобы встретиться и посоветоваться с президентом, в основном для обсуждения патронажа - приятного термина для более грубого слова "трансплантация". На Капитолийском холме победившие республиканцы смогли широко использовать свою новую власть, так как они также получили контроль над Палатой представителей. Сенат пока остается в руках демократов.

Стэнфорд оставался на Востоке около пяти месяцев, но когда он вернулся на Запад, то не принес никакой выгоды для железнодорожных устремлений своей группы. Он мог утверждать, что это не имеет значения: теперь у него в заднем кармане был Джуда. Это длительное отсутствие стало первым из многих случаев, когда Лиланд и Дженни оставляли дела и надолго исчезали. Когда-то в этот суматошный период своей жизни Стэнфорд продал магазин "Братья Стэнфорд", что позволяет объяснить, как он мог так долго наслаждаться отдыхом.

В 1860 году у него, наконец, появились средства. Еще один фактор, повлиявший на его достижение, заслуживает самого пристального внимания.

Старый шахтерский городок Саттер-Крик находится примерно в пятидесяти милях к востоку от Сакраменто, в предгорьях Сьерраса, почти на полпути между Колд-Спринг и Мичиган-Блафф, где Стэнфорд впервые открыл магазин для своих братьев. Золотодобывающая компания в Саттер-Крике под названием "Шахта Юнион" обанкротилась в 1859 году в результате "экстравагантного управления", как отметил сын одного из владельцев-партнеров в 1929. Одним из крупных должников был магазин, в котором они работали.

растратили большую часть своих доходов: Stanford Brothers, которая в то время находилась под управлением Лиланда, иногда брала векселя вместо денег. В результате Лиланд оказался обладателем самого большого количества акций шахты. Старший партнер компании сказал Стэнфорду, что уверен, что тот сможет добиться успеха, если будет правильно управлять предприятием. Стэнфорду нечего было терять - он держал ничего не стоящие бумаги, а ему причиталась солидная сумма. Партнер по шахте и Стэнфорд заключили сделку: если партнер сможет вывести шахту в плюс, Стэнфорд будет платить ему зарплату и предоставит третью часть акций. Надеясь начать все с чистого листа, они сменили название на "Шахта Линкольна", и партнер приступил к грязной и сложной работе. Почти сразу же он начал зарабатывать для Стэнфорда тысячи долларов.

Семьдесят лет спустя сын партнера по шахте, У. Э. Даунс, вспоминал, что тогда роли поменялись местами. Дальнейшие события еще больше осветят черты Стэнфорда, которые будут характеризовать его до самого конца.

В то время Стэнфорд "испытывал острую нехватку денежных средств. Он много занимал у моего отца [партнера по шахте] и одно время был должен ему 90 000 долларов", которые Стэнфорд согласился вернуть акциями шахты. Примерно тринадцать лет спустя, когда Стэнфорд жил очень богато, "пришло время выполнить свое обещание, [и] Стэнфорд предвидел, что передача ему (акций) оставит его менее чем с большинством акций и, следовательно, без абсолютного контроля". Даунс "добровольно" отказался от своего права на две акции, что позволило Стэнфорду гораздо позже продать шахту, которая принесла ему безбедную прибыль $300,000. Это был последний раз, когда Стэнфорд вошел в горнодобывающий бизнес в качестве инвестора-ангела, но это было единственное известное предприятие, которое прошло успешно.

В 1859 году соблазн заняться горным бизнесом возрос в геометрической прогрессии. Все началось в начале того года, когда небольшая группа старателей, один из которых слыл болтуном, рыскала в верховьях каньона неподалеку от границы с Калифорнией, рядом с горным поселком в Неваде, который позже превратился в убогую туристическую ловушку Вирджиния-Сити. В этих иссушенных пустынных холмах уже более десяти лет собирали скудные крупицы золота. Вместо этого группа старателей обнаружила большое количество того, что они назвали "черным песком", но для более проницательных глаз это был густой индиго. "Они проклинали и отбрасывали в сторону тяжелый синеватый песок", - говорится в исследовании, проведенном Невадским университетом.

Бюро горного дела и геологии. Когда в июле следующего года пробирная палата в калифорнийском городке Грасс-Вэлли проверила материал на наличие золота, пробирщик поднял голову и объявил, что "голубой материал" на самом деле тоже имеет не малую ценность. На самом деле это было серебро. Одного из старателей, наиболее известного до тех пор своим хвастовством, звали Генри Комсток; они наткнулись на один из самых богатых приисков в истории, который навсегда останется известным как Комсток Lode.

Некоторые калифорнийцы, в частности выносливый, малообразованный мужчина средних лет родом из Миссури, работавший тогда на участках в окрестностях Грасс-Вэлли, вложили значительные средства в Комсток. Говорят, что одержимость Джорджа Херста горным делом зародилась еще в юности. Легенда гласит, что коренные американцы в округе Франклин штата Миссури называли его "Мальчик, который говорил с землей" (Boy- That-Earth-Talked-To). Его состояние Bonanza King, полученное на серебряных и золотых рудниках, открыло дорогу его единственному ребенку, Уильяму Рэндольфу Херсту, чтобы он мог свободно тратить деньги на газету в Сан-Франциско под названием Examiner. Однако настоящая слава пришла к сыну, когда молодой калифорниец купил "Нью-Йорк морнинг джорнэл" и начал войну с Джозефом Пулитцером, который, по иронии судьбы, заработал свои деньги в Миссури. Набитый табаком, грубоватый отец Джордж Херст и все более сомнительный Лиланд Стэнфорд однажды пересекутся.

Вместо того, чтобы размышлять о том, что им не повезло, Хантингтон, Хопкинс и Крокер - и снова Стэнфорд, шедший сзади, - согласился, что они смогут извлечь максимальную выгоду, если не будут заниматься самими рудниками, а будут обслуживать их, как они уже давно делали с финансовым успехом. Комсток Лоуд стал еще одной картой в растущем гамбите группы по строительству трансконтинентальной железной дороги. Властная элита Восточного побережья, уже обеспокоенная тем, что изобилие калифорнийского золота не может быть надежно привязано к Союзу, утверждала, что трансконтинентальная железная дорога свяжет новый штат с остальной частью страны. Четыре калифорнийских соратника подкрепили этот страх, отметив, что то же самое относится и к Комстоку. Это оказалось сильной игрой.

Пока Лиланд и Дженни Стэнфорд находились в длительном отпуске на Востоке, компаньоны Лиланда выполняли тяжелую работу по официальной организации железнодорожной корпорации и готовили свой следующий шаг. Они выбрали название для предприятия: "Центральная тихоокеанская железнодорожная компания". Они выбрали совет директоров. Когда летом 1860 года Стэнфорд вернулся в Калифорнию, все было готово.

Через две недели состоялся Республиканский съезд штата, и на этот раз Стэнфорд не был столь скрытен, как раньше. Поскольку республиканец находится в Белом доме, а партия контролирует Палату представителей, а также добилась успеха на местных выборах, пришло время воспользоваться импульсом и выложиться на полную катушку. Сторонники Стэнфорда, газета Sacramento Daily Union сообщила, что за день до того, как съезд выдвинул своих кандидатов, они "работали как бобры". Друзья Стэнфорда вчера очень хотели продолжить выдвижение кандидата на пост губернатора, так как были уверены, что добьется успеха"

Так и произошло. Он с легкостью выиграл свою третью номинацию от партии штата, выступив с речью, в которой он поносил "аристократию" Юга в противовес достоинствам демократии в Союзе. Тем не менее, он не смог удержаться от попыток показаться уступчивым и заглушить запах своего растущего самомнения. Во-первых, он сообщил 250 делегатам, что исчез почти на полгода, чтобы великодушно дать возможность кому-то другому взять на себя бремя политических и газетных ужимок.

"Впервые я действительно и добровольно согласился, чтобы мое имя было представлено Конвенту, и даже сейчас, джентльмены, позвольте мне сказать, что это не совсем добровольно с моей стороны", - заметил он более чем снисходительно. «Мои друзья настаивали на том, чтобы мое имя прозвучало перед народом, и я согласился. Сегодня я впервые предстаю перед вами, желая выдвинуть свою кандидатуру». И все же в его словах была какая-то существенная правда, которую могли в полной мере оценить лишь немногие из делегатов. Пока Стэнфорд отсутствовал в Калифорнии по делам и для удовольствия, его друзья в своей мастерской в Сакраменто вовсю готовили его к выходу в свет. Не то чтобы у них были сомнения, но они также видели потенциал. Эти два взгляда не были несочетаемыми; напротив, они были сбалансированными противовесами. Даже его друг и личный врач в частном письме к сыну написал о Стэнфорде: "Он не отличается талантом (выдающимся), но мы выбрали его из Сакраменто, потому что знаем его, у него как раз есть подходящий Олбани Датч"

Другими словами, четверка (и ее окружение) увидела в своем серийном номинанте достаточно твердости, чтобы выдержать износ, но не настолько, чтобы вызвать беспокойство по поводу недостаточной податливости. Теперь наступил следующий этап. Почти ровно через неделю после выдвижения кандидата вновь созданная калифорнийская компания Central Pacific Rail Road Company, в которой Хантингтон, Хопкинс и Крокер заняли должности вице-президента, казначея и директора, назначила Лиланда Стэнфорда президентом компании. Он будет занимать этот пост в течение следующих двадцати девяти лет.

Стэнфорд не терял времени даром: он купил свой первый особняк. Менее чем через две недели после того, как Стэнфорд получил работу, и чуть менее чем через три недели после того, как он получил номинацию республиканцев на пост губернатора, Лиланд и Дженни навсегда покинули свое скромное жилище на Второй улице рядом с набережной, которую они обставили ящиками и самодельными занавесками, и переехали на полмили вверх по городу в один из самых лучших домов в городе. Изначально Стэнфорд потратил 8 000 долларов на дом в стиле ренессансного возрождения по адресу Eighth and N Streets. Это было в то время, когда средняя цена дома в Сакраменто, по некоторым данным, составляла около $600. Затем он начал значительно расширять здание площадью четыре тысячи квадратных футов, и этот процесс продолжался несколько лет, пока его тяга к недвижимости не стала слишком велика для Сакраменто.

Губернаторские выборы состоялись 4 сентября 1861 года. Не то чтобы калифорнийцы отличались от других американцев заниженными требованиями к своим лидерам и не желали отправлять в столицу штата ничем не примечательных людей. За дюжину лет существования штата у них сменилось семь губернаторов, по крайней мере двое из них были известны своей жаждой власти. Среди них был Дж. Нили Джонсон, номер четыре, который заслужил устойчивое прозвище "бедный, несчастный пьяница", а о втором человеке, занимавшем высокий пост, Джоне Макдугале, говорили, что "в нем не было ничего, кроме виски". Стэнфорд, похоже, стал несколько умереннее относиться к напиткам для взрослых, отчасти потому, что Дженни, по крайней мере тогда, не одобряла выпивку.

Трезвые, печально известные или выдающиеся, демократы разделились между двумя кандидатами, а республиканцы, опираясь на победы Линкольна и Конгресса, объединились за Стэнфордом. Он победил с 46 процентами голосов, в то время как два его оппонента, проявившие некоторую двойственность в отношении отделения Юга от Севера ранее в том же году, набрали в совокупности 53 процента. Благодаря тому, что они разделили билет, Лиланд Стэнфорд, за полдюжины попыток выиграть выборы, стал восьмым губернатором Калифорнии. Ему было тридцать семь лет. Результат был "почти удивительным", писал один из современных комментаторов. "За Лиланда Стэнфорда как за человека они отдали свои голоса, или не за великого принципа, который он представлял?" Этим принципом, конечно же, было сохранение Союза, "и что измена не может найти опору на калифорнийской земле". В итоге писатель назвал "победу не партийным успехом, а победой Союза над сецессией"

Как бы то ни было, восхождение Стэнфорда было поразительным практически по любым объективным меркам. Он прошел очень долгий путь. Он прошел через фиаско и неудачи. Он оставил свою обеспеченную, хотя и небезупречную жизнь на Востоке ради отчаянной авантюры на Западе. Он много ночей спал на земле в горах, регулярно и в значительной степени полагался на свою семью и деловых партнеров и терпел, как его сограждане неоднократно и бесцеремонно разбивали его стремление к политическому признанию. Менее чем через десять лет после того, как он сошел с корабля и оказался на мели в одичавшем Сан-Франциско, он уже не был просто еще одним амбициозным переселенцем. Осенью 1861 года Лиланд Стэнфорд, имевший роскошный дом и собственные деньги в банке, внезапно стал президентом многообещающей компании, называвшей себя Central Pacific, и губернатором нового штата Калифорния. Он не собирался отказываться от нажитого непосильным трудом. Напротив, его положение ужесточилось.

Портрет губернатора Лиланда Стэнфорда - редкое изображение, на котором он почти улыбается или, как минимум, имеет намек на счастье. Однако он был написан через дюжину лет после его инаугурации, когда шепот улыбки уже давно померк на его губах. Его инаугурационная речь была во многом похожа на ту кислую речь, которой он стал известен. Он начал с того, что отметил, что поселенцы имеют право заселять Калифорнию - за исключением некоторых:

По-моему, совершенно очевидно, что поселение среди нас представителей низшей расы должно пресекаться всеми законными способами. Азия, с ее бесчисленными миллионами, посылает к нашим берегам отбросы своего населения. Большое количество представителей этого класса уже здесь; и, если мы не предпримем что-то на раннем этапе, чтобы остановить их иммиграцию, вопрос о том, какой из двух приливов иммиграции, встречающихся на берегах Тихого океана, должен быть повернут вспять, будет поставлен перед нами в гораздо более трудной ситуации, чем сейчас. Нет никаких сомнений в том, что присутствие среди нас деградировавшего и отличного от других народа должно оказывать пагубное влияние на высшую расу и, в определенной степени, отталкивать желательную иммиграцию.

Часто говорят, и справедливо, что судить о прошлом по-настоящему дико сложно, а иногда и невозможно, так как одна культура не может легко, а редко и адекватно, судить о другой культуре. Учитывая это, стоит отметить, что в середине XIX века едва ли каждый американец европейского происхождения считал своих соотечественников-иммигрантов из других стран, таких как Африка или Азия, равными перед Богом и людьми. Даже судья-республиканец Ф. П. Трейси, отправленный партией сопровождать Стэнфорда в его неудачном предвыборном турне по Калифорнии в 1859 году, чтобы хоть один опытный оратор смог привлечь и удержать толпу, ясно дал это понять в речах, которые слышали сотни и читали в новостях тысячи: "Мы говорили изгнанникам всех стран, здесь есть дом для вас. На этих честных акрах вы сможете заработать на хлеб насущный и, освободившись от тирании старого мира, найти для себя дом, где права равны и где каждый человек будет защищен в осуществлении своих прав".

А в предвыборном обращении, произнесенном перед Стэнфордом и враждебной толпой расистов, Трейси так отозвался о другой этнической группе, ранее пренебрежительно отозвавшейся о кандидате от партии: "Черный человек - наш сосед. Свобода - лучший дар Бога человеку - свобода мысли, свобода совести, свобода тела и физических действий. Это священное доверие, за поддержание которого люди сражаются и умирают, и за использование или злоупотребление которым мы несем ответственность перед всемогущим Богом".

Затем был республиканец Фредерик Лоу, следующий губернатор после недолгого пребывания Стэнфорда на посту. "Мы должны научиться достойно относиться к китайцам, которые приезжают жить к нам, не угнетать их недружественным законодательством, не позволять им подвергаться насилию, грабежам и убийствам, не предоставляя им адекватных средств защиты", - заметил он, несмотря на вой толпы.

Хуже того, в скором времени Стэнфорд сделает свое состояние на спинах этих "отбросов", потому что многие представители его "высшей расы" не справлялись с работой, впадали в пьянство и просто не могли смириться с провозглашенной американской идеологией конкуренции, когда они проигрывали. То, что о жене, детях и имуществе Стэнфорда будут заботиться эти "неполноценные" и "деградировавшие" люди, было еще одым лицемерием, отличавшее его от многих сверстников.

Даже старший брат Лиланда Джосайя качал головой, глядя на ситуацию. "Политики ведут себя странно", - вспоминал он много лет спустя. "Когда его только избрали губернатором, он был против китайцев; я же был за них и спорил с ним, утверждая, что они полезны для страны. Потом, когда он занялся строительством железной дороги, он стал поддерживать китайцев"

Первое настоящее дело Хантингтона, Хопкинса и Крокера не имело никакого отношения к покупке грандиозных домов или исключению произвольной группы иммигрантов. Оно было связано с зарабатыванием денег. Четверо компаньонов использовали весь собранный ими капитал и немедленно вернули Джуду, теперь уже акционера и главного инженера компании, в Вашингтон, где он предпринял один из самых откровенно поразительных актов политической бравады в американской истории.

Его миссией было "продвигать интересы этой компании в получении грантов, ассигнований, и т. д." В данном случае ему сопутствовал огромный успех, если не просто удача: он оказался на одном корабле с восходящей звездой республиканцев и новоизбранным представителем Аароном Огастусом Сарджентом, который сыграет ключевую роль в далеком и темном будущем Стэнфорда. По прибытии в столицу страны Сарджент получил место в Комитете по Тихоокеанской железной дороге. За время, проведенное в море, он и Джуда создали тесный союз, который имел огромные последствия. Затем в столице страны сенатор от Калифорнии Джеймс Макдугал попросил Джуду подготовить законопроект, похожий на неудачное предложение представителя Сэмюэля Кертиса из Айовы, но разработанный специально для Калифорнии. Макдугалл, которого не стоит путать с бывшим губернатором Джоном Макдугалом, возглавлял комитет Сената США, контролировавший законопроект. Джуда, почти задыхаясь, написал в Калифорнию,

Здесь я могу упомянуть, что был назначен секретарем сенатского комитета по Тихоокеанской железной дороге, отвечал за все их бумаги и т.д., присутствовал на их заседаниях и имел право выступать в Сенате, а по предложению мистера Сарджента я был назначен секретарем подкомитета Палаты представителей, который проводил свои заседания в нашей комнате для комитетов и имел право выступать в Палате представителей, а затем я выступал в качестве клерка главного комитета Палаты представителей.

Другими словами, Джуда отправился на Капитолийский холм в качестве платного лоббиста, руководителя и совладельца Центральной тихоокеанской железнодорожной компании. В то же время он стал главным сотрудником обеих палат Конгресса, разрабатывая законодательство, которое позволило бы компании получить эксклюзивную франшизу от федерального правительства. Более 150 лет спустя, в другом мире, было бы нелепо говорить, что Джуда был виновен в политическом сутяжничестве. Но и он не был, как утверждают некоторые, джентльменом безупречной добродетели.

Время для Иуды - по крайней мере, еще на один год его жизни - было благоприятным. Нация была готова принять технологическую революцию. И она находилась в состоянии войны.

Калифорния была далека от кровопролития "сине-серых", разделенные двумя горными хребтами и огромной пустыней. Тем не менее, что вполне естественно, война постоянно фигурировала в новостях Западного побережья. Хотя экономическая мощь Юга, основанная в основном на экспорте хлопка, пошла на убыль, "лидеры Юга считали, - заметил историк бизнеса, - что в войне между штатами они легко победят". Тревога, понятно, была на самом высоком уровне. В оживленном рассказе о раннем Лос-Анджелесе один из жителей Восточного побережья дал яркую и жестокую оценку сепаратистским силам в Южной Калифорнии, предположив, что они не были незначительными. С другой стороны, пара историков с Западного побережья утверждает, что в 1860 году менее 7 процентов калифорнийцев были выходцами из отделившихся штатов: "Никогда не существовало реальной опасности того, что Калифорния покинет Союз"

В гораздо меньшей степени, но очень сильно волновавшие жителей Запада, были проблемы между Святыми последних дней (СПД), более известными как мормоны, и большей частью остальной американской общественности. В двухстах милях к западу от родного города Стэнфорда, когда ему было всего пять лет, мормоны обосновались в Юте после серии провокаций и преследований на Востоке и Среднем Западе. Президент незадолго до Линкольна, Джеймс Бьюкенен, послал американские войска под командованием жестокого и геноцидного генерала подавили то, что, как опасалось федеральное правительство, было еще одним предательским восстанием против суверенитета Союза. В результате началась Мормонская, или Ютская, война, кульминацией которой стала резня в Маунтин-Мидоу в 1857 году.

Преимущества межконтинентальной железной дороги, способной быстро. Американские войска в Юту и за ее пределы до того, как возникнет угроза распада Соединенных Штатов, связывая регионы торговлей и культурой, - такова была постоянная тема, стоявшая за пропагандой трансконтинентальной железной дороги, которую можно было вызвать только с помощью кнута войны и пряника прибыли. После ужасной бойни в Маунтин-Медоу, когда фаланга мормонов устроила засаду и уничтожила повозку с более чем сотней немормонских мужчин, женщин и детей, просто пытавшихся добраться из Арканзаса в Калифорнию, лидер СПД Бригам Янг навел дополнительную дисциплину среди своих Святых, что помогло проложить путь для последующего делового союза с Лиландом Стэнфордом и его железной дорогой.

В Вашингтоне, на краю повстанческого движения Конфедерации, озабоченном плохими новостями с фронтов сражений, затянувшиеся дебаты о межконтинентальных рельсах прекратились и были приняты меры. Под руководством Джуда, работавшего за кулисами, окончательный закон о Тихоокеанской железной дороге был в спешном порядке принят Палатой представителей и Сенатом и отправлен президенту Линкольну. 1 июля 1862 года он подписал его. Лиланд Стэнфорд, Коллис Хантингтон, Марк Хопкинс и Чарльз Крокер больше не будут известны как просто компаньоны из Сакраменто. Теперь им суждено было называться "Большой четверкой", и Лиланд Стэнфорд был Номер Один.

7. Египетские цари и династии должны быть забыты

В свои тридцать семь лет Лиланд Стэнфорд был не только губернатором легендарного штата Калифорния - штата, которому суждено было стать мировым лидером в промышленности, финансах, образовании и культуре. Если это можно было бы счесть несерьезным, то теперь он был еще и президентом Центральной тихоокеанской железной дороги - эпического предприятия, которое, возможно, поможет изменить нацию сильнее, чем любое другое начинание в Америке до этого момента. Естественно, он не мог знать, что идет по курсу, который также запечатлеет его действия на самых значительных изменениях следующего века в мировой технологии, экономике, политике и культуре.

В Стэнфорде он неоднократно терял возможность получить образование, отказывался от своих истоков и был свидетелем того, как его первая серьезная инициатива была сожжена дотла. Одного этого прошлого было бы достаточно, чтобы дать любому обычному человеку достаточно оснований просто остаться за удобным прилавком магазина, продавая продукты, и в конце рабочего дня отправиться домой к своей тридцатитрехлетней жене, читали вечернюю газету и с нетерпением ждали воскресного ужина с жареным мясом.

Но в глубине души этого замкнутого, стоического, но очень и очень амбициозного Лиланда Стэнфорда из Сакраменто медленно готовилось что-то еще. Лишь немногие могли по-настоящему увидеть его при жизни и еще меньше - спустя долгое время после того, как он был похоронен в тщеславном мавзолее на отдаленной окраине университетского городка. На рассвете 1862 года он собирался приступить к предприятию, не имевшему прецедентов в американской истории.

Стэнфорд уже открыл для себя алхимию власти и долларов, соединив власть с бизнесом, когда десятью годами ранее руководил судебным залом в Голд Кантри из своего салуна. То, что теперь он был губернатором штата и одновременно президентом корпорации, которая быстро станет властвовать над Калифорнией, изначально было организовано без утайки и упреков. Со временем, во многом благодаря тому, что Стэнфорд глубоко заразил одну ответственность другой, люди, не ослепленные властью и прибылью, на протяжении более чем столетия понимали, что это сочетание приводит к плохому правительству. Как признал с галактической недосказанностью один молодой ученый, написавший типичную для начала двадцатого века характеристику Стэнфорда: "Именно это смешение в политике сделало руководителей компании такими непопулярным в последующие годы".Быть губернатором - великое звание, но управлять страной - совсем другое дело. Быть президентом железной дороги было прекрасным титулом, в то время как работа по строительству линии стала бы одним из величайших вызовов эпохи. Одновременное занятие обеими должностями представляло собой непревзойденный конфликт и могло означать лишь огромные возможности для Стэнфорда, уравновешенные величайшим риском для общества. Бесстрашный или глупый, Стэнфорд начал.

Почти с самого начала железные дороги обладали огромной силой, стоили ошеломляюще дорого и вообще были революционными. Одним словом, политическими. До появления первых рельсов, таких как те, что проходили рядом с домом детства Стэнфорда, главными магистралями страны были водные пути, а также, хотя и в меньшей степени, поворотные дороги. Способы транспортировки, как отметил один из самых известных американских историков экономики, были "такими, какими они были со времен Греции и Рима" радикально измениться и изменить все за одно поколение. Главным проводником этой трансформации стал Лиланд Стэнфорд.

То, что железная дорога будет успешной, было почти вопросом веры - веры в неизменное американское благоговение и почитание изобретений, инноваций и технологий, в веру в то, что они, как и добродетель, сами по себе являются наградой. Все это и многое другое в Соединенных Штатах XIX века и на протяжении последующих ста лет воплощала в себе железная дорога.

В то время он представлял себе "пояс из железа от океана до океана, с железным конем со стальным сухожилием и огненным дыханием для гонца". Спустя семьдесят лет те же чувства стали обычным явлением. Возьмем, к примеру, книгу 1919 года, написанную основателем Moody's Investors Service, который, как и любой, был очарован технологиями в целом и трансконтинентальной железной дорогой в частности. Без нее, писал он, "через тысячу лет или около того Соединенные Штаты могли бы возможно, она превратилась бы в далекую, разрозненную, слабо связанную Римскую империю, полностью зависящую от своих океанов, внутренних водотоков и имперских магистралей для обеспечения экономической и политической целостности, которой она могла бы достичь".

Взрывной рост благосостояния и потенциал его увеличения на Западе послужили толчком к дальнейшей срочной интеграции современной схемы Америки. На восточной стороне Континентального водораздела бесчисленные водные пути и соединительные каналы долгое время были старой частью центральной нервной системы страны. Но в новых, засушливых землях страны к западу от Скалистых гор существует лишь несколько значимых речных путей, что делает железные дороги особенно важными.

Они стремились овладеть ситуацией и использовать все преимущества, которые только могли, несмотря на свою неопытность - или благодаря ей. О том, насколько зелеными были Лиланд Стэнфорд, Коллис Хантингтон, Марк Хопкинс и Чарльз Крокер, когда обнаружили, что получили то, чего желали, говорит тот факт, что эти четверо никогда не заключали официального письменного соглашения о своем партнерстве, что, по мнению одного историка бизнеса, является "уникальным предприятием в финансовой истории". Каждый просто знал свою роль и быстро приступил к ее выполнению. Хантингтон на первых порах собирал частный капитал и закупал материалы, Хопкинс вел бухгалтерию, а Крокер руководил дорожными бригадами. Стэнфорд должен был использовать внезапно открывшиеся ему возможности губернатора, чтобы получить как можно больше денег налогоплательщиков от федерального правительства, штата, калифорнийских округов и городов, будучи при этом публичным лицом - фронтменом, если хотите, - их коллективных амбиций.

Скептиков было предостаточно. Еще до того, как Конгресс и президент одобрили закон о железных дорогах, многие выступали против любой попытки субсидировать предприятие, ссылаясь на свои идеальные версии свободного предпринимательства и кредо "плати, как хочешь". Позднее лауреат Нобелевской премии историк экономики Роберт В. Фогель, а в последнее время историк Стэнфордского университета Ричард Уайт утверждали, что у Вашингтона не было никаких реальных экономических оснований помогать финансировать железную дорогу. Только "обещание баснословной коммерческой выгоды для нации", - утверждал Фогель.

Более того, существовала "идея ученика колдуна", - говорит Уайт о "большой четверке". "Они приложили руку к технологии, которую не понимали, инициировали масштабные изменения и видели, как эти изменения часто приобретали цели, которые они не задумывали"

Несмотря на это, Конгресс остался верен своему закону о Тихоокеанской железной дороге 1862 года и даже усовершенствовал его всего два года спустя, и Линкольн снова поставил свою подпись. Была заложена вера в то, что железные дороги - это бизнес с особой миссией для commonweal. Фогель отметил, что среди других основных движущих сил были опасения монополии, если частные деньги будут контролировать предприятие, и опасения, что финансовые спекулянты будут больше заинтересованы в том, чтобы сорвать куш, чем в повышении национальных интересов. Как оказалось, несмотря на то, что американские налогоплательщики выделили беспрецедентные суммы на финансирование предприятия в надежде избежать этих катастроф, оба неприятных исхода преследовали Соединенные Штаты в течение десятилетий.

Можно сказать, что грандиозная железнодорожная авантюра началась всерьез после того, как Теодор Джуда быстро поработал в Конгрессе над Законом о железных дорогах, предоставив эксклюзивную западную франшизу Центральной Тихоокеанской компании. Он вернулся в Калифорнию с впечатляющей победой, но именно последующий финал его элегической истории с тех пор восхищает любителей железных дорог. Соглашение, с которым он вернулся, было всем, на что могла рассчитывать Большая четверка. Что было потребовано взамен

от "Большой четверки" оставались предметом споров и в двадцатом веке. Наиболее примирительная научная оценка гласит: "Очевидно, что эти требования были весьма умеренными". Могущество и величие Соединенных Штатов Америки, подкрепленные полной верой и кредитом своих граждан-налогоплательщиков, согласились выпустить облигации в качестве основного стартового капитала для оплаты дороги, а также прилегающей телеграфной линии, что сделало США одной из первых действительно проводных наций. Государственные облигации, конечно, являются всего лишь способом заимствования денег, которые выплачиваются с процентами, используя доллары налогоплательщиков. Такие облигации, говоря простым и неприкрытым языком, являются повышением налогов.

В случае с трансконтинентальной железной дорогой правительство США согласилось выпустить облигации и передать их железнодорожным компаниям. Компании, в свою очередь, получили законное право выходить на финансовый рынок и продавать облигации, используя вырученные средства для строительства дороги. Большая четверка" подписала контракт, согласно которому их железная дорога вернет все налогоплательщикам - основной взнос и 6-процентные проценты - через тридцать лет. Другими словами, в отличие от большинства государственных облигаций, эти деньги были займом. И тем самым были посеяны семена для целой серии исторических неприятностей.

Условия, выдвинутые правительством в 1862 году, были довольно простыми и необычайно щедрыми: Central Pacific получала 16 000 долларов за прокладку каждой ровной мили железной дороги по калифорнийской стороне Сьерра-Невады, 48 000 долларов за милю за преодоление горного хребта и 32 000 долларов за милю за пересечение бесплодного участка к востоку от Сьерра и западу от Скалистых гор. Эта договоренность распространялась и на "Юнион Пасифик", которая начинала движение по равнинам, преодолевала Скалистые горы и пересекала пустыню в направлении Калифорнии. Деньги не выдавались заранее. Компании получали деньги после завершения каждого сорокамильного участка.

Построив менее половины первого участка железной дороги по ровному дну Центральной долины, "большая четверка" вернулась к лоббированию интересов Вашингтона, ходатайствуя о выделении дополнительных корпоративных средств. Всего два года спустя им удалось добиться еще большего успеха в получении еще большей государственной помощи.

Кроме того, с самого начала федеральные чиновники согласились передать железнодорожным компаниям земли, которые на самом деле не принадлежали правительству, но на которых первые народы селились уже более десяти тысяч лет. Законодательство фактически гласило: "США аннулируют права собственности индейцев так быстро, как это возможно". Это был полный отход от конвенции. До 1862 года правительство США передавало права на землю штатам, но никогда - корпорациям. Формула недвижимости также стала печально известной. В дополнение к обширной ленте собственности для рельсов, станций и других объектов, так называемая "шахматная доска" земельных грантов шириной в десять миль с каждой стороны линии была подарена - один квадрат оставался государственным, следующий - для железной дороги. Это привело к целому ряду эпических противостояний. Кроме того, правительство разрешило сделать важные исключения из существующих федеральных ограничений на земли, которые могут принести ценный урожай.

полезные ископаемые. Правительство согласилось уступить двум корпорациям железо, камень, уголь и леса вдоль дороги, чтобы их можно было безнаказанно использовать для строительных нужд железной дороги, которые, конечно же, будут значительными.

В итоге большинство экспертов сходятся во мнении, что достоверная оценка того, сколько налогоплательщики вложили в железную дорогу, маловероятна, равно как и любая поддающаяся проверке оценка того, какую финансовую выгоду получили американцы от этой необычной затеи. Даже спустя более века после принятия закона о Тихоокеанской железной дороге, субъективные оценки, политика и нередко человеческие эмоции окрашивают непрекращающиеся дебаты. Суммы, безусловно, исчисляются десятками миллионов, а в долларах XIX века, скорее всего, сотнями миллионов. Можно с уверенностью утверждать, что частная кросс-континентальная железная дорога стала для своего времени первым единорогом нации благодаря американскому народу.

Не сумев определить точку, где две линии должны пересечься, федеральное правительство искало пути через весь континент с каждой стороны: Union Pacific - с востока, Central Pacific - с запада. Формально железная дорога не будет единой непрерывной линией, проходящей от моря до моря. Union Pacific начиналась бы у реки Миссури, где она разделяет Совет-Блаффс, штат Айова, на восточном берегу и Омаху, штат Небраска, на другом. Рельсы шли бы на запад к границе Калифорнии. Центральная Тихоокеанская железная дорога начиналась бы "на или около" реки Сакраменто в столице штата и направлялась бы к Миссури. Линии должны были пересечься где-то между ними. Президент Соединенных Штатов должен был решить, где именно. Но на самом деле это роковое соглашение было заключено за кулисами. Существующая и растущая сеть железных дорог на Среднем Западе и Востоке присоединится к "Юнион Пасифик", соединив национальную дорогу с Восточным побережьем. От Сакраменто, как ожидалось, железная дорога проложит последние девяносто - сто миль до Западного побережья. Хотя "Юнион Пасифик" придется пересечь Скалистые горы, это считалось не таким уж большим неудобством, как преодоление Сьерраса.

Перед ним будут сотни миль относительно плоских равнин и пустынь, что ускорит выполнение задания.

Как выяснилось, хотя Union Pacific проложила больше путей, чем Central Pacific, ее преследовали многочисленные проблемы с управлением, в то время как Central Pacific имела свой небольшой, тесно связанный совет директоров, одним из которых в начале своей деятельности был Теодор Джуда.

Но ему так и не суждено было стать по-настоящему одним из членов основной группы. Почти с самого начала молодой инженер столкнулся с тем, что ему мешала "большая четверка", которая была настроена одинаково решительно. Джуда неразумно путался в делах, особенно с Крокером, чье назначение было изначально, если не на словах, понятным - руководить повседневным строительством. Джуда спорил с Крокером о том, где следует провести градуировку, а затем, что было еще глупее, о точном геологическом месте, которое они объявят началом Сьерра-Невады. Это был потенциально критический вопрос, поскольку правительство согласилось выделить в три раза больше денег на прокладку трассы через горную местность, чем через равнину.

Именно тогда четверка новоиспеченных железнодорожников немедленно приступила к очередному испытанию Вашингтона на прочность. Если калифорнийская часть Сьерраса начнется на двенадцать миль раньше, чем принято считать, это будет означать для Стэнфорда и компании как минимум дополнительные 192 000 долларов, что в Америке времен Гражданской войны было совсем нелишним. Дорожный босс Крокер выбрал небольшое арройо менее чем в десяти милях к востоку от Сакраменто в качестве начала Сьерра-Невады.

Джуда был потрясен. Любой, кто стоял в ясный день у ручья Аркейд-Крик, мог увидеть ровное пространство, простирающееся на многие мили до отчетливого уступа в предгорьях, а затем до зубчатых вершин. Но Стэнфордской группе нужны были деньги.

"Нам было очень тяжело, и мы хотели спустить базу как можно ближе к реке", - рассказывал Крокер почти двадцать пять лет спустя. Поэтому он взял с собой "на небольшую прогулку" геолога штата Калифорния, ученого с солидными полномочиями, Джозайю Дуайта Уитни. Крокер вспоминал: "Что ж, - сказал он, - истинная основа - это река, но, - сказал он, - для целей этого законопроекта Аркад-Крик - самое подходящее место". "Начальник геолога штата, губернатор Лиланд Стэнфорд, послал весточку президенту Линкольну, который находился за двадцать семь сотен миль и в другом мире, и тот пошутил, что Авраам передвигает горы и

одобрил эту уловку. Иуда пошел на штурм. "О! Как он боролся", - писала его жена Анна много лет спустя. "Он принес им франшизу и положил ее у их дверей; он правильно использовал ее, давая им неограниченный кредит во всем мире, а они нищенствовали. О! Некоторые из тех дней были ужасны для нас. Он чувствовал, что они неблагодарны за свое доверие и его"

Это был шанс, которым воспользовалась "большая четверка". Они предложили обналичить молодого инженера, который поспешно согласился и получил немаленький выкуп в виде акций на сумму 100 000 долларов, хотя на тот момент они имели не более чем бумажную стоимость. Ожидание огромного богатства, которое должно было хорошо зарекомендовать себя на Уолл-стрит, пообещало ему вернуться на восток и нанести удар по квартету. В конце 1863 года Теодор и Анна с трудом выбрались из Сакраменто, сели на корабль в Сан-Франциско и отправились в Нью-Йорк через Центральную Америку, намереваясь собрать достаточно денег, чтобы вместо этого "выкупить людей" - Стэнфорда, Хантингтона, Хопкинса и Крокера. Дальнейшая история была краткой. Джуда заболел лихорадкой в Панаме, как раз перед вторым этапом путешествия через Atlantic. "В ту ночь у него ужасно болела голова и с тех пор ему становилось все хуже и хуже", - вспоминает Анна. "Он прожил всего неделю после того, как мы приехали в Нью-Йорк в отель Metropolitan". Теодору Дехону Иуде было тридцать семь лет.

У клеветы Теодора Джуды есть один защитник, помимо его жены Анны: Лиланд Стэнфорд. Вдова Джуда прямо заявила: "Губернатор Стэнфорд был "человеком Джуда", и пока он был жив, он был предан ему". Хотя Стэнфорд, очевидно, не поддержал дело молодого инженера, это редкая трещина света в монолитном образе Стэнфорда, который в остальном часто был монолитным. Молодой губернатор демонстрировал мало чего другого, что могло бы смягчить его в остальном черствый образ.

лик. В отличие от него, нередко воинственный Коллис Хантингтон позже осудит Джуда за то, что он назвал его "низкой, воровской хитростью" и "дешевым достоинством", а также за другие нелицеприятные высказывания о погибшем инженере, который наметил путь Большой четверки к богатству и власти. Много позже Хантингтон отправляется, чтобы посмотреть на свой жесткий характер с другой, неожиданной стороны.

Полагая, что закон о железных дорогах будет достаточным для того, чтобы вызвать интерес ведущих финансистов Калифорнии, у которых было много золотых и серебряных денег и которые искали облигации для инвестиций, Стэнфорд и Хантингтон организовали эквивалент первичного размещения акций, обратившись сначала к богатым друзьям в Сакраменто. Они нашли лишь несколько желающих. Затем они отправились в Сан-Франциско, чтобы привлечь серьезный венчурный капитал для крупнейшего в то время проекта общественных работ в истории США. Настала их очередь быть нагло наивными. Стэнфорд вспоминал много лет спустя: "Мы думали, что, когда мы отправимся в Сан-Франциско, акции будут расхватаны, и решили дать первый шанс жителям Сакраменто". Когда в столице штата желающих оказалось немного, они изменили планы. "Мы отправились в Сан-Франциско, но когда открыли книги, никто не пришел. Мы были удивлены и решили, что, должно быть, произошла какая-то ошибка с датой. На следующий день произошло то же самое. Я решил пойти среди них и посмотреть, в чем дело".

Именно тогда реальность мира инвестиций стала для Стэнфорда, губернатора или нет, жесткой и ясной. "Тогда они могли получать по 2 1/2-3 % в месяц на свои деньги, а наше предприятие, в случае успеха, не обещало дать доходность в течение десяти лет, не давало никаких гарантий, что оно это сделает. А это было плохой перспективой для мужчин. Вскоре мы убедились, что мы не можем продать ни одной акции в Сан-Франциско". То, что случилось с Джудой, случилось и со Стэнфордом.

Любой желающий мог купить это предприятие, если у него были деньги, но то, что было IPO, быстро оказалось первичным публичным размещением акций. Негибкость капиталистов придется пересмотреть, когда "Большая четверка" станет более влиятельной, но, по крайней мере, относительная уступчивость политиков была установлена. Следовательно, именно в политической сфере Стэнфорд станет лучшим гамбитом четверки. Он оказался бы очень надежным.

Выбирая между обязательствами перед жителями Калифорнии в качестве губернатора и перед горсткой своих коллег-акционеров в качестве президента Central Pacific, Лиланд Стэнфорд достаточно четко определил приоритеты для всех, кто обратил на него внимание. Уже через полгода после вступления в должность он дал понять на одном из светских мероприятий в Сакраменто, что "считает более высокой честью быть президентом Центральной Тихоокеанской железнодорожной компании, на посту которой, как он верил, он сможет оказать государству гораздо более важную услугу, чем любая другая".

Ни один голос несогласия или беспокойства не прозвучал на ужине и не был напечатан на страницах, простэнфордской газеты, сообщившей об этих высказываниях. Как одно из следствий, у Стэнфорда не было причин изменять свою устоявшуюся формулу того, что можно щедро назвать конфликтом интересов.

В своем первом ежегодном обращении в качестве губернатора он отметил, что, несмотря на щедрое богатство, полученное от рудников, штат Калифорния погряз в долгах, и глава Республиканской партии штата поклялся исправить эту ситуацию. Воспользовавшись своим инаугурационным призывом к "сокращению" расходов, Стэнфорд вновь заявил, что предпочитает бюджет штата по принципу "плати, сколько хочешь". Затем он начал активно продвигать законодательство, направленное на введение дополнительных налогов для калифорнийцев на железную дорогу. Следуя успешному сценарию "большой четверки" - подогреть чайник перед тем, как поднять температуру до предела, - Стэнфорд начал активно продвигать закон о дальнейших налогах на калифорнийцев для своей железной дороги.

Вскипев, губернатор Стэнфорд предложил закон, позволяющий его компании менять маршрут внутри Сакраменто по своему усмотрению. На этот шаг наложил вето председатель совета надзорных органов Сакраменто, который опасался, что это поставит столицу "полностью на милость железнодорожной компании". Подавляющее большинство сторонников железных дорог отклонило его предложение и выдало лицензию компании из родного города, которая должна была стать первой важной конечной точкой линии.

Одержав победу, губернатор решил сделать примерно то же самое в масштабах штата, продвигая закон, который позволил бы его компании менять маршрут по своему усмотрению, или, по словам про-железнодорожной газеты Sacramento Daily Union, "разрешил бы им менять линию маршрута там, где они сочтут это целесообразным". Вслед за этим предложением новый губернатор поддержал законопроект, дающий избирателям округа Плейсер возможность взять облигации на 250 000 долларов для финансирования дороги Стэнфорда. Член ассамблеи округа Пласер Чарльз Дадли возразил, заявив, что "в результате место будет открыто столько, сколько им заблагорассудится". Более того, - утверждал он, - "создается впечатление, что этот законопроект был разработан с целью принудить жителей Пласера заставили подписаться на строительство дороги, угрожая, что дорога пройдет вокруг них".

Это тоже было преддверием того, что калифорнийцы будут все чаще наблюдать как успешную тактику бизнес-модели Стэнфорда и компании. Законопроект "предоставлял неограниченную власть корпорации", - утверждал член ассамблеи, добавляя не только, что "такое преимущество было неслыханным", но и что "корпорации были бездушными, и со стороны штата было мудростью тщательно ограничить их". Дадли проиграл этот бой.

Стэнфорд продлил свою победную серию, обратившись к законодательному собранию штата с просьбой разрешить городу Сакраменто выпускать 300 000 долларов в облигациях, чтобы налогоплательщики могли занять деньги на железную дорогу. Это вызвало некоторое недовольство, но в конечном итоге увенчалось успехом. Затем Стэнфорд отправился в Сан-Франциско и подал петицию в совет надзирателей.

600 000 долларов в облигациях, поскольку тамошние частные инвестиционные компании отказались вкладывать деньги. Этот печально известный спорный город спустил все на тормозах и заявил Стэнфорду, что не будет никакого государственного финансирования, пока он не даст гарантии, что деньги будут использованы для того, чтобы провести поезд мимо Сакраменто и в сам город залива. Губернатор написал длинное открытое письмо, в котором одновременно ругал, а затем умолял жителей Сан-Франциско раскошелиться, как это сделали округа Сакраменто и Пласер. Газета Sacramento Daily Union, по-прежнему выступавшая в поддержку Стэнфорда, обвинила жителей Сан-Франциско в том, что у них "самая сильная зависть и самые крайние эгоистические взгляды", а также "беспринципность". Избирателям Сан-Франциско было предложено принять решение.

Именно тогда произошел первый открытый, вопиющий и труднооспоримый скандал, запятнавший имя Стэнфорда. В судебных документах утверждалось, что некий Филипп Стэнфорд в день внеочередных выборов 19 мая 1863 года посетил семь избирательных участков, разбрасывая золотые изделия стоимостью от 5 до 20 долларов каждое в обмен на обещание проголосовать за предоставление железной дороге городского займа в 600 000 долларов и убедить других сделать то же самое. "А. Филлип Стэнфорд", - утверждалось в документах, поданных в Верховный суд штата, - "незаконно, нечестиво и коррумпированно", по свидетельству многочисленных очевидцев, "разбрасывал множество горстей указанных денег". Люди "скреблись между собой", чтобы наскрести золотые кусочки, которые "по большей части"

В свидетельстве добавлено, что они были "предоставлены указанной компанией"

Компанией", конечно же, была Central Pacific, президентом которой, разумеется, был старший брат Филипа: Лиланд Стэнфорд, он же губернатор Калифорнии. Голоса за субсидирование железной дороги победили, и суд подтвердил решение. На этом драма не закончилась. Целый ряд государственных деятелей пренебрегли законом и отказались подписывать бумаги, чтобы помочь финансировать предприятие. Печально известные споры о реальных намерениях железной дороги, жестокая политическая борьба и ряд новых спорных судебных решений закончились тем, что два года спустя жители Сан-Франциско согласились на финансирование железнодорожных облигаций на сумму 400 000 долларов. Поезда Central Pacific не появятся в их городе в течение семи лет, и даже после этого, только после значительных уступок и политические дракиКогда в 1863 году губернатор Лиланд Стэнфорд выступил с инициативой о выделении дерзкой субсидии на уровне штата, которая позволила бы его железной дороге получать дополнительные 10 000 долларов из средств налогоплательщиков за каждую милю пути, проложенную в Калифорнии, скептицизм значительно усилился. Как и последующие контратаки со стороны сторонников Стэнфорда в газете Sacramento Daily Union, которая неуместно сравнивала противников с "теми, кто сочувствует повстанцам на Юге". Хотя закон был принят, на следующей сессии законодательное собрание штата было вынуждено отменить его после того, как суды признали его незаконным. Силы Стэнфорда сплотились и заменили его технически правильной и гораздо более грандиозной субсидией в размере 2,1 миллиона долларов, которую жители Калифорнии должны были выплачивать в течение последующих двадцати лет. Вскоре многие калифорнийцы оказались в гораздо менее приятном настроении по отношению к железной дороге и своему губернатору, чем всего шесть месяцев назад.

Следующий губернатор Калифорнии Фредерик Лоу - тоже ярый республиканец, представлявший тогда Калифорнию в Конгрессе, - много лет спустя вспоминал о том времени: "Я сказал Стэнфорду очень откровенно, что не думаю, что это дело вообще устоит, и тогда он принялся за работу, размахивая ею, очень сильно натягивая всех". Лоу, сделавший блестящую карьеру дипломата и банкира, вспоминал, что Стэнфорд "ходил в законодательное собрание и усиленно лоббировал интересы Тихоокеанской железной дороги, президентом которой он был". Лоу добавил о методах Стэнфорда: "Он вышел на трибуну Сената, уговаривал, запугивал и добился принятия своего законопроекта"

Суть вопроса, конечно, всегда заключалась в деньгах. Несмотря на щедрость налогоплательщиков и правительства, действовавшего от их имени, идея о том, что банкиры и другие инвесторы профинансируют оставшуюся часть пути, по-прежнему оставалась проблематичной. А это означало, что "большая четверка" также столкнулась с проблемами, связанными с оплатой труда. Но у них было решение для своих личных обстоятельств, которое использовала гораздо более проблемная компания Union Pacific, идущая на запад, чтобы в конце концов встретиться с ними в том месте, которое тогда называлось Великой американской пустыней между Скалистыми горами и Сьеррами, где так много первопроходцев пострадали и погибли.

Чарльз Крокер снова занял передовую позицию. Он окончательно уволился с должности директора Central Pacific, якобы лишившись этого сеньориального звания, и открыл собственную компанию, которая, по совпадению, строила железные дороги для железнодорожных компаний. У продавца ковров не было абсолютно никакого опыта в этом бизнесе. Тем не менее Стэнфорд и компания заключили с ним контракт на 400 000 долларов, чтобы начать строительство своей линии. Реакция прессы не заставила себя ждать. Газета Daily Alta California, выходящая в Сан-Франциско и ставшая главным выразителем несогласия, была настроена резко: "Есть ответственные лица, которые согласились бы на контракт менее чем за половину этой суммы", - заявила газета. "Вместо того чтобы объявить тендер, как это следовало сделать, и тем самым обеспечить завершение работ, директора предоставили контракт одному из себя, по их собственной цене, что более чем в два раза превышает ту, за которую, как говорят, его можно было бы сдать".

Крокер немедленно ответил:

Я заключил контракт на выполнение работ по грейдированию, каменной кладке, устройству эстакад, мостов, забивке свай, поставке шпал и прокладке пути от подножия I улицы в Сакраменто до линии Центральной Калифорнийской железной дороги, двадцать миль, включая боковые пути и развороты, с оплатой пять восьмых наличными и три восьмых облигациями или акциями компании; если есть "ответственные лица, которые приняли бы контакт за половину этой суммы", мне хотелось бы узнать.

Позже он и его партнеры говорили, что наняли сторонних людей для строительства первых участков дороги, но по тем или иным причинам они не справились. Так и не выяснилось, что именно произошло и на каких условиях Крокер взялся за эту работу - скандал, который разразится через несколько лет. Тем временем секретная формула, найденная "большой четверкой", сделала их колоссально богатыми, причем Стэнфорд наиболее демонстративно выставлял свое богатство напоказ.

Почти ровно в середине своего единственного двухлетнего срока в здании штата губернатор председательствовал на символически важном для страны, Калифорнии и, конечно, самого Лиланда Стэнфорда дне: торжественной закладке западного конца трансконтинентальной железной дороги.

Всю первую неделю 1863 года шел дождь, но 8 января выглянуло солнце и развернуло флаги. Компания политиков и железнодорожных чиновников сели в удобные кресла на платформе у берега реки Сакраменто. Крокер занял трибуну и представил губернатора. Речь Стэнфорда представляла собой обычную путаницу политических банальностей, хотя он позволил себе заглянуть в свою молодость, заявив, что рельсы станут для Калифорнии "тем же, чем канал Эри был для Нью-Йорка", прежде чем приготовиться разгребать несколько совков церемониальной земли, привезенной на повозках. Сенатор штата от Сакраменто Ньютон Бут, который в скором времени будет иметь совсем другой взгляд на железную дорогу, провозгласил: "Египетские короли и династии будут забыты", но, обращаясь к Стэнфорду, заявил: "Сэр, сегодня мы открыли более славную работу"

Прежде чем губернатор поднял лопату с первым грунтом, преподобный Джозеф Огастин Бентон, который, как говорят, был первым протестантским пастором, приехавшим в Сан-Франциско, но в то время председательствовал в конгрегационном собрании Сакраменто, освятил железную дорогу: "Благословите этих директоров и служителей", - провозгласил он, обращаясь к небесам и имея в виду путь рельсов. "Она будет называться путем святости"

8. Подземелья и разграбления

Независимо от того, находилась ли железная дорога в благодатном состоянии или нет, Лиланд Стэнфорд взялся за выполнение нескольких зловещих задач на посту губернатора. Одними из первых событий, с которыми ему пришлось столкнуться, стали бунт, массовый побег и, в конечном счете, кровавая бойня в тюрьме штата, расположенной на полуострове, вдающемся в залив Сан-Франциско. В итоге эта территория была названа Пойнт-Сан-Квентин, что напрямую не связано с именем христианского мученика, обезглавленного почти через триста лет после Иисуса. Вместо этого Сан-Квентин назван в честь мятежного вождя племени коаст-мивок Квентина, который, как говорят, был захвачен здесь в 1824 году мексиканцами.

и заключен в тюрьму в Сан-Франциско, известную как Пунта-де-Квентин, позже переименованное в Пойнт-Квентин. В том месте, которое вскоре станет известно как государственная тюрьма Сан-Квентин, не было ничего святого - по общему мнению, оно находилось в запущенном состоянии.

После хронических побегов с заброшенных кораблей, превращенных в тюрьмы во время золотой лихорадки, в 1852 году штат наконец-то построил постоянную тюрьму в этом месте, примерно в двадцати милях к северу от Сан-Франциско, по другую сторону Золотых ворот. Одна из сохранившихся, но уже не используемых частей комплекса, построенного в 1854 году в подземелье, построенном в штате Калифорния в 1854 году, возможно, находится самое старое из существующих зданий. Она состоит из четырех отдельных камер, каждая размером одиннадцать на семь футов, с гранитными стенами толщиной в два фута, каждая с железной дверью, разделенной лишь тонкой щелью. "Пространство камер было чрезмерно маленьким, с небольшой вентиляцией, недостаточным освещением, отсутствием запасов пресной воды, а для туалетов использовались только ведра", - говорится в исследовании, проведенном в 2009 году при поддержке штата. В среднем в одной камере подземелья содержалось четыре заключенных". Заключенные также получали некачественную одежду; на сайте менее половины имели обувь". Если заключенный нарушал правила, самым распространенным наказанием была порка ремнем из сыромятной кожи. "Порка была разной: двенадцать ударов за дерзость, ложь и азартные игры; двадцать - за воровство, драку, непослушание, отказ работать и подобные проступки; 150 - за побег и подстрекательство к бунту", - говорится в исследовании. Если заключенному посчастливилось избежать кнута, он мог оказаться в темной камере, с наполовину обритой головой и скованными тяжелыми цепями конечностями. Средневековой формой наказания, хотя не так давно ее применяло и правительство США, было "использование "душевой ванны", когда заключенных раздевали догола, привязывали к лестнице, а затем обливали струей холодной воды из большого шланга".

Это учреждение, в котором содержалось в среднем от пятисот до шестисот заключенных, управлялось по частному контракту со штатом, и начались обычные серьезные проблемы: "чтобы сохранить высокую прибыль, они обычно перегружали заключенных работой и недокармливали их", наряду с другими проблемами, связанными с чрезмерным наказанием и злоупотреблениями. Почти все деньги на содержание тюрьмы поступали от субподрядчиков, оплачивающих труд заключенных. Побеги оставались обычным делом, а выступления в законодательном собрании штата по поводу ужасных, непродуктивных условий содержания - еще более. Наконец, после долгих споров законодатели лишили частных администраторов их полномочий надзирателей и создали совет управляющих штата из трех человек. Среди них был губернатор, а также вице-губернатор, Джон Ф. Челлис, который также должен был выполнять функции номинального начальника тюрьмы. Совет должен был представлять ежегодный отчет о реформах в Калифорнии.

В начале 1863 года Стэнфорд и два его коллеги по совету подписали первую подобную оценку состояния тюрьмы. Они "обнаружили, что в ней нет даже дневного запаса необходимой провизии", а здания находятся в "полуразрушенном состоянии, что делает их почти пригодными для жизни". Более того, был "унизительный факт, что счета, приобретенные еще в прошлом году, до сих пор не оплачены". И еще вот что: "Высказывались опасения, что практика выдачи заключенных сотнями для работы на кирпичных подрядах и других внешних работах приведет к серьезной вспышке, намеренно спланированной и доведенной до совершенства теми, кому ежедневно разрешалось покидать двор. Эти опасения

были реализованы в июле".

Это был самый крупный побег из тюрьмы в истории Калифорнии и, вполне возможно, остается самым крупным в истории Америки. 22 июля 1862 года где-то между 90 и 150 заключенных - администрация Стэнфорда называла меньшее число, а большинство прессы - большее - работали на кирпичном заводе в летней жары. Вооруженные "топорами, топориками, ножами, напильниками" из мастерских, они ворвались в оружейную и собрали все оружие и боеприпасы, какие смогли. Они ворвались в офис Челлиса и взяли в заложники лейтенанта-губернатора. Оттуда они направились к воротам и потребовали от стражника сложить оружие.

и открыть замки. Стражник отказался, что подтолкнуло Челлиса к трусости: он приказал часовому выполнить требование заключенных, что тот, разумеется, и сделал. Тогда беглецы жестоко избили стражника и с криками "свобода!" бросились на соседнюю батарею, где второй стражник направил на них пушку, заряженную гранатой. И снова Челлис подло боролся за свою жизнь и потребовал от стражника отступить, что тот и сделал.

сделали. Затем заключенные сбросили охранника и пушку с тридцатифутового обрыва, тяжело ранив офицера и уничтожив орудие. После этого многие отправились в доки и попытались спустить шлюп на воду, но, не обладая никакими мореходными навыками, почти сразу же посадили судно на мель в известной липкой грязи залива Сан-Франциско. Большая группа отделилась и двинулась на север через сельскую местность, грабя по пути дома.

Тем временем губернатор Стэнфорд, положившись на своего непутевого старшего брата Филипа, отправил его командовать ополчением из Сан-Франциско. Эти силы собрались, а затем на лодках переправились через Золотые ворота к тюрьме, но кровавое событие закончилось. Отбивая приливы у ворот, бунтовщики топали дальше, толкая за собой Челлиса, который жаловался на жару и умолял отпустить его. Когда толпа натолкнулась на ограду, через которую можно было перелезть, "Челлис, будучи довольно крепким", не смог выполнить приказ перелезть через нее. Чтобы не оказаться в ловушке по эту сторону ограды, они освободили лейтенанта-губернатора и оставили его позади. В это время отряд из пятидесяти хорошо вооруженных гражданских лиц, сопровождаемых пешим отрядом правоохранительных органов и сорока конными полицейскими, открыли огонь по беглецам, оказавшимся по другую сторону барьера. Правительство сообщило о тридцати двух застреленных, пятнадцать человек погибли. Остальные заключенные сдались. Даже пять месяцев спустя еще пятнадцать заключенных оставались на свободе. Другие сведения о последствиях были не менее обескураживающими. По крайней мере один из охранников, выполнивший приказ лейтенанта-губернатора, был привлечен к дисциплинарной ответственности, а затем уволился. Врач тюрьмы, работавший по контракту, Дж. Д. Б. Стиллман - личный друг и врач Лиланда Стэнфорда, который в частном порядке высказывал сомнения в способностях губернатора, - писал о Сан-Квентине: "В то время как академии и колледжи так мало приспособлены для развития интеллекта и добродетели, у них есть гигантский университет , поддерживаемый за огромные деньги, который почти ежедневно выпускает выпускников, обученных всем видам преступлений, известных закону".

Записи в лучшем случае неточны, но в официальных источниках упоминается около шестидесяти человек.

- примерно 10 % заключенных - были представителями коренных племен. В то же время перепись населения США 1860 года отнесла к категории "индейцев" 4,6 % 380 000 жителей Калифорнии. То, что коренные калифорнийцы стали жертвами не только широко распространенных похищений и изнасилований детей, но и продолжительной войны на истребление, наглядно и неопровержимо доказано. Хотя губернатор Стэнфорд подписал в апреле 1863 года был принят закон, запрещающий связывать индейцев трудовыми договорами, которые подходили под определение кабалы, но он практически не оказал никакого влияния. Пока Стэнфорд был губернатором, "практика убийства взрослых калифорнийских индейцев с целью похищения и продажи молодых женщин и детей для получения прибыли, вероятно, достигла своего зенита в 1862 году", - отмечается в историческом труде "История племен штата".

Некоторые выжившие подняли восстание. Стэнфорд решительно наказывал калифорнийских индейцев за то, что он, другие владельцы и редакторы газет называли "грабежами". Преступление, типичное для тех, в совершении которых поселенцы обвиняли коренных калифорнийцев, произошло в 1863 году на дикой реке Тринити. Один поселенец рассказал, что майским вечером он стоял на крыльце своей хижины, когда "два ружейных снаряда прошли рядом с моей головой". По его словам, затем на него напали сорок индейцев. Он бросился внутрь, достал оружие, но затем решил бросить дом и убежал в лес, а вернувшись на следующее утро, увидел, что он сгорел дотла. Ему было очень тяжело, у него сложилось впечатление, что нападавшие сначала забрали всю еду, которую смогли найти внутри. На следующий день он и еще более десятка человек, хорошо вооруженных, отправились на поиски коренных калифорнийцев, но нашли только одну хижину, также сожженную. "Если бы у нас было больше людей и оружия, - сказал поселенец газете, - я не сомневаюсь, что мы смогли бы вернуть значительную часть товаров и количество краснокожих в сделке". В статье ничего не говорилось о возможной провокации со стороны белых - ни один индеец не был опрошен.

В сентябре следующего года, чуть южнее, в округе Мендосино, местная газета сообщила, что "наши жители сильно пострадали от недавнего набега" коренных калифорнийцев, "которые спустились в долину в прошлую пятницу вечером и угнали пятьдесят или шестьдесят голов скота". Эта история не лишена некоторого контекста. "Люди очень обеспокоены безопасностью себя и своего имущества, поскольку индейцы со всей страны к северу отсюда пришли в отчаяние, будучи изгнанными из своей страны по этому пути".

В отдаленном северо-восточном уголке Калифорнии, возле Медового озера, поселенцы горько жаловались на бездействие правительства, ссылаясь на "мощное племя враждебных индейцев к востоку от нас, которые постоянно воруют у нас и время от времени убивают некоторых из наших граждан". В другом газетном отчете говорилось, что они чувствуют себя "покинутыми Калифорнией, за исключением тех случаев, когда ее чиновники собирают налоги, которые они не преминули потребовать". Еще один источник отметил, что поселенцы Хани-Лейк "должны были платить 25 центов за скальпы индейцев, снятые компанией". В знак того, что поселенцы оказывали давление на Сакраменто, они язвительно спросили, неужели губернатор Стэнфорд и генерал Райт настолько не разбираются в индейском характере и способах ведения войны, что ожидают, что военная рота обнаружит группы индейцев, рыскающих по долине и устраивающих враждебные демонстрации, когда мы были готовы их принять? Каждый, кто хоть что-то знает об индейском характере, знает, что они нападают, когда их меньше всего ждут и когда мы меньше всего к ним готовы, и сразу же убегают в горы, где они могут найти скалистые утесы, которые защитят их и дадут им преимущество перед равным количеством белых людей. Должны ли наши правители увидеть убитые и изуродованные останки десятков наших граждан, а остальные покинуть свои дома и имущество и спасаться от варварского врага, прежде чем они согласятся предоставить нам защиту? В первый день этого месяца партия из одиннадцати человек, возвращавшаяся с приисков Гумбольдта, была атакована в восьми милях от этой долины группой индейцев численностью от пятидесяти до семидесяти пяти человек, двое из белых были убиты, еще больше получили тяжелые ранения. Индейцы захватили несколько животных, немного провизии и несколько сотен долларов деньгами, с которыми они сбежали.

Если бы кто-нибудь потрудился выслушать и рассказать их историю, калифорнийские племена заявили бы, что у них не было никаких средств правовой защиты. Их преследовали и убивали по всей земле. Матерей и отцов казнили, чтобы похитители могли украсть и продать их детей. Их охотничьи и собирательские угодья были в значительной степени захвачены поселенцами. Огромное количество людей погибло от болезней, завезенных в Америку европейцами. Им не разрешали голосовать и свидетельствовать против своих мучителей. Их регулярно морили голодом в резервациях, где солдаты сгоняли их в стада, как будто они были чудовищами. В обществе было принято говорить и писать, что им грозит неизбежное уничтожение. И это не значит, что кражи, возмездие и насильственные восстания, в которых их иногда справедливо обвиняли. Ситуация складывалась годами. "Если говорить по существу, - заключает один из исследователей ситуации, - то мирная, оседлая, высоко локализованная группа превратилась в полувоенную, полукочевую группу"

Хотя коренным калифорнийцам было запрещено иметь оружие, Стэнфорд запросил и получил от администрации Линкольна огромные запасы оружия. Военный министр Эдвин Стэнтон отправил ему пятнадцать тысяч "лучших спрингфилдских мушкетов" и пообещал еще пятнадцать тысяч, а также пять пушек, несмотря на то, что Союз нуждался в оружии для борьбы за прекращение продажи взрослых и детей, изнасилования женщин и голода афроамериканцев в южных штатах. Когда снаряды были в пути, губернатор издал следующий приказ: "Как главнокомандующий ополчением, [я] призываю граждан пограничных округов Гумбольдт, Мендосино, Тринити, Кламат, Сискию и Дель-Норте этого штата - столько, сколько будет необходимо, чтобы заполнить вышеупомянутой реквизиции - организовать самостоятельно"

Стэнфорд поручил командующему Тихоокеанским департаментом армии США бригадному генералу Джорджу Райту сформировать шесть батальонов с сотнями человек в каждом "для специальной службы против индейцев". Они направили военные силы против коренных калифорнийцев на большей части территории Тихого океана.

На крайнем севере штата, от северо-восточного угла, где граница штата пересекается с Орегоном и Невадой, через древние леса красного дерева, на запад к изрезанному побережью Северной Калифорнии и на юг в округ Мендосино. Генерал Райт приказал своему полковнику: "Каждый индеец, которого вы можете захватить и который участвовал в боевых действиях в настоящем или прошлом, должен быть повешен на месте". Как сказал один выдающийся историк, штат создал

"Калифорнийская машина для убийства"

"Наши войска в различных стычках до сих пор убили около 70 или 80 индейцев", - писал летом 1862 года один из шестисот ополченцев Северного побережья, - "но редко удавалось взять кого-либо в плен, поскольку после нескольких выстрелов те, кто не убит или очень тяжело ранен, убегают в заросли, где их обычно невозможно догнать". Солдат нашел некоторое утешение в заключении "около 350 индейских пленников, три четверти из которых - скво и дети".

Чтобы помочь финансировать аппарат, в апреле 1863 года губернатор Стэнфорд выделил 600 000 долларов, приняв закон под названием An Act for the Relief of Enlisted Men of the California Volunteers in the Service of the United States. Вряд ли он был одинок в своей кампании против коренных калифорнийцев, которых нередко называли "красными дьяволами" те, кто желал им зла. Жители регулярно объединялись в толпы, к ним присоединялись дружинники и люди, просто заинтересованные в похищении женщин и детей, которых они могли продавать. Только за время пребывания Стэнфорда на посту губернатора были уничтожены сотни людей. В Сакраменто, в качестве примера уровня общественной дискуссии по этому вопросу, в апреле 1862 года член Ассамблеи Калеб Фэй предложил поправку к законам Калифорнии, которая позволила бы "лицам не более чем наполовину индейской крови давать показания" в судах. Член Ассамблеи Дж. У. Грисволд "заявил, что он против того, чтобы все эти законопроекты, первый, последний и все время. Они допускали к даче показаний южноамериканских, португальских и мексиканских негров, которые не говорили по-английски и были не более компетентными свидетелями, чем китайцы". Предложение провалилось, а годы непрерывной войны против коренных калифорнийцев, сопровождавшиеся спорадическим насилием со стороны индейцев задолго до того, как Лиланд Стэнфорд стал губернатором, продолжались еще долго после его отстранения от должности.

Следует отметить, что хроническая культура насилия вряд ли была уникальна для Калифорнии. Она не только постоянно пополнялась в скотобойнях Равнин и Юго-Запада, где бушевали индейские войны, но и в течение всего лишь первого года губернаторства Стэнфорда Гражданская война пропитала большую часть страны кровью американцев, убивавших своих соотечественников. Весной 1863 года при Чанселорсвилле погибло более 30 000 человек. Вскоре после этого более 37 000 человек пали под Виксбургом. А за три разрушительных дня в начале июля 1863 года в Геттисберге погибло более 50 000 человек. Соединенные Штаты не были единым целым, если не считать неустанного, варварского кровопускания из одного

от одного конца континента до другого. В рамках извечной стратегии противопоставления одной угнетенной группы другой было множество случаев, когда разгневанные коренные калифорнийцы совершали преступления против еще более бесправных китайских иммигрантов. Белых людей обычно не вешают за убийство китайцев", - писал "Бюллетень Сан-Франциско" в статье, частично взятой из газеты "Джексон Леджер" из Золотой страны. "А вот индейцев, совершивших подобное преступление, вешают без особых церемоний". Далее в статье подробно описывалось, как коренной американец убил приезжего из Азии, затем признался и "мужественно умер" перед "примерно 150 людьми вокруг виселицы". Два года спустя "Бюллетень" сардонически писал о тенденции: "Бедный индеец быстро становится цивилизованным"

Китайцы приехали в Калифорнию по той же причине, что и Лиланд Стэнфорд и почти все остальные: возможности. В дельте Жемчужной реки в Кантонском регионе, откуда прибыло большинство китайских иммигрантов в Калифорнию, их было очень мало. В середине 1800-х годов бурно растущее население региона было охвачено голодом, войной и непрекращающимся хаосом. "Невыносимая ситуация в Китае в конце 1840-х - начале 1850-х годов вынудила многих китайцев эмигрировать из своей страны", - отмечает китайский ученый.

Документирование иммиграции в Калифорнию в период золотой лихорадки.

В Китае сохранялось древнее феодальное правление, двоичная кастовая система, в которой человек рождался в привилегированном положении или в бедности. Мужчины и женщины продавались и продавали себя, заключая трудовые контракты, которые они были обязаны выполнять в течение многих лет. На протяжении веков их отправляли в другие страны, например в Малайзию, чтобы они трудились ради своей свободы. Когда до Китая дошла весть о золотой лихорадке по ту сторону Тихого океана, вполне реальная перспектива поработать несколько лет и вернуться домой с достаточным количеством денег, чтобы освободить свою семью от рабского ига, показалась им такой же великолепной, как и другим людям по всему миру.

Они приехали не как иммигранты, ищущие новый дом. Китайцы приехали, по выражению историков той эпохи, в качестве "странников". Почти каждый из них намеревался сколотить небольшое состояние среди тех, кого они считали "варварами" в Америке, и вернуться в Азию, чтобы жить полной, свободной жизнью. В целом неграмотные, не знающие мира и пропитанные культурой покорности, китайские крестьяне слабо представляли себе, что их ждет. Для многих из них единственным способом их возвращения была специальная судоходная компания, которая занималась крупным бизнесом по отправке костей китайцев, исполняя их последнее желание быть похороненными на родной земле.

Один китайский плакат из региона Кантон дает четкое представление о ситуации:

Американский народ - самый богатый в мире. Они радушно принимают китайцев. Когда вы приедете в Соединенные Штаты, вы будете жить в больших домах, получать очень высокую зарплату, хорошо питаться и хорошо одеваться. Вы сможете переводить деньги на родину, и наша компания будет обрабатывать их для вас. Здесь не будет солдат и офицеров, которые будут плохо обращаться с вами. Все люди равны; слабых не будут притеснять сильные. В Соединенных Штатах много китайцев, и вы не будете чувствовать себя одиноко. Пожалуйста, не бойтесь, наша компания позаботится о вас. Ищите свою судьбу прямо сейчас, наши агентства в Кантоне и Гонконге предоставят всю подробную информацию, которую вы пожелаете.

Поскольку покидать страну, которую многие называли Поднебесной, было технически незаконно, китайцы часто добирались на лодке через дельту Жемчужной реки до Гонконга, где брокеры, такие как голландец из Сан-Франциско по имени Корнелиус Коопманшап, договаривались об их посадке на корабль, обычно вмещавший несколько сотен человек. Подавляющее большинство составляли мужчины. Команда сгоняла их под палубу, где они обычно должны были

чтобы остаться на время двухмесячного плавания через Тихий океан. Переход не был увеселительным круизом. Помимо удушающих условий, плохой еды и прогорклой питьевой воды, такие корабли, как "Лысый орел" осенью 1861 года, погибли во время тайфуна в Китайском море. Для грузоотправителя это стоило риска. Судно с пятью сотнями китайцев означало 37 000 долларов в виде платы за перевозку пассажиров.

По прибытии в Сан-Франциско новоприбывших встречали в доках их китайские хозяева, которые быстро пересаживали их на лодки по реке Сакраменто, а затем пешком отправляли в горные шахты. Как правило, они работали в компаниях, состоящих исключительно из других китайцев, включая начальство. Неизбежно некоторые из них попадали в города, где могли найти работу фермерами, хозяевами ранчо, рыбаками, прачками и поварами. Однако они редко оказывались вдали от власти тех, кто их контролировал. Тайные общества Китая, известные как Триады, пришли вместе с наемными рабочими, и-преступные организации, которые можно назвать бандами, сформировались в преступные сообщества. Все они боролись за контроль над азартными играми, опиумом и проституцией.

К 1860-м годам, когда в Калифорнии насчитывалось около тридцати пяти тысяч китайцев, в ситуации был наведен некоторый порядок, поскольку для внутреннего управления китайцами, прибывшими в 1850-е годы, был создан консорциум под названием "Шесть компаний". "Компании контролировали отношения китайцев с американским миром, разрешали споры между своими членами и решали проблемы, связанные с пересекающейся юрисдикцией или ссорами, возникшими на борту корабля во время переезда", - говорится в одном из основных трудов по истории китайцев в Калифорнии. "Они предлагали вознаграждение за поимку и осуждение убийц своих членов"

Все это не устраивало многих евроамериканцев, управлявших страной и Калифорнией. Доводы о том, что дешевая рабочая сила неестественно снижает стоимость белого труда, использовавшиеся против афроамериканцев, легко переросли в фанатизм по отношению к азиатам. Чтобы умиротворить белую власть, в 1852 году в Калифорнии был введен ежемесячный налог на иностранных шахтеров в размере 3 долларов, от которого в основном пострадали китайцы, или "небесные жители", как их обычно называли в прессе и в обществе. Китайские компании не только одобрили налог на голову, но и вскоре предложили повысить его до 4 долларов, зная, что эти деньги финансируют 25-50 % бюджетов многих графств и без них правительства разорятся. Таким образом, "Шесть компаний" помогли сделать себя незаменимыми.

Губернатор Лиланд Стэнфорд и законодательное собрание штата в 1862 году отреагировали на растущее недовольство своих полностью белых и полностью мужских избирателей громоздким законом под названием "Акт о защите свободного белого труда от конкуренции с китайским трудом кули и о противодействии иммиграции китайцев в штат Калифорния". Закон требовал от "монгольской расы" восемнадцати лет и старше, не платящей налог на шахтеров и не участвующей в сельском хозяйстве, чтобы платить 2,50 доллара в месяц. Люди, нанимавшие азиатских рабочих, также должны были платить. Эту меру прозвали "налогом на китайскую полицию".

Впоследствии произошли два события, заслуживающие упоминания. Во-первых, американский генеральный консул в Гонконге отправил Стэнфорду необычное письмо с протестом против закона: "Законодательство Калифорнии по вопросу китайской эмиграции я не могу не считать несправедливым", - писал американский консул. "Благодаря этой торговле мы обладаем и поддерживаем должную степень уважения на Востоке, которая в противном случае не была бы обеспечена, и тем не менее все усилия некоторых партий в Калифорнии, похоже, направлены на то, чтобы уничтожить ее".

Верховный суд отклонил закон, постановив, что законы об иммиграции и внешней торговле относятся исключительно к компетенции федерального правительства, а не штатов.

Это послужило поводом для второго события, заслуживающего внимания: Губернатор Стэнфорд значительно - хотя и ненадолго - смягчил свою обычно склеротическую позицию. В своей инаугурационной речи, произнесенной в январе в 1862 году, напомним, он сказал: "Для меня очевидно, что поселение среди нас низшей расы должно пресекаться всеми законными способами. Азия, с ее бесчисленными миллионами, отправляет к нашим берегам отбросы своего населения".

Но год спустя он выступил перед ассамблеей и сенатом штата с совершенно иной позицией: сам закон, в некоторых его частностях, вероятно, не был разумным, сказал он об антикитайском законодательстве, но истинной целью было препятствование китайской иммиграции, а не ее полный запрет. Затем, спасая лицо, он заявил, что не изменил своего мнения о китайцах, но при этом в значительной степени изменил свою позицию и еще больше свой тон:

По нашей конституции китайцы не могут стать гражданами - по нашим законам они не могут давать показания в судах против граждан или тех, кто может ими стать. Такое положение вещей провоцирует угнетение, жертвами которого они становятся; а поскольку они полностью лишены избирательного права, им отказано в благах свободы, и они вынуждены частично вкушать более тяжкие плоды угнетения и рабства. Это не гуманно - это не соответствует принципам справедливости и права, - что мы должны приглашать или поощрять иммиграцию народа

Боевой фасад Лиланда Стэнфорда стал чуть более человечным, хотя были основания подозревать, что это связано с тем, что он что-то затеял. Через некоторое время станет ясно, что так оно и есть.

Вскоре после этого Верховный суд штата Калифорния сыграл еще одну заметную роль в траектории карьеры Стэнфорда.

Губернатор устроил не мало политических потрясений для себя и своих единомышленников, когда Линкольн назначил председателя Верховного суда штата Калифорния Стивена Филда членом Верховного суда США в мае 1863 года. Стэнфорд не только способствовал назначению своего друга Филда, но и воспользовался возможностью заменить его Э. Б. Крокером, старшим братом Чарльза Крокера и одним из первых директоров Центральной Тихоокеанской железной дороги. Политическое покровительство вызвало бурную реакцию, о чем свидетельствует даже простэнфордская газета Sacramento Daily Union, а также многие другие издания, заявившие, что "это назначение "не подходит" при обстоятельствах". Срок полномочий истек 1 января 1864 года, незадолго до рассмотрения в Высоком суде нескольких важнейших железнодорожных дел. После этого Э. Б. Крокер вернулся к работе в качестве юрисконсульта железной дороги Лиланда Стэнфорда.

Губернатор Стэнфорд неоднократно давал понять, что он республиканец и не намерен примыкать к какой-либо другой политической партии. Но политический компромисс между калифорнийцами, поддерживающими Союз и выступающими против "предательского" Юга, был очень насущным. Политический нюх губернатора в очередной раз подвел его. К весне 1863 года инсайдерам стало очевидно, что в отношении Стэнфорда и второго срока что-то затевается.

"Ни слова о политике не слышно сейчас ни в прессе, ни с трибуны, и внешне все спокойно и безмятежно, но под землей политики работают как бобры", - сообщает газета Daily Alta California из Сан-Франциско. "Они занимаются этим днем и ночью. Они зарываются в землю, пока хорошие люди спят". По словам биографа Коллиса Хантингтона, "Стэнфорд должен был быть начеку". Но он не был начеку. Слишком поздно губернатор внезапно насторожился и, надеясь обновить, подлатать и перезапустить свою политическую станцию, начал выступать в поддержку партии Союза, или, как их иногда называли, фьюженистов. Позже в том же месяце газета Sacramento Daily Union сообщила о "слухе", что Стэнфорд рассматривал возможность отказа от участия в конкурсе. Затем он заявил: "Все знают, что губернатор Стэнфорд является кандидатом на переизбрание"

На самом деле под землей происходило много интересного. Сенатор Джон Коннесс, ирландский иммигрант и бывший член ассамблеи, который проиграл Стэнфорду в последнем губернаторском конкурсе, был трудолюбив, объединяя коалицию демократов и республиканцев, которые решительно выступали против рабства, против сецессии и за Союз. Независимо от того, были ли первые вспышки несогласия относительно метода сбора денег для железной дороги или желания Коннесса. Месть была топливом для их трудов, у него и его последователей был свой кандидат, конгрессмен-республиканец Фредерик Лоу. Ставки были немалыми. Следующий губернатор Калифорнии должен был занимать свой пост целых четыре года - двухлетние сроки были исключены из конституции штата. Если Стэнфорд будет переизбран, его власть значительно усилится.

Затем все это взорвалось на публике. 3 июня партия Союза выдвинула Лоу на губернаторскую гонку. Люди Стэнфорда покинули съезд, жалуясь на "несправедливость". Соратник Стэнфорда по республиканской партии, генеральный прокурор Фрэнк Пиксли, выступил с "потрясающе" страстной речью, обвинив участников съезда в отсутствии порядочности, отказав Стэнфорду в очередном сроке и позволив ему в итоге уйти с работы "изящно и с достоинством"; но вы отказали ему в этой привилегии". Его речь, встреченная аплодисментами и криками, попала на первую страницу газеты Sacramento Daily Union, которая обычно публиковала чисто политические новости в глубине издания. "Считалось само собой разумеющимся, что большинство участников конвента будут за Стэнфорд, и не было ни малейшего удивления, когда был объявлен другой результат", - писали простэнфордские редакторы. "Люди из Стэнфорда, очевидно, были настолько уверены в своих силах, что не предприняли никаких дополнительных усилий, чтобы получить большинство в конвенте, пока не стало слишком поздно".

Стэнфорд официально снял свою кандидатуру, но спустя годы заявил, что сделал это только потому, что хотел сосредоточиться на управлении железной дорогой. Впоследствии Лоу стал девятым губернатором Калифорнии. Лиланд Стэнфорд, которому не исполнилось и сорока, выглядел так, словно его вычеркнули из политики. Но каждый, кто чувствовал песок в его характере, понимал, что это не так.

9. Жизнь в соответствии с ландшафтом

В январе 1864 года Уильям Текумсех Шерман начал свой печально известный поход по Югу. Спустя девять месяцев он сожжет большую часть Атланты до красной глины и начнет свой не менее печально известный, зажигательный "Марш к морю". В ноябре Авраам Линкольн с большим успехом переизберется на президентский пост. Что касается Лиланда Стэнфорда, то за две недели до Нового года он получил вежливую благодарность и был любезно выставлен за дверь губернаторского кабинета, поскольку бюджет штата все еще был в минусе. Благодаря спонсорской поддержке своего старого делового партнера Э. Б. Крокера, которого он назначил членом Верховного суда штата, Стэнфорд был принят в коллегию адвокатов штата Калифорния. Тем не менее, он никогда не будет заниматься юридической практикой в штате.

Хотя он давно и бесхитростно давал понять, что для него на первом месте стоит пост президента Центральной тихоокеанской железной дороги, Стэнфорд получал огромное удовольствие от того, что к нему обращались как к губернатору, и фактически до конца жизни пользовался этим титулом больше всех остальных. Он начал открыто, если не осознанно, принимать свои парадоксы. Стойкий или упрямый, глупый или дерзкий, герой или козел - особые черты Лиланда Стэнфорда начинали проявляться с размахом.

Ничто не было столь грандиозным в Америке, как строительство железной дороги через, сквозь и поперек ее пурпурные горные величества, безжалостно огромные пустыни и эмалированные равнины. Соответственно, ничто не могло быть более грозным. Только четверо невероятно амбициозных и наивных торговцев сухими товарами из Сакраменто, которые изначально не отличали железную дорогу с фермой Хау от дымовой трубы, смогли бы взяться за дело и продолжать его, испытывая, подталкивая и в конце концов преодолевая все пределы, стоящие перед ними. Для этого потребовалось бы уникальность командной работы для достижения беспрецедентной цели.

Уже в январе 1861 года Стэнфорд использовал свое положение главы Республиканской партии Калифорнии, чтобы написать рекомендательное письмо президенту Линкольну для Коллиса Хантингтона, "который посетил Национальный Капитолий с целью получить помощь в строительстве первого и самого сложного участка этого дела государственной важности - "Тихоокеанской железнодорожной дороги". "После смерти Теодора Джуда, озлобленного и отчужденного от "большой четверки", и не

Наняв лоббистов, Хантингтон стал работать с федеральным правительством на Восточном побережье. Поначалу это не было его основной миссией, но быстро стало таковой. Заслуженная репутация "трейдера" делала его лучшим специалистом среди "большой четверки" по поиску потенциальных инвесторов. Кроме того, ему было поручено найти лучшие предложения по закупке материалов для строительства железной дороги. Теперь ему предстояло искать политических союзников в особняке исполнительной власти, на Капитолийском холме и в баре вашингтонского отеля Willard's. Невероятно, но его главным опытом работы для выполнения этих сложных задач было управление магазином скобяных товаров. Хотя он и был активным переговорщиком, когда речь шла о таких товарах, как картофель, книги и кирки, Хантингтон был настолько же невежественным, насколько и уверенным в том, что сможет убедить политиков выполнить его просьбу. Это был идеальный образец того, как группа Стэнфорда будет вести дела на протяжении многих лет.

Первым делом Хантингтон должен был заставить Конгресс внести поправки в закон о Тихоокеанской железной дороге 1862 года, чтобы предоставить четверке больше денег, снова используя политическую стратегию объединения национальных интересов с их финансовыми интересами. В этом деле Хантингтон, самодидактичный и быстро обучающийся, начал демонстрировать природную способность к роли убеждающего, хотя в его первом крупном деле ему существенно помог ловкий генеральный менеджер "Юнион Пасифик", который также находился в столице. Новорожденная "Юнион Пасифик" прокладывала путь в другом направлении, чтобы встретиться с "Сентрал Пасифик" на пока неизвестном перекрестке где-то в западной дикой местности. Когда Сенат наконец согласился с поправками 1864 года и отправил закон президенту, он удвоил количество земли, безвозмездно предоставляемой правительством железным дорогам, с 6 400 до 12 800 акров на милю. Для "большой четверки", оказавшейся в затруднительном положении, обновленный закон стал просто находкой, поскольку значительно ускорил получение денег за грейдирование и укладку трассы. Но это было только начало. Самым важным моментом стало размещение облигаций. Вместо того чтобы пытаться продать государственные облигации, гарантирующие $12 000, $24 000 и $48 000 за милю в зависимости от местности, эти цифры удвоились в одночасье. Лучшей частью этого подарка стало согласие правительства разрешить Стэнфорду и компании продавать собственные облигации, при этом Правительство США гарантировало, что будет выплачивать проценты в течение десятилетий. Инвесторы сочли это предложение гораздо более привлекательным, потому что теперь они будут в первую очередь возвращать деньги; налогоплательщики были оттеснены на второй план, что является отменой первоначальных условий. Как будто этого было недостаточно, в Казначейство США также согласилось бесплатно выплатить проценты за первый год, как это делает автодилер, когда у него возникают проблемы с продажей автомобилей. Президент Линкольн подписал законопроект 2 июля 1864 года и сразу же вернулся к работе по переизбранию и Гражданской войне.

Работа по подготовке земли под железнодорожное полотно и прокладке самих рельсов в предгорьях, а затем по запретным долинам и вершинам Сьерра-Невады не поддавалась ни уговорам, ни политике, ни хитрости рук. Потребуется труд. Много труда.

С необычайно щедрыми пакетами рефинансирования, которые скоро окажутся в их задних карманах, и калифорнийской весной, которая уже успела потеплеть, "большая четверка" впервые медленно перешла на плоскую работу. В июле рельсы достигли шахтерского поселка Ньюкасл, расположенного в тридцати милях к востоку от Сакраменто и на высоте менее тысячи футов над уровнем моря. К июлю рельсы достигли шахтерского поселка Ньюкасл, расположенного в тридцати милях к востоку от Сакраменто и на высоте чуть менее тысячи футов над уровнем моря. Пассажиры могли ежедневно добираться на поезде из столицы штата. Прокладка следующего участка дороги через местность под названием Датч-Флэт, ведущей к маршруту через перевал Доннера, который наметил Джуда, позволила дилижансам и грузовым повозкам сэкономить до трех дней пути через пики и в Неваду. Стэнфорд и компания взимали за это плату. И это вызвало некоторые проблемы. Небольшая, но множащаяся группа критиков, особенно в скептически настроенном Сан-Франциско, заявила, что огромные суммы правительственных займов для "Большой четверки" были фикцией, а единственной реальной целью группы Стэнфорда было выкачать деньги из новой платной дороги, а затем отказаться от железнодорожного проекта. Много лет спустя Чарльз Крокер в своих воспоминаниях сказал, что примерно в это время он был готов выйти из проекта, потому что ему и его партнерам пришлось вложить в него свои собственные деньги и кредиты, а реальная отдача все еще была за горизонтом. Однако в хорошо известной истории Union и Central Pacific говорится, что вскоре платная дорога приносила "большой четверке" 1 миллион долларов в год.

Хотя первые тридцать миль по дну долины и вверх по пологим предгорьям были медленными, они прошли относительно благополучно. Однако на следующих тридцати милях предстояло подняться на высоту около двадцати семи сотен футов до горного поселения, получившего подходящее название Альта. Инженеры собирались преодолеть трехмильную U-образную стену каньона на высоте около тринадцати сотен футов над Северной развилкой Американской реки. Идея заключалась в том, чтобы вырезать глубокий уступ или полку в наклонном склоне горы, чтобы можно было проложить рельсы. Они назвали это место Мыс Горн, уподобив его проходу по дну Южной Америки, который пережили многие новые калифорнийцы, включая нового начальника строительства. Работа, разумеется, велась вручную, самыми сложными инструментами были тележки, запряженные мулами. Относительно податливую породу отжимали и отбивали молотком, затем в швы засыпали бочки с черным порошком - не за горами было изобретение динамита Альфредом Нобелем - и взрывали. Однако для первоначального спуска по самому крутому участку скалы, вероятно, потребуется закрепить людей и спустить их на веревках по крутым, но наклонным скалам намного выше каньона реки - работа, которая нравилась не всем.

В сочетании со все более острой нехваткой рабочей силы Крокер столкнулся с проблемой критической важности. У него было готово решение, но для его реализации крепкому, по собственному признанию, "быку" придется разобраться со своим последним наемным работником, необычным суперинтендантом по строительству.

Если бы в центральный кастинг поступил запрос на начальника железной дороги, туда бы прислали Джеймса Харви Стробриджа. Немалую долю его мистики составляла фирменная черная повязка, которую он, по слухам, носил над правым глазом. Под ней было то, что осталось после того, как отложенный взрыв черного пороха вбил ему в голову кусок Сьерры. Высокий, сложенный, как локомотив, и обладая характером солдафона, почти такого же непреклонного, как камень, раздавивший его глаз, он, по легенде, был сквернословом, неистовым и жестоким. Короче говоря, он был образцом менеджера среднего звена, которого руководители любят использовать в качестве громоотвода для гнева своих сотрудников. Стробридж управлял командой из шестисот-восьмисот человек, когда ему удавалось удержать это количество рабочей силы. Вермонец воздерживался от спиртного и жестко требовал такой же дисциплины от своих рабочих. Например, когда Стробридж позже работал на другой железнодорожной линии для "Большой четверки", на него обычно нанимали маршала США. "Если рядом с фронтом открывался салун, его владельца арестовывали, потому что его лицензия не была готова, отвозили в суд, расположенный на большом расстоянии, а его запасы спиртного уничтожали неизвестные лица", - рассказывал один из людей Стробриджа. Таким образом, ни один из пресловутых "Злых городов", известные под названием "Ад на колесах", которые прибили "Юнион Пасифик", не давали покоя железной дороге Стэнфорда. Но мало того, что в основном ирландские бригады, которых изначально привлекала в Калифорнию перспектива золота и которые нередко были дико независимыми личностями, бежали на шахты при первом же известии о новой забастовке, они еще и бежали в бары в день зарплаты. Слишком часто они не возвращались. Стэнфордской группе нужны были гораздо более надежные работники - тысячи.

7 января 1864 года появилось объявление в газете

Сакраменто Дейли Юнион:

ТИХООКЕАНСКАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА

РАЗЫСКИВАЮТСЯ,

ПЯТЬ ТЫСЯЧ РАБОЧИХ,

Для постоянной и устойчивой работы

На конкурс явилось всего двести претендентов.

Многие были ирландцами. Некоторые были китайцами. Хотя Крокер разделял глубокий фанатизм Стэнфорда по отношению к азиатам, желание заработать деньги пересилило его заклятые принципы, и в отчаянии он поручил Стробриджу нанять несколько дюжин "Небожителей" для рутинной работы. Стробридж отказался, сказав, что они слишком малы, чтобы справиться с работой, а также оскорбил их за то, что они едят рис и сушеную рыбу, за их одежду и за их самозащитный трайбализм. Но как бы ни был он худ, Стробридж также обнаружил, что желание сохранить работу пересиливает исповедуемый им кодекс поведения. По настоянию Крокера он нанял около пятидесяти китайцев и поручил им самую рутинную работу за меньшую плату, чем белым рабочим. Вскоре он был поражен, увидев, насколько выносливыми, тщательными и надежными оказались новые работники. До того как Стэнфорд, много позже ставший знаменитым, первым вбил последний колышек, соединяющий два конца трансконтинентальной железной дороги, от десяти до двенадцати тысяч китайских рабочих стали основной причиной строительства дороги. Они были, в самом деле, настоящими Джонами Генри из легенды о человеке-сталеваре. И действительно, президент Центральной тихоокеанской железнодорожной компании не прогадал, быстро переименовав мужчин и женщин, которых он, будучи губернатором, всего за несколько лет до этого бичевал как "отбросы" и "деградировавшие и своеобразные люди", в "тихих", миролюбивые, терпеливые, трудолюбивые и экономные, готовые и способные освоить все виды работ, необходимых при строительстве железных дорог". Придя к суровой реальности, что они нужны ему для создания богатства и высокого положения, которого он так жаждал, Стэнфорд признал, что "без них было бы невозможно завершить западную часть этого великого национального предприятия в сроки, предусмотренные актами Конгресса". Но, пожалуй, наиболее показательным было следующее заявление, сделанное в то же время: "Более благоразумно и экономично, они довольствуются меньшей зарплатой"

Хотя он метался между осуждением китайцев и их эксплуатацией, Стэнфорд придерживался своих основных взглядов до конца жизни. Отвечая на критику расистов за то, что он нанимает азиатов, Стэнфорд успокаивающе сказал: "Они не являются плодовитой расой, а негры ежегодно увеличиваются в десять раз". Позже он заявил, что из них не только "получаются хорошие домашние слуги", но и "они выполняют самую обычную работу, и при этом не вступают в конкуренцию с белым трудом". В результате белые люди переходят на более качественную и высокооплачиваемую работу" - точно такое же мнение он сформировал за сорок лет об афроамериканцах и рабстве.

Справедливо или нет, но "больше, чем кто-либо другой, Лиланд Стэнфорд несет ответственность за плохое обращение и эксплуатацию тысяч китайских рабочих в Соединенных Штатах", - заявил выдающийся историк китайского опыта в Калифорнии.

Несмотря на горстку критиков Стэнфорда, которые считают, что его способности вряд ли были достаточными для того, чтобы вознести довольно заурядного человека на необыкновенную высоту, его способность перестраиваться на любой лад в соответствии с его неуемными, но ненасытными амбициями заслуживает некоторого клинического, пусть и левого, восхищения. Нет никаких оснований полагать, что Лиланд Стэнфорд принадлежал к самым низменным человеческим формам - аморальным, а не безнравственным личностям. Напротив, его основополагающая мораль в отношении семьи была для него священна. Однако в деловых вопросах Стэнфорд мог изменить свою позицию практически по любому вопросу, который ранее объявлял незыблемым. Он мог подтасовывать факты, не краснея, и откровенно лгать, не испытывая угрызений совести. Он был тем, кого экстравагантно прощающий человек мог бы назвать практичным человеком. Если что-то работало, Стэнфорд использовал это. Если не срабатывало, он выбрасывал его в мусорную корзину. Этот кодекс вряд ли был присущ только баронам-разбойникам Позолоченного века Америки.

Мужчины и женщины, приехавшие в Калифорнию из Китая, работали. Выносливые, трудолюбивые и чистоплотные, они мылись и меняли одежду каждый вечер после работы и перед ужином, приводя в изумление гораздо менее чистоплотных китайцев в соседних рабочих лагерях. Они также не находили удовольствия в алкоголе, хотя чаша опиума с трубкой в субботу вечером была не редкостью. Стэнфордская группа, как правило, выплачивала компенсацию белым, в основном ирландским, рабочим примерно на 15 процентов больше, чем у китайцев.

Вместо этого китайцы платили за свою еду и следили за ее качеством, нанимая собственных поваров, которые дополняли основной продукт - рис - зеленью, свежими продуктами и дичью, когда могли ее найти, а также привозимыми продуктами, такими как сушеная утка, вяленые окорока, капуста, сушеные морские водоросли, побеги бамбука и чеснок. Кроме того, вместо того чтобы просто пить воду, найденную по пути, китайцы обычно кипятили ее, варили, чтобы остудить до

В течение дня они пили теплый чай и таким образом избегали кишечных заболеваний, таких как дизентерия, от которой иногда страдали другие рабочие. Хотя китайские рабочие не посещали бары и игорные притоны, азартные игры среди них были обычным делом, как и внутренние конфликты, которые они обычно улаживали сами.

Стробридж выразил свое пересмотренное мнение о китайцах, сказав, что "они быстро учатся, не дерутся, не наносят ударов, которые могут привести к чему-либо, и очень чистоплотны в своих привычках. Они играют в азартные игры и ссорятся между собой очень шумно, но безобидно". Но, конечно же, в этой истории было нечто большее, чем просто благопристойное поведение. "За три года компания сэкономила около пяти с половиной миллионов долларов, наняв китайцев вместо белых.

неквалифицированных рабочих", - пишет Александр Сакстон в своей книге "История китайцев в Калифорнии". "Возникает характерная картина: лицо инженера, всегда белое, в кепке и очках у окна кабины, одна рука в перчатке поднята в непринужденном приветствии к танцующим вдоль путей".Китайские рабочие не только подчинялись Стробриджу и его белым капитанам - им никогда не давали руководящих должностей, - но и отвечали перед "Шестью компаниями", которые поставляли рабочую силу через посредников, таких как голландец Корнелиус Коопманшап. Партнерство между теми, кто набирал и перевозил рабочих из Южного Китая в Северную Калифорнию, и "Шестью компаниями", которые управляли ими на железной дороге и в Золотой стране, сохраняло свою власть в Сан-Франциско. В течение многих лет "Шесть компаний" держали на службе специальный контингент полицейских из Чайнатауна в Сан-Франциско", - отмечает Сакстон. Они также нанимали компетентных адвокатов, которые часто обращались в суд, добиваясь задержания беглых рабочих или девушек-песенниц по жалобам на мелкие кражи".

Шесть компаний также обеспечивали защиту своим подопечным. Во время строительства железной дороги они обратились к правительству - письмо, написанное на китайском языке, хранится в архиве штата Калифорния в губернаторском досье Лиланда Стэнфорда - с протестом против порабощения женщин, на которое подмигивали с самого начала золотой лихорадки, когда их продавали на открытых рынках в доках Сан-Франциско: "По нашему скромному мнению, продажа женщин в проституцию нарушает закон и оскорбляет порядок, и мы просим Вашу благосклонность не допустить продолжения этой практики". В просьбе относиться ко всем людям одинаково отмечается, что люди из Танского Китая также приходили сюда, чтобы искать золото и делать бизнес. Мы поняли, что [Соединенные Штаты и Китай] как страны-соседи подобны единому организму, и что в пределах четырех морей все люди - братья. Общественная мораль этой страны чиста и прекрасна, а ее правила и законы строги, но беспристрастны. Это особенно наглядно видно на примере рабства людей, которое теперь полностью запрещено.

В длинном письме, которое дает четкое представление об условиях, в которых китайцы оказались в Калифорнии конца XIX века, в частности, спрашивается, однако почему не запрещено похищение и продажа женщин для занятия проституцией? С 1852 года, когда сюда начали прибывать китайские проститутки, их число растет день ото дня. Скоро их будет десять тысяч. При расследовании выяснилось, что все они - женщины из хороших семей, которых купили коварные похитители и им подобные. Большинство из них были принуждены к занятию проституцией.

В результате молодые купцы и приезжие из всех стран задерживаются в борделях, чтобы удовлетворить свою похоть, и таким образом теряют все свои деньги и имущество и разрушают свой бизнес. Их трудолюбие превращается в праздность, а богатство - в бедность. Нищета порождает бесстыдство, а бесстыдство поселяет в их сердцах мысли о совершении зла. Преступность стала необузданной. Они грабят здесь и крадут там; возникают споры и множество неприятностей. По правде говоря, ситуация стала катастрофой для всей страны. Еще хуже тем, кто заразился ядами проституции и впал в безумие, у него появились язвы, нарывы и другие болезни, которые медицина не в силах излечить. За эти годы многие пострадали, стали инвалидами или даже лишились жизни. Не хватает слов, чтобы описать разврат.

Шесть компаний были несколько более пассивны в отношении здоровья и благополучия китайских рабочих, занятых на опасном строительстве железной дороги. То, что многие погибли при выполнении этой работы, однозначно. Подтвержденных данных о количестве погибших, китайцев или других, нет.

Поскольку число восточных рабочих превышало число западных примерно в десять раз к одному, и они выполняли почти все необычные тяжелые работы, более чем разумно заключить, что они не только получали больше всего травм, но и погибали. Например, лавины, которые не были редкостью во время рекордных снегопадов середины и конца 1860-х годов и усугублялись непрекращающимися взрывами в Сьеррах, когда рабочие грейдировали трассу, готовясь к укладке шпал и рельсов, не раз загоняли китайских рабочих в ловушку, чьи замерзшие тела иногда находили гораздо позже. "Если белые рабочие не хотели браться за работу, всегда присылали китайцев", - говорится в истории строительства железной дороги. Это было настолько верно, что выражение "шанс китайца" было придумано в период строительства Central Pacific".

По самым скромным подсчетам, за шесть лет тяжелых работ погибло около пятидесяти китайцев, что справедливо, если не точно, поскольку записи о смертях на строительстве либо не велись, либо были уничтожены по адресу. Помимо ужаса от того, что на стройке погибло так много соотечественников и сослуживцев, добавилось еще и бремя глубоко укоренившегося обычая, согласно которому останки человека должны быть захоронены почти за семь тысяч миль по ту сторону Тихого океана.

"Широко распространено было мнение, что погребение в хорошо выбранном месте в соответствии с принципами фэншуй не только позволяет умершему упокоиться с миром, но и, что, возможно, более важно, приносит удачу его потомкам в последующих поколениях", - пишет историк китайского опыта в Калифорнии. "Ничто не вызывало большего отвращения и страха, чем смерть в чужой стране, лишение семьи и превращение в голодного, одинокого призрака, без еды и одежды, дрейфующего в безвестности". Поэтому бизнес по отправке останков умерших обратно в Китай был процветающим, хотя часто высмеивался некитайцами.

Китайцы, которыми восхищались и одновременно презирали за покорность, в июне 1867 года просто устали и объявили забастовку, требуя зарплаты и продолжительности рабочего дня, равных белым рабочим. Как сообщила газета Daily Alta California через несколько дней из горного городка Циско, "работа здесь и за его пределами полностью приостановлена". Никто не пришел на помощь китайским рабочим. Вместо этого Стэнфорд и Крокер забрали все продукты из лагерей в Хай-Сьерре и морили "небожителей" голодом. Примерно через неделю они подчинились и вернулись к работе за ту же зарплату и те же часы.

Железнодорожники взрывали бочку за бочкой черного пороха, а позже использовали еще более опасный нитроглицерин, орудовали бесчисленными кирками и лопатами, а зачастую просто скребли путь к вершине днем и ночью, в конце концов взорвав, пробурив и пробив последний из более чем дюжины туннелей из твердого гранита, зачастую буквально дюйм за дюймом, они наткнулись на озеро Доннер, широкую долину и реку Тракки, текущую на восток в Неваду.

Если бы американцы попросили кого-нибудь показать им мужчин, соответствующих их горам, они бы с удовольствием указали на миниатюрных, опрятных мужчин, которые часто говорили, что Кантонцы спокойно занимались своим делом , чтобы все было сделано и сделано. Это не значит, что нужно игнорировать труд рабочих европейского происхождения, которые чаще всего не контролировали, но нередко брали на себя тяжелую работу бок о бок с теми, кто приехал из Азии. И было бы несправедливо не отметить Лиланда Стэнфорда, Чарльза Крокера и его брата Э. Б., который скоро уйдет из жизни.

-Коллис Хантингтон и Марк Хопкинс. Именно эта небольшая группа рисковых людей работала день и ночь, год за годом, собирая капитал и команду строителей, несмотря на то, что все ставки были сделаны против них.

Механические средства, с помощью которых строители железных дорог перемещали непостижимые объемы земли, камня и древесины, чтобы преодолеть Сьерры, - это одно дело. А вот то, что уклоны были достаточно пологими, чтобы локомотивы XIX века могли тащить грузовые и пассажирские поезда через один из самых грозных горных хребтов планеты, держась за отвесные скалы, нависающие на сотни футов над речными каньонами, проезжая через гранитные туннели.

-одна длиной с шестнадцать футбольных полей, - покорять эпические снегопады, постоянно беспокоиться о том, что не хватает рабочих рук и денег на их оплату, - вот лишь некоторые из невиртуальных барьеров, которые всегда стояли перед ними.

К этому добавлялась еще более маловероятная перспектива примириться с величием Сьерра-Невады, которая из поколения в поколение притягивала и приковывала к себе внимание бесчисленных писателей, поэтов и художников.

10. Командование и управление

Вспоминая время стремительного роста популярности Лиланда Стэнфорда, один из его лейтенантов в частном порядке заметил, что "в глазах широкой общественности Стэнфорд пользовался наибольшим авторитетом среди всех представителей так называемой "большой четверки". "Железнодорожный руководитель и инженер описывал его как "человека внушительной внешности, с глубокой грудью. Большие плечи и руки, крупное лицо с усами и усиками, обычно подстриженными довольно коротко. Он был довольно медлителен в движениях и в бизнесе был склонен медлить".

Тем временем Дженни Стэнфорд вела комфортную буржуазную жизнь в их особняке в Сакраменто, устраивая грандиозные вечеринки с поздними ужинами на сотни человек и танцами до раннего утра, одеваясь в изысканную парчовую одежду высокой моды викторианской эпохи и начиная приобретать коллекцию драгоценностей, которая вскоре вызовет шепот снисходительности, подобный тому, от которого она страдала в Олбани, когда Лиланд добивался положения в своем салуне при горном магазине и эрзац-зале суда. Они значительно расширили свой дом, превратив его в величественный дворец Сакраменто. Но не только это, отметил историк архитектуры, локомотивы, нарисованные на светильниках, локомотивные мотивы на новой мебели в столовой, картины покоренной американской дикой природы на стенах - особняк Стэнфорда в Сакраменто подчеркивал триумф технологий.

Супруги прожили в браке почти двадцать лет и были предоставлены сами себе. Но все должно было измениться - и изменилось все.

Триумф свободных штатов в Гражданской войне, последующее убийство Авраама Линкольна, импичмент Эндрю Джонсона и Реконструкция стали политическими, экономическими и культурными бегемотами второй половины 1860-х годов в Америке. Но для Запада они были лишь заголовками газет, эмоциональной рентой и далекими событиями. Более значимым событием для тех, кого в то время часто называли Тихоокеанским склоном, был срыв, встреченный с большим ликованием и американской гордостью: восхождение и преодоление железной дорогой Высокой Сьерры летом 1867 года. Преимущественно китайская рабочая сила не только покорила то, что поколение американских скептиков утверждало, что сделать это невозможно, но и сделала это гораздо быстрее, чем кто-либо мог себе представить. Теперь железнодорожники начали радостно спускаться с восточного фланга Сьерра-Невады и въезжать в Великий Бассейн.

Первым железнодорожным городом на западном краю пустыни стал пограничный форпост и шахтерское поселение, которое Чарльз Крокер решил назвать в честь малоизвестного генерала времен Гражданской войны Джесси Ли Рино. В значительной степени высушенный ландшафт от Рино на восток через Неваду и территорию Юта не многие находили привлекательной. Это был западный конец великой пустыни, которая так мешала первым пионерам, выносливым мужчинам и женщинам, а также их детям, которые умирали десятками в щелочных районах, где не было питьевой воды, дичи, корма или даже тени, когда температура воздуха достигала сотни градусов. Теперь гонка с конкурирующей компанией Union Pacific, пришедшей с Востока, шла полным ходом.

В этом домашнем приключении Лиланд Стэнфорд вступает в первые стычки с человеком, который был и остается его другом и партнером, но станет его великим соперником, а затем и злейшим врагом: Коллисом Поттером Хантингтоном. В этой схватке Стэнфорд вышел победителем и стал лучшим человеком, хотя история была гораздо добрее к Хантингтону, выдающемуся, хотя и полуграмотному корреспонденту, оставившему сотни писем со своей версией истории. Стэнфорд оставался стоиком в более чем пятистах письмах и телеграммах, которые он написал одному только Хантингтону в период с 1867 по 1894 год, большинство из которых относятся к концу 1860-х и 1870-м годам. Его иногда короткие, но нередко и длинные письма касаются почти исключительно чисто деловых вопросов. Если он и высказывал свои личные мысли по поводу отношений с партнерами, то они вполне могли содержаться в его многочисленных письмах к жене Дженни. Но вскоре после его смерти, много лет спустя, вдова сожгла всю имевшуюся у нее переписку с мужем.

Хантингтон, живший тогда на Восточном побережье, чтобы быть рядом с политиками округа Колумбия, нью-йоркскими финансистами и фабриками, производящими необходимое железной дороге оборудование, был человеком беспокойным, редко довольствовавшимся достижением цели, а наоборот, с трудом находившим цель и удовлетворение от ее достижения, неустанно искавшим и покорявшим свою следующую цель. Теперь он поставил перед собой две новые цели: Одна из них заключалась в том, чтобы опередить Union Pacific в разработке угольных месторождений в каньонах к востоку от Солт-Лейк-Сити, чтобы Central Pacific получила право на владение недрами на протяжении двадцати миль по обе стороны от путей. Еще более грандиозной была концепция создания совершенно нового города к северу от озера, в обход Бригама Янга и его святых. Хантингтон полагал, что его новый город будет наилучшим образом приспособлен для использования грядущей кросс-континентальной торговли. Для Хантингтона, сидящего в своем офисе на Восточном побережье за две тысячи миль, эти две цели были столь же достижимы, как и гораздо более сложные задачи, которые "Большая четверка" уже выполнила. Для начальника дорожной службы Чарльза Крокера, который заставлял свою двенадцатитысячную рабочую силу укладывать за один день десять миль железнодорожного полотна.

Марк Хопкинс, который в Сакраменто склонился над бухгалтерскими книгами, стал опасаться доводить компанию до предела. Что касается президента железной дороги Лиланда Стэнфорда, путешествующего по неровной дороге туда и обратно между Калифорнией и Ютой, то для него эта идея была безумием.

Как юрист, знающий кое-что о законах, Стэнфорд сказал Хантингтону, который больше разбирался в покупках и железнодорожных шпалах, что попытка проложить железнодорожное полотно по маршруту, явно принадлежащему Union Pacific, явно нарушит их контракт с правительством и принесет больше проблем, чем пользы. Кроме того, Стэнфорд был знаком с реальной работой, проведя столько времени в Неваде и Юте, и считал это предложение просто непрактичным. Хопкинс и Крокер согласились. Сначала Стэнфорд мягко отстаивал свою точку зрения, пытаясь найти средства, которые бы удовлетворили его старого друга и делового партнера. Затем, окончательно пресытившись, он написал из Солт-Лейк-Сити Хантингтону на Манхэттен: "Ваши и мои взгляды, похоже, прямо противоположны. Тот или другой, несомненно, совершенно не понимает ситуации". Затем, отметив, что Хантингтон постоянно твердит о посягательстве на право UP... В конце пути он добавил: "Это кажется величайшей глупостью".

Ссорящийся Хантингтон безропотно проглотил поражение. Его внимание переключилось на планы строительства нового железнодорожного города на северо-востоке штата Юта. Стэнфорд думал о том же, но, зная землю, утверждал, что город должен находиться рядом с пресной водой в уже существующем поселении мормонов. "Я думаю, что нам лучше расположить его [узел] далеко на востоке, в Огдене, и построить свой город у Медвежьей реки", - писал он Хантингтону весной 1869 года.

Он настаивал на другом месте, и раздраженный Стэнфорд в конце концов подавил его фактами, сухими, как сама пустыня:

Ни в одной точке между Роузбад-Крик в сорока милях к западу от Монумент-Пойнт и Беар-Ривер, где воду нужно качать и которая сильно щелочная. В Огдене обильные запасы чистой воды, хорошая высота. До начала нашей работы на линии между рекой и западной границей штата Юта не было и нет ни одного жителя, за исключением тех, кого привезли сюда по железной дороге. Бригам Янг организовал компанию для строительства железной дороги от Огдена до Солт-Лейк-Сити, вот эта станци

В конце концов Хантингтон отказался и от своего города-мечты.

Стэнфорд также был занят тем, что за пять лет до этого Конгресс и президент Линкольн привели в движение события, которые уже подходили к концу, закладывая основу для одного из самых абсурдных эпизодов в американской истории. На территории к северу от Солт-Лейк-Сити, где в конечном итоге должны были соединиться две линии, не было никаких очевидных претензий на полосу отвода или место, где они должны были встретиться. Вместо этого президент Соединенных Штатов должен был решить, где соединятся рельсы. Это давало возможность наскрести дополнительные деньги, побуждая обе железнодорожные компании игнорировать разум и благоразумие.

Поспешно проявив щедрость, Вашингтон согласился финансировать конкурирующие компании за каждые триста миль, которые каждая из них грейдировала перед прокладкой путей. Хотя это была наименьшая сумма за милю, работа была менее сложной, а прибыль - потенциально значительной. В результате две конкурирующие железные дороги начали прокладывать дороги параллельно друг другу и, что удивительно, даже пересекали железнодорожные пути друг друга в нескольких местах. Прежде чем все закончилось, они проложили 250 миль параллельно друг другу, обе надеясь получить деньги налогоплательщиков и право прокладывать шпалы и рельсы по лентам подготовленной пустынной местности, что принесло бы им еще больше долларов. Вдали от центров яркого общественного внимания - репортеры из Сан-Франциско и Нью-Йорка редко заглядывали на пустынные просторы - ходили слухи, что конкурирующие бригады пытались саботировать работу друг друга, а также весело махали руками, проезжая мимо друг друга.

После того как "Юнион Пасифик" пересекла Скалистые горы, она пробиралась через каньоны территории Юта к Солт-Лейк-Сити, где ее с нетерпением ждал лидер мормонов Бригам Янг, как оказалось, напрасно. Тем временем Стэнфорд и компания неслись по пустыне в противоположном направлении, якобы стремясь к той же цели, но втайне начав ссориться между собой. Хантингтон, который уже проявлял признаки раздражения против Стэнфорда, начал непрерывную, не всегда джентльменскую кампанию за то, чтобы Стэнфорд сидел на пороге Янга, пока "Большая четверка" не получит то, что хотел Хантингтон: помощь в освоении угольных каньонов перед UP и некоторую финансовую помощь в строительстве линии.

"Я обратил внимание на то, что вы говорите о столь скором отъезде из Солт-Лейк-Сити", - писал Хантингтон Стэнфорду. "Я могу ошибаться, но мне кажется, что было и остается очень важным, чтобы кто-то из нас, готовый взять на себя любую ответственность, находился в Солт-Лейк-Сити последний год и оставался там до тех пор, пока рельсы двух дорог не сойдутся, и я считаю очень важным, чтобы вы были там". Крокер, в свою очередь, упрекнул Хантингтона в том, что тот не поставляет ему необходимые материалы - от рельсовых шипов до локомотивов. Хопкинс, как обычно, хранил молчание. По мере приближения ко все еще неопределенной финишной черте перебранка становилась все более серьезной. В своей щепетильной переписке Хантингтон особенно резко высказывался в адрес Стэнфорда, постоянно укоряя его в том, что президент компании не отвечает на его письма с должной оперативностью. В конце концов Стэнфорд отрывисто заметил: "Я не претендую на то, чтобы отвечать на ваши письма, потому что я часто отсутствую, когда они добираются".

Другими словами, в то время как Хантингтон сосредоточился на том, что Стэнфорд не был в Юте в течение, по его мнению, достаточного времени и не писал достаточно часто, чтобы удовлетворить свою потребность, сама причина, по которой Стэнфорд не отвечал на письма, заключалась в том, что он часто находился в пустыне в течение недель и даже месяцев, много раз разбивая лагерь в суровой глуши, пока Хантингтон оставался в своей квартире на Манхэттене или в роскошном отеле Willard's в столице страны.

Несмотря на это, Хантингтон продолжал давить на него: "Мне кажется, что вы не осознаете, насколько велика необходимость в том, чтобы продвигать вперед этот путь", - снисходительно заметил он, а затем добавил с несносным акцентом: "Итак, в чем же дело?

И другие, не склонные терпеть критику, не обращали внимания на упреки в свой адрес, а вместо этого присоединились к кампании против президента своей компании. "Стэнфорд не будет долго задерживаться или добровольно уходить от своей Жени", - писал Крокер Хантингтону. "Если бы это был Вашингтон, Нью-Йорк, Лондон или Париж, все было бы в порядке; он бы немедленно уехал и остался на неопределенное время. Что касается работы, то ему абсолютно ничего не удается делать, насколько это вообще возможно. Он проводит час или два в день в конторе, если мы посылаем его за"

В то время как интеллект, страстность и не терпящая возражений личность Хантингтона проявились в его многочисленных нетерпеливых и часто откровенно грубых письмах, относительная неразговорчивость Стэнфорда мало способствовала тому, чтобы развеять подозрения, что он виновен в той же расхлябанности, которая довлела над ним с юности. Хантингтон забеспокоился: "Я ничего не знаю о том, зачем вы едете в Калифорнию, но предполагаю, что это важно. Мне кажется, не может быть ничего настолько важного, чтобы увести вас из восточной части города.

нашей линии в время". Он ошибался.

Часто задумчивый Стэнфорд, несомненно, заслужил подозрение тех, кто знал его, за безделье. Но то, о чем Хантингтон, Крокер и Хопкинс сначала не знали и что Хантингтон, очевидно, очень мало понимал до самого позднего времени, стало самым важным моментом в жизни мужчины: Жена Лиланда Стэнфорда была беременна, и после восемнадцати лет бесплодного брака, 14 мая 1868 года, Дженни Стэнфорд родила мальчика, Лиланда ДеВитт Стэнфорд-младший. Это будет их единственный ребенок. Стэнфорд, которому было сорок четыре, не отходил от постели тридцатидевятилетней Дженни в их большом доме в Сакраменто, независимо от того, писал ли Хантингтон ему десятки язвительных писем или телеграфировал своим партнерам вал нападок на него. Непродуманные планы Хантингтона, краснолицые разглагольствования и постоянные проблемы "один на один" подождут. А Стэнфорд во всей сохранившейся переписке "большой четверки" в те напряженные годы был неизменно деловым, часто любезным и даже временами самоуничижительным. Он делал это с позиции силы.

Лиланд Стэнфорд, в конце концов, был бывшим губернатором Калифорнии и твердо стоящим на ногах президентом Центральной Тихоокеанской железной дороги, возглавляя компанию, в которой, по его оценкам, работало до пятнадцати тысяч человек, что делало компанию Стэнфорда крупнейшим работодателем в стране, легко соперничая с компаниями Рокфеллеров, Карнеги или Вандербильтов. С точки зрения Стэнфорда, он считал себя человеком с новыми семейными обязанностями, знакомым с политикой, финансами и строительством своего масштабного предприятия. Вице-президент компании Коллис Хантингтон был бездетным главным лоббистом и руководителем отдела закупок за тысячи миль от того, что происходило на земле, где сложная, жестокая гонка за железную дорогу в пустыне приближалась к завершению.

Когда мать и ребенок были явно здоровы и счастливы, Стэнфорд выполнил свои рабочие обязанности, снова совершив несколько раз столь же трудную поездку в Юту, пройдя по линии с Джеймсом Харви Стробриджем, изучив карты и проведя переговоры с хитрым Бригамом Янгом, а также имея дело с федеральными следователями, которые наконец прибыли на место и проверили каждый рельс, шпунт, колышек и уклон. Дженни, демонстрируя сладкие симптомы послеродовой радости, написала Лиланду нежное, переполненное любовью письмо, в котором они рассказывают о своем маленьком сыне. Это одна из очень редких интимных записок: "Я так мало вижу тебя сейчас, что письмо дорого как никогда. Мне кажется, что у меня есть столько всего, чтобы рассказать тебе о том, что ты так добр ко мне и так много делаешь", - заключает она.

Мое сердце переполнено любовью к тебе, мой благословенный муж. Я и наполовину не достаточно хороша. Я хотела бы быть идеальной, чтобы ты считал меня лучшей из жен. Я буду рада, когда мы сможем быть вместе все время. Мне так одиноко, даже здесь, в отеле. Я скучаю по тебе все время.

Мормоны, которые всего за несколько лет до этого вызвали немало беспокойства своим сепаратистским движением, насильственными столкновениями и чрезмерной реакцией тех, кто выступал против них, обосновались в своем Сионе Солт-Лейк-Сити и его окрестностях, наконец-то передав Цезарю то, что, по мнению лидера Святых последних дней Бригама Янга, принадлежало правительству. Взамен Янг и его святые ожидали, что железная дорога, надвигающаяся на них с двух сторон, принесет разрушения, но также и процветание. "Я хочу, чтобы эта железная дорога прошла через этот город", - заявил Янг. Она не только "приведет сюда наших братьев и сестер. Она откроет нам рынок, и мы окажемся у дверей Нью-Йорка, прямо у порога [империи] Соединенных Штатов. Мы можем отправлять свое масло, яйца, рыбу трески, сыр и фрукты, а в ответ получать устриц, моллюсков, рыбу трески, скумбрию, апельсины и лимоны".

Но путь через северную часть Большого Соленого озера был короче, чем на юг, где находился город.

Кроме того, в горах Промонтори на севере имелась древесина и вода. Железные дороги хотели заполучить эти ресурсы. Главный инженер "Юнион Пасифик" Гренвилл Додж в одном из своих многочисленных мемуаров рассказывал, как Бригам Янг стал "дикой картой" в последние месяцы строительства:

Мы обнаружили, что линия на севере озера настолько лучше, что нам пришлось принять этот маршрут с целью строительства ветки до Солт-Лейк-Сити, но Бригам Янг не согласился на это и через мою голову обратился к совету директоров, который полностью поддержал меня. Тогда Бригам Янг перешел на сторону Центральной Тихоокеанской компании, надеясь провести их вокруг южной оконечности озера и заставить нас соединиться с ними.

Стэнфорд написал Хопкинсу, что поначалу находил Янга "холодным и замкнутым", но с наступлением лета 1868 года вождь мормонов потеплел. В следующий раз Стэнфорд описал его Хантингтону, намекая на то, что он был человеком, которого они могли бы уважать: "О Бригаме Янге. Он проницательный человек, полностью осознающий свои интересы", добавив: "Я не счел нужным предлагать Бригаму больше, так как это меня устроило". В переписке с Хопкинсом Стэнфорд, в отличие от гораздо менее двуличного инженера "Юнион Пасифик" Доджа, хвастался тем, что святые все еще не понимают планов его железной дороги обойти Солт-Лейк-Сити с севера и, как он писал, "я не счел целесообразным просвещать их"

Когда Бригам Янг наконец узнал, что ни одна из железнодорожных линий не придет в Солт-Лейк-Сити, он заявил перед своей общиной: "Это оскорбление для жителей этого города". В конце концов, чтобы успокоить лидера мормонов, обе линии передали бизнес Янгу - или, что более правильно с технической точки зрения, одному из его многочисленных сыновей от многочисленных жен, - предоставив ему выгодный контракт на строительство железной дороги через его часть штата. Получив деньги и опыт работы, прагматичный Янг понял, что он не только сможет построить свои собственные соединительные линии, но и Святые последних дней будут контролировать то, что по ним ездит.

Стэнфорд понимал, что, хотя впереди еще были трудности, он и его команда поставили Central Pacific в выгодное положение. "Я думаю, что наше положение неприступно", - телеграфировал он Хопкинсу в марте 1869 года. Хантингтон наконец согласился приехать в Юту, чтобы посмотреть, что к чему. Рождество 1868 года они со Стэнфордом провели вместе в Солт-Лейк-Сити, причем Стэнфорд пожертвовал этим первым большим праздником с женой и младенцем-сыном.

Наконец, столкнувшись с реальностью, которую Стэнфорд медленно - слишком медленно для своих партнеров - пытался продемонстрировать, Хантингтон встретился со своим конкурентом из Union Pacific и заключил сделку, чтобы остановить избыточное параллельное грейдирование, пока общественность не узнала об этом и не вмешалось правительство. Central Pacific получила деньги по облигациям на большую часть параллельных работ на восточной стороне Большого Соленого озера и выплатила их компании UP за права на землю. Самое примечательное, что Хантингтон, без участия представителей правительства, заключил соглашение, которого все хотели, о том, где две конкурирующие железные дороги отложат свои кувалды, встретятся и присоединятся к рельсам: Промонтори Саммит. Затем были проинформированы Конгресс и президент. Никто не поднял шума.

Это было практичное, а не романтичное место. Альберт Д. Ричардсон из New York Tribune описал его тем летом 1869 года:

Промонтори - это не город и не уединение, не лагерь и не поселение. Это бивуак без комфорта, это задержка без отдыха. Это солнце, которое палит, и щелочная пыль, которая слепит. Это мерзкое виски, мерзкие сигары, мелкие азартные игры и черствые газеты по двадцать пять центов за штуку. Это может довести до самоубийства даже больного человека. Это тридцать палаток в Великой Сахаре, без деревьев, без воды, без комфорта, без всего.

Месяц май в высокогорной пустыне к северу от Большого Соленого озера может быть неласковым для тех, кто рассчитывает на хорошую погоду. Но 10 мая 1869 года, за семь лет до установленного конгрессом срока, он был достаточно хорош для того, что не так уж редко сравнивают с символическим значением первого человека на Луне почти ровно сто лет спустя.

История, которую часто рассказывают, заслуживает повторения: Босс Union Pacific прибыл на торжественную церемонию с опозданием - его задержали разгневанные рабочие, не получившие зарплату. Президенту Central Pacific Стэнфорду пришлось два дня охлаждать свои хорошо вымуштрованные пятки в роскошном вагоне представительского класса, ожидая его. Последние, церемониальные шипы были сделаны из золота и серебра. Еще один был прикреплен к телеграфным проводам, которые должны были передать по всей стране великий момент вбивания шипов в отведенные им места, символически объединяя недавно разделенные Соединенные Штаты Америки. В знаменательный день, Стэнфорд, который шестью годами ранее в Сакраменто зачерпнул символическую первую лопату западной земли для проекта, находящегося в 650 милях от него, сделал первый взмах, целясь в золотой колос, и промахнулся. У него появился второй шанс, и шампанское разлетелось по всему побережью. Лиланд Стэнфорд отправил Коллису Хантингтону телеграмму: "Рельсы, связанные с соответствующей церемонией". Это было все.

На культовой фотографии, где две железнодорожные линии соединяются, а с каждой стороны тянутся рабочие с бутылками шампанского, слева виден локомотив Леланда Стэнфорда - "Юпитер". Его заменили в последнюю минуту, потому что локомотив, первоначально отправленный на церемонию, сломался. Как будто вмешалась сила с соленым чувством юмора: Ругатели говорили, что надменный Стэнфорд высокомерно подражает верховному римскому богу. Голосующие возразили, что он титан, которого уместнее сравнивать с великой планетой.

В тот же день Стэнфорд произнес одну из своих самых неосмотрительных, глухих по тону, чопорных фраз. Это воспоминание содержится в мемуарах Гренвилла Доджа из "Юнион Пасифик", весьма уважаемого человека своего времени, которому часто приписывают решительное убеждение Линкольна поддержать проект трансконтинентальной железной дороги: "После окончания церемоний мистер Стэнфорд пригласил главных лиц "Юнион Пасифик", подрядчиков и т.д. в свой автомобиль, где был подан обед, много калифорнийских фруктов и много шампанского. Несколько речей были сделаны Стэнфордом, Крокером и некоторыми другими".

По словам Доджа, затем Стэнфорд произнес одну из своих самых печально известных речей, сильно прикусив руки, которые его кормили, даже когда он пировал:

В своей речи Стэнфорд обрушился с резкими нападками на правительство. Он дошел до того, что заявил, что субсидия, вместо того чтобы принести пользу, скорее навредила, учитывая условия, которые они на нее наложили. Его заявление так неприятно поразило всех, что Дэн Кейсмент, который чувствовал себя довольно хорошо, поднялся на плечи своего брата, Джека Кейсмента, и сказал: "Господин президент Центрально-Тихоокеанской железной дороги: если эта субсидия нанесла ущерб строительству этих дорог, я предлагаю вам, сэр, вернуть ее правительству Соединенных Штатов с нашим почтением". Это, конечно, вызвало бурное ликование, но наложило очень мокрое одеяло на все остальное время. О метком ответе Кейсмента говорили потом много лет.

Репортер Ричардсон, уже оправившийся от своих жалких впечатлений в Промонтори, одним из первых проехал весь путь до Калифорнии, найдя спальный вагон: "Почти на каждой станции до самого Сакраменто люди, привлеченные новинкой, толпились у дверей и окон, стремясь осмотреть его и восклицая: "Разве это не здорово!" "Это превосходит весь мир! Мы нашли его плавным и удобным, это значительное улучшение по сравнению с дневными вагонами, но значительно уступающее Пульмановским". Через пустыню: "Никто не может понять, насколько велика была эта работа, пока не проедет четыре или пять дней и ночей по унылым пустошам и беспрерывным одиночествам". Преодолеваем горы и попадаем в пышную Центральную долину: "Мы скользим по широкой Американской реке, и на протяжении полумили эстакады; через раскинувшиеся пригороды Сакраменто".

Место в первом классе стоило около 150 долларов, в рулевом - вдвое меньше. То, на что раньше уходили месяцы адского путешествия по суше, теперь занимало около недели в относительном комфорте и безопасности. Но еще больше трансконтинентальная железная дорога ознаменовала конец эры пионеров в Америке. За теми, кто пережил ту почти немыслимо суровую эпоху, последуют поколения американцев, столкнувшихся с совершенно иными проблемами.

Выполнение работы было важным, но это было только начало. Теперь открывались реальные возможности для бизнеса.

Тайная концепция Стэнфордской группы была до дерзости проста и была одной из первых в свое время: контролировать как можно больше поездов, идущих к Тихому океану. Поскольку линия Central Pacific заканчивалась в Сакраменто, это, прежде всего, означало доставку рельсов к одному из величайших естественных портов мира: Залив Сан-Франциско. Но в этом плане была одна ошибка - сам залив, длиной 70 миль и шириной 4,5 мили в месте его ближайшего соединения между Оклендом на восточной стороне и Сан-Франциско на западной. Естественная береговая линия Окленда - это, по сути, илистое дно с достаточным количеством воды для прогулочных лодок, но эхолоты не подходят для серьезных перевозок. Однако стремительные течения размыли дно бухты в среднем на семьдесят пять футов, что позволяло принимать большие корабли с тех пор, как испанцы прибыли сюда за сто лет до времени Стэнфорда. В центре залива между обеими сторонами города лежал остров Йерба-Буэна, который в то время в просторечии называли Козьим островом, с глубокой водой у западного берега, обращенного к Сан-Франциско, но в трех милях от города. Остров площадью 160 акров, или четверть квадратной мили, принадлежал правительству США и предназначался для военной обороны района залива. Если бы железная дорога смогла получить контроль над островом, ей не пришлось бы иметь дело с прославленным и язвительным "Городом у залива". Вместо этого она могла бы построить железнодорожную эстакаду через грязевое дно от Окленда до Йерба-Буэны и полностью контролировать тихоокеанский конечный пункт трансконтинентальной железной дороги: для Стэнфорда и компании - идеальный конечный пункт, идеальный порт.

Когда до Сан-Франциско дошли новости о том, что Хантингтон находится в Вашингтоне и пытается отвоевать остров у федерального правительства, город снова закричал в праведном гневе. Не пахнет ли это той же схемой строительства и владения городом в пустыне, чтобы отхватить жирный кусок от щедрот трансконтинентальной железной дороги? Не доказывает ли это, что новые железнодорожные бароны планировали взять налоговые деньги жителей Сан-Франциско, но вычеркнуть их из процесса?

Стэнфорд публично отрицал все это, а Хантингтону доверительно посоветовал отказаться от плана Йерба-Буэна и вместо этого нацелиться на контроль над Оклендским водным фронтом. В итоге Хантингтону не удалось добиться Йерба-Буэна, но едкий вкус предательства остался во многих ртах и посеял новые сомнения по всему Западу. Большая четверка обратилась к другим тихо вынашиваемым планам.

С самого начала Стэнфорд замышлял следующую большую игру группы. Стэнфорд не скрывал этого в письме, написанном Огдену: "Мы должны назвать имена директоров, - писал он с особым акцентом о намерении тайно ввести своих людей в совет директоров новой железнодорожной линии, которая могла бы соединить Сакраменто с районом залива, а затем и с большей частью остального штата, - и они должны быть нашими и ничьими". На карту поставлено слишком многое, чтобы делать иначе".

Позднее Стэнфорд назвал новую железнодорожную компанию "очень серьезным конкурентом" и сказал, что "она станет опасным соперником". Хопкинс и Э. Б. Крокер предостерегали от этого плана, опасаясь, что он привлечет внимание и гнев растущего числа критиков железных дорог и в конечном итоге приведет к серьезным проблемам, таким как регулирование тарифов. Хантингтон, напротив, был полон решимости. Новая компания получила название Southern Pacific.

После этого "большая четверка" под руководством Стэнфорда начала потихоньку приобретать и объединять одну железную дорогу за другой по всему огромному штату Калифорния, получая возможность контролировать все тарифы и создавая одну из первых, самых прибыльных и самых люто ненавидимых монополий в истории США. Стэнфорд даже купил одну из немногих судоходных компаний, которые конкурировали с железной дорогой за доставку изобилующей сельскохозяйственной продукции в порт и готовых товаров со всего мира в процветающую Калифорнию. Лиланд Стэнфорд называл это умным бизнесом. Пресса называла это комбинатом. Жители Калифорнии стали называть ее "Осьминог".

11. Паровая машина на железной дороге

Когда 6 сентября 1869 года первый трансконтинентальный поезд наконец достиг Западного побережья, его путь завершился на восточном берегу залива Сан-Франциско в городке Аламеда. Оттуда пассажиры переправлялись на пароме через воду на пристань Дэвис-стрит в Сан-Франциско. Через два месяца Аламеда была покинута, а западная конечная остановка перенесена на несколько миль в Окленд, откуда паром переправлялся в Сан-Франциско. Однако в тот первый день, по словам газетного репортажа, произошла "самая страшная железнодорожная авария, которая когда-либо случалась в Калифорнии". Восьмивагонный пассажирский поезд столкнулся лоб в лоб с четырехвагонным составом, груженным гравием. Коммутатор, озабоченный своим завтраком, обвинил сильный туман в том, что он не смог увидеть проносящийся мимо поезд южного направления и выехал на тот же путь, что и северный.

Авария произошла в ноябрьское воскресенье 1869 года, всего через полгода после вечеринки на вершине Промонтори, в городке Сан-Леандро, примыкающем к Окленду и Аламеде. "Сцена, представшая перед нами по прибытии, не поддается описанию, - история гласила. "Разбитые поезда, с разбитыми двигателями и вагонами, стоны и крики раненых, изуродованные останки погибших, суматоха и неразбериха среди тех, кто пытался оказать помощь, - все это делало картину ужасной до крайности". Столкновение "внезапно отправило в вечность" и пассажиров, и железнодорожников. В итоге погибли четырнадцать человек, один из которых был окружным судьей США. Тем не менее в Окленде устроили большой праздник, приветствуя первый поезд, даже когда жертвы аварии умирают в местных больницах.

Это было бесславное начало для западного конца трансконтинентальной железной дороги. Возможно, из-за того, что последнее сообщение между Сакраменто и районом залива еще не контролировалось группой Стэнфорда, трагедия не вызвала беспокойства у Большой четверки. Вместо этого Стэнфорд и компания размышляли о том, как профинансировать приобретение и слияние этой линии и любого потенциального конкурента. Кроме того, им нужно было порадовать растущее число акционеров перспективой получения дивидендов и при этом выплатить себе солидное вознаграждение, избежав при этом пристального внимания и критики со стороны прессы, общественности и правительственных следователей. Большая четверка" нашла свое решение в 1862 году, когда начала поручать строительные работы исключительно себе - или, если быть более технически точным, Чарльзу Крокеру - часто без письменного контракта. Но фурор, который быстро последовал за наглым использованием денег налогоплательщиков не остались незамеченными. Железнодорожная линия "Юнион Пасифик", прибывшая с Востока, чтобы встретиться с ними в Промонтори, использовала аналогичный метод отмывания денег - компания под названием "Креди Мобильер". Но неудивительно, что, учитывая хаотичность дел ЮП, эта схема оказалась откровенно коррупционной, что вызвало общественный резонанс и, наконец, правительственное расследование. Владение и управление UP перевернулось и радикально изменилось. Группа Стэнфорда решила, что не будет так глупа.

Поэтому в 1867 году Central Pacific перестала открыто отдавать работу Крокерам и вместо этого создала Контрактно-финансовую компанию, скрыв имена Большой четверки от посторонних глаз, хотя первоначально Крокер был назначен президентом компании. Концепция была элегантно простой в те времена, когда конкурсные торги на государственные контракты стали регулярными и обязательными, а антимонопольные законы широко применялись. Финансовые махинации железных дорог в конечном итоге приведут к успеху республиканцев-реформаторов, таких как Хайрам Джонсон в Калифорнии и Теодор Рузвельт в Нью-Йорке, в последующие годы. Однако сразу после Гражданской войны политика laissez-faire все еще оставалась в центре внимания.

Все строительные, ремонтные и эксплуатационные работы Central Pacific выполняла компания Contract and Finance. Если "Контракт энд Финанс" купила у производителя шпалу за 10 центов и продала ее "Сентрал Пасифик" за 20 центов, то так тому и быть. То же самое можно сказать и о покупке локомотива, текущем обслуживании железной дороги, прокладке телеграфных линий или построили мост. Любая прибыль, будь то 100 или 1 процент, доставалась владельцам Contract and Finance в виде наличных и акций. Владельцами, разумеется, были Лиланд Стэнфорд, Коллис Хантингтон, Чарльз Крокер и Марк Хопкинс.

Единственным веским доказательством аферы были их личные бухгалтерские книги. Таким образом, были подготовлены инструменты для одного из величайших грабежей в истории Америки.

Конфликт между Хантингтоном и Стэнфордом не утих и после завершения строительства трансконтинентальной железной дороги в Промонтори Саммит. Он разгорелся и начал заражать то, что раньше было крепким квартетом. Ровно через год и один день после того, как последний колышек закрепил трансконтинентальную железную дорогу, Хантингтон написал Стэнфорду длинное письмо, в котором раскрыл причину своей вражды: его зарплату. Хантингтон отмечал, что с начала их работы он получал 25 000 долларов в год, но спустя три года не получал ничего, кроме 6 500 долларов в год на расходы. "Я писал вам по этому поводу около двух лет назад, но до сих пор не получил никакого ответа; но пришло время, когда я хочу уладить этот вопрос", - писал раздосадованный Хантингтон. "Я хочу получить за свои услуги по ведению этого бизнеса сто тысяч долларов (100 000 долларов) в год за последние пять лет". Он отметил, что готов вычесть 32 500 долларов, которые он получил на личные расходы, но "меня не устроит ничего меньше".

Кто был боссом или партнером Стэнфорда Хантингтона? Хантингтон создал человека или Стэнфорд стал триумфатором независимо от раннего спонсорства Хантингтона? Как бы то ни было, но как меняющиеся границы полномочий и ответственности могут не привести к некоторому замешательству, беспокойству и расстройству?

С явным гневом, растущим по мере усложнения их бизнеса, Хантингтон продолжал скрытно действовать против Стэнфорда. Чувствуя, что на них обрушивается один кризис за другим, которые они не хотели или не могли понять, что это их собственная заслуга, они были убеждены, что нация и государство должны были относиться к ним как к триумфальным спасителям. Хантингтон в письме Хопкинсу указал на своего козла отпущения: "Эти трудности будут существовать всегда, пока

Стэнфорд возглавляет". Чуть больше чем через полтора года дотошный Хантингтон снова написал своему первому и любимому партнеру Хопкинсу:

Я считаю, что все совершают ошибки. Я знаю, что это так, и я не склонен искать недостатки в ком-либо; но за последние несколько дней я встретил несколько человек, которые только что приехали из Калифорнии, и все они рассказывают одну и ту же историю - что Стэнфорд ведет себя так, будто он зол на весь род человеческий, и что, пока он стоит во главе дороги C.P., у нас будут проблемы.

Затем: "Если мы мудрые люди, не должны ли мы поискать причину всех этих неприятностей и, найдя ее, попытаться устранить?". Завершая свою атаку, Хантингтон писал, что Стэнфорду "следует дать понять, что он хочет отдохнуть и предлагает поездку в Европу, и тогда кто-то другой сможет с выгодой для себя занять место президента C.P. Co.". В завершение он скромно заявил, что не хочет быть президентом компании.За пределами руководящих органов "большая четверка" продолжала работать. Их жадный аппетит к любой железной дороге-конкуренту быстро превратился в прожорливое стремление поглотить все, что напоминало конкурента. Это началось в огромном штате Калифорния, а затем просочилось по всему Западу. Прецедент того, как Central Pacific будет утолять свой голод, был продемонстрирован еще до того, как был воткнут первый рельс. В начале 1863 года, когда губернатор Стэнфорд убеждал налогоплательщиков округа Плейсер взять облигации на 250 000 долларов для финансирования железной дороги, местные чиновники опасались, что если они не согласятся, то "большая четверка" проложит рельсы в обход и в стороне от них. После успешного завершения строительства кросс-континентальной железной дороги эта пугающая сила значительно возросла. Теперь не только маленький городок или сельский округ ощущал на себе мощную силу железной дороги. Тайно захватив летом 1868 года контроль над небольшой, но потенциально мощной Southern Pacific, "большая четверка" еще сильнее укрепила свои позиции по всему штату.

В Северной Калифорнии Стэнфорд разыгрывал между собой Окленд и Сан-Франциско, не слишком скрывая при этом карту острова Йерба-Буэна. В конце концов он получил контроль над большей частью набережной в Окленде и важнейшей береговой линией Мишн-Бэй в Сан-Франциско - большими участками в южной части побережья залива Сан-Франциско - после того как вернулся к своим старым обещаниям не нанимать там китайцев. Йерба-Буэна была недосягаема, поэтому Стэнфорд использовал ее как блеф.

В Южной Калифорнии, которая до сих пор оставалась практически неосвоенной, старые планы о более удобном маршруте через нижнюю часть Соединенных Штатов возникли вновь, но уже без багажа времен Гражданской войны. В Лос-Анджелесе, основанном в 1781 году как El Pueblo de Nuestra Señora la Reina de Los Angeles - Город Богоматери, Королевы Ангелов, - насчитывалось всего сорок пять сотен жителей, когда Лиланд Стэнфорд был губернатором Калифорнии. Но он быстро терял свой калифорнийский статус.

В городе все чаще появлялись преступники и предатели - конфедераты. Одним из главных препятствий, сдерживавших его развитие, было отсутствие глубоководного порта. Вместо этого город располагался вдоль реки, которая сегодня известна как Лос-Анджелес, а тогда называлась Рио-Порсиункула, мелководной и расположенной далеко вглубь от Тихого океана. Даже в 1860-х годах грузоперевозки между городом Лос-Анджелес и до Тихого океана часто добирались на воксарте. Растущее число деловых, семейных и образованных жителей Анжелена хотели больше и лучше в ходе голосования, состоявшегося в 1868 году, жители решили потратить почти 250 000 долларов на прокладку рельсов между городом и тихоокеанским портом в двадцати милях к западу, в Уилмингтоне, примыкающем к Сан-Педро. Знаки на испанском языке вдоль получившегося маршрута предупреждали: "Quidado por La Maquina de Vaho del Camino de Fierro" ("Осторожно, паровая машина на железной дороге"). Одним из самых успешных экспортных товаров Южной Калифорнии стали апельсины, с которых "началось цитрусовое безумие, надолго определившее экономику и ландшафт Южная Калифорния", - пишет историк региона.

О значении железной дороги можно судить и по тому, как короткие пути помогли вызвать ажиотаж по поводу следующей, более длинной железной дороги. Томас А. Скотт, к тому времени глава Union Pacific, а также могущественной Пенсильванской железной дороги, объявил о планах строительства линии через южные штаты - маршрут, который Север ранее запретил, чтобы помешать Конфедерации экспортировать свой прибыльный урожай хлопка и установить прямой торговый путь с Азией. Но эта линия должна была закончиться в Сан-Диего, который в то время считался дьявольским конкурентом Города ангелов. В прорыв вступили новые хозяева все еще почитаемого трансконтинентальной железной дороги: группа Stanford.

Комитет жителей Анджелеса встретился с руководством железной дороги. Новые владельцы Южной Тихоокеанской железной дороги - технически все еще отдельной компании от Центральной Тихоокеанской - выдвинули свои условия: они любезно продлят свою линию до Лос-Анджелеса, но за это придется заплатить. Дорогая цена. Жители Лос-Анджелеса должны были заплатить Southern Pacific более 600 000 долларов и предоставить компании шестьдесят пять акров земли под депо и мастерские, а также всю землю под железнодорожные пути. Кроме того, компания требовала контроля над линией, за которую город только что заплатил, чтобы соединить ее с Тихим океаном. Команда Скотта, встревоженная, предложила план почти в два раза дешевле. В отличие от схемы Southern Pacific и неизбежно нанося ущерб презентации продаж в Лос-Анджелесе, план Скотта должен был также провести линию до Сан-Диего и его порта и Лос-Анджелеса. Выбор был внесен в бюллетень для голосования в ноябре 1872 года.

"Ораторы и газетные корреспонденты рисовали в розовых тонах эру процветания, которая наступит, когда свисток локомотива нарушит тишину в наших ненаселенных долинах", - писал в начале XX века историк из Лос-Анджелеса. Тем не менее у конкурса были и неприятные стороны. Появились сообщения о повсеместных взятках, и некогда примирившиеся граждане откололись друг от друга. Врач, встретивший на улице человека, который был другом, деловым партнером и пациентом и вступил в жаркий спор по этому вопросу. Врач закончил ссору тем, что, по слухам, избил своего старого соратника. В конце концов, силы Лиланда Стэнфорда победили в избирательном бюллетене, предоставив Southern Pacific многолетнюю монополию на железные дороги, идущие в и из того, что вскоре станет одним из самых быстрорастущих городов страны, и контроль над тем, что станет одним из великих портов мира.

Эта история, с разными поворотами, повторилась по всему Золотому штату. Но она не сводилась лишь к запугиванию городов и округов, выдавливанию конкурирующих железных дорог или контролю над морскими портами. Старинный транспорт, состоящий из простых речных лодок, перевозивших пшеницу по немногочисленным судоходным водам Калифорнии, был не так уж мал, чтобы привлечь зимние взоры Стэнфорда и компании. Когда город Стоктон в Центральной долине, расположенный на стратегически важном месте слияния двух главных рек Калифорнии - Сакраменто и Сан-Хоакин, отказался преклонить колено перед Южным океаном и вместо этого начали жаловаться на непомерно высокие тарифы на перевозку, руководители железнодорожных компаний обратили внимание на своего конкурента - судоходную компанию, перевозившую зерно вниз по реке для экспорта в другие страны мира. Появилось шаблонное решение: построить новый железнодорожный город в десяти милях к югу от Стоктона, чтобы занять его рынок. Семейный человек Стэнфорд назвал его в честь своих родственников: Лэтроп. Дела шли хорошо.

А потом начались споры по поводу 17,5 миллионов акров земли, которые правительство передало железной дороге, якобы для строительства самой железной дороги и для поощрения независимого развития вдоль линии. В 1878 году у группы Стэнфорда все еще оставалось более 11 миллионов акров "непроданных". Когда эти земли были пустынной территорией, шума было недостаточно, чтобы его игнорировать. Но когда в Центральную долину хлынул постоянный поток поселенцев, это было уже совсем другое дело. Богатое дно долины, благословленное погодой, позволяющей собирать по два-три урожая в год, особенно манило фермеров. К северу от города Хэнфорд, расположенного в южной части долины, десятки семей основали усадьбы, завели скот и начали обрабатывать плодородные почвы вдоль естественного ирригационного канала под названием Миссел Слау. Компания Southern Pacific назвала этих новичков скваттерами, а судья по имени Лоренцо

Сойер согласился. Это само по себе вызвало вой, поскольку он был известен как союзник железной дороги и Стэнфорда в частности. На самом деле, в конце 1870 года Стэнфорд написал Хантингтону на Восток, попросив его подтянуть политические рычаги и добиться назначения Сойера в федеральный суд - подобно тому, как Стэнфорд подтолкнул Линкольна к назначению Стивена Филда в Верховный суд США, - потому что Сойер "всегда был хорошим другом Тихоокеанской железной дороги", добавив: Сойер поймет, кто это делает, и оценит.

Поселенцы, некоторые из которых были бывшими солдатами Конфедерации, закаленными войной и горькими от поражения, утверждали, что железная дорога обещала продать им землю по несколько долларов за акр, и, в конце концов, разве правительство не передало землю железной дороге, которая обещала сделать ее доступной для населения? Появились изворотливые, самозваные лидеры. Возникла губительно изменчивая смесь. Даже Хантингтон, человек с легендарным рвением к борьбе, советовал пойти на компромисс.

Появился Лиланд Стэнфорд. То, что произошло дальше, привело к более длительному ущербу, чем можно измерить. Люди погибли, общественное мнение сильно укрепилось против железной дороги, а правительственные расследования и последующее регулирование вскоре начнутся всерьез. А впоследствии был написан роман "Осьминог", который до сих пор читают в калифорнийских школах и который увековечил то, что до сих пор называют трагедией Миссел-Слоу.

Стэнфорд приехал в Хэнфорд, встретился со скваттерами и, по словам членов комитета из трех человек, которые встречались с ним, пообещал заключить сделку, устраивающую обе стороны. Напряжение спало. Вкратце. Как только Стэнфорд покинул Хэнфорд, его железнодорожная компания приступила к выселению. Фитиль был зажжен. Выселение началось 11 мая 1880 года. В ответ они применили оружие. Началась перестрелка. "Невозможно сказать, кто начал стрельбу, - писал один ученый шестьдесят восемь лет спустя, - или непосредственную причину, которая привела к ужасному результату". Семь человек погибли от огнестрельных ранений. Стэнфорд, однако, покинул штат, отправившись вместе с Дженни и Лиландом-младшим в свой первый роскошный шопинг по Европе.

В Калифорнии поселенцам Миссел-Слоу были предъявлены обвинения, затем состоялись судебные разбирательства, которые снова проходили под руководством судьи из Стэнфорда, и пятеро поселенцев были отправлены в тюрьму на восемь месяцев. Вместо заключения в Центральной долине они отбывали срок в тюрьме Сан-Хосе, примерно в 175 милях к северу от Хэнфорда. Этот город в районе залива - сегодня это южная столица Силиконовой долины - относился к осужденным как к мученикам, организовывал передачи продуктов со всего штата, разрешал им выходить из тюрьмы для получения почты, посещения ложи и церковных собраний. В тюрьме устраивались вечеринки по случаю дней рождения. Единственный неженатый осужденный женился на дочери тюремщика, церемония состоялась в местном отеле. Прошло восемь месяцев, и мужчины вернулись в Хэнфорд, где их встречали как героев. Для Стэнфорда это было, по выражению историка Калифорнии конца XIX века, "публичной катастрофа в отношениях".

Если Mussel Slough и стал переломным моментом в восприятии общественностью Стэнфорда и возглавляемой им железной дороги, то он привел к серьезной утечке, а не к разрыву. Уже в XIX веке многие сохраняли невинную веру в то, что бизнес - это самоуправляемая сила, что нет необходимости в регулировании, потому что сырая конкуренция отсеет плохих от хороших, и люди в конечном итоге получат прибыль от турниров. Это была вера из древнего мира, которая побуждала правительство стимулировать гонки Union Pacific и Central Pacific за мили и деньги. Но промышленная революция, которую Стэнфорд не только наблюдал, но и помогал проводить в Америке, была не просто новой игрой, это был другой образ жизни. Ни одна отрасль не продемонстрировала это с большей наглядностью, чем железная дорога, и ни одно правительство не отреагировало на это быстрее, чем калифорнийское. Многие последовали бы за ней.

Для Лиланда Стэнфорда и компании неожиданно наступило неподходящее время. Подобно тому как консолидация и акционирование горнодобывающей промышленности фактически закрыли значительную часть возможностей для предпринимательства, железные дороги, соединяющие Восток с Западом, вместо того чтобы принести новый виток процветания для всех, похоже, принесли огромное богатство лишь немногим. Это было огромным разочарованием. За многими рекламными ожиданиями, связанными с открытием трансконтинентальной линии, вскоре последовала унылая реальность: Калифорнийские производители стали конкурировать с недорогими фабричными товарами с Восточного побережья. Рабочие внезапно стали конкурировать с тысячами недавно освобожденных железнодорожников, большинство из которых были китайцами. Безработица в Сан-Франциско достигла 20-25 процентов. В национальном масштабе "паника" 1873 года поразила сотни бездомных жителей Сан-Франциско ночевали на пристанях и в подворотнях, а днем выходили на городскую свалку в поисках обрывков всего, что могло иметь ценность.

"Хотя широкая социальная мобильность имела место в прошлом, теперь она уже не казалась вероятной. Экономические преобразования, экономическая депрессия и растущее неравенство в распределении богатства - все это, казалось, преграждало путь к успеху", - отмечает историк из Университета Вирджинии. "Завершение строительства трансконтинентальной железной дороги привязало Сан-Франциско к национальному рынку, а конкуренция с восточными торговцами уменьшила прибыль местных купцов". Вместо того чтобы железная дорога принесла новые возможности белому рабочему классу, "в каждом секторе экономики рост и перемены казалось, угрожает возможности".

Появился демагог в лице Дениса Кирни. Харизматичный молодой ирландец, он быстро возглавил Партию рабочих - странный союз жестоких головорезов и реформистски настроенных коммерсантов, которые хотели остановить конкуренцию рабочих и одновременно нажать на тормоза Лиланда Стэнфорда и его железной дороги. Это привлекло тысячи последователей. "Ранее историки толпы показали, что толпа позволяла людям, не имеющим доступа к формальным политическим институтам, выражать политические мнения и делать политические требования", - считает ученый из Вирджинии. У толпы, как и у многих, был козел отпущения, который выглядел иначе, одевался иначе, говорил на другом языке и добивался определенного экономического успеха, много и хорошо работая. В конце 1800-х годов на Западе это был китайский иммигрант.

Почти сатанинское настроение витало в воздухе по крайней мере с осени 1871 года, когда около пятисот бунтовщиков разграбили и сожгли китайский квартал Лос-Анджелеса, убив почти двадцать человек. Пятнадцать человек толпа оставила висеть на улицах. Летом 1877 года толпы людей бесчинствовали в Чайнатауне Сан-Франциско, сжигая предприятия и требуя, чтобы китайские жители покинули город. Позже толпа направилась к докам и попыталась поджечь судоходные компании, контролируемые "большой четверкой" и находящиеся с ней в одной постели. Бунтовщики обвинили пароходства в сговоре по поводу тарифов и в том, что они ответственны за доставку китайских рабочих в Калифорнию. В уличной драке погибли четыре человека. Тысячи потрясенных жителей Сан-Франциско, вспомнив о своем прошлом на Барбарийском побережье, сформировали контрмилицию из дружинников. Военный министр США направил три военных корабля из соседнего города военно-морской базы на набережной города. Сам Стэнфорд встревожился за свою личную безопасность и имущество, набросав быструю записку начальнику полиции Сан-Франциско: "Я знаю, что толпа рассматривает вопрос о поджоге моего дома и дома мистера Хопкинса. Их угроза может быть серьезной. Я буду рад, если вы выделите мне соответствующую охрану". Если Лиланд Стэнфорд, будучи губернатором, способствовал узакониванию расовой ненависти к азиатам, а затем, будучи президентом железной дороги, вместе со своими тремя партнерами был в значительной степени ответственен за гнев против своей дороги, нет никаких признаков того, что он когда-либо понимал, а тем более признавал, последствия своих действий. Он просто шел вперед, ни о чем не жалея, на полном ходу, стремясь к еще более глубоким последствиям.

Тем временем обеспокоенные граждане были не в том настроении, чтобы развлекаться с достоянием четырех чрезвычайно богатых и влиятельных людей, которые финансировали большую часть своего состояния за счет государственных средств, а теперь жаловались, что им не только нужно больше, но и предлагают не платить налогоплательщикам, которые, по сути, являются последними в очереди акционеров. Если какое-либо высказывание и свидетельствует о том, как изменилось общественное мнение всего за несколько лет, так это высказывание человека, присутствовавшего на закладке Central Pacific зимой 1863 года, который заявил: "Египетские цари и династии будут забыты", имея в виду Стэнфорда. "Вы, сэр, сегодня открыли более славное дело". Ньютон Бут, купивший бакалейную лавку Стэнфорда, когда Стэнфорд в 1861 году наконец-то был избран на пост президента, также активно участвовал в республиканской политике. Летом 1874 года он был республиканским губернатором Калифорнии, но перед благодарной аудиторией в Сан-Франциско он резко отказался от мифологизации Стэнфорда и его железной дороги: "Каждая ниточка на дороге - это могила для мелкого акционера", - заявил он.

Конечно, мелкие держатели акций не увидят большой отдачи от своих вложений или вообще никакой, что подвергает многих риску. Но и крупные институциональные инвесторы часто были недовольны доходностью инвестиций. Когда американские банки и первые венчурные капиталисты скептически отнеслись к потенциальной прибыли от железной дороги, "большая четверка" активно продавала свои акции за границу, особенно более охотным немецким и британским концернам. Эта ранняя версия глобализации означала, помимо многих возможных последствий, что неамериканские интересы могли неправомерно влиять на то, что становилось важнейшей инфраструктурой внутри Соединенных Штатов.

Прежде чем все закончилось, Лиланд Стэнфорд возглавил около двадцати железнодорожных компаний и паромную линию, которая контролировала большую часть судоходства по двум главным рекам Калифорнии и заливу Сан-Франциско. Самой длинной железнодорожной линией, конечно, была Центральная Тихоокеанская, протяженностью более двенадцатисот миль. Самая короткая, длиной менее четырех миль, входила в Беркли немного южнее университетского городка. Со временем наличие такого количества названий, компаний и отдельных операций создало больше проблем, чем хотелось "большой четверке", и они стали много говорить о консолидации. Когда они решили, что это отличная идея, стали обсуждать, как сделать это наиболее выгодным образом. В начале 1870-х годов они сделали первый шаг.

Объединив несколько мелких линий под крышей Southern Pacific Railroad Company, SP стала иметь статус, схожий с Central Pacific, хотя на самом деле обеими тихо управлял один и тот же квартет. В то время как в Сакраменто начались первые серьезные усилия по регулированию железнодорожных перевозок, "большая четверка" продолжала импровизировать, чтобы защитить себя, продолжая реорганизовывать свои холдинги. Напряжение продолжало нарастать.

Первый законопроект о надзоре в законодательном собрании штата должен был установить ограничения на тарифы, взимаемые железными дорогами, такими как Central Pacific. Автор законопроекта член ассамблеи заявил, что "поскольку большинство железных дорог и пароходных линий в этом штате теперь объединены в одну компанию, я боюсь, что люди не будут защищены нынешними низкими тарифами, и этот законопроект призван предотвратить возможное повышение тарифов". Бывший губернатор Стэнфорд усиленно лоббировал этот законопроект, свидетельствуя, что это покалечит долгожданную железнодорожную линию. Его влияние все еще было могущественным. Законопроект не прошел. Три года спустя другой член ассамблеи предпринял еще одну попытку, но она тоже провалилась.

Дело было не в том, что жители Калифорнии или их избранные представители все еще были приверженцами железной дороги Стэнфорда. Скорее, дело было в том, что, как показывает подробная история ситуации, "законопроект о максимальных грузоперевозках и тарифах, какими бы ни были его положения, открывал ящик Пандоры для конфликтующих местных интересов, которые использовались политиками Central Pacific для реализации своей стратегии "разделяй и властвуй"". В случае со второй попыткой, например, бывший губернатор Стэнфорд предупредил законодательное собрание, что его железная дорога пытается сохранить связь Калифорнии с остальной частью страны, открыв южный маршрут через Лос-Анджелес, и "Стэнфорд предупредил, что если Southern Pacific не достигнет реки Колорадо первой, то Сан-Франциско сам падет перед захватчиками из Сент-Луиса", что, конечно, калифорнийцы не имели абсолютно никакого контроля или влияния.

Какой у них был выбор? Многим казалось, что либо правительство должно регулировать известную железную дорогу Стэнфорда, либо бросить граждан на растерзание другим, неизвестным хищникам. Но в новой индустриальной экономике и культуре кто был хищником, а кто жертвой?

12. Разоблачение

Вместо того чтобы сдерживать свои личные и профессиональные обязательства, когда он и его железнодорожная компания подвергались стремительным атакам и растущей угрозе правительственных постановлений, Лиланд Стэнфорд усилил и то, и другое.

В личной жизни Стэнфорда уже обвиняли в лености, а его партнеры начали выражать беспокойство по поводу его жадности. На запрос Коллиса Хантингтона, который хотел знать, сколько наличных было снято директорами Central Pacific, финансовый директор компании ответил, что летом 1877 года Марк Хопкинс снял 800 долларов, Чарльз Крокер - почти 32 000 долларов, Хантингтон - не совсем 58 000 долларов, а Стэнфорд – более четверть миллиона долларов - 276 242,36 доллара США.

Крупные траты вряд ли были исключением. Крокер написал Хантингтону, все еще находящемуся на Востоке, что он и Хопкинс "вызывали гостя Стэнфорда и говорили с ним о состоянии его счета и его постоянных и крупных трат на деньги для внешних частных инвестиций, в то время как мы отказываем себе во всех таких инвестициях". В качестве примера он добавил: "Мистер Стэнфорд продолжает выписывать 50 000 и 100 000 долларов в то время, когда часто". Это было в то время, когда полный обед в нью-йоркском ресторане стоил около 1 доллара, средняя дневная зарплата американца была меньше 3 долларов, а десятикомнатный дом в хорошем районе Сан-Франциско продавался за 3 тысячи долларов. Продемонстрировав, как говорится, больше запала, чем фейерверка, Крокер затем попросил не цитировать его, вместо этого обратившись к Хантингтону с просьбой вмешаться.

Примерно в то же время Стэнфорд также написал книгу "Хантингтон". Завоевав большую часть Калифорнии, Стэнфорд устремил свой взор на север, юг и восток. Это письмо примечательно тем, что является одним из немногих сохранившихся документов , в которых Стэнфорд описывает свои неприкрытые амбиции: "Территория к западу от Огдена в значительной своей части всегда должна быть открыта для Ю.П. Наша единственная защита - контроль над этой дорогой, и рано или поздно мы будем вынуждены либо купить ее, либо объединиться. Вопрос только в том, кто это сделает". Сказав это, он изложил план "контроля" над территорией от реки Колумбия до Калифорнийского залива и до Техаса - другими словами, над американским Западом. "Я хотел бы работать до этого. Мы можем создать империю", - написал Стэнфорд, добавив, что "Большая четверка" уже владеет активами на сумму около 70 миллионов долларов, которые он предложил им использовать привычным для них способом: в качестве залога, чтобы занять еще больше денег для приобретения еще большего количества активов. Этими активами, конечно же, должна была стать компания Union Pacific, которую в то время контролировали Том Скотт и Джей Гулд, два самых влиятельных железнодорожника на другом конце континента.

Затем - элегическое причитание: "Разве мы не можем воспрянуть духом и быть на высоте. Если мы будем верны себе, я верю, что мы сможем успешно бороться и со Скоттом, и с Гулдом. Давайте поверим в то, что мы можем, и определим, что мы это сделаем, и тогда борьба будет нашей".

Кем был Лиланд Стэнфорд - скрытным ленивым, скупым позером или спокойным компетентным, целеустремленным лидером, который брал только то, что, по его мнению, заслужил? Был ли он двуличным интриганом или стойким семьянином? Ответ на этот вопрос могут дать ожидающие его великие профессиональные и личные испытания. "Удача не меняет людей", - заметила однажды французская остроумная Сюзанна Неккер, урожденная Черчед. "Она их разоблачает".

На протяжении всего этого периода череда событий выдвигала все новые обвинения в злодействе против Лиланда Стэнфорда и железнодорожной компании, президентом которой он являлся. Они стали рассматриваться в судах и имели отнюдь не легкий характер. Первое из них, заслуживающее внимания, было выдвинуто одним из самых знаменитых, неблаговидных, выдающихся личностей Сан-Франциско - в этом городе не так-то легко получить такую известность. Это был печально известный богатый, харизматичный и очень часто пьяный парень по имени Сэмюэл Брэннан.

Легенда гласит, что в 1846 году лидер Святых последних дней Бригам Янг отправил молодого Браннана провести 238 святых вокруг мыса Горн в Сан-Франциско, где он должен был встретиться с другими приверженцами СПД, прибывшими по суше, и основать мормонский Сион на Тихоокеанском побережье. Янг узнал о нарушениях в финансовых счетах Браннана. Глава церкви, как сообщается, послал своих помощников, чтобы вернуть деньги церкви. Брэннан, как утверждает, нагло ответил, что вернет деньги, если получит взамен расписку от Господа. Янг отлучил его от церкви. С тех пор свободный Браннан сколотил состояние, продавая товары сорока девятилетним, спекулируя недвижимостью и основывая одну из первых газет в Сан-Франциско.

В какой-то момент Брэннан купил двести акций железной дороги, но, доказав, что неразумно пытаться обмануть мошенника, он вскоре учуял крысу в делах "Контрактно-финансовой компании", якобы независимого концерна Крокера, нанятого Central Pacific для выполнения всех строительных, ремонтных и эксплуатационных работ. Брэннан попытался обманом заставить Стэнфорда выкупить его ценные бумаги по сильно завышенной цене. Стэнфорд справедливо отказался. Летом 1870 года Брэннан обратился в суд, заявив, что компания Contract and Finance была прикрытием для Большой четверки, извлекавшей огромные личные прибыли и обманывавшей акционеров. Стэнфорд заявил, что обвинения были "ложными, злонамеренными и безосновательными". Он назвал мотивы Брэннана "черным налетом". Началась борьба.

К Брэннану присоединились и другие разгневанные владельцы акций железной дороги, в том числе вдова Теодора Джуда. Экономические историки считают обвинения преувеличенными, но, тем не менее, этот иск попал в газеты по всей стране.

После нескольких мини-драм жалоба была снята, и с косметической точки зрения казалось, что Стэнфордская группа избежала серьезных неприятностей. Однако под поверхностью ущерб был похож на сухую гниль в древесине.

Это снова всплыло на поверхность шесть лет спустя. Спор между "Большой четверкой" и сложным постоянным союзником и адвокатом по имени Альфред А. Коэн привел к тому, что Стэнфорд и компания подали на них в суд, используя многое из обвинений Брэннана и добавив свои собственные способности к публичным насмешкам. Это стало эффектной новостной копией, не только обозначившей компанию Contract and Finance как "скупщика", но и еще лучше для ежедневных первых полос, бросая замечательно цитируемые обличения в адрес президента компании, наиболее известные из которых взяты из этой части показаний Коэна: "Вот мистер Стэнфорд, тяжелый персонаж сюжета - угрюмый, сатирический, безжалостный, величественный, мрачный и своеобразный; с амбициями императора и злобой продавца арахиса. Он прошелся по залу суда, взошел на свидетельскую ложу, произнес свою роль басовитым рыком и удалился,

а присутствующие актеры затаили дыхание в благоговении". Коэн, часто с горечью, но с сардоническим смехом, не предложил амнистию ни Крокеру, ни Хантингтону.

Вид сытого мистера Крокера убедит любого в том, что первая большая потребность его жизни - это повар, и хороший повар, который нужен Хантингтону только как вспомогательное средство для получения голосов конгресса, чтобы сдержать его вмешательство, а Крокеру - для его личного удовлетворения. И Хантингтон, и Крокер выбрали своим девизом бессмертные строки:

Мы можем прожить без поэзии, музыки и искусства;

Мы можем жить без совести, мы можем жить без сердца; мы можем жить без друзей, мы можем жить без книг; но цивилизованные люди не могут жить без поваров.

Коэн      театральные постановки      были      не      полным      без      Шекспира: Воистину, можно сказать истцу:

"У вас много купленных рабов, которых, как ослов ваших, и собак ваших, и мулов ваших, вы употребляете в ничтожные и подневольные части"

В итоге в судебном документе было просто объявлено, что "немедленно по завершении аргументов судья Дейнгерфилд вынес решение в пользу ответчика". Коэн, не удовлетворенный победой, опубликовал памфлет, в котором еще больше высмеял Стэнфорд. Она называлась "Калифорнийский король" и в течение нескольких лет была найдена по всему Сан-Франциско и за его пределами. Хантингтон жаловался из Нью-Йорка, что она "была разослана, кажется, каждому брокеру, банкиру и ростовщику в стране, о которых только мог подумать Коэн, и помешала мне получить 300 000 долларов, которые я рассчитывал получить сегодня и завтра".

Публичное унижение главы железной дороги становилось все хуже. 14 июня 1876 года, в тот же год, когда был подан иск Коэна, полиция Сан-Франциско арестовала адвоката, президента компании и бывшего губернатора Лиланда Стэнфорда после того, как другой акционер заявил, что ему было отказано в законном праве ознакомиться с бухгалтерскими книгами железнодорожной компании, что газета San Francisco Chronicle на следующий день назвала проступком и будет предварительным просмотром, что впереди нас ждет нечто гораздо большее. Контролер компании и коллега по совету директоров Э. Х. Миллер также оказался под арестом, после чего оба внесли залог в 200 долларов каждый и были освобождены. Именно в эту эпоху блестящий сатирик XIX века Амброз Бирс начал называть президента железной дороги "$тлалин Лэндфорд".

Изменения в освещении событий в прессе произошли относительно внезапно. На протяжении большей части 1860-х годов железнодорожное предприятие и еще не "Большая четверка" пользовались преимущественно восторженными отзывами. Ситуация начала меняться в 1870-х годах, когда газета Sacramento Daily Union, в то время самая влиятельная на Западе, совершила поворот на 180 градусов и начала регулярно выступать с резкой критикой. Чтобы противостоять этому, "большая четверка" прибегла к проверенной временем тактике - тихому приобретению конкурирующего СМИ, газеты Sacramento Record. Попытка Стэнфорда и компании контролировать сообщения не увенчалась успехом до 1875 года, когда они смогли купить и "Юнион", объединив его с "Сакраменто Рекорд".

Записывайте и закрывайте, по крайней мере, один скептический голос. К тому времени Сакраменто стал вторым на карте, а настоящая вершина популярности на Западе переместилась в Сан-Франциско, где газеты, выступающие за и против железных дорог, вели ежедневную борьбу.

По иронии судьбы, технология трансконтинентальной железной дороги и телеграфных линий, проложенных над ней, значительно облегчила газетам передачу материалов с побережья на побережье с немыслимой ранее скоростью. Коэн воспользовался этим и за двадцать с небольшим лет опубликовал свои заметки во всех газетах - от "Сан-Франциско Экзаминер" до "Нью-Йорк Джорнал". Обе эти газеты, не случайно, принадлежали Уильяму Рэндольфу Херсту, единственному ребенку и наследнику магната из Комсток-Лоуд Джорджа Херста, который вскоре будет иметь больше общего с Лиландом Стэнфордом.

В итоге в драме Коэн - Стэнфорд оказалось, что друг и антагонист железной дороги выкроен из той же ткани, что и Стэнфорд. Коэн снова перевернулся, когда ему это было выгодно, и стал высокопоставленным защитником человека, на которого он так красочно клеветал. Это было как раз кстати, поскольку предстоящие судебные разбирательства будут очень резкими.

В Вашингтоне Конгресс также с интересом наблюдал за проблемами железной дороги. Федеральное правительство, разумеется, возложило на американских налогоплательщиков ответственность за огромные государственные займы, которые сделали возможным строительство кросс-континентальной железной дороги. Люди были должны "большой четверке" многие миллионы долларов. Кто мог не заметить, что Стэнфорд говорил о том, что правительство должно выразить огромную благодарность ему и его партнерам, а не требовать от них выплаты долга по договору? Неприятности с негодяем Браннаном, который придерживался аналогичных взглядов на использование чужих денег, и законным адвокатом Коэном не вызвали у общественности никакого доверия к Central Pacific. Сильный политический импульс обеспечить дополнительную защиту американским налогоплательщикам побудил сенатора от штата Огайо Аллена Турмана представить закон, требующий от железнодорожных компаний откладывать процент от прибыли на специальный счет для последующего погашения долга. Законопроект прошел через обе палаты Конгресса и стал законом, но только после того, как Стэнфорд выступил против него, а его компания проиграла суд, пытаясь добиться его отмены. Один судья высказался в пользу железной дороги: Стивен Дж. Филд. Впоследствии ему еще не раз доведется помогать своему другу Лиланду Стэнфорду.

И хотя железнодорожным компаниям наконец пришлось начать отчислять деньги в счет погашения своего долга перед американским народом, выдающийся историк Ричард Уайт отметил, что в сумму погашения входили простые, а не сложные проценты: "Толкование суда оказалось невероятным подарком для железных дорог", - подметил Уайт в своей книге "Railroaded". Казалось, правительство штата достигло предела в ограничении деятельности Стэнфорда и компании. Федеральное правительство должно было вмешаться с гораздо большей силой, прежде чем вся история начнет раскрываться.

В начале 1870-х годов Стэнфорд нашел новое средство для удовлетворения своих все более экстравагантных желаний. Первые тонкие изменения стали заметными сигналами того, что он больше прислушивается к уютному шепоту придворных, чем к неприятным крикам критиков. Еще до конца 1870 года он изменил свой официальный бланк письма, напечатав его крупным шрифтом и вывесив на видном месте надпись "President's Office". Вскоре он начал демонстрировать гораздо больше, чем это.

В то время как Стэнфорд, не жалея денег, ездил на первоклассных итальянских гоночных машинах, немецких седанах класса люкс или стильных высокотехнологичных автомобилях, он обратился к скаковым лошадям. В какой-то момент у него было 775 лошадей. Через несколько лет это перестало его устраивать. Хотя у него не было формального образования, он стал членом Калифорнийской академии наук и заставил свои полки увесистыми книгами, переплетенными в пергамент с позолотой. Он давал своим лошадям имена, которые были данью технологическому прогресс: Электричество, Электро Бентон и Элек trician.

Не обращая внимания на риск прослыть дилетантом, он стал проводить время, размышляя о том, все ли четыре копыта дорогих зверей в его конюшне когда-либо были в воздухе одновременно. Ответ стал парадигмой для иппологов и историков фотографии. Но для Стэнфорда даже такое своеобразное и несерьезное занятие превратилось в сплошной конфликт, в котором его постоянно раздувающееся эго столкнулось с эксцентричным оператором, склонным к смертоносному насилию.

Где-то в 1872 году Стэнфорд познакомился с Эдвардом Майбриджем - он неоднократно менял свое имя и написание на такие варианты, как Эадвард и Майгридж, - и нанял его для съемки своего богато украшенного особняка в Сакраменто. Вскоре президент железной дороги, у которого, как оказалось, появилось свободное время в связи с завершением строительства кросс-континентальной дороги, попросил фотографа встретиться с ним на местном ипподроме, чтобы посмотреть на призового скакуна Стэнфорда - Окцидента, имя которого было сознательной или нет данью уважения к Западу. Он сказал оператору, что хочет, чтобы тот посмотрел, поднимается ли этот зверь на всех четырех копытах в воздух.

Он поручил Мюбриджу придумать, как это определить. И ему это удалось. Технологический подвиг стал международной новостью.

Но не так сильно, как то, что случилось на следующий год. Именно тогда внезапно ставший знаменитостью фотограф со смешным именем, дикой бородой, прической до Альберта Эйнштейна и странными манерами вошел в коттедж в городке Напа, примерно в пятидесяти милях к северу от Сан-Франциско, и в упор застрелил грабителя с сомнительной европейской родословной, который соблазнил и оплодотворил гораздо более молодую жену Майбриджа. На суде он признал себя невменяемым. Он был достаточно эксцентричен, чтобы справиться с этой задачей, и присяжные оправдали его. Вскоре после этого он вернулся к работе на Стэнфорда, чьи конюшни сильно разрослись, наряду с несколькими другими весьма дорогостоящими увлечениями. Фотографирование лошадей в галопе оставалось одним из них. Но его размышлений стало еще больше. Мюбридж, довольный тем, что работает с человеком, чьи глубокие карманы оплачивают чрезвычайно дорогое оборудование, разработал сложный набор механизмов, позволяющих не только снимать бегущих лошадей, но и видеть их в движении, проносящихся мимо. Многие до сих пор считают этот подвиг одним из первых серьезных достижений.

Ситуация изменилась, когда Стэнфорд подстрекнул своего друга-врача Дж. Д. Б. Стиллмана к публикации книги под названием "Лошадь в движении". Это стало началом пожизненной вражды между президентом железной дороги и фотографом-новатором. Майбридж подал в суд, заявив, что Стэнфорд присваивает себе то, что является его достижением. Стэнфорд настаивал.

Он был идейным вдохновителем процесса, заявив: "Муйбридж был инструментом, но идея была моей". Фотограф проиграл судебный спор, и Стэнфорд сохранил славу, пусть и запятнанную.

У "Большой четверки" как группы были свои, гораздо более серьезные проблемы. Их репутация была еще больше запятнана дурной славой, которую вызвала типичная компания по отмыванию денег "Контракт и финансы", "Большая четверка" уничтожила это предприятие и основала то, что должно было стать их следующим решением: "Западную девелоперскую компанию". Сформированная в 1874 году, она переняла все функции Contract and Finance, но на этот раз "большая четверка" не стала совершать глупую пиар-ошибку, назначив президентом Чарльза Крокера или кого-либо еще, тесно связанного с железной дорогой. Зато они приняли оглушительно противоречивое решение использовать Western Development Company для строительства трех самых показных особняков в Соединенных Штатах. Стэнфорд, не удовлетворившись своим вычурным особняком в Сакраменто, построил первый из четырех. Даже Хантингтон поначалу был в шоке.

В 1873 году железная дорога Стэнфорда и компании переместила свою штаб-квартиру из столицы штата Сакраменто, как многие уже давно опасались, во все более гламурный и, безусловно, важный к тому времени город Сан-Франциско. В связи с серьезным экономическим спадом в стране это было хорошее время для покупки недвижимости, но не очень удачное для президента компании, которая быстро превращалась в доминирующую корпорацию на Западе и переживала одну атаку за другой. "Для многих жителей Сан-Франциско, - отмечает один историк, - было достаточно того, что быстрое начало индустриализации обеспечивало социальную мобильность только для элиты белых воротничков; еще более возмутительными эмблемами жадности и излишеств железнодорожной олигархии были диковинные дворцы, растущие на вершине Ноб-Хилл".

Недвижимость, которую начал собирать Стэнфорд, находилась на вершине одного из многочисленных холмов Сан-Франциско, который в то время не отличался особой привлекательностью, разве что был одним из самых высоких в центральной части города и открывал великолепный вид на залив, Золотые ворота и синее ветреное море.

Строительство дома заняло два года, но когда оно было завершено, особняк раскинулся на большей части вершины холма, состоящий из пятидесяти комнат и занимающий более сорока тысяч квадратных футов. По показному великолепию он не уступал самым вульгарным домам нуворишей в Ньюпорте, Род-Айленд. В то время это был один из самых больших особняков в стране. Он предназначался для трех человек: Стэнфорда, Дженни и их сына Лиланда-младшего. Как и в своем первом экстравагантном особняке в Сакраменто, Стэнфорд потакал своему растущему увлечению технологиями, обставив огромное здание не только барочным великолепием викторианской эпохи, но и машинами, такими как механические птицы, которые щебетали, используя те же инструменты сжатого воздуха, что и в свистках поездов. Чтобы преодолеть почти четырехсотфутовый холм, Стэнфорд также поддержал план подземных стальных канатов, чтобы подтягивать вагоны по рельсам к его парадной двери. Естественно, вскоре их стали называть канатными дорогами. Эта схема не понравилась людям, ответственным за ведение бухгалтерского учета, которые, тем не менее, постарались устроить хорошее шоу для начальства.

"Боюсь, что Калифорнийская городская железная дорога обойдется губернатору гораздо дороже, чем он рассчитывал в самом начале, и, как я понимаю, теперь он владеет ею почти полностью, так что ему придется оплатить несколько очень крупных счетов, на которые, как я полагаю, он возьмет деньги", - писал Хантингтону финансовый директор Central Pacific. "Мы, однако, будем надеяться на лучшее".

Крокер, не желая отставать от Стэнфорда, вскоре обзавелся своим шато; затем строгий Хопкинс, склонившись перед желаниями жены, тоже сделал это. Лишь спустя несколько лет Хантингтон подчинился пышным вкусам своей второй жены. Вскоре этот район стал известен как часть города, где жили набобы, что является бастардацией слова наваб на хинди, обозначающего человека королевского положения, например герцога или государя. Со временем он стал известен как Ноб-Хилл, один из самых знаменитых адресов города.

Жилища, подобные дому Стэнфорда, были "гораздо больше и роскошнее, чем предыдущие частные дома в Соединенных Штатах[;] они были предназначены для всеобщего обозрения и пользовались таким же статусом знаменитости, как и их обитатели", - отмечает историк архитектуры. Роберт Луис Стивенсон, вспоминая о своем визите в Сан-Франциско, писал, что Ноб-Хилл был местом, где "миллионеры собираются вместе, соревнуясь друг с другом на выставке".

В середине 1870-х годов имперские порывы Лиланда Стэнфорда стали проявляться с большей силой и резко обострились. В этот период он поручил выдающемуся калифорнийскому художнику Томасу Хиллу изобразить церемонию, во время которой на вершине Промонтори был вбит последний железнодорожный колышек. "С самодержавной властью Стэнфорд велел Хиллу обезглавить слишком видного соперника, а на плечи фигуры поместить голову человека, более благосклонного к железнодорожному миллионеру", - отметил позднее один из исследователей Калифорнийского университета, сказав, что на картине "даже преподобный доктор Тодд, на левом переднем плане, кажется, отдает дань уважения Стэнфорду". Когда Хилл попросил Крокера сесть за стол переговоров.

Хотя в тот день его не было в Промонтори, старый дорожный босс посмотрел на портрет, изображающий Стэнфорда в качестве центральной, возвышающейся фигуры, и прорычал: "Что это за чушь?", покидая студию "со злобой в глазах". Вскоре после этого Стэнфорд сказал потрясенному Хиллу, что не заплатит 25 000 долларов, которые, по словам художника, были оговоренной суммой за работу, которую художник трудился над ней в течение четырех лет и за свой счет. Картина размером 8 на 12 футов

Картина десятилетиями путешествовала по Калифорнии и выставкам за пределами штата, а затем попала в музей в Сакраменто.

В тот же период, но еще до того, как он надул Хилла, Стэнфорд спросил мнение художника о рисунках, которые скульптор разрабатывал в качестве эскизов для статуй, которые Стэнфорд планировал поставить.

"Мистер Стэнфорд был представлен выходящим из облаков на локомотиве и во многих других богоподобных позах, символизирующих жизнь и дела губернатора", - сообщала газета San Francisco Call. Хилл был несколько ошарашен: "Я похвалил их исполнение, но подумал, как и любой здравомыслящий человек, что они выполнены в дурном вкусе".

Стэнфорд продолжал затаивать обиду на правительство, ссудившее ему деньги, на которых он сколотил свое состояние. Даже некоторые из его союзников начали с опаской поглядывать на канту, которую они уже привыкли слышать.

"Я никогда не забуду случай, рассказанный мне покойным губернатором Стоунманом со слов судьи Филда, члена Верховного суда Соединенных Штатов", - писал в своих мемуарах современник Стэнфорда. "Стэнфорд давал ужин для избранного круга друзей в своей дворцовой резиденции на Ноб-Хилл". После трапезы Стэнфорд пожаловался с горечью говорил о неблагодарности правительства по отношению к строителям Центральной Тихоокеанской железной дороги. Он утверждал, что правительство, ради которого он и его соратники принесли столько огромных жертв, преследует их... ради фунта плоти. "Да, - негромко сказал судья Филд, обращаясь к сидящим рядом с ним, - достаточно оглянуться вокруг, чтобы увидеть, как позорно обошлось с этими джентльменами неблагодарное и неблагородное правительство", - и он взмахом руки окинул взглядом статуэтки, вещи, картины и предметы роскоши, которые стоили сотни долларов.

Недвижимость не выходила из головы Лиланда Стэнфорда и его партнеров. Когда железнодорожные пути были проложены, внимание "большой четверки" привлекли миллионы акров земли, которые налогоплательщики так щедро предоставили железной дороге. Затем в квартете произошли серьезные изменения в руководстве. Через три года после смерти брата Чарльза Крокера - умеренного и трудолюбивого Э. Б., что стало ударом по стабильности альянса, - в возрасте шестидесяти трех лет в Аризоне умер самый искренне консервативный член "большой четверки" Марк Хопкинс. Он был так называемым балансиром в партнерстве, а также тихим бухгалтером. Остальные трое, особенно Хантингтон, который был его партнером с самого начала, всегда уделяли особое внимание советам Хопкинса. Его отсутствие выводило из равновесия иногда шатающийся гироскоп.

В том же 1878 году закончила свое существование и Западная компания развития. Новые амбиции оставшейся в живых тройки требовали нового фронта для реализации своих планов. Компания Western Development была ликвидирована, и на ее месте появилась Pacific Improvement Company. Ее истинной миссией было улучшение состояния счетов Лиланда Стэнфорда, Коллиса Хантингтона и Чарльза Крокера. Pacific Improvement оказалась лучшей итерацией из множества вариантов создания "Большой четверкой" инструмента для своего бизнеса по извлечению прибыли. Как и другие, эта новая структура постоянно занимала деньги у самой железнодорожной компании, помогая скрыть истинную прибыль, которая могла бы быть использована для погашения долга перед налогоплательщиками или выплаты соответствующих дивидендов акционерам. Масштабы и глубина новой компании намного превышали масштабы почти всех других компаний на Западе, за исключением самой железнодорожной компании. Даже один из самых снисходительных историков железной дороги пришел к выводу, что новое устройство "имело более глубокое значение для истории Калифорнии, а также Дальнего Запада и Юго-Запада".

Пожалуй, главная роль Pacific Improvement заключалась в освоении миллионов акров, отведенных под полосу отвода железной дороги и двадцатимильную полосу земли с каждой стороны. Стэнфорд и Хантингтон, в частности, рано осознали, что расположение станций вдоль трассы - это критически важные решения, которые могут принести им огромные деньги. Если какой-нибудь город, например Стоктон или Сан-Франциско, не хотел садиться за стол переговоров, Стэнфорд или его агент могли просто тихо поговорить с городскими властями и предложить, что другой город, расположенный не слишком далеко, может стать лучшей альтернативой для железной дороги. Если другого города не было, его можно было построить. Большая четверка" держала в руках все карты своей постоянно растущей монополии.

Рельсы, идущие вверх и вниз по 450 милям Центральной долины и вдоль Тихого океана на пути к северу в Орегон, востоку в Аризону и югу в Лос-Анджелес, открывали уникальные возможности для создания новых городов, которые бы увеличивали стоимость свободной земли, которой уже владела железная дорога. В игру мог вступить любой желающий. Если, конечно, они внесут свой вклад. Такие города, как Дэвис и Мерсед в долине и Монтерей на побережье, стали детьми железной дороги Стэнфорда. Строилась станция, затем прокладывались улицы и разбивались участки. Строилась хорошая гостиница, и начинался бизнес.

Стэнфорд и его партнеры не ограничивали свои владения Калифорнией. "На пике своей деятельности эта группа - первые крупные капиталисты на Тихоокеанском побережье - владела 24 компаниями, 8 крупными ранчо, 49 городками и более мелкой недвижимостью", - отмечал историк бизнеса в 1940-х годах. Кроме того, им принадлежали отели в Нью-Йорке, Техасе, Аризоне, Неваде и Луизиане. Основным инструментом для этих приобретений была Тихоокеанская компания по улучшению, хотя "разработка новых мест для инвестиций и управление ими в значительной степени были в руках Лиланда Стэнфорда и Чарльза Крокера".

Стэнфорд узнал, что многие представители высшего сословия или те, кто стремился к этому своеобразному статусу, нередко с удовольствием занимались виноградарством. В 1881 году Лиланд, Дженни и Лиланд-младший посетили погреба Шато Лафит и Лароз в Бордо во Франции. Некоторые из этих объектов были недавно приобретены одним из инвесторов-ангелов Стэнфорда, бароном Ротшильдом. В том же году человек по имени Николас Т. Смит купил не менее пяти участков земли возле деревни под названием Вина (произносится как Ви-на) в верховьях реки Сакраменто, примерно в тридцати милях к северу от города Чико. Затем Смит быстро продал эти участки Стэнфорду. Затем человек по имени Джозеф С. Коун продал Стэнфорду еще три участка. Через несколько лет стало ясно, что Стэнфорд создает предприятие, которое будет "ошеломить мир статистикой". То, что было неясно до сих пор. Несколько лет спустя выяснилось, что покупки былит связаны с другим весьма неблаговидным эпизодом в жизни Стэнфорда. Смит был казначеем Southern Pacific Railroad, а Коун - одним из трех членов скандально известной Калифорнийской железнодорожной комиссии, которая должна была навести порядок в беглой железнодорожной компании Стэнфорда.

Стэнфорд и раньше выращивал виноград - в частности, цинфандель и рислинг, - но теперь он отдал под виноградники около сотни акров земли в уединенном плодородном поместье в Ист-Бей, в городке под названием Уорм-Спрингс, который сегодня считается северо-восточной частью Силиконовой долины. Вскоре после того, как Стэнфорд освоил виноделие, он фактически передал это предприятие своему старшему брату Джосайе, который открыл магазин Stanford Brothers в Сакраменто и финансировал своего младшего брата, когда тот приехал в Калифорнию. Позже Джосайя передал свой успешный главный магазин Лиланду, а сам отправился в Сан-Франциско, где с помощью бутстрапа создал одну из первых в Калифорнии нефтяных компаний. Отдать Джосайе сто акров - это меньшее, что мог сделать Лиланд.

Что касается Лиланда, то для президента железной дороги эта бросовая собственность была недостаточно величественной. Он приобрел пятьдесят пять тысяч акров земли вокруг деревни Вина и около четырех тысяч из них отдал под виноград. Это был самый большой виноградник в мире.

Около тысячи сезонных рабочих в дополнение к сотням импортированных французов посадили три миллиона виноградных лоз. Стэнфорд также нанял около трехсот человек.

Китайские рабочие вызвали критику со стороны оголтелых расистов, которые не только не отказались от своего ярого фанатизма, но и добились больших успехов в исключении многих китайцев из Америки. Стэнфорд в очередной раз попытался сделать то и другое, заявив, что китайские рабочие имеют право на такое же "справедливое обращение", как и все остальные, но добавив: "Мои расовые предрассудки, однако, склоняют меня к моему собственному народу, и я желаю предоставить ему во всех возможных случаях".

Бригады рабочих построили сто миль оросительных каналов, причем один из десятимильных участков был глубиной десять футов и шириной двадцать четыре фута. Колоссальная площадь принесла изобилие фруктов, овощей и зерна, отборные части урожая быстро отправлялись по железной дороге в дома Стэнфорда в районе залива. А еще был домашний скот: 800 свиней, 270 лошадей и сотни голов крупного рогатого скота. Но проблемы на "ранчо", как Стэнфорд называл Вину, стали не менее грандиозный, чем сбор урожая. В период своего расцвета деревня Вина насчитывала тринадцать сотен жителей, две гостиницы для размещения приезжих и пять салунов. "Вина не была привлекательным городом", - отметил один из ученых Стэнфорда. "Азартные игры и гулянки были обычным делом". Знаменитый калифорнийский поэт и писатель Хоакин Миллер писал об "этом мрачном и примитивном железнодорожном городке Вина; на самом деле, чем меньше говорить об этой плоской и грязной Вине, тем лучше". Он добавил, что люди

"Бездельники, играющие в покер весь день, которые бездельничают и бродят по городу". Если это немного похоже на описания Стэнфордов, то можно сказать, что они не были в восторге от того, как они себя вели.

Родной город Уотервлиет, штат Нью-Йорк, это, должно быть, совпадение.

Лиланд Стэнфорд беспечно относился к трудностям виноградаря, говоря: "Сделать хорошее вино так же легко, как сделать плохое". "К сожалению, - отмечал много лет спустя один виноградарь, - Стэнфорд сажал в основном обычные сорта винограда - Бюргер, Блауэ Эльбе, Труссо и т. д. В жарком климате северной части долины Сакраменто это оказалось губительным для качества столовых вин". В результате "первые два коммерческих урожая в Вине, 1885 и 1886 годов, были разочарованием". Другие были гораздо более откровенны: "Вина были едва пригодны для питья", - заявил один винный писатель в своей истории калифорнийских урожаев.

Были и другие проблемы. Оригинальные лозы не были привиты на устойчивые корневища, и в результате произошло нашествие крошечного насекомого под названием филлоксера, которое может нанести огромный ущерб. В Стэнфорде пытались утопить вредителей размером с тлю, но это не помогло, так как устойчивые корневища оказались самым эффективным средством для уничтожения вредителей. Потом были наводнения. "Виноградник Стэнфордского монстра, - сообщала газета Daily Alta California в один из дождливых сезонов, - известный как ранчо Вина, был разрушен, а улучшения на сумму около полумиллиона долларов были сметены". В 1885 году пожар уничтожил огромный сарай в Вине, погибло тридцать пять лошадей и семьдесят пять мулов.

Презренные урожаи Стэнфорда вскоре стали достаточной причиной, чтобы вернуться к перегонке неудачного вина в бренди, едва ли его можно было перепутать со спиртными напитками из Коньяка (Франция), несмотря на то, что Стэнфорд импортировал тысячи черенков из этого сказочного региона. Это был "медицинский" бренди. В конце 1800-х годов медицинский бренди, хотя, конечно, и не был самым изысканным напитком, традиционно считался полезным тоником для стимулирования сердца или успокоения пациента, как бы парадоксально это ни казалось. Стэнфорд хранил бренди в трюмах кораблей, где он, очевидно, забыл о своем прежнем осуждении крепких спиртных напитков: "Именно в странах, где употребляют дистиллированные спиртные напитки, вы найдете пьянство", - рассуждал он о преимуществах вина перед крепким алкоголем. "В Ирландии, Шотландии, Англии и Норвегии вы видите эти пьяные, раздутые лица".

Здание на Ноб-Хилл с видом на Сан-Франциско и большую часть района залива, как древний королевский замок над владениями короля, вполне подходило для целей Стэнфорда в городе. Но настоящий магнат должен иметь в своем портфеле загородное поместье - настоящий замок, где можно отдохнуть. Чтобы спастись от холода, сырости и вечной пасмурной погоды Сан-Франциско, Стэнфорд, подражая многим другим обеспеченным жителям города, отправился за город, на залитые солнцем окраины нижнего полуострова Сан-Франциско.

В его владениях находился участок, который стал особенно примечательным. Его владения находились примерно в двух милях к северу от небольшого поселения, известного как Мэйфилд, где первоначально останавливался дилижанс между Сан-Франциско и Сан-Хосе. Эта местность по праву могла похвастаться прекрасной погодой, аллювиальными почвами и зеленеющими ручьями. Ирисовая утопия вскоре стала железнодорожной остановкой Southern Pacific и получила прекрасное историческое название от самого Стэнфорда: Пало-Альто.

13. Унесенные тьмой

Название Пало-Альто произошло от высокого, хотя и немного корявого прибрежного красного дерева, где ранний испанский исследователь Гаспар де Портола разбил лагерь во время своего путешествия по Калифорнии в 1769 году, во время которого члены его партии стали первыми европейцами, увидевшими великолепный залив Сан-Франциско. Для него это дерево было Эль-Пало-Альто.

-В переводе с испанского это означает "высокая палка". Для команды Портолы "Эль Пало Альто" была хорошо видна со многих точек и служила навигационным пособием и местом встречи. Этой конкретной секвойе Sequoia sempervirens, что в переводе с латыни означает "вечно живая", было почти тысяча лет, а ее высота составляла около ста футов, когда Стэнфорд впервые увидел ее почти через сто лет после экспедиции Портолы .

Найти деньги, чтобы начать скупать собственность у первых владельцев ранчо, не составило труда. Стэнфорд и компания распустили Western Development Company и создали Pacific Improvement - инструмент, который сразу же начал создавать новые огромные суммы для трех оставшихся в живых членов первоначальной Большой четверки. Но в ходе реорганизации бухгалтеры обнаружили огромную разницу: около 1 миллиона долларов, которые должны были поступать трем партнерам, не было. Хотя Стэнфорд, в частности, снимал большие суммы, в бухгалтерских книгах эти суммы и даты не фигурировали. Куда же делись деньги?

Дэвид Д. Колтон слыл крупным, внушительным мужчиной, увенчанным гневно-рыжими волосами. Он родился в штате Мэн и вырос в Иллинойсе, а в 1850 году перебрался на сушу в поисках золота. По семейным преданиям, в предгорьях Сьерры его не ждала удача, и он отправился на крайний север Калифорнии, где в возрасте двадцати лет стал шерифом округа Сискию. В этом качестве он стал известен как человек, который охотился на коренных калифорнийцев за предполагаемые преступления. В 1850-х годах он также вступил в ополчение штата, где продолжал преследовать индейцев и дослужился до звания генерала, которое ему так понравилось, что люди обращались к нему так до конца его жизни. Колтон общался с политиками, баллотировался в президенты и занимался юридической практикой. Он также тратил большие деньги налогоплательщиков на поездки на Средний Запад, чтобы ухаживать и завоевывать невесту - молодую острую девушку по имени Эллен Уайт.

В среднем возрасте он оказался в Сан-Франциско, зарабатывая большие деньги адвокатской практикой, спекуляциями с недвижимостью и инвестициями в горнодобывающую промышленность. На эти деньги он одним из первых построил особняк на вершине холма Ноб-Хилл - впечатляющее жилище, которое привлекло внимание Лиланда Стэнфорда, который вскоре последовал за ним. Отношениям Колтона со Стэнфордом не повредило то, что он учился в школе в Олбани, штат Нью-Йорк. Колтон также привлек внимание Чарльза Крокера, который подружился с ним, и Коллиса Хантингтона, который восхищался его шуточным характером. Руководители наняли Колтона и обнаружили, что он отлично вписался в коллектив. Его важность для "Большой четверки" подчеркивал тот факт, что железнодорожный городок Колтон, расположенный недалеко от Сан-Бернардино в Южной Калифорнии, носил его имя. Ему назначили щедрую зарплату и опционы на акции, и он занял должность финансового директора. Немаловажным условием выплаты зарплаты было согласие Колтона погасить вексель в размере около 1 миллиона долларов к осени 1879 года.

Затем произошел несчастный случай. Летом 1878 года, катаясь на лошади на своем ранчо Маунт-Дьябло в Ист-Бей, Колтон упал, и лошадь придавила его. Первые травмы породили новые проблемы, а медицинские знания девятнадцатого века, как водится, привели к тому, что через несколько недель он умер. В следующем месяце, когда компания Western Development Company превращалась в Pacific Improvement, была обнаружена пропажа 1 миллиона долларов, которую отследили по тонкой руке Дэвида Д. Колтона.

Стэнфорд и Крокер пришли к вдове Эллен Колтон и предложили щедрый, по их мнению и мнению Хантингтона, обмен: они аннулируют долг в 1 миллион долларов в обмен на то, что она передаст партнерам унаследованные ею железнодорожные ценные бумаги. В конце концов она согласилась. Но три года спустя, прочитав в газете о назначенном судом подсчете состояния Марка Хопкинса - привередливый бухгалтер не оставил завещания, и спорный вопрос о распределении его богатства перешел к завещателю - она передумала. Узнав, что Хопкинс оставил после себя почти 21 миллион долларов в ценных бумагах и недвижимости, она обратилась за юридической помощью.

То, что произошло дальше, пролило больше света на бизнес Стэнфорда и компании, чем когда-либо могли бы пролить Альфред Коэн или Сэмюэл Брэннан. Эллен Колтон подала иск, утверждая, что ее обманули. Если Стэнфорд, Хантингтон и Крокер не придут к соглашению, сообщили им, у ее адвокатов есть оружие массового поражения: сотни частных писем, в основном между Дэвидом Колтоном и Коллисом Хантингтоном, которые выходят далеко за рамки иногда преувеличенных и часто недоказуемых обвинений, выдвинутых Брэннаном и Коэном в их нашумевших судебных делах. Она дала понять, что готова обменять то, что осталось от доброго имени ее покойного мужа, в обмен на солидную сумму. Возможно, это была именно та сделка, которая понравилась бы остроумному трейдеру Хантингтону. Но боец в нем, к которому присоединились Стэнфорд и Крокер, которым было нечего терять, победил.

Если трио хочет победить в этом поединке, им понадобится очень хороший адвокат. Один с определенной долей смелости, один, хорошо знакомый с ними и их бизнесом, один с продемонстрированной способностью противостоять освещению в новостях, которое наверняка вызовут обвинения вдовы Колтон. Они наняли Альфреда А. Коэна.

Перед ним стояла грандиозная задача. Письма наглядно раскрывали многие внутренние дела железной дороги, и это было некрасиво. Более того, они раскрывали больше информации о президенте компании Стэнфорде и его положении.

в глазах Хантингтона, что нанесло значительный ущерб обоим мужчинам, но не настолько, насколько некогда почитаемому железнодорожному предприятию. Письма были зачитаны в суде под ликование противников железной дороги. Всего лишь дюжина выдержек из них стала поводом для новостей.

Манипуляции с прессой были направлены на то, чтобы подорвать позиции "Юнион Пасифик" и дать преимущество "Сентрал Пасифик". Хантингтон - Колтон:

Я бы посоветовал вам сделать провода горячими, передавая в Ассошиэйтед Пресс сообщения о том, как UP Co попирает права людей. Вы сами можете судить, как вам лучше поступить, но не впутывайте в это CP.

Если бы вы могли опубликовать в газетах СФ несколько хорошо написанных статей, рассказывающих об огромной ценности страны, по которой проходит SP, и об огромном бизнесе, который дорога должна вести, пытаясь сбыть продукцию страны; на самом деле такие статьи побудили бы людей покупать облигации SP и земли.

Была стратегия монополизации железных дорог страны, надеясь скрыть тот факт, что Central Pacific и Southern Pacific контролировались одним и тем же небольшим заговором. Хантингтон - Колтон:

Единственное, чего я опасаюсь, - это криков о том, что КП и СП - это одно целое, что это огромная монополия и т.д., и это то, от чего мы должны защищаться.

Очень жаль, Колтон, что Джей Гулд находится в УП. Наши дела никогда не будут идти гладко, пока мы не будем контролировать эту дорогу.

Губернатор сказал интервьюеру "Кроникл" - губернатор С(танфорд) - несколько хороших вещей; но я считаю неудачным, что он так тесно связывает КП с СП, поскольку это единственное оружие, которым наши враги могут бороться с нами в Конгрессе.

Этой зимой у коммунистов будет сильная сторона, что КП хочет контролировать все, что пересекает континент. Они эксплуатировали огромные участки земли, которые уже получили от налогоплательщиков, и жаждали большего. Хантингтон - Колтон:

Я делаю все возможное, чтобы правительство забрало 6 000 000 акров земли и предоставило R(ailroad) C(ompany) кредит на 15 000 000 долларов, но перспективы того, что они это сделают, не так радужны, как мне хотелось бы.

А потом Колтон - Крокер:

Крокер, как вы относитесь к идее построить, скажем, 20 или 40 миль дороги на восточной стороне перевала Сан-Бенито, чтобы мы могли получить все действительно хорошие земли на старом маршруте, и тогда, обеспечив это, не будет никакого противодействия со стороны жителей старой линии. Разве земля не заплатит за дорогу? Получите землю, а затем, в следующем Конгрессе, подайте заявку на принятие нашего законопроекта об изменении линии.

Хантингтон, которому было поручено использовать свои пакеты акций в качестве залога, чтобы занять миллионы долларов для простой покупки новых железных дорог, постоянно находился на грани отчаяния, пытаясь собрать деньги. Хантингтон - Колтон:

Я рад узнать, что вы занимаете деньги на железнодорожные цели в кредит железных дорог, так и должно быть.

Меньше чем через неделю Хантингтон снова написал Колтону:

Мистер Дженкинс, который несколько лет работал в банке "Блейк Бразерс", вернулся из Кал(ифорнии) несколько недель назад, и я думаю, что слышал от него через шестьдесят сторон. Он говорит, что ни у кого в Калифорнии нет денег, кроме железнодорожных магнатов; что они тратят свои деньги с таким безрассудством, с каким ни один человек не тратил деньги на личные расходы; и что далее они строят дорогу через страну, в которой сейчас нет и никогда не будет никакого бизнеса, и т. д., и т. п., и он очень сильно обидел нас здесь. Три крупных учреждения, которые мы получали деньги, отказали нам из-за этого.

Язвительно пренебрежительно отозвался о Лиланде Стэнфорде.

Хантингтон - Колтон:

Я видел С(танфорда) сегодня, значит, он еще не уехал. Мне сказали, что он нашел несколько очень красивых бриллиантов на выставке в Филадельфии и что Тиффани помещает их в оправу, а мистер Маклафлин сказал мне вчера, что купил лошадей на 40 000 долларов, или, скорее, что он купил лошадей, за которых согласился заплатить 40 000 долларов.

Сегодня мне сказали, что Гов (Стэнфорд) только что купил у Тиффани бриллиант, за который ему пришлось заплатить 80 000 долларов, так что вы будете рады узнать, что денег становится все больше.

А еще - неджентльменское издевательство над Дженни Стэнфорд. Хантингтон - Колтон:

Миссис С(танфорд), безусловно, сумела завоевать недоброжелательное отношение большинства женщин Кал(ифорнии), с которыми она вступала в контакт, и во многом из-за того, что ей приходится таскать свой Кар весом в 30 тонн от чаепития к чаепитию, а она никогда не берет ничего на себя,.

В конце концов, после апелляции в Верховный суд штата Эллен Колтон проиграла свою борьбу железнодорожным баронам и их адвокату. Тем не менее Хантингтон, которая постоянно жаловалась на нечистоплотность Стэнфорда, оставила этот бумажный след, представленный в качестве доказательства в публичном зале суда, который нанес больший ущерб, чем все, что говорил или писал Стэнфорд.

Надгробные речи Стэнфорда настаивают на том, чтобы называть поместье бывшего губернатора животноводческой фермой Пало-Альто.

Его загородное поместье площадью восемь тысяч акров стало не просто фермой. Был построен еще один грандиозный дом, не прекращались грандиозные ландшафтные работы, а для Лиланда-младшего была построена миниатюрная железная дорога. Появились обширные конюшни для сотен прекрасно выращенных лошадей. Около 150 мужчин и женщин были наняты в качестве персонала .

Стэнфорд был не первым магнатом из Сан-Франциско, который выделил огромную часть территории для благородного деревенского отдыха. Но, как было отмечено, "из всех сан-францисских сквайров самым благородным был Лиланд Стэнфорд". Стэнфорд был воплощением американского нувориша: "Новые миллионеры копировали благородную обстановку и ритм жизни, разделенный между городским домом, загородным поместьем и эксклюзивным спа", - отмечается в одном подробном исследовании того времени. "Выскочки из Сан-Франциско надели привычки английской знати - садоводство, сельские виды спорта и занимательно". Картина Томаса Хилла "Пало-Альто Весна" – это прекрасное представление этой среды. Игроки в крокет в нарядах от кутюр, огромные лужайки и даже малыши на ковре для диких кошек - все это было создано для того, чтобы говорить о замысле. Сам Стэнфорд одет в привычную формальную одежду: галстук Continental под воротником и сигара магнатского калибра, небрежно зажатая между передним и средним пальцами.

Хотя они могли быть республиканцами, и хотя Стэнфорд ранее осуждал олигархию Юга как неамериканскую, поскольку она играла роль феодальной знати, "новые миллионеры моделировали себя и представлялись как аристократы". В то время как старые жители Сан-Франциско были поражены. "Одной из тем обсуждения было дерзкое вторжение в Менло-Парк - термин, охватывающий всю эту часть округа", - писала светская львица и писательница Гертруда Атертон о богатом анклаве, прилегающем к Пало-Альто, где она выросла. Она называла свое окружение "древней аристократией", в отличие от начинающих миллионеров, таких как Джеймс Флад, который, как и Стэнфорд, начал свою трудовую жизнь в Калифорнии в качестве содержателя салуна, но позже нашел огромное богатство в Комсток-Лоуд. "В течение нескольких недель, - писала она, - на веранде обсуждался вопрос о том, стоит ли обращаться к Флудам, когда они переедут в дом. Однако по деловым соображениям, внушенным им мужьями, женщины все-таки позвонили".

Атертон вспоминала, что ее знакомых скандалила манера приезжих носить одежду на заказ за городом. Ссылаясь на Дженни Стэнфорд, она писала,

На "мисс Дженни" [было надето] кондитерское изделие из турквуазно-зеленой фланели, отделанное глубокими воланами из валансьенского кружева! Летом мы всегда носили самые простые тонкие платья - как правило, белый батист или муслин с поперечными полосками, - но я сомневаюсь, что своей показной простотой мы заставляли посвящаемых чувствовать себя не в своей тарелке. Полагаю, они уходили после этого чопорного и нервного звонка с приятным чувством превосходства, которое могут дать только многомиллионные состояния.

К 1881 году эти миллионы приходили не только из Калифорнии. Тарифы, сборы и расписание трансконтинентальных железных дорог затронули предприятия и частных лиц от одного конца страны до другого. И это принесло Стэнфорду не только проблемы, но и прибыль, причем не только из его родного штата.

Торговая палата штата Нью-Йорк, услышав от своих членов недовольство железнодорожным бизнесом и зная, что в Эмпайр-Стейт рассматривается вопрос о регулировании железных дорог, создала комитет для расследования ситуации. "Ни одно объединение людей не может быть в меньшей степени подвержено обвинениям в посягательстве на корыстные интересы или законные права собственности или капитала, чем Торговая палата большого торгового города", - отмечала газета New York Times в апреле 1881 года. "Ее цели практичны, и она имеет отношение к деловым вопросам в их реальном функционировании". В ответ на анкету палата получила от "Таймс" следующее назвал "необыкновенным письмом Лиланда Стэнфорда".

Регулирование любого типа, заявил железнодорожный барон, "на мой взгляд, стоит в одном ряду с принципами, отстаиваемыми коммунистами". Стэнфорд сравнил его с "агитатором Кирни". Палата, придя в ужас, заключила по поводу заявления Стэнфорда: "Оно отличается смелостью в отстаивании железнодорожных требований и возвышенным презрением к решениям наших судов". Следственный комитет палаты установил, что Стэнфорд "отрицает, что железные дороги являются общественными магистралями и перевозчиками общего пользования, получающими свое существование от государства, и утверждает, что они не несут никаких обязанностей перед обществом, кроме тех, что несут торговцы, фермеры или рабочие". Палата установила, что Стэнфорд "отрицает существование дискриминации на дорогах, с которыми он связан, но в принципе оправдывает ее". Более того, заявила палата, президент железной дороги "по существу признает, что железнодорожные компании вносят большие суммы для контроля и утверждает, что это не лучше и не хуже, чем когда то же самое делают частные лица". Наконец, порицая государственный орган по делам бизнеса, "он утверждает, что полив акций - это дело, которое касается только отдельных владельцев и в котором общество не имеет интереса".

После точечного опровержения утверждений Стэнфорда палата привела судебные документы, свидетельства Конгресса и финансовые показатели и заявила: "Коррупция наших выборов и законодательства великими корпорациями - одна из самых опасных и достойных сожаления черт современного общества". Один из представителей палаты назвал железнодорожных магнатов "вампирами". Газета "Таймс" осудила железные дороги за "безжалостную дань, взимаемую с промышленности страны для их обогащения".

Поскольку у группы Стэнфорда не было прямого бизнеса в родном штате президента железной дороги, реальная работа по противостоянию обвинениям оставалась в Калифорнии. Но поскольку многие жители Золотого штата были сыты по горло неудачными попытками установить над железной дорогой не просто надзирателя, а надзирателя с резцами, регулирование стало главной целью призыва к съезду для пересмотра конституции штата. Стэнфорд усмехнулся. "Предоставить в свободное пользование дороги R - это дешевый способ купить голоса, и у большинства членов конвенции нет никаких угрызений совести, чтобы удержать их от этого.

Съезд создал Калифорнийскую железнодорожную комиссию из трех человек, и на следующий год избиратели Калифорнии утвердили ее. Стэнфорду пришлось углубиться в борьбу с новым антагонистом, и он углубился.

"Первой линией обороны железной дороги был контроль над железнодорожной комиссией", - заметил один калифорнийский ученый. Соответственно, комиссия находила мало недостатков в работе железной дороги и публиковала скупые отчеты, уверяя скептически настроенную прессу и общественность, что все просто замечательно. Члены комиссии выпускали "заявления, которые звучали так, как будто они исходили непосредственно из юридического отдела Southern Pacific".

Законодательное собрание, разгневанное бездействием комиссии, провело расследование и признало всех трех членов комиссии виновными в халатности, двух - в сговоре, а одного - в откровенном взяточничестве. Один из членов комиссии - Джордж Стоунман, который впоследствии станет губернатором и сыграет еще одну важную, хотя и короткую роль в истории Стэнфорда, - пренебрег своими обязанностями и вместо этого "посвятил большую часть времени управлению своим ранчо вблизи Лос-Анджелеса". Другой, Джозеф Коун, "сделал большое приобретение к своему богатству, которое уже было большим, когда он был избран комиссаром железной дороги, и ваш комитет считает, что такое приобретение богатства было в значительной степени связано с необычными и необычными возможностями, предоставленными владельцами железной дороги". На самом деле это был тот самый Джозеф Коун, который участвовал в отмывании недвижимости.

Следственный комитет законодательного собрания установил, что он "при покупке тридцати четырех тысяч акров земли за двадцать девять тысяч долларов стал привилегированным покупателем и получил от железнодорожной компании льготы, в которых было отказано другим претендентам на часть участка". Более того, затем он развернулся и продал землю казначею Southern Pacific Николасу Смиту еще за 100 000 долларов, что, по словам следователей, "дает основание подозревать, что в сделке купли-продажи было заложено больше, чем кажется на первый взгляд". Именно эта земля в итоге оказалась в руках Лиланда Стэнфорда. Расследование показало, что Коун боролся с предложенным снижением пассажирских тарифов "с помощью личных уговоров губернатора Стэнфорда". Комитет также пришел к выводу, что Коун "жертвовал интересами штата через личную дружбу с губернатором Стэнфордом, а взамен получал услуги". Что касается третьего железнодорожного комиссара, обедневшего молодого юриста по имени Чарльз Бирстехер, то, как показало расследование, "он был без средств во время своего избрания, и его внезапное приобретение богатства во время работы комиссаром не имело адекватного объяснения". Его поведение, - говорится в заключительном отчете, - "не допускает иного объяснения, кроме того, что он был подкуплен".

Коррумпированная Железнодорожная комиссия не выполнила законное предписание обязать компанию Стэнфорда установить единую систему учета. В результате чего имеющиеся книги стали "непонятными" для всех, кроме самой железнодорожной компании - ситуация, которая вскоре возникнет вновь в еще более ужасных условиях.

До сих пор Дженни Стэнфорд вела себя тихо, хотя и несколько показно, перенося презрение со стороны более состоявшихся людей из Сан-Франциско с тем же стоицизмом, что и перед лицом клеветы более двух десятилетий назад, когда она три года ждала в Олбани, пока ее муж полагался сначала на своих братьев, а затем на трех своих партнеров в начале своей калифорнийской жизни. Но Лиланд сделал все, что посчитал нужным, чтобы компенсировать ее: сначала имуществом и вечеринками, а затем осыпал ее драгоценностями. Зрелище драгоценных камней Дженни, с некоторой насмешкой отмеченное Хантингтоном, привлекло к себе немало внимания, и, как и в случае с деловым партнером ее мужа, не все оно было очень приятным. "Миссис Стэнфорд была очень крупной женщиной", - писала одна светская дама того времени. "Не особенно утонченная и довольно небрежная в своей грамматике, но она носила великолепные драгоценности - изумруды и бриллианты!"

Помимо драгоценных камней, которые когда-то принадлежали императрице Жозефине, первой жене Наполеона, "миссис Лиланд Стэнфорд купила набор красивейших опалов в окружении бриллиантов, принадлежавших бывшей императрице Евгении", - отмечала нью-йоркская газета Sun. Вряд ли это было исключением. "Королева Изабелла II, сердечная и, видимо, не совсем умная нимфоманка, которая была свергнутая с испанского престола в 1868 году, продала Tiffany's драгоценности на сумму более 1 600 000 долларов, которые испанские Бурбоны хранили в течение ста пятидесяти лет. Большая часть драгоценностей Изабеллы стала собственностью миссис Лиланд Стэнфорд", - отмечается в истории Tiffany & Co. "Если Америка в целом владела большим количеством бриллиантов, чем все европейские дворы, то три женщины - миссис Джон Джейкоб Астор, миссис Кларенс Маккей и миссис Лиланд Стэнфорд - владели, как говорят, большим количеством драгоценностей, чем любая из коронованных особ, за исключением Виктории и царицы России".

Разумеется, поездки в такие места, как Tiffany & Co. в Нью-Йорке, осуществлялись на поезде, и хотя вагоны представительского класса предназначались для Стэнфорда, они также должны были быть доступны его партнерам. В 1882 году Дженни без лишнего шума заказала на сайте исключительно частный "Автомобиль Стэнфорда". Это был роскошный вагон со сверхтяжелыми стальными рельсами вдоль дна, чтобы обеспечить особенно плавный ход. Интерьер был отделан бархатом и палисандром ручной работы, покрыт тяжелыми коврами и обставлен мебелью из голубого мятого плюша. Окна из пластинчатого стекла окружали гостиную, "обеспечивая прекрасный обзор, благодаря которому мистер Стэнфорд мог провести тщательный осмотр, не выходя из вагона". Рядом с прихожей стоял пятиоктавный орган, который спускался в столовую, где обивка была кожаной. За вагоном был закреплен штатный повар, который отвечал за снабжение вагона всем необходимым - от замороженных устриц до свежих продуктов и печенья квадратной формы и толщиной в полдюйма. Дженни Стэнфорд заказала их в коробках по пятьсот штук.

В довершение всего Стэнфорды стали проводить много времени, путешествуя по самым модным и дорогим уголкам Западной Европы. Одной из главных причин этого стало ухудшение их здоровья: и Лиланд, и Дженни поддались праздности, гурманству и сибаритскому образу жизни, который они считали определением успеха. В конце XIX века к ним относились европейские курорты.

Вскоре после завершения строительства трансконтинентальной железной дороги и Лиланд, и Дженни Стэнфорд начали жаловаться на ряд болезней, которые мучили их до конца дней. Не всегда можно точно определить, что именно беспокоило супругов - иногда диагноз сводился к "испарениям", которые так часто винили в недугах, беспокоивших врачей той эпохи. Сегодня, хотя бы по имеющимся фотографиям, очевидно, что Лиланд и Дженни значительно прибавили в весе по мере старения и процветания, и во многих случаях их многочисленные врачи неоднократно советовали им меньше есть и избегать вялости, регулярно совершая бодрые прогулки. Лиланд первым столкнулся с серьезными проблемами со здоровьем. В 1870-х годах он иногда месяцами был прикован к постели, принимая постоянно меняющиеся лекарства, которые, казалось, не приносили никакой пользы. Подозрительные объяснения давались, рецепты принимались, а затем отменялись, когда улучшения не наступали.

Одной из особенно привлекательных медицинских мод того времени было "принятие вод". Американские врачи для праздных богачей позолоченного века часто рекомендовали это, и их пациенты так же часто с радостью соглашались. Большое количество великих европейских курортов XIX века находилось в Германии и называлось там kurort. Лиланд Стэнфорд, а затем и Дженни начали посещать эти лечебные курорты в 1870-х годах. Вскоре они нашли в этих местах гораздо больше привлекательного, чем простое купание в горячих минеральных бассейнах и здоровая пища, чем бифштекс, картофель и торт.

"Будучи далеко не только оздоровительными, грандиозные курорты в период своего расцвета были эквивалентом современных курортов для гольфа и тенниса, конференц-центров, деловых выездов, политических саммитов, показов мод, тематических парков и сексуальных уединений - и все это в одном месте", - говорится в современной истории грандиозных европейских курортов. Они были отмечены столь же грандиозными отелями с эффектными вестибюлями, широкими коридорами и великолепными сьютами.

Дворецкие, горничные, повара и многие другие обслуживали посетителей днем и ночью. Позолоченные обеденные залы были заполнены представителями угасающей аристократии и поднимающимися капиталистами, которые стремились обменять свои ценности на ценности других. Стэнфорды, разумеется, привезли с собой огромный запас богатства, политической власти и легендарных американских архетипов. Какой бы хладнокровностью они ни отличались у себя дома или за границей, они были Стэнфордами, верховными лордами новой индустриальной эпохи. Лиланд и Дженни особенно любили баварский курорт Бад-Киссинген - роскошный курорт, который привлекал не только королевских особ, но и государственных деятелей, таких как Отто фон Бисмарк. Они, вместе или по отдельности, проводили месяцы на курорте. В одном из редких оставшихся писем Лиланда к Дженни, в котором прослеживаются хоть какие-то эмоции, он пишет из Киссингена, что, когда он ненадолго остался один в Париже, ему было "невыразимо одиноко".

В большинстве случаев один из родителей отправлялся на воды, а другой путешествовал или оставался дома с Лиландом-младшим. Мальчик, по общему мнению, был очень развитым подростком, когда закончились 1870-е и начались 1880-е годы. "Я слышал, что мой пес Тутс развил склонность к бродяжничеству в Калифорнии под опекой других моих собак", - писал он домой в последний год своей жизни, заставляя задуматься: какой пятнадцатилетний американский мальчик когда-либо писал в таком духе?

Его родители, решив воспитать своего единственного сына как отпрыска дворянства XIX века, а не отпрыска бармена и продавщицы, одевали любимое чадо в бархатные костюмы и, пока не вмешался дядя, позволяли ему отращивать локоны, чем-то напоминающие "Голубого мальчика" Томаса Гейнсборо. По словам его воспитателя, который с нежностью вспоминал, что "когда она болела, он скорее принимал роль дочери, чем сына".

Было само собой разумеющимся, что Лиланд-младший рано или поздно отправится в большое турне вместе с Па-па и Ма-ма. Он много путешествовал вместе с родителями, свитой слуг и воспитателем. Он научился свободно говорить по-французски и неплохо знал немецкий. Ребенок рос, имея все, что только можно пожелать, поэтому он начал коллекционировать вещи: антиквариат, предметы искусства - и еще мальчиком сосновые шишки в том числе. Особняк на Ноб-Хилл с его десятками комнат, заполненных артефактами, также начал заполняться подростковыми накоплениями Лиланда-младшего. Многое из того, что он рисовал, писал и собирал, явно свидетельствует об одаренности ребенка.

Его воспитание не было таким, какое большинство людей той эпохи назвали бы нормальным. Когда ему было всего девять лет, он устроил рождественскую вечеринку с живым оркестром. Около 150 гостей в шелках и атласах прибыли в каретах. В качестве призов на вечеринке были золотые кольца. В двенадцать лет родители подарили ему золотые часы и цепочку, которые он хранил в жилетном кармане. Несмотря на подобные поблажки, мальчик слыл милым, воспитанным и преданным матери и отцу. Лиланд-старший открыто готовил своего сына к тому, чтобы тот последовал за ним и стал титаном индустрии. Когда в начале 1883 года Лиланд-старший снова заболел и вернулся в Европу для очередного посещения курортов, мать и отец решили воспользоваться ситуацией и взять Лиланда-младшего в последнее гранд-турне, прежде чем принять его в Гарвард, где он должен был начать обучение в шестнадцать лет.

Маленькая семья покинула Соединенные Штаты через дюжину дней после того, как Лиланду-младшему исполнилось пятнадцать, начав длительное путешествие по Западной Европе. Хотя и мать, и отец были больны на протяжении всего этого времени, нет никаких признаков того, что у подростка до самого конца не было никаких проблем со здоровьем. Они совершили роскошное путешествие по Англии, Германии, Австрии, Франции и Италии и отправились в экзотический для того времени Константинополь. Вскоре после этого пятнадцатилетний подросток почувствовал себя нехорошо. Когда они вернулись в Италию через Грецию, стало ясно, что мальчик серьезно болен. "Мы приехали сюда из Рима с нашим дорогим мальчиком, который очень болен", - писала Дженни из Флоренции друзьям на родину в феврале 1884 года. "Он жаловался, пока мы были в Афинах и в Неаполе; он был настолько болен, что пролежал в постели несколько дней". Они остановились во флорентийском городе.

Пришлось везти его в салоне автомобиля, где стояла кровать. В отеле меня встретил врач, который сразу же занялся им, а через два дня констатировал легкую форму брюшного тифа. Мы находимся здесь уже пять дней, и Лиланд почти достиг высшей точки. Доктор считает, что даже при самых благоприятных обстоятельствах он пробудет в заключении четыре недели.

Выражая глубокую тревогу и страдания матери, Дженни писала: "Я обращалась за утешением к Подателю добра и зла, и моя вера росла, и теперь я снова обращаюсь к Нему с мольбами спасти для меня моего дорогого мальчика".

Тогда "лихорадка, тлевшая в нем, вырвалась наружу во всей своей злокачественности". Известные врачи из Рима и Парижа были вызваны к постели мальчика в отеле, где он лежал, обезумев от тифа. Один из врачей потребовал, чтобы мальчика обмотали льдом с ног до головы, что усугубило страдания подростка.

Все было напрасно. В 7:30 утра 13 марта 1884 года, за два месяца до того, как ему должно было исполниться шестнадцать лет, Лиланд Стэнфорд-младший умер, а его родители могли только наблюдать за происходящим. В тот день Стэнфорд-старший написал Хантингтону: "Наш мальчик после болезни, длившейся несколько недель, покинул нас сегодня утром, чтобы отправиться в лучший мир". Марк Твен, писавший впоследствии из Сан-Франциско, отметил в неопубликованном письме, что Стэнфорд "сразу же потерял всякий интерес к жизни". Личный секретарь Дженни написал много лет спустя, что "мистер Стэнфорд полностью сломался, миссис Стэнфорд опасалась за его рассудок и жизнь". Стэнфорд "погрузился в бессознательное состояние, человек с разбитым сердцем. Его жизнь была в отчаянии". Шесть лет спустя, в необычайно пронзительном письме с соболезнованиями тому, кто потерял и сына, и дочь, Стэнфорд написал: "С уходом детей надежды и амбиции нашей жизни в значительной степени угасают, а их места никогда не занимают".

Казалось бы, бесконечное шествие Лиланда и Дженни Стэнфорд домой с телом их мальчика приобрело театральный аспект. "Даже по викторианским стандартам, - отмечается в экспозиции музея Стэнфордского университета, - траур Стэнфордов был ошеломляющим по своей публичной демонстрации": Тело Лиланда-младшего было доставлено на родину в серии похоронных процессий, которые длились восемь месяцев, и покоилось в Париже, Нью-Йорке и, наконец, в Сан-Франциско".

Поминки проходили в церкви, которая тогда называлась Grace Church, и безработная молодая женщина по имени Берта Бернер взяла своего брата и больную мать на службу. "Когда мы добрались до дома, моя мама сказала, что никогда раньше не видела такого печального лица, как у миссис Стэнфорд. Говорят, что глаза ее слезились, и она, конечно, не могла ими читать или писать", - писала Бернер в своих воспоминаниях почти пятьдесят лет спустя. Тем же днем предприимчивая женщина, которой было еще двадцать с небольшим, написала Дженни, что ищет работу и думает, что сможет ей помочь. Через несколько дней ее наняли, и, "искренне культивируя жизнерадостность в попытке развеять ее печаль", Бернер оказалась личным. Она была конфиденциальным секретарем до того дня, когда двадцать лет спустя, ворвавшись в номер миссис Стэнфорд в гавайском отеле, обнаружила ее корчащейся от боли и умирающей от яда.

Когда Стэнфорды вернулись в район залива, все еще оплакивая смерть Лиланда-младшего, Дженни пыталась с помощью спиритических сеансов поговорить с умершим сыном - ритуал, презираемый ее мужем, но нередкий в их время. Оба они выросли в сгоревшем районе вокруг Олбани, и было вполне понятно, что оба они были приверженцами распространенных суеверий того времени. Тем не менее, чтобы избежать насмешек, Дженни вскоре научилась маскировать то, что даже ее секретарша называла "жалкими" попытками связаться с маленьким Лиланд. С первым из многих тщательно продуманных захоронений. После рождения ребенка супруги демонстрировали стоическое общественное спокойствие, по понятным причинам потерянные в горе, которое не давало ни передышки, ни возможности исправить ситуацию.

Однако им предстояло найти утешение в окончательном кенотафе, который будет иметь глобальные последствия непостижимого масштаба.

14. Изобретательно придуманные устройства

По многим показателям Лиланд Стэнфорд, много потерявший и выигравший в жизни, достиг своего апогея в тот день в 1884 году, когда он, его жена и сын поселились в отеле "Бристоль" во Флоренции, Италия. Он был главой одного из самых известных предприятий в мире, он был сказочно богат, он был одним из самых влиятельных людей в стране, стремительно набирающей обороты и становящейся самой могущественной нацией на Земле. Он жил не просто масштабно, а по-олимпийски. Когда носильщики погрузили саквояж Лиланда Стэнфорда в поезд вместе с гробом его сына, и он с женой покинул Италию, чтобы отправиться в нелегкий путь домой, он был разбитым человеком, столкнувшимся с непреодолимым чувством, что у него вдруг не осталось абсолютно ничего, что представляло бы реальную ценность.

Жизнь уже не раз пыталась сломить его. В ранние годы Стэнфорда ничто не позволяло предположить, что он сможет выдержать эти испытания, но он их выдержал и каким-то образом не просто преодолел, а нашел средства, чтобы превзойти свои потери.

Масштабное технологическое предприятие, в создании которого он принимал участие, не замедлит себя ждать ни для него, ни для кого-либо другого, только потому, что умер ребенок. Стэнфорд все еще оставался президентом своей железнодорожной компании и был связан с ее многощупальцевыми путами. А поскольку он был ключевым предпринимателем в железнодорожном комбинате, вскоре ему предстояло столкнуться с новой мощной угрозой, исходящей не от кого иного, как от той силы, которая породила саму кросс-континентальную железную дорогу: правительства Соединенных Штатов Америки.

Это эпическое противостояние определит саму суть позора Стэнфорда, как бы сильно оно его ни озадачивало. Лиланд Стэнфорд, как и многие до и после него, так и не смог до конца понять, что слава, богатство и сила часто наталкиваются на ответственность, иногда проявляющуюся раньше, иногда позже.

Такому человеку, как Стэнфорд, всегда было к чему стремиться, за что ухватиться и что накопить. Тогда, как и для многих до сих пор, "самой желанной целью было членство в Сенате Соединенных Штатов", - заметил историк того времени. "Пять миллионеров из Сан-Франциско достигли этой высокой должности". Стэнфорд, опять же, был первым среди них.

До принятия Семнадцатой поправки в 1913 году сенаторов США выбирали легислатуры штатов, и в 1885 году Стэнфорд все еще имел возможность влиять на сенатора в Сакраменто. Но он не смог заручиться поддержкой своих партнеров, и это привело к унизительному падению всего пять лет спустя. В очередной раз не ожидая этого, он просто воспринял назначение в Сенат как возможность. В этот раз в Вашингтоне, округ Колумбия. В нем была еще одна конюшня с прекрасными лошадьми, которых слуги использовали для доставки Стэнфорда в его элегантной карете на Капитолийский холм, по крайней мере, когда он был в городе и чувствовал себя достаточно хорошо для ведения дел. В остальное время его не слишком выдающаяся служба была отмечена частыми и длительными отлучками, поскольку Стэнфорд часто бывал в Европе, принимая воды в Бад-Киссингене. Что касается его обязанностей в Сенате, то "Стэнфорд находил их "утомительными".

Он попытался провести несколько законопроектов, но в целом потерпел неудачу. Как и в случае со многими другими сенаторами США, его сторонники вскользь говорили о том, что он будет баллотироваться в президенты - некоторые утверждали, что за этими слухами стоит Дженни, - но из этого ничего не вышло. Одним из важнейших законодательных актов, пробудивших его угасающую энергию, стал эпохальный Закон о межгосударственной торговле, который наделил Конгресс, помимо прочих полномочий, правом регулировать железнодорожные тарифы. Закон требовал "разумных и справедливых" тарифов и запрещал предоставлять особые льготы пользователям с большим объемом перевозок и повышать тарифы на короткие рейсы. В соответствии с этим законом была создана Комиссия по межштатной торговле, которая стала первым независимым федеральным регулирующим органом. Она стала образцом для других, таких как Федеральная торговая комиссия, Комиссия по ценным бумагам и биржам и Комиссия по безопасности потребительских товаров. Несмотря на яростное сопротивление Стэнфорда, Законопроект был принят и стал законом в 1887 году. Это был неудачный год для него.

Чуть раньше произошло, казалось бы, незначительное судебное дело, которое избежало большой исторической известности. Сан-Матео - округ, расположенный к югу от города и округа Сан-Франциско, начислил компании Southern Pacific налоги на недвижимость, которые железная дорога отказалась платить, утверждая, в частности, что положения конституции штата о налогах нарушают права, закрепленные в Конституции США. Дело дошло до суда. Округ победил железную дорогу, и Southern Pacific было приказано выплатить чуть более 14 000 долларов. "В сговоре с некоторыми чиновниками округа Сан-Матео они платили или делали вид, что платят налоги, причитающиеся этому округу", - отметил историк, который провел тщательное изучение дела.

Тем не менее адвокаты железнодорожников обжаловали это решение вплоть до Верховного суда США, где заседал помощник судьи Стивен Филд. Своей работой он был во многом обязан своему другу Лиланду Стэнфорду, который, будучи губернатором, способствовал назначению Филда на высокую скамью, где он уже писал заключения в пользу железных дорог.

Вскоре после судебного разбирательства в Сан-Матео "Саузерн Пасифик" вела еще одно аналогичное дело. Следующий округ к югу, Санта-Клара, в котором, кстати, до сих пор находятся Пало-Альто и Стэнфордский университет, ввел налог на железную дорогу не только за землю, но и за заборы вдоль путей. Это дело тоже дошло до Верховного суда. Во время рассмотрения этого дела судья Филд был гостем на пиру, устроенном Стэнфордом в одном из элитных ресторанов Вашингтона, что вызвало резкую критику в газетах Сан-Франциско.

Это лишь подчеркнуло прежние, куда более сильные опасения по поводу Филда и его уютных отношений с железнодорожными корпорациями в целом и Лиландом Стэнфордом в частности. За несколько лет до этого, вынося решение по скандалу с Crédit Mobilier компании Union Pacific, Филд "отчаянно хотел написать мнение", которое бы благоприятствовало железной дороге, отметил один из поздних биографов судьи. В том случае председатель Верховного суда Моррисон Уэйт, который нередко конфликтовал с Филдом, не позволил ему написать решение. Вместо этого, сказал Уэйт своему коллеге, он поручит это "кому-нибудь, кто не будет известен как личный друг сторон, представляющих интересы железной дороги". Затем главный судья добавил с дипломатическим укором: "Нет сомнений в ваших близких личных отношениях с менеджерами Central Pacific, и, естественно, вы, как никто другой в суде, понимаете, насколько обширна важность той большой работы, которая была проделана".

В последующих делах Сан-Матео и Санта-Клары суд вынес неоднозначное решение, присудив округам часть налоговых поступлений от железной дороги, но не за заборы. Филд, освободившись от ограничений верховного судьи, вскоре получит возможность оказать гораздо более значительную услугу своему другу и спонсору, Леланду Стэнфорду из Центральной и Южной Тихоокеанской железных дорог.

Находясь в состоянии постоянной войны с общественностью, прессой и правительством, Лиланд Стэнфорд, Коллис Хантингтон и Чарльз Крокер в середине 1880-х годов решили отказаться от притворства, что Central Pacific и Southern Pacifi c были двумя разными железнодорожными компаниями, тем самым снимая часть противоречий. Southern Pacific стала холдинговой компанией и взяла в социальную аренду то, что осталось от старой Central Pacific. Вместо того чтобы подавать документы на регистрацию в проблемной Калифорнии, где железнодорожники делали деньги буквально кулаками, они зарегистрировали Southern Pacific в Кентукки, где не было рельсов, но "налогообложение было практически номинальным". Позднее Стэнфорд скажет, что это было сделано для того, чтобы "мы могли арендовать все дороги в стране".

В то время как ненасытная жажда Стэнфорда к приобретениям и империи не ослабевала, правительство США все чаще замечало, что калифорнийские законодатели мало что предпринимают в ответ на непрекращающийся барабанный бой прессы и общественности о том, что новые промышленные бароны грабят их. В марте 1887 года Конгресс начал действовать. Федеральное правительство, не на шутку обеспокоенное тем, что его могут обмануть при выдаче огромных кредитов железным дорогам, начало масштабное расследование того, что произошло с народными деньгами. Он создал Тихоокеанскую железнодорожную комиссию, приняв "Акт, уполномочивающий расследовать книги, счета и методы работы железных дорог, получивших помощь из Соединенных Штатов и для других целей".

Затем последовали месяцы масштабного и всестороннего расследования бизнеса обоих концов трансконтинентальной железной дороги, начиная с группы Стэнфорда.

Стэнфорд телеграфировал Хантингтону новости и несколько советов по жесткой стратегии: "Конгресс, распорядившийся провести расследование по вопросу о равноправии между правительством и R.R. Cos, должен довольствоваться этим. Доказательства очевидны и не могут быть опровергнуты, что вместо того, чтобы компании были чем-то обязаны правительству, правительство по справедливости в значительной степени задолжало компаниям. Я считаю, что мы должны занять эту позицию и отказаться от любых предложений о будущем.

В апреле 1887 года комиссия PRC из трех человек с щедрым бюджетом провела первое слушание, на котором были заслушаны показания 252 свидетелей со всего побережья в ходе расследования, продолжавшегося до конца года. Стэнфорд, Хантингтон и Крокер, не говоря уже о многих их высокопоставленных помощниках и членах семей, мало что сделали, чтобы снять с себя подозрения, вместо этого устроив шоу, напоминающее бандитскую шайку, столь откровенно самодовольную в своей уверенности, что они замели следы и останутся неприкосновенными. Если до этого момента искусное уклонение от ответственности не убеждало здравомыслящего человека в том, что имело место большое преступление против американского народа, то показания, данные в ходе межстранового расследования КНР, источали непреодолимую вонь скандала.

Первым свидетелем комиссии стал Коллис Хантингтон. "Я приехал в Вашингтон, чтобы получить помощь от правительства, и она была получена", - свидетельствовал он в Нью-Йорке о законе 1862 года, который предоставил полномочия и начальное финансирование трансконтинентальной железной дороги, на строительство которой не хватило частных компаний

"Это, - презрительно добавил Хантингтон, - то, что мы предполагали, будет некоторой помощью. Как оказалось, это не принесло компании особой пользы", как будто 27 миллионов долларов, выделенных налогоплательщиками в 1862 году, были пустяком.

Члены комиссии, пораженные огромными суммами, потраченными холдинговыми компаниями железной дороги на "юридические расходы", спросили Хантингтона, действительно ли большая часть этих денег была потрачена на подкуп правительственных чиновников. Сначала тонко переведя подозрения на своего партнера и конкурента, он сказал: "Губернатор Стэнфорд занимался этими вопросами в Калифорнии, а я - здесь. Они [судебные издержки] всегда были слишком велики, думал я". Но, заметил Хантингтон, лично он никогда никого не подкупал, и был уверен, что его главный лоббист, адвокат и, кстати, друг детства Ричард Франшот тоже никогда не подкупал. Но как быть с такими суммами, как 63 678,13 долларов, потраченными только в 1872 году, и ежегодными суммами, намного превышающими те, что были потрачены в последующие годы? Хантингтон сказал, что ничего об этом не знал. Он просто раз за разом отдавал деньги Франшоту и никогда не задавал вопросов.

Были ли у него расписки или он помнил, что купил на эти деньги? Нет, - ответил Хантингтон, известный своей требовательностью торговец, который мог вспомнить, сколько стоил завтрак, когда он впервые приехал в Сан-Франциско почти полвека назад. Он никогда не просил чеков. Неужели он не получал их на все случаи жизни, например, когда покупал железо и сталь для рельсов? "Нет, конечно. Я всегда просил их принести и очень внимательно изучил его", - беспечно ответил он. "Как вы отличаете свой способ покупки рельсов от способа общения с вашим поверенным?" - спросила комиссия. "Я не могу этого объяснить", - вот и все, что ответил обычно словоохотливый Хантингтон. Может быть, они могли бы поговорить с Ричардом Франшо? К сожалению, нет. Франшо был мертв. Как и человек, который последовал за ним на должность лоббиста.

Разве все расходы не были бы занесены в бухгалтерские книги Хантингтона? "Бухгалтерский учет для меня сродни греческому, и я никогда его не выучу", - ответил он, вернувшись. Сто лет спустя в стенограмме Хантингтона можно почти почувствовать улыбку. "Я всегда был похож на голландца, который не вел книг, но говорил, что знает, сколько должен и чем расплатиться. Вот и все, что я когда-либо вел", - свидетельствовал он. "Я никогда не заглядываю внутрь в бухгалтерскую книгу, если я могу помочь, а я почти всегда могу. Мистер Хопкинс был отличным человеком для таких дел; он был хорошим бухгалтером и юристом". А что же Марк Хопкинс, сможет ли он объяснить? К сожалению, по свидетельству Хантингтона, Хопкинс тоже умер.

Когда летом 1887 года члены комиссии прибыли в Сан-Франциско, закончив первый раунд дачи показаний на Среднем Западе по поводу "Юнион Пасифик", главным свидетелем стал Лиланд Стэнфорд. Он поднял кулаки и выпятил подбородок, заявив, что Central Pacific зарегистрирована в соответствии с законами Калифорнии и федеральное правительство не имеет над ней юрисдикции, но он согласится сотрудничать, несмотря ни на что. Затем, следуя своему собственному совету Хантингтону, он заявил, что американские налогоплательщики должны ему, а не наоборот, утверждая, что он и его партнеры потеряли около 63 миллионов долларов из-за вмешательства Вашингтона.

Покончив со стэнфордианской шумихой, комиссия приступила к делу. То, что выяснилось в течение следующих нескольких дней, было просто поразительным. Хотя некоторые из книг старой холдинговой компании Central Pacific и новой Southern Pacific были доступны, серьезных финансовых данных, которые требовались Конгрессу, а именно: сколько стоило строительство трансконтинентальной железной дороги и какова была прибыль "большой четверки", - в них не было. Эти цифры содержались в бухгалтерских книгах печально известной компании Contract and Finance Company. Когда Лиланда Стэнфорда, президента Южной Тихоокеанской железной дороги, которая к тому времени обогнала Union Pacific и большинство других возможных конкурентов и контролировала большую часть железнодорожных перевозок между континентами в США, попросили предоставить эту отчетность, он узнал важную новость: не только договор с Contract and Finance Company отсутствовал, но и финансирование. Все жизненно важные документы исчезли. Железнодорожные чиновники, похоже, не знали, как и где это сделать.

По словам железнодорожников, Марка Хопкинса видели последним, у кого были двенадцать-пятнадцать огромных книг толщиной два-три дюйма в матерчатых обложках, хранившихся в большом хранилище. Кто-то видел, как он упаковывал их в коробки. Они предполагали, что бухгалтерские книги собираются перевезти из старой штаб-квартиры железной дороги в Сакраменто в новую, в Сан-Франциско. Чарльз Крокер полагал, что Хопкинс уничтожил их, решив, что они не нужны. А Хопкинс, конечно же, остался мертв.

Стэнфорд невозмутимо сообщил, что один из его приспешников "сказал мне вчера или позавчера, я полагаю".

Недоверчивый член комиссии спросил: "Разве он не сказал вам, что его [контракта] не было до того, как возникло это дело?"

"Нет, сэр; я предполагал, что контракт будет найден в архивах компании. У меня не было причин думать иначе. По-моему, я никогда не слышал, чтобы эта тема поднималась раньше".

Комиссия выполнила домашнее задание и знала, что возможность пропажи книг и контрактов упоминалась во время неудачных судебных разбирательств с участием Сэмюэля Брэннана и Альфреда Коэна: "Вы знаете, что они пропали еще в 1876 году?"

"Нет; я ничего не помню об этом. Если я и знал об этом в то время, то уже забыл".

"Вас не допрашивал в качестве свидетеля мистер Коэн?" "Да, сэр".

"И разве вы не заявили в своих показаниях, что контракт пропал?"

"Возможно, что да, но если так, то я забыл об этом".

Видел ли Стэнфорд эти книги? Читая по тому же сценарию, что и Хантингтон, Стэнфорд, президент компании, которая была одной из самых крупных и влиятельных в стране, ответил: "Я не знаю, что я когда-либо просматривал книги с тех пор, как началась история дороги".

Исчезла не только критическая бухгалтерия "Контракт и финансы". Исчезли и все документы - например, договор с неоднозначной компанией, которая предшествовала Contract and Finance, Charles Crocker and Co. "Они исчезли", - просто сказал Стэнфорд. Явно расстроенный, член комиссии заявил, что, похоже, Стэнфорд и его сообщники "слили" бизнес, добавив позже, что "в Сан-Франциско и во всем штате, и я могу сказать, что во всех Соединенных Штатах, этот контракт и все книги и бумаги компании Contract and Finance Company, а также бумаги железнодорожной компании, связанные с компанией Contract and Finance Company, пропали и не могут быть использованы".

Следователи намеревались выяснить, что случилось с книгами, и поэтому позвонили нескольким другим руководителям железной дороги, в частности Э. Х. Миллеру, члену совета директоров Southern Pacific и главному хранителю записей. Миллер, следует добавить, был тем самым начальником, которого арестовали вместе со Стэнфордом за несколько лет до этого. "Я ничего не помню об этом", - заявил он.

Личный секретарь Стэнфорда был вызван для дачи показаний по этому вопросу. Он сказал, что последним, кого он видел с книгами, был Хопкинс, а Хопкинс, разумеется, хранил полное молчание в своем монолитном мраморном мавзолее. Сам Стэнфорд давал подробные показания в течение семи дней, занося в протокол тома многословных заявлений, часто намекая на то, что, несмотря на великолепие своих достижений, он был жертвой: "Кажется, что все это дело носит характер инквизиции".

Во время одного из менее спорных моментов слушаний один из членов комиссии попросил Стэнфорда назвать государственные должности, которые он занимал. Он ответил, что был мировым судьей и губернатором Калифорнии, добавив простецкую фразу: "Насколько я могу судить, из меня получился неплохой мировой судья".

"Какие еще оферы вы когда-либо заполняли?" "Никаких других".

"Разве вы не сенатор Соединенных Штатов?" "О, да; я об этом не подумал".

После такого поразительного ответа показания железнодорожников порой приобретали привкус карнавала. Например, один из адвокатов Стэнфорда настаивал на том, чтобы иметь возможность перевернуть ситуацию и вызвать члена комиссии для дачи показаний на его собственном слушании. Возмущенный столь необычным требованием, председатель огрызнулся: "Я считаю это крайне не тивным".

Временами комиссия пользовалась случаем, чтобы осветить некоторые из темных искусств, с помощью которых Стэнфорд и компания выжимали прибыль почти из каждого предприятия. Например, в 1877 году компания "Саузерн Пасифик" проигнорировала федеральные правила и построила железнодорожную эстакаду через реку Колорадо в Аризоне, чтобы соединить железную дорогу с ее призовой конечной точкой в Лос-Анджелесе. Цель заключалась в том, чтобы разрушить планы конкурента Тома Скотта по прокладке южного маршрута через весь континент и в то же время отвести железнодорожные пути от Union Pacific к востоку от Промонтори Саммит. Стэнфордская группа преуспела в достижении обеих целей.

"Считаете ли вы, что руководство Central Pacific на самом деле перенаправляет то, что, естественно, было бы вашим трафиком, в систему Юга?" - спросила комиссия у юриста Union Pacific Джона Диллона. "Да, мы так считаем", - ответил он.

Позже, допрашивая Стэнфорда, комиссия указала на документы, согласно которым строительство незаконного моста в Юму обошлось в 50 000 долларов, а затем компания сдала его в аренду за 15 000 долларов в год, что позволило "Большой четверке" начать получать дополнительную прибыль всего через четыре года. "Про аренду я уже забыл", - сказал Стэнфорд членам комиссии. "Если вы захотите расспросить меня о деталях, то найдете меня очень плохим свидетелем". Когда комиссия спросила Стэнфорда о письме Хантингтона с описанием некоторых тактических приемов, Стэнфорд просто ответил: «Я знаю».

В какой-то момент Стэнфорд привел своего старого адвоката Альфреда Коэна, иногда врага, иногда друга, чтобы тот сел за стол переговоров со свидетелями-железнодорожниками. Это был блестяще дерзкий ход. Пожалуй, не было человека, который бы лучше знал самые уязвимые точки атаки и самые ловкие контрходы. В самом начале своего выступления Коэн с ловким восхищением отметил человека, который "всегда делает все возможное для той стороны, которая его нанимает". Когда позже было отмечено, что некоторые из дел, которые защищал Коэн, были теми же, которые он вел много лет назад, Коэн отказался от своих прошлых действий. Он был "молод и зелен", когда у него были "ранние вспышки гнева", добавив: "То, что я думал тогда, я знал, и то, что я обнаружил с тех пор, является фактами".

Коэн сыграл важную роль в том, чтобы уберечь Стэнфорда от лжесвидетельства. Постоянно возникающая тема взяток вызвала явно раздраженный обмен мнениями. Когда комиссия спросила президента железной дороги о миллионах долларов, перечисленных в некоторых бухгалтерских книгах как судебные расходы, но не имеющих квитанций или других документов, Стэнфорд сначала ответил: "Я могу сказать следующее: я никогда в жизни не подкупал ни одного члена законодательного органа и не знаю, чтобы кто-нибудь из моих агентов когда-либо это делал".

Комиссар заметил: "Это мое право и обязанность, я присягал, чтобы спросить вас".

"Ваше право и обязанность - быть джентльменом, задавая свои вопросы", - ответил Стэнфорд.

"Ну, если я не был, я извинюсь", - любезно ответил комиссар.

"Что ж, думаю, у вас есть повод извиниться за то, что вы снова и снова задаете подобные вопросы", - проворчал Стэнфорд.

В конце концов Стэнфорд прибег к простому ответу: "По совету адвоката я отказываюсь отвечать на этот вопрос". Это стало шаблонной реакцией железнодорожников, некоторые из которых, как и в Cosa Nostra, были близкими родственниками. Сын Чарльза Крокера, пасынок Марка Хопкинса и племянник Коллиса Хантингтона стали высшими лейтенантами в организации. Двое из них дали показания, не показав ничего, кроме отказа предоставить полезную информацию. Руководитель за руководителем все чаще отвечал на вопросы о пропавших документах, доказательствах взяток и исчезнувших книгах такими ответами, как "ничего не знаю", "не имею таких воспоминаний" или "по совету адвоката отказываюсь отвечать".

Отказ Стэнфорда отвечать на многие вопросы заставил комиссию пойти на экстраординарный шаг - подать документы в федеральный суд, чтобы заставить его ответить. И хотя казалось, что дальнейшая несправедливость вряд ли может иметь место, она все же произошла.

Дело было рассмотрено в Окружном суде США, известном сегодня как Апелляционный суд, который вынес решение, за которым пристально следили: большинство заявило, что уполномоченное Конгрессом расследование не имело права заставлять Стэнфорда отвечать на вопросы. Авторами заключения были судья Стивен Филд и судья Лоренцо Сойер, два близких и давних союзника Стэнфорда. Филд - бывший судья Верховного суда штата Калифорния, которому Стэнфорд помог стать членом национальной коллегии и который встал на сторону Southern Pacific в предыдущих делах. Сойер был тем самым судьей, которого Стэнфорд так настойчиво продвигался по службе и вынес решение в пользу железнодорожной компании по делу о резне в Миссел-Слоу.

В несимпатичной биографии Филда отмечается: "Чтобы получить более чем поверхностное представление об отношениях железных дорог к политической жизни штата, необходимо принять во внимание некоторые неосязаемые факты". Например, "когда Лиланд Стэнфорд устраивал банкет в своем дворцовом доме в Сан-Франциско, Филд, если находился в это время в Калифорнии, обязательно присутствовал на нем". В этот круг входили и другие люди, в том числе более агрессивные адвокаты Стэнфорда: «Те же люди собирались вместе и по другим поводам. После смерти известного человека было модно приглашать других известных людей в качестве носильщиков гроба».

Все это не остановило работу комиссии Конгресса. "Я никогда в жизни не видел ваучеров в таком состоянии", - свидетельствовал независимый бухгалтер-эксперт с тридцатилетним опытом работы во множестве железнодорожных компаний. "Все они в беспорядке, и девять десятых из них - просто клочки бумаги без квитанций". Его доверенные лица пришли к выводу, что "хотя все железнодорожные компании имеют обыкновение тратить крупные суммы денег на предотвращение враждебного и несправедливого законодательства со стороны законодателей штата, предоставление таких неограниченных полномочий, какие были предоставлены господам Стэнфорду, Хантингтону, Крокеру и Колтону при распределении миллионов долларов по их личным ваучерам, не содержащим подробных сведений, является необычным и исключительным". Он отметил, что "Большая четверка" потратила на эти необъяснимые расходы не менее 4,8 миллиона долларов в период с 1863 по 1887 год, и "такая огромная сумма денег, потраченная на счет такого рода , требует особого внимания". Но, "к сожалению, пропало множество книг, бумаг, протоколов и ваучеров, которые имели жизненно важное значение для проведения тщательного расследования, требуемого законом о Тихоокеанской железной дороге Соединенных Штатов".

Правительственная типография опубликовала почти 5 400 страниц свидетельских показаний и документов. В начале 1888 года Комиссия по Тихоокеанской железной дороге опубликовала свой заключительный отчет. Только он занял еще 217 страниц.

Что касается неподотчетных почти 5 миллионов долларов: "Значительная часть этих денег была использована для оказания влияния на законодательство и предотвращения принятия мер, которые считались враждебными интересам компании, а также для оказания влияния на выборы". Другими словами, группа Стэнфорда использовала большую часть правительственных денег для борьбы с правительством.

Что касается пропавших книг и других документов, то их "исчезновение по случайности или непреднамеренности просто невозможно". Комиссия Тихоокеанской железной дороги заявила: "Эти книги не были представлены и, по мнению комиссии, были целенаправленно уничтожены по указанию Стэнфорда, Хантингтона, Хопкинса и Крокера. Доказательства по этому вопросу представляются неопровержимыми". Их "сокрытие", по мнению комиссии, "должно, следовательно, быть предполагал, что объект был незаконным". Комиссия подчеркнула,

Все вышеупомянутые обязанности и обязательства постоянно и упорно игнорируются. В результате те, кто контролировал и направлял строительство и развитие этих компаний, завладели их избыточными активами за счет выпуска облигаций, акций и выплаты дивидендов, голосовавших сами за себя, в то время как великий кредитор, Соединенные Штаты, оказался в значительной степени лишенным адекватного обеспечения со стороны погашение займов.

Средства, с помощью которых Стэнфорд и компания использовали строительную компанию Чарльза Крокера и последующий концерн Contract and Finance, были "совершенно неоправданными". Компания вела свой бизнес таким образом, что "нарушала все обязанности, которые эти директора должны выполнять перед акционерами этой компании и перед правительством как ее главным кредитором".

По оценкам, "большая четверка" заработала 62,6 миллиона долларов на строительстве трансконтинентальных железных дорог и еще столько же 55,5 миллиона долларов от других многочисленных железных дорог, которые они контролировали. Эти суммы не включают в себя другие доходы, такие как ремонт и выплаты - например, Wells Fargo заплатил "большой четверке" 15 миллионов долларов акциями в обмен на эксклюзивный контракт на железнодорожные тарифы - не говоря уже о ценных бумагах компании и зарплатах квартета. Для понимания того, сколько стоили эти суммы в 1887 году, весь годовой бюджет штата Калифорния в 1886-87 годах составлял около $6 млн.

Правительство США не могло предъявить иск железной дороге в то время, потому что долг еще не был полностью погашен, а акционеры не стали бы подавать иск, потому что, скорее всего, потеряли бы свои инвестиции. Комиссия сетует,

Существует твердое убеждение, что благодаря применению хитроумных приспособлений при строительстве и эксплуатации этих железных дорог щедрость правительства, предназначенная для поддержки, развития и страхования финансовой мощи этих корпораций, медленно, но верно перекочевала в карманы нескольких привилегированных директоров и управляющих, которые не побрезговали использовать свои полномочия в качестве директоров и попечителей для своих личных выгод.

Лиланд Стэнфорд искал убежища от всего, что его преследовало, обращаясь к своей возвышающейся цитадели на Ноб-Хилл, огромным виноградникам в Вине, роскошным курортам Европы, золоченым коридорам Сената США и огромному загородному поместью в Пало-Альто. Однако его жене было ясно, что он находит подлинное утешение от своих проблем в создании университета, носящего имя его сына и, не случайно, его самого. "Еще до того, как он решился основать этот колледж, я боялась, что губернатор Стэнфорд потеряет рассудок или жизнь, настолько сильно он был подавлен смертью нашего сына", - говорит Дженни.

Конечно, он не мог знать, что стальные колеса, которые он привел в движение, приведут к результатам, гораздо более значительным и мощным, чем все, что он когда-либо делал, представлял или мог предвидеть.

15. Свергнутый

По мере того, как Лиланд Стэнфорд с упоением втягивался во все более глубокие неприятности, некоторые из глубоких последствий его роли стали выливаться в значительные изменения в повседневной жизни.

С того момента, как люди осознали, что время течет мимо, и нашли средства для измерения и, с некоторой тоской, попытки контролировать его течение, у них не было причин беспокоиться о разном времени в том или ином месте. Где бы вы ни находились, солнце неизменно вставало, достигало зенита, а затем опускалось, чтобы возобновить свой путь на следующий день. Некоторые из больших отрезков времени назывались лунами, сезонами и годами. Поскольку для того, чтобы преодолеть значительное расстояние, человеку требовались недели, не говоря уже о более поздних путешествиях с одного континента на другой, корректировка времени обычно осуществлялась с легкостью.

Звезды были первым ориентиром. Созвездие Ориона, в котором находятся одни из самых ярких небесных солнц, особенно привлекало внимание своими регулярными движениями по ночному небу. Древний артефакт из слоновой кости, изображающий звезды на поясе Ориона, свидетельствует о том, что созвездие использовалось для отсчета времени более тридцати тысяч лет назад. Есть также свидетельства того, что другие люди той же эпохи измеряли время по лунным фазам. Так продолжалось до сельскохозяйственной революции, когда охота и собирательство стали уступать место посадке и сбору урожая. По мере того как люди оседали, деревни превращались в города, а города - в поселки, возникала необходимость в новых инструментах. Появились солнечные часы днем, масляные лампы в темное время суток и песочные часы со знаковым песком, проходящим через тщательно выверенные дроссельные точки. С началом промышленной революции и сопутствующей ей механизации их место заняли часы.

У жителей Бостона в 1850 году было одно общепринятое время, а у жителей Олбани, расположенного в 170 милях от него, совсем другое. А в Буффало, удаленном на 290 миль, время было совсем другим. Человек, путешествующий пешком, верхом или на барже между отдаленными пунктами назначения, мог с некоторой легкостью приспособиться к уникальному местному времени, каким бы капризным ни был час.

Затем появилась железная дорога, преодолевающая большие расстояния за более короткое время, чем когда-либо испытывали люди. Можно было сесть на поезд в Филадельфии в полдень и через восемь-двенадцать часов прибыть в Питтсбург за триста миль, но оказаться там в какое-то произвольное время. В Филадельфии был один стандарт, но каждая остановка по пути, не говоря уже о Питтсбурге, могла иметь и свой собственный. На самом деле, отмечает один историк, нередко увидеть на вокзале двое часов, одни из которых показывают железнодорожное время, а другие – местное. И они могут идти не только по часам. Известны истории, когда время отличалось на тридцать семь минут.

Когда группа Стэнфорда и компания "Юнион Пасифик" построили трансконтинентальную железную дорогу, добавив к ней множество ответвлений от основного пути, это повергло и без того сложную ситуацию в хаос. К 1869 году, когда был окончательно вбит последний колышек, в Соединенных Штатах насчитывалось восемьдесят различных железнодорожных линий с разными расписаниями. К 1880 году почти шестьсот железных дорог использовали пятьдесят три произвольных расписания.

Расхождения во времени влияли на все важные грузы, которые нужно было забрать, перевести и доставить. Одним из многих великих обещаний железной дороги была возможность пополнять запасы и выполнять заказы с невиданной ранее оперативностью. Как могла отрасль реализовать этот императив без определенной стандартизации времени? Один историк отмечает, что "примерно в 1870 году, если путешественник из Вашингтона в Сан-Франциско устанавливал свои часы в каждом городе, который он проезжал.

Почти сразу после того, как Стэнфорд покинул Промонтори Саммит и вернулся в Сан-Франциско, чтобы начать покупать и строить новые железные дороги, люди, которым предстояло управлять поездами, начали открыто говорить между собой о создании надежного, опубликованного времени отправления и прибытия, которые могли бы охватить весь континент. Они нашли союзников в других отраслях, особенно в океанской навигации и науке, но ни один из них не был так мотивирован, как железнодорожники. До весны 1883 года, когда заинтересованные стороны собрались в Чикаго и договорились о сроках, серия съездов по общему времени проводилась на протяжении как минимум десяти лет. Осенью того же года руководители железных дорог представили свое решение: разделить Соединенные Штаты на четыре разных часовых пояса, каждый из которых будет сдвинут на час. Это было названо стандартным железнодорожным временем.

В воскресенье, 18 ноября 1883 года, произошла первая в истории мгновенная массовая перезагрузка программного обеспечения. "В большинстве городов люди собирались у ювелирных магазинов и возле общественных часов, с нетерпением ожидая, что же произойдет", - отмечает один из исследователей. "Толпы в несколько сотен человек начали формироваться перед зданием "Вестерн Юнион" в Нью-Йорке уже в 11:30 утра, чтобы дождаться падения шара времени". Почти каждая железнодорожная линия в США заморозила свои часы и перевела их на новое время.

В час, соответствующий только что изобретенному часовому поясу, будь то Тихоокеанский, Горный, Центральный или Восточный. В некоторых местах обеденный перерыв наступал позже в тот же день, что привело к появлению недоуменного названия, связанного с этим событием: "День двух полудней".

Большинство американских и канадских городов последовали этому стандарту. Решительные действия железных дорог побудили международных дипломатов, сопровождаемых учеными и военно-морскими властями, наконец прекратить встречи по всему миру для обсуждения сложившейся ситуации. В октябре следующего года двадцать стран встретились, поспорили, но пришли к соглашению о создании глобальной сетки из двадцати четырех зон, разделенных последовательными часами, отправной точкой которой стала обсерватория в Гринвиче (Англия) и линия отсчета времени с севера на юг через Тихий океан. Нарезки были названы универсальными часовыми поясами.

Как обычно бывает при переменах, во многих кругах возникло сильное сопротивление. Среди наиболее заметных были некоторые представители духовенства, которые утверждали, что многочисленные местные времена - это "Божье время", поскольку именно он привел в движение вращение Земли. И наоборот, нередко цитируемая, хотя и апокрифическая, притча гласила: "Солнце больше не руководит работой. Люди должны есть, спать и работать по железнодорожному времени. Люди должны будут жениться по железнодорожному времени. Священники должны будут проповедовать по железнодорожному времени. Банки будут открываться и закрываться по железнодорожному времени".

Когда Лиланд Стэнфорд был ребенком в 1830 году, в Соединенных Штатах было 23 мили железнодорожных путей. К 1890 году, когда он приближался к концу своей жизни, этот показатель составлял 166 703 мили.

Железные дороги на Востоке, Среднем Западе и Западе изменили рынки, особенно рынки продуктов питания, таких как зерно и мясо. Многим розничным компаниям больше не нужно было хранить огромные запасы, беспокоясь о поставках, зависящих от переменчивой погоды и грузоперевозок. Являясь предшественником логистики по требованию, железные дороги устранили большую часть этих проблем, так как они практически обеспечивали достаточно регулярные и оперативные перевозки, осуществляемые более или менее по требованию. Железная дорога стала катализатором создания огромных чугунолитейных, а затем и сталелитейных заводов, наиболее известным из которых был завод Эндрю Карнеги в Пенсильвании. Эти заводы открыли угольную промышленность Америки, которая начала приходить в упадок только с появлением нефти, которая, в свою очередь, принесла Рокфеллеру состояние. Нефтяные танкеры стали использовать рельсы для снабжения Америки топливом. Последствия продолжались и продолжались. Более того, "железные дороги стали первым американским бизнесом, отработавшим современные методы финансирования, управления, трудовых отношений, конкуренции и государственного регулирования".

отмечает историк бизнеса Альфред Чандлер. Также документально подтвердил, что железнодорожные компании сыграли важную роль в создании современных инвестиционных домов, первых современных бизнес-менеджеров и профсоюзов, а также первых важнейших государственных регулирующих комиссий.

Другой ученый позже показал, что железные дороги, напоминая то, что происходило на последних этапах золотой лихорадки, стали ведущей силой, приведшей американцев "от преимущественно самозанятых собственников к крупным корпорациям, управляемым наемными менеджерами". Дополняя работу Чандлера, он писал, что "Позолоченный век ознаменовал значительное усиление влияния бизнеса в Америке, соответствующее появлению современной корпорации

форма собственности", первой такой отраслью стали железные дороги. Роль Лиланда Стэнфорда в этих исторических, вызвавших землетрясение явлениях не имела и не имеет себе равных.

В конце концов, Стэнфорд тоже был смят и раздавлен той смутой, к созданию которой он приложил непосредственную руку.

Разногласия между "большой четверкой" начали проявляться в напряженные последние месяцы и дни перед скреплением двух трансконтинентальных линий на вершине Промонтори в 1869 году. Трения между Лиландом Стэнфордом и Коллисом Хантингтоном проявились именно тогда, и хотя в последующие годы они то усиливались, то ослабевали, их глубинные причины так и не были полностью устранены. Как вирус, прячущийся в нервных окончаниях или исходном коде, он ждал только удобного случая, чтобы вновь вспыхнуть с новой силой. Неуклюжее, но успешное восхождение Стэнфорда в Сенат США создало такую возможность.

Произошло то, во что часто ввязываются те, кто стремится к власти, будь то в политике, бизнесе или других видимых иерархиях. Драмы часто разыгрываются за занавесом, и зрители слышат лишь некоторые звуки и, возможно, притопы. Однако амбициозный спектакль Стэнфорда потребовал такой степени предательства и контрпредательства, которую невозможно было полностью сдержать за кулисами.

"Я не боюсь своих врагов, - знаменито заметил судоходный и железнодорожный магнат Восточного побережья Корнелиус Вандербильт, - но, ей-богу, надо быть осторожным, когда попадаешь в число друзей".

Зрелище началось довольно просто: действующий сенатор США от Калифорнии по имени Джеймс Фарли серьезно заболел и не стал претендовать на новый срок в 1885 года.

Законодательное собрание штата в то время контролировалось республиканцами, которые были партией Стэнфорда и не так единодушно выступали против железнодорожного комбината, как демократы. Политическим наблюдателям казалось очевидным, что назначение в Сенат получит сторонник республиканцев Аарон Сарджент. Он уже давно работал в Палате представителей, сыграв первостепенную роль в получении Теодором Джудой ключевых назначений в Конгрессе в начале 1860-х годов, что, кстати, позволило Стэнфорду и компании обеспечить первоначальное финансирование своей железной дороги. Сарджент пользовался безоговорочной поддержкой Хантингтона, и у него не было причин сомневаться, что его друг Стэнфорд также поддержит его кандидатуру. Он ошибся.

У Сарджента, как и у любого влиятельного человека, были соперники, и они были полны решимости лишить его места в Сенате. У них был свой инструмент. Он был тем самым инструментом, который Хантингтон, Крокер и Хопкинс направили на пост губернатора и президента железнодорожной компании, когда им понадобился человек, способный привлечь государственное финансирование для их бизнеса: друга Сарджента, Лиланда Стэнфорда. Это стало очевидным благодаря таким признакам, как писатель, продвигавший Стэнфорда в качестве кандидата на место губернатора. Писатель называл железнодорожного короля "Интеллектуальный Олимп".

Маневры вряд ли были столь любезны: "Мне казалось невозможным, что Стэнфорд может быть лживым по отношению к лейтенанту, который был ему предан", - вспоминал много лет спустя в своих мемуарах политический инсайдер Джером Харт.

Обращение к тщеславию Стэнфорда оказалось неотразимым". Харт не стал ставить слишком тонкую точку в заключении этой истории: "Он пал". А затем, сравнивая Стэнфорда с шекспировскими рассказами о древних римлянах, подкарауливающих друг друга на Форуме, Харт писал: "Великий человек снизошел до того, чтобы принять тогу". Он выиграл работу, но ценой глубокого разочарования Хантингтона.

Стэнфорд, как и много раз до этого в своих непрекращающихся поисках политической власти, настаивал на том, что он не желал сам получить эту должность, а был нанят и согласился только в интересах партии, штата и нации. Без осознанной иронии он сказал репортеру в Вашингтоне: "Я не думал попасть в Сенат, так же как и двадцать пять лет назад стать губернатором".

Таверна "Бычья голова", около 1850 г.

Бар, в котором в 1824 году родился Лиланд Стэнфорд, редко выглядел так празднично. Его повседневная реальность была куда более наглядной в свидетельствах того времени, описывающих этот район как место, где рабочие нового, прилегающего канала Эри получали зарплату, а затем напивались, среди прочих пороков. Предоставлено Институтом истории и искусства Олбани.

Железная дорога Мохаук и Гудзон

Первая в стране зафрахтованная железная дорога "Мохок и Гудзон" пронеслась через родной город Леланда Стэнфорда - Олбани, штат Нью-Йорк, где его семья жила и держала бар, а также ферму. Появление железной дороги оказало огромное влияние на регион и на юного Стэнфорда.

Первая фотография Лиланда Стэнфорда

Первая известная фотография двадцатичетырехлетнего Стэнфорда. До и после этого дагерротипа 1848 года он терпел неудачи почти во всем, к чему прикладывал руку. Предоставлено Отделом специальных коллекций Библиотеки Стэнфордского университета.

День свадьбы Лиланда и Дженни Стэнфорд

Лиланд и Дженни в день своей свадьбы, 30 сентября 1850 года. Они были не более чем молодыми деревенскими парнями; фотография была относительно новой и, безусловно, революционной технологией. Возможно, они выглядят немного потрясенными, но невинность, запечатленная на снимке, остается неизменной. Любезно предоставлено отделом специальных коллекций библиотеки Стэнфордского университета.

Юная Дженни Стэнфорд

Дженни около 1855 года, когда она вернулась к Лиланду в Калифорнию после того, как он оставил свою невесту на три года в Олбани, штат Нью-Йорк, чтобы попытать счастья во время золотой лихорадки. Он потерпел неудачу, но впоследствии возглавил одно из самых важных и скандальных предприятий в истории Америки. Предоставлено Отделом специальных коллекций Библиотеки Стэнфордского университета.

Прайм мистера Лиланда Стэнфорда

Стэнфорд в расцвете сил, около 1869 года. После одного двухлетнего срока на посту губернатора Калифорнии он до конца жизни любил, чтобы к нему обращались как к губернатору. В 1887 году, когда он находился под пристальным федеральным расследованием, ему пришлось напомнить, что он сенатор США. Любезно предоставлено отделом специальных коллекций библиотеки Стэнфордского университета.

Коллис Поттер Хантингтон

Слишком часто ему приписывают роль мозгового центра западной части трансконтинентальной железной дороги, но боевой Хантингтон был не только движущей силой Большой четверки, но и великим самодержцем.

промоутер. Более того, он был готов уничтожить любого, кто с ним соперничал, включая своего некогда делового партнера Лиланда Стэнфорда. Любезно предоставлено Специальными коллекциями, Библиотеки Сиракузского университета.

Чарльз Крокер

Человек-бык", Крокер был членом "Большой четверки", который служил дорожным начальником двенадцати тысяч преимущественно китайских рабочих, покоривших Сьерра-Неваду и пустыню Невада, чтобы провести трансконтинентальную железную дорогу через Запад и встретить железнодорожную линию, идущую с Востока. Предоставлено Отделом специальных коллекций Библиотеки Стэнфордского университета.

Марк Хопкинс

Тихий, вдумчивый член "большой четверки", который следил за бухгалтерскими книгами, советовал, когда мог, соблюдать осторожность и жил просто. После смерти Хопкинса его важные бухгалтерские книги президента компании

Железнодорожный бизнес Лиланда Стэнфорда исчез, обнажив один из величайших скандалов в американской истории. Предоставлено отделом специальных коллекций библиотеки Стэнфордского университета.

Теодор Дехон Джуда

Джуда был наивным инженером, который нашел железнодорожный проход через Сьерра-Неваду и, что самое важное, проник в Конгресс для Большой четверки, обеспечив эксклюзивное право на железную дорогу

контракт с федеральным правительством. Но Джуда поссорился и порвал с группой Стэнфорда. Вскоре после этого его постигла печальная участь. Любезно предоставлено отделом специальных коллекций библиотеки Стэнфордского университета.

Последний колос

Лиланд Стэнфорд поручил Томасу Хиллу изобразить церемонию золотого колоса, а затем приказал художнику обезглавить головы, которые ему не нравились, и вставить те, которые ему нравились. В их число вошел Теодор Джуда, которого Стэнфорд добавил, хотя на тот момент он был мертв уже шесть лет. После того как Чарльз Крокер назвал портрет "бессмыслицей", Стэнфорд отказался платить Хиллу. Любезно предоставлено Калифорнийским железнодорожным музеем, библиотекой и архивом.

Дженни Стэнфорд и Лиланд Стэнфорд-младший.

Лиланд-младший, трех-четырех лет, с Дженни. Говорили, что мальчик был очень развит и особенно внимателен к матери. Его отец ожидал, что наследник возьмет на себя все его богатство и власть.

Когда пятнадцатилетний подросток умер, Марк Твен в частном порядке написал, что Стэнфорд "сразу потерял всякий интерес к жизни". Любезно предоставлено отделом специальных коллекций библиотеки Стэнфордского университета.

Особняк на Ноб Хилл

Лиланд Стэнфорд был одним из первых, кто построил один из самых грандиозных и показных домов на Ноб-Хилл в Сан-Франциско, способствуя созданию одного из самых элитных районов Америки. Особняк площадью сорок тысяч квадратных футов, построенный для трех человек, сгорел дотла во время землетрясения и пожара 1906 года. Предоставлено Отделом специальных коллекций Библиотеки Стэнфордского университета.

Асиенда в Пало-Альто

Загородное поместье Лиланда Стэнфорда площадью восемь тысяч акров, которое он называл своей "фермой", находилось в Пало-Альто. Здесь у него было 150 рабочих, сотни породистых лошадей, миниатюрная железная дорога для его сына и этот грандиозный особняк. Сейчас здесь находится Стэнфордский университет - место рождения, инкубатор и сердце Силиконовой долины. Любезно предоставлено отделом специальных коллекций библиотеки Стэнфордского университета.

Реклама Vina

Крупнейшая винодельня в мире на тот момент, "Вина" была фиаско Леланда Стэнфорда в Северной Калифорнии, которое он организовал благодаря скандальным маневрам, раскрытым в ходе государственного расследования. Вина оказались "непитьевыми", поэтому Стэнфорд перегонял их в лечебный бренди. Поместье в Вине так и не окупилось, и в итоге было продано после смерти Стэнфорда. Любезно предоставлено Залом истории Калифорнии, Библиотека штата Калифорния, Сакраменто.

Leland Stanford Jr.

Любимый единственный ребенок Лиланда и Дженни в возрасте восьми лет на этой недатированной фотографии. Мебель в стиле барокко, сшитый на заказ матросский костюм и поза говорят о ребенке с необыкновенными привилегиями. Стэнфордский университет - памятник погибшему сыну супругов. Любезно предоставлено отделом специальных коллекций библиотеки Стэнфордского университета.

Музей Стэнфордского университета, до землетрясения 1906 года

Грандиозный музей Стэнфордского университета около 1905 года, незадолго до того, как землетрясение 1906 года разрушило большую его часть. Музей был для Дженни Стэнфорд важнее, чем зарплата преподавателей или учебные аудитории, поскольку в нем хранилась не только огромная коллекция произведений искусства, собранная ею и ее мужем, но и специальные приватные комнаты с вещами ее умершего сына. Предоставлено отделом специальных коллекций библиотеки Стэнфордского университета.

Дэвид Старр Джордан

Тщательно проработанный портрет первого президента Стэнфордского университета в конце его жизни. Хотя Джордан сыграл важную роль в сохранении университета в его бурные первые годы, он запятнал свою репутацию, будучи главным сторонником евгеники и скрывая убийство Дженни Стэнфорд. Любезно предоставлено отделом специальных коллекций библиотеки Стэнфордского университета.

Старый Лиланд Стэнфорд

Стэнфорд незадолго до своей кончины в 1893 году. Он оставил свою вдову с вполне реальной перспективой банкротства, закрытия нового университета и защиты от преследования со стороны правительства США, которое довело дело против наследства до Верховного суда. Предоставлено Отделом специальных коллекций Библиотеки Стэнфордского университета.

Jennie Stanford

Дженни, выглядящая несколько более смягченной, чем на предыдущих фотографиях, незадолго до отплытия в Гонолулу в 1905 году. Там она была убита в своем роскошном гостиничном номере, и началось сокрытие преступления, организованное президентом Стэнфордского университета. Любезно предоставлено отделом специальных коллекций библиотеки Стэнфордского университета.

Стэнфордский мавзолей

Согласно завещанию Лиланда Стэнфорда от 1886 года, на этот мавзолей, в котором будут похоронены он сам, его жена и сын, было потрачено 100 000 долларов. Сегодня он стоит в северо-восточной части кампуса Стэнфордского университета, неподалеку от того места, где сейчас находится элитный торговый центр Stanford. Любезно предоставлено отделом специальных коллекций библиотеки Стэнфордского университета.

Palo Alto Spring

Весна в Пало-Альто, работа Томаса Хилла, 1878 год. Лиланд Стэнфорд-младший, сидящий слева от отца, умер в 1884 году в возрасте пятнадцати лет. (Рука, указывающая вправо от правого плеча Стэнфорда, принадлежит художнику). Стэнфордский университет, названный в честь мальчика, находится в загородном поместье площадью восемь тысяч акров, где изображена прогулка в аристократическом стиле. Предоставлено Центром визуальных искусств Айрис и Б. Джеральда Канторов при Стэнфордском университете, семейные коллекции Стэнфордов. Сохранение этой работы стало возможным благодаря щедрому дару достопочтенных Билла и Джин Лейн.

Время не укротило нрав Хантингтона. Он был в ярости от того, что Стэнфорд ударил Сарджента ножом, чтобы тот смог занять место в Сенате. Запекшаяся в нем жажда мести, хотя и разгорелась на короткое время, но затем утихла, позволив ему спокойно строить заговоры в ожидании, пока она остынет. Затем он с ледяным наслаждением приступит к возмездию.

В 1887 году умер другой сенатор США от Калифорнии, Джон Ф. Миллер. На его место демократ, занимавший пост губернатора, назначил человека, который также стал сказочно богат, хотя и не за счет дотаций налогоплательщиков: Джордж Херст, отец Уильяма Рэндольфа Херста, чья газета "Сан-Франциско Экзаминер" стала первой газетой в ставшей весьма спорной сети новостных изданий. Херст-старший сколотил свое огромное состояние на Комсток-Лоде и других горнодобывающих предприятиях и никогда не терял своей грубоватой манеры поведения, включая печально известную табачную бороду от выплевывания чавканья. Ни один из трофейных сенаторов не добился многого, но при равных условиях Стэнфорд и Херст не ссорились друг с другом.

Постоянная вялость Стэнфорда, ухудшающееся здоровье и время, проведенное в роли сенатора США, сопровождались невыполненными обязанностями по отношению к терпящему бедствие ранчо Вина, его владениям в Сан-Франциско и Пало-Альто, а также многочисленным другим инвестициям. И, конечно же, не обошлось без планирования амбициозного многомиллионного учреждения, которое должно было стать памятником его ребенку: зарождающегося Университета Лиланда Стэнфорда-младшего. Было почти легко забыть о работе, которая была источником его богатства и славы: президентстве на железной дороге. Что-то должно было дать результат.

Чарльз Крокер, стремясь насладиться своей 25-процентной долей огромного железнодорожного состояния, находил свои сибаритские удовольствия в еде, выпивке, путешествиях и недвижимости. Он также разделял пристрастие Стэнфорда к лошадям, особенно, как и Стэнфорд, которые использовались в богатом спорте девятнадцатого века - скачках на лошадях. В апреле 1886 года, находясь в Нью-Йорке, Крокер попал в страшную аварию, которая, по слухам, стала результатом уличной гонки с другим железнодорожным начальником. То, что это произошло из-за неподходящего пересечения железнодорожных путей, могло быть мрачной иронией. Страдающий ожирением шестидесятитрехлетний мужчина был выброшен из своей коляски и упал на бок и голову. Врачи Манхэттенской больницы констатировали, что он получил серьезные травмы: трещины в ребрах и сотрясение мозга.

Одним из наиболее показных вложений Крокера стал отель Del Monte в Монтерее, штат Калифорния, где он, подражая европейскому спа-протоколу, впоследствии сделал ремонт, намереваясь продолжить оздоровление. Но это ему не удалось. В августе 1888 года он умер в роскошном отеле Del Monte. Говорили, что он так и не смог полностью восстановиться после аварии на скачках, хотя также отмечали, что у него был серьезный случай диабета. Остались только Лиланд Стэнфорд и Коллис Хантингтон - и последнее потенциальное препятствие Хантингтона исчезло.

Он набросился.

В последний день февраля 1890 года высшее руководство Southern Pacific собралось в нью-йоркском офисе Хантингтона и составило простой документ, написанный рукой личного секретаря Стэнфорда. Они договорились, что все "бумаги, находящиеся в распоряжении К. П. Хантингтона и связанные с делами Сарджента, будут либо уничтожены, либо переданы в запечатанном виде нижеподписавшимся, чтобы они распорядились ими по своему усмотрению". Стэнфорд был одним из подписантов. Затем, доказывая, где находятся настоящие деньги, документ добавлял, что "все стороны, владеющие или представляющие интересы в собственности Pacific Improvement Company, должны добросовестно воздерживаться от враждебных или вредных высказываний в адрес друг друга и добросовестно сотрудничать в деле избрания Лиланда Стэнфорда сенатором на следующий срок полномочий Сената США". Эта классическая сделка, заключенная в дымном зале, позволила бы коллеге-олигарху остаться у власти. Но, как и во всех переговорах, никто не получает ничего даром, и Стэнфорду пришлось отдать нечто очень ценное: мрачный состав руководителей вынудил его отказаться от самой важной роли в своей жизни. "К. П. Хантингтон, - говорилось в документе, - будет избран президентом на последующий период".

Стэнфорд сохранил бы другие, не относящиеся к делу титулы в железнодорожной корпорации.

Соглашение было замалчиваемым, чтобы дать Стэнфорду время раскрутить эту историю по-своему, в свое время. Два месяца спустя, вернувшись на Западное побережье, он начал "мягкий старт", заявив людям, что хочет сложить с себя президентские полномочия, а не то, что его вытеснили, потому что руководители Southern Pacific были глубоко обеспокоены тем, что он пренебрегает своими обязанностями. В несколько странном интервью местному репортеру он сказал: "Хотя у меня нет никаких органических заболеваний, временами меня беспокоит некое нервное расстройство, и, следовательно, я желаю большей свободы действий". В той же газете на той же странице отмечалось, что Хантингтон также прибыл в город и "выглядит очень хорошо, и, по его словам, он наслаждается самым крепким здоровьем". Он также отрицал, что ему что-либо известно о том, что Стэнфорд подал в отставку.

На следующий день на ежегодном собрании совета директоров Southern Pacific в Сан-Франциско прозвучали холодные новости. Стэнфорд уходил, а Хантингтон приходил. Чтобы быть уверенным в том, что каждый гвоздь вбит как следует, шурина Стэнфорда выкинули из совета директоров и заменили союзником Хантингтона, а двух ближайших помощников Стэнфорда заставили уйти с руководящих постов. Новый президент железнодорожной компании в своих комментариях, попавших в распоряжение газеты San Francisco Examiner, высмеял своего партнера, с которым работал более трех десятилетий: "Ни в коем случае я не стану использовать эту великую корпорацию для удовлетворения личных амбиций за счет ее владельцев, не стану лезть в казну, чтобы победить народный выбор, и тем самым ставить себя на должности, которые должны занимать другие". Затем, сразу после переворота, не в силах больше копить обиду, Хантингтон рассказал репортеру, что он думает на самом деле:

Мы - железнодорожники и намерены вести законный железнодорожный бизнес. Для успешного ведения этого дела политика должна быть оставлена в покое. Эти два понятия плохо сочетаются. Если человек хочет заниматься политикой, это хорошо; если он хочет управлять железной дорогой, это тоже хорошо; но он не может заниматься и тем, и другим одновременно.

Высказывания Хантингтона были с энтузиазмом перепечатаны в газетах на разных побережьях.

Публичная инвектива Хантингтона поражала своей безжалостностью. На протяжении десятилетий он покупал политиков не только в законодательных органах штатов, но и в лобби Конгресса. В Стэнфорде, чтобы стать губернатором и использовать это преимущество для получения необходимого государственного финансирования для железнодорожной компании. "Я не отношусь к политике свысока, заметьте. В такой свободной стране, как наша, люди должны интересоваться политикой, и похвально, если у них есть политические амбиции, но неправильно смешивать их с бизнесом", - заметил Хантингтон. "Впредь эта корпорация не будет использоваться ни для каких подобных целей, если ее президент сможет предотвратить этого".

Побежденный "Мистер Стэнфорд вернулся из Сан-Франциско в свое загородное поместье в Пало-Альто больным человеком", - вспоминала в своих мемуарах личный секретарь Дженни о том вечере. "Казалось, он стал на несколько лет старше, чем когда уезжал утром. Миссис Стэнфорд была очень встревожена". Затем он сказал ей, что потерял работу президента железной дороги, которая "была ему очень дорога".

Чуть больше чем через месяц после этого Лиланд и Дженни снова отправились в длительный роскошный европейский отпуск, надеясь поправить здоровье. Пока они были за границей, Хантингтон написал в другую калифорнийскую газету, которая рекламировала его роль в театральных постановках. Он заявил, что может "подтвердить все, что вы говорите о гнилости политики штата, проводимой Лиландом Стэнфордом, через которую он использовал Южную Тихоокеанскую компания, очень невыгодно для нее, чтобы достичь своих собственных корыстных целей". Хантингтон оставался президентом Southern Pacific до конца своей жизни.

Иногда высказывалось предположение, что Леланд Стэнфорд задумал создать мемориал своему погибшему сыну в качестве мести Калифорнийскому университету, который в то время имел всего один кампус в Беркли. В истории первых лет существования Стэнфордского университета отмечается, что конгрессмен Томас Гири из Сан-Франциско XIX века "поднял старую историю о том, как Стэнфордский университет был задуман вопреки и с намерением нанести вред

Государственный университет".

Такое мнение возникло потому, что в 1882 году уходящий губернатор-республиканец Калифорнии, разбогатевший на судоходном бизнесе, назначил Стэнфорда членом Совета регентов Калифорнийского университета, органа, осуществляющего управление университетом. В 1883 году к власти пришел демократ Джордж Стоунман, и хотя у него были связи со Стэнфордом еще со времен коррумпированной железнодорожной комиссии штата, он отменил назначение. Это был первый подобный случай, и в последний раз еще 125 лет назад. "Несколько дней мистер Стэнфорд выступал в качестве члена регентского совета штата", - писал Дэвид Старр Джордан сенатору США от штата Массачусетс.

Он был очень удивлен, обнаружив, что этот совет игнорировал рекомендации президента университета и вообще был склонен относиться к кафедрам университета как к личным "трофеям". Это заставило мистера Стэнфорда усомниться в том, что, если он учредит Калифорнийский университет, будет разумно отдать его в руки политического совета регентов.

Разумеется, Стэнфорд также не смог бы полностью контролировать любое новое учреждение, которое он мог бы создать под эгидой государства.

Сначала Стэнфорд видел школу, которую он назовет в честь своего покойного сына, как технологическую академию. "Я думал открыть школу или институт для инженеров-строителей и инженеров-механиков на моей территории в Пало-Альто", - сказал он одному из служителей церкви во время своего скорбного возвращения в Америку с гробом сына. Не отбрасывая идею преподавания таких дисциплин, как история, английский язык и философия, Стэнфорд в то же время неоднократно давал понять, что его приоритеты были такими, какие он считал утилитарными. Свои речи на эту тему он обычно начинал с замечаний по поводу многочисленных заявлений о приеме на работу, которые, по его словам, он регулярно получал от выпускников высших учебных заведений: "При осмотре я узнавал, что, хотя знание греческой и латинской логики и метафизики может быть основательным, в практическом плане они беспомощны". Эти заявления, конечно же, были окрашены его собственной неудачей в получении формального образования. Стэнфорд, так и не сумевший перестать пропагандировать собственное шаткое чувство собственного достоинства, также неправомерно пытался приписать себе заслугу в разработке концепции предоставления технического образования наряду с более традиционными учебными программами: "Тогда я задумал идею университета, из которого молодые люди могли бы закончить, полностью подготовившись к жизненной битве, в каком бы направлении ни устремился их вкус". Вкус Лиланда Стэнфорда обычно устремлялся к деньгам. "Насколько я мог судить, вся концепция губернатора Стэнфорда относительно строительства университетов была чисто материальной", - писал президент Колумбийского университета      президент Николас Мюррей Батлер в своих мемуарах. "Он считал, что за деньги можно купить все, что угодно, и мог сделать все, что угодно, и был одновременно огорчен и удивлен, когда обнаружил, что иногда это не так". Батлер заявил, что после попыток привлечь президента Корнельского университета, а затем Массачусетского технологического института к руководству новой школой в Пало-Альто, Стэнфорд обратился к нему. Батлер встретился с Лиландом и Дженни в Нью-Йорке, где нашел пару "самой приятной и самой интересной". Они предложили ему должность с годовым окладом в 10 000 долларов. "У меня перехватило дыхание, ведь я только недавно получил повышение в Колумбийском университете с должности преподавателя за $1200 до должности адъюнкт-профессора за $3500". Стэнфорд повысил ставку с $10 000 до $15 000, а затем $20,000. Батлер отказался. "Я глубоко убежден, что он считал меня сумасшедшим".

Батлер вспоминал, что ранее Стэнфорд встречался с президентом Гарвардского университета Чарльзом Элиотом. "Пересекая двор, - писал Батлер, - губернатор Стэнфорд остановился и, широко взмахнув рукой, спросил у президента Элиота: "Сколько будет стоить повторить все это?"". Элиот ответил, что настоящая ценность учреждения заключается не столько в его зданиях и территории - оборудовании, - сколько в его истории, традициях и достижениях". Батлер позвонил Лиланду и Дженни. Рассказ Элиота от первого лица был гораздо более дипломатичным и свидетельствовал о непоколебимой приверженности Лиланда Стэнфорда семье. "Мистер Стэнфорд действительно преследовал две цели", - вспоминала Элиот позже. "Он хотел, чтобы на сайте был построен памятник его погибшему мальчику; но он также хотел, чтобы было что-то, что заинтересовало бы его жену до конца жизни и дало бы ей надежное удовлетворение".

Дженни, которая также не училась ни в одном колледже, в течение многих лет повторяла антиинтеллектуальные высказывания Лиланда: "Я считаю абсолютно жестоким давать молодому человеку или женщине, которые вынуждены добывать средства к существованию собственными усилиями, классическое образование", - сказала она репортеру в своих высказываниях, которые, как и высказывания ее мужа, были перепечатаны по всей стране. "Не проходит и недели, чтобы к мистеру Стэнфорду не обращались с просьбой трудоустроить выпускников Йельского и Гарвардского университетов. Шестеро из них работают кондукторами на линии Маркет-стрит.

Хотя ей не удалось воскресить сына на спиритических сеансах, Дженни, как и Лиланд, нашла подлинную цель и удовлетворение, как и надеялся ее муж, в студентах, которые осенью 1891 года начали ходить по мавританским аркадам Университета Лиланда Стэнфорда-младшего из местного песчаника. Беспокоясь о том, что в кенотафе ее мальчика будут учиться студентки, Дженни хотела, чтобы среди поступающих были только мальчики - никаких девочек. Лиланд убедил ее разрешить поступление, но вопрос не был полностью решен до тех пор, пока и Лиланд, и Дженни не ушли к славе, воссоединившись со своим любимым сыном.

Выбор главного администратора нового университета окажет огромное влияние не только на будущее стартапа, но и на наследие Дженни. В 1891 году, по рекомендации президента Корнельского университета, Стэнфорды остановили свой выбор на молодом президенте колледжа со Среднего Запада Дэвиде Старре Джордане. По слухам, его мать восхищалась унитарианским священником из Сан-Франциско Томасом Старром Кингом и поэтому почитала его тезку. Джордан был профессором естественных наук, специализирующимся на ихтиологии, а затем в возрасте тридцати пяти лет стал президентом Университета Индианы. Джордан также был родом из северной части штата Нью-Йорк.

В 250 милях к западу от родного города Стэнфордов, что не могло быть недостатком в его надеждах приехать в Пало-Альто. У него были и другие черты, которые могли показаться привлекательными для Лиланда и Дженни. Он происходил из старой Новой Англии, но вырос в относительно скромных условиях. Он нашел свой голос не только в образовании, но и в глубоком внутреннем стремлении стать боссом в Индиане. Он был склонен следовать политической моде конца девятнадцатого века, согласно которой раса человека наделяла его особым статусом, что, разумеется, делало его более привлекательным.

В то время он был либерален в своей образовательной философии, но это совпадало с тем, что Лиланд испытывал дискомфорт по поводу формального обучения. "Самый старый и самый обеспеченный университет в мире, - писал он, цитируя другого острослова, - это сама жизнь". Прощающий биограф Джордана, Эдвард Макнолл Бернс, отметил, что Джордан "утверждал, что изучение магнитов имеет гораздо больше образовательной ценности, чем изучение диакритических знаков или различия между shall и will".

Более того, "идею о том, что для того, чтобы быть образованным человеком, нужно уметь сочинять стихи на латыни или читать мифологию на греческом, он высмеивал как пустой педантизм".

Как ни странно, он отдавал предпочтение государственному образованию перед частным. Но компульсивная личность Джордана отличалась парадоксальностью, когда это было ему выгодно. Он был довольно гибким, когда ситуация сильно пахла оппортунизмом. Под его спокойной интеллектуальной оболочкой скрывался аромат дыма от горящей души, не похожей на предыдущего фанатика калифорнийских иммигрантов, францисканского монаха Хуниперо Серра. Это отчетливо проявилось, когда много лет спустя Дженни была убита в своем номере в отеле Гонолулу.

Джордану было сорок лет, когда он приехал в Пало-Альто в поисках новой жизни и возможности возглавить новый университет, который, по мнению многих, будет самым щедро одаренным в стране. До начала занятий у него было несколько летних месяцев, чтобы изучать рыбу вдоль Тихого океана. На старых фотографиях он изображен высоким, но не импозантным мужчиной с треугольной головой, подчеркнутой редеющей линией волос. Узкий подбородок, на лице доминируют большие кустистые усы, которые он культивировал, так как в старости они стали снежно-белыми.

Даже когда Джордан переезжал в свой комфортабельный дом на кампусе, а в 1891 году первый класс из 559 студентов вошел в новые аудитории, в обществе разгорелись споры. Привкус грязной корысти снова породил подозрения, зависть и ярость. Хантингтон в свое время назвал университет Стэнфорда "цирком", видя в этом предприятии лишь очередное самовозвеличивание своего бывшего друга. Многие другие, например, представитель Гири, были возмущены тем, что эндаумент не достался государственному университету в Беркли. Газета "Голден Гейт Католик" заявила: "Теперь хорошо известно, что Стэнфордский университет, который только что открылся, оказывается одной из величайших афер эпохи". Газеты были полны предположений о том.

Сколько денег Стэнфорды собирались потратить на новую школу, многие решили, что, по непроверенным данным, 20 миллионов долларов, что было бы намного больше, чем у любого другого университета в Соединенных Штатах. На самом деле, как свидетельствует история первых лет существования университета, сам Стэнфорд "не откладывал никакой конкретной суммы".

Напротив, самый первый завещательный документ в последней воле и завещании Стэнфорда от 1886 года демонстрирует иной приоритет:

100 000 долларов было выделено на строительство мавзолея в университетском городке с тремя массивными мраморными саркофагами для его останков, а также для останков его жены и сына.

16. Основополагающий стандарт

К концу 1870-х годов стало совершенно очевидно, что флегматичный характер Лиланда Стэнфорда, его роскошный образ жизни и не преодоленные стрессы в значительной степени способствовали развитию хронических заболеваний. "Человек в его состоянии так подвержен простудам, спинам и прочему", - писал Чарльз Крокер Коллису Хантингтону в 1879 году. Следующее предложение свидетельствует о безразличии Крокера к здоровью своего давнего друга и партнера и о его заботе о деловых делах, в которые они были втянуты:

Неизвестно, что может произойти, и в связи с этим, уверяю вас, нам лучше действовать медленно, очень медленно. Вы знаете, в каком состоянии находятся его финансы, и в случае его смерти его обязательства должны быть оплачены. Я надеюсь на лучшее и действительно не испытываю тревоги, но в то же время считаю необходимым проявить осторожность.

Заинтересовавшись, не болен ли Стэнфорд тифом, Крокер забеспокоился и добавил: "Вы же знаете, какую большую задолженность он несет лично для себя". Стэнфорд, после нескольких месяцев пребывания в постели в своем особняке в Пало-Альто, выздоровел, но всевозможные заболевания до конца жизни, несмотря на постоянные длительные поездки на роскошные курорты Европы.

В 1892 году Стэнфорд отправился в свое шестое путешествие на континент, чтобы вылечиться от своих многочисленных недугов, в сопровождении нередко нездоровой Дженни, совершавшей свое пятое путешествие. Он имел по меньшей мере сорок фунтов лишнего веса, страдал от подагры, глох и с трудом ходил. Тем не менее, тщательно проработанные постановочные портреты Лиланда Стэнфорда того времени призваны представить фигурой выдающейся. Его массивный торс и леонидная голова, обрамленная белой бородой и серебряными волосами, помогли создать образ, который надолго закрепил за собой власть над многими. К тому времени, когда весной 1893 года он со своим двором вернулся в поместье в Пало-Альто, он стоял на пороге того, что один из учеников начала XX века назвал "наступлением неизбежного вызова".

Вечером 20 июня и в полночь 21 июня или вскоре после нее, когда камердинер проведал его, у Стэнфорда случился обширный инсульт или кровоизлияние в мозг, предположительно во время сна. Ему было шестьдесят девять лет.

Это была новость на первых полосах газет от побережья до побережья. Газета Джозефа Пулитцера "Нью-Йорк уорлд" опубликовала несколько нелицеприятный некролог. Газета "Форт-Уэйн сентинел" следовала традиционной газетной традиции не писать плохо об умерших: "Государственный деятель и филантроп возвращается домой", - гласил заголовок, а ниже было добавлено: "Смерть приходит к нему, как вор". Газеты Сан-Франциско, разумеется, дали этому событию большой резонанс.

Похороны состоялись через три дня в кампусе Стэнфордского университета. Трое из сопровождающих были судьями. Большинство остальных, несших и сопровождавших гроб, были руководителями железной дороги. Дженни включила в их число и президента университета Дэвида Старра Джордана. Единственный оставшийся в живых член "большой четверки" - Коллис Хантингтон - не был замечен ни на одном мемориале. Катафалк, запряженный двумя лошадьми, доставил тело на площадь кампуса, где проходила служба, а затем в то место, которое газета Sacramento Daily Union назвала "домом смерти" - мавзолей из мрамора и гранита, где лежал сын Стэнфорда и покоилась его жена. В лучах яркого летнего солнца собралось около пяти тысяч человек. Тяжелые металлические двери белокаменной усыпальницы с грохотом закрылись.

Ситуация представляла собой клубок путаницы, обязательств и огромных долгов, которые могли бы обескуражить команду юристов, менеджеров и фидуциариев. Дженни Стэнфорд провела предыдущие десятилетия, выбирая сервировку для вечеринок, ювелирные украшения и викторианскую моду. Она путешествовала в первой каюте.

Везде и всюду, со свитой, которая заботилась обо всех ее желаниях. У нее было мало формального образования, мало друзей, знакомых с железнодорожной отраслью, и почти никакого ощущения неумолимого механизма бизнеса, скрежещущего прямо под ее сводчатым образом жизни. "В течение примерно двадцати лет до основания университета миссис Стэнфорд было буквально нечем заняться. У нее никогда не было хобби. Она бы с удовольствием читала, но в течение многих лет у нее были проблемы с глазами, и ее предостерегали от напряжения при чтении мелкого шрифта", - пишет в своих мемуарах личный и конфиденциальный секретарь Дженни, Берта Бернер. «Она обнаружила, что не может пройти даже небольшое расстояние».

Застигнутая врасплох, Дженни столкнулась с очевидным фактом: финансы ее мужа были на волоске от гибели. Он привык неосмотрительно брать в долг крупные суммы, часто в надежных финансовых прачечных "Контракт и финансы", "Вестерн Девелопмент" и "Пасифик Импаймент". О том, как небрежно он вел свои дела, стало известно общественности вскоре после его смерти. Один из первых, наиболее показательных посмертных отчетов был опубликован в газете San Francisco Examiner всего через четыре месяца после того, как безжизненное тело Стэнфорда было найдено в его постели.

Когда Фрэнк Шей, адвокат компании Southern Pacific и некоторое время личный помощник Стэнфорда, и другие люди отправились наводить порядок в железнодорожном хозяйстве покойного, они "наткнулись на состояние, о котором губернатор ничего не знал", - вспоминал Шей в интервью газете Los Angeles.

"В его столе был центральный ящик, как в моем деловом столе. Он был почти полон не оплаченных чеков, выплаченных губернатору в качестве дивидендов от проекта, в котором он был заинтересован. Во многих случаях они были на крупные суммы, а их общее количество исчислялось сотнями тысяч долларов. Многие из них датируются годами".

В другой части длинного интервью было сделано шокирующее признание в том, что юристы называют spoliation - уничтожение улик. Это произошло незадолго до слушаний в Комиссии по Тихоокеанской железной дороге. "В 1885 году мы устроили большой костер в губернаторской резиденции. В то время мы проводили своего рода чистку, избавляясь от старых чеков и бесполезных бумаг. У вас бы глаза вылезли на лоб, если бы вы увидели, что пошло в этот костер", - говорит Шей.

Сотни и сотни тысяч долларов были представлены в этих банкнотах, сожженных в тот день. Они стоили от 100 до 25 000 долларов каждая. Говорю вам, каждому досталось по кусочку. Никто не знает политиков, газетчиков и всевозможных, всевозможных и всевозможных людей, чьи имена были представлены на этих банкнотах. Губернатор сжег почти все из них. Этот факт утешит некоторых именитых граждан и разбудит некоторых антимонополистов, которые, возможно, ожидали, что их записки появятся на сайте при описи имущества губернатора. Лишь некоторые из них были сохранены. Как правило, это были записки политиков, и губернатор считал, что они могут быть полезны в качестве напоминаний.

Шей оценил состояние Стэнфорда где-то между 50 и 60 миллионами долларов. Но, по его словам, это не более чем предположение. Даже Стэнфорд "не знал, сколько он стоит", - сказал Шей. "Он часто просил меня сказать ему, но я не мог этого сделать. Никто не мог". Естественно, многие хотели знать, сколько денег оставил Стэнфорд. Оценки варьировались от менее чем 20 миллионов долларов до более чем 90 миллионов долларов. Правда, когда она наконец выяснилась, оказалась куда более сложной и мрачной. Вдова Дженни теперь несла полную ответственность за поддержание в рабочем состоянии дорогостоящего мемориала, посвященного ее погибшим сыну и мужу. Медленное падение десяти тонн кирпича стало опускаться прямо на ее убитую горем голову. Вскоре стало ясно, что автор стольких бедствий и триумфов ушел из жизни вовремя, чтобы не оказаться в суде по делам о банкротстве. Наследство Лиланда Стэнфорда показало, что он не только сильно задолжал, но и не оставил никакого реального вклада в свой великий университет.

Дженни не могла оплатить даже счет за отопление в университете. Новая школа дрожала, подрагивала, и казалось, что она закроет свои двери еще до того, как выпустит первый класс. Дженни приказала Джордану задержать выплату полной зарплаты новым преподавателям. В собственном доме у Дженни было семнадцать слуг, и вдова уволила четырнадцать из них, что считалось для нее большой жертвой. Один из оставшихся троих не получал зарплату целый год. Миссис Стэнфорд была "эмоциональной по темпераменту, импульсивной в действиях, привыкшей к богатству и широкому его использованию, она казалась свободной, чтобы потакать своим прихотям по своему желанию", - заключил один из экспертов.

Она считала, что определенным стилем жизни обязана своему положению вдовы Лиланда Стэнфорда", - отмечал ее личный секретарь. Но теперь ее мир снова перевернулся с ног на голову.

"Люди думают, что губернатор Стэнфорда оставил меня очень богатой женщиной, я и сама так думала, но теперь кажется, что мне досталось наследство с долгами, неприятностями и заботами", - сказала она подруге по адресу. Те деньги, которые остались, были связаны в суде по завещанию. Как Дженни получит примерно 10 000 долларов в месяц, которые, по ее словам, были ей необходимы для поддержания едва зарождающегося университета и минимального уровня жизни, зависело от судьи по завещанию.

В связи с тем, что процесс распоряжения имуществом был сложным, сопряженным с многочисленными претензиями, и, конечно, не способствовал бессистемной, полулегальной структуре университета, созданного лично Стэнфордом, он оставался в завещании почти шесть лет.

В последней воле и завещании Стэнфорда было указано множество членов его семьи, которые, как предполагал Лиланд, получат по 100 000 долларов. Хотя на рубеже двадцатого века это была не такая уж маленькая сумма.

Кварта молока стоила 10 центов, дюжина яиц - 20 центов, фунт бифштекса - 25 центов, а некоторые хотели и больше.

Дженни была готова пойти на еще большую жертву: продать свои драгоценности. Она упаковала их в саквояж и отплыла в Лондон, где рассчитывала получить высокую цену. Но она вернулась домой с большей частью драгоценностей, заявив, что разочарована предложениями. Оставались огромные виноградники и ранчо в Вине, которые по-прежнему приносили убытки. По словам президента университета Джордана, Вина ежедневно отнимала у поместья 500 долларов, в которых университет очень нуждался. Дженни отправилась туда на частном вагоне, чтобы посмотреть, что можно сделать. Один ученый, который провел исследование компании Vina, заявив, что она сокращает расходы "с азартом". Решение миссис Стэнфорд побороть плохое управление, которое привело к финансовым потерям, заключалось в том, чтобы снова уволить людей. Она уволила 150 работников и урезала зарплаты тем, кого не уволила.

Хотя Дженни, по понятным причинам, изображалась в большинстве современных средств массовой информации как героическая вдова, заслуживающая сочувствия и восхищения, жители Вины не очень-то любили ее. В городе произошел ряд насильственных действий, кульминацией которых стал 1894 год, когда небольшая толпа, изрядно выпившая в многочисленных салунах маленького Вина, направилась к частному вагону Дженни и начала стрелять из оружия. Рассказы о том, что произошло дальше, противоречивы, и ни один из них не поддается проверке, за исключением того, что Дженни сбежала невредимой. Когда она вернулась в район залива с курорта Маунт-Шаста, куда часто сбегала, примерно в ста милях к северу от Вины, забастовка железнодорожников остановила ее одноименную машину "Стэнфорд". Дженни обратилась к Юджину Дебсу, который прошел путь от четырнадцатилетнего рабочего железнодорожной мастерской до главы Американского профсоюза железнодорожников. Знаменитый рабочий лидер милостиво велел своим подчиненным разрешить ей проезд домой и даже выделил вооруженную охрану для ее безопасности.

В 1898 году она написала о другом неудачном предприятии в Вине:

Я приехал сюда в прошлую среду, чтобы утихомирить горькие чувства, возникшие между белыми работниками и китайцами. Управляющий сдал сбор винограда в аренду китайской фирме, и белые вынуждены были обращаться к ним за работой, получали от них зарплату и увольнялись. Они взбунтовались и, думая, что я одобрил такой ход, пригрозили сжечь все на своем пути.

Начались работы, и все инструменты виноградника, плуги и прочее были уничтожены, а также 300 тонн сена и столько же люцерны.

У нее были полномочия закрыть и продать "Вину", но Дженни решила попробовать еще раз. Ее покойный муж говорил, что это дело принесет прибыль, которая позволит содержать университет, а поддержание памятника их мальчику было для вдовы, которой сейчас было за шестьдесят, основной и даже единственной целью ее жизни.

В то же время, поддерживая стэнфордианское наследие парадокса, Дженни, как и ее муж, настаивала на том, что не только в университетском кампусе не будет алкоголя, но и в Пало-Альто не будет спиртного. Это было проблемой. Рядом с южной границей кампуса находилось небольшое поселение Мэйфилд, главными достопримечательностями которого были две пивоварни и около двадцати салунов. "Но запретительное правило очень трудно выполнить", - так ужасно недооценил ситуацию один из первых представителей Стэнфордского университета.

Естественно, владельцы мелкого бизнеса Мэйфилда были недовольны имперскими замашками богатого новичка, и, как пишет другой краевед, "горожане смеялись - они скептически относились к грандиозным планам зарождающегося университета, и им нравился ликер". Старая железнодорожная программа Стэнфорда предусматривала создание города-соперника под контролем Стэнфордов. В качестве упрека Мэйфилду и средства прижигания границы со своим беспутным соседом.

Город Пало-Альто - первоначально назывался Университетский парк и в значительной степени спекуляцией недвижимостью приемного сына Марка Хопкинса, Тимоти, было признано незаконным производство и продажа алкоголя в черте города. Тем временем миссис Лиланд Стэнфорд настаивала на том, что бренди Вины будет оплачивать счета. Не обращая внимания на растущие убытки Вины. Неважно, что Вина терпит убытки, неважно, что она обеспечивает алкогольными напитками VIP-гостей кампуса. Неважно, что президент университета Дэвид Старр Джордан проповедовал воздержание. Ситуация вызвала все - от презрения до спорта.

Стараясь идти в ногу со временем, Дженни и ее агент Джордан не стали рассматривать это как двойные стандарты. Вместо этого они обернули несоответствие в возвышенную заповедь, которую назвали "Фундаментальный стандарт": "Студенты должны проявлять в Университете и за его пределами такое уважение к порядку, морали, личной чести и правам других людей, какое требуется от добропорядочных граждан. Несоблюдение этого требования будет являться веской причиной для исключения из Университета".

Затем последовал удар девятифунтового молота. Правительство США, понятное дело, опасаясь, что не сможет вернуть деньги, вложенные в железную дорогу, а срок выплаты наступил, возбудило судебное дело против наследства Стэнфорда.

Суть была довольно проста: в железнодорожных законах начала 1860-х годов Конгресс и президент Линкольн договорились о выделении стартового капитала трансконтинентальным железнодорожным компаниям. Эти деньги и проценты по договору должны были быть возвращены налогоплательщикам тридцать лет спустя. Southern Pacific была должна деньги правительству, и что в его завещании не было положения о признании долга его компании, которой он владел.

25 процентов, возникли серьезные опасения, что у наследства Стэнфорда финансовых обязательств больше, чем активов, и американский народ вот-вот окажется в большой беде. В результате через год после того, как Стэнфорд сошел в свой роскошный склеп, Министерство юстиции США подало документы с требованием взыскать с наследства 15 237 000 долларов. Именно столько было заложено в ценных бумагах Southern Pacific Стэнфорда. На самом деле, если бы Министерство юстиции выиграло свое дело, наследство Стэнфорда, скорее всего, стало бы банкротом.

Действия правительства вызвали, по выражению Associated Press, "сильнейшее волнение". "В сложившихся обстоятельствах советникам миссис Стэнфорд казалось, что можно сделать только одно", - говорится в истории Стэнфордского университета. "И это было закрытие университета". В лучшем случае это могло быть временным решением, возможно, на несколько лет. Дженни была настроена апокалиптически. "Только Отец мой Небесный знает все, что я выстрадала и перенесла с тех пор, как мой муж был отозван от меня, чтобы двери Университета оставались открытыми".

Дело дошло до Верховного суда США. Дженни отправилась в Вашингтон и встретилась с президентом Гровером Кливлендом, который опирался на своего генерального прокурора, имевшего очень маленький штат и очень большую нагрузку. В помощь миссис Стэнфорд была предоставлена целая батарея самых лучших юристов страны, а также еще один союзник, который десятилетиями служил Хаусу Стэнфорду: помощник судьи Верховного суда Стивен Дж. Филд. По словам биографа Филда, Дженни "много общалась" с "любящей общество миссис Филд". И "Филд, хотя и не написал ни одного судебного решения, оказывал миссис Стэнфорд всевозможную помощь в защите ее интересов".

У Дженни были и враги, в частности один, доставшийся ей от мужа вместе с его долгом: Коллис Хантингтон, который в то время, разумеется, был президентом Southern Pacific. Поскольку правительство готовилось, в случае необходимости, принять отдельные меры против него и наследников имений Хопкинса и Крокера за деньги, которые они по договору обещали вернуть с процентами, цели Дженни Стэнфорд и Хантингтона в тот момент совпали. Хантингтон предложил ей свою помощь. Но вдова не могла забыть оскорбления, нанесенные ее покойному мужу его рукой, и, несомненно, те, которые Хантингтон бросил непосредственно ей. Как писала Дженни, "для меня было невозможно принять помощь от указанных компаний".

По настоянию ее консультантов, понятное дело, расстроенной и плохо подготовленной вдове стало ясно, что финансовая и юридическая помощь от партнеров ее покойного мужа - это просто хороший бизнес. Хантингтон, почувствовав себя оскорбленной, возразила. "Я не буду спать ночами, беспокоясь об этом иске", - написал он. "Если он будет предъявлен мне, я буду защищать его и оплачивать свои расходы по иску. Я не могу предложить миссис Стэнфорд никакой помощи". Союзники Дженни сожалели.

Ее адвокаты оказались не такими неподготовленными, как их клиентка. В марте 1896 года Верховный суд единогласно вынес решение в пользу миссис Стэнфорд и против правительства: "Если закон 1862 года, справедливо истолкованный, исключает мысль о том, что акционеры компаний, получающих субсидиарные облигации, должны были нести личную ответственность перед Соединенными Штатами за основную сумму и проценты, начисляемые по этим облигациям, то законодательство 1864 года, каким бы неразумным оно ни было, не имело эффекта

наложения такой ответственности".

Суд вскользь отметил, что, по его мнению, договоры, защищающие налогоплательщиков, составлены плохо, а Southern Pacific как компания должна была вернуть нации долг за кредит 1860-х годов, Стэнфорд, Хантингтон, Хопкинс и Крокер не могли нести персональную ответственность.

Дженни не могла избавиться от глубокой обиды на Хантингтона и его команду. "Хотя иск закончился успешно, у меня осталось печальное воспоминание о том, что компаньоны моего мужа не оказали мне ни моральной поддержки, ни сочувствия, ни обещания финансовой помощи, которой, естественно, требовал иск", - писала она скорее с убеждением, чем с точностью. "Я искала их помощи и содействия, но они все положительно отказались, заявив, что если дело будет решено неблагоприятно и возбуждено против них, то они будут вести его сами.

за свой счет и не просить моей помощи".

Хантингтону она поклялась отомстить в виде своего умершего сына, воплощенного в студентах университета: "Когда мои Стэнфордские мальчики вырастут, они рассчитаются с вами за ваше отношение ко мне".

После этого безжалостный Хантингтон принялся еще раз избивать измученную вдову. Он "ответил, что она никогда не увидит дня, когда один из ее мальчиков хоть пальцем шевельнет в ее защиту", - вспоминает любимый "мальчик Стэнфорда" Дженни, Джордж Крозерс, который сыграл важную роль в укреплении пошатнувшейся школы для ее впечатляющих успехов в двадцатом веке и, как говорят, был очень похож на Лиланда-младшего. "Рассказывая это, миссис Стэнфорд разрыдалась".

После выпуска железнодорожных акций и облигаций казалось, что проблемы Leland Stanford Junior University остались позади. Но это было не так. Экономическая паника 1893 года, вызванная в основном чрезмерным строительством железных дорог, которые затем не смогли оплатить свои счета, потрясла не только страну, но и весь промышленно развитый мир, который погрузился в шестилетнюю депрессию. Паника также обесценила активы Стэнфорда. Некоторые панегиристы предполагали, что покойный Лиланд Стэнфорд-старший был предсказателем, предвидевшим экономический крах, но доказательств этому нет. Скорее наоборот - Southern Pacific была частью проблемы, а не ее решением.

Дженни все еще распродавала большую часть огромного, знаменитого табуна лошадей, принадлежавшего ее мужу, и цеплялась за кафедру лошадей в университете, хотя бы из ностальгии.

Хотя строительство кампуса возобновилось, Джордан осторожно предположил, что деньги должны были пойти на расширение факультета, планы по созданию всего - от детских садов до аспирантуры - были урезаны. Самым крупным капитальным проектом стал университетский музей. Трудно представить его масштабы, пока не посмотришь на фотографии сооружения, сделанные до того, как землетрясение 1906 года разрушило две трети дворцового здания. "Музей, изначально планировавшийся как независимое учреждение, в конечном итоге был объединен с университетом", - говорится в истории художественной коллекции кампуса. "В сознании миссис Стэнфорд он оставался более тесно связанным с памятью о ее ребенке, чье юношеское коллекционирование она должна была продолжить в монументальном масштабе." В нем были две запертые комнаты, дублировавшие покои мальчика в особняке на Ноб-Хилл, где хранились его различные коллекции. "Это были частные помещения, куда она часто приходила одна или с самыми близкими друзьями". Само здание с более чем миллионом квадратных футов внутреннего пространства в то время было самым большим.

При всем этом никогда не возникало сомнений, что университет - это прежде всего мемориал в память о погибшем сыне Стэнфордов. Когда поползли слухи о сексуальных связях среди студенток, Дженни, как единоличная императорская власть над университетом, установила абсолютное и вечное ограничение на количество студенток: пятьсот человек, решительно заявив, что Стэнфордский университет призван увековечить память ее "дорогого мальчика", Лиланда-младшего.

"Заведение должно было стать памятником ее сыну, а значит, и для мальчиков".

В книге, которую многие считают авторитетной историей американской университетской системы, подводится итог скалистого старта Стэнфордского университета: "Финансовые механизмы Стэнфорда были небрежными, и их запутали смерть Стэнфорда, паника 1893 года, его обычай жить на деньги, одолженные у одной из дочерних компаний Южной Тихоокеанской железной дороги, и правительственный иск против его имущества на пятнадцать миллионов долларов". Автор обвиняет во многом вмешательство самих Стэнфордов: "Лиланд Стэнфорд говорил о "моем университете", а после его смерти миссис Стэнфорд считала себя его владелицей, чем, собственно, и была до тех пор, пока не была готова отказаться от своих прав.

Ни один финансовый маневр не имел более положительного и долговременного эффекта для Стэнфордского университета или более дорогостоящего для налогоплательщиков Калифорнии, чем тот, что удалось провернуть некоторым агентам Дженни Стэнфорд в начале двадцатого века. Он превзошел даже те бесчисленные миллионы долларов, которые сам Лиланд Стэнфорд извлек из государственной казны для своей частной железнодорожной корпорации.

Короче говоря, с 1901 года Стэнфордский университет пользовался особым конституционным правом штата, освобождающим его от необходимости платить налоги на недвижимость в Калифорнии. "Стэнфордское освобождение от налогов почти исключительно шло на пользу имуществу Лиланда Стэнфорда, который основал Стэнфордский университет", - говорится в заключении недавнего исследования, проведенного юридическим журналом, изучающим вопросы, рассматриваемые в Верховном суде Калифорнии. Исключение сохранилось, несмотря на то, что оно "противоречит конституционному запрету Калифорнии" на "особые привилегии", во многом потому, что после того, как в 1919 году контролер штата безуспешно оспаривал особую привилегию университета, "исключения больше никогда не оспаривались с юридической точки зрения". Более того, "исключение Стэнфорда особенно проблематично, потому что оно давало Стэнфорду дополнительные привилегии, которых не было в других исключениях", например, санкционирование "учредительных трастов Стэнфорда, несмотря на сомнительную обоснованность трастов". Исключение также позволяло университету получать и удерживать собственность в любой форме передачи, что было невозможно по существовавшему тогда трастовому законодательству. Это положение позволило "нескольким миллионерам без наследников" оставить Стэнфорду собственность в своих завещаниях". Наконец, "освобождение Стэнфорда позволило законодательному органу придать Стэнфорду корпоративный статус "специальным актом", что и было сделано законодательным органом в 1901 г."

1914 год стал шаблоном для распространения и узаконивания бесценной привилегии на все некоммерческие школы штата, находящиеся под санкциями закона.

В частности, первоначальная формулировка исключения позволяла освободить большую часть 8 180 акров земли Стэнфордского университета, расположенных на территории двух округов и четырех городов, от уплаты налогов на недвижимость в обмен на обещание никогда не взимать плату за обучение со студентов Калифорнии. Все изменилось в 1921 году, когда законодательное собрание штата исключило оговорку, что произошло примерно в то же время.

В то же время университет начал взимать плату за обучение как с калифорнийцев, так и с иногородних студентов, несмотря на то, что это освобождение было ключевым условием для получения иммунитета от налогов на недвижимость.

Отдельно стоит отметить, что банковский счет Стэнфордского университета превышает 22 миллиарда долларов, а большая часть получаемых им доходов также не облагается налогами, поскольку он является зарегистрированной некоммерческой корпорацией.

Заслуга или вина в том, что конституционный налог на недвижимость удалось избежать, в значительной степени принадлежит Джорджу Крозерсу, молодому выпускнику Стэнфорда, который, как говорили, был похож на Лиланда-младшего и вошел в доверие к Дженни вместе с несколькими другими людьми, оказавшими ей существенную помощь, чтобы сориентироваться в той неразберихе, которую оставил ей покойный муж. В своих мемуарах, опубликованных тридцать лет спустя, когда он был успешным адвокатом, судьей, а затем бизнесменом, Крозерс вспоминал, что вдова сказала ему в одном из десятков, возможно, сотен разговоров, которые они вели, что налоги обанкротят университет. Даже через два года после экстраординарного конституционного освобождения Дженни ворчала по поводу уплаты своей доли:

Есть одна вещь, которая меня очень беспокоит, - это постоянное сравнение нашего университета с Беркли, Гарвардом, Йелем, Корнеллом и т. д. Все они опираются на поддержку штатов, богатых граждан и богатых студентов. Каждый гражданин нашего штата, как вы знаете, облагается налогами, чтобы поддерживать университет Беркли, и я не думаю, что в нашем штате есть гражданин, который облагается более высокими налогами, чем я, чтобы поддерживать это учреждение, поскольку только мои налоги составляют до 35 000 долларов в год.

Не то чтобы она была экономной. Ее чистая стоимость на тот момент превышала 15 миллионов долларов. Это означает, что в год она платила в налоговые органы Калифорнии менее четверти 1 процента от своего состояния.

Обретя финансовую стабильность, Дженни Стэнфорд вернулась на железную дорогу, одной из первых остановок которой стал Нью-Йорк, чтобы примириться со своим старым врагом Коллисом Хантингтоном.

17. Секс и социализм

Сейчас, в свои семьдесят с лишним, миссис Джейн Стэнфорд инициировала встречу с человеком, который лишил ее мужа знакового места работы и его гордости. Они встретились осенним днем в здании Southern Pacific в нижней части Манхэттена, напротив фондовой биржи. Когда она вошла к нему в офис, то была в пепельном цвете, но с покерфейсом. Он предложил ей удобное кожаное кресло, но она отказалась и осталась стоять на ногах. "Мистер Хантингтон, я пришла, чтобы заключить с вами мир", - заявила она. Хантингтон взял ее за обе руки и предложил сесть. Она так и сделала. Вытерев лоб, он просто ответил: "Хорошо, я заявляю". Затем они некоторое время говорили о преклонном возрасте и тому подобном. В его обычно вульпинных глазах появились слезы. Они пожали друг другу руки, и она ушла на обед. Дженни Стэнфорд больше никогда не видел Коллиса Хантингтона.

Она снова начала много путешествовать. Одним из первых ее возобновленных путешествий стала поездка в Англию, где она отправилась в Виндзор в надежде увидеть королеву Викторию. Получив приглашение на вечеринку в саду замка, она была в восторге от возможности увидеть Ее Величество с большого расстояния. Она также вернулась на знаменитый курорт в Бад-Киссингене, где пробыла шесть недель. Дженни не была здоровой женщиной и плохо воспринимала советы врачей, когда те требовали лечения, которое ей не нравилось. С опухшими коленями, нерегулярным сном, хроническими кистами, постоянным несварением желудка и частыми головными болями она обратилась к врачу, который сказал ей, что пребывание в роскошном отеле не поможет. "Это было неудачное замечание доктора", - вспоминает личный секретарь Дженни. Дженни отмахнулась от врача. Хотя она "считала себя инвалидом", писала Берта Бернер, "именно страх миссис Стэнфорд перед тем, что ее сочтут больной и неспособной нести ответственность за университетские заботы, не позволил ей обратиться к врачу".

Впоследствии Дженни путешествовала без приключений, хотя и с шиком: плавала по Нилу и каталась на рикше по Цейлону.

Предстояло навести порядок в финансовом и юридическом хаосе, в котором оказались Стэнфорды, страна и важнейшая железная дорога, ставшая к 1900 году, пожалуй, самой мощной отраслью в стране. Экономика США начала восстанавливаться, и Southern Pacific наконец согласилась начать выплачивать долг, обещанный ей по договору в начале 1860-х годов. Первоначальный кредит железной дороге составлял почти 28 миллионов долларов. Если бы финансовая конвенция о сложных процентах была предусмотрена, то было бы начислено еще 165 миллионов долларов и причиталась налогоплательщикам. Но при расчете простых процентов эта сумма сократилась до 50 миллионов долларов. В конце 1899 года Southern Pacific договорилась с федеральным правительством и начала выплачивать основную сумму долга и проценты.

Джордж Крозерс, привнеся некоторую дисциплину в разболтанный юридический фундамент Стэнфордского университета, обеспечил своей покровительнице Дженни еще большее спокойствие. Несмотря на восстановленную безопасность или благодаря ей, вдова Стэнфорда еще не была готова отказаться от полного контроля над университетом, и этим она вызвала бурю, которую и сегодня называют "одним из величайших дел об академической свободе в истории высшего образования".

Дело профессора социологии Эдварда А. Росса печально известно среди ученых тем, что, особенно после эпохи маккартизма начала 1950-х годов, остается одним из важнейших принципов высшего образования: академическая свобода. Менее известен пролог к "делу Росса", как его часто называют. В конце 1890-х годов профессор политологии Стэнфорда Г. Х. Пауэрс прочитал лекцию о религии, в которой предложил применить критическое мышление - что вполне соответствовало оффициальному тону и тону президента университета Дэвида Старра Джордана - к вере, которая склонна избегать независимого тестирования - метода, являющегося центральным для науки и высококлассного образования. Дженни случайно оказалась в аудитории Пауэрса, и ее епископальная, пусть и идиосинкразическая, чувствительность была задета, она потребовала, чтобы Джордан уволил молодого преподавателя, которого они только что наняли из колледжа Смита. Он так и сделал. Вскоре после этого Дженни, ободрившись, предприняла аналогичные действия против профессора Росса, который преступил закон всемогущего университетского матриарха по нескольким идеологическим вопросам, которые ей давало ограниченное формальное образование. Джордан нанял Росс из своей бывшей школы в Индиане, а президент Стэнфорда был известным сторонником строгого критического мышления, что устраивало преподавателей, но, "к сожалению, в лице Дэвида Старра Джордана факультет также получил президента, который был вынужден из чувства долга и собственного подхалимства подчиняться желаниям основателя", - отмечается в знаменательной истории академической науки.

В мемуарах Росса, написанных в 1936 году и чудесно озаглавленных "Семьдесят лет этого", он достаточно ясно показал свое стремление быть провокатором. Он сильно спровоцировал Дженни в 1900 году, когда, выступая перед оклендской общиной, выразил симпатию к местным властям, которые забирают себе частные коммунальные службы, такие как водо- и энергоснабжение. Еще хуже было то, что Росс, похоже, выступал за то, чтобы общественность взяла под контроль частные транспортные системы, такие как троллейбус на Маркет-стрит в Сан-Франциско, который приносил Дженни стабильный, хотя и относительно скромный дополнительный доход. Для той эпохи это были весьма спорные позиции, и их считали некоторые приверженцы социализма. А Стэнфорды всегда были начеку: любая политическая философия могла бы скорее подорвать, чем приумножить их состояние. Следует отметить, что позднее в том же году Росс также выступил в Сан-Франциско, выступая за ограничение числа японцев, допускаемых в Соединенные Штаты, утверждая, что азиаты имеют слишком много детей и снижают, по его мнению, американские стандарты. Это соответствовало заявленной, если не всегда практиковавшейся, политической позиции Стэнфорда и было недалеко от псевдонаучных теорий Джордана о том, что он считал расовым превосходством северных европейцев. Росс, несколько преуменьшая тот факт, что ранее он разозлил Дженни, выступив с речью в Оклендском социалистическом клубе, сделал из этого разговора сенсацию.

Миссис Стэнфорд, недовольная профессором Россом, приказала Джордану уволить его. Джордан, несомненно, подкручивая свои большие усы от волнения, поскольку преподаватели начали бунтовать, умолял ее пересмотреть решение, хотя он также сказал своей покровительнице, что считает Росса "всего лишь злодеем из десятицентового романа". Джордан мог также опасаться, что Дженни будет настолько расстроена, что пригрозит отозвать свое наследство, завещанное университету, что фактически закрыло бы его навсегда. Росс, наслаждаясь вкусом мученичества, публично согласился на сделку, заключенную при посредничестве Джордана, чтобы позже уйти в отставку. Профессор истории Джордж Ховард выступил против действий администрации университета, и ему было показано или за это. Семь профессоров уволились в знак протеста и в поддержку своих собратьев. "Никогда еще американский факультет не демонстрировал столь сильного чувства внутренней солидарности и столь мятежного и мужественного духа".

Так случилось, что Росс уже успел наделать шума на первых страницах газет Сан-Франциско, когда занял позицию в тогдашнем национальном споре об использовании серебряного или золотого стандарта в качестве основы для доллара США. Теперь настала очередь Дженни играть роль коварной женщины, что ей удавалось редко и не слишком хорошо. Она объявила Росса неуравновешенным и опасным и, наконец, твердо заявила, что его увольнение связано исключительно с тем, что университет не должен участвовать в откровенно партийной политической деятельности, что странно напоминало ее старого, но такого же неискреннего заклятого врага Коллиса Хантингтона. На самом деле, когда пятьдесят профессоров Стэнфорда публично поддержали кандидатуру Уильяма Маккинли на пост президента США в 1896 году, она не возражала. Джордан безропотно согласился с миссис Стэнфорд. "Трусость никогда не имела лучших причин", - прокомментировал один историк отсутствие твердости у молодого президента университета. "Если бы Джордан пригрозил отставкой, миссис Стэнфорд, несомненно, осталась бы при своем мнении; если бы Джордан выполнил свою угрозу и увел за собой преподавателей, университет вполне мог бы прекратить свое существование". В шкале суждений Джордана учреждение перевешивало человека: ценность существования учреждения преобладают над другими академическими ценностями."

Поведение, заметное ранее во время ажиотажа вокруг алкоголя в кампусе и в городе, проявится гораздо более наглядно всего через несколько лет, когда врачи, обслуживающий персонал, и полиция поспешили в гостиничный номер Дженни, где она билась в предсмертных судорогах.

Секс и социализм могут показаться кому-то несочетаемыми, но от Стэнфордского университета до Сан-Франциско и далее эти две темы быстро стали предметом обсуждения в городе. Вскоре Дженни пришлось столкнуться с пикантным скандалом, связанным с профессором биологии Чарльзом Генри Гилбертом, которого застали в библиотечном алькове с сотрудницей библиотеки, причем эти двое оказались в "необычной ситуации", вызвавшей "смущение и недовольство".

Помощник библиотекаря Альфред Шмидт написал Дженни, что, когда Гилберт понял, что Шмидт знал о незаконной связи, приближенные бывшего библиотекаря посмотрели на это сквозь пальцы и предположили, что Шмидт сфабриковал историю. Шмидт, пытаясь спасти свою шкуру, сказал миссис Стэнфорд, что роман был общеизвестен, назвал других людей, которые могли бы подтвердить эту историю, и заявил, что соблюдал процедуру, сообщив об этом университетскому библиотекарю, который не предпринял никаких действий. Это был Герберт Нэш, тот самый Нэш, которого Стэнфорды наняли в качестве репетитора Лиланда-младшего и который оставался рядом с семьей после смерти мальчика . Тогда Шмидт обратился за помощью к Джордану, но Гилберт, как и Джордан, был ихтиологом, которого Джордан уговорил приехать с ним из Университета Индианы. Несмотря на то что высокопоставленный администратор, действующий от имени Джордана, написал письма в газеты Сан-Франциско с просьбой "подавить" подстрекательские репортажи о Гилберте, история о сексе в стопках появилась в газете. Он поклялся, что не имеет никакого отношения.

Оскорбленный библиотекарь не без оснований рассчитывал на то, что Дженни будет относиться к сексу в университетском городке. Ее викторианские чувства уже давно побуждали ее жестко ограничивать возможность того, что она считала неподобающим поведением в мемориальном заведении своего ребенка. В письме Джордану миссис Стэнфорд сообщила, что ее особенно беспокоят сообщения о поведении тех, кого сегодня называют женскими обществами: "Насколько я понимаю, они довольно беззаконны и свободны в своих социальных отношениях с молодыми людьми". Сообщения о легкой добродетели в женском общежитии привели ее в ярость: "Похоже, они за пределами нашего контроля".

Заведующий кафедрой немецкого языка Юлиус Гебель, который, как говорили, был любимым профессором Дженни - она приглашала его на званые обеды и иногда просила оценить состояние университета, - написал ей письмо в поддержку Шмидта и его опасений. Гебель заявил, что у него и других людей есть свидетельства очевидцев, подтверждающие обвинения против Гилберта. Он утверждал, что Джордан в большом долгу перед Гилбертом за то, что тот поддержал президента университета в предыдущих увольнениях других профессоров. "Невозможно представить себе большего триумфа для Росса и Говарда, - писал Гебель, - чем падение Гилберта при столь позорных обстоятельствах". Согласившись со Шмидтом, что происходит "отмывание", он сообщил миссис Стэнфорд, что говорил с Джорданом о поведении Гилберта. Но президент университета возразил, что Шмидт "был человеком сексуально извращенного характера, который читал в библиотеке такие книги, как труд Краффта-Эбинга о сексуальных извращениях, и что он принял решение немедленно поместить его в психушку, если он немедленно не покинет Калифорнию". По словам Гебеля, после этого разговора он сразу же отправился в библиотеку и узнал, что оскорбительной книги никогда не было в фонде. "Я был потрясен до глубины души позорным обвинением президента, а также его преступной угрозой поместить невинного, чистосердечного человека с сильными моральными чувствами в психушку, потому что он сказал правду".

Весь эпизод был придуманной попыткой отомстить, а Шмидт был просто "инструментом".

Вскоре Шмидт был вытеснен. Спустя всего три месяца после смерти Дженни Джордан уволил Гебеля, объяснив это тем, что Гебель неправильно брал библиотечные книги. Гарвардский университет немедленно нанял Гебеля. Друг Джордана Гилберт оставался на факультете в течение десятилетий.

За пределами замкнутого мира университета происходило много интересного.

Если история чередует реакцию и чрезмерную реакцию, точку и контрапункт, коррупцию и реформы, как отмечают большинство серьезных исследователей влияния, то естественный баланс сил рано или поздно возвращается к своим обязанностям. Возвышение группы Стэнфорда, консолидация железных дорог и последствия нерегулируемой монополии позолоченного века вывели на сцену американской политики новое мощное действующее лицо - Прогрессивное движение. На Востоке его олицетворением стал Теодор Рузвельт, на Среднем Западе - Роберт Ла Фоллетт, на Западе - Хайрам Джонсон. Одними из последствий стали антитрестовский закон Шермана, банковская реформа и то, что впоследствии станет Калифорнийской комиссией по коммунальным услугам.

Люди, известные сегодня как бароны-грабители, которые последовали за Стэнфордом, не могли не заметить поворот в развитии событий. Самые мудрые из них попытались что-то с этим сделать. Может ли быть случайностью то, что эти люди так часто подражали Лиланду Стэнфорду и использовали образование в качестве своего средства? Джон Д. Рокфеллер из компании Standard Oil, взяв пример со Стэнфорда, основал Чикагский университет, но при этом избежал тех ошибок, которые были допущены при создании университета в Пало-Альто в первые годы его существования. Эндрю Карнеги поклялся отдать свое стальное состояние и в основном сделал это, основав Университет Карнеги-Меллона в Питтсбурге, не говоря уже о создании местных библиотек по всему побережью. Джозеф Пулитцер, такой же желтый журналист, как и Уильям Рэндольф Херст, но способный видеть больше, чем в пестрых ежедневных заголовках, основал не только факультет журналистики в Колумбийском университете, но и Пулитцеровский университет.

Дженни Стэнфорд не обходилась без благотворительности. Она отдала много денег в детские дома и даже передала владение особняком в Сакраменто, где родился ее сын, было передано Римско-католической церкви. Она также передала дом своего детства в Олбани давно существующему светскому приюту. В 1892 году в разговоре с репортером она затронула тему сожалений. "Всю свою жизнь до этого времени я жила исключительно ради собственного удовольствия", - вспоминала она о времени за два года до смерти сына. Они с Лиландом-младшим отправились посетить детский сад в убогом районе Сан Франциско, на который она пожертвовала немного денег в 1882 году. "Переживания того дня и радость, выраженная этими маленькими детьми по поводу незначительных подарков, которые я им принесла, открыли мне глаза на тот этап жизни, о существовании которого я и не подозревала", - говорит Дженни. Что еще более важно, "когда мы вышли, мой мальчик сказал: "Мама, я думаю, это лучшее, что ты сделала в своей жизни". "После этого миссис Стэнфорд начала тихо и щедро финансировать детские сады, в какой-то момент их стало пятнадцать. Несмотря на это, она сказала репортеру размышлял: "Я никогда не смогу пережить эти впустую потраченные годы".

А еще была ее удивительная коллекция драгоценностей. Через несколько лет после безуспешных попыток ликвидировать эту коллекцию в Лондоне, уже не имея особого интереса к обществу и все больше находя цель и удовольствие в том, чтобы видеть, как расцветает и распускается университет, Дженни решила передать свои драгоценности попечителям школы. Она поручила им продать "все мои драгоценности, состоящие из бриллиантов, рубинов, изумрудов и других драгоценных камней", а вырученные деньги направить в библиотеку. Это было свидетельством как для миссис Стэнфорд, так и для президента Джордана, поскольку Леланд Стэнфорд гораздо раньше "думал, что Библиотека "такая, какую джентльмен мог бы иметь для собственного пользования, стоимостью в четыре или пять тысяч долларов", была бы очень хорошей", что многое говорит об ограниченности представлений старшего Лиланда не только о центральной важности библиотеки для университета, но и о цели высшего образования как такового.

Дженни, преодолев некоторые из этих барьеров - в немалой степени под влиянием Джордана, который постоянно настаивал на создании превосходной библиотеки, - все же хотела иметь возможность вспомнить о своей сентиментальной, хотя и показной коллекции, которую она больше не будет носить, трогать или разглядывать. Поэтому, перед тем как расстаться с драгоценностями, она наняла фотографа, а затем и художника, чтобы сделать долговечный портрет некоторых из своих любимцев. Берта Бернер сухо рассказала о художнике, едва скрывая свое разочарование:

Во второй половине дня он спросил меня: "Как вы думаете, миссис Стэнфорд будет продолжать приходить сюда?" Я ответил: "Конечно; ее очень интересует ваша хорошая работа". Тогда он поднялся, повернулся к стойке с кувшином воды, отвесил глубокий поклон, достал из кармана флягу и отпил. Затем он сказал: "А теперь посмотрите, как я добавлю немного огня в этот сапфир". И, несомненно, он это сделал.

Его дважды отправляли домой пьяным, но он все же закончил картину.

Дженни, как и ее покойный муж, хронически страдала то от одного, то от другого недуга. В отличие от Лиланда, она регулярно и горько жаловалась на стресс, который ей причиняли скандалы, не признавая своей роли в их возникновении. Она начала избавляться от своих обязанностей, продавая не обремененных ценными бумагами железнодорожной компании и передав вырученные деньги попечителям университета, а также право собственности на особняк в Ноб-Хилле. Но даже в этом подарке акций она продемонстрировала неподготовленность к стоящим перед ней грандиозным задачам. Сенатор Стэнфорд посоветовал ей "держать акции Southern Pacific, потому что однажды они взлетят до номинала", - пишет биограф Крозерса, признавая, что его главным источником информации была добросовестная, честная книга.

Во время одного из своих длительных визитов в Европу она получила предложение от международного банковского концерна продать свои 25 процентов акций за 16 миллионов долларов, но в итоге сделка обошлась в 12,5 миллиона долларов.

"К сожалению, под рукой не оказалось никого, кто мог бы посоветовать ей. Она пригласила Джорджа [Крозерса] отправиться в поездку вместе с ней, но он был слишком занят, чтобы согласиться, и это решение он всегда жалел как одну из главных ошибок своей жизни". К 1912 году стоимость акций выросла в четыре раза, то есть они были проданы за 45 миллионов долларов, "чего было достаточно, чтобы сделать [Стэнфорд] самым богатым университетом на земле тогда и на десятилетия вперед".

Затем Дженни передала управление университетом попечительскому совету и приготовилась отправиться в свое последнее, роковое приключение.

18. Господи, прости мне мои грехи. Готов ли я к встрече с любимыми?

Дженни Стэнфорд больше не выходила замуж, и нет никаких намеков на то, что у нее когда-либо был поклонник. Зато у нее было, как надеялся ее покойный муж, "нечто, что будет интересовать его жену до конца ее жизни и приносить ей глубокое удовлетворение". Стэнфордский университет стал олицетворением ее мальчика и наследием ее мужчины.

Она объявила о своих планах отправиться в путешествие на "год или два", включая визит к Томасу Стэнфорду в Австралию, младшему брату Лиланда, который по переписке был внимателен к своей невестке и поддерживал университет. "К удивлению миссис Стэнфорд, он оказался совсем не таким, как она ожидала, - вспоминала личный секретарь Берта Бернер. Вместо здорового молодого человека с ярко выраженным интересом к медицине и наукам он превратился в мужчину средних лет, "очень худого, крайне нервного" и "не желающего отвлекаться от своей любимой темы - исследования экстрасенсов". Хотя Дженни явно никогда не оставляла своего интереса к спиритическим сеансам и тому, что тогда называлось спиритизмом, эти увлечения в основном сводились к чтению об этих предметах - хотя и не только. Например, в последней половине 1890-х годов студент Стэнфорда, сделавший выдающуюся журналистскую карьеру, был вовлечен в спор в общежитии Энсина Холл, которое изначально было мужским. Не получив удовлетворения от администрации, он и группа других студентов обратились в "суд последней инстанции" - к миссис Джейн Стэнфорд. После того как они изложили свои аргументы, она сказала мальчикам: "Я собираюсь обсудить это с сенатором и Лиланд сегодня вечером, и получите их решение".

Хотя покойный Лиланд Стэнфорд решительно выступал против подобных суеверий, для его оставшегося в живых младшего брата Томаса подобные вещи были обычной практикой. Во время визита Дженни к нему в Австралию она быстро узнала, что спиритизм Томаса вызывает беспокойство среди его единомышленников, что привело ее в "удрученное настроение" и "напугало ее". Они расстались не на лучших условиях. "Она больше никогда не посещала спиритические сеансы".

После нескольких месяцев путешествия Дженни вернулась домой как раз к Рождеству 1904 года. Оно стало для нее последним.

В субботу в середине января 1905 года в особняке на Ноб-Хилл прозвучал первый сигнал тревоги. Бернер вспоминал двадцать девять лет спустя, что утром Дженни была на встрече со своим адвокатом Расселом Уилсоном. А после обеда она встретилась с попечителями университета, несмотря на то, что у нее была респираторная инфекция.

У нее были ужасные простуды, и она приковывала себя к постели по меньшей мере на неделю, и требовалась еще неделя, прежде чем она снова могла передвигаться", - вспоминал Бернер. Джордж Крозерс, хотя и писал спустя четыре десятилетия после встречи, сказал, что Бернер не помнит: названный адвокат был парализован после инсульта, а попечители собирались по пятницам. Кротерса не стоит игнорировать, поскольку его записи говорят о честном и состоявшемся человеке, который сделал честь себе и миссис Бернер.

Стэнфорда и в то же время приносит большую пользу университету и его будущему. С другой стороны, Бернер мог легко перепутать Рассела Уилсона и Маунтфорда Уилсона, которые были адвокатами Дженни и один из которых заболел.

Миссис Стэнфорд уволила ее. Раздосадованные, вдова и Бернер бежали из города в уютный курортный отель в теплом Сан-Хосе. Заменив Ричмонд на бывшую горничную по имени Ева Мэй Хант, Дженни вскоре вернулась в Сан-Франциско, на этот раз , остановившись в отеле Saint Francis Hotel, поскольку в доме на Ноб-Хилл было небезопасно. Днем женщины возвращались в особняк, чтобы собрать вещи, но ночью спали в отеле. Так продолжалось в течение двух недель. "Мое здоровье несколько ухудшилось, - писала Дженни, - мне посоветовали врача, чтобы отправиться в морское путешествие на сайт Гонолулу".

Отплытие состоялось в середине февраля, и, столкнувшись с сильным морем - Дженни была хорошим моряком, а Ханту пришлось несладко, - они отправились в свои номера в роскошном отеле, к которому Стэнфорды были привычны, - на этот раз в "Моане" на пляже Вайкики.

Тем временем брат Дженни и ее адвокат начали расследование в районе залива, наняв колоритного бывшего шерифа округа Аламеда Гарри Морса. Он отправил оперативника следить за Ричмондом, который быстро заметил хвост. Ричмонд, англичанин по происхождению, связался с бывшим дворецким миссис Стэнфорд, тоже англичанином, которого, как ни странно, действительно звали Альфред. Он был настолько расстроен, что связался с британским консулом и пожаловался на тактику команды Стэнфорда. Затем взорвались новости с Гавайев.

В последний день февраля 1905 года Дженни и ее окружение отправились на пикник на другую сторону смотровой площадки Пали в десяти милях от их отеля. Маленькая компания села в карету. Если не считать раздражения по поводу того, что пряник не был достаточно быстро доставлен из печи отеля, Дженни откровенно веселилась, напевая по дороге. Она сидела под тенью дерева, съела несколько подмокших пряников и съела несколько больших шоколадных конфет с кремом, игнорируя предписание врача избегать сладостей. Берта Бернер прочитала ей сказку, и они сидели, ели и разговаривали примерно до трех часов, когда собрались возвращаться в отель. Двоим людям пришлось вытаскивать Дженни из сидячего положения, и она с некоторым трудом дошла до кареты, что не было необычным. Однако она оставалась в прекрасном расположении духа и с нетерпением ждала утренней почты с материка. Нет никаких свидетельств того, что до этого Дженни получала сомнительные письма с лекарствами. Они заехали в магазин одежды и, с мрачной иронией, в мавзолей, где похоронены члены гавайской королевской семьи. Затем они вернулись в отель.

Дженни отдохнула в своей комнате, надела легкое летнее платье и пообедала чаем с супом, сказав, что слишком много съела днем. Дженни посидела на ланаи, поболтала с другим гостем, а затем они с Бернером отправились на короткую прогулку к близлежащему пирсу. Готовясь к ночному отдыху, Дженни попросила Бернера приготовить стакан воды и немного бикарбоната натрия - ее любимое средство от несварения желудка, которое она принимала чуть ли не каждую неделю. В тот вечер она попросила также таблетку со слабительным эффектом. Бернер отсыпал половину чайной ложки содового порошка из бутылочки и положил его на туалетный столик вместе с капсулой. Бикарбонат натрия и таблетки были куплены в районе залива и упакованы для поездки на Гавайи. Бутылку с содой оставляли днем в особняке на Ноб-Хилл в комнате, где происходила упаковка. Двери в эту комнату были заперты на ночь. Кроме того, бикарбонат натрия не был надежно защищен во время путешествия на пароходе из Сан-Франциско в Гонолулу, которое заняло почти неделю. Неизвестно, использовала ли Дженни его во время путешествия.

Женщины пожелали друг другу спокойной ночи: Дженни отправилась в свою каюту, а Бернер - в соседнюю комнату с горничной, которую они звали Мэй. Было около девяти часов вечера. "Все было тихо, и мы спали", - написала Бернер в своих мемуарах. Два часа спустя все в ее конце коридора проснулись, услышав, как Дженни "цепляется за раму своей двери", дрожит и кричит: "Помогите, меня отравили!"

Бернер бросилась к ней и привела обратно в комнату. Она усадила ее в кресло и предложила Дженни выпить стакан теплой воды, но миссис Стэнфорд сказала, что у нее заблокирована челюсть. Бернер помассировала ее и снова подняла стакан, что позволило Дженни не только допить напиток, но и проглотить еще полдюжины стаканов воды. Бернер сказал, что цель заключалась в том, чтобы помочь ей вызвать рвоту и опорожнить желудок, как это было в Сан-Франциско. Вскоре в номер прибыл доктор Фрэнсис Х. Хамфрис, местный врач с внушительной медицинской родословной, живший в отеле. Миссис Стэнфорд рассказала ему, что у нее был такой сильный спазм, что она упала с кровати. Бернер рассказал ему о том, что в Сан-Франциско произошло отравление. Доктор Хамфрис, предварительно удалив Дженни вставные зубы, дал ей стакан воды с горчицей, чтобы вызвать рвоту, но вышло всего около унции жидкости. Он как раз звонил, чтобы вызвать желудочный насос, когда прибыл другой врач, доктор Гарри В. Мюррей, который увидел, что Дженни сидит в кресле, откинув голову назад, сцепив руки с загнутыми внутрь большими пальцами. Ее колени были раздвинуты, а ступни выгнуты дугой вверх. Ее глаза были расширены и выпучены, челюсть сжата. Ее кожа была горячей. Бернер показал, что Дженни, казалось, ненадолго пришла в себя, но затем сказала, что у нее опять начались судороги. Оба врача были рядом.

"О Боже, прости мне мои грехи", - воскликнула миссис Стэнфорд, прижимая руки Бернера к своей шее. "Готова ли моя душа к встрече с дорогими мне людьми?" И затем ее последние слова: "Это ужасная смерть", - как раз в тот момент, когда она испытала еще один сильный спазм, длившийся около трех минут. Бернер писал, что тогда "я почувствовал, как ее тело немного опустилось в кресло, а душа покинула тело". Джейн Лэтроп Стэнфорд было семьдесят семь лет возрасте.

Доктор Хамфрис положил бутылочку с бикарбонатом соды и таблетки в карман. Он также взял ложку. Доктор Мюррей забрал небольшое количество рвотных масс в контейнере. Он также взял фляжку со спиртом, которую Дженни, должно быть, принесла в свою комнату. Доктор Дэй сопровождал двух других врачей в гостиную Хамфриса, где они разместили все возможные улики, обеспечив их сохранность. Доктор Хамфрис отправился собирать представителей власти. Затем прибыл заместитель верховного шерифа Уильям Роулинс, опечатал материалы и забрал их на анализ. Очень рано утром следующего дня труп миссис Стэнфорд был доставлен в морг Королевской больницы, а на следующий день было назначено вскрытие. Все три врача попробовали бикарбонат натрия, и каждый нашел его горьким. Так не должно было быть. Все трое сошлись во мнении, что симптомы Дженни Стэнфорд совпадают с симптомами отравления стрихнином.

Вскрытие проводил доктор Клиффорд Вуд, но при этом присутствовало полдюжины врачей, химик, гробовщик и несколько ассистентов. Подробное клиническое описание процедуры было представлено на дознании коронером Вудом и двумя другими специалистами без существенных отличий. Они установили, что положение тела миссис Стэнфорд во многом совпадало с тем, что было отмечено в момент смерти: руки сжаты и полузакрыты, ноги вывернуты дугой, пальцы вытянуты. Те немногие естественные зубы, которые у нее были, были плотно сомкнуты, челюсть сжата. Большая часть ее тела была необычайно жесткой. Кожа была фиолетовой или темно-фиолетовой. Внешних ран не было. Внутренние органы были ничем не примечательны, за некоторыми исключениями. Сердце выглядело "здоровым для органа возраста этой пациентки", несмотря на наличие большого количества жира на поверхности и небольшого количества рубцовой ткани.

Сердце было необычно темным и не свертывалось, как обычно. Не было никаких оснований полагать, что Дженни умерла от отказа любого внутреннего органа, включая сердце. В желудке было около четырех жидких унций, но непереваренной пищи не было. Для человека, принявшего смертельную дозу стрихнина, не было бы ничего необычного в том, что его желудок не обнаруживал никаких признаков принятой дозы. Однако необычная жесткость тела была классическим проявлением отравления стрихнином, или, как пишут врачи, "стрихнией" или "стрихниа". Более того, необычно темная кровь в одной из камер сердца и отсутствие свертываемости были явным хрестоматийным доказательством одной причины смерти - отравления стрихнином.

Доктор Вуд показал на дознании, что, когда кто-то умирает от отравления стрихнином, нет "доказательства смерти" от токсина в органах тела. Скорее, об этом свидетельствуют собранные улики, такие как спазмы незадолго до смерти, ригидность тела и темная, без сгустков кровь в сердце. Отметив, что очень небольшое количество стрихнина могло легко убить пожилую, не слишком физически развитую женщину, Вуд, как и другие врачи, заключил, что "смерть наступила от стрихнина".

Многие внутренние органы были извлечены, помещены в чистые банки и переданы Роберту Дункану, химику, работавшему в то время на территориальное правительство Гавайев. Он поместил эти образцы вместе с другими возможными уликами, такими как оставшаяся вода в бутылках и таблетки, в запертую лабораторию под охраной полицейского. К Дункану присоединился доктор Эдмунд Шори, химик, работавший на федеральное правительство. Они проверили таблетки и обнаружили в них ничтожно малые следы стрихнина. Дункан списал это на естественное происхождение лекарства, добытого из растения, содержащего это вещество. Три отдельных теста бикарбоната натрия были более тревожными, особенно вторая пара. Каждый тест выявил стрихнин, которого не должно было быть в бутылке. Причем добавка была фармацевтически чистой, а не крысиным ядом, как при первой попытке в Сан-Франциско.

Затем химики исследовали внутренние органы, и хотя им "не удалось выделить ни одного ядовитого вещества", Дункан отметил, что такое могло произойти, если токсин был распределен по телу в количествах, слишком малых для выделения. В соответствии с судебно-медицинской практикой того времени, они пошли настолько далеко, что измельчили органы и смешали их вместе, чтобы проверить, не даст ли эта смесь дополнительных доказательств наличия стрихнина. В результате была получена "цветная реакция, характерная для стрихнина при соблюдении надлежащих мер предосторожности".

На дознании вспомнили доктора Хамфриса, который пришел в комнату Дженни через несколько минут после Бернера и Ханта. Он также присутствовал на вскрытии и был знаком с результатами химических анализов. Хамфриса спросили: "Правильно ли я понимаю, доктор, что вы считаете, что миссис Стэнфорд умерла не от естественных причин?" Хамфрис ответил: "Абсолютно". Затем: "А что, по вашему мнению, стало причиной смерти?" Ответ: "Она умерла от отравления стрихнией ". Дознание настаивало на ответе: "Она умерла от отравления стрихнином".

Настало время шести присяжным, участвовавшим в дознании, вынести вердикт.

Под присягой они заявили, что упомянутая Джейн Лэтроп Стэнфорд умерла в Гонолулу, остров Оаху, территория Гавайи, двадцать восьмого февраля 1905 года от отравления стрихнином, причем стрихнин был введен в бутылку с бикарбонатом соды с преступным намерением неким неизвестным этому жюри лицом или лицами, и содержимое этой бутылки Джейн Лэтроп Стэнфорд употребила.

Одним словом, ее убили.

История с сокрытием началась практически сразу. Ее автором стал президент Стэнфордского университета Дэвид Старр Джордан.

В сопровождении члена попечительского совета университета, детектива полиции Сан-Франциско и частного детектива Джордан отплыл на Гавайи через четыре дня после смерти Дженни. Они прибыли 4 марта. Джордан быстро связался с молодым местным врачом, который имел похвальную академическую подготовку, но практиковал чуть больше года: Доктор Эрнест Уотерхаус. Он не был ни на месте смерти, ни на вскрытии, ни на химическом анализе, ни на экспертизе.

на дознании у коронера. На самом деле он даже не видел тела. Джордан заплатил ему за составление отчета, что он и сделал. Четыре страницы отчета не были опубликованы.

"Мне не удается найти ни одного характерного симптома отравления стрихнином", - написал доктор своей клиентке.

Дженни сообщила Бернеру, что это "могла быть истерия, или легкий приступ стенокардии, или внезапный выход из сна из-за несварения желудка, или что-либо еще". Доктор Уотерхаус сообщил, что "это явно была истерия или, по крайней мере, нервный симптом". Не обращая внимания на последующие спазмы, засвидетельствованные присутствовавшими врачами, он добавил: "Сам факт того, что пациентка могла оставаться сидя на обычном стуле с жесткой спинкой, практически исключает судороги от отравления стрихнином". Что касается хрестоматийных примеров, приведенных группой аналитиков, то Уотерхаус сравнил эксперименты с лягушками, отравленными стрихнином, с ситуацией миссис Стэнфорд. Вместо смерти от яда он пришел к выводу, что Дженни могла страдать от стенокардии, потому что съела слишком много за обедом, недостаточно за ужином и "совершила долгую поездку, которая была для нее чрезмерной нагрузкой".

Продолжая, Уотерхаус писал, что "в желудке, очевидно, было много газа, который давил на сердце, мешал его работе и приводил к значительному расстройству". Уотерхаус отметил, что все в гостиничном номере, убежденные в том, что Дженни была отравлена, усугубили массовую истерию, которая привела к ее смерти и постановке диагноза. Более того, большое количество стаканов воды "могло легко привести к летальному исходу от жирного сердца". Затем доктор привел данные исследований о том, что некоторые сердечные приступы замаскированы и их "легко не заметить".

Уотерхаус просто отмахнулся от собранных симптомов отравления стрихнином: окраска внутренних органов, характерная для токсина, спазмы, которые, как говорится в каждом медицинском учебнике, свидетельствуют о его присутствии, необычно темная кровь сердца без сгустков и наличие чистого стрихнина в бикарбонате натрия, который пришлось бы добавить. Более того, он проигнорировал пустое содержимое желудка Дженни, ее восторг от поездки в Пали и обратно, вместо этого предположив, без каких-либо медицинских доказательств, что несварение желудка могло вызвать сбой в работе сердца, - предположение, которое доктор Хамфрис открыто высмеял. И, наконец, Уотерхаус опирается на старую добрую легенду о женской истерии. Он даже не признал команду известных врачей и ученых, потративших бесчисленные часы на посмертные экспертизы, не говоря уже о независимых правоохранительных органах.

Через неделю после получения отчета Уотерхауса Джордан превратил умозрительные выводы в историю о рыбе. "В ее случае не было ни одного симптома, характерного для отравления стрихнином", - написал Джордан попечителю университета. "Симптомы были характерны для сердечной недостаточности". Он утверждал, что "сердце не было обследовано". Затем он дал первое указание на то, как он в конечном итоге переработает медицинские факты в настолько запутанное изложение, что это позволит эффективно скрывать убийство в течение десятилетий: "Карбонат со следами стрихнина в течение нескольких часов находился у доктора Хамфриса".

Клевеща на лечащего врача, Джордан писал: "Он человек без профессионального или личного авторитета, и его диагноз, а также предложенный им гонорар были связаны с тем, что стрихнин был найден у миссис Стэнфорд". И наконец, Джордан отбросил предыдущий инцидент с отравлением как не имеющий отношения к делу.

Дэвид Старр Джордан перешел от простой софистики к безрассудному пренебрежению истиной. Сердце Дженни Стэнфорд было тщательно обследовано и, хотя оказалось не в самом лучшем состоянии, было вполне нормальным для пожилой женщины с хроническим избыточным весом. Бикарбонат натрия находился у Хамфриса на сайте лишь для того, чтобы перейти из комнаты Дженни в свою каюту в том же отеле, и был вне поля зрения посторонних не более нескольких минут, если вообще был. Что касается отвлекающих нападок на Хамфриса, то его профессиональный и личный авторитет включает в себя членство в Королевском колледже врачей в Эдинбурге, лицензию Королевского колледжа врачей в Лондоне и членство в Королевском колледже хирургов в Англии. Более того, на протяжении всей своей карьеры он пользовался таким уважением медицинского сообщества, что его избрали на высокий пост в Гавайском медицинском обществе, после чего он вернулся в Лондон, где заслужил международную репутацию. В отличие от доктора Уотерхауса, которому заплатили за составление отчета задним числом, доктор Хамфрис сначала бросился на помощь умирающему пациенту поздно ночью, а затем вполне обоснованно ожидал вознаграждения за свои профессиональные услуги. Обвинения Джордана и последствия были скандально необоснованными, намного ниже даже его прежнего лицемерия в отношении алкоголя, сексуальных нарушений и увольнения профессоров, которые не придерживались его запятнанной линии.

Джордан, который также открыто писал и говорил о том, что считал расовой неполноценностью гавайцев, а также других народов, таких как французы и южные итальянцы, выпустил пресс-релиз, в котором мягко оклеветал власти Гонолулу и сослался на заключение Уотерхауса. Неизменно хитрый, Джордан выпустил это заявление как раз в тот момент, когда садился на корабль, возвращавшийся в Сан-Франциско, взяв с собой останки миссис Стэнфорд.

Это не только затруднит оспаривание его заявлений, но и позволит истории затихнуть и исчезнуть с первых полос газет. В эпоху ежедневных транстихоокеанских перелетов между Калифорнией и Гавайями, электронной почты и мгновенных текстовых сообщений репортеры с понятным нетерпением ждали его на причале в заливе Сан-Франциско. Среди них не было представителей гавайских медицинских, криминалистических или правоохранительных кругов. Следовательно, Джордан имел значительный контроль над новостным повествованием на материке, чем он ловко воспользовался, запутав события настолько, что никто публично не разбирал факты почти столетие.

Гавайцы не успокоились. Четыре врача, участвовавшие во вскрытии или дознании, опубликовали совместное заявление с изложением всех задокументированных выводов. "Существует цепочка доказательств, которая выдержит самый жестокий штурм", - заявили они. Затем врачи заявили: "Нелепо думать, что женщина в возрасте миссис Стэнфорд и с известными психическими особенностями могла умереть от истерического припадка за полчаса". Наконец, они процитировали ведущие медицинские тексты того времени, в которых описывались классические, пусть и технические, симптомы отравления стрихнином, которые в значительной степени совпадали с теми, что наблюдались у миссис Стэнфорд.

Хотя ко многим газетным сообщениям той эпохи лучше относиться скептически, а иногда и просто пропускать их, когда появляются противоречивые факты, от истории, попавшей в национальную прессу в последний день 1905 года, нельзя так легко отказаться. "Сообщение о том, что миссис Стэнфорд была убита, было частью заговора, затеянного несколькими слугами миссис Стэнфорд, которые завидовали благосклонности, с которой миссис Стэнфорд относилась к мисс Бернер, своему личному секретарю", - писала газета New York Times, а также многие другие газеты по всей стране.

Прямых доказательств источника этой истории нет, но следует отметить, что в то же время в частном письме коллеге Джордан заявил, что его покровительница была убита своими слугами.

Тем не менее, газета New York Times процитировала слова президента университета: "Мы без сомнения установили, что миссис Стэнфорд умерла естественной смертью", - сказал доктор Джордан. Посмертное исследование показало, что аорта разорвалась". В новостях не было никаких доказательств, вместо этого было сказано, что Джордан представит свои доказательства в ближайшее время. Через два дня он заявил, что его неправильно процитировали и что ему будет что сказать позже. В качестве дополнения частный детектив, которого Джордан нанял и взял с собой на Гавайи, выступил в защиту своего босса: "Я уверен, что доктор Джордан не делал таких заявлений, которые ему приписывают", - в основном потому, что, по его словам, Джордан не видел отчета детектива. Более того, "если бы у нас были такие доказательства, как утверждает доктор Джордан, мы бы давно произвели аресты".

Как ни трудно поверить в то, что Джордан не видел отчета частного детектива, за который он заплатил, еще более невероятно принять его отрицание обвинения в убийстве прислуги, которое он сделал ранее. Но, конечно, если бы он поддержал обвинение против домашнего персонала, это противоречило бы его утверждению, что Дженни умерла по естественным причинам.

Публичная история о разрыве аорты привлекла внимание доктора Хамфриса. Он написал Джордану, требуя объяснений. Через неделю Джордан ответил, написав, что, по его словам, миссис Стэнфорд умерла от какого-то сердечного заболевания. Это не успокоило Хамфриса, и он потребовал, чтобы Джордан объяснил, почему он предположил, что причиной смерти стала болезнь сердца. Джордан ответил снова, на этот раз с тем же вымученным обоснованием, которое он представил вначале.

Следующим Джордан нанял доктора Уильяма Офюса из Медицинской школы Купера в Сан-Франциско. Это учебное заведение переживало скандал, связанный с его главным администратором, и искало тихую гавань, а именно Стэнфордский университет. Совпадение или нет, но Джордан спас медицинскую школу Купера и в следующем году сделал ее частью Стэнфорда. Доктор Офюс, пришедший на помощь Джордану и ставший главным после ухода запятнавшего себя администратора Купера, согласился на просьбу Джордана исследовать то, что осталось от останков миссис Стэнфорд через несколько месяцев после убийства. Большая часть внутренних органов была превращена в вязкую жижу, среди которой могло быть сердце, а могло и не быть. Это так и осталось невыясненным. Даже при самом благоприятном сценарии, если бы сердце осталось нетронутым, результат его исследования был и остается неясным.

Так называемый доклад Офюса так и не был опубликован. Затем он полностью исчез.

Джордан не мог допустить, чтобы его вмешательство в дело об убийстве Дженни затянулось. Никогда. Шестнадцать лет спустя, в возрасте семидесяти лет, он написал тогдашнему президенту Стэнфорда Рэю Лайману Уилбуру, заявив в самом начале, что в школе должен быть какой-то официальный отчет о случившемся. Далее в письме рассказывается о пересмотре фактов, написанном человеком, которому было не по себе от своей роли в этом эпизоде и который все еще пытался выкрутиться. Его инстинкт ложно обвинить кого-то вернулся к доктору Хамфрису, о котором он едва снисходительно вспомнил, а затем с готовностью снова оклеветал его. Среди множества мелких и крупных выдумок Джордан написал, что Хамфрис "выглядел ошеломленным, словно под воздействием какого-то наркотика", и добавил, что доктор "сказал что-то вроде того, что в нем содержится стрихнин, достаточный, чтобы убить дюжину мужчин". Но этого вряд ли было достаточно. Он также добавил язвительную реплику о том, что "о мотивах Хамфриса можно судить только по его действиям". Затем Джордан написал, что доктор Уотерхаус определил, что смерть Дженни "наступила, по его мнению, скорее всего, из-за разрыва коронарной артерии", чего он, конечно же, не сделал. По словам Джордана, сердце было "тщательно сохранено" и отправлено в школу Купера, где подтвердили диагноз Уотермана, хотя этот отчет так и не был найден. Затем Джордан оклеветал "химика", который анализировал внутренние органы, заявив, что впоследствии он был "уволен с государственной службы за мошенничество с анализами". Он проигнорировал тот факт, что таких людей было двое и что ни один из них никогда не был уволен или обвинен в мошенничестве. Правда, подозрительный сослуживец одного из них написал Джордану письмо, в котором выдвинул ряд необоснованных обвинений против главного токсиколога. Но на этом все и закончилось.

Найдя способ объяснить - или еще больше запутать - свое прежнее противоречие, согласно которому Дженни умерла по естественным причинам и в то же время была отравлена бросившимся ее спасать врачом, не говоря уже о том, что он каким-то образом добавил стрихнин в бутылку после ее смерти, Джордан снова обратился к слугам. По его словам, частный детектив установил, что она "периодически подвержена приступам мании, что главные темы ее разговоров с компаньонами касаются ее опыта работы в домах английской аристократии, а также многочисленных анекдотов о тех членах высшего общества, которые умерли от отравления". Такие подробности не только никогда не всплывали, но тот же самый частный детектив, которого финансировала группа Джордана, был человеком, который объявил Ричмонда и других слуг Стэнфорда невиновными. Более того, Ричмонд, уволенный после эпизода в Ноб-Хилле, не поехал на Гавайи вместе с Дженни. В своей автобиографии, опубликованной через год после письма Уилбуру, Джордан назвал отравление "ложным слухом" и повторил многие из своих ложных утверждений.

Если кто-то из оставшихся в живых персонажей этой загадки убийства и пришел к плачевному финалу, то это была ключевая фигура доктора Эрнеста Уотерхауса. Через семь лет после смерти Дженни Уотерхаус закрыл свою медицинскую практику и занялся другим своим делом - плантациями каучуковых деревьев. В первые годы он пользовался заметным коммерческим успехом, но к 1920-м годам он начал сходить на нет. Его личная жизнь также изменилась в худшую сторону, и он дважды развелся. В последующее десятилетие Великая депрессия не была другом Уотерхаусу. К концу 1930-х годов он опустился на дно в печально известном районе Тендерлойн в Сан-Франциско, жил в квартире, продавал газеты на улице и был очень болен. Порой гротескное чувство юмора Уотерхауса привело к тому, что его госпитализировали в здание, которое когда-то было Медицинской школой Купера.

История смерти Джейн Лэтроп Стэнфорд мало кому удавалось рассказать достоверно до 2003 года, когда профессор медицинской школы Стэнфордского университета Роберт У. П. Катлер случайно заинтересовался этой историей. Последующий экспертный анализ доказательств привел его к выводу, что теории заговора Джордана были "абсурдными" и что "усилия президента Джордана доказать, что миссис Стэнфорд умерла от какой-то формы болезни сердца, привели к сокрытию". По тонкому, сдержанному, оффициальному медицинскому заключению доктора Катлера, «вывод о том, что миссис Стэнфорд была убита, является дико сложным».

Попытка прийти к какому-то выводу о том, почему и кто убил Дженни Стэнфорд, представляет собой гораздо более сложную загадку. Наименее вероятным подозреваемым является сама Дженни.

Пытаясь привести доводы в пользу самоубийства, можно принять во внимание, что она была одной из немногих, кто имел доступ к бутилированной воде в Сан-Франциско и бикарбонату соды в Гонолулу. Она знала, что ее отравили в обоих случаях. В течение многих лет она постоянно говорила и писала о том, что воссоединится с сыном и мужем. Ее переписка изобилует жалостью к себе и ссылками на огромные стрессы, и, конечно, она была хронически больна. Однако она не только не выпила весь первый стакан смеси с бикарбонатом соды в своей цитадели на Ноб-Хилл, она позвала двух своих самых доверенных слуг и попросила их попробовать воду на вкус. Несколько человек, сопровождавших ее в последний день жизни на Гавайях, сошлись во мнении, что она была в бодром расположении духа и с нетерпением ждала почты из дома на следующий день. Кроме того, как только она почувствовала действие стрихнина, она сразу же позвала на помощь. Бернер писал, что миссис Стэнфорд ненавидела самоубийства и, когда рассказывала или читала о том, что они происходят, всегда осуждала эту практику.

Единственным человеком, имевшим непосредственный доступ к отравленным бутылкам в обоих случаях, была ее давняя личная и конфиденциальная секретарша Берта Бернер, которая изначально была главной подозреваемой, и ее имя стало предметом обсуждения следователей, а затем, естественно, и прессы. Бернер была вписана в завещание Дженни и должна была получить 15 000 долларов после смерти своей работодательницы - немалая сумма в 1905 году, когда средняя зарплата рабочих составляла 25 центов в час, костюм респектабельного мужчины стоил 15 долларов, а дом среднего класса продавался за 3 000 долларов. Завещание Дженни своему секретарю не изменилось, и не было никаких признаков того, что оно изменится. Кроме того, Дженни уже подарила Бернеру прекрасный дом в Пало-Альто и всегда брала ее с собой в роскошные путешествия по миру на первых каютах. Нет никаких признаков того, что и это должно было измениться. Если Бернер была заинтересована в том, чтобы убить гуся, несущего золотое яйцо, у нее было бесчисленное множество лучших возможностей в течение двух десятилетий жизни со своей покровительницей.

Много разговоров было о других слугах Дженни, таких как Элизабет Ричмонд, ее подруга-англичанка.

Альфред Беверли и недавно нанятая Ева Мэй Хант. Кроме того, безжалостно допрашивали слугу китайского происхождения, хотя никто, похоже, не мог понять, почему и как он мог быть виновен. Ричмонд ушел от Дженни еще до того, как отправился на Гавайи. Беверли покинула службу в семье Стэнфордов еще раньше, хотя и при не самых приятных обстоятельствах. А Хант стал работать у Дженни только после покушения на Ноб-Хилл. Теоретически возможно, что один или несколько человек подсыпали бикарбонат натрия, когда он не находился под замком или наблюдением, но нет никаких доказательств того, что это имело место. Ни у кого из помощников не было видимых мотивов желать смерти Дженни. Все, включая Бернера, были категорически оправданы частными и городскими детективами.

И вот эта тайна привела к порогу Дэвида Старра Джордана. Возможностей у него не было или было мало. Он мог быть в поместье Стэнфорда в Пало-Альто и, возможно, подсыпать стрихнин в воду в бутылках, но трудно представить, как это сделать. Он мог достать бутылку с бикарбонатом соды незадолго до того, как партия Дженни отправилась на пароходе на Гавайи, но и тут можно сделать оговорку. Он мог сговориться с кем-то из слуг - если так, то Бернер был бы наиболее вероятен, - но этот сценарий подразумевает некий уровень близости, о котором нет никаких доказательств. Что касается мотива, то некоторые предполагают, что он у него был: страх оказаться следующим уволенным работником. Дженни определенно выражала раздражение и даже недовольство Джорданом по многим вопросам, и есть основания полагать, что у нее было как минимум три разговора с некоторыми членами попечительского совета - например, с Джорджем Крозерсом - о том, чтобы заменить Джордана, когда она будет разочарована. Но такова была ее переменчивая манера поведения на протяжении многих лет, всегда заканчивавшаяся теплыми письмами с похвалой, благодарностью и более чем вежливыми расспросами о жене и детях Джордана. В характере Джордана нет абсолютно ничего, что указывало бы на то, что он способен на убийство. Можно с уверенностью сказать, что он мог бы покинуть Стэнфордский университет ради другой, пусть и несоизмеримо лучшей работы в академических кругах - профессии цыганской.

"Даже самые яркие догадки не позволяют предположить, что Джордан пробрался в кладовую, ванную или спальню миссис Стэнфорд в Сан-Франциско, чтобы подмешать ей минеральную воду или бикарбонат натрия со стрихнином", - говорится в заключении одного из научных исследований, не склонного проявлять милосердие к Джордану. Наконец, трудно предположить рациональный мотив, по которому он спланировал гибель Дженни. Ее убийство привело бы лишь к новому огромному кризису, гораздо более серьезной проблеме, чем та, которую он на себя взвалил.

В этой гипотезе столько же смысла, сколько в неподтвержденных и противоречивых теориях заговора самого Джордана.

Гораздо более вероятно, что Джордан, уже имевший дело с кризисом финансирования, скандалом и презрением со стороны самых уважаемых людей в академии, просто не мог смириться с еще одним крупным разногласием и поддался глубокому инстинкту контролировать ситуацию любой ценой. Умный человек и выживший в змеином мире политики в академии, он воспользовался своим влиянием, чтобы настолько затуманить расследование, что выяснить, кто и почему убил Джейн Лэтроп Стэнфорд, стало практически невозможно. Возможно, именно это и было его намерением.

Требуя, чтобы первый и знаменитый президент Стэнфордского университета ответил за свои действия, уместно вспомнить высказывание одного скептически настроенного ученого: "Джордан не мог позволить себе признать, что мир сложен; мы не можем позволить себе отрицать его".

Американский разрушитель

Писатель Ричард Родригес, родившийся в Сан-Франциско, выросший в Сакраменто и не чужой в Лос-Анджелесе, вспоминал о своем детстве в Калифорнии: "Я дорожу нашей сказочной мифологией". "Не мертвая Калифорния испанцев, сорокапятитысячников и бабушки Джоан Дидион", - писал он в книге "Дни повинности". Вместо этого он "жаждал ВСЕЙ НОВОЙ и ВСЕЙ ЭЛЕКТРИЧЕСКОЙ" Калифорнии, которая сегодня, безусловно, включает в себя так называемые технологические кампусы и "парки" Силиконовой долины, компании и технологических знаменитостей, и даже детей, которые приписывают к своим именам доткомы, которые, по сути, являются их брендами.

Отцом этого потомства является Амаса Лиланд Стэнфорд. Другими словами, он является якорным активом мифа, и он продолжает глубоко информировать не только Калифорнию, Запад и Соединенные Штаты Америки, но и весь мир, хотя бы через кажущийся случайным ход истории. И все же твердый, острый и блестящий материал мифа также поднимает вопросы глубины, масштаба и подлинности.

Изображения Стэнфорда в виде героя или козла, возможно, оттеняют легенду, но обесцвечивают его человечность.

По сути, можно сказать, что Лиланд Стэнфорд был, в конечном счете, обычным человеком, оказавшимся в необычных обстоятельствах. "Чтобы соответствовать всему, что от него требуется", - гласит старая пословица, - "человек должен переоценить свои возможности". То, что сделал Стэнфорд - то, чего он добился в том положении, в котором оказался, - редко встречается в ходе человеческих событий. Он, конечно, был виновен во многих постыдных выступлениях, но, учитывая, на какой сцене он оказался, не подготовленный воспитанием, темпераментом и самой историей, что еще можно ожидать от человека ? Действительно, Стэнфорду можно по праву приписать роль в построении современной Америки в самых тяжелых обстоятельствах, которые только можно себе представить, подчеркивая американскую катехизическую веру в то, чего может достичь человек, если объединить цель и упорство. То, что его в молодости не могли принять в качестве студента в университет, который он создал к концу своей жизни, свидетельствует скорее о его окончательном успехе, чем о его предпоследних неудачах.

Черчилль писал о загадочном правителе Британии времен гораздо более знаменитого Карла Великого: "Мы похожи на геологов, которые вместо окаменелости находят лишь пустоту, в которой, несомненно, обитало существо необычной силы и размера". То же самое можно сказать и о Лиланде Стэнфорде. Окружающий мир подстраивался под его присутствие,

Но он остается загадочным. Стэнфорд в странной пассивно-агрессивной манере продолжает бросать вызов издалека. Кто был он? Его верность семье была несокрушимой. Помимо этой несравненной добродетели, даже панегирист Дэвид Старр Джордан в частном порядке танцевал вокруг порицаемой честности своего покровителя в общественных делах. В обширных, хотя и поверхностных мемуарах Джордана он описывает Стэнфорда как "человека массивного телосложения и довольно медлительного. Хотя он был чрезвычайно прямым и искренним. Он обладал значительным фондом сухого юмора". Это послесловие имеет слабый запах того, что Джордан готовил свои воспоминания, чтобы быть вежливым, поскольку трудно найти кого-либо, кто сделал подобное наблюдение.

Герберт Нэш, который начинал как репетитор Лиланда-младшего, но остался со Стэнфордами надолго после смерти мальчика и стал доверенным лицом семьи на десятилетия, дает больше информации:

Сомнительно, что он когда-либо полностью доверял кому-либо. . . [Даже в самых близких отношениях есть невысказанная сдержанность, отдел мыслей и бытия, не раскрытый полностью, что приводит самых близких друзей к неотразимому выводу, что предел его доверия контролировался самым разумным образом.

За долгие годы их совместной жизни в тесном кругу Нэш писал: "Я видел, как его не трогали ни великие катастрофы, ни великое счастье. Добрая и злая судьба, кажется, влияют на него одинаково - или, скорее, кажется, что они не влияют на него". И далее: "Сенатор Стэнфорд - человек, о котором я могу сказать, что у него нет близких друзей", добавляя: "Я имею в виду, что у него нет тех личных друзей, которые есть у большинства из нас".

Хьюберт Хау Бэнкрофт, знаменитый историк Запада XIX века, рассорившийся со Стэнфордом, все же отметил склонность барона-разбойника замыкаться в себе, столкнувшись со своим богатством и славой. Однажды, отмечает Бэнкрофт, клерк из местного бизнес-справочника пришел в нью-йоркское представительство Southern Pacific, чтобы собрать кое-какую информацию. Не узнав великого человека, клерк спросил Стэнфорда о его профессии.

История более успешно улавливает проблески Джейн Лэтроп Стэнфорд, но не слишком удачно. Иногда ее изображают святой, иногда - боевым топором, но слишком часто - двухмерным персонажем. Обычное публичное описание Дженни в газетах ее времени звучало так: "Прекрасная за все женские качества". Берта Бернер, обычно хвалящая ее, вспоминала, что "миссис Стэнфорд стала управлять людьми благодаря своему богатству, и никакая корона или титул не сделали ее власть более абсолютной". Бернер, писавший с любовью и уважением, добавил: "Она очень свободно высказывала свои мысли, и обычно люди, казалось, боялись возражать ей в чем-либо".

"Миссис Стэнфорд остается особенно загадочной личностью", - заключила писательница и бывший архивариус Стэнфордского университета Роксанна Нилан.

Ее образ удивительно податлив, в то время как реальность остается неуловимой. Она кажется не совсем человеком. Отчасти это объясняется тем, что и Лиланд, и Джейн Стэнфорд завуалированы в баснях об основании и непростых первых годах существования Стэнфордского университета. Они являются неотъемлемой частью тщательно контролируемого общественностью образа учебного заведения, которое олицетворяет себя такими терминами, как "новаторский", "инновационный" и "прогрессивный".

Хотя многие письма Дженни сохранились и были отсканированы, есть основания полагать, что у нее был более интимный и откровенный дневник, который она уничтожила позже, как и большую часть переписки своего мужа, что вызывает дополнительные вопросы о том, что она не хотела знать.

Многие считают Дженни "эмоциональной", впадая в усталый женский типаж, как это сделал сомнительный доктор Уотерхаус, предположивший, что ее смерть была результатом "истерии". Возможно, более уместно заменить слово "эмоциональная" тем, что она часто сочувствовала, обычно была эмфатичной и неизменно напряженной. Никто из тех, кто внимательно читает ее немалое количество сохранившейся переписки, не может не видеть, что Дженни Стэнфорд была оставлена без особой подготовки, и поэтому вполне понятно, что она металась от одного действия к другому, убирая его. Но надо сказать, что свидетельств откровенного двуличия почти нет. Ее искренность, независимо от того, было ли ее поведение ровным или неровным, горячим или холодным, правильным или неправильным, была достаточно постоянной. Последние годы ее жизни в качестве вдовы пришлись на десятилетие бушующего моря в большом бизнесе, когда она создала крупный университет и управляла огромным поместьем, охваченным волнениями, прежде чем ей стало казаться, что она направила корабли в гавань, и это очень большая ее заслуга.

Ей очень помогли, особенно Джордж Крозерс в последние годы, и в немалой степени Дэвид Старр Джордан. Но в отношении последнего запись скомпрометирована. Убийство Дженни было клинически ясным с 1905 года, когда она была смертельно отравлена. Последующие запутывания Джордана, который сначала представал как благородный визирь Стэнфордов, затем как угодливый придворный, в конце концов раскрывают его как простого предателя справедливости, причитающейся Дженни. Перескакивание Джордана с одного неправдоподобного, противоречивого и бесчестного объяснения на другое было настолько сильным замешательством и в то же время влиянием, что оно продолжает побуждать недостаточно информированных, одинаково подхалимских и слишком робких людей отступать на более безопасную почву карикатур, образов и мифов, окружающих Стэнфордов.

Риск, связанный с железнодорожным бизнесом, гораздо меньше, и это одна из веских причин, по которой книги, фильмы и телевизионные шоу, посвященные этому, как бы карикатурны или педантичны они ни были, продолжают появляться в изобилии. Надо сказать, что то, что рельсы занимают центральное место в истории страны, не вызывает сомнений. "По мнению большинства историков, какими бы ни были затраты, железная дорога была ключом к индустриализации", - отмечает один из выдающихся ученых.

Сегодня мы видим эту иконографию в наших великих и бывших великих городах. Именно вокзал был памятником мегаполиса конца XIX - начала XX века, как и церкви древней Европы, и корпоративные штаб-квартиры нашей эпохи. Отреставрированное здание Ferry Building в Сан-Франциско - подлинное исключение, подтверждающее правило: оно является истинной конечной точкой трансконтинентальной железной дороги, которая проходила на противоположном берегу залива в Окленде, где паромные лодки собирали пассажиров для последнего пути через воду в сказочный город мирового класса, который теперь является получателем богатств Стэнфорда и кремния и который принято считать второй калифорнийской золотой лихорадкой.

Лиланда Стэнфорда как ключевой фигуры железнодорожного предприятия несомненна. Трансконтинентальная дорога "мрачно энергичной" группы Стэнфорда была, конечно, не единственной железнодорожной системой, но она была и остается хребтом сети железных и стальных дорог, которые в значительной степени обеспечили намертво связать нацию воедино, сначала из-за Гражданской войны, а затем для индустриальной эпохи. Железная дорога, как и вся жизнь Стэнфорда, была часто небрежной, коррумпированной и противоречивой. Это, как и в случае со Стэнфордом, лишь подчеркивает важность знания и попытки понять его жизненно важную роль, которая так часто теряется из-за демонизации или прославления. Об этом хорошо сказал выдающийся историк Роберт Фогель, который сетовал на прославленный образ железнодорожной отрасли, ее пропагандисты допускали лишь незначительные изъяны в героическом повествовании: "Однажды сформированные мифы - крепкие вещи", - писал Фогель, неявно осуждая создателей мифов. "Они могут противостоять выводам дюжины документально подтвержденных исследований". Chapters on the History of the Southern Pacific, называя квартет "грубыми, энергичными и хваткими людьми", описывая их как "узких в видении, необразованных и неопытных в деталях работы железной дороги".

Если один человек может олицетворять эпическую историческую эволюцию аграрной, подростковой Америки в индустриальную, мировую державу США, то лучшего аватара, чем Лиланд Стэнфорд, не найти. Родившийся в баре вдоль новорожденного канала Эри и первой железной дороги, ознаменовавшей вступление Америки в индустриальную эпоху; главный предприниматель, создавший главную пружину становления нации как мировой державы; испустивший последний вздох в созданном им университетском городке, который спустя поколение стал местом рождения и инкубатором силиконовой эры - этих фактов достаточно, чтобы рассказать историю Лиланда Стэнфорда во время поездки в лифте. Если не говорить слишком тонко, то размышления о почти роковом предвестии прародителя Кремниевой долины не лишены смысла: финансовый, политический, культурный и экологический хаос, вызванный каналом Эри и железной дорогой Мохаук и Гудзон в годы его юности, и сопоставимые потрясения, вызванные предприятием Стэнфорда; совпадение предательств, связанных с библейским именем Амаса, данным Стэнфорду, и его вероломными драмами с Коллисом Хантингтоном; скрепление нации железными рельсами Стэнфорда и сегодняшним Интернетом.

Пожар, случившийся поздней зимой 1852 года в Порт-Вашингтоне, штат Висконсин, сжег гораздо больше, чем квадратный квартал захудалой северной деревушки, офис сельского адвоката и все, что там сколотил Стэнфорд.

Она практически испепелила его прошлое и помогла положить конец образу жизни, который Америка больше не увидит. Тот ледяной, огненный день расчистил площадку для первого смелого, пусть и мучительного шага Лиланда Стэнфорда, который изменил образ жизни миллиардов людей.

В одном из тех удивительных завещаний, которые даются некоторым, писатель XIX века Генри Джордж каким-то образом уловил не только смысл своего времени, но и будущее, прочертив дугу его стремительного поворота. Хотя его статья была написана за год до того, как последний колышек был вбит в пустынную грязь Промонтори Саммит, и называлась "Что принесет нам железная дорога", большая ее часть остается предвидением, которое сразу же узнает любой настоящий калифорниец, как и миллионы других американцев, которые сейчас находятся под теми же чарами. Суть ее такова:

Новая эра, в которую наш штат вот-вот вступит - а может быть, правильнее сказать, уже вступил, - это, без сомнения, эра стабильного, быстрого и значительного роста; большого увеличения населения и огромного увеличения итогов в списках асессоров. И все же мы не можем надеяться избежать великого закона компенсации, который требует некоторой потери за каждое приобретение.

Мы представляем, что если бы гений Калифорнии, которого мы изображаем на щите нашего штата, действительно был разумным существом, он бы не смотрел в будущее без сожаления. Калифорния новой эры будет больше, богаче, могущественнее, чем Калифорния прошлого; но будет ли она все той же Калифорнией, которую ее приемные дети, собранные со всех концов света, любят больше, чем свои родные земли; из которой все, кто жил в ее пределах, гордятся своим градом; в которую все, кто ее знал, хотят вернуться? У нее будет больше людей; но будет ли среди них так много полноценных, настоящих мужчин? У нее будет больше богатства, но будет ли оно распределено так равномерно?

Убожество и нищета; так мало той беспросветной, безнадежной бедности, которая леденит и сковывает души людей, превращая их в скотов?

Нет: мощное очарование Калифорнии, которое чувствуют все, но анализируют лишь немногие, в большей степени заключалось в характере, привычках и образе мыслей ее жителей, вызванных особыми условиями молодого штата, чем в чем-либо еще. В Калифорнии был определенный космополитизм, определенная свобода и широта общих мыслей и чувств, естественные для сообщества, созданного из столь разных источников, в которое каждый мужчина и каждая женщина в той или иной степени были пересажены путешественниками, с более или менее изжитыми предрассудками и привычками. Затем появилось чувство личной независимости и равенства, общая надежда и уверенность в себе, а также определенная широта души и открытость, порожденные сравнительной равномерностью распределения собственности, высоким уровнем заработной платы и комфорта, а также скрытым чувством каждого, что он может "устроить забастовку" и уж точно не сможет долго оставаться в тени.

Характеристики основного бизнеса - майнинга - придавали окраску всем мыслям и чувствам калифорнийцев. Это способствовало развитию безрассудного, щедрого, независимого духа, с сильной склонностью "рисковать" и "доверять удаче".

Прошло не так уж много времени с того момента, как Лиланд Стэнфорд испустил последний вздох, а Кремниевая долина - первый. Эти два понятия неразрывно связаны друг с другом.

Уже в 1930-х годах - спустя всего одно поколение после смерти основателей Стэнфордского университета - инженеры-электрики, такие как Рассел Вариан, получивший степень магистра в Стэнфорде в 1927 году, и его братья, добились успеха в совмещении университетского наследия механических искусств с промышленностью и правительством, чего очень хотел бы Леланд Стэнфорд. Сразу после Второй мировой войны декан инженерного факультета университета Фредерик Эммонс Терман, проникнувшись философией наставников, как Ванневар Буш вывел эту концепцию на качественно новый уровень. "Главное было превратить идеи в технологии", - отмечается в одной из историй Кремниевой долины. И "главным в плане Термена было то, что университет станет центром технического сообщества, обеспечивающим инновации, обучение и руководство". Это был, по словам двух других ранних летописцев Кремниевой долины, "технологический сарай с водой". Огромный земельный грант Стэнфорда, более восьми тысяч акров, позволил университету следовать планам Термена и выделить территорию именно для этих отраслей, где в 1949 году первым арендатором стала компания Varian Associates, а в 1950-х годах закрепились другие партнерства.

Один из студентов Термена, молодой человек по имени Дэвид Паккард, вместе с другом и студентом Стэнфорда Уильямом Хьюлеттом, которые, как известно, начали свою работу в гараже в Пало-Альто в 1938 году, были одними из первых, кто разместил свое предприятие в месте, которое было названо Стэнфордским исследовательским парком. Были наняты и другие. Лауреат Нобелевской премии Уильям Шокли, который вырос в Пало-Альто, а затем в Bell Labs в Нью-Джерси стал одним из ключевых изобретателей транзистора, был переманен в Стэнфорд в 1956 году, но вскоре открыл свой собственный полупроводниковый бизнес в соседнем Маунтин-Вью, где сейчас располагается компания Google. Гордон Мур, Роберт Нойс и Юджин Клейнер сначала пришли работать к Шокли, а затем отделились и основали свои собственные компании, начиная с Fairchild Semiconductor, которая, в свою очередь, породила пятьдесят новых компаний только в период с 1959 по 1979 год. К 1971 году, когда Тед Хофф разработал базовую архитектуру микропроцессора, и в моду вошел термин "Силиконовая долина".

"Стэнфорд - это, вероятно, причина появления Кремниевой долины", - сказал Джеймс Кларк, представитель компании Netscape. Кларк стал одним из первых мультимиллиардеров долины, и это событие не осталось незамеченным. "В Кремниевой долине разбогатело больше людей, причем разбогатело быстрее, чем когда-либо в истории западного мира", - отмечает биограф Шокли. Когда Лиланд Стэнфорд объявил, что открывает университет в честь и память о своем погибшем сыне, он, как известно, сказал: "Дети Калифорнии будут нашими детьми". Сегодня эти дети - Скотт Макнили из Sun Microsystems, Стив Балмер из Microsoft, Элон Маск из Tesla и, конечно, Сергей Брин и Ларри Пейдж из Google. Список очень длинный и растет быстрыми темпами. Далеко не просто философский камень - легендарное вещество, способное превращать обычные металлы в золото Кремниевой долины изменило экономику, политику и культуру по всей планете. Сам интернет появился в Стэнфордском исследовательском институте в 1969 году, когда первый пакет информации пришел с сайта UCLA.

Мифическим инструментом алхимика в XIX веке, можно сказать, была железная дорога. Спустя сто лет после того, как рельсы соединились на саммите Промонтори, интернет с помощью кремниевых микропроцессоров связал людей, преодолевая огромные различия. Как и трансконтинентальная дорога, интернет в значительной степени финансировался американскими налогоплательщиками и обеспечил место и цель, создав всемирные потрясения и судьбы. Как и в случае с железной и стальной дорогой, через сеть прошло бесчисленное множество других людей, подчиненных новому мировому порядку, но при этом низведенных до статуса пассажиров, часто в купе третьего класса и в купе для пассажиров. Ее способность объединять и разделять имеет мало прецедентов в истории, а ее последствия еще далеко не изучены.

Лиланд Стэнфорд был не чужд потрясениям и мятежам, какими бы жестокими и отвратительными они ни были. Он вырос в окружении беспорядков, принял их и в конце концов стал известен как их инженер и дирижер, хотя на самом деле основную работу выполняли многие другие. Он, как и сегодняшние звезды высоких технологий, стал богатым и знаменитым, за чем многие слепо гнались тысячелетиями, и заплатил за это дорогую цену. Когда в середине 1600-х годов предок Лиланда Стэнфорда Томас уехал из Англии в Северную Америку, Уильям Пенн, возможно, сухо заметил: "Ни креста, ни короны". Сегодня справедливо утверждать, что Лиланд Стэнфорд был и остается настоящим американским деструктором, благословенным и проклятым.

Его платиновый монумент стоит и поныне - тысячи акров узорчатого спокойствия, где за грубыми стенами из песчаника, красиво обставленными лабораториями, классами и офисами, спокойно производится дальнейший хаос.

С самого начала Стэнфордский университет вызывал восхищение, зависть, любопытство и презрение. Историк Хьюберт Хау Бэнкрофт был одним из первых, кто изверг последнее.

Невозможно опозорить человека с 40 миллионами в кармане, даже если эти миллионы были украдены, а народ порабощен, закован в кандалы, выкованные из их собственных денег, даже если эти миллионы были использованы для избрания губернаторов, покупки законодательных органов, подкупа сенаторов, оскорбления и унижения граждан; Или, может быть, на возведение церквей и больниц не во славу Божью, а во славу собственную и в качестве подношения Церберу; на основание колледжа, где молодых людей вечно учат почитать бесчестье; на строительство для пошлой показухи дворца на Ноб-Хилл, который не приносит ни чести, ни комфорта и вскоре будет сожжен благотворительным огнем.

Бэнкрофт добавил: "В отсутствие наследника он основал университет, который должен был сделать высокую преступность респектабельной". Еще не закончив, Бэнкрофт написал, что когда Стэнфорд, будучи сенатором США, был обвинен коллегой из Калифорнии в краже государственных денег, железнодорожный барон защищался, говоря, что его деньги пошли на финансирование университета. Бэнкрофт говорит, что обвиняющий сенатор ответил: "Мы не хотим, чтобы наши дети получали образование на ворованные деньги". Придав обмену мнениями еще более острый характер, Бэнкрофт добавил: "Но, судя по большому количеству посетителей в этом учебном заведении и по тому, что преподаватели во всех случаях стараются проповедовать политическую чистоту, можно предположить, что джентльмен из Калифорнии ошибается".

Сегодня отдел по связям с общественностью Стэнфордского университета, отличающийся солидным, но в меру надменным характером, просто игнорирует подобные исторические инвективы и делает все возможное, чтобы не замечать современных, вместо этого делая акцент на многочисленных выдающихся достижениях университета в прошлом и настоящем.

Если собрать все вместе, становится все более очевидным, как и почему Кремниевая долина оказалась там, где она есть, и почему ее так трудно повторить где-либо еще. Риск, вознаграждение, неудача, а затем еще больше риска, разделяемого людьми всех культур, комплекций и языков, стали в Калифорнии такими же традиционными и общепринятыми, как торт Бундт на ярмарке округа на Среднем Западе. Эта смесь не всегда была и не всегда становится, но, несомненно, она развивалась на протяжении веков. Калифорния издавна привлекала людей со всего мира с авантюрным и предпринимательским духом. Это касается и испанских исследователей, завоевавших большую часть Северной и Южной Америки. Это и массовая волна сорокадевятилетних, приехавших из всех стран, за которыми быстро последовали десятки тысяч других, включая мужчин и женщин, бежавших из феодальных китайских деревень. И среди них - необычный, хотя и испытывающий трудности молодой человек, родившийся в приграничном баре на севере штата Нью-Йорк.

Ключевых участников истории Лиланда Стэнфорда ожидало множество различных исходов.

Другой институт Лиланда Стэнфорда, Southern Pacific, оставался самой мощной силой на Западе в начале двадцатого века, но недолго. В 1911 году другая поправка к конституции штата создала то, что сначала было известно как Железнодорожная комиссия. В следующем году этот орган также получил право регулировать коммунальные услуги, такие как газ, электричество и вода, а также морские перевозки. В 1946 году она была переименована в Калифорнийскую комиссию по коммунальным услугам. По мере того как в Калифорнии развивалась автомобильная, а затем и грузовая промышленность, поезда утратили свое значение в перевозках людей и грузов. Однако, когда стоимость топлива растет, растут и перспективы железнодорожных компаний, занимающихся грузоперевозками. Хотя в 1885 году Southern Pacific сделала Central Pacific своим филиалом, полностью и юридически они слились в одну компанию только в 1959 году. В свое время Southern Pacific управляла более чем тринадцатью тысячами миль железных дорог, охватывающих большую часть юго-запада США. В 1996 году Union Pacific купила Southern Pacific, окончательно осуществив мечту Стэнфорда и Хантингтона о единой железнодорожной компании, хотя все пошло не так, как они представляли и надеялись.

Вина по-прежнему остается деревней с населением около 250 человек, через которую все еще проходит железнодорожное полотно Лиланда Стэнфорда. Остатки его амбициозной, но неудавшейся винодельни также сохранились и теперь являются восстановленной и процветающей собственностью траппистского ордена Нью-Клерво, который производит уважаемые вина в гораздо меньших масштабах и лицензирует свой бренд пивоваренной компании Sierra Nevada, которая разливает пиво под аналогичным названием. Сегодня в Вине нет баров, но есть большая и действующая католическая церковь, акры плодородных ореховых садов и прекрасный государственный парк, популярный среди туристов.

Коллис Поттер Хантингтон, которого так и не удалось укротить, остался на Востоке в качестве президента Southern Pacific, пытаясь приобрести другие железные дороги, которые он мог бы соединить с конечной станцией SP в Новом Орлеане. Он также вложил деньги в попытку построить еще одну железнодорожную линию, чтобы заманить богатых людей на дорогой курорт, в котором он был заинтересован, в горах Адирондак в Нью-Йорке.

13 августа 1900 года старый добрый конь умер от сердечного приступа в домике курорта за пять минут до того, как часы пробили полночь. Ему было семьдесят восемь лет. Сведений о реакции Дженни Стэнфорд не найдено.

Его племянник и наследник одной трети состояния Генри Хантингтон впоследствии женился на вдове своего дяди, которая унаследовала и объединила остальные две трети его состояния. Они продали свою долю в Southern Pacific Э. Х. Гарриману и переехали в Южную Калифорнию. Генри Хантингтон вложил деньги в троллейбусы Лос-Анджелеса и построил роскошное поместье в Сан-Марино. Сегодня в нем находится еще одно изначально конституционное учреждение штата, освобожденное от налогов: библиотека и художественная галерея Хантингтона. Коллис Хантингтон похоронен в роскошном мавзолее на кладбище Вудлон в верхней части Бронкса.

Чарльз Крокер, умерший в своем роскошном курортном отеле в Монтерее, штат Калифорния, покоится под цилиндрической усыпальницей на кладбище Маунтин-Вью в Окленде. У него было трое детей, один из которых в значительной степени отвечал за банк Crocker Bank, который был приобретен Wells Fargo в 1986 году. Самой яркой из Крокеров была дочь Э. Б. Эми, которая "наслаждалась экзотическим и снисходительным образом жизни". В ее своеобразной автобиографии 1936 года "И я бы сделала это снова" беззаботно рассказывалось о пяти ее браках, один из которых был с князем Мстиславом Галициным. Художественный музей Крокер в Сакраменто частично находится в доме, построенном ее отцом.

Марк Хопкинс, умерший в Юме в поисках лекарства от своих многочисленных болезней, оставил свое состояние вдове и приемному сыну Тимоти Хопкинсу, который работал со Стэнфордом как настоящий спекулянт недвижимостью в Пало-Альто. Особняк на Ноб-Хилл, построенный вдовой Марка Хопкинса, сгорел во время землетрясения и пожара 1906 года, и сейчас в нем находится отель Mark Hopkins Hotel. Останки Марка Хопкинса покоятся в другой великолепной могиле на Старом городском кладбище Сакраменто.

Дэвид Старр Джордан занимал пост президента Стэнфордского университета до 1913 года, после чего перешел на почетную должность и посвятил большую часть своего времени евгенике и пацифизму. В 1929 году он перенес тяжелый инсульт и умер два года спустя от того, что коронер определил как кровоизлияние в мозг, которое мы бы назвали сегодня кровоизлиянием. Он был кремирован на кладбище Cypress Lawn в Колме, к югу от Сан-Франциско. Прах - или креманки, как их называют в похоронной индустрии, - был доставлен в ныне не существующее похоронное бюро в Пало-Альто, и дальше этого записи не идут. В его честь названы средние школы в Лонг-Бич и Лос-Анджелесе, а также средняя школа в Бербанке. В 2018 году в Пало-Альто переименовали среднюю школу имени Дэвида Старра Джордана, поскольку он выступал за евгенику.

Берта Бернер, давний личный секретарь и спутница Дженни, написавшая в 1934 году воспоминания о своей покровительнице, умерла в своем доме в Пало-Альто в 1945 году в возрасте восьмидесяти трех лет. Ее останки были кремированы, их местонахождение неизвестно. Дом, подаренный ей, до сих пор стоит по адресу 2100 Sand Hill Road, ныне четырехполосное скоростное шоссе, являющееся исторической центральной финансовой магистралью Силиконовой долины.

Джеймс Харви Стробридж в конце концов отошел от строительства железной дороги и купил ранчо площадью пятьсот акров в Кастро-Вэлли, Калифорния, где он выращивал фрукты и занимался скачками. Говорили, что он был суровым и спокойным, , но джентльменом. Они с женой усыновили пятерых детей. Стробридж умер в 1921 году и похоронен на кладбище Lone Tree в соседнем Хейворде. В его честь названы начальная школа и улица в Кастро-Вэлли.

Джордж Крозерс служил Стэнфордскому университету до конца своих дней. Он стал попечителем университета, успешным юристом и судьей. Оставив юриспруденцию, он стал бизнесменом и сколотил состояние. Кротерс жил в Сан-Франциско и был хорошо известен среди городской буржуазии. Он был другом и коллегой Фредерика Термена, которого многие по понятным причинам считают истинным отцом Силиконовой долины. Жена Крозерса умерла в 1920 году, и у них не было детей. Он скончался в 1957 году в возрасте восьмидесяти шести лет и похоронен в мемориальном парке Оук-Хилл в Сан-Хосе. Зал и мемориал Кротерса в кампусе Стэнфорда названы в его честь.

Джозайя Стэнфорд, человек, который в наибольшей степени ответственен за то, что привез младшего брата Лиланда в Калифорнию и поддерживал его до тех пор, пока он не встал на ноги, долго и успешно занимался бизнесом в Калифорнии и был одним из самых первых в нефтяной промышленности штата. Лиланд назначил Джосайю членом первоначального попечительского совета Стэнфордского университета, но вскоре после смерти мужа Дженни вывела его из его состава. Джосайя и его жена прожили двадцать три года в доме на западном берегу Оклендского озера Мерритт, где он умер в 1890 году в возрасте семидесяти трех лет, оставив одного сына. Дом, красиво оформленный и отреставрированный, он стоит сегодня в двух шагах от стареющей главной библиотеки города. Джозайя Стэнфорд похоронен на кладбище Маунтин-Вью в Окленде.

Особняк Стэнфорда на Ноб-Хилл сгорел до основания во время землетрясения и пожара 1906 года. Сейчас на том же месте находится современный отель Stanford Court, обслуживающий состоятельных клиентов. Рядом с ним находится старинный ресторан и бар "Большая четверка". Решение о наследстве Дженни было принято только 20 сентября 1957 года. Как и многое другое, связанное со Стэнфордами и их деньгами, ситуация была опутана конфликтами, неопределенностью и, в конце концов, тем, что можно назвать не более чем обычным легкомыслием. Сама Дженни предвидела эту ситуацию еще в 1897 году, когда написала: "Я убедилась на печальном опыте, что жадность к наживе искушает сильнее, чем способность сопротивляться". Действительно, Верховный суд Калифорнии, вынесший окончательное решение в своем мнении большинства.

В 1900 году она передала университету унаследованные ею железнодорожные ценные бумаги номинальной стоимостью почти 12,5 миллиона долларов. Когда она умерла в 1905 году, то оставила после себя почти 3,5 миллиона долларов, из которых только около 250 000 долларов предназначались для университета. Остальное Дженни завещала в основном племянникам и племянницам своей семьи, а также их наследникам. В дело вмешался Стэнфордский университет, который начал долгую борьбу за получение большей суммы.