Дорогие ребята!

Перед вами тридцать три рассказа о тридцати трёх учёных. Каждый из них совершил научное открытие (и не одно!) и принёс мировую славу нашей России в какой-либо науке. Некоторые сразу в нескольких науках, как, например, Дмитрий Иванович Менделеев. А были и такие учёные, которые сами дали начало нескольким новым, доселе неведомым наукам – к примеру, Владимир Иванович Вернадский, ставший «отцом» биогеохимии и радиогеологии.

Вообще Россия подарила миру такое гигантское количество учёных, какое не дала никакая другая держава. И великих имён у нас так много, что их никак не уместить в маленькой книжке. Среди них есть и великие географы, и зоологи, и биологи, и химики, и математики, и механики, и физики, и филологи, и историки, да кого только нет!

Беда лишь в том, что мощный поток имён российских учёных с годами постепенно иссякает и превращается в слабенький ручеёк. Да и тот может пересохнуть. Дело в том, что наука требует от учёного самоотверженного и пожизненного служения, оно так мало совместимо со спокойной жизнью в большом городе, с непыльной работой с 9 до 6 в большом офисе. Жизнь учёного – это постоянное движение, это бесконечный риск, неопределённости, опасности, лишения.

Великий древнеримский естествоиспытатель начала нашей эры Плиний Старший погиб, изучая извержение на краю кратера вулкана. И так многие великие учёные прошлого рисковали собой, терпели ради науки голод и холод, болезни и страдания, отказывались от многих радостей жизни ради одной-единственной – открытия нового закона природы, нового явления или нового вещества.

А каждому ли хочется терпеть, каждый ли готов променять сытость и спокойствие на лишения и утраты? Вот почему настоящих, подлинных учёных немного.

Захотите ли вы, дорогие ребята, пойти по стопам великого Ломоносова? Это решать вам. Имейте, пожалуйста, в виду: у настоящих учёных жизнь непростая, полная тревог и волнений. Но зато перед ними открыт путь к бессмертию.

С наилучшими пожеланиями,

Ваш автор

1737 год. Октябрь. Охотское море.

Сильный ветер. Шторм на море. Свинцовые, низкие серые тучи. Свинцовое, бурное серое море. Небольшое одномачтовое судно «Фортуна» идёт от Охотска к берегам Камчатки. Они уже смутно виднеются сквозь брызги волн. Берега скалистые, опасные для мореходов. Капитан хочет войти в устье реки Камчатки, что-то кричит рулевому, но сильнейший встречный ветер заглушает его голос. Буря безжалостно кидает судёнышко то вверх, то вниз. Ветер рвёт парус. Немногочисленная команда отчаянно борется за жизнь.

А бедный студент Степан Крашенинников судорожно цепляется руками за мачту. Его тошнит от морской болезни, он еле дышит.

– Кидай всё за борт! – сквозь порывы ветра и удары волны доносится до его слуха команда капитана. Матросы хватают всё подряд и швыряют вон, чтобы облегчить вес судна. Вот в море полетел сундучок с его личными вещами. Вот они схватили и выбрасывают его мешок с семенами, которые он собирался сеять на Камчатке.

– Нет, только не дневники! – шепчет Крашенинников, но его слабый голос никто не слышит. Матросы бездумно швыряют в волны его дорожные записи. В них драгоценные описания наблюдений за приливами и отливами, которые он делал в Охотске. Там же рисунки зверей и птиц, рек и озёр, которые он делал в Якутске. Теперь всё пропало…

– Братцы, спасайся, кто может! – слышит Степан отчаянный вопль матроса. Сильнейший удар волны, мачта – напополам, судно резко кренится на левый борт. Всё уходит под воду. Кажется, конец…

Но нет, ещё не конец. Человек отчаянно борется с морем. Оно могучее, но и Степан тоже не слаб. Он исшагал всю Сибирь, от Тобольска до Иркутска, от Иркутска до Якутска. Немало видел и испытал. Неужели теперь, когда он впервые в жизни получил самостоятельное научное задание, какая-то паршивая волна отправит его на дно?

Он карабкается на каменистый берег. С него стекает вода. Переодеться не во что. Ветер холодный, пронизывает до костей. К счастью, за тонущим кораблём с берега наблюдали казаки с Большерецкого острога. Они вытащили из воды всех, кто остался в живых, развели костёр, дали согреться и обсушиться.

14 октября 1737 года студент Степан Крашенинников в Большерецком остроге начал свою научную работу, которая принесёт ему впоследствии всемирную славу. У него не было ни научного оборудования, ни семян, ни чернил, ни писчей бумаги для записей. Утонуло всё. Из личных вещей – одна рваная рубаха, что на нём.

Бедный сын бедного солдата Преображенского полка, он поступил в 1724 году в Славяно-Греко-Латинскую Академию в Москве, совсем как Ломоносов. В 1732 году за свою невероятную тягу к знаниям был переведён в Санкт-Петербург, в Академию наук, учреждённую Петром Великим. Там его таланты заметили, и вот уже через год он по заданию Академии направляется в Сибирь в помощь известным немецким учёным на русской службе Герхарду Фридриху Мюллеру и Иоганну Георгу Гмелину. Последний занимается, в основном, растениями, поскольку его специализация – это ботаника и медицина. Крашенинников помогает ему в сборе сибирских гербариев. Но этого студенту кажется мало, и он исследует географию, наносит на карты реки и горные хребты, занимается геологией, изучает животных и птиц, немало внимания уделяет местному населению – описывает их обычаи и жизненный уклад, более того – учит их языки и даже составляет русско-тунгусский и русско-бурятский словари!

Оба немецких профессора должны были по замыслу Академии наук через Сибирь попасть на Камчатку, чтобы описать её, но, заметив усердие и наблюдательность помогавшего им студента, «рассудили они за благо послать на Камчатку наперед себя надежного человека». Они дали ему инструкции и тем ограничились. Как указано в отчёте Академии наук, «сей искусный и трудолюбивый человек имел превеликую охоту ехать на Камчатку».

С октября 1737 года до конца 1740 года студент Степан Петрович Крашенинников с присущей ему энергией занимался научными исследованиями на Камчатке самостоятельно, без какой-либо помощи со стороны научных коллег. Ему помогали только казаки и местные жители, которых он активно привлекал к наблюдениям, «заразив» их своей жаждой научного познания.

Он обошёл весь полуостров вдоль и поперёк. Сегодня кажется невероятным, как человек, не имея под рукой ни снегоходов, ни внедорожников, ни вертолётов смог обойти 1700 километров береговой линии, 900 километров срединного хребта и ещё плюс 3500 километров внутренних маршрутов.

При этом он неустанно вёл наблюдения за животным и растительным миром, исследовал геологию, обнаружил и описал гейзеры, горячие источники, вулканы. Он проследил течение крупных рек, прежде всего реки Камчатки протяжённостью 758 километров, описал ряд озёр, включая Нерпичье и Кроноцкое. Исследовал вулканы Камчатки – сопки Авачинскую, Корякскую, Кроноцкую, Толбачинскую и величайший действующий вулкан Евразии – Ключевскую Сопку высотой 4688 метров. Извержение вулкана Ключевская Сопка он описал со всей научной точностью со слов очевидцев, так как само извержение случилось незадолго до его прибытия.

Степан Петрович оценивал камчатскую землю и с точки зрения её возможного хозяйственного использования. Он наблюдал за природными явлениями, заморозками и осадками, изучал свойства почв, высевал ячмень и другие культуры и пришёл к выводу, что на Камчатке можно сеять хлеб и получать урожаи.

Он бесконечно собирал, выменивал и даже закупал на свои собственные средства экспонаты для Петербургского музея – Кунсткамеры. Так, он выменял у одного из шаманов бубен, который служил камчадалам для общения с духами.

Учёный много внимания уделял коренным жителям. Он подробно описал их основные племена – коряков, ительменов, айнов. Как и раньше, он интересовался лингвистикой и составлял словари местных диалектов. Не всегда общение с местными жителями было безопасным. Известен случай, когда Крашенинников отправил одного своего помощника из русских матросов к камчадалам, а те его обезглавили и отдали голову шаману, который насадил её на шест и использовал для вызова духов.

Самый славный научный труд Степана Крашенинникова называется «Описание земли Камчатки». Он был издан в 1756 году и вскоре переведён на четыре языка. Этот труд интересен тем, что в отличие от других научных работ того времени написан живым русским языком, понятным любому грамотному человеку, без лишних заумствований и латинских терминов. А самое главное, что описания расположены автором не в хронологическом порядке, а в тематическом: география, геология, ботаника, зоология, этнография и т. д. Это классическая научная монография в нашем современном смысле слова.

Помимо основного научного труда, Степан Петрович оставил после себя также «Описание пути от Большерецкого острогу вверх по Большой реке до тёплых вод и оттуда до имеющейся на Аваче реке близ её устья горелой сопки», «Описание пути от Верхнего до Нижнего Камчатского острога», «Описание камчатского народа», «Описание камчатского народа, сочинённое по сказыванию камчадалов», «Об укинских иноземцах», «О коряках оленных», «Описание корякского народа», «О курилах, живущих на Поромусир и Оннекута островах, которые от русских другим и третьим Курильским островом называются», «Описание Курильских островов по сказыванию курильских иноземцев и бывалых на оных островах служивых людей», «О заготовлении сладкой травы и о сидении из нее вина», «О касатках», «О завоевании Камчатской землицы, о бывших в разные времена от иноземцев изменах и о бунтах служивых людей». Гигантское научное наследие!

В 1741 году Академия Наук решила «помочь» неутомимому исследователю и высадила на полуострове научный «десант» в виде иноземных профессоров (опять иноземных! Ох, уж это засилье иностранцев в 18 веке). Это были профессор астрономии Людовик Делиль де ла Кроер и адъюнкт Георг Вильгельм Стеллер, специалист по ботанике и географии. Они начали с того, что… выселили Степана Крашенинникова из избы, в которой он жил, – она была построена, кстати, на личные средства Степана Петровича, чтобы поселиться в ней самим. После этого они начали «руководить» нашим учёным, считая себя подлинными научными светилами. Самостоятельная научная деятельность Крашенинникова на этом, увы, закончилась.

Вскоре «светила» отправили его в Иркутск, и больше на Камчатку Крашенинников уже не вернулся. В Санкт-Петербурге он обобщил все собранные материалы и представил их Академии наук. В 1750 году он был удостоен звания профессора и ректора университета.

Но следует сказать, что свою жизнь он закончил в крайней нужде.

По поводу бедности Степана Петровича известный в то время поэт Сумароков с грустной иронией писал:

В 1755 году Степан Петрович скончался в ужасающей бедности. В последнее время денег в его семье не хватало не только на лекарства, но даже на пропитание. Он оставил после себя небольшую библиотеку, научные дневники, коллекцию семян и… вдову с шестью детьми.

Вдова Крашенинникова не имела денег на погребение мужа и была вынуждена обратиться за помощью в Академию наук. Та выделила деньги на похороны, забрав взамен библиотеку и семена, однако никакой пенсии вдове не определила. В материальном положении семьи улучшения не наступило, и дети покойного академика стали, по сути дела, нищими и жили на подаяние.

Если бы профессор Крашенинников избрал себе в юности иной путь и другую профессию, более денежную, то, наверное, преуспел бы и стал бы зажиточным человеком. И никто так не узнал бы, как выглядит Камчатка, какие населяют её племена, какие водятся там звери и птицы. Но Степан Петрович шёл своим путём, трудным и неповторимым. Таковы все настоящие учёные. Они идут вперёд, во мглу, в неизвестность. Они болеют, страдают, падают, терпят невзгоды. Но они прокладывают путь всему остальному человечеству, которое всегда с удовольствием (но не всегда, правда, с благодарностью) пользуется плодами их трудов.

Приходилось ли вам заполнять в школе контурные карты по географии? Надписывать названия морей, рек, горных хребтов? Я знаю, как это сложно. Особенно если нет интернет-сайтов, с которыми можно свериться. Но – поверьте – ещё сложнее было человеку, который сам нарисовал первую карту. Звали его Семён Ульянович Ремезов, и жил он очень давно. Он родился в 1642 году в сибирском городе Тобольске и был боярским сыном. Так именовали потомков младших членов княжеских дружин – «отроков», то есть людей незнатных, но на службе у московского государя. Семён Ремезов исполнял в Западной Сибири обязанности, как сейчас сказали бы, налогового инспектора: собирал хлебные и денежные подати с русских крестьян и ясак (так называли налог в виде шкурок пушных зверей) с местных племён.

По службе ему приходилось много ездить. Будучи человеком наблюдательным, Семён записывал всё, что видел, и рисовал «чертежи» местности. Карт как таковых ещё не было: на Руси не знали ни параллелей, ни меридианов и не умели определять точные координаты – этому искусству наши предки научатся позже, благодаря Петру Великому.

К сорока годам Семён стал опытнейшим чертёжником. Он очень точно умел наносить на бумагу схему местности и планы городов, например, своего родного Тобольска. Кроме того, он был известен в Тобольске как архитектор каменного Кремля, иконописец и мастер-знаменщик, который мог сшить и художественно украсить воинское знамя. В военных походах ему тоже приходилось участвовать: в 1696 году он прошёл большой путь в составе военного отряда за рекой Ишим, неоднократно вступая в бой с местными «немирными» племенами. Задачей Семёна Ульяновича было «учинить чертёж», то есть составить карту, с точным обозначением всех географических препятствий на пути отряда, как водные преграды, горы, болота, а также с обозначением всех населённых пунктов.

Возвратившись из трудного похода, Ремезов получил задание от Боярской думы изготовить чертёж гигантского Тобольского уезда. Метод Ремезова состоял в том, что он сначала наносил на бумагу густую сеть рек со всеми притоками, и эта речная сеть служила основой для всех остальных элементов. Ремезов собирал и накладывал на карту не только рельеф местности и реки с озёрами, но и данные по экономике, этнографии и истории местных сибирских народностей. К чертежам Ремезов прилагал перечень условных знаков: лесов, лугов, болот, острогов, церквей, монастырей, мельниц, рыболовных промыслов, волоков между реками. Встречаются надписи, указывавшие на наличие песков, пашен, колодцев, дорог и солеварен.

Зимой 1697/1698 г. он с двумя помощниками обследовал бассейн реки Тобол. Ему удалось нанести на чертёж весь Тобол от устья до истоков – это более 1500 километров, а также его крупные притоки длиною от 600 до 1000 километров: Туру, Тавду, Исеть и ряд впадающих в них рек, включая Миасс и Пыжму. Нанёс он на чертёж и обследованные им ранее реку Иртыш от места впадения в Обь до устья реки Тары (это около 1000 километров) и три его притока, в том числе реку Ишим почти до истоков (длина 2450 километров).

Как видите, это был колоссальный труд! Из него со временем возник целый атлас – сборник подробных карт – под названием «Чертёжная книга Сибири». Она была составлена так тщательно и точно, что ею можно было с успехом пользоваться путешественнику даже спустя сто пятьдесят лет после составления. Книга состояла из следующих 23 чертежей: чертежа города Тобольска с посадами, улицами верхней и нижней частей города, 18 чертежей сибирских земель (Тобольского, Тарского, Тюменского городов, Туринского острога, Верхотурского, Пелымского, Березовского, Сургутского, Нарымского, Томского, Кузнецкого, Туруханского, Енисейского, Красноярского, Илимского, Якутского, Иркутского, Нерчинского городов, то есть это были присланные из сибирских городов чертежи районов – уездов Сибири, приписанных к этим городам, а также Маньчжурии), «Чертежа земли всей безводной и малопроходной каменной степи» – чертежа района степей южнее реки Ишим, сводного чертежа всей Сибири – «Чертежа всех сибирских градов и земель», отдельного чертежа северных районов Руси – «Чертёж вновь Великопермские и Поморие Печерские и Двинские страны до Соловецкие проливы со окресными жилищи» и последнего чертежа Сибири с нанесенными на него сведениями о проживавших на её территории и в сопредельных странах народах, то есть этнографической карты Сибири.

Личный опыт даже такого бывалого человека, как Семён Ремезов, не безграничен – наш картограф никогда не бывал ни на Байкале, ни на Камчатке, однако нанёс, и довольно точно, на карту все крупные географические объекты Сибири, от Уральских гор вплоть до Тихого океана. Как ему это удалось? Ведь не было тогда ни аэрофотосъёмки, ни космических спутников. А дело в том, что через Тобольск пролегал путь всех путешественников, и со всеми Семён Ремезов стремился увидеться и просил их поделиться знаниями. Так, в 1700 году в Москву через Тобольск проезжал Владимир Атласов, первооткрыватель Камчатки, и доподлинно известно, что он встречался с Ремезовым.

Нужно сказать, что для того времени честный и точный географический атлас был явлением, мягко говоря, не обычным. В те годы просвещённые европейцы считали Сибирь неизвестной страной под названием «Тартария», то есть нижним кругом ада, а обитателей Сибири считали жителями, соответственно, самого ада. Именно в качестве «Тартарии» большим белым пятном обозначена Сибирь на европейских картах 17 века. Ни малейшего представления о её жизни и жителях европейцы не имели. На одной французской карте того времени Западная Сибирь названа «Лукоморьем», а жители – «лукоморами», причём к карте прилагались портреты «лукоморов»: это люди без головы, с глазами на груди. В примечаниях было указано, что «лукоморы» подобно лягушкам засыпают осенью и просыпаются только весной. На английских картах, более реалистичных, была нанесена река Обь (которую англичане безуспешно пытались исследовать), однако она почему-то вытекала из «Китайского озера», по форме подозрительно напоминающего озеро Байкал. Да, с географией у великих европейских народов, открывших Америку, дело обстояло не очень… Но тем больше заслуга Семёна Ульяновича Ремезова. Его усилиями Сибирь перестала быть Terra Incognita (Земля неизведанная). Хотя, конечно, до её полного освоения было ещё далеко. И даже сегодня в Сибири наверняка найдётся предмет для исследований любому учёному.

Александр Сергеевич Пушкин как-то сказал о Ломоносове: «Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом».

Удивительно точное замечание поэта: Михаил Васильевич Ломоносов действительно был уникальным учёным универсальных знаний. Говорят, что такой человек рождается один раз в тысячу лет. Он постиг вершины горного дела, геологии, минералогии, металлургии, химии, физики, механики, астрономии, лингвистики, риторики, философии, стихосложения, истории, географии, метеорологии. Да едва ли не всех наук, которые существовали в том время.

Он работал над молекулярной теорией, законом сохранения вещества, он объяснил с научной точки зрения молнию и северное сияние, физическую природу цветного зрения, изучал физическую природу небесных тел – Солнца, планет, комет, открыл атмосферу у Венеры, объяснил происхождение угля, нефти, торфа и других полезных ископаемых, классифицировал типы льдов, разработал свой рецепт фарфора, восстановил давно утраченный рецепт смальты (цветного стекла), построил и возглавил фабрику по её производству.

Из ломоносовской смальты изготовляли удивительной красоты портреты и картины.

Он первым высказал идею о необходимости создания первого в России Московского университета и добился, чтобы такой университет был открыт. Вот уже двести пятьдесят лет это лучший университет в нашей России, и он по праву носит имя Михаила Ломоносова.

Он издал «Первые основания металлургии» для «пользы и приращения горных дел Российской империи». Надо сказать, что горное дело – это была его первая любовь, самая любимая его наука.

Он выпустил «Российскую грамматику» – весьма своевременную книгу, поскольку далеко не все дворяне тогда владели родным языком.

Он первым начал писать научные тексты и читать лекции на русском языке. Многие научные термины появились в русском только благодаря Ломоносову, например, «воздушный насос», «земная ось», «равновесие тел», «удельные вес» и многие другие.

Современники, увы, не могли оценить всю широту его научных знаний и считали его в первую очередь поэтом. Но даже на этом поприще он достиг выдающихся результатов.

Давайте вспомним его известные строки:

Что же касается истории, то перу Ломоносова принадлежит «Древняя Российская история от начала российского народа» – книга очень популярная в конце 18 века, во времена царствования Екатерины II. В этой книге Ломоносов первым из историков ищет и находит истоки российской истории задолго до призвания варягов. Он обращается к древним предкам – племенам славян и чуди, которые смешались и образовали единый русский народ. Тем самым он утверждает, что российский народ является одним из древних народов мира и ничем не уступает грекам и римлянам. До Ломоносова русскую историю писали, в основном, немцы, согласно которым Русь была лишь колонизирована варягами, пришедшими с Запада и принёсшими цивилизацию в дикую, варварскую страну. Это было неверное и унизительное для русского народа представление, и Ломоносов не мог его стерпеть.

Ломоносов опередил своё время на двести лет, первым предсказав открытие обильных полезных ископаемых в Арктике и открытие Северного морского пути вдоль побережья Северного Ледовитого океана. Он писал: «российское могущество прирастать будет Сибирью и Сибирским океаном…». Также он прозорливо утверждал: «По многим доказательствам заключаю, что и в северных земных недрах пространно и богато царствует натура, и искать оных сокровищ некому!»

Мы должны помнить, что богатейшими разведанными запасами газа, нефти, цветных и редкоземельных металлов, а также алмазов и золота, которыми Россия располагает в настоящее время за Полярным кругом и в Сибири, и которыми она торгует, наполняя деньгами свой бюджет, мы обязаны прежде всего Михаилу Васильевичу Ломоносову.

Несколько слов о характере учёного. Это был очень самостоятельный, упрямый, сильный и волевой человек. Будучи крестьянским сыном, он на равных разговаривал с князьями и графами, с вельможами и придворными. Вот отрывок из его письма не кому-нибудь, а самому влиятельному человеку России после императрицы, Ивану Шувалову: «Я, Ваше превосходительство, не только у вельмож, но ниже у Господа моего Бога дураком быть не хочу».

Откуда же появился этот великий русский человек?

Пришёл он в Москву с Севера, с берегов самого Белого моря. Михайло Ломоносов родился в доме бедного крестьянина 8 ноября 1711 года в деревне Холмогоры.

С детства он привык к тяжёлому физическому труду, регулярно выходил с отцом на лодке на ловлю трески в суровое, холодное море.

Однако он не был похож на обычных крестьянских детей. Его тяга к знаниям была так велика, что он решился бросить жизнь в родной деревне и уйти в Москву, сопровождая рыбный обоз. Путь его был нелёгким: в зимнюю стужу он прошёл пешком почти тысячу километров, имея в кармане всего три рубля.

В Москве он поступил в Славяно-Греко-Латинскую Академию, единственное достойное учебное заведение того времени.

Его успехи в учении были так заметны, что его направили учиться за государственный счёт в Германию, вместе с другим будущим учёным Дмитрием Виноградовым.

В Германии он обучался горному делу и химии у лучших профессоров в Марбурге и Фрейбурге.

К этому периоду его жизни относится одна курьёзная история.

На пути из Марбурга в Амстердам, откуда Михайло собирался отправиться морем в Петербург, он остановился переночевать в одном из трактиров. На его беду в трактир заглянул прусский офицер с солдатами. Он искал молодых, высоких и физически сильных мужчин, которые за определенную плату надели бы военный мундир. У прусского короля Фридриха Вильгельма I было болезненное пристрастие к «великанам». Он был страшно скуп, но не жалел денег на гвардию из своих рослых, двухметрового роста солдат.

Офицер придирчиво оглядывал всех посетителей, пока его взгляд не остановился на Михайле Ломоносове. Лицо вербовщика тотчас расплылось в улыбке: вот тот добрый молодец, которого они искали! Ну чем не рекрут для короля? Румян, здоров, высок, широк в плечах.

– Ну-ка, любезный, согни подкову – покажи нам свою силу! – пруссак протянул ему тяжелую подкову.

Михайло левой рукой с легкостью согнул её и отшвырнул в угол.

– Подходит нам, – шепнул один солдат другому.

– Хочешь выпить с нами круговую рюмку? – предложил Михайле офицер. – Я угощаю.

Михайло был не прочь сытно поесть и выпить немецкого шнапса (то есть водки, по-нашему) и охотно согласился. Тем более, что своих денег у него почти не было.

– Что ты хочешь взамен? – поинтересовался Михайло. Он хорошо знал, что просто так незнакомцы не угощают.

– Ничего нам от тебя не надо, – схитрил офицер. – Ты нам нравишься, и мы хотим тебя угостить.

– А вот и шнапс принесли. Выпей за наше здоровье, – усмехнулся вербовщик.

Михайло выпил рюмку, за ней другую. А пруссаки все подливали и подливали ему. И все похваливали его силу молодецкую. Михайло захмелел. В голове у него поднялся туман, он стал туго соображать… и в тот же миг уронил голову на стол. Он спал глубоким, безмятежным сном.

Проснулся он с больной головой. Огляделся. Обнаружил себя в узкой и темной комнате с серыми каменными стенами и крошечным узким окошком-бойницей. Из мебели в комнате был только большой железный сундук, на котором он и лежал. Но еще удивительнее то, что на него одет неизвестно откуда взявшийся белый мундир солдата прусской армии! И сапоги на ногах не свои, а с высокими голенищами, солдатского образца. Карманы же были доверху набиты гульденами.

С улиц раздавались отрывистые команды офицеров и чеканный шаг солдатских шеренг.

Михайло, пошатываясь, вышел на улицу и столкнулся с офицерами, среди них был тот, с которым он пил накануне. Знакомый офицер улыбнулся и похлопал Михайлу по плечу:

– Ты храбрый солдат! Не сомневаюсь, ты найдёшь своё счастье в прусском войске.

Другие тоже не отставали:

– Поздравляем, брат! Ты сделал достойный выбор.

– Какой я вам брат?! – закричал Михайло. – Я россиянин, следовательно, вам не родня.

– Как? – вскричал в ответ прусский офицер, – разве ты забыл, что вчера при нас вступил в королевскую прусскую службу, ударил с поручиком по рукам, взял деньги, пил с нами круговую рюмку за своё и полку нашего здоровье и побратался с нами?! Не унывай только и не думай ни о чём. Тебе у нас полюбится!

Михайле стало ясно, что накануне он совершил роковую ошибку и теперь находится в крепости.

Он вспомнил истории о том, как прусские вербовщики по всей стране охотились за высокими мужчинами, врывались даже в церкви во время богослужений, хватали долговязых католических монахов и неосторожных иностранцев и одевали их насильно в гренадёрские мундиры. Вспомнил он и историю, как однажды поймали они одного французского дворянина. Когда тот попытался сбежать, его догнали, отрубили нос и уши, тридцать шесть раз избили палками, приковали цепями к тачке угольщика и направили на каторжные работы в крепость Шпандау.

Казалось бы, надо смириться. Но не таким был Ломоносов.

«Я российский подданный, не буду служить иноземному королю!» – сразу решил он про себя.

Надо бежать отсюда. Но как? Из окошка видно, что крепость окружена высокой стеной, по которой неспешно ходят часовые с ружьями. Просто так не убежишь. Выходит, надо проявить смекалку.

А этого нашему помору было не занимать. Он спустился вниз, подошёл к офицеру и доложил, что готов приступить к строевым упражнениям. Ему выдали ружьё, и он весь день напролёт послушно ходил строем вместе с другими солдатами. Вечером, когда стемнело, всех накормили ужином и распустили по своим углам. Михайло лёг на свой сундук, но не уснул, а только притворился спящим. Он дожидался, когда все угомонятся.

После полуночи он вылез в заднее окно, вскарабкался на стену, перелез через неё, переплыл ров с водой, перелез через вторую стену, переплыл второй ров – и оказался на свободе.

Пару часов он то бежал, то быстро шёл по направлению к границе, ориентируясь только по звёздам. На рассвете он услышал отдалённый пушечный выстрел, который означал, что в крепости заметили побег и пустились в погоню. Он ускорил шаг. И точно, вскоре за спиной раздался топот копыт. Михайло собрался с силами и побежал так быстро, что только пятки засверкали.

В самый последний момент, когда всадники почти догнали его, Михайло успел пересечь границу с Вестфалией. Здесь пруссаки уже не имели власти. Михайло показал своим королевским преследователям «длинный нос» и скрылся в ближайшем лесу. Он был спасён.

Санкт-Петербург, 1758 год. На фарфоровом заводе, который назывался во времена императрицы Елизаветы Петровны «порцелиновой мануфактурой», в чаду и пыли, у раскалённой докрасна печи, работает седой человек в фартуке. Он мучительно кашляет и тяжело дышит. Кажется, что он нездоров. В его в мозолистых, измазанных глиной руках – заготовка, напоминающая по форме кофейную чашку. Похоже, что он собирается обжигать её в печи. Он открывает кочергой дверцу печи и… но что это?! На ноге мастера железная цепь! Второй конец цепи прикреплён к массивному кольцу, а кольцо – к стене. Но за что? За какие провинности этого пожилого человека посадили на цепь? И как его зовут?

Зовут его Дмитрий Иванович Виноградов, он горный мастер. Дмитрий Иванович пьёт мутную воду из кувшина, кашляет, пытается отдышаться. У него кружится голова. Он почти теряет сознание. Перед его глазами проносятся воспоминания детства, молодости. Иногда мучительные, иногда сладостные.

Вот он мальчиком катится на саночках со снежной горы. Падает лицом в снег. Ему весело, он хохочет. Вокруг – русская природа, церкви, золотые купола. Он в родном Суздале. Вот он стоит грустный и серьёзный, с котомкой в руках, и прощально машет рукой отцу. Мальчик Митя, поповский сын, отправляется в Москву, в Славяно-Греко-Латинскую академию для обучения наукам.

В Академии он – один из первых учеников, вместе с Михаилом Ломоносовым. Учение нелёгкое. За малейшую провинность школьника ставят коленями на горох, бьют плетьми, розгами или кошками. Бывает, что сажают на цепь.

Вот Дмитрий уже в Санкт-Петербурге, в Академии наук изучает химию. Его как одного из трёх лучших студентов, вместе с Ломоносовым, отправляют на учёбу в Германию для изучения горного дела и металлургии.

Вот он вместе с Ломоносовым в немецком городе Марбурге в книжной лавке при университете покупает книги. Оба много и жадно читают. Виноградов покупает себе немецко-латинский словарь и несколько книг древне римских авторов на латыни – речи Цицерона, сатиры Персия и Ювенала, сочинения Горация, письма Плиния, «Записки о гражданской войне» Юлия Цезаря. Вдобавок он берёт небольшую книжку по французской грамматике.

Вот два товарища после студенческой попойки идут по узкой улочке немного неровно, держатся друг за друга. Кажется, стены домов того и гляди свалятся на них. Они вместе с немецкими студентами отмечали двухсотлетие Марбургского университета. Университетская летопись 1726 года отмечала: «В зале обедало около пятисот человек, господа студенты веселились вдоволь, но не произошло ни малейшего несчастья, ни даже беспорядка, за исключением только того, что все стаканы, бутылки, столы, скамьи и окна были разбиты вдребезги, что сделало убытку на двести талеров».

Виноградов и Ломоносов после скудной жизни в Санкт-Петербурге имеют большую стипендию и чувствуют себя богачами. Они смотрят на немецких студентов, одетых в шёлковые чулки, кружева, парики, что было обычно по моде тех лет, и покупают себе всё то же самое, только ещё лучше. К тому же оба привлекательны и быстро заводят знакомства с местными девушками. Ломоносов даже женится. В результате они не только полностью расходуют все свои средства, но и влезают в огромные долги. Их добрый учитель, профессор Вольф, который обоим неоднократно помогал деньгами, пишет о Виноградове в Петербург: «Он может быть и сам не знает, кому сколько должен, ибо одалживает у всякого… а на своих кредиторов, когда они ему напоминают о долгах, нападает со шпагой».

Вот Дмитрий Иванович уже во Фрейберге, изучает горное дело. Двадцать три раза он спускается в подземные рудники, сам с киркой и лопатой добывает образцы горных пород, потом при дневном свете изучает их в лаборатории.

Вот Виноградов возвращается в Петербург, блестяще сдаёт экзамен на горного мастера и зачисляется в Бергколлегию. В наше время это учреждение назвали бы министерством горной промышленности. Руководитель Бергколлегии так отзывается о Виноградове: «Его не только никто не превосходит в горном деле, но даже в равенство с ним никто не пришёл».

В ноябре 1744 года Виноградова неожиданно направляют на работу на кирпичный завод. Для чего? Оказывается, для разработки рецепта фарфора. Тогда его называли «порцелином». Рецептом изготовления фарфора владели в то время только китайцы и отчасти немцы, а именно мастера из Саксонии, но свои профессиональные секреты они хранили в тайне и продавать никому не собирались. Стоили фарфоровые сервизы безумные деньги. А императрице страсть как хотелось обзавестись собственным, русским фарфором. Это был вопрос большой политики, государственного престижа. Поэтому из Саксонии был выписан фарфоровых дел мастер по фамилии Гунгер, который дал императрице обещание создать в Санкт-Петербурге «порцелиновую мануфактуру». Собственно, у него Виноградов и должен был учиться.

Но как показали последующие события, Гунгер оказался мошенником. Никакого секрета изготовления фарфора он на самом деле не знал, и целых четыре года водил за нос своё русское начальство, получая при этом очень большое жалование. Он всё время ссылался то на отсутствие нужной глины, то на сырые дрова, то на недостатки печи, но только никакой фарфоровой посуды он так и не сделал. В результате его прогнали, а дело перепоручили Виноградову. Начальником же Дмитрия Ивановича стал некто барон Черкасов. Он не разбирался ни в химии, ни в металлургии, ни в горном деле, но был приближён к императрице, и та ему доверяла.

Дмитрию Ивановичу пришлось начинать всё с нуля. Технологию изготовления фарфора он не знал, ему предстояло одному, без советов и помощи специалистов, создать печи, найти подходящее топливо, подыскать глины с нужными свойствами, придумать, в какой пропорции и в каком порядке соединять компоненты, как обжигать изделие в печи, как просушивать, как сделать глазурные краски, как наносить рисунок. Фарфор должен был получиться как у китайцев: голубой, как небо после дождя, блестящий, как зеркало, тонкий, как бумага, звонкий, как гонг, гладкий и сияющий, как озеро в солнечный день. Задача едва ли под силу даже большому, как сегодня сказали бы, научно-исследовательскому институту. Но Дмитрий Иванович, благодаря своему трудолюбию и таланту справился совершенно один, да ещё и в короткие сроки. Уже в 1747 году в результате упорных опытов он получил первое фарфоровое изделие высокого качества. В состав рецепта русского фарфора входили кварц, глина и алебастр.

Императрица Елизавета Петровна была счастлива. Она могла теперь испить кофе из изящной чашечки отечественного производства. Она могла одаривать приближённых изысканными сервизами и табакерками. В том числе и иностранных послов и дипломатов. Более того, русский фарфор оказался такого высокого качества, что его стали продавать за границу, благодаря чему казна получала большие доходы. Постепенно фарфор становился доступен не только императорской семье, но и другим знатным вельможам Петербурга. В газетах появилась объявления о приёме заказов на изготовление фарфоровых изделий.

Казалось бы, Дмитрий Иванович за своё открытие должен был бы предстать перед императрицей, быть ею обласканным, стать очень богатым человеком. Или, по меньшей мере, он мог бы рассчитывать на орден. Или хотя бы получить место при дворе. Но ничего этого не случилось. Елизавета Петровна даже не узнала о существовании Дмитрия Виноградова.

А в качестве «благодарности» барон Черкасов, присматривавший за мастером, посадил его на цепь. Просто барон очень боялся, как бы секрет русского фарфора не уплыл за границу. Хотя Дмитрий Иванович Виноградов умел хранить государственные секреты и не давал повода подозревать себя в нечестности. Также возможно, что барон Черкасов, щедро вознаграждённый Елизаветой Петровной за открытие фарфора, не хотел делиться своими наградами с мастером или даже вообще хотел присвоить себе его изобретение.

Впрочем, есть и другая версия. Известно, что барон заставил Дмитрия Ивановича написать рукопись с подробным описанием всей технологии фарфорового производства под названием «Обстоятельное описание чистого порцелина». Эта рукопись не дошла до наших дней и была утрачена сразу после смерти мастера. Некоторые считают, и не без основания, что барон сам решил подзаработать, то есть продать рукопись Виноградова иностранцам, готовым отдать за неё любые деньги. А чтобы Виноградов никому не мог пожаловаться, его в буквальном смысле приковали к рабочему месту.

Смерть Виноградова в 1758 году была быстрой и необъяснимой. Лекари так и не смогли понять, отчего он умер. Но известно точно, что со смертью мастера рецепт изготовления русского фарфора был утрачен, а порцелиновая мануфактура стала быстро приходить в упадок.

Когда на престол взошла императрица Екатерина II, фарфоровое производство пришлось восстанавливать почти с нуля, и это дело было поручено ученику Виноградова – простому мастеровому по имени Никита Войнов.

Но это уже совсем другая история…

Февраль 1840 года. Казань.

Морозный, солнечный день. Пёстрая толпа студентов спешит на занятия. Кто побогаче – едет на извозчике, закутанный в новенькую лисью шубу. Но таких мало. Большинство студентов – народ небогатый. Они в заячьих тулупчиках. А есть и такие, что одеты в тоненькие, поношенные душегрейки. И все бегут, боятся опоздать. Не из страха перед ректором, но из уважения к нему.

В Казанском университете ректор Николай Иванович Лобачевский был заметной фигурой. Его трудами самые современные химические и физические лаборатории, самые новые телескопы для наблюдений за небесными телами, всё самое передовое в науке и технике было в распоряжении у студентов. Казанский университет под его руководством, как говорится, расцвёл и стал одним из лучших в России.

Студенты знали, что их ректор был к тому же гениальным математиком. Он изобрёл так называемую неевклидову геометрию, то есть такую геометрию, которая противоречит положениям древнегреческого математика Эвклида. Сегодня все математики так и называют эту «продвинутую» геометрию – геометрия Лобачевского. Но как это было ново и необычно для той поры! «На плоскости через точку, не лежащую на данной прямой, проходит более чем одна прямая, не пересекающая данную…» Это была настоящая революция в математике!

Шумная толпа студентов меж тем оставила свою верхнюю одежду привратнику и разошлась по аудиториям. Наступила тишина. И в этой тишине привратник вдруг услышал чьи-то осторожные шаги. Кто-то медленно крался вдоль длинного ряда вешалок. Незнакомец явно не хотел, чтобы его заметили. А коли так – замыслил недоброе. Но предательски скрипят под ним деревянные половицы. Привратник встал на четвереньки и прополз, кряхтя, под длинным рядом шуб. Не зря ведь ему платят за сохранность имущества. А вот и вор! Маленького роста студентик с бегающими глазками, в сереньком сюртучке. Он ощупывает чужие шубы, выбирает, что украсть. Да это же Сенька! Привратник только открыл рот, чтобы крикнуть: «Стой, собачий сын!», как студент заметил его, с быстротой молнии сорвал с вешалки чужую соболиную шапку и был таков.

Через четверть часа привратник уже входил в кабинет ректора. Обстановка в кабинете скромная: под портретом государя императора большой письменный стол, несколько стульев, глобус, книжные шкафы до потолка. Ректор очень занят, его стол завален бумагами. Он что-то пишет, но кивком головы приветствует вошедшего и приглашает его подойти ближе. Привратник поклонился:

– Ваше превосходительство! Осмелюсь доложить, в университете завёлся вор.

– Да, я знаю. – Николай Иванович оторвал взгляд от бумаг и сдвинул брови. – Вы мне уже докладывали на прошлой неделе, когда пропала бобровая шуба. Вы поймали его?

– Нет… Но зато я точно узнал, кто он, – привратник перешёл на шёпот.

– Это любопытно. И кто же?

– Один из студентов вашего первого курса! Это…

– Ни слова больше, не то пожалеете! – взорвался возмущённый Николай Иванович. – Не оскорбляйте моих студентов. Это святые люди, они подвижники, они настоящие труженики науки. Они не могут так низко пасть!

– Вам виднее, Ваше превосходительство, – привратник хитро сощурился, – но только я готов поклясться, что сегодня студент Сенька Голощёков украл соболиную шапку.

Привратник ждал похвалы. Но не дождался: Лобачевский покраснел, как рак, и с силой хлопнул ладонью по столу.

– Довольно! Я вас предупреждал, но вижу, что вы не внемлете. Оскорбить студента моего университета подозрением в воровстве – за это вам придётся ответить. Вы уволены… Убирайтесь!

Привратник открыл рот от страха и изумления.

– Вон! – закричал Лобачевский и гневно указал привратнику на дверь.

Так привратник и вышел из кабинета, с открытым ртом.

Но то ли у него оказался слишком длинный язык, то ли язык без костей был у сторожа, с которым привратник поделился своим горем, но только спустя час уже весь университет говорил об этом случае.

Студенты пришли к ректору просить за старого привратника, но Николай Иванович и слушать ничего не желал. Он не верил привратнику и считал его клеветником.

Университет шумел, как растревоженный пчелиный улей. Студенты были возмущены:

– Из-за какого-то вора пострадал старый, честный человек! Вор должен сам явиться к ректору и покаяться!

Так и случилось. К вечеру Сенька, мучимый угрызениями совести, сам явился в кабинет ректора и упал в ноги к Николаю Ивановичу. Он сознался во всём.

Преступника наказали, и воровство в Казанском университете на этом прекратилось.

Лобачевский всё же простил привратника и оставил его на службе. Не выгонять же старого человека на улицу. Но при этом Николай Иванович Лобачевский строго-настрого сказал ему:

– Доверие к студенту – вот моя первая заповедь! Я на этом стою и требую того же от вас.

Знаете ли вы, ребята, кто автор первого словаря русского языка? Буквально он называется «Толковым словарём живого великорусского языка» и содержит 215 000 слов. Сделать такой словарь – это был поистине великий, титанический труд, ведь каждое слово в словаре объясняется кратко и доступно, а среди слов много непонятных – из диалектов самых разных губерний России, из жаргонов самых разных профессий.

Автором и составителем этого выдающегося во всех отношениях словаря был Владимир Иванович Даль – ревностный собиратель русских слов, фанатичный хранитель чистоты русского языка. Кстати, забавный факт: по происхождению Владимир Даль был наполовину датчанином и наполовину немцем, без единой капли русской крови. Его отец, подданный Датского королевства, приехал в Россию на заработки и так и остался в нашей стране навсегда, вместе с семьёй.

Сын Владимир, когда повзрослел, попытался стать военным моряком. Но казалось, что сама судьба воспротивилась его морской карьере. Во-первых, как вскоре выяснилось, он страдал морской болезнью, а какой выйдет моряк из парня, который совсем не переносит качки? Во-вторых, у него произошла ссора с начальством, а именно с англичанином Грейгом, который в то время находился на русской службе в звании адмирала. Молодого мичмана Даля арестовали и посадили в тюрьму на целых полгода за обидное стихотворение (подобные в то время назывались «пасквилями»), адресованное адмиралу Грейгу и одной молодой женской особе, с которой Грейг связал себя и которая верховодила всем на флоте с позволения Грейга, будто это она на самом деле была адмиралом. Даль отрицал то, что он автор «пасквиля», но улики против него были серьёзными. Поговаривали даже, что в его комнате был проведён обыск, во время которого обнаружили черновик злосчастного стихотворения. Спасло молодого мичмана только то, что на флоте очень не любили Грейга. Из-за этой всеобщей неприязни император отозвал адмирала в Санкт-Петербург. Только после ухода Грейга Даль был прощён и освобождён из-под ареста.

Несмотря на все эти неприятности, Даль успел поучаствовать в учебном походе русских военных кораблей в Балтийское море. Когда они зашли в датский порт, русских моряков приветствовал король Дании, и ему представили молодого Даля. Между ними произошла беседа.

Однако родина предков не вызвала никаких восторженных чувств у нашего героя и не заставила сильнее биться его сердце. К тому времени он ощущал себя уже вполне русским человеком.

Окончив поход и сойдя на русский берег, измученный морской болезнью Даль почувствовал облегчение, ту же вышел в отставку и поклялся себе стать сугубо мирным, сухопутным человеком. С этой целью он начал учиться на доктора. В выборе занятия не было ничего удивительного, ведь его папа Иоганн Христиан Даль работал лекарем.

Насчёт своей «сухопутности» Владимир Даль сдержал слово и больше не поднимался на борт корабля, но вот что касается мирной профессии, то его желание не сбылось. Во всяком случае, далеко не сразу.

Ещё немало лет Владимир Даль носил военный мундир в качестве полкового врача. Мало того, он участвовал в трудном и опасном походе русской армии в Среднюю Азию, в русско-турецкой войне на Балканах, а за храбрость и изобретательность во время подавления мятежа в Польше в 1831 году получил орден и был отмечен самим императором Николаем I. Дело было так: он лично возглавил строительство необычного временного моста собственной конструкции через реку Вислу, по этому мосту прошли русские войска, а когда подошёл неприятель, Даль сам перерубил саблей якорные цепи, и мост унесло течением реки, а Владимир Иванович под сильным ружейным огнём противника прыгнул в воду и спасся вплавь.

Но Владимир Даль родился человеком разносторонним, и одной военно-медицинской службы ему показалось мало. Он активно занимался литературной деятельностью, писал сказки, повести и рассказы под псевдонимом «Казак Луганский» – по имени города Луганск, в котором он родился. Его литературный талант был очевиден, и Даль сблизился с лучшими писателями и поэтами того времени и, конечно, с Александром Сергеевичем Пушкиным в том числе. Кстати, в 1837 году после страшной дуэли на Чёрной Речке, которая унесла жизнь великого поэта, именно Даль оказал ему первую медицинскую помощь и дежурил у его постели.

Не всем нравились сказки Даля, в которых он высмеивал знатных людей своего времени. И вот уже второй раз в жизни над его головой сгустились тучи. Император Николай I не выносил свободомыслия и собирался уже наказать автора сказок.

Спасло Даля только то, что он совершил военный подвиг – помните мост? Вот и Николай I тоже вспомнил и… всё простил. Император не любил литературу и мало ценил литераторов, но зато ценил храбрых офицеров.

И всё же Владимир Иванович Даль вошёл в русскую историю не как врач, не как военный и не как литератор, а как учёный-лингвист.

Всю жизнь Даль ездил по России – как он сам говорил, «писателям нашим необходимо… проветриваться в губерниях и прислушиваться чутко направо и налево». Он беседовал с крестьянами, купцами, чиновниками, солдатами и записывал все интересные слова и выражения, что удалось услышать. Все записи складывались в сундуки. Одних только пословиц ему удалось собрать целых сорок тысяч! Есть мнение, что нерусское происхождение не только не мешало Далю, но наоборот – помогало ему в работе. Русский по рождению человек не вслушивается в красоту родной речи, он как бы бездумно «выдыхает» слова. А Даль слушал и удивлялся. И с истинно немецко-датской аккуратностью всё записывал. Сам он утверждал, что у него накоплено в сундуках восемьдесят три тысячи слов, которых ни в одном словаре нет.

К словам он относился как к живым существам, собирал их так, чтобы была очевидна «семейная связь и близкое родство». Например, глагол «ЛОМАТЬ» возглавляет у него целое гнездо из пятидесяти семи слов: ломаться, лом, ломка, ломаник (по-псковски «силач»), ломыхать (по-новгородски «коверкать», «ломать со стуком»), ломзиться (по-тверски «стучаться») и так далее, и так далее…

К иностранным, заимствованным словам он относился отрицательно и постоянно придумывал, как бы их заменить русскими словами. Например, вместо слова «климат» предлагал «погодье», вместо «адрес» – «насыл», вместо «атмосфера» – «колоземица», вместо «гимнаст» – «ловкосил», вместо «автомат» – «самодвига».

Министр просвещения предлагал Далю продать Академии наук свои запасы: ему предлагали по пятнадцать копеек за каждое слово. Даль в ответ предложил взамен этой сделки другую: отдать все запасы в полное распоряжение Академии наук совершенно бесплатно, но за это попросил небольшую пенсию. Ему отказали.

Тогда он решил систематизировать свои запасы и издать их самостоятельно. Далю было уже шестьдесят лет, когда отдельной книгой были изданы «Пословицы русского народа» и шестьдесят два – когда вышло первое издание первого тома «Толкового словаря». До самой смерти в возрасте семидесяти одного года Владимир Даль неустанно собирал слова и работал над улучшениями и дополнениями своего словаря. Говорят, перед самой смертью Даль подозвал дочь и попросил: «Запиши словечко…». Возможно, это только легенда. Или предание, как сказал бы Даль, не любивший всё иностранное. А возможно – и правда.

Сначала несколько слов о необычной фамилии героя нашего рассказа. В минувшие века было принято награждать известных людей прибавками к фамилии, связанными с той или иной местностью, в которой они отличились. Например, Александр Васильевич Суворов официально назывался не просто Суворовым, а князем Италийским графом Суворовым-Рымникским, что напоминало всем о его военных победах в Италии и в Румынии на реке Рымник.

Пётр Петрович Семёнов же приобрёл столь странное продолжение своей фамилии благодаря путешествию в Тянь-Шань. Если кто не знает, это большая горная система на границе Киргизии, Казахстана, Узбекистана, Таджикистана и Китая, в переводе с китайского языка означает «Небесные горы». Своё знаменитое путешествие Пётр Петрович совершил в 1856 году и стал первым европейским учёным, всесторонне изучившим и описавшим эти горы с точки зрения геологии, географии и ботаники. Достаточно сказать, что одних только растений он привёз с собой свыше тысячи. После этого он более сорока лет руководил Русским географическим обществом, считался классиком географической науки и основателем целой школы замечательных русских путешественников.

Но как он стал великим учёным и путешественником?

Пётр Петрович родился в 1827 году в семье помещиков в Рязанской губернии. Он с детства проводил много времени под открытым небом, в полях, любил наблюдать за природными явлениями и ландшафтами. Как и многие дворянские дети, он был отдан родителями в военную школу гвардейских подпрапорщиков, где должен был получить военную профессию. Однако он не захотел становиться военным и после окончания школы поступил в Петербургский университет, где и защитил диссертацию по ботанике. Именно в это время, в 1849 году, было основано Русское Географическое общество. Семёнов не был его основателем, но стал одним из первых членов. Общение с ведущими российскими учёными навело его на мысль о неизведанности Азии – она действительно во много оставалась для учёных Terra Incognita – неизвестной землёй.

Пётр Петрович задумал большую научную экспедицию в Центральную Азию, но потренироваться решил в относительно простых условиях в Европе. С этой целью он исходил пешком всю Швейцарию с компасом и путеводителем, обходясь без проводника. За день он проходил более пятидесяти километров, что весьма нелегко даже на равнине, не говоря уже о горной местности. В 1854 году он изучал вулканические горные породы в окрестностях Неаполя, семнадцать раз поднимался на вулкан Везувий и даже своими глазами наблюдал его извержение.

В начале мая 1856 года, наконец, началась долгожданная экспедиция в Тянь-Шань. Путь Семёнова лежал через Алтай и Киргизию к неизученному тогда ещё озеру Иссык-Куль. Путешествие не было лишено опасностей: в окрестностях Змеиногорска на Алтае тройка лошадей, как говорится, понесла под гору на самом крутом месте спуска, и удержать её не было никакой возможности. Если бы лошади доскакали до обрыва, то все сидевшие в тарантасе полетели бы в пропасть. Но находчивый ямщик круто повернул лошадей в сторону, они запутались в кустарниках и упали, а тарантас остановился.

В горах Тянь-Шаня путешественники замерзали в палатках, их заносило снегом, они с риском для жизни переходили через ледники, перескакивали через глубокие трещины… и любовались ледниками, которые имели зелёный цвет «лучших забайкальских бериллов». Это было на высоте 3300 метров.

В горной долине реки Чу на русский отряд совершили нападение многочисленные дикие племена сарыбагишей, промышлявшие грабежами и разбоями. Это было ошибкой с их стороны, потому что русская экспедиция насчитывала три сотни казаков, роту пехоты, посаженную на лошадей, две горные пушки, несколько ракетных станков (это предшественницы «Катюш») и множество киргизов так называемой «Большой орды», которые уже приняли подданство русского царя и были союзниками.

Сарыбагиши бросались в атаку, по словам Петра Петровича, с необыкновенной храбростью, несмотря на то что ракетные станки, ими никогда не виданные, а также выстрелы казаков наносили им большой урон. Тем не менее, потери русского отряда составили семнадцать человек убитыми и тяжело раненными. Когда перевес русских стал очевиден и враг побежал, Пётр Петрович возглавил преследование вместе с полусотней казаков и гнался за ним до тех пор, пока преследуемые не подожгли траву в высохшей степи и не устроили пожар. Ветер гнал огонь прямо в сторону русских.

Петру Петровичу с казаками удалось избежать встречи с огненной стеной, спустившись в глубокую ложбину.

Все дальнейшие отношения Петра Петровича с местными племенами развивались исключительно мирно, потому что впереди русского отряда летели слухи. Киргизы рассказывали про Семёнова, что он владеет маленьким оружием (пистолетом), из которого может стрелять сколько угодно раз. Такая новость производила на всех магическое действие.

Пётр Петрович Семёнов вникал во все подробности политической жизни киргизов, проявил себя способным дипломатом и даже давал рекомендации местному губернатору по изменению государственной границы с пользой для России.

Однажды Петра Петровича пригласили на суд между двумя смертельно враждовавшими местными племенами. Суть спора состояла в том, что дочь одного из знатных людей первого племени должна была идти замуж за мужчину из другого племени, но девушка при встрече с будущим мужем почувствовала резкую антипатию к нему и отказалась от свадьбы. Такой неожиданный отказ был оскорблением для второго племени и едва не привёл к войне. Но мудрый Пётр Петрович выступил, с одной стороны, в защиту девушки, с другой стороны, потребовал вернуть жениху калым, то есть богатые подарки, которые он подарил невесте. Выход был найден, и войны таким удалось избежать.

Забавно, что один из киргизских шаманов с бубнами в руках предсказал Петру Петровичу, что тот станет «Улькун-тюре» (то есть большим сановником) у царя и будет иметь сто чинов. Пётр Петрович рассмеялся и не придал никакого значения его словам, тем более что он тогда даже не помышлял о государственной службе, а занимался только наукой. Но пройдёт сорок лет, и предсказания шамана сбудутся: к концу 19 века Семёнов-Тян-Шанский станет действительным тайным советником и членом Государственного Совета Российской империи, то есть одним из наиболее приближённых к царю и одним из самых влиятельных людей в стране.

Но пока путь Петра Петровича пролегал через город Семипалатинск, где он близко сошёлся с сосланным туда за посещение кружка революционеров гениальным писателем Фёдором Михайловичем Достоевским. Благодаря такой встрече Пётр Петрович одним из первых услышал из уст писателя главы новой повести «Записки из мёртвого дома».

Нужно сказать, что быть путешественником и быть учёным – это далеко не одно и то же. К примеру, три великих англичанина – Ливингстон, Стэнли и Барт – во второй половине 19 века «открыли» европейцам Африку. Эти трое были, несомненно, храбрыми людьми, настоящими первопроходцами и охотниками на львов. Но что они сделали для науки? Ливингстон и Стэнли сумели только пометить на карте пройденные ими пути, для изучения же природы не сделали ничего. А после заслуженного Барта нужно было посылать ещё одного путешественника, чтобы указать на карте его маршруты, потому что Барт не смог сделать даже этого.

Не таков был Пётр Петрович Семёнов-Тян-Шанский. Он рассматривал путешествие не как охоту, а как сложную работу по измерению высот перевалов и горных хребтов, интенсивности осадков, изучению структуры горных пород, подробному описанию и сбору растений, насекомых и животных, которые ему попадались на пути, не забы вая при этом и о местном населении. Обо всём этом он написал простым и ясным языком увлекательную книгу, которая так и называется «Путешествие в Тянь-Шань». Только такой человек и мог стать настоящим классиком географи ческой науки.

1855 год вошёл в историю нашей России как год героической обороны Севастополя от англо-французских захватчиков. Знаменитому хирургу Николаю Ивановичу Пирогову в ту жаркую пору скучать не приходилось: он руководил организацией медицинской помощи раненым солдатам и матросам, сам провёл в Крыму тысячи хирургических операций.

И всё же он нашёл время, чтобы осмотреть одного больного молодого человека, специально приехавшему к нему по рекомендации другого доктора из Санкт-Петербурга. У молодого человека горлом шла кровь, и ему был поставлен диагноз «скоротечная чахотка», что в те времена было равносильно смертельному приговору – лечить чахотку (по-современному выражаясь, туберкулёз), да ещё скоротечную, до изобретения антибиотиков не умели. Нетрудно себе представить, с каким страхом и отчаянием в душе молодой человек входил в кабинет медицинского светила!

Но Николай Иванович осмотрел больного, сразу поставил правильный диагноз – врождённый порок митрального клапана сердца, успокоил пациента, дал ему много дельных советов, как вести себя, и на прощание пророчески сказал, что больной его, Пирогова, переживёт. Великий хирург не знал, что тем самым дал надежду и помог другому великому человеку, имя которого мы все знаем со школьной скамьи – Дмитрию Ивановичу Менделееву. Дмитрий Иванович впоследствии говорил про своего спасителя: «Вот это был врач. Насквозь человека видел и сразу мою натуру понял».

Фамилию Менделеева знают все, кто учился в школе. Обычно эту фамилию связывают с изобретением периодической таблицы химических элементов – легенда гласит, что учёный однажды увидел её во сне. Также многие взрослые считают, что Менделеев изобрёл сорокаградусную русскую водку.

Надо сказать, что первое утверждение не совсем точное, потому что Менделеев размышлял над классификацией химических элементов очень долго. Даже сам учёный с долей обиды в голосе шутил: «Я, может, над ней лет двадцать думал, а вы думаете, что так просто сел и придумал».

Второе же утверждение в корне неверное: Дмитрий Иванович не изобретал водку, её рецепт существовал задолго до его рождения, а он только описал с точки зрения химии взаимодействие спирта и воды.

Менделеев был человеком широких интересов и энциклопедических знаний. Дмитрий Иванович достиг выдающихся результатов как химик, физик, метролог, экономист, технолог, приборостроитель, педагог.

Он целых тридцать лет преподавал студентам Санкт-Петербургского университета.

Он подготовил научные и технические основы для будущей нефтяной и нефтехимической промышленности, которой в то время, по сути, ещё не существовало. Он изобрёл (внимание!) трубопроводы для перекачки нефти. А сегодня продажа нефти и газа, которая приносит огромную долю доходов Российскому государству, осуществляется главным образом по трубопроводам. Вот кому должно в ноги поклониться современное российское правительство…

Но это ещё не всё: Менделееву принадлежит идея подземной газификации угля, то есть, говоря простыми словами, превращения угля в горючие газы, которые можно выкачивать из-под земли по трубам и использовать как топливо. Эта идея воплотилась в жизнь уже после смерти учёного и имела большой успех как в Советском Союзе, так и в США и в других странах.

Учёный вникал в налоговую политику царского правительства и резко выступал против неразумного акцизного налога на керосин. «Моё личное мнение идёт против всякого налога не только на нефть, но и на керосин, какой бы он ни был. Налог стесняет промышленность, потому что добыватель и фабрикант обращают его на потребителя, и потребление уменьшается», – писал Менделеев в своём «Учении о промышленности».

В книге «К познанию России» он писал: «Необходимо покровительствовать всеми способами возникновению нефтяной промышленности не только во многих местностях Кавказа, где есть нефть, но и в других местностях России, где она, несомненно, имеется в большом изобилии».

Менделеев призывал фабрикантов «завести обширную заграничную торговлю нашими нефтяными товарами». В то время эта простая мысль поражала своей новизной – похоже, что он был первым, кто вообще об этом подумал.

Имя Менделеева среди нефтепромышленников было настолько весомым, что его пригласили как консультанта в Баку, где в то время работали основные нефтяные промыслы России. Менделеев поехал в Баку, тщательно изучил технологию производства и рекомендовал ввести процесс непрерывной перегонки нефти. Действительно, результат получился весьма впечатляющим. Издержки производства резко сократились, завод стал работать более прибыльно. Но главное, уже тогда учёный описал на научной основе модель нефтеперерабатывающего завода со всей его инфраструктурой. Эта модель остается неизменной и по сей день, вот уже почти полтора столетия.

Около 40 научных работ учёного посвящены особенностям мореходства в арктических широтах. Менделеев участвовал в разработке проекта первого в мире арктического ледокола «Ермак». Это было судно, способное ломать тяжёлые льды двухметровой толщины.

Менделеев изобрёл для нужд военного ведомства бездымный порох, который впоследствии очень пригодился армии в Первую мировую войну.

Менделеев учредил Российскую палату мер и весов и стал её первым директором. Здесь требуется небольшое пояснение. Дело в том, что в России, как и во многих других странах, с древних времён существовало множество мер длины, веса, объёма. Все эти вёрсты, мили, аршины, вершки, локти, пуды, пяди и прочие экзотические для нашего уха понятия были не слишком удобны, не слишком точны, не совпадали с мерами в других европейских странах. Собственно говоря, они мешали созданию современной промышленности, которая требует точности во всём. И во всяком случае, в деле мер и весов требовалось наведение порядка, что Менделеев и сделал. Он разработал физическую теорию весов, конструкцию коромысла, приёмы точного взвешивания.

Но не подумайте, что учёному было чуждо человеческое. Он занимался не только наукой.

Дмитрий Иванович проявлял интерес к живописи и даже писал в газеты рецензии на новые картины модных художников, увлекался балетом, зачитывался художественной литературой. Неслучайно его первой женой была падчерица известного писателя-сказочника Ершова (помните сказку «Конёк-Горбунок»?), а его дочь Люба вышла замуж за выдающегося, гениального русского поэта начала XX века Александра Блока. Он был редактором знаменитой в то время энциклопедии Брокгауза и Ефрона, что требовало глубоких знаний в самых разных областях.

Менделеев, как и все образованные люди его времени, тонко чувствовал и понимал классическую музыку. Своим любимым композитором он считал Бетховена. Дмитрий Иванович Менделеев очень неплохо играл в шахматы. В свободное время он любил мастерить своими руками… кожаные чемоданы. И не просто дешёвые поделки, а изделия великолепного качества, ценившиеся в обеих столицах! Для этого он изобрёл специальный клей, рецепт которого хранил в тайне.

Думается, что Дмитрий Иванович знал толк в хороших чемоданах, потому что был заправским путешественником. Шутка ли: член почти 90 академий наук в разных странах Европы и мира! И отовсюду ему шлют приглашения…

Но, пожалуй, самое любопытное, что роднит его с нашим современным героем Фёдором Конюховым, это любовь к полётам. В 1887 году Дмитрий Иванович осуществил подъём на высоту трёх тысяч метров на воздушном шаре собственной конструкции под названием «Русский» для наблюдения за солнечным затмением и измерения температуры и давления.

Идея воздушных полётов так захватила его ум, что он разработал воздушный шар с двигателями и герметичной кабиной, который мог бы лететь в верхних слоях атмосферы. Современники не поняли этого замысла и не поддержали его. Но вот прошло сто тридцать лет. И уже в наше время, в 2016 году Фёдор Конюхов совершил облёт вокруг Земли в верхних слоях атмосферы на воздушном шаре Morton, с герметичной кабиной. Кто знает, предвидел ли это Дмитрий Иванович?

19 сентября 1871 года русский корвет «Витязь» приблизился к берегам таинственной Новой Гвинеи. Если кто не знает: это большой гористый остров, напоминающий по своей форме дракона, совершенно в то время незнакомый европейцам, раскинулся у северо-восточного побережья Австралии. Шёл триста сорок шестой день с того момента, когда корвет вышел из порта Кронштадт и только теперь, после многих приключений, приблизился к конечной точке своего пути. В этой точке он должен был высадить на берег учёного по имени Николай Николаевич Миклухо-Маклай.

В эту «ссылку» Николай Николаевич отправился вполне добровольно. Он был учёным антропологом и этнографом, и его привлекала возможность подробно изучить загадочный народ, о котором европейцы знали только понаслышке. И такая возможность ему вскоре представилась.

Миклухо-Маклай подошёл к берегу в шлюпке с двумя слугами, без сопровождения матросов и без оружия. С собой у него были только бусы и куски красной материи, разорванной на ленточки, для завязывания знакомства с местными жителями.

Вот как он сам вспоминает первую встречу с папуасами: «Между тем из-за кустов показался вооруженный копьем туземец и, подняв копье над головой, пантомимою хотел мне дать понять, чтоб я удалился. Но когда я поднялся в шлюпке и показал несколько красных тряпок, тогда из леса выскочили около дюжины вооруженных разным дрекольем дикарей. Видя, что туземцы не осмеливаются подойти к шлюпке… я бросил мои подарки в воду, надеясь, что волна прибьет их к берегу. Туземцы при виде этого энергически замахали руками и показывали, чтобы я удалился. Поняв, что присутствие наше мешает им войти в воду и взять вещи, я приказал моим людям грести, и едва только мы отошли от берега, как туземцы наперегонку бросились в воду, и красные платки были моментально вытащены».

Мирные намерения учёного помогли ему установить «дипломатические» отношения с одним из туземцев ближайшей деревни, а затем и со всеми её обитателями. Первый же туземец стал для него учителем папуасского языка. Папуасы, по сути, жили ещё в «каменном» веке – даже наконечники их копий были сделаны из камней, а не из железа. Они не умели самостоятельно добывать огонь. Можно сказать, что они находились на самой низшей ступени развития человеческой цивилизации. В то время почти все европейские учёные думали, что папуасы – и не люди вовсе, а переходная ступень от обезьяны к человеку.

Вот как Миклухо-Маклай описал их внешний вид: «В волосах торчали два бамбуковых гребня, на одном из которых, воткнутом на затылке, красовались несколько чёрных и белых перьев казуара и какаду в виде веера. В ушах были продеты большие черепаховые серьги, а в носовой перегородке – бамбуковая палочка толщиною в очень толстый карандаш с нарезанным на ней узором. На шее, кроме ожерелья из зубов собак и других животных, раковин и т. п., висела небольшая сумочка, на левом же плече висел другой мешок, спускавшийся до пояса и наполненный разного рода вещами.

У этого туземца, как и у всех присутствовавших, верхняя часть рук была туго перевязана плетеными браслетами, за которыми были заткнуты различные предметы – у кого кости, у кого листья или цветы. У многих на плече висел каменный топор, а некоторые держали в руках лук почтенных размеров почти что в рост человека и стрелу более метра длины».

Но были ли туземцы культурно отсталыми по причине того, что принадлежали к другой расе? И может ли вообще принадлежность к той или иной расе определять уровень умственного развития? Вот это и предстояло выяснить учёному.

Однажды, когда он вошёл в незнакомую деревню, его окружили вооружённые копьями люди, весьма агрессивно настроенные. Мимо него просвистело две стрелы. Один из молодых туземцев дерзко и вызывающе махал перед самым его носом копьём. Очевидно, его хотели напугать. Не исключено, что не только напугать, но и убить. Но Николай Николаевич с выдержкой, которой многие могли бы позавидовать, зевнул (он действительно сильно устал в тот день) расстелил на земле первую попавшуюся ему на глаза циновку, лёг на неё и под пересвист летающих между деревьями попугаев… крепко уснул. Когда он проснулся через два с лишним часа, то увидел, что туземцы с любопытством рассматривают его ботинки, которые он снял перед сном. Мир был установлен.

Примерно два месяца ушло на то, чтобы туземцы привыкли к Николаю Николаевичу. За это время он переболел лихорадкой, но ни на один день не оставлял своих научных занятий: измерял туземцам головы, собирал волосы с их голов (последние приходилось обменивать на волосы с головы самого Николая Николаевича). Эти туземные волосы он изучал под микроскопом в своей хижине. Местные жители относились к учёному как к божеству: они считали, что он явился к ним с Луны, что он может по своему желанию изменить погоду или направление ветра, одним своим взглядом может вылечить больного или, к примеру, зажечь море.

Николай Николаевич Миклухо-Маклай значительную часть своей не слишком долгой жизни посвятил исследованию жизни папуасов, которых любил такими, какие они есть – наивными, дикими, добрыми, беспомощными. Благодаря ему вся Европа и весь мир узнали, что такое Новая Гвинея и какие люди её населяют. Его лекции о Новой Гвинее имели фантастический успех.

Как учёный он доказал принцип единства человеческого рода и разгромил популярную в его время теорию, что чёрные расы, включая австралийских аборигенов и папуасов, представляют собой переходный биологический вид от обезьяны к человеку разумному. Вооружившись такой опасной теорией, европейцы считали себя вправе покорять все «отсталые», по их мнению, материки, острова и страны, а их обитателей превращать в рабов.

Миклухо-Маклай пережил немало неприятных для себя дней, когда его любимую Новую Гвинею разделили между собой и превратили в колонию две воинственные державы – Великобритания и Германия. Он активно выступал против того, чтобы папуасов Новой Гвинеи превратили в рабов. Он даже обращался к российскому императору, предлагал ему взять Новую Гвинею под своё покровительство, но Россия – в отличие от Великобритании и Германии – не заинтересовалась приобретением заморских территорий. И Новая Гвинея стала колонией европейцев на долгие годы.

Но папуасы Новой Гвинеи не забыли доброго отношения к себе со стороны русского путешественника. И сегодня на побережье Новой Гвинеи стоит памятник вовсе не английскому колонизатору, а худощавому русскому учёному по имени Николай Миклухо-Маклай.

Одесса, 1880 год.

В бактериологической лаборатории было холодно, сумрачно, безлюдно и оттого немного жутко. Илья Ильич всякий раз испытывал волнение, когда переступал её порог. На столах аккуратными, ровными рядами стояли целые батареи пробирок с опаснейшими вирусами и бактериями, злейшими врагами человека. Кто знает, сколько боли и страданий они причинили людям, сколько безвинных жизней унесли? Вот в этой пробирке живёт чума, в той – оспа в другой – бешенство, а рядом пробирка с холерой.

Илья Ильич не боялся их. Он сотни раз брал эти пробирки своими руками, одетыми в плотные перчатки, и производил с ними опыты. Даже однажды случайно уронил на пол и разбил пробирку с жёлтой лихорадкой. Но Бог уберёг, всё обошлось. Илья Ильич включил свет и потянулся за бледно-зелёной пробиркой с ярлычком «брюшной тиф». Он знал точно, где она стоит, мог бы найти её и с закрытыми глазами. Ещё он знал, что сейчас дома лежит в беспамятстве под присмотром сиделки его больная тифом жена. Она заразилась во время их поездки в Неаполь.

Илья Ильич старался относиться ровно ко всем своим «постояльцам», как он про себя называл опасные болезни, и всё же тиф ненавидел, пожалуй, больше других. Он любил свою жену, а тиф грозился отнять её у него. Такого Илья Ильич стерпеть не мог, и он дал себе слово разгадать его тайну, чтобы люди никогда больше от него не страдали.

Он решительно – а всё, что он делал в своей жизни, он делал решительно – взял шприц и сделал себе укол. Теперь болезнь внутри него, и ему остаётся только наблюдать за симптомами и делать записи.

Несколько следующих дней Илья Ильич находился на грани смерти. Всё-таки брюшной тиф – это не шутка. Но крепкий организм и любовь к жизни взяли своё, он выздоровел. Тайну тифа ему не удалось разгадать, однако кое-какие догадки относительно своего выздоровления у него появились. Организм справился с болезнью благодаря определённым механизмам, заложенным самой природой. Но каким?

Чтобы ответить на этот вопрос, он начал проводить опыты с прозрачными личинками морской звезды. Он часто выезжал в Италию, и там, на морском побережье его осенила мысль. У личинок морской звезды есть специальные блуждающие клетки «для противодействия вредным деятелям», как он сам писал впоследствии.

Чтобы доказать это, он поставил опыт, известный сегодня всем биологам мира: взял личинку морской звезды, проколол её шипом розы и так оставил на ночь. Утром он обнаружил, что специальные клетки окружают занозу, пытаясь её одолеть. Клетки были способны захватывать и переваривать любые чужеродные частички, в том числе и болезнетворных микробов. Мечников назвал блуждающие клетки фагоцитами (от греческих слов «фагос» – пожиратель и «китос» – вместилище, клетка). А сам процесс захвата и переваривания ими различных частиц – фагоцитозом. Позже он наблюдал фагоцитоз у рачков, лягушек, черепах, ящериц, а также морских свинок, кроликов, крыс и… человека.

Этот простейший опыт положил начало теории фагоцитоза, которой Мечников посвятит десятки лет жизни. Сегодня мы с вами знаем, что кроме фагоцитов в обезвреживании чужеродных тел участвуют ещё и так называемые «антитела», но этого во времена Мечникова ещё никто не знал, это выяснится позже.

На съезде русских естествоиспытателей и врачей в Одессе в 1883 году Илья Ильич выступил с докладом о защитном значении фагоцитоза при воспалении и попадании в организм микробов. За фагоцитарную теорию иммунитета Илья Ильич Мечников получил в 1908 году Нобелевскую премию. Конечно, не сразу, а после победы в ожесточённой борьбе с научными критиками.

В 1888 году знаменитый французский микробиолог Луи Пастер (если можно так выразиться, отец микробиологии и иммунологии – науки об иммунитете) пригласил Мечникова возглавить лабораторию в своём институте в Париже. Там Илья Ильич и проработал до конца жизни, никогда не порывая связей с родиной. В последние годы жизни он занимался проблемами опасных инфекций – холерой, чумой, брюшным тифом, а также проблемой старения организма.

Мечников много размышлял о том, почему люди стареют, и пришёл к выводу, что старение происходит из-за ослабления организма от скопления вредоносных бактерий в кишечнике. А для того чтобы воспрепятствовать их размножению, он рекомендовал всем пить каждый день… кефир. Илья Ильич считал, что молочнокислые бактерии, содержащиеся в кефире, противодействуют вредным микробам и мешают их размножению, даря человеку здоровье и долголетие.

В 1985 году в Париже в Институте Пастера был открыт памятник И. И. Мечникову. Его имя присвоено многим научным и лечебным учреждениям в нашей стране. Академия наук учредила золотую медаль и премию его имени, которые присуждаются за выдающиеся работы по биологии и заслуги в борьбе с инфекционными заболеваниями.

«Нет в мире непонятного, многое не понято» – эти слова Мечникова, начертанные на его памятнике во дворе больницы его имени в Санкт-Петербурге, призывают новые поколения учёных бороться, искать истину и никогда не сдаваться.

Есть такая легенда об Александре Бутлерове. В 1842 году в частном пансионе для дворянских детей в Казани, в кабинете химии, произошёл инцидент: гимназист Бутлеров без разрешения учителя производил опасные опыты, в результате которых произошёл взрыв. Виновного отодрали за уши и заперли в карцере, предварительно повесив ему на шею табличку с надписью «Великий химик». Теперь уже никто не может сказать, правда это или нет, но достоверно известно: гимназист Александр Бутлеров действительно со временем стал великим химиком. Сам Менделеев утверждал, что в России существует «бутлеровская» школа химиков и что Бутлеров не продолжает и не развивает чьи-либо чужие научные идеи, а идёт вперёд своим, неповторимым путём.

Как же Александр Бутлеров добился такого признания? Кто он и откуда взялся?

Александр Михайлович Бутлеров родился в семье участника Отечественной войны 1812 года, подполковника русской армии Михаила Бутлерова в 1828 году в городе Чистополе Казанской губернии. Своей матери он не помнил, так как она умерла сразу после его рождения. Воспитанием мальчика занимались тётки, а жили они в имении деда по материнской линии. У тёток маленький Саша научился свободно говорить по-немецки и по-французски. В пансионе, куда его отдали позже, с ним произошла досадная неприятность, о которой я вам уже рассказал (а может, это был знак судьбы?).

В 1844 году Александр поступил в Казанский университет, в котором сразу обратил на себя внимание учителей химии. Они даже посоветовали любознательному студенту обзавестись домашней химической лабораторией. Правда, диссертация Александра Бутлерова была посвящена не химии, а… бабочкам. Живая природа всегда интересовала его. Придёт время, и его книга «Пчела, её жизнь и правила толкового пчеловодства» станет настольной книгой русских пчеловодов, получит золотую медаль и выдержит десять изданий. Но я сильно забегаю вперёд.

Химики всего мира знают Бутлерова как создателя теории химического строения органических соединений. В чём вкратце суть этой теории?

До открытия Бутлерова в химии господствовала теория типов Шарля Жерара. Согласно этой старой теории, формулы органических веществ выводили из 4 типов простых неорганических веществ: водорода, воды, аммиака, хлороводорода. По теории типов, молекула – это как бы здание, в котором можно одни детали заменить другими, не нарушив общего типа. Ведь не изменится же тип здания, если деревянные двери заменить железными. Теория типов говорила: о порядке связей атомов в молекуле ничего неизвестно. Атомы в молекуле, возражал Бутлеров, соединены в молекуле в определённом порядке химическими связями. Теория типов утверждала: свойства органических веществ зависят от того, к какому типу они принадлежат. Бутлеров установил: свойства органических веществ зависят не от типа, а от качественного и количественного состава их молекул и их химического строения. Теория типов учила: строение молекулы непознаваемо. А Бутлеров говорил: строение молекулы можно изучить химическими методами. Теория типов утверждала: для каждого вещества есть несколько формул, и какой из них пользоваться – это вопрос удобства. Рациональная формула должна отражать строение реально существующей молекулы, возражал Бутлеров.

Таким образом, победа теория Бутлерова означала огромный шаг вперёд в развитии химии и в дальнейшем – в развитии химической промышленности. Сам Бутлеров, следуя своей теории, создал в лаборатории много новых, неизвестных науке органических соединений.

Как и всякий большой учёный, он с удовольствием делился своими знаниями: целых тридцать пять лет он служил профессором и преподавал химию сначала в Казанском, а затем и в Санкт-Петербургском университетах.

Но Александр Бутлеров был не из тех людей, у которых работа занимает всё свободное время. Пчеловодство, цветоводство, строительство, лечение больных, сельское хозяйство – вот что наполняло его досуг, когда он жил летом в деревне, в своей усадьбе. Он чрезвычайно любил растительный мир, сам с большой любовью сажал и прививал фруктовые деревья, разбивал цветники, устраивал оранжереи и получал огромное удовольствие, когда гости восхищались его садоводческим талантом. Более того, он сам вывел особый сорт русской розы, которая была немного похожа на шиповник и цвела с весны до поздней осени.

В 1885 году Александр Михайлович сообщил о своих опытах приготовления чая из листьев кавказских (сухумских) чайных кустов. Он всячески убеждал соотечественников выращивать чай на Кавказе, но услышан не был – его опытами заинтересовались много позже, уже при советской власти.

Узнав о гидравлическом таране (его ещё называют гидротаранным насосом), изобретённом во Франции, при котором вода в водопроводе сама себя поднимает на высоту нескольких метров, Александр Михайлович был покорён этой идеей и решил, что ему непременно нужно обзавестись таким водопроводом в своей Бутлеровке. Он лично сделал чертежи, изготовил некоторые инструменты, руководил работами землекопов, плотников и кузнецов и добился великолепного результата. Удивление крестьян было велико, когда вода «сама собой» начала поступать по трубам во все уголки усадьбы.

Будучи физически очень сильным человеком (рассказывают, что он мог завязать узлом железную кочергу), Бутлеров любил работать руками. Так, у него в доме имелся свой токарный станок с ножным приводом, на котором он с удовольствием вытачивал разные затейливые деревянные детали. Потом он их использовал для мебели в доме или при устройстве оранжереи. Однажды он изготовил своими руками красивый цинковый флюгер с изображением вальдшнепа, летящего навстречу ветру.

По воскресеньям его усадьба напоминала больницу или поликлинику, потому что со всей округи к нему стекались бедные крестьяне с разнообразными болезнями. Александр Михайлович, наблюдавший в детстве за отцом, лечившим крестьян, никому не отказывал и занимался лечением настолько, насколько ему позволяли знания. Денег за лечение «доктор» никогда не брал. Более того, иногда отдавал свои деньги и продукты нуждающимся. Александр Михайлович вскрывал нарывы, накладывал швы на раны, делал перевязки. Он лечил и гомеопатическими средствами, которые сам готовил в своей лаборатории.

Случались курьёзные ситуации, когда «бутлеровские порошки», считавшиеся очень качественными и полезными для здоровья, продавались на крестьянских ярмарках по высоким ценам. Сам Бутлеров к такой торговле не имел отношения – это отдельные хитрецы прикидывались больными, приходили к учёному светилу за порошками, а потом продавали их с большой выгодой для себя.

Иногда «врачу» Бутлерову приходилось на время превращаться в ветеринара – когда крестьянская лошадь напарывалась животом на плетень или коровы разрывали друг другу вымя острыми рогами. В таких случаях Александр Михайлович с бесконечным терпением зашивал больному животному рану.

Пчёл, о которых я упомянул выше, Александр Михайлович тоже лично разводил на пасеке в своём имении Бутлеровке. У него был даже специальный стеклянный улей в виде чемоданчика для наблюдения за пчёлами, который он мог брать с собой в город.

С бутлеровского доклада «О пчеловодстве и жизни пчелиной семьи», который он сделал на заседании Вольного экономического общества в 1877 году, в России началось правильное пчеловодство. До этого времени власти относились к пчеловодству презрительно, попросту не замечали его. Можно сказать, что Бутлеров своего рода «пчелиный отец» для всех пчёл, появившихся на свет в России за последние полтораста лет. Александр Михайлович всячески убеждал власти серьёзнее отнестись к этому «несерьёзному» виду сельского хозяйства и предрекал ему большое будущее.

И если сегодня на полках почти всех продуктовых магазинов мы видим превосходный мёд российского производства, то в этом есть большая заслуга Александра Михайловича Бутлерова.

Вам это может показаться странным, но Александр Михайлович при всей своей тяге к земле, пчёлам и саду находил время для дальних путешествий.

Об одном из их он написал статью «Из путевых заметок натуралиста во время поездки в степь Внутренней киргизской орды».

Редкий год в петербургский период его жизни проходил без того, чтобы он не поехал на Кавказ, в Крым, в заволжские губернии или за границу. Он был легок на подъём и иногда уезжал из Бутлеровки на две недели к родственникам в Самарскую или Уфимскую губернии, чтобы поохотиться там. Но самым запоминающимся путешествием для Бутлерова было двухнедельное пребывание его в Алжире, о чём он оставил художественное описание этой поездки под названием – «Между Европой и Африкой». Александр Михайлович уже давно хотел прикоснуться к миру Востока и восточной культуре.

В конце января 1868 года он отправился на пароходе из Франции в Алжир. Эта поездка чуть было не стоила ему жизни. Пароход попал в сильнейшую бурю, потерял управление, машинное отделение и часть трюма оказались залитыми водой, восемь человек были унесены волнами в море и утонули. Пассажиры, в том числе Бутлеров, работали вместе с командой по откачке воды вёдрами из трюма и по переброске угля от одного борта к другому.

Александр Михайлович писал: «Почти 10 дней не сменяли мы большую часть платья, которое не раз было смочено морской водой и высыхало на теле. Ноги были у меня похожи на ноги настоящего угольщика… 1868 год, суббота. Наш приход в Алжир был радостным событием не только для одних нас, но и для всего города. Пока мы бедствовали в море, другие пароходы успели сделать рейсы из Марселя в Алжир и обратно. Тут и там нас считали погибшими. Огромная толпа народа собралась на берегу приветствовать нас. Все алжирцы относились к нам с самым теплым участием; под именем „потерпевших кораблекрушение“ нас везде встречали с особенным вниманием и любопытством».

Во время пребывания в Алжире Александр Михайлович совершал частые прогулки в алжирский ботанический сад, находящийся недалеко от города. Бутлеров был восхищен пышной зеленью с аллеями «пальм и бамбуков – не тощих… как на юге Франции, а роскошно раскидывающих свои перистые или веерные листья».

Александр Михайлович скончался в своей Бутлеровке в 1886 году от неожиданной болезни, и на долгие годы о нём забыли. А вспомнили уже при Советской власти.

В 1953 году Александру Михайловичу Бутлерову был открыт памятник перед зданием химического факультета Московского государственного университета. Позже ему был поставлен памятник и в Казани. В его честь была выпущена почтовая марка. Было издано собрание его трудов – это 565 научных статей, учебников, книг. В его честь были названы улицы в Казани, Москве и Ленинграде. В 1970 году именем Бутлерова был назван один из кратеров Луны.

Как известно, все дети и подростки обожают приключения. Кто-то из вас мечтает скакать быстрее ветра на мустанге по диким прериям, кто-то бороться с пиратами, кто-то увлечён поиском сокровищ в заброшенных пещерах. Это естественно для вашего возраста. Но должен вас огорчить: когда-нибудь вы станете взрослыми и… начиная с этого грустного дня, перестанете искать приключений. Вас будет тогда волновать уже не красота гор и водопадов, а курс мировых валют. Ваше сердце начнёт сильнее биться не от вида неизвестной науке бабочки, порхающей с цветка на цветок, а от снижения процента по ипотечному кредиту.

Впрочем, бывает иначе. Отдельные взрослые (их очень мало, но они есть) до конца своих дней ищут приключений, совсем как дети.

Вам уже приходилось слышать о Николае Михайловиче Пржевальском? О, это была личность весьма и весьма интересная. Всю свою взрослую жизнь он посвятил путешествиям в самые дикие и неизведанные уголки Азии. Но не для забавы, а для науки – чтобы описать и нанести на карту рельеф местности, открыть новые горные хребты, озёра и реки, собрать гербарий из невиданных растений, описать диковинных птиц и животных, а лучше привести домой их образцы в виде чучел. Также его интересовали чужеземные народы и их характер, нравы, обычаи. В пути он всё, что удалось увидеть, аккуратно записывал в дневник.

Вот одна из таких записей: «…переход привел нас к перевалу через Тянь-Шань. Хребет этот в последние два дня нашего пути крутою стеною тянулся невдалеке вправо и соблазнительно манил своими темно-зелёными лесами… Трудно передать радостное чувство, которое мы теперь испытывали. Вокруг нас теснился густой лес из лиственниц, только что распустившихся и наполнявших воздух своим смолистым ароматом; вместо солончаков явились зеленые луга, усыпанные различными цветами, всюду пели птицы…»

Конечно, он глубоко и профессионально разбирался в тонкостях географии, геологии, метеорологии, зоологии, ботаники, а также прекрасно знал историю, этнографию и другие науки, без которых было бы нелегко ориентироваться в чужой стране. В поход с собой он, как правило, брал двух-трёх учёных, нескольких солдат и казаков и переводчика. Кстати сказать, казаки не умели ни читать, ни писать, но Пржевальский раздавал им книги для чтения, и к концу путешествия они становились уже более или менее грамотными людьми.

Путешественники ехали верхом на лошадях, а на верблюдах везли свою поклажу – чай, сахар, барометры, термометры и другие научные инструменты, тёплую одежду, боеприпасы, подарки для китайских чиновников – «подарки, без которых нигде невозможно отделаться в Азии». Для еды они гнали с собой живых баранов. Каждый из путешественников имел за плечами винтовку Бердана и за поясом пару револьверов системы «Смит и Вессон». Это было не лишним, так как путники иногда подвергались нападениям разбойников. Вот как это происходило: «…вдруг послышался лошадиный топот, и тотчас же часовой увидел большую толпу всадников, скакавших прямо на наш бивуак; другая куча неслась на нас сзади. „Нападение!“ – крикнул казак и выстрелил. Тангуты громко, но как-то пискливо, загикали и пришпорили своих коней. В один миг выскочили мы из обеих палаток и открыли учащенную пальбу по разбойникам, до которых в это время расстояние было около полутораста шагов. Не ожидая подобной встречи и, вероятно, рассчитывая застать нас врасплох спящими, тангуты круто повернули в стороны и назад от нашего бивуака. Мы провожали негодяев частой пальбой».

В другой раз Николай Михайлович с товарищами подвергся нападению сразу трёхсот разбойников, вооружённых ружьями. Но он умело организовал оборону, а затем перешёл в наступление и обратил противника в бегство.

Иногда оружие и умение хорошо им владеть, а Пржевальский и все его спутники были людьми военными и отлично умели стрелять, очень пригождались и для закрепления дружбы с местными властями. Обратимся опять к дневникам.

Однажды Николай Михайлович решил показать китайскому губернатору, как метко стреляют его казаки. Ввиду отличного результата стрельбы губернатор с улыбкою сказал: «Как нам с русскими воевать; эти двенадцать человек разгонят тысячу наших солдат». В ответ Пржевальский возразил, что воевать не из-за чего и что Россия еще никогда не вела войны с Китаем. Похвалам и просьбам пострелять ещё не было конца. Николаю Михайловичу пришлось разбивать выстрелами подброшенные в воздух куриные яйца. Ему было жаль тратить патроны, но репутация хорошего стрелка была очень важна. Как писал Пржевальский, «это искусство производит на азиатцев чарующее впечатление».

Путешествия были не только полезными и интересными для науки, но и физически очень тяжёлыми. Они требовали отменного здоровья. Вот как Николай Михайлович описал Хамийскую пустыню на северо-востоке Китая: «…пустыня явилась нам во всей своей ужасающей дикости. Растительности нет вовсе. Животных также нет никаких, даже ни ящериц, ни насекомых. По дороге беспрестанно валяются кости лошадей, мулов и верблюдов. Над раскаленною днём почвою висит мутная, словно дымом наполненная, атмосфера… Только часто пробегают горячие вихри и далеко уносят крутящиеся столбы солёной пыли. Впереди и по сторонам путника играет обманчивый мираж. Жара днём невыносимая. Солнце жжёт от самого своего восхода до заката. Оголённая почва нагревалась до +62,50… Ночью также не было прохлады… негде было укрыться ни днём, ни ночью».

Если в пустыне он и его спутники страдали от жары и сухости, то в горах Тибета – от холода и сырости. Пржевальский был первым русским человеком, чья нога ступила на тибетские камни. Он писал, что он и все его товарищи даже в июле терпели холод до минус пяти градусов, из-за влажности постоянно носили сырую одежду, по часу и более не могли развести огонь, из-за огромной высоты над уровнем моря постоянно чувствовали усталость и физическую слабость. Тем не менее Николай Михайлович с большим энтузиазмом исследовал всё, что попадалось ему на пути. Он первым из европейцев обнаружил и описал тибетского медведя и добыл его шкуру для Академии наук. Также ему принадлежит слава открытия для науки дикого верблюда и дикой лошади, последняя впоследствии была названа его именем – лошадь Пржевальского.

Гербарий экспедиции Пржевальского насчитывает около 15 000 растений 1700 видов, а зоологическая коллекция состоит из 702 млекопитающих, среди которых насчитывается 8 новых видов, 5010 птиц и 1200 пресмыкающихся и земноводных.

Николай Пржевальский сделал ряд крупных географических открытий: ему удалось выяснить, что пустыня Гоби – вовсе не возвышенность над уровнем моря, а впадина с холмистым рельефом. В Китае им были открыты семь крупных озёр, три хребта и нагорье. Он описал загадочное озеро Лоб-Нор и верно обозначил его географические координаты, исправив ошибки в китайских картах. Попутно он подробнейшим образом описал племена, обитавшие на его берегах. Он исследовал истоки Жёлтой реки (Хуанхэ), одной из крупнейших рек Азии.

Солдаты и казаки с глубоким уважением относились к своему любимому начальнику. Они стремились разделить с ним все опасности и лишения далеких экспедиций. Там, на дикой чужбине, под походными палатками, «все жили одним духом, одними желаниями, питались одною пищей, составляя одну семью, главою которой был Николай Михайлович, – отмечал В. И. Роборовский, младший товарищ Н. М. Пржевальского. – В семье этой царствовала дисциплина самая суровая, но нравственная, выражающаяся в рвении каждого сделать возможно более для того святого и великого дела, которому каждый подчинялся добровольно. Каждый солдат и казак старался служить чем может и как умеет: тот принесёт ящерицу, другой цветок, третий укажет ключ, где можно поймать рыбу…»

Характерно, что в дальних странствиях Николай Михайлович никогда не забывал о родине. Одно из крупных открытых им озёр он назвал Русским. В Тибете он назвал один из открытых им горных хребтов Московским хребтом, одну из высоких гор – Кремлём, а другую – Шапкой Мономаха.

Оставаясь всю жизнь на воинской службе, Пржевальский заслужил чин генерал-майора, получил высшие научные награды не только России, но и Германии, Швеции, Англии, Франции. Он был избран почётным членом Российской академии наук и получил звание доктора зоологии Московского университета.

Смерть сразила отважного исследователя в начале его пятой экспедиции в Центральную Азию, на берегу озера Иссык-куль в Киргизии, где он и был похоронен. Ближайший город Каракол в честь путешественника был переименован в Пржевальск.

Антон Павлович Чехов так оценил деятельность Николая Михайловича Пржевальского: «…один Пржевальский… стоит десятка учебных заведений и сотни хороших книг… идейность, благородное честолюбие, имеющее в основе честь родины и науки… делают его в глазах народа подвижником, олицетворяющим высшую нравственную силу».

Представьте себе такую картину. Русская деревня, Владимирская губерния, конец XIX века. Поля, перелески. Небольшой пруд. По пыльной дороге едет велосипед. Но не обычный: к велосипеду, чуть повыше головы велосипедиста, прикреплены в два ряда крылья из тонких деревянных реек, между рейками перепонки. Крестьяне усмехаются в бороды: «Барин-то наш молодой Николай Егорыч – чудак. Желает взлететь. Да никак в толк не возьмёт, что человек не может летать».

Но барин Николай Егорович, а фамилия его, кстати, была Жуковский, имел самые серьёзные намерения полететь. Он не только разъезжал по округе на чудном велосипеде, но и подолгу наблюдал за птицами, как они парят в воздухе, как изменяют скорость и направление своего движения.

Будучи преподавателем математики в Московском высшем техническом училище, он пытался переложить на строгий язык математических формул всё то, что наблюдал в птичьем мире. Конечно, он, как математик, признавал правоту крестьян: человек сам по себе не может взлететь. Однако, мечта о воздушном пространстве не оставляла его.

В 1882 году он издал книгу под говорящим названием «О парении птиц». В ней можно прочесть такие пророческие слова:

В этой же книге мы можем увидеть много формул, там же описаны виражи, мёртвые петли, другие фигуры высшего пилотажа. Напомню, что летательных аппаратов тяжелее воздуха ещё не существовало. Современники заинтересовались книгой, хотя многое в ней просто не поняли. Николай Егорович намного опережал своё время.

Узнав об опытах немецкого инженера Отто Лилиенталя, который соорудил первые в мире планеры (к сожалению, талантливый изобретатель впоследствии разбился во время одного из полётов), Жуковский бросился в Берлин и приобрёл там на свой скромный заработок преподавателя диковинное изобретение. Он перевёз планер в Россию и начал его усовершенствовать. Постепенно от планера он перешёл к аэроплану – то есть планеру, оснащённому двигателем.

В 1905 году Россия переживала тяжёлое время. Военное поражение в войне с Японией на Дальнем Востоке, утрата части территории, крестьянские восстания, забастовки и беспорядки в городах, расстрел солдатами безоружных демонстрантов в Петербурге, виселицы и казни. Казалось, что наступает время беспросветное, время тьмы и страданий. Но даже в самые мрачные периоды истории сквозь тьму иногда пробивается луч света.

Таким лучом было выступление Николая Егоровича Жуковского на заседании Московского Математического Общества. Жуковский представил собравшимся формулу подъёмной силы крыла. Согласно Жуковскому, подъёмная сила сегмента крыла бесконечного размаха равна произведению плотности газа (жидкости), скорости газа (жидкости), циркуляции скорости потока и длины выделенного отрезка крыла. Отныне любой человек, хоть немного знакомый с математикой и физикой, теоретически мог рассчитать и построить способную к полёту воздушную машину.

Так родилась наука аэродинамика, а Николай Егорович Жуковский стал её отцом.

Но для развития науки мало одной теории, требуется ещё и практика, ведь практика – это критерий истины. Нужны были испытания, а для них требовались оборудование и площадки. Денег на это у скромного преподавателя, конечно, не было.

Помог богатый купец и промышленник Рябушинский, он спонсировал постройку первого в России аэродинамического института в Кучино. Идея института заключалась в следующем: прежде чем запускать аэроплан в полёт, создавалась его точная модель, которую испытывали на земле в условиях, максимально приближенных к условиям полёта. Для этого была сооружена так называемая аэродинамическая труба – тогда её называли галереей для протока воздуха. В конце трубы устанавливался мощный (по меркам того времени) вентилятор, который имитировал завихрения и потоки ветра в небе. Любопытно, что вентилятор был сильно подержанным, и Николай Егорович приобрёл его на барахолке, на Сухаревском рынке в Москве, где воры обычно сбывали краденые ювелирные украшения, а торговцы продавали старые сапоги и овечьи полушубки.

Надо сказать, что круг интересов Николая Егоровича был очень широк. Он занимался не только проблемами авиации, но и теорией качки для морского флота, где также требовалось глубокое знание математики. Жуковский совместно с талантливым инженером и генералом Алексеем Крыловым разработал новую форму военно-морских судов, устойчивых в любых погодных условиях, при любом волнении моря.

Также Николай Жуковский успешно занимался проблемой гидравлического удара (это резкий скачок давления в трубе, заполненной жидкостью). В то время водопроводы в городах были несовершенны и часто случались разрывы труб. Жуковский установил, что для устранения опасности гидравлического удара требуется поменять систему запорных кранов – самоварного типа краны для этих целей не годились. Городские власти воспользовались советом, и с тех пор гидравлические удары прекратились.

И всё же главным делом всей жизни Николая Егоровича оставалось самолётостроение.

В 1914 году брат царя, великий князь Александр Михайлович обратился к Жуковскому с просьбой испытать новый военный самолёт «Святогор». Самолёт был испытан в аэродинамической трубе, как и многие другие. В то время в погоне за скоростью летательного аппарата конструкторы часто забывали о прочности. От этого в полёте то ломалось крыло, то отваливался двигатель. Пилоты очень часто погибали.

Жуковский настаивал на том, что надо искать золотую середину между аэродинамикой и прочностью. В 1916 году он организовал расчётно-испытательное бюро. Это было первое в нашей стране конструкторское бюро.

Любопытно, что один из отделов бюро возглавил совсем ещё молодой Андрей Туполев. Придёт время, и сам Туполев возглавит своё конструкторское бюро, которое будет проектировать знаменитые самолёты марки «Ту».

А пока Николай Жуковский организовал курсы для русских лётчиков, объяснял им теорию полётов, чтобы они понимали физику процессов, происходящих в воздухе. Это было крайне необходимым делом, пилотов надо было учить теории.

После революции, в 1918 году Николай Егорович Жуковский обратился уже к новым, советским властям с предложением создать авиационный научный центр. Так был основан Центральный аэрогидродинамический институт (сокращённо – ЦАГИ), который успешно работает вот уже более ста лет.

В ЦАГИ проходят испытания не только самолёты и вертолёты, но и любые высотные конструкции, в том числе здания. Например, небоскрёбы Москва-Сити.

Николай Егорович Жуковский ушёл из жизни в 1921 году, но он оставил после себя целый ряд достойных учеников-продолжателей своего дела.

Так, Борис Юрьев спроектировал первый в мире одновинтовой вертолёт. Борис Бубекин создал миномёт, который так пригодился нам во время Великой Отечественной войны. Борис Стечкин сконструировал первый реактивный двигатель. Алексей Черёмухин создал самую большую в мире аэродинамическую трубу. Андрей Туполев основал всемирно известное конструкторское бюро, где спроектировал более 100 типов самолётов. Сергей Чаплыгин возглавил работу Главного артиллерийского управления. Владимир Ветчинкин построил первую ветроэлектростанцию. Все они были гениальны как учёные, как инженеры, как организаторы.

«Люди с крыльями» – так можно было бы назвать Николая Егоровича Жуковского и всех его учеников.

Мы все испытываем иногда прилив мужества, иногда приступ страха, иногда радость, иногда горечь. Вспомните сами, когда вы в прошлый раз пришли в бурный восторг? И отчего это произошло?

Все наши эмоции не случайны. Они подчиняются определённым законам, по которым живет и работает наш головной мозг. Законы эти так и остались бы тайной для всех, если бы их не открыл в конце 19 – начале 20 века великий русский учёный-физиолог Иван Петрович Павлов.

Представьте: лаборатория, в ней на специальном лабораторном столе стоит собака. Обыкновенная дворняга, беспородная, средней лохматости, не очень большого размера. Она зафиксирована специальными ремешками, чтобы не спрыгнула и не убежала. Из пасти собаки, как водится, капает слюна. Так бывает у всех собак, когда они голодны и видят пищу. Иван Павлов проводил многолетние опыты с собаками и их слюной. Один из них следующий: собаке приносят кусок мяса и одновременно включают яркую электрическую лампочку. Так повторяется много дней подряд. Собаку приучают к тому, что еда и свет появляются всегда в одно время. При этом измеряется количество слюны, которая вырабатывается слюнной железой животного.

Потом собаке в обычное время как бы случайно забывают принести мясо, но включают лампочку. И чудо – слюна выделяется от одного света лампы! Павлов делает вывод, что в мозгу собаки образовалась нейронная связь между «мясом» и «светом». Другими словами, если мы хотим, чтобы у собаки начала выделяться слюна, мы должны включить яркий свет. Это открытие он назвал «условным рефлексом», потому что условием появления слюны является определенное действие учёного во время опыта, в нашем случае – включение света. Понятно, что свет в опыте можно заменить чем угодно – громким хлопком в ладоши, или шарканьем ног приносящего пищу сотрудника лаборатории, или любым другим сигналом.

Казалось бы, как применить это открытие к человеку? Очень просто. Вся жизнь вокруг нас – не только собачья, но и человечья – состоит сплошь из проявлений условного рефлекса. Например, в школе на уроке геометрии вас вызывают к доске, а вы не очень твердо выучили теорему. Что происходит с вашими ладонями? Правильно, они сразу становятся влажными от пота. А ваше дыхание учащается, как и ваш пульс. У некоторых может даже закружиться голова. Ну разве это не условный рефлекс?

Или наоборот: вы сидите в классе, идёт опрос. Учительница спрашивает всех по алфавиту. Вы плохо знаете урок. Учительница всё ближе к букве, с которой начинается ваша фамилия. У вас вспотели ладони, пересохло во рту, вам нехорошо… И тут спасительный звонок! Урок окончен. Ваше самочувствие улучшается как по мановению волшебной палочки, вы бодро вскакиваете и несётесь в коридор. И это не что иное, как условный рефлекс.

Сам Иван Петрович писал о том, что в рефлексах русского человека есть свои особенности. Так, если европейцу во время пожара достаточно увидеть пламя, чтобы он испугался и бросился спасать свою жизнь (или наоборот, бросился искать огнетушитель), то русскому недостаточно увидеть огонь глазами. Языки пламени сами по себе еще не вызывают в его мозгу рефлексов. А вот чей-нибудь громкий, истошный вопль «Пожар!!!» вызывает крайнее возбуждение нервной системы и побуждает к действию. Поэтому русского человека необходимо всегда предупреждать об опасности словами, и как можно громче.

Если хотите, можете проверить на себе, как действует на вас слово и как действует картинка без слов. Наверняка, вы убедитесь сами, как прав был Иван Павлов, потому что слово имеет силу куда большую. Можете поставить опыт и на ближайших родственниках, будущим учёным это не возбраняется. Конечно, я ни в коем случае не призываю вас брать в руки спички и устраивать дома пожар в научных целях. Но можно, к примеру, после неудачной контрольной работы по алгебре молча показать папе электронный дневник с тройкой, а можно в другой раз громко закричать: «Папа! У меня тройка по алгебре!» Разницу вы почувствуете сразу.

Условный рефлекс в наши дни активно используется педагогами при обучении, особенно в музыкальном образовании. Также он широко используется в крупных и мелких компаниях при управлении коллективами сотрудников. Принцип простой: чтобы вызвать у людей определенный рефлекс – например, желание немедленно начать работать, руководителю нужно совершить определенное действие.

Но вернёмся к Павлову и его собакам. Вот другой любопытный эксперимент. Подопытная собака недавно пережила очень сильное наводнение в Ленинграде, её пришлось спасать на лодке, вместе со всеми сотрудниками лаборатории. Вы, наверное, знаете, что город на Неве в прошлом часто подвергался затоплению. Оно было опасно не только для животных, но и для людей. Так вот, собака испытала сильнейший стресс во время наводнения. Он был связан и с оглушительными раскатами грома, и с дождевыми потоками, и с волнами, которые чуть не смыли бедное животное в реку.

Иван Павлов решил смоделировать наводнение в своей лаборатории. Он велел помощникам увести собаку в соседнюю комнату и привязать, а сам стал бить палкой по железным листам и лить воду из вёдер, то есть с помощью звуков вызвать в памяти собаки воспоминания о наводнении. Когда он вошёл в соседнюю комнату, чтобы посмотреть на поведение собаки, то обнаружил, что она в панике пытается вырваться из своей упряжки, а потом вдруг… замирает и засыпает. Учёный понял, что сильнейший стресс вызвал сон (он определил это явление как «торможение нервной системы»), который помог собаке отдохнуть и вернуться в нормальное состояние.

Это открытие имело большое практическое значение: в медицине с тех пор используют так называемый медикаментозный сон (то есть сон, вызываемый искусственно лекарствами) для восстановления нервных клеток либо клеток головного мозга, для уменьшения отёка головного мозга, для обезболивания после тяжёлых травм. Иван Павлов первым из учёных объяснил природу сна и гипноза, разъяснил сложные процессы, происходящие в головном мозге, изучил высшую нервную деятельность человека и описал её отличие от высшей нервной деятельности животных.

Он изучил, как работают пищеварительные железы при переваривании различных видов пищи, а также исследовал участие нервной системы в пищеварении, создав новую науку – физиологию пищеварения. Для этого ему пришлось разработать целую серию остроумных операций, позволивших увидеть, что происходит в пищеварительных органах, скрытых в глубине тела, во время переваривания пищи.

Он успел сделать за свою научную жизнь так много, что история физиологии делится на два этапа: допавловский и павловский. Ни один физиолог мира не был так знаменит, как Павлов. Он был избран членом академий наук 22 стран мира. На Всемирном конгрессе физиологов в 1935 году ему был присвоен титул «старейшины физиологов мира», но не из-за почтенного возраста, а благодаря огромной научной работе, которую он проделал за свою жизнь.

Несмотря на свою мировую славу и возможность работать в лучших лабораториях Европы и Америки, он не считал себя гражданином мира и никогда не соглашался переехать из России за границу. Он писал: «…Служу, сколько позволяют мои силы, прежде всего моему отечеству, нашей русской науке».

В своём «Письме к молодёжи», написанном в 1935 году, незадолго до смерти, он обратился к молодым советским учёным с такими словами: «Никогда не думайте, что вы всё знаете. И как бы высоко ни оценивали вас, всегда имейте мужество сказать себе: „Я невежда“».

Мысль о скромности учёного проста, её высказал ещё в Древней Греции великий мыслитель Сократ, который сказал: «Я знаю только то, что ничего не знаю». Но, кажется, за всю историю человечества более никто из великих мыслителей в этом не признавался, кроме Сократа и Ивана Павлова.

В 1903 году русский учёный Климент Аркадьевич Тимирязев первым из наших соотечественников был удостоен чести выступить с традиционной «крунианской» лекцией в Лондонском королевском научном обществе. Лекция по завещанию доктора Круна, современника Галлилея, читается учёным, совершившим самое большое научное открытие в области естествознания. Это знак уважения и признания лектора со стороны всего мирового научного сообщества, не больше и не меньше. Лекция Тимирязева была посвящена фотосинтезу и имела огромный успех.

Что же это такое – фотосинтез? Если вы еще не проходили его в школе, то кратко поясню.

Предположим, что луч солнца падает на зелёный пшеничный росток и… потухает. Но потухнув, луч не исчезает, а продолжает свою невидимую работу внутри зёрнышка растения. Луч рассёк, разорвал связь между частицами углерода и кислорода, соединёнными в углекислоте. Освобождённый углерод в соединении с водой образовал крахмал. Этот крахмал, превратившись в сахар, после долгих странствий по растению отложился в зерне в виде клейковины. Он вошёл в состав хлеба, который мы едим. Уже в человеческом организме он усвоился и превратился в наши мускулы, в наши нервы. И после этого внутри нас атомы углерода опять стремятся соединиться с атомами кислорода. В результате получается тепло, которое нас согревает. Это тепло того самого давно потухшего солнечного луча. Поэтому Тимирязев назвал растения «солнечными консервами». Открытие было сделано, как и многие великие открытия, на стыке нескольких наук: физики, химии, ботаники и физиологии.

Собственно, фотосинтез был открыт Тимирязевым задолго до «крунианской» лекции. В 1876 году Климент Аркадьевич написал книгу под названием «Жизнь растения». Ещё при жизни автора она выдержала девять переизданий, была переведена на английский и многие другие языки. Эта книга была необычайно популярна на протяжении многих лет. Она открывала перед читателем дверь в удивительный мир зелёных листьев, стеблей и корней.

До Тимирязева растениями только любовались, как произведениями искусства. До Тимирязева на них наклеивали латинские ярлычки, никому ни о чём не говорившие. Но никому не приходило в голову, что внутри растений постоянно идут сложные физико-химические процессы, что растение – это живой организм, невероятно сложный и столь же совершенный. И мало кто задумывался, что глубокие знания о жизни растений помогут получать высокие урожаи.

Тимирязев не только изучил все процессы в жизни растений, но и объяснил, как их практически использовать в сельском хозяйстве. Например, мало кто знает, что именно с Климента Аркадьевича начались опыты выращивания растений в теплицах.

На памятнике в Москве, у Никитских ворот, Тимирязев изображён строгим, в длинной средневековой одежде почётного доктора старейшего в Англии Кембриджского университета. Но в жизни, по свидетельству современников, это был весёлый, лёгкий, обаятельный, «солнечный» человек.

Он родился в обеспеченной дворянской семье, но никогда не пользовался ни богатством, ни влиянием родителей. Тимирязев с гордостью утверждал: «С пятнадцатилетнего возраста моя левая рука не израсходовала ни одного гроша, которого не заработала бы правая».

Уже первые научные работы принесли Тимирязеву известность, он стал одним из самых молодых профессоров Московского университета. Студенты необычайно любили его. Как вспоминал один из них, со студентами его связывали «особые симпатические нити». Учёный был открыт для всех людей, тянувшихся к знаниям. В Политехническом музее в Москве он прочитал большое количество бесплатных публичных лекций, которые посещали школьники, ремесленники, служащие, рабочие, крестьяне. Тимирязев не просто доходчиво рассказывал им о своих исследованиях, но и показывал всем понятные опыты. Заслуга Климента Аркадьевича Тимирязева как народного просветителя огромна.

Любопытно, что учёный не только изучал фотосинтез, но и увлекался фотографией. На конкурсе в Нижнем Новгороде он получил «Серебряный диплом за серию чёрно-белых диапозитивов, отображающих природу средней полосы, Финского залива, Италии». Однажды он «поймал» своей фотокамерой закат солнца на фоне волн Балтийского моря настолько удачно, что даже великий художник Исаак Левитан восхитился его работой.

Психологи не устают повторять, что человек не должен тратить время на мечты. Нужно, мол, действовать, а не мечтать. Не верьте! Это чтобы совершить покупку в супермаркете, нужно сразу действовать. А любое поистине великое дело всегда начинается с мечты.

Так было и с освоением космоса. Прежде чем в космическое пространство полетели ракеты, появилась мечта. Она зародилась в голове одного юноши, совершенно глухого (он потерял слух в возрасте девяти лет после тяжёлой болезни), по имени Костя и по фамилии Циолковский. Мальчик тяжело переживал свою глухоту. «Она заставила меня страдать каждую минуту моей жизни, проведённую с людьми, – писал он впоследствии. – Я чувствовал себя с ними всегда изолированным, обиженным, изгоем. Это углубляло меня в самого себя, заставляло искать великих дел, чтобы заслужить одобрение людей и не быть столь презираемым».

Константин родился в 1857 году в Рязанской губернии в небогатой семье государственного служащего. В Рязани он и потерял слух на всю оставшуюся жизнь. Вскоре после этого несчастья семья переехала на северный Урал, в Вятку. Там мальчик начал учиться в гимназии, но через три года бросил её, так как совершенно не слышал объяснений учителей. Всё дальнейшее образование он получил сам. Ни в каких учебных заведениях он больше никогда не учился.

Он писал об этом времени: «Лет с четырнадцати-пятнадцати я стал интересоваться физикой, химией, механикой, астрономией, математикой и т. д. Книг было мало, и я больше погружался в собственные мечты. Я, не останавливаясь, думал, исходя из прочитанного. Многого не понимал, объяснить было некому… Это тем более возбуждало самостоятельность ума…» Он ставил свои первые опыты, например, самостоятельно сконструировал прибор для измерения расстояния до недоступных предметов – «астролябию», и с его помощью рассчитал расстояние от дома до пожарной каланчи. Прибор оказался очень точным.

В возрасте шестнадцати лет Константин переехал в Москву, где три года жил один и самостоятельно занимался с утра до ночи в библиотеках. Все деньги, которые получал по почте от отца, он тратил на книги и на опыты по химии и физике. Частенько он забывал поесть, да и денег на еду почти не оставалось. Вскоре у отца деньги совсем закончились, и Константину пришлось вернуться домой. В 1877 году он поступил на службу учителем математики в гимназии в маленьком городке Боровск Калужской губернии.

Именно в Боровске он написал свой первый научный труд о космосе под названием «Свободное пространство». Книга была написана очень простым языком. Вот как, к примеру, в ней описывается отсутствие силы тяжести в космосе: «…В свободном пространстве… тело не давит на опору и обратно. Поэтому если бы в свободном пространстве нужны были жилища, то, как бы они ни были велики, они не могли сами собой разрушиться от своей непрочности. Целые горы и дворцы, произвольной формы и величины, могли бы держаться без всякой поддержки и связи с опорою… На Земле в руках я не удержу 4 пуда (примерно 65 килограмм. – Примеч. автора), а в свободном пространстве тысяча пудов нисколько не отяготили бы мою руку или мой мизинец».

Все остальные научные работы Циолковского были написаны таким же простым, ясным и доступным языком. Его фантастическая повесть «На Луне» была написана в 1887 году и выдержала пять изданий при жизни автора, то есть была необычайно притягательной для читателей. В этой повести учёный в занимательной художественной форме подробно описывает свой сон, в котором он вместе с другом-физиком, внезапно оказывается… на Луне. Все подробности, всё, что рассказчик видит вокруг себя, чувствует и замечает, всё это не просто плод воображения автора, а результат его научных расчётов. Когда много лет спустя нога человека действительно ступила на поверхность Луны, оказалось, что все предсказания Циолковского были очень точны.

Например, вот как он описывал кипение воды на Луне: «С нами был самовар с плотно привинченной крышкой… Конечно, ставить его обыкновенным образом не приходилось, так как для горения угля и лучины необходим воздух; мы просто выносили его на солнце и обкладывали особенно накалившимися мелкими камешками. Поспевал он живо, не закипая. Горячая вода вырывалась с силой из открытого крана, побуждаемая к тому давлением пара, не уравновешенным тяжестью атмосферы. Такой чай пить было не особенно приятно – ввиду возможности жестоко обвариться, ибо вода разлеталась во все стороны, как… порох».

Вскоре после этого учёный заинтересовался вопросом, как не во сне, а в реальности можно попасть на Луну. Для этого нужен летательный аппарат, но какой? Константин Циолковский начал серьёзно заниматься теорией воздухоплавания.

Он спроектировал металлический дирижабль и самолёт, построил аэродинамическую трубу – специальное техническое устройство в виде трубы, в которую нагнетается воздух под большим давлением. В эту трубу он помещал различные модели летательных аппаратов и проверял, как на них в полёте будут влиять встречные воздушные потоки.

Вскоре он издаёт очередное научно-фантастическое произведение под названием «Грёзы о Земле и небе и эффекты всемирного тяготения». В этой повести он впервые сообщает читателю скорость, которую должно развить тело для преодоления силы земного притяжения – 8 километров в секунду. Теперь мы называем эту величину первой космической скоростью.

В 1903 году он издал работу под названием «Исследование мировых пространств реактивными приборами». Это была первая в мире научная работа о реактивных ракетах. В ней подробно описаны некоторые конструктивные элементы будущих космических аппаратов. Учёный предложил способ ориентации ракеты в пространстве при помощи солнечных лучей, продумал способ управления с помощью рулей, помещённых в струю газов вблизи сопла реактивного двигателя. Или – второй способ – поворачивая само сопло двигателя. Оба способа позволяют придать ракете нужное направление движения.

Вот как он описывал саму ракету: «…металлическая продолговатая камера, снабжённая светом, кислородом, поглотителями углекислоты, предназначенная не только для хранения разных физических приборов, но и для человека, управляющего камерой… Камера имеет большой запас веществ, которые при своём смешении тотчас же образуют взрывчатую массу. Вещества эти, правильно и равномерно взрываясь в определённом для того месте, текут в виде горючих газов по расширяющимся к концу трубам вроде рупора или духового музыкального инструмента… В одном узком конце трубы совершается смешение взрывчатых веществ: тут получаются сгущённые и пламенные газы. В другом расширенном её конце они, сильно разредившись и охладившись от этого, вырываются наружу через раструбы с громадной относительной скоростью».

Узнаёте знакомую всем нам ракету? Выходит, что она родилась сначала как мечта в воображении гениального учёного, а уже потом воплотилась в металле.

Но для чего Константин Циолковский мечтал о полётах в космос? Не для того ли, чтобы Россия могла захватить и присвоить себе соседние планеты? Или чтобы подготовить будущие «звёздные войны»? Нет, не агрессия, не алчность, не жажда славы или денег вдохновляли великого учёного, а бесконечная любовь к человечеству и желание ему добра.

Чем старше он становился, тем больше он трудился на благо науки и людей. Перечислим лишь некоторые из его работ, которые он написал уже будучи серьёзно больным, в пожилом возрасте, когда ему было больше семидесяти лет: «Космическая ракета», «Реактивный прибор», «Ракета в космическое пространство», «Космический корабль», «Будущее Земли и человечества», «Цели звездоплавания», «Космические ракетные поезда». Всего за свою жизнь он написал более 730 бесценных научных работ!

Но самая большая заслуга Константина Эдуардовича Циолковского – это, пожалуй, его ученики. Он зажёг мечту о космосе и космических полётах в сердцах многих молодых современников. И не только: он поделился с ними своими знаниями в области астрономии, физики, химии, механики. Некоторые из этих людей сами впоследствии стали великими конструкторами космических кораблей, как Сергей Павлович Королёв, о котором ещё пойдёт речь в этой книге. Или Валентин Петрович Глушко – будущий конструктор ракетных двигателей. Ученики Циолковского воплотили в жизнь мечты своего Учителя. Они построили первые в мире космические корабли и вывели их на космические орбиты.

Константин Эдуардович, к сожалению, сам не увидел запуска первой космической ракеты, он умер раньше – в 1935 году. Но человечество и родина не забыли его. Его именем назван большой кратер на обратной стороне Луны. В Калуге, где он прожил последние годы жизни, ему установлен памятник. В доме, где он жил, был создан музей. И Государственный музей истории космонавтики в Калуге также носит его имя.

1877 год. Ставропольская губерния. Черноземье.

Лето, июль месяц. Степной ковыль шевелится под ласковым дуновением жаркого летнего ветерка. По степи идут двое мужчин: один широкоплечий, высокий, осанистый, с бородой. Он идёт, широко шагая, а за ним торопится другой, худенький. Оба одеты скромно, но видно и по одежде, и по походке, что не крестьяне. Да и заняты они делом довольно странным, некрестьянским: каждую версту останавливаются, встают на коленки, достают из заплечных мешков маленькие лопатки и начинают ими ковырять землю, а потом кусочки этой жирной, чёрной земли бережно, словно это не земля, а драгоценность, кладут в стеклянные колбочки и убирают их обратно в мешок.

Здесь требуется небольшое пояснение. Эти двое учёных – почвоведы. Того высокого, осанистого, зовут Василием Васильевичем Докучаевым. С него-то и началась эта наука – почвоведение. Второй – его ассистент.

Не то чтобы до Докучаева люди не обращали внимания на землю. Обращали, и стихи про неё слагали, и песни, и пословицы, и в былинах упоминали «мать – сыру землю».

Бывало, что и учёные люди интересовались землёй: Михаил Васильевич Ломоносов даже книгу написал, в которой утверждал, что чернозёмы – это результат «согниения» животных и растительных останков. Да, всё это было, и всё же наука о почвах, то есть глубокое, основательное исследование, началась только с Василия Докучаева. Он же определил почвы как самостоятельное «природное тело», которое нужно изучать отдельно от минералов.

Василий Васильевич, как и многие учёные, вышел из низов общества, из бедной семьи сельского священника. Он родился в Смоленской губернии, под Вязьмой, и там же был определён в бурсу – так в Малороссии и на юго-западе России назывались начальные учебные заведения, в которых учились будущие священники. Это было что-то вроде интерната или детского дома с жестокими порядками. Учёба сводилась больше к чтению и зубрёжке Священного Писания, педагоги регулярно били детей чем попало, и те ожесточались, привыкали к побоям и даже спиртным напиткам. Большинство из учеников бурсы недалеко уходило в своём умственном развитии. Но Василий Васильевич не был похож на других. Он тянулся к знаниям, как подсолнух тянется к Солнцу, и не удивительно, что, в конечном счёте, он попал в число студентов Петербургского университета.

Для него природа была как открытая книга. Он любил разгадывать тайны – исследовать прошлое нашей Земли по минералам, по структуре и составу почвы, и поэтому он стал геологом, говоря современным языком. Только тогда эта профессия называлась немного иначе – геогнозия.

Начал полевые исследования он в своём родном Смоленском крае, потом продолжил в Петербургской губернии, потом в южной Финляндии, затем обошёл пешком все южнорусские губернии, Кавказ и Крым, Поволжье, особенно подробно изучив Нижегородскую губернию. Повсюду он собирал образцы почвы, проводил анализ химического состава, а результаты публиковал, выступал с докладами в научных обществах.

Василия Васильевича больше всего интересовали чернозёмные почвы – самые плодородные, которые всегда служили и до сих пор служат основой российского земледелия. Его основной научный труд так и назывался «Русский чернозём». Ему было поручено сделать карту почв России для государственных нужд. Но Василий Васильевич не просто составил карту, а ещё и ответил на вопросы, которые волновали в то время многих: почему в одной губернии одни почвы, а в другой другие? Почему в Смоленской губернии нет чернозёма, а в Орловской есть? Почему орловские чернозёмы отличаются от воронежских, воронежские от ставропольских, а ставропольские от алтайских? И чем они различаются?

Оказывается, что для чернозёмов непременно нужна сухая степь, под лесом или в болотистой местности они не образуются. Чернозёмы бывают разные в зависимости от степени содержания в них гумуса, фосфорной кислоты, азота, глины. Докучаев придумал специальную классификацию чернозёмов. Он же первым догадался, что тип чернозёма напрямую зависит от климата, от продолжительности и суровости зимы в той или иной местности.

Институт почвоведения имени В. Докучаева был создан в Москве учениками Василия Васильевича в 1927 году – уже после революции и спустя годы после его смерти, однако благодаря его работам и его научному наследию. Не было бы Докучаева – не было бы и института.

Хотя во времена Василия Васильевича Докучаева не существовало такого слова, как экология, и никому в голову не приходило изучать вредное влияние человека на окружающую среду, однако профессора Докучаева можно было бы по справедливости считать первым экологом.

Дело в том, что в 1891 году Россию постигла страшная засуха. Она охватила все чернозёмные губернии, привела к полной гибели всего урожая и, как следствие, к голоду с большим количеством смертельных случаев среди крестьянского населения. И, к сожалению, первыми умирали дети. Это душераздирающее зрелище не оставило равнодушным лучших людей России: Лев Николаевич Толстой, Антон Павлович Чехов и многие-многие другие не жалели себя, активно помогали крестьянам выживать.

Василий Васильевич Докучаев тоже не остался в стороне: он не только помогал голодающим деньгами, но и написал в очень сжатые сроки книгу под названием «Наши степи преж де и теперь», в которой популярным, доступным среднему читателю языком изложил основы экологии и объяснил, как такая ужасающая засуха стала возможной. Как почвоведу, Василию Васильевичу было очевидно, что земля не родит по причине эрозии, то есть катастрофически быстрого образования оврагов в степях, а ещё больше по причине того, что дождевая влага и вода от весеннего таяния снегов больше не удерживаются в почве. То и другое имеет своей причиной неуклюжую хозяйственную деятельность человека. Люди интенсивно вырубают леса по берегам рек и в водоразделах, а лес имеет свойство удерживать влагу в почве своими корнями и скрепляет землю, не даёт ей разрушаться и превращаться в овраги, не пригодные для хлебопашества. Если прекратить вырубки и массово сажать леса в поймах рек, то засухи можно избежать.

И сегодня, спустя более века после тех трагических событий, мы по-прежнему наблюдаем варварскую вырубку лесов там, где их ещё не успели свести под корень, особенно в Сибири, и эта вырубка опять приводит к эрозии почв, к пересыханию ручьёв и рек, к засухам, к неурожаям. Конечно, сегодня неурожай зерновых на полях больше не приговор: всегда можно закупить зерно за рубежом. Но разве не позор это для такой великой чернозёмной державы, как Россия, закупать зерно за границей? И разве не трагедия это для крестьян, которым приходится из-за неурожаев бросать свои хозяйства и переезжать в города? Не лучше бы было сажать леса и беречь почвы, как советовал делать наш великий русский учёный Василий Васильевич Докучаев?

Слышали ли вы что-нибудь о городе Мичуринске в Тамбовской области? Интересно то, что этот город назывался почти триста лет подряд Козловом, а переименован был в 1932 году в честь Ивана Мичурина, причём ещё при жизни этого человека, что бывает довольно редко.

Чем же прославился Иван Мичурин? Может быть, он был знаменитым градоначальником? Банкиром? Министром? Фабрикантом?

Нет, Иван Мичурин был простым учёным-биологом и всю жизнь посвятил селекционированию (то есть выведению) плодово-ягодных культур с определёнными свойствами. Но имя его в Советском Союзе было известно всем, он был фантастически знаменит. И это не случайно: в нашей стране, не избалованной теплом и мягким климатом, очень трудно заниматься сельским хозяйством и вдвойне трудно получать высокие стабильные урожаи. Между тем получение высокого урожая – это вопрос, который был, есть и всегда будет для России вопросом национальной безопасности. Если нет урожая – начинается голод, который можно остановить только путём массовых закупок фруктов и овощей за рубежом за валюту. Но закупать за рубежом фрукты и овощи наше государство не всегда могло. Например, в 20–30–40–50-е годы прошлого века страна просто не имела такой возможности.

На помощь пришла наука в лице Ивана Мичурина. Откуда взялся этот самородок? Надо сказать, что в царские времена он вовсе не был знаменит. Скромный служащий на станции Козлов Рязано-Уральской железной дороги, он днём сидит в конторе и получает за это нищенский оклад, вечерами зарабатывает на жизнь ремонтом часов в часовой мастерской, а всё свободное время уделяет выведению новых сортов плодовых деревьев и ягод.

Ему нужны земли для своих опытных посадок. Но земля стоит денег. Иван Мичурин работает днём и ночью, чтобы заработать на покупку земельного участка. Но заработка не хватает. Он бегает по знакомым, унижается, берёт взаймы, попадает в кабальную зависимость от банка. В результате в 1888 году за семь (!) километров от дома он покупает землю. Все члены семьи помогают ему носить саженцы. Ходят пешком, так как нет денег на извозчика, а это полтора часа ходу в одну сторону и столько же в другую. Впоследствии этот участок станет центральной усадьбой совхоза-сада им. И. В. Мичурина, площадью в 2500 гектаров. Но до этого счастливого момента ещё далеко.

К концу 19 века, когда выращены уже тысячи саженцев сливы, черешни, абрикоса и винограда, и все они дают весьма неплохой урожай, Мичурин вдруг понимает, что идёт неправильным путём. Он вдруг осознаёт, что почва питомника – роскошный тамбовский чернозём – «балует» растения, делая их менее устойчивыми к суровой русской зиме. А получить избалованные и капризные сорта вовсе не входит в его планы. И ему приходится начинать всё сначала. Он покупает новый участок земли, на этот раз уже неплодородной, и снова начинает сажать растения, пытаясь добиться от них наиболее «спартанских» качеств – неприхотливости к почве, удобрениям, влаге, морозам.

Метод Мичурина – это постоянный, настойчивый, многолетний эксперимент по скрещиванию различных сортов одного вида. Например, морозоустойчивый северный сорт яблок он скрещивает с капризным южным. Но на этом не успокаивается – он делает каждый год новые «прививки» к стволу дерева, хочет вывести такой сорт, который не боится весенних заморозков, плодоносит рано, даёт большие, вкусные плоды без привкуса кислятины, приносит обильный урожай, не гниёт до поздней осени. Одним словом, хочет получить ИДЕАЛ и не успокаивается до тех пор, пока его не получает. Но Мичурин идёт еще дальше – он скрещивает разные виды растений: яблоню и грушу, яблоню и боярышник, абрикос и сливу, миндаль и персик.

Простые люди постепенно узнают о селекционере, к нему приходят письма из разных губерний с просьбами поделиться секретом выращивания фруктовых деревьев. С каждым годом таких писем всё больше. Мичурин каждому отвечает подробно, описывает все свои секреты, ничего не скрывая.

В 1912 году царское правительство с большим опозданием наконец-то «заметило» учёного и наградило его орденом Святой Анны. Но больше – никакой поддержки. Складывается впечатление, что царские чиновники брезгуют ковыряться в земле и заниматься такими мелкими вопросами, как урожай.

В 1913 году Департамент земледелия США, который не брезгует опускаться на землю и который уже опробовал и по достоинству оценил мичуринскую «вишню плодородную» на американской почве, предлагает самому Мичурину переселиться в Америку, захватив с собой все саженцы. За это ему предлагают любую сумму денег, какую он сам назовёт. Это фантастически щедрое и соблазнительное предложение. Но американцы знают, что сколько бы ни запросил русский биолог, прибыль от его сверхурожайных саженцев покроет все убытки сполна уже в первый год. Однако Мичурин не соглашается уезжать из России.

В 1917 году происходит революция. Недовольный равнодушием ушедшей в небытие царской власти, Иван Мичурин приходит к власти уже Советской и предлагает ей свои услуги.

Новая власть, надо отдать ей должное, проявляет дальновидность и даёт возможность Мичурину исполнить все свои мечты и замыслы. В 1922 году он получает телеграмму из Совета народных комиссаров, подписанную Лениным: «Опыты по выведению новых культур имеют громадное государственное значение».

При поддержке власти Мичурин выводит всё новые и новые сорта, которые быстро распространяются по стране. Теперь у Мичурина много помощников и сотрудников, ему уже не нужно все работы выполнять самому. Урожаи растут с каждым годом. Сады по рецептам Мичурина высаживаются в степях Украины. Растения Мичурина распространяются за Полярный круг, в Сибирь, в Казахстан. Агрономы и агротехники со всей страны приезжают к Мичурину учиться основам селекции. Ивана Владимировича Мичурина награждают орденом Ленина и орденом Трудового Красного знамени, а город Козлов переименовывают в его честь и называют столицей молодой советской садоводческой науки.

В те годы казалось, что для садоводов Советского Союза нет ничего невозможного. Как пелось в популярной песне, «и на Марсе будут яблони цвести».

Знаете ли вы по имени хотя бы одного учёного, который в одиночку положил начало целой науке? Таких нет, скажете вы. И будете как будто правы, потому что даже великий Ломоносов не создал ни одной новой науки, а лишь продолжил и развил то, что появилось до него. Любая наука создаётся трудом не одного, а многих тысяч учёных. Вы будете правы, если так скажете. Правы, но не совсем.

В историю нашей российской науки золотыми буквами вписано имя уникального человека, создавшего сразу две совершенно новые отрасли знаний: биогеохимию и радиогеологию. Он же стоял у истоков генетической минералогии и геохимии. Он же создал учение о биосфере – «наружной области нашей планеты, отграничивающей её от космической среды», «единственной области земной коры, занятой жизнью». И он же автор учения о ноосфере – области разума, в которой человек преобразует Землю. Имя этого учёного – Владимир Иванович Вернадский.

Он родился в Санкт-Петербурге в 1863 году в семье профессора, учился на физико-математическом факультете Санкт-Петербургского университета, где слушал лекции великих учёных – ботаника Бекетова, химика Менделеева, геолога Докучаева. Они и пробудили в юноше страсть к знаниям, к постижению тайн мира, к научным открытиям. Его с юности занимал вопрос, как сформировалась наша планета и почему окружающий мир стал именно таким, какой он есть.

Как учёный он начал с изучения минералов. Он износил не одну пару сапог, шагая по горам Забайкалья, Алтая, Урала, Кавказа и Крыма, спускаясь в рудники Чехословакии и Германии, поднимаясь на вулкан Везувий, исследуя граниты Франции и базальты Ирландии. Многие учёные на его месте, собрав внушительную коллекцию минералов, успокоились бы. Но мысль молодого Вернадского не знала покоя. Он первым догадался о том, что, изучая горные породы, можно восстановить химические реакции и круговорот веществ миллионы лет назад.

Позже он заинтересовался тем, когда на нашей планете зародилась жизнь и как живые существа преобразовывали Землю с химической точки зрения. На этом пути он пришёл к революционным открытиям.

«Твари Земли, – писал он, – являются созданием сложного космического процесса. Они… есть создание Солнца»[1]. Людей он также считал «детьми Солнца». Очень любопытно, что по мысли Вернадского озоновый слой, который защищает нашу планету от смертоносных коротких ультрафиолетовых солнечных лучей, сформировался благодаря кислороду. Не было бы кислорода – не было бы и озона. А кислород сформировался под воздействием растительного мира. Получается, что растения защищают нашу планету вместе с людьми и животными от солнечной радиации.

И вместе с тем он был уверен, что жизнь зародилась только благодаря Солнцу и без него была бы невозможна.

Вернадский пришел к выводу, что жизнь на нашей планете существовала всегда и нет никаких доказательств тому, что живое вещество когда-то в глубокой древности произошло из неживого. Жизнь на Земле вечна, утверждал он, как вечен сам Космос.

Эти выводы очень важны. Продолжив их, вы можете сами подумать, откуда и как появилась жизнь на нашей планете. Владимир Иванович Вернадский не дал окончательного ответа на этот вопрос.

«Жизнь является великим, постоянным и непрерывным нарушителем химической косности поверхности нашей планеты», – писал он[2]. Живые организмы являются двигателями всех разнообразнейших химических реакций в земной коре, и они же являются «топливом» для этих реакций. Если бы не жизнь, то поверхность Земли была бы «скучной», неинтересной с точки зрения химика, и напоминала бы серую поверхность Луны.

Жизнь, по мнению Владимира Вернадского, не является случайным явлением на земной поверхности. Она связана со строением земной коры, входит в ее механизм и выполняет в этой коре очень важные функции. Все живые вещества, от бактерий и инфузорий до млекопитающих во всём своём сложном многообразии составляют единое целое и называются в учении Вернадского «живым веществом». А оно неразрывно связано с Космосом и живёт по единым космическим законам. В каждой капле земной воды, в каждой крупице земного минерала, считал Вернадский, отражён весь Космос. И это взгляд не поэта, а химика, биолога и геолога.

А какова же роль человека, или лучше сказать – человечества, в жизни нашей планеты? Человечество, как считал учёный, – это часть «живого вещества», и самая важная его часть, потому что наделена разумом, способным изменять геологические процессы на планете. Человечество, как был убеждён Вернадский, способно руководить своей собственной историей и геологической историей всей планеты и привести Землю либо к гармонии, либо к полному уничтожению.

Сейчас это кажется банальным, но в 20–30-е годы прошлого века, когда фашистские отряды маршировали по улицам Европы, когда наделённые властью безумцы вроде Гитлера мечтали о мировом господстве и готовили мировую войну, в те годы вообще мало кому приходило в голову, что существует какое-то «человечество». Гораздо чаще в то время говорилось о государствах и нациях, об их правах на место под Солнцем, о превосходстве одной расы над другой, одного народа над другим. Тем более никому не приходило в голову, что у человечества есть какие-то единые, общие интересы в сохранении общей планеты. Но Владимир Иванович Вернадский был мудрым человеком, он одним из первых задумался об этом.

И он не просто задумался, он громко и грозно предупреждал учёных, работавших над радиоактивностью (а эти работы начались в самом начале 20 века), что физики находятся на пороге открытия мощнейшего источника энергии, который может сделать человечество независимым от сил природы, а может и его уничтожить. Он предупреждал об опасности мировой войны. И он предупреждал учёных об их ответственности за свои научные открытия.

Кто-то услышал его предостережение, кто-то нет. Когда Вернадского уже не было в живых, американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Очевидно, они не услышали предостережения русского учёного.

Кстати, Вернадский предвидел и создание самой бомбы, и её смертоносную силу. Он многое предвидел. Например, в октябре 1941 года, когда немцы рвались к Москве, и некоторым казалось, что нашу родину мало что может спасти, он писал, что фашисты обречены. Они идут, как он утверждал, против законов развития человечества, против единства всего живого и против законов космической гармонии, поэтому обречены на провал. И, как мы все знаем, он оказался прав.

Откуда происходила мудрость великого учёного? Что давало ему силу мысленно взглянуть на нашу Землю с космических высот? В каких источниках он искал и находил вдохновение?

Мы точно не можем знать этого. Но Валентина Сергеевна Неаполитанская, хранительница Кабинета-музея В. И. Вернадского, утверждала, что идея о космичности жизни, о связи жизни на Земле и Космоса, пришла Владимиру Ивановичу в голову во время слушания музыки Баха. Так же, как и многие другие его научные идеи.

Яркий и стремительный, как комета на ночном звёздном небе, таким люди запомнили Николая Ивановича Вавилова. Это наш русский гений, его имя вписано золотыми буквами в историю мировой науки рядом с именами Ломоносова, Менделеева, Вернадского, Тимирязева, Павлова.

Его научная деятельность началась в Первую Мировую войну, в 1916 году, когда русские войска в Иране столкнулись с непонятным заболеванием, своего рода опьянением от употребления местного хлеба, что поставило в тупик военных медиков. Молодой Николай Вавилов отправился в командировку в Иран и быстро нашёл причину в зёрнах пшеницы – это была, по его словам, «исключительная засоренность ядовитым опьяняющим плевелом (грибком. – Примеч. автора)… Горячий хлеб, приготовленный из пшеницы, засоренной плевелом… вызывал известные явления опьянения („пьяный хлеб“)»[3]. Это было доведено до командования русской армии, и проблема была решена. Однако, как учёный, Николай Вавилов не был удовлетворён. Он начал изучать местные породы пшеницы, и с этого момента начались его научные открытия.

Заслуга Николая Ивановича состоит в том, что он поставил себе задачу навсегда решить проблему голода на всём земном шаре и, конечно, в нашей России прежде всего. Он решил собрать своими руками лучшие мировые образцы культурных (то есть возделываемых руками человека) растений. Для этого он осуществил 180 экспедиций в 65 стран мира на всех континентах, кроме Антарктиды.

Максим Горький писал в газете «Правда» в 1929 году: «Молитвенно думаешь о великом чудотворце-человеке, о прекрасном будущем, которое он готовит детям своим. По Абиссинии (старое название Эфиопии. – Примеч. автора) ходит профессор Н. И. Вавилов, отыскивая центры происхождения питательных злаков, заботясь расплодить на своей родине такие из них, которые не боялись бы засухи».

О своих поездках Николай Иванович оставил интереснейшую книгу воспоминаний под говорящим названием «Пять континентов». Вавилова интересовали прежде всего растения умеренных широт и горных районов тропических и субтропических стран, то есть те культурные растения, могли быть использованы в Советском Союзе.

Путешествия по всем пяти континентам были наполнены не только радостями научных открытий, но и опасностями. В некоторых странах, как, например, в Афганистане, по остроумному замечанию Вавилова, «иностранец будет под особым покровительством неба, если выйдет оттуда здоровым, невредимым, с головой на плечах»[4]. Тем не менее, в Афганистане Вавилов с товарищами проделал большую работу и привёз только из этой страны семь тысяч ценных образцов злаковых растений.

Не меньшие опасности подстерегали его в Сирии, где как раз началось восстание местных племён друзов против французских завоевателей. Но Николай Иванович без страха за свою жизнь сотрудничал как с французами, так и с восставшими племенами, и никто его не тронул. Правда, иногда путешественников подстерегали и другие, бытовые опасности.

«В парикмахерских Дамаска, – вспоминал Вавилов, – почему-то после процедуры стрижки хорошим тоном считается опрыскивание спиртом головы и обжигание пламенем лишних волос. На первый раз, проведенная без предупреждения, эта операция производит ошеломляющее впечатление – вспыхивает вся голова, и пациент в ужасе вскакивает. Но дело кончается в общем благополучно, к удовольствию оператора»[5].

Огромную работу Вавилов проделал в Эфиопии, где до сих пор его портрет украшает многие школы и библиотеки, а современные дети знают его как великого учёного, сохранившего для будущих поколений огромный генетический фонд растений этой страны.

В этом, кстати, одна из величайших заслуг учёного: он собрал для советской науки генетический банк семян растений со всего мира. Есть мнение, что стоимость этого банка семян превышает стоимость золотовалютных резервов нашей страны. Но на самом банк семян бесценен, и никто не собирается его продавать.

Фантастическая по своим размерам коллекция семян растений хранится сегодня в Институте растениеводства. Но она не просто хранится, а обновляется на опытных станциях, где семена ежегодно высаживаются и выращиваются в подходящих условиях. Ежегодно в этот научный институт приезжает до 40 иностранных делегаций из разных стран с просьбой поделиться семенами, которые собрал Вавилов. В 1980-е годы учёные института помогли спастись от голода народу Эфиопии, пережившему страшную засуху. Они поделились с эфиопскими коллегами семенами тех растений, которые в самой Эфиопии были навсегда утрачены.

То же самое произошло с Уругваем, которому недавно, уже в 21 веке, сотрудники института передали семена овса и ячменя, когда-то заботливо собранные там Вавиловым.

Но Николай Иванович Вавилов не был бы великим учёным, если бы занимался только собиранием семян в разных концах света. Он сравнивал, сопоставлял и анализировал свойства растений, и в результате вывел так называемый «Закон гомологических рядов». Это было в генетике открытием столь же великим, как в химии известная вам таблица Менделеева. Вавилов обнаружил удивительное повторение одних и тех же признаков у растений родственных видов. Этот закон помогает учёным ориентироваться среди огромного разнообразия живых существ. Он облегчает поиски растений, которые обладают наибольшей урожайностью или устойчивостью к морозам или вредителям.

Руководствуясь законом гомологических рядов, учёные нашли, например, негорькие, съедобные для пастбищных животных формы люпина, одновременно обогащающие почву азотом, которые стали родоначальниками новой, кормовой формы люпина[6].

Также Николай Иванович обосновал учение об иммунитете растений. Это учение имело огромное значение в борьбе с вредителями культурных растений и в повышении урожайности.

Человечество не победило опасность голода до конца. Во всяком случае, пока. Но если бы не Николай Иванович Вавилов, голод давно уже мог бы победить человечество. К счастью, благодаря усилиям нашего великого соотечественника, этого не случилось.

1941 год, город Омск. Тыловой военный госпиталь.

– Николай Нилович! Товарищ Бурденко! Товарищ генерал!

– Он тебя не слышит, Вера.

– Он что, совсем-совсем глухой?

– Как тетерев. Можно под ухом из пушки стрелять.

Две девушки в белых халатах, в белых хирургических перчатках и с бледно-жёлтыми от частой стирки марлевыми повязками на лицах стоят у операционного стола. Они оперируют раненого бойца Красной армии. Они – ассистенты хирурга, то есть будущие хирурги. Лица у девушек восковые – почти такого же цвета, как марля. Это от недоедания. Руководит ими пожилой хирург. На первый взгляд, хирург как хирург. По осанке видно, что уже пожилой человек. Сквозь круглые стёкла очков блестят его глаза – умные, внимательные и острые, как свёрла. Но это – не простой хирург, а сам Николай Нилович Бурденко.

Ранение тяжёлое – пуля застряла в позвоночнике. Окажись на месте Бурденко какой-нибудь другой доктор, больной не выжил бы. Да другой и не взялся бы за такую сложную операцию. Но Николай Нилович спокоен. Он ни секунды не сомневается, что после операции больной сможет не только жить, но и ходить. Операции на спинном и на головном мозге – это «конёк» Николая Ниловича Бурденко. Он – медицинское светило. Он один из первых в мире хирургов, кто осмелился вмешаться хирургическим инструментом в «святую святых» – мозг человека.

– А ну, не зевай! – раздаётся его недовольный старческий голос, скрипучий, как несмазанная дверь. – Щипцы Егорова мне давай!

– Какие щипцы ему дать? – переспросила Вера свою подругу.

– Вот эти, эти…

– Да не эти, а вот те! – ругается старый хирург и бьёт ассистентку по рукам. – Не лови мух во время операции!

Доктор немедленно получил нужные ему хирургические щипцы.

– А теперь зажим. Теперь тампон. Быстрее! Опять мух ловишь?!

Вера от обиды закусила губу. На глаза навернулись слёзы.

– Ничего, ничего, – успокоил её Николай Нилович после завершения операции. – Зато в следующий раз не будешь ловить мух.

Ассистентка пошатнулась и села на стул. В глазах у неё всё закружилось. «Это от голода», – подумала она и вспомнила, что в ящичке стола лежал кусок ржаного хлеба – остаток завтрака, сбережённый для обеда. Вера, к своему стыду, не смогла себя сдержать – она сразу же выдвинула ящик и, не дожидаясь ухода генерала Бурденко, жадно вцепилась в кусок зубами. Николай Нилович с любопытством наблюдал за ней, не говоря ни слова. Вера видела это, но ей было всё равно. Голод оказался сильнее её.

На следующий день начальница госпиталя, суровая женщина со стальным взглядом, вызвала Веру в свой кабинет. Было около двух часов дня. Вера оперировала с шести утра и порядком устала.

– Почему товарищ Бурденко отказывается обедать без вас? – растягивая губы в улыбке, поинтересовалась начальница, как только Вера переступила порог.

В кабинете стоял стол, накрытый накрахмаленной чистой скатертью. Непривычно, как дома до войны. На столе – две тарелки и два столовых прибора. Один из них уже держал в руках Николай Нилович. Он сидел за столом и приветливо улыбался.

– А вот и она, наша голодная! – радостно воскликнул он. – Мы можем начинать. Несите обед.

Под ледяным взором начальницы, которую не пригласили поесть, Вера села за стол с генералом.

В кабинет принесли обед на две персоны: первое, второе и компот. И большие порции! Неслыханная роскошь для военного времени.

– Возьмите ещё моё второе, – предложил Николай Нилович. – А вот свой компот отдайте мне.

Начальница госпиталя с недоброй завистью смотрела на Веру и ничего не могла понять.

Вера сразу набросилась на еду.

– Сегодня вы хорошо показали себя при трепанации черепа, – похвалил её Бурденко.

И очень громко, как все глухие люди, обратился к её начальнице:

– Из неё выйдет толк. Она станет отличным хирургом, помяните моё слово. Только кормите её получше!

На следующий день генерал Бурденко уехал на фронт проверять работу госпиталей.

Таким был выдающийся учёный Николай Нилович Бурденко.

Он признан основоположником российской нейрохирургии. У него было много званий и наград: главный хирург Красной Армии в 1937–1946 годах, академик Академии наук СССР (1939), академик и первый президент Академии медицинских СССР (1944–1946), Герой Социалистического Труда (1943), генерал-полковник медицинской службы, участник Русско-японской, Первой мировой, Советско-финской и Великой Отечественной войн, лауреат Сталинской премии (1941), почётный член Лондонского королевского общества хирургов и Парижской академии хирургии.

При малейшей возможности он лично выезжал на фронт для организации помощи раненым. Был сам тяжело ранен и контужен. Только во время Великой Отечественной войны лично прооперировал тысячи бойцов Красной Армии по своим оригинальным методикам и спас таким образом жизнь большинству из них.

Создал свою научную школу и обучил тысячи врачей основам нейрохирургии. Именем Николая Бурденко названы Научно-исследовательский институт нейрохирургии, Главный военный госпиталь, Воронежский медицинский университет, Пензенская областная больница.

Может ли один учёный своим изобретением спасти десятки и сотни тысяч жизней? Ответ на этот вопрос есть: «Да, может». И пример такого учёного – Зинаида Виссарионовна Ермольева.

Её история началась… со студенческой дуэли. Дело было ещё до революции. В Новочеркасске, где она жила, два студента по каким-то уже никому не известным причинам решили стреляться на пистолетах. Они ушли в безлюдное место, но мимо проходила девочка, и случилось так, что один из студентов промахнулся и случайно ранил её. Девочка, а это была Зинаида, потеряла сознание.

Девочку принесли в дом студента-дуэлянта. Рана оказалась серьёзной. В течение нескольких недель её выхаживал старый доктор. Когда Зинаида пришла в себя, доктор много беседовал с ней. От него девочка узнала о чудодейственных свойствах плесени. Доктор был уверен, что её можно использовать как лекарство; он всюду разводил плесень – на хлебе, на картошке, на вишне. Эти примитивные опыты заинтересовали Зинаиду. Ещё больше её увлекли опыты студента-дуэлянта: тот под микроскопом исследовал тараканов – ему непременно хотелось отыскать тараканье сердце.

Но дни шли, и девочка поправилась. Он окончила в Новочеркасске женскую гимназию с золотой медалью и решила заняться микробиологией. Для этого она поступила на медицинский факультет Донского университета. Её так увлекала микробиология, что она не могла дождаться начала занятий, и рано утром, когда все ещё спали, через форточку влезала в лабораторию, чтобы самостоятельно проводить опыты. И вскоре она сделала настоящее открытие – обнаружила возбудителя смертельно опасного кишечного заболевания, так называемый холерный вибрион. Это бактерия, которая под микроскопом очень красиво переливается всеми цветами радуги. К сожалению, к тому времени революция и гражданская война, бушевавшая в России, сделали холеру частым «гостем» в крестьянских и казачьих домах. Люди, страдавшие от голода, при полном отсутствии лекарств не могли справиться с болезнью. Зинаида перешла от лабораторной деятельности к практике. Уже в начале двадцатых годов она спасла жизнь одному бригадиру-трактористу, вылечив его от холеры.

К тому времени она уже знала, как её лечить. Не по учебникам, конечно, а из собственного опыта: она сознательно выпила стакан воды с растворёнными в ней холерными вибрионами. Несколько дней она провела на грани жизни и смерти, но организм справился. Незадолго до этого она нашла антисептик – средство для профилактики холеры. Это была хлорная вода. Сегодня в водопроводную воду и в плавательные бассейны добавляют небольшую дозу хлора. Мало кто знает, но это делается по рекомендации Зинаиды Ермольевой. После массового хлорирования воды с холерой было покончено.

В 1925 году учёная села на поезд и поехала в Москву, где условия для научной работы были гораздо лучше, а в небольшом чемоданчике она везла с собой 500 культур холерных вибрионов. К счастью для неё, соседи по вагону не знали, что в её багаже.

Разобравшись с холерой, Зинаида Виссарионовна занялась плесенью – ей не давали покоя воспоминания о старом докторе и его опытах. Она в лабораторных условиях получила так называемый фермент лизоцима и обнаружила, что он служит антисептиком для продуктов.

Зинаиду Виссарионовну вызвали на Азовский завод, где происходила сортировка красной и чёрной икры. Вы все знаете, какой это вкусный продукт, но в то время он был ещё и экспортным товаром – Советское государство получало за продажу икры за границу чистое золото, что было очень важно для страны. А икра имела свойство быстро портиться, что приносило убытки государству. Тогда Зинаида Ермольева предложила использовать лизоцим в качестве консерванта. Это было очень смелое решение, в те времена об искусственных консервантах никто и не слышал.

Лизоцим стал любимым объектом научных исследований Ермольевой на протяжении всей её жизни.

Но не всё шло легко и просто: лишь в 1970-е годы ей удалось получить лизоцим в кристаллическом виде, то есть в пригодном для широкого применения. После этого его начали широко использовать как консервант в пищевой промышленности, хирургии, офтальмологии. И даже великий хирург-офтальмолог Святослав Фёдоров использовал лизоцим в своей работе. Забавная история связана с тем, как Зинаида Виссарионовна добывала лизоцим в лаборатории: она заставляла своих коллег то плакать, то смеяться до слёз, чтобы из слезы выделить необходимый фермент.

Но вернёмся в 30-е годы. В 1939-м Зинаида Ермольева была направлена в Афганистан, на борьбу с эпидемией холеры. Но на этот раз она не ограничилась хлорной водой, а привезла с собой свой новый супер-препарат, в котором соединила 19 видов бактериофага. Это лекарство нейтрализовало возбудителей холеры, брюшного тифа и дифтерии одновременно!

Когда началась Великая Отечественная война, госпитали оказались переполнены ранеными с гнойными ранами, и нам срочно потребовался антибиотик пенициллин, который в Советском Союзе производить не умели. Англичане же и американцы уже с 1939 года производили пенициллин, и с ними начались тяжёлые переговоры по поводу продажи нам промышленной технологии. СССР был готов заплатить любую цену. Надо сказать, что наши «союзники» повели себя в этой ситуации крайне непорядочно. Они сначала запросили фантастическую цену в 10 миллионов долларов США. Когда советские представители согласились, англо-американцы повысили цену до 20 миллионов долларов. Наши представители опять согласились. Тогда англо-американцы под надуманным предлогом вовсе отказались продавать нам рецепт.

Но тут наша Зинаида Виссарионовна, конечно, не осталась в стороне. В самом адском пекле войны, в Сталинграде, в 1942 году она организовала лабораторию, где кустарным способом получила наш собственный, советский пенициллин. Она назвала его крустозином. Никаких условий для лаборатории, конечно, в окружённом немцами городе не было, поэтому плесень она выращивала на стенах обычного грязного и холодного подвала. Не сразу ей удалось найти нужный грибок: она перепробовала 92 вида плесени, преж де чем наткнулась на тот единственный, спасительный, который эффективно уничтожал вредоносные микробы. Плесень начали выращивать в больших количествах и выдавать раненым с пищей, что приводило к их быстрому выздоровлению. Количество спасённых жизней исчислялось тысячами.

Кроме того, Зинаида Виссарионовна предвидела опасность эпидемии холеры в городе: первыми заболевшими оказались пленные немцы. Они же в своё время сливали в Волгу воду, заражённую холерой, таким образом германское командование хотело уничтожить защитников города. По распоряжению Зинаиды Ермольевой всюду стали хлорировать воду. Каждый день 50 000 бойцов Красной Армии и жителей города получали препарат из плесени, чтобы никто не заболел холерой. Несмотря на все усилия фашистов, вспышки холеры в Сталинграде удалось избежать.

Вскоре после этого Главный хирург армии Бурденко направил Зинаиду Виссарионовну на Прибалтийский фронт, где сложилась крайне напряжённая ситуация с лечением раненых. Зинаида Ермольева привезла с собой плесень, и научила работников местных лабораторий быстро и качественно изготавливать из неё лекарство. И опять – десятки тысяч спасённых жизней. В благодарность за это Зинаиду Виссарионовну прозвали «маршалом невидимого фронта».

Государство заметило героическую женщину и пригласило её в Кремль. Из рук Сталина она получила престижную Сталинскую премию, но не оставила её себе, а сразу же пожертвовала на постройку истребителя, который так и назвали «Зинаида Ермольева». В те годы военные самолёты и танки нередко называли именами людей, которые пожертвовали на них свои сбережения.

Ермольева стала необычайно популярна в СССР. Она мешками получала письма как от врачей, так и от раненых. Все хотели научиться выращивать чудодейственную плесень. Зинаида Ермольева охотно делилась знаниями. Она проводи ла, как сейчас сказали бы, «мастер-классы», на которых наглядно показывала, как выращивать плесень, как её очищать.

Теперь уже англичане заинтересовались советским антибиотиком. В СССР приехал английский учёный-врач Говард Флори и встретился с Ермольевой. Он в шутку назвал Зинаиду «госпожа Пенициллин». Клинические испытания показали, что советский препарат оказался эффективнее англо-американского в 1,4 раза. И теперь уже англичане начали закупать в СССР препарат для лечения раненых.

В 1945 году Говард Флори, Александр Флеминг и Эрнст Чейн из рук шведского короля получили Нобелевскую премию за открытие антибиотика пенициллина и за его целебное воздействие при лечении инфекционных заболеваний. Три уважаемых английских джентльмена, как видно, «постеснялись» сообщить королю о том, что по справедливости рядом с ними должна была бы стоять советская женщина Зинаида Ермольева.

Как бы то ни было, героиню нашего рассказа незаслуженно забыли, и сегодня её имя почти никому не известно. Во всяком случае, Интернет единодушно считает изобретателями антибиотиков Флеминга, Флори и Чейна. Но мы-то с вами уже знаем, что всё не так просто…

А Зинаида Виссарионовна до глубокой старости работала в лабораториях и читала лекции в Институте микробиологии. Количество её открытий впечатляет. В 1947 году – антибиотик стрептомицин, в 1950 году – тетрациклин, в 1970 году – интерферон. Она написала за свою жизнь более 500 научных работ, воспитала целую армию учёных-последователей: 180 кандидатов наук, 34 доктора наук[7]. А это, поверьте, очень много для одного человека.

Сразу по окончании Великой Отечественной войны в 1945 году американцы безо всякой военной необходимости сбросили две атомные бомбы на японские города Хиросима и Нагасаки. Это было ничем не оправданное массовое убийство. И в то же время это была демонстрация силы. Два больших японских города превратились в пепел. От невиданного оружия за считанные секунды погибли полсотни тысяч мирных жителей. В следующие дни от ожогов и ран умерли ещё сто тысяч. Уцелевшие под бомбами заболели страшной лучевой болезнью, от которой не было спасения. Американские медики потом с интересом осматривали заболевших, с «научными» целями тщательно записывали в свои блокноты все проявления болезни, но даже не попытались помочь несчастным. И хотя бомбы были сброшены на японцев, мало кто сомневался, что «послание» адресовано в первую очередь русским. Американцы как бы хотели сказать Советскому Союзу: если будете нам мешать, мы можем такие же бомбы и вам на головы сбросить.

После столь варварской бомбардировки Сталин начал интересоваться безопасностью Москвы. К тому же в 1950 году разведка донесла, что у американцев готов план нанесения ядерных ударов по всем крупнейшим городам Советского Союза. Сталин вызвал к себе лучших специалистов по радиолокации.

Было принято решение создать вокруг Москвы кольцо противовоздушной обороны. Одним из тех, кому поручили это ответственное дело, был Александр Андреевич Расплетин.

Будущий учёный и инженер родился в 1908 году в купеческой семье на Верхней Волге, в городе Рыбинск Ярославской губернии. С юных лет он увлекался радиотехникой, в восьмом классе уже собрал свой первый радиоприёмник собственной конструкции. Окончив электротехнический институт в Ленинграде, он начал работать в лаборатории над созданием телевидения (оно тогда называлось «дальновидением»). Это было ещё до Великой Отечественной войны. Первое изобретение его называлось «Устройство для синхронизации в дальновидении». За этим телевизионным изобретением последует ещё много-много других. Любопытно, что и в Америке шла семимильными шагами работа над телевидением. Возглавлял её выдающийся инженер Владимир Зворыкин, уроженец города Мурома Владимирской губернии, но к тому времени уже американский гражданин.

Когда началась Великая Отечественная война, Александр Андреевич остался в окружённом немцами Ленинграде и занимался усовершенствованием радиолокационных станций для армии, чтобы лучше отражать воздушные удары врага. Он пережил большое горе: в осаждённом городе от голода и болезней умерли его жена и мать. Вместе с ними от голода умерли 632 250 других ленинградцев. Но Ленинград, а вместе с ним и Александр Расплетин не сдавались. Он разработал радиолокационную станцию наземной артиллерийской разведки. Это был его ответ врагу. Прибор был способен обнаружить одиночного солдата на дистанции до 5 километров, автомобиль до 16 км, корабль до 35 км. Неудивительно, что при помощи расплетинской радиолокационной станции советская артиллерия могла уничтожать ничего не подозревающего противника на большом расстоянии.

По дороге в эвакуацию, в Костроме, Александр Андреевич серьёзно простудился и заболел воспалением лёгких, с температурой 40 градусов. Как пишет сам Расплетин: «Но, к счастью, мой организм легко поддался лечению: 850 грамм спирта плюс дюжина горчичников поставили меня на ноги».

После войны Александр Андреевич вернулся к телевизионным экспериментам. При его активном участии был разработан первый советский телевизор. Уже через год после войны в его лаборатории было получено первое в Советском Союзе телевизионное изображение, причём по качеству оно превосходило зарубежные образцы. Одновременно с этим Александр Андреевич Расплетин продолжал погружаться в радиолокационные исследования.

Не удивительно, что именно ему, одному из лучших в стране учёных-радиотехников, поручили работу над оборонным поясом Москвы.

А вот и плод его трудов: зенитно-ракетная система С-25 «Беркут». Она была первой в СССР системой, надёжно защищавшей столицу и прилегающие к ней районы от воздушного нападения. Она состояла из двадцати двух радиолокационных станций и пятидесяти шести зенитно-ракетных комплексов, расставленных вокруг Москвы. За системой С-25 последовали С-75, С-125, С-200, С-300, С-400, С-500. Каждая из них была лучше предыдущей, и каждая была шедевром инженерной мысли своего времени. Именно расплетинской зенитно-ракетной системой был сбит наглый американский самолёт-разведчик, долетевший до Урала в 1961 году. И сегодня лучшие в мире системы С-400 и С-500 защищают воздушное пространство над нашей родиной. Они были созданы уже после кончины Александра Андреевича, но его учениками и на основе его идей.

…Американцы так и не сбросили на нас свои атомные бомбы. Нас не постигла участь несчастных жителей Хиросимы и Нагасаки. Но не будем приписывать это милосердию американцев. Правда заключается в том, что в мирном небе над нашей Россией есть большая заслуга Александра Андреевича Расплетина.

Калуга, солнечный весенний день 1915 года.

Юноша-гимназист сидит у окна и смотрит на улицу. Ему нездоровится. Он только что прочитал труды немецких учёных Генриха Швабе и Рудольфа Вольфа о циклах солнечной активности. Много любопытного он нашёл в этих книгах. Оказывается, Солнце бывает то более, то менее активным, и эти изменения в его активности можно математически рассчитать. Они повторяются регулярно и вполне предсказуемы, как времена года. Гимназист в задумчивости массировал большими пальцами свои виски. Голова раскалывалась. Какое Солнце болезненно-яркое сегодня… Внезапно его поразила мысль: а что если его нездоровье связано с повышенной активностью светила?

Юноша, а его звали Александром, уцепился за эту мысль. Да-да, Солнце влияет на людей. И влияло всегда. Александр интересовался мировой историей, и в его библиотеке имелись книги о походах Александра Македонского, о Варфоломеевской ночи, о восхождении и крахе Наполеона. Он принялся сопоставлять великие исторические события прошлого – самые страшные войны, восстания, революции, эпидемии – с циклами солнечной активности. И только представьте: каждые одиннадцать лет, и именно в год повышенной солнечной активности, с человечеством происходила какая-нибудь новая беда. Это не простое совпадение…

Но как Солнце влияет на людей? И только ли на людей? Возможно, на все живые организмы?

Чтобы подтвердить свою догадку, Александр (кстати, познакомьтесь: Александр Леонидович Чижевский – будущий советский биофизик, основоположник гелиобиологии, исследователь влияния солнечного фактора на земные процессы) решил посмотреть, как Солнце влияет на жизнедеятельность бактерий. Удивительное дело, но палочки коринебактерии, которую он избрал в качестве подопытного микроорганизма, за несколько дней до солнечной вспышки меняли свой цвет. Бактерии как будто предчувствовали изменения на Солнце.

Александру Чижевскому довелось познакомиться с одним из интереснейших жителей Калуги – Константином Эдуардовичем Циолковским, к тому времени уже пожилым человеком и авторитетным учёным.

Циолковский почувствовал, что никому не известный учёный-естествоиспытатель движется в верном направлении и находится на пороге больших открытий. Вот что написал Циолковский в калужской газете «Коммуна»:

Благодаря этой газетной статье имя Чижевского открылось публике. Александр был очень признателен Константину Эдуардовичу за помощь и в свою очередь всячески поддерживал и пропагандировал в печати открытия Циолковского. Их дружба продолжалась более двух десятилетий.

Александр Чижевский был человеком разносторонним, он интересовался не только Солнцем. Он увлечённо и весьма неплохо рисовал, замечательно писал стихи (что, кстати, отмечал сам Маяковский). В ходе Первой мировой войны он не удержался и, движимый самыми светлыми патриотическими чувствами, отправился добровольцем на фронт. В 1917 году в бою он был контужен, ранен, получил Георгиевский крест и… вернулся домой к своим научным опытам.

Вот один из таких опытов. Крыс сажают в камеру без окон, поступающий вовнутрь помещения воздух фильтруют через вату. Хотя воздух свободно проходит через вату, все крысы через какое-то время почему-то погибают. Что-то на вате остаётся такое, без чего жизнь невозможна. Чижевский предположил, что бывают разные формы кислорода. Его университетский преподаватель не поддержал мысль своего студента и… оказался неправ. Чижевский совершил открытие: к молекуле кислорода присоединяется один электрон, он становится ионом и свободным радикалом. Тогда это было неизвестно, и Чижевский не знал, что он делает шаг на несколько десятилетий вперёд. Но он понимал, что, возможно, ионы являются посредниками между солнечным излучением и физиологическим состоянием организма.

Он пишет письмо Сванте Аррениусу, шведскому учёному, Нобелевскому лауреату в области химии. Аррениус приглашает молодого учёного к себе в лабораторию в Стокгольм. Но власти не разрешили Чижевскому выехать, поездка не состоялась. Чижевский не падает духом и продолжает работу дома. Он ставит опыты над животными в уголке Дурова и в зоопарке и приходит к мысли о том, что ионные потоки могут оздоравливать не только животных, но и человеческий организм. Тогда он просит знакомых врачей приводить к нему домой больных людей, которые у него дышат ионизированным воздухом. Больным становится лучше. Тогда Александр Чижевский приходит к выводу, что с помощью ионизации воздуха можно улучшать самочувствие людей и животных. Сегодня его изобретение известно всем и называется «лампой Чижевского».

Чижевский много работал над своей теорией аэроионификации, то есть обогащения воздуха ионами. Он стремился доказать на практике, как ионизация воздуха положительно влияет на разведение птицы в сельском хозяйстве. К нему пришла известность в мире науки. Он стал профессором, его статьи печатали отечественные и иностранные журналы, его приглашали читать лекции в Париж и Нью-Йорк.

В 1939 году в Нью-Йорке состоялся первый международный биофизический конгресс. И почётным президентом этого конгресса был выбран не кто иной, как Александр Чижевский.

Однако над его головой сгущались чёрные тучи. Среди учёных многие его считали выскочкой, почти никто не понимал глубокий смысл его необычной теории и открытий. Центральная газета СССР «Правда» опубликовала статью, в которой Чижевского назвали лжеучёным, а по сути, проходимцем и мошенником. Начались обвинения в том, что блестящие результаты его исследований сфабрикованы и подтасованы. Всё это закончилось для учёного печально: по надуманному, лживому обвинению завистников от науки его посадили в тюрьму, и надолго – на целых семь лет. Чижевский оказался человеком с твёрдым характером, тюрьма не сломила его. Даже будучи узником, он держал себя с достоинством, продолжал заниматься наукой, живописью, поэзией. Но здоровье за семь лет было основательно надломлено.

Выйдя из заключения в 1950 году, ему не удалось полностью восстановить своё честное имя и своё положение. Но он продолжил работать в лаборатории и ставить опыты по ионизации воздуха. Также он занимался лабораторными исследованиями состава крови.

Только после смерти в 1964 году Александр Чижевский был признан невиновным в тех преступлениях, которые ему приписывали. И только после смерти он был признан в Советском Союзе великим учёным XX века, чьё открытие нам ещё только предстоит оценить по достоинству.

В августе 1943 года в Москве было голодно. Один тринадцатилетний подросток в поисках работы, чтобы прокормить себя и свою пожилую бабушку, случайно забрёл в научный институт в Пыжевском переулке.

– Дяденьки, я хочу есть, возьмите меня к себе, – сказал он, едва войдя внутрь. – Я согласен на любую работу!

Один из сотрудников пожалел его и сказал:

– Подожди, мальчуган. Сейчас к тебе выйдет дедушка с бородой, он с тобой обо всем и побеседует.

Через некоторое время на пороге появился чернобородый мужчина, очень сильный и очень высокий.

– Как твоя фамилия? – спросил он.

– Кондратьев.

– Так. А имя, отчество?

– Алексей… Кузьмич.

– А тебе лет сколько?

– Тринадцать с половиной.

– Ну что ж, Кузьмич, возьмём тебя работать. Вырастешь, учиться будешь.

Мужчина с бородой был Игорем Васильевичем Курчатовым. А парня с тех пор так и звали в институте – Кузьмичом[8].

На следующий день после разговора с Курчатовым Кузьмич пришел на работу. Проработал всего два часа – ему говорят: хватит, отдыхай. На второй день он уже работал как все и, как всем, ему в обед принесли булку и молоко. Мальчик оказался сметливым, сообразительным, старался работать изо всех сил. И вскоре он стал полноценным сотрудником института.

Игоря Васильевича Кузьмич видел часто. Курчатов интересовался, как идут дела. Давал советы и указания. Сам Курчатов работал очень много, по двадцать часов в сутки. Суть работы заключалась в том, что нужно было отобрать из сырья сотни тонн чистейшего графита и пятьдесят тонн металлического урана, и из них сконструировать специальное сооружение – реактор, в котором должна была начаться цепная ядерная реакция. Работы велись строго секретно, так как они имели оборонное значение, то есть имели прямое отношение к войне.

Как правильно строить реактор – никто точно не знал. Игорь Васильевич опирался на обширные теоретические знания, на иностранные научные источники и на свою интуицию, которая была у него, сказать без преувеличения, гениальной. Чистого урана до этого никто из учёных и в глаза не видел, и не знал, как он себя ведёт. А малейшее незнание грозило опасностью. Это подтвердил такой случай.

Один из лаборантов во время работы с ураном в брезентовой палатке вдруг увидел оранжевое пламя. Огонь моментально перекинулся на палатку, она загорелась. Одним из первых прибежал к палатке Курчатов.

– Водой не заливать, – властно командовал он, – засыпать песком…

Палатку спасти не удалось – сгорела дотла. Но всё остальное – а оно-то и представляло ценность – удалось отстоять. Стали разбираться: кто же виноват? Оказалось – незнание. Это теперь в каждом учебнике можно прочесть: «Порошкообразный металлический уран легко возгорается и при распылении в воздухе горит ярким пламенем». А тогда ведь никто этого предвидеть не мог.

Однажды Кузьмич производил измерения образца урана. И надо ж так случиться, что во время опыта он случайно разбил дорогой хронометр. От горя и злости на самого себя он даже расплакался. Вдруг входит Игорь Васильевич:

– Ты чего плачешь, Кузьмичишко?

– Хронометр разбил, – сказал подросток сквозь слезы.

– Ничего, Кузьмич, самое главное – себя не повредил, – стал успокаивать его Курчатов, – а другой есть?

– Есть, – ответил Кузьмич, постепенно успокаиваясь.

– Ну, вот и хорошо. Продолжай работать.

Курчатов успевал заботиться о людях. Он постоянно напоминал своим сотрудникам:

– Думайте о приборах контроля радиации. Не будет техники безопасности, будете больными на всю жизнь…[9]

Именно тогда его помощниками и был сконструирован первый в нашей стране дозиметр (прибор для измерения уровня радиации). Благодаря дозиметру серьёзных облучений людей удавалось избегать.

Вечером 25 декабря 1946 года Кузьмичу выпала большая честь вместе с Игорем Васильевичем Курчатовым и его ближайшими соратниками Бабулевичем, Панасюком и Дубовским участвовать в запуске ядерного реактора – первого в СССР и во всей Европе. Это был настоящий праздник! В тот памятный вечер Игорь Васильевич с полным правом заявил: «Атомная энергия теперь подчинена воле советского человека». Но это был ещё не конец, а только начало большой работы.

В течение трёх лет после запуска реактора коллектив учёных под руководством Курчатова работал над созданием атомной бомбы. Она была нужна нашей стране, как воздух, потому что подобная бомба уже имелась у Соединённых Штатов Америки. Американцы, следуя первобытному «закону джунглей», полагали, что прав тот, кто сильнее. Со слабыми же они никогда не церемонились. Это доказали атомные бомбы, сброшенные американцами на Японию. Подобные бомбы, но только гораздо мощнее, предназначались и для нашей страны. Советский Союз, чтобы выжить, должен был доказать, что он во всяком случае не слабее Америки.

Наконец, задание правительства было успешно выполнено. В августе 1949 года в СССР прошли испытания первой атомной бомбы.

«Я счастлив, что родился в России и посвятил свою жизнь атомной науке великой Страны Советов, – сказал как-то Курчатов. – Я глубоко верю и твёрдо знаю, что наш народ, наше правительство только благу человечества отдадут достижения этой науки»[10].

И это были его искренние слова, потому что сам Курчатов был честным и искренним человеком.

Игорь Васильевич, несмотря на очень серьёзную работу, был смешливым, весёлым и жизнерадостным. Он любил приветствовать своих подчинённых словами «Физкульт-привет!». И физкультурой занимался не только на словах: он с лёгкостью переплывал Москва-реку в редкие минуты отдыха.

Он любил давать людям смешные прозвища. Одного из подчинённых он прозвал «Копнистом» за то, что тот уснул не вовремя в копне – в стоге сена. Себе самому он дал прозвище «Бородка», что соответствовало его внешности. Бороду он начал отращивать во время Великой Отечественной войны и дал зарок, что не сбреет её, пока врага не прогонят с нашей земли. А потом так привык к бороде, что уже не смог с ней расстаться.

Как только ядерное супер-оружие было сделано и безнаказанная агрессия США против нашей страны стала невозможной, Игорь Васильевич Курчатов тут же переключился на мирные дела. Он запустил первую в мире атомную электростанцию в Калужской области (сейчас это город Обнинск), что стало настоящей сенсацией на международной конференции физиков-ядерщиков в Женеве в 1955 году.

Это был триумф не только лично Игоря Курчатова, но и всей советской науки. Сейчас трудно себе это представить, но тогда никто в мире не ждал, что всего через десять лет после войны полуразрушенная, бедная, истощённая страна совершит такой фантастический рывок вперёд.

Именем Игоря Васильевича Курчатова назван Национальный исследовательский центр в Москве и город в Курской области.

Пётр Леонидович Капица – это крупный учёный-физик, лауреат Нобелевской премии, который стоит особняком от остальных великих советских учёных. Даже среди других учёных – а все они были людьми оригинальными и в чём-то чудаковатыми, он считался необычным человеком.

Дело в том, он долгое время работал в Англии, в знаменитой Кавендишской лаборатории, у самого сэра Резерфорда, имя которого вошло во все школьные учебники физики. Сэру Резерфорду, к слову сказать, принадлежит честь открытия альфа- и бета-лучей, радиоактивного распада атомов, искусственного расщепления атомного ядра. Многолетняя жизнь и работа Петра Леонидовича в Англии вместе с Резерфордом наложили на него сильный отпечаток. И здесь дело не только в том, что Капица курил трубку совершенно по-английски, как Шерлок Холмс, гонял на английском мотоцикле по английским сельским дорогам и носил модные английские твидовые костюмы. Ещё он перенял у своего учителя сэра Резерфорда определённую манеру развивать молодые научные таланты. Эту манеру Пётр Леонидович впоследствии с успехом применит уже в России.

В письме к матери из Англии от 6 июля 1922 года Пётр Капица пишет: «…Английская школа чрезвычайно широко развивает индивидуальность и даёт бесконечный простор проявлению личности. Резерфорд совершенно не давит человека и не так требователен к точности… результатов… Тут часто делают работы, которые так нелепы по своему замыслу, что были бы прямо осмеяны у нас. Когда я узнавал, почему они затеяны, то оказывалось, что это просто были замыслы молодых людей, а Крокодил (так забавно называл Капица сэра Резерфорда) так ценит, чтобы человек проявлял себя, что не только позволяет работать на свои темы, но ещё и подбадривает и старается вложить смысл в эти подчас нелепые затеи. Второй фактор – это стремление получить результаты. Резерфорд очень боится, чтобы человек не работал без результатов, ибо он знает, что это может убить в человеке желание работать. Поэтому он не любит давать трудную тему»[11].

Резерфорд очень ценил своего ученика и видел его гигантский научный потенциал. Именно в лаборатории Резерфорда Капица осуществил свои опыты по созданию очень сильных магнитных полей. При этом он работал с риском для жизни – он перегрузки генераторов начинали гореть кабели.

Но прошли годы, и Петру Леонидовичу Капице Советское правительство предложило вернуться в Россию. Нашей стране были нужны сильные и творчески мыслящие учёные. Капица хотел сохранить за собой возможность ездить за рубеж и работать в иностранных лабораториях, но такой возможности ему не дали. Но зато ему предложили выкупить у Резерфорда за счёт государства всё научное оборудование и основать в Москве точно такую же лабораторию, какая была в английском Кавендише. Капица согласился. Ему построили в Москве не только собственную лабораторию с английским оборудованием, но и собственный особняк рядом с лабораторией – чтобы жизнь в России напоминала ему «старую добрую Англию».

С 1936 по 1946 год Пётр Капица не просто работал в своей московской лаборатории. Он пытался – и не без успеха – влиять на политику. За этот период он отправил главе государства Иосифу Сталину не менее пятнадцати писем, в которых излагал своё мнение, как следует развить советскую науку. Вот цитата из его первого письма: «Всё развитие нашей промышленности базируется на перенятии чужого опыта. В отношении прогресса науки и техники мы полная колония Запада». В общем, это соответствовало мыслям самого Сталина, который в начале тридцатых годов заявлял: «Мы следим за Соединёнными Штатами Америки, так как эта страна стоит высоко в научном и техническом отношении. Мы бы хотели, чтобы люди Америки были нашими учителями в области науки и техники, а мы их учениками».

Однако в своём пятнадцатом письме, отправленном в 1946 году, Капица написал Сталину нечто совсем другое. И это другое, как считается, совершило настоящий переворот в мыслях «вождя народов».

К письму Сталину была приложена рукопись историка Л. Гумилевского под названием «Русские инженеры». А в самом письме говорилось: «Один из главных отечественных недостатков – недооценка своих и переоценка заграничных сил. Излишняя скромность – это ещё больший недостаток, чем излишняя самоуверенность. Для того чтобы закрепить победу (имелась в виду победа в Великой Отечественной войне. – Примеч. автора) и поднять наше культурное влияние за рубежом, необходимо осознать наши творческие силы и возможности. Сейчас нам надо усиленным образом поднимать нашу собственную оригинальную технику. Успешно мы можем это сделать только тогда, когда будем верить в возможности и престиж нашего инженера и учёного, когда мы поймём, наконец, что творческий потенциал нашего народа не меньше, а даже больше других». Далее в письме шла речь о том, что большое число крупнейших инженерных начинаний – самолётостроение, телевидение, радио – зарождались именно в России, в умах русских инженеров. «Мы сами почти не умели (эти разработки) развивать, – пишет Капица. – Часто причина неиспользованного новаторства в том, что мы недооценивали своё и переоценивали иностранное»[12]. Кажется невероятным, но Сталин, которого тогда называли «великий учитель всех времён и народов», лично ответил автору: «Все ваши письма получил. В письмах много поучительного».

Но самое невероятное то, что спустя всего месяц после получения пятнадцатого письма Сталин заявил в речи перед избирателями: «Особое внимание будет обращено на широкое строительство всякого рода научно-исследовательских институтов, могущих дать возможность науке развернуть свои силы. Я не сомневаюсь, что если мы окажем должную помощь нашим учёным, они сумеют не только догнать, но и превзойти в ближайшее время достижения науки за пределами нашей страны»[13]. Излишне говорить, что распоряжение Сталина было выполнено и сразу после речи «вождя» по всей стране было открыто несколько десятков новых научных институтов. Таким образом, из письма Капицы были сделаны самые правильные выводы. И эти выводы вскоре привели к созданию атомного реактора, к выводу на орбиту искусственного спутника, к полёту первого человека в космос. И мы можем считать, что очень большой вклад в этот триумф российской науки внёс Пётр Леонидович Капица.

Думаю, нет в России ни одного человека, который не знал бы имени Сергея Павловича Королёва – гениального инженера, учёного, организатора советского ракетостроения. Благодаря нему наша страна вышла в космос первой и более полувека оставалась бесспорным лидером в «космической гонке».

Говорят, что у каждого человека есть своя путеводная звезда. Нужно только найти её. Но знаете ли вы, как долго и трудно шёл Сергей Павлович к своей звезде? Его детство пришлось на годы революции и гражданской войны. В 1917 году он пошёл в первый класс в Одесской гимназии, но после нескольких занятий она закрылась, и на этом регулярное начальное образование мальчика закончилось. Дома ему давали уроки мама и отчим. Спустя пять лет уже подростком Сергей попал в профессиональную строительную школу, где занимался во многих кружках. Именно там он заинтересовался авиацией. В 1924 году поступил на факультет авиатехники. Через два года Королёв – уже инженер и опытный спортсмен-планерист. Он сам спроектировал и построил планёры «Коктебель», «Красная Звезда» и двухместный лёгкий самолёт СК-4 с двигателем в 60 лошадиных сил. Излишне говорить, что он сам же – как азартный пилот – испытывал все свои изобретения в воздухе. Первые испытания проходили в Крыму, в Коктебеле. В лётном деле ему помогал опытный лётчик-ас Константин Арцеулов, но и сам Сергей Павлович имел хорошие навыки пилотирования.

Сергей Королёв мечтал о полётах в стратосфере, на высоте более 11 километров. Но после прочтения книги Циолковского об исследовании космических пространств при помощи реактивных приборов он «заболел» идеей космических полётов и отправился в Калугу для встречи с Константином Эдуардовичем. Эта встреча изменила всю жизнь Королёва.

В 1931 году он основал первую в нашей стране лабораторию по разработке ракет с реактивными двигателями. Первая экспериментальная ракета была размером с хорошую петарду и взлетела на высоту… 400 метров. Но это была маленькая победа! Королёв и его коллеги радовались, прыгали и смеялись, как дети.

Гениальный инженер с головой ушёл в работу и не замечал, как над ним начали сгущаться тучи. Его быстрый карьерный рост, выдающиеся способности и изобретения не давали покоя менее удачливым конкурентам. В итоге в 1938 году Королёв был арестован по обвинению в контрреволюционном заговоре. Разумеется, обвинение было ложным, но наказание – самым настоящим: с тяжёлым физическим трудом на таёжных золотых приисках, с унижениями, с голодом и холодом. Он заболел цингой и ослаб так, что не мог вставать с койки. Его даже подвергали пыткам и на одном из допросов сломали челюсть – так утверждали его дочь и один из лечащих врачей.

Говорят, что не было бы счастья, да несчастье помогло: надвигалась Великая Отечественная война. Заключённый Королёв потребовался стране как инженер, и его, хотя и не освободили, но перевели в авиационное конструкторское бюро, где поручили работу над реактивными ускорителями для боевых самолётов.

В 1944 году за успешное окончание проекта его наконец-то освободили и даже наградили орденом «Знак Почёта».

В конце войны Королёва направили в Германию для ознакомления с немецкими реактивными ракетами Фау-2, созданными конструктором Вернером фон Брауном. Эти ракеты использовались немцами для обстрела Лондона и даже более того – могли переносить взрывчатое вещество большой мощности через Атлантический океан. Такое оружие заинтересовало американцев, и они постарались заполучить Вернера фон Брауна, чтобы он создал им самую мощную в мире баллистическую ракету. С подобной ракетой США могли бы управлять всем миром.

Это уже создавало прямую угрозу Советскому Союзу. Но Сергей Павлович Королёв тоже разобрался в немецких технологиях и придумал, как их усовершенствовать.

В 1946 Сергея Павловича Королёва назначили главным конструктором в специально созданное Конструкторское Бюро № 1 для создания в короткие сроки баллистической ракеты с дальностью полёта до 3000 километров. Через четыре года такая ракета была успешно разработана и под названием Р-1 принята на вооружение Советской Армией.

К тому времени Сергей Павлович Королёв возглавлял Совет генеральных конструкторов – уникальное собрание умнейших профессионалов в области ракетных двигателей, автономных систем управления и всего, что только связано с ракетами.

В пятидесятых годах СССР уже достаточно оправился от войны, и страна была готова к невероятному технологическому скачку, а именно – к началу мирной космической одиссеи. Королёву поручили запуск первого в мире искусственного спутника Земли. Запуск решили произвести с использованием в качестве носителя военной баллистической межконтинентальной двухступенчатой ракеты Р-7.

4 октября 1957 был успешно запущен в космос спроектированный под руководством Королёва «Спутник-1». Он представлял собой металлический шар диаметром чуть больше полуметра с четырьмя усиками-антеннами и с надписью «Сделано в СССР». Этот шарик послал радиосигнал на Землю, который был услышан всей нашей планетой. Это был подлинно всемирный триумф советской науки и техники. Как только не называли в иностранной прессе наш спутник: и русским чудом, и маленькой Луной. Никто не ожидал, что измученная и обескровленная войной Россия сможет в столь короткие сроки создать космическую индустрию и первой покорить космическое пространство. Но факт остаётся фактом: мы смогли. И именно с этой даты, с 4 октября 1957 года, идёт отсчёт новой космической эры человечества.

И на запуске спутника никто останавливаться не собирался. Тремя годами позже в космос запустили двух собак, лабораторную мышь, тараканов и семена. Для этого полёта Королёву пришлось разработать систему жизнеобеспечения, чтобы такие сложные аэробные (дышащие) организмы, как собаки, выжили в условиях невесомости. Получилось не с первого раза: все знают о неудачной попытке с Лайкой, при которой собака погибла из-за перегрева корабля.

Пока США запускали в космос обезьяну, Королёву поручили руководство полётом первого космического корабля с человеком на борту. На этот раз перед инженерами во главе с Королёвым стояла задача гораздо труднее: совместить систему жизнеобеспечения с совместимыми для жизни условиями взлёта, маневровыми двигателями с ручным управлением и мягкой посадкой. Расчёты оказались точными: Юрий Гагарин после своего единственного витка вокруг Земли приземлился не слишком далеко от того места, откуда взлетел.

Одним из последних свершений Королёва стало руководство полётом с выходом в открытый космос Алексея Леонова. К полёту подготовили специальный скафандр, с которым нипочём и экстремальные температуры, и космические излучения, и вакуум. Сейчас приключения Леонова в космосе кажутся забавными, но тогда никому не было смешно. Во время его выхода в открытый космос, а именно на шестой минуте, он потерял контроль над своими движениями из-за недостатка скафандра. Ему стоило большого труда вернуться в космический корабль. Он вошёл внутрь головой вперёд, что было запрещено, но внешний люк не закрылся, и ему пришлось переворачиваться в тяжёлом и неповоротливом скафандре, чтобы закрыть люк из шлюзовой камеры в открытый космос. Но и тут приключения не закончились: космический корабль «Восход-2» вошёл в атмосферу под опасным углом. К счастью, капсула с людьми успешно приземлилась, но возникла следующая проблема: никто, даже сами космонавты, не знали, где они находятся. А дело было в середине марта, и сибирские леса были в снегу, температура воздуха минус двадцать. Одежды и приспособлений для выживания в зимнем лесу у космонавтов не было. Только спустя сутки один из вертолётов поисковой экспедиции нашёл парашют, под которым они и укрывались.

У гения космической инженерии было ещё много планов: создание орбитальной станции, полёты на Луну и на Марс.

Он говорил, что вскоре мы будем уходить с низкой околоземной орбиты, научимся летать к другим планетам, высаживаться и исследовать их. И это не были пустые слова. В 1962 году Королёв дал команду подготовить детальный план освоения Луны. Проект долговременной лунной базы получил название «Звезда», а неофициально назывался «Барминград» по фамилии одного из учеников Королёва[14]. Сначала учёные планировали изучить местность на Луне – сфотографировать с орбиты, исследовать с помощью луноходов, взять образцы грунта, чтобы подыскать подходящую для строительства площадку. После выбора идеального места на Луну планировалось доставить экипаж из 12 человек.

Вместе с людьми необходимо было доставить 9 складных модулей (специальных цилиндров диаметром 3,3 метра и длиной 9 метров), каждый весом по 18 тонн: командный пункт, лаборатория, склад, мастерская, медпункт со спортзалом, кухня со столовой и три жилых модуля. После установки модулей базу следовало засыпать лунным грунтом для защиты от перепадов температур, мелких метеоритов и солнечной радиации. Энергию для станции должна была давать компактная ядерная установка. А воду колонисты должны были получать на месте путём несложной химической реакции из водорода, привезённого с Земли, и окислов, которые учёные нашли в лунном грунте.

Для разведки и изучения Луны колонисты должны были использовать «лунный поезд»: составной луноход из четырёх вагонов общим весом 8 тонн. Каждый вагон имел по 22 колеса с отдельным электромотором, а также трёхслойный корпус из специальных сплавов, защищавших пассажиров от любых неожиданностей. К сожалению, этот гениальный план, дерзкий и в то же время продуманный до мелочей, так и остался неосуществлённым. В январе 1966 года Сергею Павловичу провели неудачную хирургическую операцию по поводу язвы желудка. Через несколько минут после её окончания у далеко ещё не старого «отца советской космонавтики» остановилось сердце. Тогда наша страна потеряла гения поистине космического масштаба.

Только некоторые из планов Сергея Павловича Королёва удалось реализовать. Многое, очень многое предстоит сделать будущим поколениям. Кому же, если не вам, дорогие читатели, строить космические корабли, запускать ракеты, лететь к Марсу и другим планетам? Кому открывать тайны Вселенной, такой загадочной и такой притягательной?

Как сказал бы Сергей Павлович: «Желаю вам доброго полёта!»

Выдающийся учёный, один из создателей противоракетной обороны СССР Григорий Васильевич Кисунько родился на Украине, в бедной крестьянской семье.

Вот как он сам в стихотворной форме описал своё детство:

Но ему не суждено было стать крестьянином – его тянуло к наукам, особенно к физике. Он окончил педагогический институт и решил стать профессиональным учёным.

Ему предложили разрабатывать следующую тему: «Теория пространственных зарядов в фотопроводящих кристаллах». Звучит страшно, особенно для тех, кто не силён в физике. Это была одна из фундаментальных проблем физики твёрдого тела, она заключалась в следующем: если отключить от источника тока проводники, подключённые к кристаллу, и замкнуть их на внешнее сопротивление, то в этом сопротивлении будет идти ток обратного направления первоначальному току – кристалл будет вести себя как аккумулятор. Кисунько предложил свою гипотезу о физических процессах в кристалле и объяснил возникновение обратного тока.

Его научный руководитель очень высоко оценил Григория Васильевича. Буквально накануне войны – 17 июня 1941 года – Кисунько блестяще защитил кандидатскую диссертацию, то есть исполнил свою мечту и стал учёным. А 22 июня он уже отправился на вокзал, чтобы купить железнодорожный билет в Астрахань, где его назначили на почётную должность заведующего кафедрой теоретической физики в Астраханский педагогический институт. И вдобавок дали ему в Астрахани отдельную квартиру, что по тем временам считалось большой роскошью.

Но, как мы знаем, 22 июня началась война. Вместо поездки в комфортабельном поезде в Астрахань, Григорий Васильевич отправился в военкомат и записался в народное ополчение. Он мог этого не делать, поскольку был официально освобождён от службы в армии, но совесть ему не позволила оставаться в тылу. Григория Васильевича назначили командиром радио локационной станцией, которая предупреждала зенитчиков о приближении немецких самолётов к Москве. Станция МРУ-105 была одной из трёх станций, преподнесённых английским премьер-министром Черчиллем в качестве личного дара Сталину. Английские инструкторы, сдав станции, тут же убыли домой, оставив лишь фрагменты инструкции – мол, разбирайтесь сами, как сможете. Такое поведение было типичным для наших «союзников», которые не слишком-то сильно желали нашей победы в войне. Но Кисунько не только без инструкции разобрался в устройстве станции, но и усовершенствовал её, причём с большим риском для жизни, под огнём противника.

В 1943 после победы на Курской дуге Сталин отозвал с фронта офицеров, имеющих педагогическое образование, и направил их преподавать в военные институты и академии. Таким образом он хотел сохранить для мирного времени элиту вооружённых сил. В число таких отозванных офицеров попал и Григорий Кисунько. Для него лично война закончилась. Но вскоре после нашей Победы появилась новая опасность: американцы стали готовить планы нападения на СССР при помощи ракет с ядерными боеголовками.

Григорий Васильевич Кисунько, которого пригласили в качестве научного консультанта, предложил увеличить мощность излучения радиолокационных станций в 20 раз, создать для них крупногабаритные антенные системы и разработать приёмные системы радиолокаторов с повышенной чувствительностью.

Предложение было принято, и самому Кисунько поручили создать в пустыне, на юге СССР, на берегу реки Сырдарья, полигон для испытания радиолокационных станций и для проведения запусков противоракет, способных сбивать американские ракеты с ядерными боеголовками.

Вот в каких сложных условиях приходилось жить учёному в пустыне – это отрывок из его собственных воспоминаний:

«В тот приезд я хорошо ознакомился с городком полигона и теперь решил провести два часа свободного времени на берегу Сырдарьи.

На пляже было прохладно и не очень людно. Сняв спортивный костюм, я решил сплавать на тот берег реки. Вода была мутно-кофейного цвета. Песок оказался странно податливым, как-то по-особому мягко щекотал ступни, как бы проседая под ними. Об этом я поведал находившемуся рядом молодому человеку в трусах и тапочках, и тот равнодушно ответил:

– Так это же скорпионы. Молодое поколение, вылупившееся этим летом, зарылось в песок для спячки. Под вашей тяжестью они спросонку ворочаются и отползают в сторону. Отсюда и щекотание.

Пока молодой человек говорил эти слова, я… нашёл щепку и стал осторожно расковыривать песок. Там на небольшой глубине оказался сплошной слой лежащих вповалку молодых скорпионов. Брезгливо отбросив щепку, быстро оделся и ушёл с пляжа»[16].

Григорий Васильевич Кисунько блестяще справился с поставленной перед ним задачей.

7 мая 1955 года противоракетная система С-25 («Беркут») была принята на вооружение войск противовоздушной обороны страны – она надёжно защищала небо Москвы.

Она состояла из двадцати двух радиолокационных станций и пятидесяти шести зенитно-ракетных комплексов, расставленных вокруг Москвы.

Григорий Кисунько впервые в мире определил все ключевые моменты противоракетной обороны. Им были определены дальность обнаружения ракеты и боеголовки, область и скорость контролируемого пространства, параметры противоракеты, место её встречи с боеголовкой и способ её поражения. Кисунько разработал «метод трёх дальностей» с применением радиолокаторов точного наведения, обеспечивающий перехват боеголовки. Григорий Васильевич впервые в мире поручил управление всем противоракетным комплексом единому вычислительному центру, который отслеживал все моменты боевой деятельности комплекса и принимал решения от обнаружения ракет и боеголовок до подрыва фугасного заряда противоракеты.

К необходимости компьютерного управления его привело глубокое понимание самой природы борьбы с баллистическими ракетами, где всё происходит с громадной скоростью. В процессе перехвата и уничтожения боеголовок баллистических ракет компьютер был просто необходим. Григорий Васильевич разработал основы применения электронно-вычислительной техники. В то время в сфере создания таких электронно-вычислительных систем СССР занимал передовые позиции в мире.

Григорий Кисунько тщательно продумал все элементы комплекса. Он обнаруживал баллистическую ракету врага, летящую со скоростью более 3 км/с на дальности более 1000 км; точно определял траекторию её полета; направлял противоракету, летящую со скоростью 1 км/с в точку встречи; обеспечивал встречу в заранее известной точке; рассчитывал момент подрыва фугасного заряда боевого блока противоракеты за доли секунды до момента «встречи» так, чтобы до минимума свести опасность радиоактивного заражения местности.

4 марта 1961 года настал исторический момент, когда впервые в мире был осуществлен перехват и разрушение головной части баллистической ракеты, при котором все элементы комплекса противоракетной обороны точно совершили все свои операции по программе Кисунько. Перехват баллистической ракеты противоракетой можно было бы сравнить по точности и силе разве что с укусом скорпиона. Американцы больше не имели возможности напасть на СССР.

Но система С-25 – не единственное достижение Григория Васильевича. Он также принимал участие в большом проекте создания первой в мире военной межконтинентальной баллистической ракеты, которым руководил наш гениальный конструктор Сергей Павлович Королёв.

Вот так происходил запуск межконтинентальной баллистической ракеты Р-7 (вспоминает сам Григорий Кисунько):

Удивительно, но Григорий Васильевич, несмотря на математическую строгость своего ума и суровый военный характер, всю жизнь в свободное от работы время писал стихи. Они о героической эпохе, в которую он жил, и о людях, для которых не было ничего невозможного.

Вот одно из них:

Лев Николаевич Гумилёв – учёный с трагической судьбой. И до, и после него случалось, что люди науки страдали от произвола невежественных чиновников. Некоторых отправляли в ссылку на край земли. Иным не давали заниматься любимым делом. Бывали и совсем страшные случаи, когда несправедливо осужденные учёные умирали в тюрьмах. Но никому, пожалуй, не пришлось перенести столько страданий и мук, сколько Льву Гумилёву. А между тем он не сломался под тяжестью судьбы и оставил свой весьма значительный след в науке.

Маленький Лев появился на свет в 1912 году в семье двух выдающихся русских литераторов – Анны Ахматовой и Николая Гумилёва.

И отец, и мать его настолько уникальны, что заслуживают отдельных книг. Но я не буду здесь подробно рассказывать о родителях Льва. Достаточно будет упомянуть, что Николая Гумилёва расстреляли в революционную пору, в 1918 году за действительный или мнимый (теперь это уже не важно) мятеж против Советской власти. Эта трагедия не только лишила маленького Льва отца, но и заложила бомбу замедленного действия, которая рано или поздно должна была взорваться.

Лев окончил среднюю школу в Ленинграде и в 1930 году хотел поступать в Ленинградский университет, но ему отказали как сыну своего мятежного отца. Вот тут судьба в первый раз показала ему свои «зубы». Но Лев не растерялся и пошёл чернорабочим в трамвайное депо, а потом через биржу труда устроился в геологическую экспедицию. В качестве геолога он изучал Саяны, Байкал, Памир. В Средней Азии, в Таджикистане, он устроился на работу «малярийным разведчиком» и параллельно освоил таджикско-персидский язык, овладел секретами сложнейшего арабского письма, которое доступно мало кому из европейцев. Постепенно изучив горные минералы, он заинтересовался тайнами происхождения живых людей – азиатских народов, населявших горы.

В 1934 году ему удалось поступить на исторический факультет Ленинградского университета, но уже через год он был арестован, и опять как сын своего казнённого отца. К счастью, благодаря заступничеству матери его быстро освободили, но из университета всё же выгнали. Целую зиму он не мог найти работу, бедствовал, даже голодал. Только в конце 1936-го года он восстановился в университете благодаря помощи ректора Лазуркина, который сказал: «Я не дам искалечить жизнь мальчику». Лев всерьёз и очень успешно занимался востоковедением, изучал древние персидские, арабские и тюркские документы, пользуясь своим знанием восточных языков. В 1937 году он выступил с докладом о тюркской государственной системе в Ленинградском отделении Академии наук СССР, что было большой честью для простого студента.

В начале 1938 года Лев Гумилёв снова был арестован как сын своего отца и осуждён на этот раз на десять лет. Лев Николаевич вспоминал, что суд признал его и ещё двух студентов, с которыми он был едва знаком, виновными в террористической деятельности, хотя никто из них не умел ни стрелять, ни на шпагах сражаться, вообще никаким оружием не владел.

Повторное следствие показало полное отсутствие каких-либо преступных действий, и Льву снизили наказание до пяти лет лишения свободы, после чего он был отправлен в Заполярье, в город Норильск, где работал сначала на каторжных работах, потом в геологическом отделе и, наконец, в химической лаборатории архивариусом.

После того, как Лев Гумилёв отбыл назначенное судом неизвестно за какие проступки наказание, в 1943 году он был оставлен в Норильске без права выезда из города и работал простым геологом. В бараке он жил по соседству с татарами и казахами и выучил татарский и казахский языки.

Гумилёв рассказывал: «Мне повезло сделать некоторые открытия: я открыл большое месторождение железа на Нижней Тунгуске при помощи магнитометрической съёмки. И тогда я попросил – как в благодарность – отпустить меня в армию. Начальство долго ломалось, колебалось, но потом отпустили все-таки. Я поехал добровольцем на фронт и попал сначала в лагерь „Неремушка“, откуда нас, срочно обучив в течение 7 дней держать винтовку, ходить в строю и отдавать честь, отправили на фронт в сидячем вагоне. Было очень холодно, голодно, очень тяжело… За это время был прорван фронт на Висле, я получил сразу же назначение в зенитную часть и поехал в неё. Там я немножко отъелся и, в общем, довольно благополучно служил, пока меня не перевели в полевую артиллерию… Это было уже в Германии. И в 31-й дивизии Резерва Главного командования я закончил войну, являясь участником штурма Берлина».

Казалось бы, в этом месте судьба обязана была проявить милость к герою-фронтовику, геологу, учёному, который столько полезного сделал для Родины. Но не тут-то было. В 1945 году он сменил военную форму на гражданскую одежду, вернулся в университет и поступил в аспирантуру. В 1948 году Лев Гумилёв защитил кандидатскую диссертацию и участвовал в археологической экспедиции на Алтай, после чего… был опять арестован и осужден на десять лет лагерей. «Вы опасны потому, что вы грамотны», – объяснил ему прокурор. Никакой другой «вины» обнаружить не удалось. Его отправили на тяжёлые работы в Казахстан, в город Междуреченск, где отбывал каторгу ещё в царские времена Фёдор Михайлович Достоевский. Здоровье Льва Николаевича к этому времени основательно расшаталось, и его официально признали инвалидом, что дало ему возможность заниматься не тяжёлым физическим трудом, а работать библиотекарем и читать книги по истории.

После отбытия наказания Гумилёв вернулся в Ленинград в 1956 году. Директор Эрмитажа взял его к себе библиотекарем «на ставку беременных и больных». Работая в библиотеке, Лев Николаевич завершил работу над докторской диссертацией «Древние тюрки» и защитил её. После блестящей защиты докторской диссертации ректор Ленинградского университета пригласил Льва Николаевича на работу в Научно-исследовательский институт географии, где Гумилёв и проработал до выхода на пенсию в 1986 году. И надо сказать, что ни голод, ни война, ни тюрьмы, ни лагеря не сделали Льва Николаевича ожесточённым, или грубым, или злым человеком. Его отличали большая доброта к людям и желание поделиться всем, что знает сам, воспитать достойных учеников.

Но что это за опасные знания Гумилёва, которые так пугали прокуроров?

Как ни странно, в них не было ничего «антисоветского». Напротив, он всегда был патриотом и России, и Советского Союза. Начну с того, что Гумилёв являлся «объединителем» наук. Он был учёным-энциклопедистом, как Ломоносов. Он собрал в единое целое историю, географию, этнографию, востоковедение и психологию. Он ввёл в научный оборот такие понятия, как «этногенез» и «пассионарность».

Попробую объяснить. Этногенез – это теория об образовании, развитии и гибели целых народов в связи с их генетическими мутациями, то есть изменениями генетических признаков. Пассионарность – это появление среди народа группы людей, обладающих повышенной тягой к действию. Таких людей Гумилёв назвал «пассионариями». Всю историю человечества Лев Николаевич объяснял энергетическим «пассионарным зарядом» народа, который идёт на подвиги в науке, культуре, в военном деле до тех пор, пока полностью не растрачивает свою энергию. И движущей силой любого народа являются именно «пассионарии».

Наши русские «пассионарии» – это Пётр Первый, Суворов, Кутузов, Пушкин, Менделеев, Чайковский, Лев Толстой, Георгий Жуков и многие другие исторические личности с аномально высокой энергетической силой, способные повести за собой миллионы. А так называемые «субпассионарии» – это порядочные, иногда даже образованные люди, но без искры, без силы и без воли к переменам. Это и многое другое он изложил в основном труде своей жизни «Этногенез и биосфера Земли».

Кроме того, Лев Николаевич Гумилёв очень своеобразно объяснял историю России. Он считал, что Россию нельзя рассматривать в отрыве от Евразийского материка, частью которого она является. Согласно его теории, объединённая Евразия, в которую входят и тюркские, и монгольские народы, на протяжении многих столетий успешно сдерживает натиск и Западной Европы, и Китая, и мусульман. Он считал, что у русских есть уникальное умение понимать и принимать все другие народы. Он выступал против учения о татаро-монгольском иге, утверждал, что не было никакой непрерывной войны не на жизнь, а на смерть между русскими и татаро-монголами, а была система динамичных и сложных политических отношений.

Он испытывал огромную любовь и симпатию к азиатским народам. «Лично мне, – говорил Л. Н. Гумилёв, – тесные контакты с казахами, татарами, узбеками показали, что дружить с этими народами просто. Надо лишь быть с ними искренне доброжелательными и уважать своеобразие их обычаев. Ведь они сами свой стиль поведения никому не навязывают»[19]. На титуле одной из своих книг он написал: «Посвящаю эту книгу нашим братьям – тюркским и монгольским народам Советского Союза»[20]. Политически он всегда противопоставлял Евразию Западу, в первую очередь Западной Европе, которую считал самой большой враждебной силой за стремление порабощать и за неумение принимать другие народы такими, какие они есть.

Гумилёв утверждал, что он счастливый человек, потому что всю свою жизнь писал только то, что думал, и то, что хотел. Очевидно, что за самостоятельность мысли он и был неугоден власти и всем малограмотным государственным чиновникам.

Как говорил сам Лев Николаевич: «Можно жить, оставаясь самим собой, обрекая себя на сложную судьбу, и тогда, быть может, именно вы прикоснётесь к струне истории, и она зазвучит от вашей руки…»[21]

У этого всемирно известного учёного-физика было множество наград. Но двумя он гордился больше всего: это медаль «За отвагу», которую в Великую Отечественную войну давали только самым смелым, и медаль Нобелевского лауреата.

Звали этого замечательного русского человека и учёного Александром Михайловичем Прохоровым. Появился на свет он в 1916 году в далёкой Австралии, в семье русского рабочего-революционера, бежавшего с сибирской каторги. В 1923 году семья вернулась в Россию вместе с маленьким Сашей. Мальчик вырос, окончил Ленинградский университет, стал заниматься научной работой в Физическом институте. Он изучал распространение радиоволн. Но помешала война – Александр ушёл на фронт добровольцем, служил помощником командира штаба по разведке, был дважды ранен.

Когда фашистов победили, Александр Михайлович вернулся к любимой науке и спустя несколько лет исследований совершил открытие – столь смелое и столь громкое, что учёного можно смело поставить в один ряд с Сергеем Павловичем Королёвым и Игорем Васильевичем Курчатовым. Имя его открытия «ЛАЗЕР».

Если говорить просто, то лазер – это необычный и очень мощный источник света, а лазерное излучение – это свечение объектов при нормальных температурах. Такое свечение объясняется переходом атомов вещества из низшего энергетического состояния в высшее, при определённых условиях.

Вы все видели в школе лазерную указку. Но это изобретение XXI века. А первоначально лазерный луч использовали и продолжают использовать до сих пор в качестве сверла для пробивки крошечных, незаметных глазу отверстий в различных материалах – например, в драгоценных камнях. Это незаменимо в производстве наручных часов. Лазер также используют для сварки и резки металлов, для изготовления сверхтонких проволок из меди, вольфрама и других металлов.

При помощи лазерного луча измеряют загрязнённость атмосферы и химический состав облаков на расстоянии до двухсот километров. Больше того: лазерный луч помогает измерить с точностью до 40 сантиметров расстояние от Земли до Луны и до искусственных спутников на орбите. Лазерный луч используют в авиации для измерения высоты, на которой находится летательный аппарат.

Очень большое значение имеет лазер в хирургии: он применяется для бескровного, безопасного и безболезненного разреза больных тканей пациента. Лазерным лучом врачи удаляют опухоли, лечат зубы, туберкулёз лёгких, варикозное расширении вен на ногах. Лазером лечат отслоение сетчатки глаза (эта болезнь, если её не лечить, приводит к слепоте). Лечение глаз лазерным лучом так и называется: лазерная микрохирургия глаза.

Наконец, лазер используют как средство записи и обработки больших объёмов информации. Без лазера не было бы жёстких дисков ваших компьютеров.

Сейчас учёные исследуют возможность преобразования ядерной энергии в световое лазерное излучение высокой мощности. Если опыты пройдут успешно, то в будущем можно будет разместить ядерный реактор на космической околоземной орбите, а энергию передавать на Землю из космоса в виде мощного лазерного луча.

Эти, и многие другие технологии стали развиваться благодаря открытию Александра Михайловича Прохорова. За фундаментальные работы в области квантовой электроники он был отмечен всемирно знаменитой Нобелевской премией по физике, которую и получил вместе со своим коллегой и учеником Николаем Геннадьевичем Басовым – по традиции из рук короля Швеции, в городе Стокгольме.

Каким человеком был Александр Михайлович? Очень простым и скромным. На свою Нобелевскую премию (а это огромная сумма денег) он не купил лично себе ничего, зато привёз целую гору подарков всем сотрудникам своего института и своим близким. Больше всего в жизни он хотел заниматься наукой, а удобства и комфорт его не интересовали. Он избегал соблазнов. Когда ему предложили пожить какое-то время в Америке в самых прекрасных условиях, чтобы читать лекции студентам в лучших американских университетах, он отказался.

Александра Михайловича называли учёным-энциклопедистом, как Ломоносова. Он разбирался, казалось, во всех отраслях знаний. Неслучайно в течение двадцати лет он помимо всего остального ещё и редактировал Большую Советскую энциклопедию.

Современная наука устроена так, что многие учёные работают на своих узких направлениях, плохо понимая, что делают соседи. Однако к Александру Михайловичу это не относилось. В его кабинете можно было встретить и физика, и химика, и медика, и космонавта, и агронома, и инженера-электронщика. Он слушал всех и всё впитывал, всё обдумывал и выдавал необычайно оригинальные решения на пересечении нескольких наук. Казалось, в его голове спрятан компактный быстродействующий компьютер.

Александр Михайлович обладал редким в наши дни свойством души – умением прощать. Однажды с ним поспорил на научную тему его молодой ученик-аспирант из Грузии. Александр Михайлович в какой-то момент вспылил и закричал: «Это ерунда, вы ни черта не понимаете в этой теме!» Горячий грузинский юноша в ответ сам закричал на уже пожилого академика, лауреата Нобелевской премии: «Вы сами ни черта не понимаете!» – и выбежал из лаборатории. Немного остыв, аспирант понял, какую оплошность он совершил только что. Ему стало ужасно стыдно и страшно. Он понял, что за ссору с научным руководителем его выгонят из института. Ему придётся вернуться домой в Тбилиси. Что он скажет маме?

Погружённый в тяжёлые мысли, юноша не заметил, как вошёл Александр Михайлович. Академик положил ученику руку на плечо и спросил: «Ну, Мераб, что грустишь? Уже поздно, пошли домой». Они вместе пошли по улице. Учёный подробно расспрашивал молодого аспиранта о его жизни в общежитии. О ссоре было забыто. Александр Михайлович всё простил[22].

Но будущий учёный, будущий доктор физико-математических наук Мераб запомнил этот случай на всю свою жизнь как пример благородства.

Кто из вас, дорогие ребята, знает, сколько у него было предков? Задумайтесь: у каждого из вас есть мама и папа. У мамы и папы есть свои мама и папа, то есть у каждого из вас имеется по две бабушки и по два дедушки. Хорошо, если они живы. Но даже если кто-то из них уже, к сожалению, умер, мы его не сбрасываем со счетов – ведь он жил когда-то. У каждого из ваших дедушек и бабушек были свои родители, свои дедушки и бабушки, и так далее, и так далее, до начала времён. Если математически рассчитать, сколько всего было у вас предков, как говорится, от Адама, то получится, что их у КАЖДОГО из вас не менее миллиона. На самом деле их будет меньше, потому что в каком-нибудь «древнем» поколении и у мамы, и у папы наверняка обнаружились бы общие предки. Но всё равно число получается гигантское!

Литературовед, историк, философ и мыслитель Вадим Валерианович Кожинов как-то задумался об этом и пришёл к простому, но важному выводу. У каждого из вас определённо были предки, участвовавшие в Куликовской битве. У каждого среди предков можно отыскать ветеранов битвы с рыцарями Тевтонского ордена на Чудском озере – Ледового побоища. И это всё не какая-то неинтересная, посторонняя история из учебника, которая лично вас не касается. Это история вашей семьи и вашего рода!

Получается, что внутри нас живут гены ваших предков с поля Куликова. Вы можете их не ощущать, вы можете даже этого не знать. Но Вадим Валерианович Кожинов считал, что многие ваши поступки объясняются так или иначе генетической памятью. Если кто-то из вас много безобразничает, то – возможно – вас не следует ругать за это, ведь в вас просыпаются гены какого-нибудь атамана.

И потому История живёт внутри каждого. И каждый из вас творит Историю каждый день и каждый час, хотя и не думает об этом. А когда вы станете совсем взрослыми, у вас будет ещё больше возможностей создавать Историю! И кто знает, не о вас ли будет написано через двести лет в школьных учебниках истории для седьмого класса!

История – это наука не только о прошлом, но и о будущем. Как утверждал известный историк Василий Осипович Ключевский, история ничему не учит, но строго наказывает за невыученный урок. История повторяется, и тот, кто её не знает, обречён повторять ошибки предков снова и снова. Сегодня не так много людей, которые безошибочно знают историю. Бывает, что и в исторических книгах написана неправда.

Вадим Валерьянович Кожинов посвятил много лет жизни исправлению ошибок и недоразумений в исторической науке. Например, ещё не так давно многие думали, что Россия столетиями угнетала другие народы, жившие на её территории. Некоторые даже договорились до того, что назвали нашу Россию «тюрьмой народов». Вадим Кожинов доказал, что это неправда – ни одна другая страна в мире не давала таких свобод другим народам, как Россия. И если недруги называют нашу страну «тюрьмой народов», то Европу в соответствии с этой логикой, как остроумно заметил Вадим Кожинов, следовало бы считать «кладбищем народов». Потому что ни один народ в России за всю её историю не сгинул, но многие-многие народы Европы вымерли под натиском завоевателей и оставили о себе память лишь в виде географических названий. Нет больше на земле ни прусов, давших название Пруссии, ни славян, некогда населявших север и восток Германии, ни гасконцев на западе Франции, ни древнего народа бриты, когда-то населявших территорию Великобритании.

Принято считать, что в России с давних пор цари отличались крайней свирепостью и кровожадностью, и без нужды проливали реки крови своих подданных, в то время как в Европе правили добрые, мудрые и просвещённые монархи. Обычно в пример приводят царя Ивана IV Грозного, которого многие считают кровавым тираном. Но Вадим Кожинов доказал, что при самом «жестоком» царе Иване IV в России было казнено от 3 до 4 тысяч человек, а при короле Генрихе VIII, правившем в Англии накануне правления Ивана IV, в 1509–1547 годах, только за «бродяжничество» было повешено 72 тысячи невинных крестьян, бездумно согнанных с земли тем же Генрихом[23]. Конечно, каждая человеческая жизнь бесценна, и 3–4 тысячи казнённых в России человек – это очень много. Но неверно думать, что Европа справедливее и добрее России, цифры это не подтверждают.

Но можно ли сравнивать русских крепостных крестьян, живших столетиями в рабском положении, со свободными английскими крестьянами? Оказывается, можно.

И это сравнение провёл не кто иной, как Александр Сергеевич Пушкин, которому довелось беседовать с англичанином Кальвилем Фрэнклендом, прожившим около года в России в 1830–1831 годах. Эту запись обнаружил и опубликовал Вадим Валерианович Кожинов[24].

Пушкин обратился к англичанину с вопросом: «Что может быть несчастнее русского крестьянина?» Ответ был неожиданным: «Английский крестьянин».

Пушкин был удивлён: «Как? Свободный англичанин, по вашему мнению, несчастнее русского раба?»

Англичанин ответил: «Во всей России помещик, наложив оброк, оставляет на произвол своему крестьянину доставать оный как и где он хочет. Крестьянин промышляет, чем вздумает, и уходит иногда за 2000 вёрст вырабатывать себе деньгу. И это называете вы рабством? Я не знаю во всей Европе народа, которому было бы дано более простору действовать».

Миф об уникальной кровавости и жестокости истории России оказался разоблачён.

И таких мифов, которым положил конец Вадим Валерианович, довольно много.

Очень болезненным для историков вопросом всегда было призвание варягов на Русь. Зачем их призвали? И почему нельзя было обойтись без них?

Очень многие считают, что варяги были приглашены на Русь потому, что «велика земля русская, а порядка в ней нет». Отсюда обычно делается вывод о том, что мы не в состоянии навести элементарный порядок на своей земле и никогда не умели это делать. На самом же деле мы стали жертвами неточного перевода со старославянского: в оригинальном тексте было сказано «наряда в ней нет», что означало, что нет руководителя. А отсутствие руководителя и призвание короля со стороны, из чужестранцев, было обычным делом для средневековья.

Очень многие считают, что первым художественным произведением в нашей стране является «Слово о полке Игореве». Вадим Кожинов развеял это заблуждение: ещё в XI веке, за полтора века до этого, было написано изумительное «Слово о законе и благодати» митрополита Иллариона. Это памятник не только древней литературы, но и политической, и юридической мысли. С тех пор русская литература уже не угасала и шла впереди всех других видов искусства, прокладывая им путь.

Вадим Валерианович Кожинов написал за свою жизнь более тридцати книг, большая часть которых посвящена русской литературе. Он заново открыл нам Фёдора Ивановича Тютчева и познакомил нас с Николаем Михайловичем Рубцовым, необычайно одарённым, ярким поэтом, который мог бы остаться неизвестен без участия Вадима Кожинова.

Жорес Иванович Алфёров – великий учёный-физик, которым могла бы гордиться любая держава. К счастью для нас, он родился и жил в России.

На вопрос одного журналиста о своём «странном» имени он ответил так: «Мои родители ждали девочку, даже имя приготовили – Валерия. Но родился я, спутав все планы. Мама была в растерянности: как назвать сына? Но отец в это время прочитал статью про Жана Жореса, основателя французской социалистической партии, и предложил имя Жорес. В то время родители свято верили в идеи коммунизма, поэтому моего старшего брата, который в семнадцать лет ушёл добровольцем на войну и погиб в 1944 году, назвали Марксом, в честь Карла Маркса. В память о брате я всю жизнь изучал историю Великой Отечественной войны, занимался увековечением памяти погибших»[25].

Не случайно Жорес Алфёров учредил фонд, из которого на протяжении многих лет регулярно выплачивал стипендии украинским школьникам села Комаривка Черкасской области. Именно там, недалеко от этого села, в братской могиле покоится Маркс Алфёров.

В 2000 году Жорес Иванович Алфёров получил Нобелевскую премию по физике за развитие полупроводниковых гетероструктур для высокоскоростной оптоэлектроники. Если говорить проще, то благодаря усилиям Жореса Ивановича мы сегодня имеем так называемые «комнатные лазеры», то есть волоконно-оптические линии связи для телефонов и для Интернета. И телевизионный сигнал, который сегодня идёт по кабелю, – это его лазер. Во всех мобильных телефонах есть гетероструктурные полупроводники, созданные Жоресом Алфёровым. Так что в некотором смысле он – человек, который изменил мир. Как же он стал всемирно известным физиком?

Пусть сам Жорес Иванович ответит на этот вопрос:

«В науку меня привело мальчишеское чувство протеста. В девятом классе средней мужской школы города Минска я, отличник, получил первую в жизни тройку по физике! И решил приложить все усилия, чтобы доказать, что тройку мне поставили незаслуженно»[26]. И надо сказать, что ему это удалось…

Имя Жореса Алфёрова в мировой науке в течение полувека было настолько весомым, что ещё в 1970 году его, молодого советского учёного, пригласили читать лекции в университетах США. Вот как он сам с юмором рассказывал об этом в своём интервью:

В действительности, никакими деньгами переманить Жореса Ивановича было невозможно, потому что он был одержим идеей сделать что-то полезное для своей страны, забывая о собственных потребностях. Как он сам скромно объяснял: «У меня слишком много дел было дома», имея в виду свою лабораторию.

Но заслуга Жореса Ивановича состоит не только в том, что он был великим учёным, но и в том, что он был бессменным вице-президентом Российской академии наук в самый тяжёлый для неё период, и на этом высоком посту он вёл жестокую борьбу не на жизнь, а на смерть за спасение российской науки. А спасать её было от чего.

В 1991 году, как вы все знаете, распался Советский Союз. Научная база СССР была невероятно мощной, но она вместе со всей страной была под корень подрублена недальновидными и продажными политиканами. После этого деньги перестали поступать в научные институты, многие учёные стали уезжать за рубеж или уходили работать грузчиками, дворниками и ночными сторожами, чтобы кормить свои семьи. Заводы и фабрики закрывались, научные открытия стало негде и некому внедрять. Высокие технологии, которыми была так богата советская промышленность, скупались за бесценок иностранными дельцами и уплывали в Америку. В таких условиях от российской науки могло не остаться камня на камне.

Но Жорес Иванович Алфёров как вице-президент Академии наук никак не мог этого допустить. Он постоянно встречался со всеми руководителями страны, вплоть до президента России, и жёстко требовал от них поддержать науку деньгами и законами.

Он был гордым человеком, не пресмыкался и не унижался ни перед кем и всегда называл вещи своими именами.

Однако он не только критиковал власть, но и делал дело – сам в эти суровые годы стал основателем и первым ректором Санкт-Петербургского академического университета – уникального научного центра по нанотехнологиям, в котором все преподаватели являются одновременно и действующими учёными. Они вместе со студентами проводят сложные исследования в области общей и прикладной физики, астрофизики, ядерной физики, квантовой и твёрдотельной электроники, радиофизики, материаловедения, биофизики, биохимии, физиологии, экспериментальной медицины и теоретической информатики. В состав университета входит Физико-техническая школа для детей, которые готовятся к поступлению в университет.

Сегодня этот университет – настоящая жемчужина российской науки.

Жорес Иванович Алфёров во всех своих интервью подчёркивал, что Советский Союз – уникальный пример в истории цивилизации, потому мы создали первое в мире государство социальной справедливости. Он очень гордился своей страной и тем, что ещё никогда и нигде не было более разумного построения системы школьного и высшего образования и научных институтов.

Он называл высочайшим достижением советской власти всеобщее бесплатное образование и до конца своих дней настаивал на том, что и в современной России оно также должно быть бесплатным. Главной задачей нашего государства он считал возрождение высокотехнологической промышленности, которую мы потеряли с распадом СССР.

Каким он видел современного учёного? Жорес Алфёров говорил так: «Настоящий патриот-учёный думает о том, как наука освобождает человечество, а не о собственной прибыли. А сегодня у большинства людей на первом месте „моё“. Они не думают о развитии страны, а пекутся о своём благополучии. А мы должны думать не только о себе, а и о своей стране. Когда в стране будет хорошо, то будет хорошо и каждому лично»[28].

Прав он был или нет? Не буду вам подсказывать, подумайте и решите для себя сами.

Жорес Иванович умер 1 марта 2019 года – немного, всего несколько дней не дожив до своего 89-летия. Уже спустя месяц после его смерти в Санкт-Петербургском академическом университете, его любимом детище, ему был воздвигнут памятник. По всему видно, что и студенты, и преподаватели действительно его любили.

Но лучшим памятником Жоресу Алфёрову – я уверен в этом – была бы не бронзовая статуя, а новые открытия молодых российских учёных.

Вы любите футбол? Тогда вам будет интересно узнать, как выглядит самый миниатюрный футбольный мяч в мире. Но могу поспорить, что им не смог бы сыграть даже сам Криштиану Роналду: дело в том, что это мяч-невидимка: его размер составляет всего один нанометр, то есть одну миллиардную часть метра! Можете себе представить, какого роста должен быть футболист? Кстати, такой мяч называется фуллереном.

Знакомьтесь: фуллерен – это шарообразная молекула, состоящая из атомов углерода. Самый простой из фуллеренов содержит 60 атомов углерода.

Эти удивительные «футбольные мячики» пока ещё не до конца изучены учёными, но уже сегодня известны некоторые их удивительные свойства. Например, они, если их использовать в качестве пищевой добавки, значительно продлевают жизнь лабораторным крысам.

Учёные использовали три группы подопытных крыс: первая не получала никаких добавок к обычной пище, второй группе добавляли оливковое масло, а третьей – то же количество оливкового масла с подмешанным в него фуллереном. К удивлению учёных, средняя продолжительность жизни крыс контрольной группы составила 22 месяца, крысы второй группы, получавшие дополнительно оливковое масло, жили в среднем 26 месяцев. А вот крысы из третьей группы прожили в среднем по 42 месяца!

Дополнительные исследования показали, что наличие фуллеренов снижает интенсивность окислительных процессов в клетках, которые способствуют их старению. Также они в разы удлиняют срок эксплуатации любых машин и механизмов, начиная от наручных механических часов и заканчивая автомобилем, если их добавлять в смазку.

Кроме того, фуллерены используются в качестве добавок в огнезащитные краски, которыми покрывают различные хозяйственные и жилые постройки. За счёт введения фуллеренов краска под воздействием температуры при пожаре вспучивается, образуется достаточно плотный слой, который в несколько раз увеличивает время нагревания до критической температуры и позволяет дождаться приезда пожарных.

В медицине для исследования внутренних органов всё чаще используют ядерную магнитную томографию. А фуллерены могут быть использованы в этой процедуре как «контраст» (вещество, вводимое в организм пациента), причём совершенно безвредный для человеческого организма, в отличие от общепринятых контрастирующих веществ. И это пока только начало знакомство человека и фуллерена!

Изучением необычных свойств «футбольной» молекулы занимаются многие учёные, и среди них Алексей Викторович Крисилов, кандидат физико-математических наук, молодой преподаватель математической физики из Воронежского государственного университета. Он прекрасно знает и математику, и квантовую механику, и физическую химию – только таким специалистам и поддаются фуллерены.

В 2012 году Алексей защитил в Воронежском университете кандидатскую диссертацию под «страшным» названием «Геометрическая, электронная структура, оптические и спиновые свойства эндофуллеренов лантаноидов». Это как раз и есть погружение в мир фуллеренов.

На протяжении нескольких лет Алексей с коллегами занимался квантохимическим моделированием с использованием очень сложных компьютерных программ, пытаясь приоткрыть завесу тайны над этим необычным явлением природы. И добился весьма интересных результатов.

Своим самым важным достижением Алексей считает обнаружение возможности изменения структуры и инфракрасных спектров эндофуллеренов при изменении величины спина (поглощении излучения в определённых условиях). Для других молекул явление «молекулярного переключателя» известно и считается перспективным к применению в молекулярной электронике.

Как объясняет сам учёный, «эта идея родилась еще в работе над диссертацией во время обсуждения результатов с мамой-химиком, но подтвердилась окончательно последующими расчетами совместно с коллегами. Эти результаты еще только оправлены на публикацию и пока не вышли в свет». Другими словами, на наших с вами глазах совершаются самые что ни на есть настоящие научные открытия! Но опытов над фуллеренами Алексею показалось мало, и он занялся разработкой… системы управления шестивинтового беспилотного дрона-авиатакси. Теперь уже не далёк тот день, когда в Воронеже люди начнут перемещаться из точки А в точку Б по воздуху на компактной бес пилотной летающей машине.

Но и этого мало для азартного учёного: сегодня он трудится в Воронежском институте связи и занимается проблемами беспроводных самоорганизующихся сетей. Это очень важно для передачи устойчивого сигнала. Представьте себе: идёт поисково-спасательная операция высоко в горах. Спасатели ищут попавших в беду альпинистов. Погодные условия плохие, спасатели не видят друг друга. В таких условиях очень важно, чтобы у всех участников операции сохранялась связь друг с другом и оставался стабильный доступ к сети Интернет. И это дело требует сложнейших физико-математических расчётов.

Мне очень хотелось закончить эту книгу на радостной, оптимистической ноте. Великие учёные прошлого оставили нам огромное наследство во всех отраслях знаний. И иногда бывает очень тревожно за это бесценное богатство, как бы нам не растерять его! И как бы нам не остановиться в развитии, не отстать от других передовых стран. Ведь в науке нельзя расслабляться и почивать на лаврах.

Но знакомство с Алексеем Крисиловым убедило меня в том, что наследие русских учёных прошлых веков в надёжных руках. Теперь я точно знаю, что наука в современной России есть, она развивается, идёт вперёд. И учёные в нашей России есть – они молоды, полны сил, планов, они вооружены самими современными знаниями и компьютерными технологиями.

Присоединяйтесь же к ним, ребята, продолжайте славные традиции Ломоносова, боритесь, дерзайте и совершайте новые открытия!

Вернадский В. И. Биосфера и Ноосфера. М.: Айрис Пресс, 2004. С. 8.

Там же. С. 12.

Вавилов Н. И. Пять континентов. М.: Мысль, 1987. С. 12.

Там же. С. 28.

Вавилов Н. И. Пять континентов. С. 116.

Энциклопедический словарь юного биолога. М.: Педагогика, 1986. С. 273.

Волуйская М. Советский ученый-микробиолог Зинаида Ермольева // Аргументы и факты. 23.10.2018.

Воспоминания об Игоре Васильевиче Курчатове / под ред. А. П. Александрова. М.: Наука, 1988. С. 377.

Там же.

Асташенков П. Курчатов. М.: Молодая гвардия, 1968.

Данин Д. Резерфорд. М.: Молодая гвардия, 1966. С. 512.

Кожинов В. О русском национальном сознании. М.: Алгоритм, 2002. С. 371.

Там же. С. 372.

Военное обозрение. 18 марта 2015 г.

Кисунько Г. В. Секретная зона: Исповедь генерального конструктора. М.: Современник, 1996. Глава 2.

Кисунько Г. В. Секретная зона: Исповедь генерального конструктора. Глава 15.

Кисунько Г. В. Секретная зона: Исповедь генерального конструктора. С. 93.

Там же. Глава 16.

Известия. 13 апреля 1988 г.

Гумилев Л. От Руси до России. М.: Рольф, 2000. С. 301.

Там же.

Медведев Юрий. Человек-луч // Российская газета. 08.07.2016.

Кожинов В. О русском национальном сознании. М.: Алгоритм, 2002. С. 62.

Кожинов В. О русском национальном сознании. С. 62.

7 Дней [газета]. 2012 г.

Там же.

Веденеева Н. Почему истлело мамино платье: неизвестное интервью Жореса Алферова // Московский комсомолец. 03.03.2019.

Жорес Алферов / текст подгот.о. Горелов. URL: http://chelovekdela.com/articles/business-lessons/zhores-alferov/