Был один из тех дней, которые всегда навевают на меня тоску, – ветреный, серый и тоскливый. Я с самого утра был в плохом настроении. Все в моей жизни полетело кувырком. Я подумал: Не могу я сидеть в этом жутком старом доме больше ни минуты. Мне надо выйти. Я устал и был сердит. Изнасилование и убийство были последним, о чем я мог подумать.

Слоняться без дела для меня было нелегко. Я привык работать. Вся моя семья была такой – работа, работа и снова работа. Но у меня накопилось слишком много штрафов, чтобы вернуться на работу дальнобойщиком, по крайней мере в ближайшее время. Я получал пособие по безработице и половину отправлял бывшей жене. Что означало, по сути, безденежье. И скуку.

Рождество меня совсем разорило. Я продал последние пожитки, чтобы купить подарки моим детям. Уступил мой восемнадцатискоростной «Твин Вояджер» за триста пятьдесят баксов – половину настоящей цены. Продал графитовую удочку, «Гарсия 5000», и с ней поплавки, леску, наживки, которые собирал с тех пор, как был ребенком. Все продал, чтобы подсобрать деньжат к Рождеству.

Я жил в маленьком домике на ранчо моей девушки в Портленде, близ шоссе 84. Бросил жену и детей ради этой Пегги Джонс (псевдоним), а теперь она, мелкая сучка, снова вышла на трассу и уехала с другим дальнобойщиком. Пять дней спустя после Рождества отправилась на стоянку грузовиков и начала крутить там хвостом. Домой в ту ночь не вернулась и не позвонила – ничего нового, такова Пег.

Сразу после Нового года телефон зазвонил и оператор сказала: «Звонок за счет вызываемого абонента, Киту Джесперсону». Это была Пегги: она, мол, в Ноксвилле с новым приятелем. И велит мне убираться вон из ее дома. «Съезжай! А если останешься, будь добр платить мне аренду». Она велела выслать ей деньги, обозвала говнюком и бросила трубку.

Мне ужасно захотелось кого-нибудь ударить, хотя вообще мне это не свойственно. Я присел на крыльцо и тут увидел бродячую кошку. Я заманил ее в дом и загнал в угол, откуда она не могла выбраться. Потом я ее задушил. Терпеть не могу кошек – тут я в отца. Я убивал их еще с пяти или шести лет. Какое-то время это даже было моей работой. Убить кошку для меня – раз плюнуть. Зато помогло сбросить напряжение.

С людьми я никогда не был жестоким, но и тряпкой меня было не назвать. Спустя несколько дней после того, как Пег сбежала с другим дальнобойщиком, я пошел на рынок Альбертсон подработать – грузил там тридцатикилограммовые мешки. Восемь парней, постоянных грузчиков, погнались за мной с клюшками и бейсбольными битами. Я схватил первого и сломал ему руку его же битой. Второму перебил ногу. Они бросились бежать, как олени в лесу. Когда твой рост два метра, ты весишь сто десять килограммов и неплохо боксируешь, ты сам по себе – смертельное оружие.

Пегги всегда хотела, чтобы я изображал строгого папашу с ее детьми. Я отказывался. Она лупила их, но я ни одного ребенка ни разу пальцем не тронул, и ни одну женщину тоже. Я никогда не бил своих детей, никогда не поднимал руки на бывшую жену или других женщин. Однажды я так разозлился на жену, что пробил кулаком дверь, но на нее даже не замахнулся.

Без моей девушки мне было одиноко, и я мечтал, чтобы она вернулась. Она доставляла уйму проблем, но у нас был отличный секс. Без нее мое общение сводилось к походам за кофе и болтовней с другими водителями на стоянках грузовиков в окрестностях Портленда. В остальное время я смотрел телевизор, гулял без всякой цели или играл в барах в бильярд. Обычно я задерживался там допоздна, лишь бы не уходить домой. Мне не нравился жуткий домишко Пег, и я пользовался любым предлогом, чтобы подольше в него не возвращаться.

В середине января она снова позвонила и сказала, что приняла твердое решение остаться с новым парнем, а между нею и мной все кончено. Я одновременно рассердился и расстроился. Теперь моей единственной компанией были призраки, обитавшие у Пег в доме. У них в семье говорили, что это двое парней, которые повесились там то ли пятьдесят, то ли шестьдесят лет назад. Клянусь, я чувствовал, как они витают в воздухе. Так вот идешь по коридору, и по тебе проскальзывает что-то – а ты не видишь. По ночам они кружились надо мной и Пегги в кровати. Тени на стенах появлялись откуда ни возьмись, а потом пропадали. Иногда призраки стонали, и выли, и стучали в стены. Мы привыкли не обращать на них внимания. А что еще делать?

В то отвратное утро 21 января 1990 года я вышел из дому всего с парой баксов, чтобы не потратить лишнего. Как обычно, я просто убивал время и подумать не мог, что кончу убийством человека.

Я решил сыграть в бильярд. В местных барах так заведено, что платят проигравшие, а победитель – нет, поэтому обычно я играл бесплатно. Особенно я был хорош в девятке. Мне удавались и резаные, и дуплеты, и винты, и массэ – разные хитрые удары. Наверное, я мог бы играть профессионально.

Часа в два я добрел до бара B&I с одним или двумя баксами в кармане. Бар ничем не отличался от дюжины других таких же в Грешеме. Старая забегаловка в рабочем квартале с простыми деревянными домами, кафешками и винными магазинами да парой продуктовых лавок. Там воняло выхлопными газами от грузовиков, проезжавших по Бернсайд и другим шоссе. Портленд называют «городом роз», но в этой части города розами точно не пахло.

Три стола были свободны, так что я взял кий, сделал ставку и разбил пирамиду. Подошел к бару заказать себе черного кофе – я следил за весом. А когда развернулся, увидел одну девчонку, которая как раз начала играть с двумя блондинистыми парнями. Она была ростом чуть пониже метра семидесяти, с темными волосами до плеч, худенькая – сильно походила на мою бывшую жену Роуз, только симпатичнее. Лицо у нее было круглое, со счастливой улыбкой во весь рот, будто ей на все плевать.

Когда она заметила, что я на нее пялюсь, то подбежала и сразу обняла. Барменша покрутила пальцем возле уха и сказала:

– Ты почему его обнимаешь? Вы с ним незнакомы. Он тебе никто.

Потом она мне объяснила, что эта девчонка умственно отсталая и шляется со всякими бездельниками по барам и бильярдным. Она очень милая и добродушная, но с головой у нее не все в порядке.

Я сам сделал пару ударов, и девушка предложила мне перейти к ней и к парням. Сказала, ее зовут Танья. Я был бы не против сыграть с ними по-дружески, но увидел, что столик у них пустой. Значит, они искали, кто купит им пива. Я плюнул и пошел домой.

Дома я час-другой посмотрел телевизор, но мне было ужасно одиноко и тоскливо. Я все вспоминал, как та девушка обняла меня, а барменша сказала, что у нее не все дома. Фантазия у меня разыгралась.

Я сел в двухдверную «Нова-74», которую мне одолжили, и поехал обратно в B&I, размышляя: Кажется, я ей по-настоящему понравился! Дурочка она или нет, но такое бывает нечасто. Приехал в бар я уже на взводе.

Когда я заходил, она выходила. Я пошел за ней на парковку. Я подумал: Если смогу усадить ее к себе в машину, то постараюсь затащить домой и заняться с ней сексом. Если будет сопротивляться, то даже силой. Четыре или пять лет назад я пытался силой взять девчонку у себя в грузовике, но она убежала. После этого я больше не пробовал. Но теперь захотел опять. Вся моя жизнь пошла под откос, и я был в полном дерьме. Что мне было терять?

Я подошел к девушке и сказал:

– Привет. Как поживаешь? Помнишь меня? Я сегодня днем был в баре – и ты меня обняла.

Она улыбнулась и ответила:

– Ну да, я тебя помню. Что ты хочешь?

Я сказал:

– Я собирался пойти куда-нибудь поесть. Может, поужинаем вместе, а потом еще поиграем в пул?

Кажется, она именно это и хотела услышать.

– Конечно, здорово, – ответила она.

Я проводил ее к своей машине, и она села внутрь. Я открыл кошелек, чтобы показать, что у меня нет с собой денег, но сказал, что есть двадцатка дома, в тумбочке.

– Отсюда всего шесть кварталов. Может, заедешь со мной на пару минут?

Она кивнула.

Я припарковался на подъездной дорожке возле старенького «Форда Пинто» Пегги. Сказал ей:

– Хочешь, давай зайдем вместе. Я загляну в ванную, надо бы побриться.

– Ладно, давай, – согласилась она. – Я оставлю плеер и сумку в машине.

Я и правда думал свозить ее поужинать, в основном потому, что надеялся: если я ее угощу, она точно уступит. Но мне надо было осуществить свою фантазию. Я все еще думал про то, что сделал с кошкой.

Я подвел Танью к входной двери. Она спросила, кто хозяин «Пинто», и я сказал, что мой сосед – он сейчас уехал на своем грузовике на восток, но вернется через несколько недель. Я запер за нами двери и пошел в спальню обдумать следующий шаг. В голове у меня все кружилось. Я думал о том, чтобы оставить ее себе как секс-рабыню. Хотел полного обладания – никакого ухаживания и уговоров. Думал подержать ее несколько недель, а потом избавиться. Я читал, что Тед Банди долго держал у себя своих женщин, прежде чем убить. Они знали, что их ждет.

Девушка увидела Иисуса Христа на стене и сказала:

– Хорошая картинка. А почему у тебя матрас на полу?

Я ответил:

– Я здесь сплю и смотрю телик. Мне так удобнее.

Я был поражен тем, как она доверилась полному незнакомцу. Может, еще и потому, что была немного пьяна. Я понял, что она в моей власти.

Я подошел к ней сзади и поцеловал в шею. Она бросилась к выходу. Я схватил ее и сказал:

– Значит, секса не будет?

Она не ответила, и я повалил ее на матрас и поцеловал. Занавески были задернуты, а окна и двери закрыты. Она оказалась в ловушке.

Она вывернулась и снова побежала к двери. Меня удивило, какая она сильная. Я потащил ее назад на матрас. Я чувствовал, как она дрожит у меня в руках. Но когда я уже подумал, что она совсем перепугалась, она поцеловала меня и попросила поторопиться.

– Поцелуй меня еще, – ответил я, – по-настоящему.

Тогда она поняла, что я здесь распоряжаюсь, и уступила. Я стащил с нее джинсы и стал гладить внизу. Снял с нее футболку, сдвинул лифчик повыше и пощупал грудь.

Мы еще поцеловались, и она впустила меня внутрь. Я кончил за пару движений. Мне не хотелось прекращать; я остался внутри и подождал, а потом начал снова, медленно и неторопливо.

В конце концов она устала ждать меня. Она же не знала, что я уже кончил. Она фыркнула, начала ворчать.

– Я ничего не чувствую. Давай ты скорей кончишь, и мы поедем ужинать. Хватит поцелуев. Я не люблю тебя, парень. Поехали! Я проголодалась.

Это было для меня как красная тряпка. Я вспомнил другие ночи с другими женщинами. Трах-бах, большое спасибо, Кит. Все женщины используют мужчин. Добиваются своего с помощью секса. Никакой романтики. Они дают тебе, но не потому, что любят тебя.

Я снова кончил и потом, пока мой член еще был у нее внутри, посмотрел на нее и подумал: Теперь, когда я получил свое, она ждет оплаты по полной. Ну нет, я не потрачу на нее ни цента! Не буду я больше потакать этим эгоистичным потаскухам. Я поглядел ей в лицо и, могу поклясться, увидел свою бывшую жену.

Я решил вырубить ее одним ударом. Очнется – а она связана и не может пошевелиться. Тогда я буду заниматься с ней сексом сколько захочу. Развлекусь на полную, а потом буду решать, что делать с ней дальше. Об убийстве я тогда еще не думал.

Я изо всех сил ударил ее кулаком в висок. Она так и смотрела на меня. Я ударил еще раз, но сознания она не потеряла. Я ничего не понимал. Когда я был боксером, то вырубал парней одним панчем в перчатках двенадцать унций.

Я бил ее опять и опять, но она не вырубалась. Я подумал: Почему в сериалах по телику показывают по-другому? Чем сильней я ее бил, тем больше мне хотелось ударить снова. Это было как с кошкой, только лучше. За свои тридцать четыре года я не ударил ни одной женщины, а эту ударил аж двенадцать раз – справа, слева, джебы, апперкоты, хуки. Я бил ее до тех пор, пока не перестал узнавать ее лицо, но и на этом не остановился. Это было потрясающе. Мне казалось, я отвечаю всем женщинам в моей жизни, всем привидениям в моем доме, всем моим неприятностям. Призраки могут убираться – больше никаких шорохов по ночам, от которых я просыпался. Теперь они знают, на что я способен.

Я перестал бить и посмотрел вниз. Ее лицо превратилось в сплошное месиво – сломанный нос, сломанная челюсть, выбитые зубы торчат из губы. Но она была в сознании! Цеплялась за простыни и стонала: «Мамочка! Мамочка! Пусть он прекратит! Скажи, чтобы прекратил, мамочка!» Ее глаза были залиты кровью. Она хотела вцепиться в меня, но поймала только воздух.

В этот момент мне стало немного стыдно за то, что я сделал. Я понимал, что она умрет, если ничего не предпринять. Что я хочу: оставить ее в таком состоянии на несколько дней? Или лучше прекратить ее мучения? Я не мог отвезти ее в госпиталь, потому что точно угодил бы в тюрьму.

Надо было избавить ее от страданий.

Я душил ее с такой силой, что костяшки у меня побелели, но каждый раз, когда я разжимал пальцы, она хватала воздух ртом. Так продолжалось четыре или пять минут. Почему она не умирает? Это выматывало. Мне казалось, я теряю контроль. Я хотел сделать одну, самую простую вещь и не мог – история всей моей жизни.

Я сжал ее шею изо всех сил. Она описала пол и перестала шевелиться. Я прошел на кухню, налил себе кружку кофе и присел, чтобы подумать, что делать дальше: парень, который ни разу не поднимал руку на женщину, и вот пожалуйста – сижу над мертвым телом.

Допив свой кофе, я одел ее. На стенах и на полу была кровь. Я и не представлял, сколько крови может вытечь из тела миниатюрной девушки. Свет упал на металлические пуговицы ее джинсов, и я подумал, что на них могли остаться отпечатки пальцев. Ножом для стейка я отрезал ширинку и выбросил ее в камин.

Я выстирал и высушил свою одежду, а потом снова ее надел. Я хотел быть уверен, что она больше не очнется, поэтому сходил в гараж за нейлоновой веревкой и крепко стянул ее вокруг шеи Таньи. Один из призраков подкрался ко мне, и я крикнул: «Теперь у вас будет компания, ублюдки!» Я посидел возле Таньи еще немного, отчасти наслаждаясь своей властью над ней, отчасти надеясь вернуть ее к жизни. Но очень скоро я понял, что мне надо избавиться от тела и обеспечить себе алиби – либо я рискую попасть в большие неприятности. Я не был преступником, но я смотрел «Перри Мейсона»[1] каждое утро и знал, как важно иметь хорошее алиби. Я сказал Танье «до свидания» и поехал в бар B&I, чтобы начать подготовительную работу.

Я выпил «Бад Светлый» и поболтал с барменшей и другими посетителями. Около половины десятого я вышел – проследив за тем, чтобы все видели, что я ухожу один. Потом я проехал десять миль до Виста-Хаус, туристической достопримечательности с видом на ущелье Коламбия-ривер. Я обнаружил множество отличных мест, чтобы спрятать труп.

К этому моменту я начал мыслить яснее. По пути домой я сказал себе: Не сделай дурацких ошибок, когда будешь выбрасывать ее. Убедись, что у тебя достаточно бензина. Смотри, чтобы тебя не вырвало. У меня всегда был чувствительный желудок. Меня рвало при виде грязных подгузников.

На заправке А.М./Р.М. я залил полный бак и проверил фары. Не хватало только, чтобы полицейский остановил меня за перегоревшую лампочку и обнаружил в багажнике мертвую девушку.

Возле дома я задом сдал к дверям, чтобы перекрыть соседям обзор – так они не могли увидеть, что я гружу в салон труп. Я отключил свет на крыльце, чтобы он не зажегся от движения. Я был как во сне, слегка одурманенный. Я зашел внутрь взглянуть еще раз. Неужели это происходит на самом деле?

Девушка лежала там, где я ее оставил, – на матрасе. Я все еще не верил в то, что произошло. Я сказал себе: Зачем? Ну зачем? Посмотри, что ты натворил!

Я решил, что просто хотел узнать, каково будет убить кого-то, и проверить, смогу ли это сделать. Моя девушка Пегги хотела, чтобы я убил ее бывшего мужа, а я сказал, что не смогу. Теперь, возможно, у меня получится и она вернется ко мне.

Зазвонил телефон. У меня подскочило сердце. Кто звонит в полночь?

Это была Пег. Я спросил:

– Где ты?

– На востоке, – сказала она. – Еду в сторону дома.

Какое облегчение! На секунду я подумал, что она в городе и сейчас приедет домой. Сердце у меня забилось спокойнее.

Она сказала:

– Тут ничего не получилось.

Пег попросила меня выслать денег, чтобы она могла вернуться домой. Сказала, что ненавидит парня, с которым поехала, потому что он не позволяет ей вести грузовик, пока сам спит. К тому же он пытается залезть на нее на каждой остановке. И вообще, он «шовинист и ублюдок».

Я знал, что это и есть реальная причина, по которой она решила вернуться ко мне. Наконец-то она поняла, что такое дальние перевозки, – трудная, напряженная и ответственная работа. Рядом больше не было хорошего парня Кита, который терпел ее, прикрывал ее ошибки и позволял ей большую часть времени дремать в спальном мешке. Она сказала, что шофер, с которым она едет, подсчитывает, сколько на самом деле она сделала миль, и никогда не получается больше трехсот в день. Ниже нормы. Но она всегда была ленивой, даже когда ездила со мной. Водить грузовики – работа не для худосочных дурочек, которые своей задницы от локтя не могут отличить.

Я говорил с ней по телефону, а сам смотрел на труп на матрасе. Я сказал:

– Теперь призраки боятся меня. Они знают, что я злей их самих.

– О чем ты? – удивилась она. – Они все еще тебе досаждают?

– Нет! Они ко мне больше не суются и вряд ли сунутся. Теперь уже нет.

Она пропустила это мимо ушей и повторила, что едет домой. Пообещала позвонить еще раз, когда будет ближе. Сказала, что любит меня, и я ответил, что тоже ее люблю. Я не был уверен, что это правда, но мне нравилась наша сексуальная жизнь – это уж точно. В постели Пегги была олимпийской чемпионкой.

От нашей короткой беседы у меня опять встал. Может, попробовать с трупом? Я пощупал кожу мертвой девушки. Ее груди были липкими, и мне стало неприятно. В конце концов я ограничился мастурбацией, чтобы прочистить мозги. Многие годы после этого воспоминания о ее мертвом теле будили у меня мечты и фантазии, и я часто мастурбировал, представляя себе Танью. Она стала моей любимой фантазией.

Я посмотрел на часы. Перевалило за полночь – пора избавиться от трупа. Я погасил весь свет и убедился, что горизонт чист. Она уже закоченела, и я обвязал веревку вокруг ее шеи, чтобы тело было легче тащить. Я выволок ее из передней двери за ноги, затолкал на пассажирское сиденье «Новы», перевалил через порог ее ноги и осторожно прикрыл дверцу, чтобы избежать громкого щелчка.

Ее голова прислонялась к окну, но с этим я ничего не мог поделать. Со стороны казалось, что она пьяна. Я захватил с собой сменную пару обуви, чтобы надеть после того, как выброшу труп. У моих велосипедных туфель «Кэнондейл трипл-Е» была плоская рифленая подошва с характерным узором, который легко можно было опознать. Я понимал, что буду скучать по ним – обычно я проезжал на велосипеде по семьдесят-восемьдесят километров в день.

Я запер маленький коричневый домик и поехал обратно в сторону Краун-Поинт, следя за тем, чтобы не превышать скорость и не пересекать разделительную полосу. Виста-Хаус на зиму закрывали, но пять или шесть машин все равно стояли на парковке. Я обратился к мертвой девушке, с которой мы искали место ее последнего упокоения.

– Где ты будешь сегодня спать, дорогуша? В том кювете? Или в этой канаве? В тех кустах?

Я проехал пару километров от Виста-Хаус по прямому отрезку дороги. Очень скоро в свете моих фар показался овраг. Я схватил ее за руку, вытащил из машины и поволок вниз по насыпи. Склон был крутой, и я постоянно застревал в кустах. Примерно в двадцати метрах от дороги я отпустил ее и сказал:

– Ну вот мы и пришли. Твой дом!

Ее голова была направлена вниз по холму, а одна рука загибалась назад.

Надо было прикрыть ее листьями, но я заметил наверху свет и побежал к своей машине, чтобы скорее уехать. Карабкаясь вверх по склону, я увидел над собой огромную костлявую руку, освещенную луной. Я запаниковал, но потом понял, что это силуэт высохшего дерева.

Я быстро поехал прочь. На первом же крутом повороте мои фары выхватили из темноты джип шерифа округа Малтнома. Я посмотрел в зеркало заднего вида, не остановится ли он, но он даже не притормозил.

Я разозлился на себя за то, что бросил тело так близко к дороге, но было уже слишком поздно. Я выбросил велотуфли в заросли за поворотом. Плеер Таньи оставил на проезжей части на мосту через Сэнди-ривер, чтобы его раздавили машины и грузовики. Потом по 84-му шоссе доехал до стоянки дальнобойщиков «Бернс Бразерс» в Траутдейле, где я любил отдыхать, когда водил грузовики.

Я только-только заказал кофе, когда трое патрульных вошли и направились прямиком к моему столику. Я подумал: Эти парни знают. Они знают! А ее сумочка у меня в машине!

Они заняли соседний столик, и я узнал нескольких по своим былым денькам на дороге. После того как мое сердце слегка успокоилось, я завел с ними беседу, чтобы подкрепить свое алиби. Один из них спросил, вожу ли я по-прежнему грузовики, и я сказал, что сейчас у меня перерыв между рейсами. Мы немного поболтали, и они ушли.

Я оставался на стоянке до восьми утра, стараясь, чтобы как можно больше людей увидели меня и поговорили со мной. Потом я проехал три мили по Сэнди-ривер-роуд, вытащил из сумочки девушки два доллара и забросил ее в заросли ежевики, считая, что ее никто никогда там не найдет. Это был умный ход. Она пролежала там пять лет и в конце концов здорово выручила двоих придурков.

Вернувшись домой, я открыл окна, чтобы избавиться от запаха смерти. Сцарапал засохшие брызги крови со стен, постирал простыни и одеяла, пропылесосил пол и почистил ковры специальным средством. Впоследствии я еще дважды их дезодорировал и мыл пароочистителем.

Я попытался стереть пятна крови с потолка, после чего решил покрасить его латексной краской, как только кровь полностью высохнет. У полицейских есть спрей, который заставляет кровь светиться под флуоресцентной лампой, как фары у машины. Я видел по телевизору. Я постановил обязательно покрасить потолок до возвращения Пегги.

Позднее днем я уехал из дома и приценился к подержанным машинам, чтобы поддержать свое алиби. Разве убийца пойдет на следующий день выбирать машину?

Я пытался забыть подробности того, что произошло, убедить себя, что это сделал кто-то другой. Только так я и смог продержаться следующие несколько дней. Ее лицо все время стояло у меня перед глазами. Что за зверь мог превратить лицо ни в чем не повинной молодой девушки в кровавую кашу? Я решил покончить с собой. Но потом подумал: Нет, я этого не сделаю. Я не могу покрыть позором имя Джесперсонов. Моим детям будет стыдно. А отец разозлится на меня.

Несколько дней спустя, поутру, посмотрев «Перри Мейсона», я пошел в супермаркет за газетой. Я прочитал, что байкер нашел тело женщины в ущелье Коламбия-ривер. В статье говорилось, что копы разыскивают двух мужчин ростом около метра восьмидесяти, которые играли с жертвой в бильярд в баре. Было большим облегчением узнать, что никто меня не ищет.

Я решил выбросить мысли о самоубийстве из головы. Но не мог избавиться от чувства, что все вокруг знают, что я убийца, – даже люди, проходящие мимо меня по улицам. С самого детства я вечно чувствовал себя виноватым то в одном, то в другом.

Я подумал об убийстве и об оправданиях для себя. Я был зол и расстроен. Я сорвался. Та девушка вывела меня из себя, когда попыталась отказать мне. Она подцепила меня, чтобы я заплатил за ее ужин. Да и в любом случае она была просто уличной шлюхой.

В конце концов мне пришлось смириться с правдой. Убийство произрастало прямиком из моих фантазий. Это могла быть любая другая женщина. В те последние минуты на матрасе, брошенном на пол, ничто не смогло бы меня остановить.

Я подумал о том, что мог бы оставить ее в живых на неделю или две, чтобы полностью ею насладиться. Я мастурбировал, вспоминая ощущение от прикосновений к ее коже. Мой пенис по-прежнему чувствовал, как это было. Это был единственный секс, который оставался доступен для меня в тот момент.

Прошел месяц, и я прочел в газетах, что арестованы двое подозреваемых. Что? Как они могут быть виновны в убийстве, которое совершил я? Я решил, что полицейские арестовали двоих блондинов, которые пили пиво в B&I, и выбили из них признание. Меня немного тревожило, что других арестовали за мое преступление, но одновременно я понимал, как мне повезло. Пока я держусь подальше от B&I, полицейским нет до меня дела. Я совершил убийство и остался безнаказанным.

Дальше странная ситуация стала еще более странной. Подозреваемыми оказалась пара любителей ночной жизни, мужчина и женщина. Сведения в газете были скудными, но выглядело так, что женщина призналась и выдала своего любовника. Она указала полиции то самое место, где я выбросил труп, – возле Виста-Хаус. У меня ум за разум заходил в попытках разобраться, как такое могло произойти. Это было даже почище наших привидений.

Несколько дней спустя я прочел, что окружной прокурор предъявил той парочке обвинение в убийстве. Это больше не была моя проблема.

Пегги вернулась домой с двумя своими детьми. Только этого мне не хватало – нового дома, полного детей. Она пообещала, что они будут хорошо себя вести. Ну конечно! Она лупила их почем зря и от меня ожидала того же. Но я не мог. Как можно бить ребенка, которому едва исполнилось пять лет? Любого ребенка вообще?

Она немного посидела дома, а потом устроилась на работу официанткой. Теперь я заделался мистером мамочкой: сметал пыль, драил сортир и присматривал за детишками. Я сильно переживал, когда водил детей Пегги в кино, в то время как мои собственные в Спокане были лишены отцовского внимания.

Мы снова начали ссориться. Дошло до того, что я пользовался в доме задней дверью, а она передней. Мы практически не встречались – только в постели. Секс у нас по-прежнему был прекрасный, но в остальном все было кончено. Призраки будили меня среди ночи с руками на ее горле. Я понимал, что мне понравилось убивать, и был не против нового убийства. Конечно, это было безумие.

Мне надо было убираться из Портленда и из этого дома, пока ситуация не вышла из-под контроля. Я уже сошел с ума. Стал уродом. Мне снились кошмары, в которых я убивал невинную девушку, и я просыпался с криком, ощущая стыд и вину, а пару минут спустя фантазировал о том, как делаю это снова.

В марте, спустя два месяца после убийства, я поехал на юг по шоссе I-5 в Сакраменто, где устроился на работу на строительстве. На подъезде к Рог-ривер в Орегоне я задумался о том, чтобы красть женщин для секса и, возможно, снова убивать. Я пытался выбросить эти мысли из головы, но они все время возвращались. Я вспомнил мою давнишнюю подружку Нэнси Флауэрс, которая жила поблизости от шоссе в домике в лесу. Я познакомился с ней на стоянке на 161-м километре в Орегоне, и мы провели вместе несколько ночей. Ей было сорок четыре – на девять лет больше, чем мне. Она прекрасно выглядела, была в разводе и много встречалась с мужчинами. Она фотографировалась обнаженной, и журналы покупали ее фото. Но я имел ее бесплатно. Она показала мне, где хранит свою коллекцию снимков и наличные.

Сидя за рулем, я прокручивал в голове разные варианты. Возможно, она меня и не впустит. С другой стороны, какая разница? Если она начнет сопротивляться, я могу ее скрутить и сделать то же, что с Таньей. Потом я заберу ее деньги. В любом случае я сильно зол на этот мир. Я пытался мыслить ясно, но не мог. Я начинал бояться человека, в которого превратился.

Чем ближе я подъезжал к ее дому, тем тверже становился мой пенис. Я подумывал взять ее себе в рабыни на несколько дней. Приближаясь к ее двери, я ощущал ее присутствие. Я чувствовал ее мягкость, как будто она уже меня обнимала.

Я постучал, но никто не ответил. Я нашел запасной ключ под камнем, где она его прятала, и вошел.

Дом был пуст. Я почувствовал странноватый запах – как будто в подполе сдохла крыса. Я по-прежнему ощущал присутствие женщины. Что здесь могло произойти?

Я проехал до небольшого супермаркета на перекрестке и спросил, где можно найти Нэнси. Мне сказали, что ее бывший муж и еще один байкер нанесли ей визит. Один изнасиловал ее, а второй забил до смерти кочергой. Она умерла в собственной гостиной. Несколько недель спустя насильник проболтался, и один из приятелей донес на него. Они были в тюрьме – ждали суда.

Направляясь на юг, я думал: Вот так совпадение. Я мог убить Нэнси сам, окажись она дома. Вокруг меня все умирают. Я повсюду сею смерть. Как это произошло? Какого черта – я убил Танью Беннетт и остался безнаказанным! Я могу убить кого угодно. Решаю только я. Эта мысль тяготила меня.

Я выехал из Рог-ривер по шоссе I-5 и остановился на стоянке дальнобойщиков Пир Три в Фениксе, Орегон, чтобы посмотреть, нет ли там девушек, ищущих попутчиков. Как ни странно, никого не оказалось.

Я поехал в торговый район в Шасте, Калифорния, и купил себе сельдерея и арахисового масла на ужин. Это было все, что я мог себе позволить, к тому же я снова следил за весом. Мне не хотелось располнеть. Я всегда считал себя привлекательным парнем размера XXL в очках. У меня были голубые глаза и каштановые волосы, как у Джеймса Дина, и я зачесывал их назад, как Элвис. Я ходил, выпятив грудь и выпрямив спину. Носил ковбойские сапоги, чтобы добавить себе несколько дюймов роста. У меня никогда не было проблем с тем, чтобы привлечь женское внимание, но стоило перестараться, и они сбегали.

В торговом центре в Шасте я попытался решить, хочу ли поспать в машине или предпочитаю номер в дешевом мотеле. Умственно отсталая девушка не шла у меня из головы, и я нуждался в уединении. Пока я размышлял, мимо прошла симпатичная женщина. Младенец сосал ее грудь, а она сама прикладывалась к бутылке «Джека Дэниелса». Она сказала:

– Чего уставился? Это совершенно естественно.

Она подошла на несколько шагов ближе, чтобы я мог лучше видеть ее грудь, и присела на заборчик. Я заметил, что она пьяна. Женщина сказала, что ее зовут Джин (псевдоним) и ее ребенку полгода. Я сказал, что я Кит Хантер Джесперсон и еду на временную работу в «Копенгаген Ютилитиз» в Сакраменто. Она сказала, что сильно поссорилась с мужем. Мы еще немного поболтали, она допила свой виски и попросила меня проводить ее в «Джиффи Март», купить пива.

Я донес упаковку из двенадцати банок до моей машины, мы сели на переднее сиденье и продолжили болтать о проблемах. Потом она попросила отъехать с ней за город, в одно симпатичное место, где уединялись парочки. Она дала мне подержать ребенка, спустила джинсы и пописала прямо возле открытой дверцы машины. Мне не верилось, что женщина может так сделать. Когда она встала, я протянул ей ребенка и сделал то же самое. Она подала мне идею.

Наш разговор естественным образом переключился на секс. Она утверждала, что отсасывает лучше всех в округе Шаста. Она была сексуальная, привлекательная, ростом где-то метр шестьдесят пять, весом шестьдесят килограммов или около того, с приятной фигурой. Пока она говорила, я расстегнул штаны и вытащил его. Я играл с ним в темноте в надежде, что она наклонится ко мне.

Она положила ребенка на заднее сиденье и наклонилась к моим коленям. Я схватил ее за волосы и толкнул лицом вниз – я уже сильно распалился.

Я готов был кончить, когда с заднего сиденья раздался плач и она отстранилась. Женщина сказала:

– Сама не знаю, что я здесь делаю. Я замужем, и мне все это не нужно. Отвези меня домой.

Вот прямо так!

Я нагнул ее обратно к моему члену, изо всех сил. Когда у мужчины стояк, он теряет голову. Стоило ее губам дотронуться до него, как я кончил ей в лицо.

Она начала кричать на меня, поэтому я схватил ее в полицейский захват. Я хотел сломать ей шею, но не хватало рычага. Нужно сильно давить, чтобы сломать шею человеку.

Я попытался трижды, пока ребенок на заднем сиденье опять не заплакал, и тогда она закричала:

– Не тронь моего малыша!

Я осознал, что, если убью Джин, мне придется убить и ребенка тоже. Я никогда не смог бы убить дитя, и я сразу пришел в чувство. Я вышел из машины, сделал несколько глубоких вдохов и досчитал до двадцати. Все мысли об убийстве сразу пропали.

Джин схватила своего ребенка и бегом бросилась в сторону города. Когда она пробежала с сотню метров, я подъехал к ней и сказал:

– Садись назад в машину. Я отвезу тебя, куда скажешь. Слишком холодно идти пешком. Это плохо для ребенка.

Когда она села, я сказал:

– Извини. Сам не знаю, что на меня нашло.

Я высадил ее в том же месте, где подобрал. Это была моя большая ошибка. Мне следовало ее убить.

Продолжая двигаться на юг, я свернул на площадку для отдыха, чтобы поразмыслить о том, что я только что сделал. Я отпустил жертву, которая могла засадить меня в тюрьму. Она знала мое имя. Но если она пойдет к копам, у них будет ее слово против моего. Я решил, что мне не о чем волноваться. Если бы я бросил ее на холоде, все бы выглядело по-другому. Но я доставил их с ребенком обратно, так что моя история звучит убедительно. Если бы я собирался ее убить, с какой стати стал бы подвозить потом?

Я выбросил остатки пива и поехал на стоянку дальнобойщиков в Корнинге. Когда я подъезжал, то заметил копа, таращившегося на мою машину. Бицепсы у него были как у бодибилдера.

Я припарковался и попросил у девушки за стойкой ключи от душевой. Я уже шел обратно к машине, когда копы окружили меня, наставив пистолеты, и велели лечь лицом вниз.

– В чем дело? – спросил я.

На меня надели наручники и зачитали права. Они сказали, что меня разыскивают в Шасте за нападение.

Меня подняли с земли и спросили, как все было. Я рассказал про «Джек Дэниелс» и про то, как Джин попросила меня купить пиво, а потом пописала у меня на глазах и похвалялась своим отсосом. Я сказал:

– Не понимаю, в чем проблема. Я зажал ей шею рукой, но я не пытался причинить ей боль. Все равно в машине слишком тесно. Я ничего не мог ей сделать.

Я все валил на нее. Я сказал, что она разозлилась, когда я кончил ей в рот. Сказал, что она вырывалась из моей хватки, сильно дернула шею и разозлилась еще больше. Рассказал про плакавшего ребенка и как она попросила отвезти ее обратно домой. Я сказал, что подбросил ее до города и что я ни в чем не виноват – просто не стоило связываться с полупьяной замужней женщиной.

Полицейские спросили:

– Почему же она заявляет, что вы напали на нее?

Я сказал:

– Может, ей надо как-то объяснить, почему она так поздно вернулась с ребенком. Может, она думала, что муж ее пожалеет. Не требуйте от меня объяснять женские причуды.

Два наших рассказа в целом совпадали и расходились только в том моменте, когда я пытался сломать ей шею. Но моя история выглядела более убедительной, чем ее. Я сказал:

– Если я собирался напасть на эту женщину, зачем я назвал свое имя и рассказал, кем работаю и куда еду? Мне только хотелось немного отдохнуть, а потом ехать дальше. Она сама позвала меня прокатиться. Разве я нашел бы ту площадку сам?

Они сняли с меня наручники, и я почувствовал, что они склоняются на мою сторону.

– Эй, – сказал я, – если бы у вас был шанс заняться случайным сексом, разве вы бы им не воспользовались?

Один из полицейских сказал:

– Ладно, мы тебе верим, но тебе надо в Шасту, побеседовать с детективом.

Они сфотографировали меня, сняли отпечатки пальцев и велели ехать в полицию Шасты. Потом отвезли меня назад до моей машины и оставили там.

Я добрался до Шасты и явился прямиком в департамент шерифа. Меня прижали к стене, как бандита, заковали в наручники и стали допрашивать. Я снова рассказал свою историю и предложил подкрепить ее доказательствами.

Мы сели в джип, и они отвезли меня к торговому центру, где я познакомился с Джин. Я показал следы моих шин на гравии, показал пустую бутылку из-под виски возле заборчика, где она сидела. Сказал, что у меня сохранился чек на пиво, и кассир подтвердил, что я его покупал. Я сказал полицейским, что еду работать на стройку в Сакраменто. Я не преступник и не сексуальный маньяк.

По возвращении в офис шерифа с меня сняли наручники и велели поддерживать связь на случай, если от меня еще что-то понадобится. На прощание один из полицейских мне напомнил:

– Будь поосторожней и смотри, с кем связываешься.

Отъезжая, я вел спор сам с собой. У меня всегда было две стороны – хороший парень и демон. Демон вылезает наружу, когда я пьян. Я сам его боюсь. Он нарушает закон просто из принципа. Это он пытался убить Джин.

Еще я понял, что надо было позволить демону убить ее, чтобы она меня не выдала. Но НЕТ! Когда хороший парень увидел, как она идет по дороге с ребенком, сердце у него растаяло и он подвез ее до города. Дурак! В тот момент это было просто приставание, даже не сексуальное нападение, как она сказала полицейским. На этом все должно было закончиться. Я плохо представлял себе предательскую суть женской натуры.

Я проработал на стройке в Сакраменто пару месяцев, но паранойя не утихала. Каждый день я ожидал, что меня арестуют за нападение. Я продолжал надеяться, что в Шасте с меня снимут обвинения. Может, у шлюхи Джин есть правонарушения. Может, она уже проделывала такие штуки с другими парнями.

Чтобы сэкономить, я спал в машине и принимал душ на работе. Я много пил. Тосковал о том, что потерял, – мою жену Роуз, моих детей, Пегги, работу, грузовики, которые разбил, вообще свою жизнь. Я стал закрытым и депрессивным.

Я начал проводить много времени в баре «Синч» в Сакраменто. Иногда играл с местными в бильярд, даже вступил в команду, но мое сердце было далеко. Познакомился с девушкой в автоматической прачечной и встречался с ней несколько раз, пока не узнал, что она просто хотела воспользоваться моей машиной. Такие паразитки слетаются на меня как мухи.

Мне было трудно скрывать свои чувства. Я сидел в баре и таращился на кувшин с водой. Симпатичная пожилая пара несколько недель наблюдала за мной, и в конце концов женщина сказала:

– Кто-то очень обидел вас в прошлом.

– Почему вы так говорите? – спросил я.

– Это написано у вас на лице.

Через несколько месяцев я поехал на север, на новую работу. По пути я свернул на стоянку грузовиков, которую мы называли «Чулком», но там было тихо. Я проехал через Вашугал, штат Вашингтон, чтобы навестить моего старого приятеля Билли Смита (псевдоним) и вернуть машину, которую он мне одолжил. Я купил себе пикап «Шевроле» 1969 года и покатил на следующую временную работу в Астории, в устье Коламбия-ривер. Работа закончилась через две недели, и я решил вернуться в Портленд. Я гадал: Есть ли у Пегги новый бойфренд? Захочет ли она снова сойтись?

Я проехал мимо ее маленького коричневого домика. Она была на лужайке с двумя ее детьми – никаких признаков нового мужчины. Она отлично выглядела, и я понял, что скучал по ней – не только по ее телу. Мне надоели всякие потаскухи и прилипалы. Моя хорошая сторона хотела остепениться и опять зажить нормальной семейной жизнью. Но плохая сторона просто хотела секса. Я решал членом, а не головой.

Я припарковался чуть поодаль на улице. Пегги глянула в мою сторону и вся задрожала. Она сказала:

– Заходи, Кит! Нам надо поговорить.

Казалось, она вот-вот заплачет.

В комнате, где я до смерти забил Танью Беннетт, Пегги с детьми сели напротив меня. Она все еще дрожала.

– Какого черта ты уехал? – спросила она.

Мы поговорили о своих недопониманиях и о нашей жизни, поговорили откровенно. Я спросил, не хочет ли она попытаться снова, и она сказала «да».

Когда дети легли спать, мы обнаружили, что наши тела истосковались друг по другу. На следующее утро мне казалось, что я никуда и не уезжал.

В октябре 1990-го, спустя девять месяцев после Таньи, я получил плохие новости о моем десятилетнем сыне Джейсоне. Он жил в 650 километрах от меня с моей бывшей женой и нашими двумя дочками. Джейсон въехал в дерево, и у него было тяжелое сотрясение мозга.

Я сразу бросился в Спокан. Пока я ухаживал за сыном, я понял, что, как бы ни складывалась моя жизнь, я должен быть рядом со своими детьми. Они были моим настоящим миром. Они любили меня, и я их любил.

Поэтому, находясь в Спокане, я обратился в местную компанию, занимавшуюся грузоперевозками, и подал заявление на работу. Мне устроили тест, и он показал, что я вожу фуры, будто специально для этого рожден.

Пегги с детьми переехали из Портленда ко мне. Она наняла няню, чтобы снова ездить со мной. Раньше во время рейсов мы занимались сексом два-три раза в день. Я помнил, как это было здорово, но я совсем забыл, какой из Пегги отвратительный напарник.

В первые несколько месяцев мы ездили более-менее нормально, хотя я и делал девяносто процентов маршрута. Мой демон немного поутих. Я все еще подумывал о том, чтобы брать женщин в рабыни, но не так часто, как раньше. Живя в Спокане, я проводил много времени с моими детьми.

Но моя жизнь никогда не бывала спокойной подолгу. Пегги начала выводить меня из себя, и я снова стал фантазировать. Она по-прежнему была хороша в постели, но Пегги всегда трахалась лучше, чем водила грузовик. Она под любым предлогом увиливала от вождения. Говорила:

– О боже, Кит! Ты посмотри, какой снег! Ты же не заставишь меня садиться за руль в таких условиях?

Она водила только на прямых участках или на пологих холмах. Предполагалось, что мы – одна команда, но фура была бортовая, а она даже бортов поднять не могла. Загрузкой и погрузкой занимался я один. Компания не возражала – мы делали по тысяче километров в неделю, – но я был без сил. Меня раздражало, что Пегги приписывает себе мои заслуги за вождение. Слишком много людей приписывали себе мои заслуги с самого детства, и я был сыт этим по горло.

В январе 1991-го мы были в Портленде между рейсами, когда я услышал по телевизору сумасшедшую новость. Пара, которую обвиняли в убийстве, которое я совершил, получила приговор! В репортаже показали видео, где женщина подводила полицейских к месту, где я выбросил тело. Я подумал о призраках. Может, они стояли за этим? Это было похоже на «Сумеречную зону»[2].

Я по-прежнему испытывал облегчение, что за меня расплачиваются другие, но в то же время меня это сердило – самое трудное, что я когда-либо сделал в жизни, а все внимание получают какие-то самозванцы. Я так и остался Человеком-невидимкой.

Перед самым процессом женщина изменила показания и заявила, что она невиновна, но присяжные все равно признали ее виновной. Ее любовник не стал рисковать и заключил сделку. Оба получили от пятнадцати лет до пожизненного – за мое убийство.

Я пытался разобраться в ситуации. Кто-то из нас точно сошел с ума – или они, или я. Или вся система правосудия. Мы не могли все трое убить ту девушку. А может, было две Таньи Беннетт? Или те двое убили кого-то еще и выбросили тело в том же месте. А вдруг их подставили полицейские?

Мне надо было срочно выкинуть все это из головы. Я и без того был достаточно сумасшедшим.

– Мы всегда знали, что он другой, – признает отец Кита Джесперсона, – но никогда не думали, что он будет убивать.

Старик сидит в удобном кресле за рулем дорогого дома на колесах, вдыхает кислород через трубку и ласково поглаживает своего йоркширского терьера, стараясь вспомнить, принял ли он паксил[3]. А еще рассуждает о проблемах, которые так и не смог решить.

– Оглядываясь назад на жизнь Кита, зная, что он натворил, – говорит Лесли Сэмюель Джесперсон с легким провинциальным акцентом, – я задаюсь вопросом, что подтолкнуло его к таким странным действиям. Он считает, это я виноват. Говорит: «Пап, ты и твой ремень сделали меня убийцей». Это чушь собачья, и он это знает. Он получил превосходное воспитание. Был нормальным мальчуганом, славным добродушным малышом.

В своем роскошном трейлере за восемьдесят две тысячи долларов, припаркованном посреди яблоневых садов, принадлежащих его родственнику, в Якиме, штат Вашингтон, отец показывает любимую фотографию сына: тот сидит за пианино.

– Совсем кроха. Только посмотрите на эти золотые кудряшки. Он играл пьеску со своим братом, Брюсом, и мы все были очень горды. Пока ему не обстригли волосы, все нам говорили, что это самая симпатичная девчушка, какую они видели в жизни. Из всех моих детей он был единственным, кого всем хотелось любить, всем хотелось обнимать.

Дрожащим голосом отец зачитывает стихотворение, которое написал про Кита:

Кит Хантер Джесперсон, пожизненно запертый в тюрьме, усмехнулся, когда позднее ему повторили отцовские слова.

– Свою собаку я правда обнимал каждый день, – сказал он, – но никогда не обнимал ни отца, ни мать. И они не обнимали ни меня, ни моих братьев и сестер. Я никогда не размышлял об этом. Просто так было заведено. В нашей семье никто не обнимался, кроме меня и Дюка.

Три десятилетия спустя после смерти питомца он все еще оплакивает своего шоколадного лабрадора.

– Дюк был моим самым близким другом четырнадцать лет. Когда отец пристрелил его, ему следовало пристрелить и меня.

Джесперсон-старший был сильным мужчиной из рода сильных мужчин, северян, нечувствительных к низким температурам, штормовым ветрам и бурям. А также к пустому желудку. В 1930-х отец Лесли, кузнец, эмигрировал на восток из дождливой Британской Колумбии в выжженные прерии Саскачевана. Через несколько лет голод, разразившийся после пыльных бурь – в Канаде они получили название «Грязные тридцатые», – вынудил его вернуться назад. Это было страшное поражение для Артура Джесперсона, и остаток жизни он пребывал в мрачном настроении. Джесперсоны, потомки суровых датских воинов, не привыкли проигрывать в сражениях или сдаваться. Они не всегда добивались своих целей, но продолжали стараться – порой до самой смерти. Когда одного из братьев Артура положили в психиатрическую лечебницу, он решил покончить с собой. Не имея под рукой никаких других средств, он забил себе в голову девятисантиметровый гвоздь.

Продолжая посапывать кислородной трубкой, Лес Джесперсон рассказывал о своем детстве в Канаде – смеси Диккенса и Данте:

– Никто не работал так много, как мой отец и мы, шестеро детей. Мы ковали железо, подковывали лошадей, делали плотницкий инструмент – все, для чего нужны наковальня, молот и мышцы. С детского сада мы работали вместе с отцом, когда не были в школе. У нас было два горна и две наковальни, огромные молоты то и дело взлетали над раскаленным докрасна железом. Я бил кувалдой, а мой отец работал молотками, клещами и другими инструментами, изготавливая зажимы и крючья.

– После нескольких часов безостановочной работы я валился на телегу, но очень скоро отец снова раздувал мехи, железо раскалялось, и отовсюду пыхали огонь и дым. Немного похоже на ад, да? Что ж, так оно и было. Тебе не предоставляли выбора – работай и помалкивай. К моменту, когда я уехал из дома, я выжимал сто десять килограмм, как мой отец. Если мы с братьями не слушались, он бил нас ремнем для правки опасной бритвы. Там даже протерлось пятно. Отцовский ремень был чертовски хорошим воспитателем.

Сын Лесли Кит, сидящий в тюрьме, запомнил деда как грозного старика, молча сидевшего в углу гостиной над доской для криббеджа – любимой настольной игры всей семьи.

– Отец моего отца был суровым парнем – ему пришлось стать таким, чтобы выжить. У него был холодный ум бизнесмена. Он никогда особенно не разговаривал с нами, детьми, и никогда не выказывал своих эмоций. С женщинами обращался так, будто они занимают слишком много пространства. И отца моего вырастил таким же.

Одна из родственниц утверждала, что после того, как старый Арт Джесперсон потерпел неудачу в прериях, он всю жизнь думал только о деньгах и омрачал существование всем в доме. Она говорила:

– Арт не мог смириться с тем фактом, что ему приходилось стрелять сусликов, чтобы у семьи было на столе мясо. Это довело его до пьянства, изуродовало его личность. С «Грязных тридцатых» до самой смерти он все рассматривал с точки зрения денег. На семейных сборищах Джесперсоны говорили только о деньгах. Постоянно вели подсчеты. Даже трагедию Кита они рассматривали с позиции денег. Все, мол, только и хотят обогатиться за счет этих бедных убитых женщин.

Лес Джесперсон, отец убийцы, ушел из школы в десятом классе; он подрабатывал кузнецом, сантехником, сварщиком и сигнальщиком в лагере лесорубов. Он выучил азбуку Морзе, знал высшую математику, электронику, гидравлику и механику, промышленный дизайн и основы производства. В эпидемию он делал гробы для индейских племен. Придумал и построил машину для волочения бревен, дробилку для сосновой коры, новую насадку на комбайн для сборки сена, автоматическую бетономешалку, устройство под названием «наполнитель Джесперсона» и другие полезные вещи. Оживил выращивание хмеля в регионе, придумав пружинный анкер, крепивший натянутые струны на каркасе, по которому вьются побеги, а потом разработал станок, делавший такие анкеры со скоростью шестьсот штук в минуту. На вершине процветания, прежде чем он продал патент, его завод выпускал тонны анкеров. Затем он изобрел жнейку, которая удвоила скорость сбора урожая хмеля. Его пригласили заняться усовершенствованием процесса переработки яблок, и он придумал сложнейшее новое оборудование, которое решило проблему.

Одним из хобби талантливого самоучки было коллекционирование обрезков металла, из которых он делал произведения искусства – сейчас некоторые из них выставлены в музее в Саскачеване. Он сам научился играть на пианино и на аккордеоне и исполнял музыку в стиле Лоренса Велка на деревенских танцах. Он резал по дереву, писал маслом, рисовал, придумывал шутки, фотографировал, изобретал, сочинял музыку и стихи, в том числе и забавные, обращенные к жене:

И трогательные советы детишкам:

В любом обществе он чувствовал себя в своей тарелке, привлекал внимание своим юмором, шутками, остротами и кипучим темпераментом. Старые друзья вспоминали, что он был ростом почти два метра, хотя на самом деле его рост не превышал метра восьмидесяти. Он говорил с провинциальным акцентом, как добрый терпеливый дедушка, но ближайшие родственники знали, что за этим стоит подавленная неудовлетворенность и гнев.

Казалось, всю жизнь у Леса Джесперсона был избыток энергии. В двадцать восемь лет он победил на выборах и стал самым молодым олдерменом в Чилливаке, Британская Колумбия, – городе с сорокатысячным населением через границу от Вашингтона. Он считался чуть ли не единственным представителем городских властей, способным усмирять членов русской религиозной секты духоборцев. Когда они голые въезжали на конях в город, все кричали: «Зовите Леса!»

В тридцать лет он стал главным по плотинам на реке Фрейзер. Начинал несколько бизнесов, переходя от одного к другому, как только ему становилось скучно. Основал Боксерский клуб Чилливака и Чилливакскую службу поиска и спасения. Иногда он задумывался, не слишком ли распыляется и не страдает ли от этого его семья: «Не проходило и дня, чтобы про меня не написали в “Чилливак Прогресс” – по тому или иному поводу. Наверное, от всего этого внимания Кит малость ревновал, потому и пошел по кривой дорожке».

Жизнь Леса Джесперсона в качестве мужа и отца четко делится на два этапа. Начиная с женитьбы в двадцать лет и до сорока семи он сильно пил, менял работы одну за другой и обращался с семьей как тиран.

На втором этапе, приближаясь к старости, он изменил свое поведение. «Я бросил пить, когда понял, что бываю пьян уже к десяти часам утра. Я не обращался в “Анонимные алкоголики”. Я бросил сам». В трезвой жизни он заинтересовался семьей и увлекся написанием стихов. Но к этому моменту все его дети, кроме младшей дочери Джилл, уже выросли и уехали из дома.

Подрастая, маленький Кит видел в отце образец для подражания, гения, обладавшего таким влиянием и авторитетом, что никто в семье не осмеливался бросить ему вызов. Позднее, обсуждая их отношения, Кит постоянно делал паузы, чтобы собраться с мыслями, боролся со слезами, вздыхал и лишь изредка улыбался или смеялся.

– Я люблю моего отца и одновременно ненавижу. Он такой… как это сказать… идеальный. Отец хорош абсолютно во всем. Ему хватает пары минут, чтобы завести друзей. Иногда он изображает из себя всезнайку, но, возможно, он и правда все знает!

– Пока мы росли, он практически не уделял нам, детям, внимания. Он работал, потом ел, потом напивался и засыпал. Он был уже пьян, когда приходило время читать нам на ночь или проверять домашние задания. Зато он заставлял нас работать. Воскресенье было для нас рабочим днем. Если мы хоть на десять минут задерживались в постели, то получали ремня.

– Ему нравилось ставить нас на место своим сарказмом и остротами, но в то же время он нами гордился. Он говорил: «Ты Джесперсон. Веди себя соответственно». Я унаследовал его едкое чувство юмора. Когда я был маленьким, я спросил у него, как проверить, что наш электрический забор действительно под током. Он сказал: «А ты пописай на него». Меня ударило током по яйцам. Он стоял надо мной и хохотал, а потом бросил мне: «Считай это уроком». Моей сестре Шерон он разрешил потрогать электрический забор, когда она была совсем маленькой. Над ней он тоже посмеялся.

– Где-то глубоко внутри отец никогда не уважал детей. У него не было ни снисходительности, ни понимания. Он сердился, что мы не знаем того, чему нас не учили. Он поставил себя на пьедестал, рассчитывая на поклонение и восхищение, и был так занят собой, что пропустил в жизни все остальное. Он никогда не приходил на наши школьные выступления. Это не было прибыльно – не приносило ему наличных. А он только так и судил обо всем. Мать всегда мечтала съездить на Гавайи и на Аляску, но он ее не свозил. Отец делал только то, что сам хотел.

Одна за другой у него возникали серьезные проблемы со здоровьем: рак простаты, гипогликемия, травмы после автомобильных аварий, депрессия, алкоголизм. Он сломал три ребра при кашле и бросил курить, когда доктор предсказал, что он умрет от рака легких или пневмонии в течение полугода.

Никто не помнил, чтобы он когда-нибудь брал выходной – будь он пьян или трезв, – за исключением редких выездов с детьми и регулярных летних визитов в семейный лагерь в Блэкуотере, Британская Колумбия. Он мало интересовался религией и не позволил жене записать детей в воскресную школу. Его решения всегда были окончательными и бесповоротными. На женщин он смотрел сверху вниз и передал это отношение своим сыновьям. Кит говорил, что его отец частенько ворчал: «Я живу с вашей матерью только потому, что она хорошо готовит».

По словам детей, мастерство кулинарки было далеко не единственным достоинством Глэдис Беллами Джесперсон. Семейство Беллами, английского происхождения, жило на продуваемых всеми ветрами равнинах Альберты, в городе Гранд-Прери. Отец Глэдис, Рой, державший молочную ферму, разорился в тех же «Грязных тридцатых», что подкосили кузнеца Арта Джесперсона. Джесперсоны познакомились с Беллами после того, как Рой Беллами продал своих коров и открыл бильярдную в Чилливаке, Британская Колумбия. В отличие от нерелигиозного Леса Джесперсона, Рой Беллами и его жена Марджори были набожными протестантами и убежденными трезвенниками. Когда приятель принес им в подарок на Рождество бутылку спиртного, его выставили вон.

Со временем Беллами сделали своим любимчиком внука Кита, будущего убийцу.

– Лесли всегда предпочитал Брюса и Брэда, – объяснила как-то Марджори Беллами. – Наша дочь Глэдис больше любила Джилл и Шэрон. Мне стало как-то жалко Кита, потому что он остался в стороне.

Глэдис Беллами Джесперсон выросла в пуританской семье, где малейшее упоминание о сексе и сексуальности было табу. Ее выгоняли из сарая, когда бык оплодотворял корову и когда животные рожали. Никто в семье, включая ее мужа, никогда не видел Глэдис раздетой.

– Она сама так решила, – говорил Лес о жене много лет спустя. – Родители приучили ее стесняться своего тела. Я ни разу не видел, чтобы Беллами трогали один другого.

Кит и четверо его братьев запомнили свою мать как рабочую лошадку и безупречную домохозяйку, удерживавшую семью вместе.

– Отец занимался только тем, что зарабатывал деньги, – вспоминала их дочь Джилл. – Все остальное делала мама.

Глэдис Беллами Джесперсон была крупной, не особенно красивой женщиной ростом под сто восемьдесят сантиметров, с густыми каштановыми волосами, которые унаследовал от нее сын Кит. Решительная и полная достоинства, она пыталась защищать детей от отцовских дисциплинарных мер – с переменным успехом. Она всегда держала дистанцию между собой и всеми остальными, даже членами семьи. Когда Лес летом вывозил семью в лагерь, Глэдис рада была остаться дома одна. Киту она запомнилась сидящей на диване – в стеклах ее очков отражался экран телевизора, а в руках блестели вязальные спицы. Ему казалось, он понимает, почему мать остается дома.

– Она была для отца как рабыня. Она испытывала облегчение, когда он уезжал. Могла вздохнуть свободно.

Глэдис была аккуратна и в домашнем хозяйстве, и по отношению к себе и родным. Она сама шила детям одежду, включая брюки и пиджаки. Когда с годами она прибавила в весе, то разработала себе новый гардероб, скрывающий полноту. Она вязала «индейские свитера» для всех членов семьи. Трепетно относилась к своему внешнему виду и держала дверь спальни накрепко закрытой после того, как химиотерапия вынудила ее носить парик. Но вязанье не бросила. К тому времени ее дети уже выросли.

Кит считался самым медлительным из детей Джесперсонов, «копушей», как описывала его сестра. Он родился 6 апреля 1955 года, и его самым ранним воспоминанием было, как он спускает камень с горки на детской площадке. Камень ударил его младшего брата Брэда по голове, выступила кровь, и тот заплакал. Сестра Шерон взяла вину на себя – не в последний раз.

К двумя годам Кит умел пользоваться туалетом, был послушным, тихим, но легко отвлекался. «Он ни на чем не мог сосредоточиться надолго», – вспоминала родственница. Его частенько ругали за медлительность, но ему, казалось, было все равно.

Позднее его отец начал снимать на камеру их семейные выезды за город. Маленький Кит всегда плелся в десятке метров позади остальных, разглядывая деревья над собой и подволакивая ноги. При каждом выезде он обязательно терялся, и его приходилось искать. В семье постоянно звучала фраза: «А где Кит?» Второй фразой, приходившей на ум при упоминании Кита, было «Ну что опять?». Он был неспортивным, медленно бегал, не любил командные виды спорта и настольные игры – за исключением криббеджа. Переставлять колышки на доске для криббеджа он научился раньше, чем читать.

Дети Джесперсонов росли в загородной атмосфере: сначала в Чилливаке, Британская Колумбия, а позднее в четырехстах километрах к югу в Селе, Вашингтон, – городке с десятитысячным населением, представлявшем собой огромный яблоневый сад. Никто не мог вспомнить времени, когда в семье не было бы лошадей, овец, уток и собак. Отец, вечно переезжавший с места на место, построил дом в Чилливаке на земле, куда его предки переехали в 1909 году, в сельской местности. Он взял напрокат бульдозер и расчистил пять акров земли, соорудил амбар с чердаком для детей и деревянный мост достаточной ширины, чтобы лошади, принадлежавшие семье, могли переходить по нему небольшой ручей с истоком чуть выше их участка. Позднее он построил на ручье дамбу и водяное колесо, чтобы ловить чавычу и серебристого лосося, когда те идут на нерест в верховья Веддер-ривер. Иногда на участок забредали черный медведь, олени, лисицы или случайный бык, сбежавший с соседней фермы. Лес привязал к клену, росшему на берегу ручья, тарзанку, с которой можно было перепрыгивать на другой берег, и все лето оттуда доносился детский визг.

Глэдис Джесперсон, устав собирать детей, разбегавшихся в разные концы семейных владений, купила себе оранжевый свисток, пронзительный звук которого был слышен за несколько километров. Заслышав его, дети бегом бросались домой. Годы спустя Кит продолжал вздрагивать и просыпаться при звуке материнского свистка, проносившегося по тюремным коридорам в его беспокойных снах.

Он был застенчивым еще до того, как пошел в школу. Любил играть один: копал туннели в горах песка, строил форты, кидался камешками в форелей и лососей в ручье.

– Кит такой чудесный малыш, – говорила друзьям его мать. – Может сколько угодно сидеть на одном месте. Приходишь час спустя, а он все там же.

Он прекрасно чувствовал себя в собственной компании.

– Дома мне всегда было неуютно, поэтому я фантазировал. В то время это называлось «спал наяву». Я представлял себе, что я шахтер или управляю строительной техникой. Я брал лук и стрелы и становился великим белым охотником в Африке. Я стоял возле нашего ручья и выпускал торпеды по вражеским подводным лодкам, представлял себе океан и посылал на битву миноносцы. Когда у меня наконец появилось собственное воздушное ружье, я превратился в снайпера, стреляющего по врагам. Я видел себя борцом за справедливость, военным героем, супер-мальчиком! Кит должен был спасти мир.

Сидя в четырех стенах, которые будут окружать его до конца жизни, спаситель мира вспоминал, что дом его детства был «тихим и мирным, когда отец отсутствовал, и становился пугающим, когда отец приходил».

По странному парадоксу, Кит считал себя любимчиком отца. «Мы с отцом проводили много времени вместе, играли в криббедж, катались на лошадях по холмам. Пока я следовал его правилам, он был лучшим отцом на свете – добрым, остроумным, забавным. Он позволял помогать ему во многих его делах, с ним я чувствовал себя особенным. Но он никогда не ослаблял своих требований, а они были жесткими. Если мы ехали в его пикапе, он поручал мне держать свое пиво или кока-колу и говорил: «Прольешь хоть одну чертову каплю, и ты мне не сын!» Я постоянно находился в напряжении.

Любимым инструментом наказания у почтенного патриарха был его широкий кожаный ремень. «Все мои дети получали этого ремня, – признавал Лес годы спустя. – Когда я был ребенком, меня лупили куда сильнее, чем я – их, но я не вырос серийным убийцей. Многим детям в наше время не помешает хорошая порка. Я был строг, но я был хорошим отцом. Я растил моих детей так, как растили меня».

Кит вспоминал, как прятался под кухонным столом, чтобы избежать наказания.

– Мне было четыре года. Отец кричал: «Не вздумай убегать от меня». Он швырнул меня на пол, вытащил из брюк ремень и сложил его пополам, а потом дернул за концы, и ремень издал страшный хлопок. Потом он стал бить меня по заду сложенным ремнем. Сказал, чтобы я не вздумал реветь, иначе он даст мне повод для слез по-настоящему[4]. Я закусил губу и молчал.

Кит вспоминал, как его побили ремнем за то, что он камнем убил любимую утку отца. Мать пыталась помешать этому, но в конце концов сдалась.

– Мама всегда была на нашей стороне, но она не могла запретить отцу напиваться. Иногда она шлепала меня по заду большой деревянной ложкой, но никогда всерьез. Обычно она говорила: «Подожди, вот отец вернется, тогда получишь». Наказывал нас только он.

Дюк, ближайший друг детства Кита, вошел в жизнь мальчика незадолго до его пятого дня рождения. Кит делил комнату с младшим братом, Брэдом, но шоколадный лабрадор всегда оказывался на кровати Кита – зарывался в одеяло и тихонько ворчал, когда кто-нибудь тревожил его сон.

Тема собаки – одна из немногих, которые заставляли Кита оживиться при последующих обсуждениях его детства.

– Я до сих пор сплю в позе эмбриона, как будто оставляю место для Дюка. Мы с ним замечательно проводили время. Он был настоящим бойцом. Гонял лососей по ручью, а когда возвращался домой, от него пахло кошачьим кормом. Бросался на машины, и его сбивали семь раз – он считал, что это его работа, а поскольку Дюк был Джесперсоном, ничто не могло его остановить. Когда злобные псы мистера Гамильтона забегали к нам во двор, Дюк их выгонял. Из одиннадцати собак Гамильтона он убил двоих и покалечил троих.

– Если я шел на поле, Дюк охранял меня от быков и коров. Он пас меня, как ягненка из стада. Однажды мы с отцом заплыли на лодке на середину озера. Вдруг отец оглянулся и воскликнул: «Что за черт?» Дюк плыл следом, пытаясь нагнать нас. Он проплыл чуть ли не километр и едва не утонул. Остаток лета он не выпускал меня из виду.

– Я бросал ему под стол куски со своей тарелки и давал облизать ее после еды. Пес стал моим постоянным спутником и дал первые представления о сексе. Он залезал на любую суку поменьше дога. Возможно, поэтому мне всегда нравилось делать это по-собачьи – это был первый секс, который я увидел.

В шесть застенчивый мальчик приторговывал угрями – наживкой на стерлядь. Со своим таким же немногословным приятелем Джо Смокером начал браконьерствовать, удя лососей из ручья и форелей из соседских запруд.

– Джо был наполовину индейцем, из бедной семьи со множеством детей, и единственное, что мог мне предложить, – свою дружбу. По мнению отца, наша дружба была пустой тратой времени, потому что не приносила никакой выгоды. Он предупреждал меня держаться подальше от Джо. Но мы дружили много лет.

Во время нереста приятели убивали лососей пиками и стрелами.

– Меня столько раз ловили на браконьерстве, что патрульным это надоело. Если они видели, что я рыбачу, то просто ехали к нашему дому и ждали. Они знали, что я постараюсь пронести лосося и форель домой под курткой. Однажды меня застали за ловлей у соседской запруды, и фермер пальнул мне в спину солью. Мама потом вытаскивала соль пинцетом. Слава богу, она не стала рассказывать отцу.

Как большинство других жителей зеленого городка Чилливак, Лес Джесперсон и сам не чурался браконьерства. Он научил сына ложиться лицом вниз на мостки и хватать лососей за хвост. Это было одно из самых теплых воспоминаний Кита:

– Мы делали это вместе. Браконьерство не считалось особенным правонарушением там, где мы жили. Плохо было попасться. Отец участвовал в городском управлении и не хотел позориться перед другими политиками.

Иногда Джесперсоны охотились по берегам ручья на ондатр.

– Я выдергивал одну из воды за хвост и бросал на берег. Отец или кто-нибудь из братьев забивал ее битой. Сусликов мы убивали сотнями – они считались вредителями на фермах. Отец снимал на камеру, как мы стояли, забрызганные кровью сусликов и всяких других грызунов. Это был наш вид отдыха. Когда мы вырастали и женились, отец показывал тот фильм нашим женам. Он шутил: «Посмотрите на моих прирожденных убийц! Как они разделываются со своими жертвами! Никто не захочет столкнуться с ними в темном переулке».

Для сомневающихся Лес пояснял:

– Фермеры сами просили убивать сурков. Мы оказывали им услугу.

Как многие другие отцы в сельской местности, альфа-самец семьи Джесперсон учил сыновей охоте. Когда они немного подрастали, он дарил им воздушные ружья, чтобы учились метко целиться. Всегда предупреждал не стрелять в людей, но у Кита имелось собственное мнение об этом правиле:

– Для меня оно означало, что нельзя стрелять людям в лицо. А в остальные части тела можно. Я представлял себя снайпером и стрелял в других детей. Стрельнул моему соседу в пенис, когда он отливал. Он весь облился мочой.

Лес делал сыновьям мощные рогатки из хирургической резинки, но велел не стрелять никому выше уровня локтя. Кит очень скоро понял, что лучше всего в цель попадает мраморная крошка, и как-то пальнул пониже спины упитанной соседке, которая наклонилась за ягодами малины.

– Меня поймали, и она потащила меня к отцу. Она хромала и рыдала, прямо-таки заходилась. Отец постарался сохранить серьезное лицо. Он сказал, что не может наказать меня, пока не оценит ущерб. Отсмеявшись собственной шутке, он легонько отшлепал меня у нее на глазах. В тот раз он использовал руку, а не ремень.

В ранние годы Кит проводил большую часть свободного времени с человеком на шестьдесят лет старше себя, дедом по материнской линии, Роем Беллами.

– Он был непохож на моего деда Джесперсона. Я мог с ним поговорить, и если я делал что-нибудь не то, он никогда не жаловался отцу. Самым резким словом дедушки Беллами было нет. Мы удили лосося с его двенадцатифутовой лодки, «Маленький Котто». Мы выходили на рассвете и возвращались в сумерках. Я до сих пор вижу, как он сидит у руля и попивает кофе из термоса, пока я держу на пальце леску, чтобы не пропустить поклевку. Мы были единственными в нашей семье, у кого хватало терпения на такой вид рыбалки.

– Дедушка всегда делал так, чтобы я вытаскивал самых больших рыб – серебристых лососей и чавычу весом почти двенадцать килограммов. Мы были лучшими друзьями и не нуждались ни в ком другом. Порой я гадаю, как бы все обернулось, проживи дедушка подольше. Он умер, когда мне было девять. Это были единственные похороны, на которых я плакал. Там играли «Я слышу симфонию». Я снова заплакал, когда вернулся домой и узнал, что дедушка оставил мне свою лодку и снасти. Бывало, я открывал тот ящик с наживками и совал внутрь нос, чтобы уловить его запах. Отец обменял Маленького Котто на другую лодку. Я продолжал рыбачить, но все уже изменилось.

Некоторое время у Кита были проблемы с хулиганом по имени Мартин.

– Родители Мартина брали его с собой, когда приезжали к нам в гости. Он всегда попадал в неприятности и сваливал вину на меня. Отец наказывал меня перед всеми. Однажды я решил, что с меня хватит. Я зажал Мартина в угол за гаражом и закричал: «Я тебя убью, сукин ты сын!» Когда отец оттащил меня, Мартин был без сознания. Я убил бы его, если бы меня не остановили, – совершенно точно. Ничего удивительного, что я получил ремня. В тот раз я правда был виноват.

Оглядываясь назад, Кит рассматривает тот случай как поворотный пункт в своем раннем развитии.

– Именно тогда я начал думать, что во мне живут два человека и один наблюдает за другим. Когда я бил Мартина, добрая часть меня стояла в сторонке и смотрела. Может, я до сих пор такой. Когда я решаю какую-то серьезную проблему, мне кажется, что я где-то снаружи, наблюдаю за самим собой. Я могу честно сказать, что тот человек, который избивал Мартина, не был мной настоящим. Я никогда не причинил бы зла другому ребенку, что бы тот ни натворил. Это было не в моем характере. Но в тот день я как будто отступил в сторону и позволил плохой своей части взять верх. Точно так же было с женщинами, которых я убивал. Мои убийства происходили как в замедленной съемке, и позднее я фантазировал о том, что мог бы сделать. Я думал: Если бы все это повторить, я сделал бы по-другому. Но, так или иначе, те девушки оказывались мертвы.

В семь лет Кит заболел одновременно импетиго и пневмонией, и его посадили на карантин в его комнате. Мать смазывала бальзамом его язвы, пока остальные дети старались держаться от него подальше. В конце долгого заточения Брэд, Брюс и Шерон построили ему домик на дереве. В избирательной памяти Кита это единственный случай проявления товарищества с их стороны за все детство. Домик оставался его излюбленным убежищем, пока он не наткнулся на небольшую заброшенную школу, где устроил свой форт на пыльном чердаке, который делил с крысами и летучими мышами.

Сколько Кит себя помнил, животные, большие и маленькие, казались ему более реальными, чем собственная семья. Он объяснял, что провел все детство в некоем подобии «мира Кита». Братья и одноклассники оттуда были полностью исключены.

– Ко мне всегда относились как к изгою, и таков был мой ответ.

День рождения они праздновали вместе со старшим братом Брюсом, и каждый год мать устраивала для них совместные вечеринки. Брюс был общительным, дружелюбным мальчуганом, и праздник всегда крутился вокруг него, а не Кита.

– Меня это задевало. Единственное, что было на этих вечеринках хорошего, – торт, который мама всегда пекла. Он был шоколадный с малиновой начинкой, политый шоколадом и украшенный зефирными кроликами. Сверху она делала гнездо из половинки кокоса и насыпала туда мармеладки. Мама заворачивала мелкие монетки в вощеную бумагу и прятала их в торт.

Погружаясь в эти шоколадные воспоминания, Кит не забывал отмечать, что монетки всегда находили другие дети – не он.

С первых дней в начальной школе, находившейся в полутора километрах от дома, мальчика дразнили за крупное телосложение. Он не отвечал обидчикам, потому что боялся, что его накажут сначала учителя, а потом отец. Он горбил спину и пытался копировать других детей.

– В первом классе я заполнял целые страницы воображаемыми «буквами» – просто каракулями, черточками и кружками. Я сам не понимал, что пишу, но думал, что учительница поймет. Я считал, что так делают все в школе. В конце первой недели она подняла вверх мою тетрадку и сказала: «Вот как не надо делать». Она опозорила меня перед всеми.

В первом классе Кит постоянно получал плохие оценки, и его собирались оставить на второй год.

– Я боялся приносить домой дневник. Меня лупили много месяцев, прежде чем выяснилось, что у меня близорукость. Я не видел, что написано на доске. Я пожаловался бы раньше, но мне казалось, что у всех детей есть эта проблема. Это была моя ошибка, а не учителей и не родителей. Когда в конце концов все выяснилось, мне купили очки, и мои оценки немного улучшились. Но я так и не догнал остальных.

Координация у мальчика тоже не успевала за стремительными темпами роста, и он ходил, пошатываясь и спотыкаясь. Так толком и не научился скакать на лошадях. Если отцовский конь Динамит переходил на рысь, Кит сразу с него падал.

На физкультуре в школе устроили эстафету, где нужно было пропрыгать или пробежать с подскоком до следующего участника. Когда очередь дошла до Кита, он запрыгал на месте.

Остальные дети стали смеяться, и он через стадион побежал домой.

– Я сказал себе: Ну и ладно. Они мне не нужны.

В начальной школе к нему так часто применяли телесные наказания, что впоследствии, когда у него не осталось других занятий, кроме как обдумывать свои былые прегрешения, он сочинил целое эссе насчет боли и наказаний. Написанное в его обычном мелодраматическом стиле, оно сопровождалось тщательно прорисованными графиками и диаграммами и называлось «Ремень в школе Ансуорта»:

Приближаясь к подростковому возрасту, Кит продолжал выводить из себя учителей и смешить одноклассников, но постепенно учился жить со своими особенностями. Его немногочисленные дружбы были недолгими. «Ты привыкаешь думать, что в тебе есть нечто, отталкивающее других. Со временем это начинает казаться нормальным. Братья никогда не были мне друзьями. Сестры были милые, но они же девочки! Я научился обходиться без друзей».

Кит находил приятелей в животном мире: своего пса Дюка, отцовских лошадей, кроликов, диких птиц. Он пытался вылечить вороне сломанное крыло, приделав к нему шину из палочки от леденца. Раненую птицу он устроил в гнезде, которое соорудил из мягких тряпочек. «После школы мой старший брат Брюс отнес Блэки к соседу. Они посадили ее в деревянный ящик и кидались в нее ножами, пока она не умерла».

Разъяренный Кит ворвался в комнату Брюса на втором этаже.

«Я выбросил в окно все его пластмассовые модели самолетов – маленькие самолетики, которые он старательно склеивал, с закрылками, работающими рулями, колесами. Я кричал: “Летите, ублюдки, летите!” Падайте, падайте, падайте. Мама довершила работу, проехав по ним на машине, когда вернулась домой. Меня наказали за то, что я уничтожил модели, а Брюсу ничего не было за то, что он убил мою ворону. Отец просто сказал: “Забудь о ней, сынок. Это всего лишь тупая птица”».

В воспоминаниях Кита отец терпел большинство тупых животных, но ненавидел кошек. «Он заталкивал их в мешок и топил. К собакам он относился лучше. Но мог выстрелить в бродячего пса, и тот с визгом убегал. Местные выбрасывали кошек и собак, которые им были не нужны, в конце нашей дороги. Они у нас не переводились».

Иногда Кит помогал отцу бороться с нашествиями бродячих котов.

«Вслед за отцом я научился считать, что они – заноза в заднице. Они залезали в наши мусорные баки, орали ночи напролет и не давали нам спать. Мы следили за тем, чтобы сразу убивать котят. Шерон и Джилл этого не одобряли, но они же были девчонками. Шерон говорила: “Это отвратительно, Кит!” Мои сестры видели пятна крови в сарае и начинали реветь».

Мальчик помогал очищать семейный участок от ужей.

«Наша земля кишела ужами – их там были сотни. Отец научил меня перерубать их пополам топором. Мне нравилось смотреть, как они извиваются под лезвием, и иногда я пытал их садовыми инструментами. Это было одно из моих развлечений».

Первые сексуальные поползновения Кит предпринял в пятилетнем возрасте: он поцеловал четырехлетнюю девочку на заднем сиденье материнской машины. В дальнейшем на сеновале они наслаждались более интимными контактами. «Мы занимались сексом год или два – не в том смысле, как его понимают взрослые, а детским сексом: целовались, трогали друг друга, показывали, что у нас есть. В основном мы целовались. Целовались до тех пор, пока не устанем».

В школе Ансуорта Кит познакомился с рыжеволосой красавицей, к которой впервые ощутил романтическое влечение. «Но я знал только поцелуи, а романтики не знал. Мы учились вместе с первого по шестой класс, и я до сих пор ее вспоминаю. Она – часть моих фантазий. Когда я вырос и жил в Штатах, то возвращался в Чилливак повидаться с ее братом, но на самом деле – с ней. У нее началось какое-то редкое заболевание, и в последний раз, когда я ее видел, она лежала в больнице. Я слышал, что она умерла».

Ранний интерес Кита к сексу пробудил в нем любопытство насчет того, что происходит между его родителями. «Помню, я как-то осознал, что нас, детей, бьют ремнем всегда в спальне. Там же я позднее убивал своих жертв – в спальном отделении, за задернутыми занавесками. Возможно, у меня в мозгу с детства осталась эта связь».

Поздно ночью мальчик мог сидеть на лестнице возле родительской спальни и прислушиваться к звукам, доносившимся из-за двери. «Днем я слышал, как отец говорил: “Глэдис, почему ты не хочешь выглядеть сексуальной для меня? Поди в магазин, купи себе что-нибудь сексуальное”. Сексуальное? Хотел бы я знать, что это означает. Слово было с подтекстом. Родители ожидали, что мы узнаем о сексе, наблюдая за животными, но я довольно скоро понял, что это – лишь малая часть истории. Я хотел спросить маму, но никак не мог набраться смелости».

Кит с приятелями из школы играли на соседской молочной ферме, когда один из работников решил устроить им урок сексуального воспитания. «Он разделся и заставил нас сделать то же самое. Он сказал, что секс – это когда мы соприкасаемся пиписьками, и начал играть со своей, пока она не стала большой и твердой. Потом он велел нам потрогать его. Он пристроился к другому мальчику, а я схватил свои вещи и убежал. Он крикнул мне вслед никому не рассказывать. Я подумал: Можешь не волноваться! Я точно не расскажу.

Позднее я спросил того мальчика, как ему понравилось. Он сказал, что было больно, а когда он рассказал своему отцу, что произошло, тот велел ему держать язык за зубами. Работник с фермы сделал это с ним по-собачьи, а когда все закончилось, заставил облизать его член. Мне стало противно, и я не хотел слушать дальше. Больше мы того работника не видели. Я потом долго размышлял, почему он стал таким».

Еще большая путаница в отношении секса возникла у Кита в голове после туристической вылазки с отцом и его друзьями. Старший мальчик научил его одной песенке, и Кит спел ее приятелю отца по дороге на стоянку. «Он так хохотал, что чуть не съехал в кювет. Когда в тот вечер мы сидели у костра и все пили, он сказал моему отцу, что Кит знает забавную песенку. Отец велел мне ее спеть. Я сказал: «Пап, там есть плохие слова». Отец ответил: «Пой, пой». Я сказал: «Ты обещаешь меня не наказывать?»

Лес пообещал, и Кит спел длинную вульгарную песенку, начинавшуюся словами:

И заканчивалась:

Кит боялся сурового наказания, но отец сдержал свое слово. «После этого он превратил меня в свою обезьянку на веревочке. Выставлял меня перед кем-нибудь и требовал спеть ту песню. У нас дома нельзя было даже произнести вслух сиська или секс. Но перед компанией мне позволялось запросто говорить “трахать в жопу”. Я совсем не понимал этих взрослых».

Всю жизнь Кит вспоминает один инцидент, случившийся, когда ему было девять и они еще жили в Чилливаке:

Одно из местных знакомств Кита во многом повторяло его отношения с отцом. Соседский мальчишка был примерно того же возраста и учился с ним в одном классе, так что вроде бы им следовало подружиться. Но что-то в Ките провоцировало того мальчика. «Я был для него вроде боксерской груши. Когда мы пошли купаться на озеро Культус, он попытался меня утопить. Он держал мою голову под водой, отпускал, чтобы я сделал вдох, а потом топил снова. После пяти или десяти минут у меня в глазах почернело. Полицейский, который спрыгнул в воду и вытащил меня, спас мою жизнь».

Кит понимал, что рано или поздно ему предстоит дать обидчику отпор. «В общественном бассейне я держал его под водой до тех пор, пока не подоспел спасатель. Я всерьез собирался его утопить. Наверное, можно сказать, что это была вторая в моем детстве попытка убийства. Первым был тот ублюдок Мартин. Я как будто знал только один способ борьбы – на выживание».

После того как Кит ответил обидчику, баланс в его отношениях с соседскими детьми немного изменился и небольшая компания мальчишек приняла его к себе и стала учить приемам пыток животных. «Они взрывали воробьев петардами. Я до сих пор слышу тот звук и чувствую запах. Бах! Облачко перьев оседает на землю. У зарянок и соек взрыв просто отрывал лапки. Они прибивали ворон гвоздями к доске и швыряли в них ножи. Так они убили Блэки».

Мальчики заталкивали «алка-зельцер» в клювы чайкам, пока у тех не лопался желудок, прибивали кошек и маленьких собак к доске и протыкали их гвоздями и иголками. «Нашим любимым развлечением было связать хвосты паре кошек проволокой и подвесить их на веревке. Они царапали друг друга, пока одна не подыхала. Потом победитель выл и стонал, пока сам не умирал от ран, а мы сидели и смотрели».

Отправляясь к своим приятелям развлекаться пытками, Кит всегда оставлял своего пса Дюка дома, чтобы те не добрались до него. «Мы брали петарды и втыкали их кошке в пасть или в зад. Делали так, пока она не умирала. Зимой мы заманивали птиц в ловушки, которые делали из ящиков. Мы заливали им в клювы отбеливатель и смотрели, как они корчатся и умирают. Так мы забавлялись. Очень скоро это стало казаться нормальным».

Со временем к пыткам животных у Кита добавилось увлечение поджогами. Ему всегда нравилось сидеть у костра и смотреть, как тот догорает до последней искры. «Я первым вызывался бросить в огонь пустой флакон из-под аэрозоля, чтобы он взорвался. Однажды я бросил туда наполовину полный баллончик лака для волос, притворившись, что случайно ошибся. В воздух взлетел шар огня, похожий на маленький ядерный взрыв. Бутановые зажигалки тоже взрывались.

Смотреть на огонь, когда мы были в походе, мне очень нравилось. Я сидел еще несколько часов после того, как все расходились спать. Иногда я находил жуков и бросал их в огонь: слушал, как они трещат, когда у них лопается панцирь. Или я бросал в костер бревно, полное насекомых, и смотрел, как они пытаются убегать. Когда мне было десять, мы с Джо Смокером раздобыли римские свечи и стреляли ими друг в друга. Одна из старых машин, принадлежащих его деду, загорелась, и мы десять минут пытались ее потушить. Никто не узнал, что это мы сделали».

Приятелям повезло меньше, когда они случайно подожгли пустой дом, принадлежавший соседу по имени Вебстер. «Мы развели огонь в очаге, и искра попала в стопку старых газет. Мы бросили все и сбежали. Полчаса спустя мы услышали сирену пожарной машины. Старый дом сгорел дотла. Кто-то видел, как я убегал оттуда, и донес на меня, так что пришлось признаться.

Я понимал, что с отцом на этот счет лучше не спорить. В его глазах отрицание вины было ничуть не лучше самой вины. Меня наказали и велели отдать соседу все мои сбережения – около пятидесяти баксов. Позднее тот сосед сказал отцу, что получил страховку – хорошо, что мы сожгли ту развалюху. Но вернуть мне деньги он даже не подумал».

В своих бесконечных рассказах о детских прегрешениях и разочарованиях Кит заявляет, что его вынудили признать себя виноватым в травле младшего мальчика, хотя на самом деле того донимал брат Кита Брэд. Как во всех своих воспоминаниях, Кит выставляет своего отца злодеем. «Брэд прибежал домой в панике и спросил меня, не звонил ли кто из взрослых. Он сказал, что ввязался в драку с мальчишкой и что родители того обещали позвонить отцу. Когда ближе к вечеру зазвонил телефон, я взял трубку. Мужчина обвинил меня в том, что я избиваю его сына. Потом он спросил мое имя, и я сказал. Он пообещал, что еще позвонит моему отцу.

Когда он позвонил, отец сам ответил. Он сразу сурово уставился на меня. Как обычно, отец был пьян. Едва опустив трубку, он ударил меня кулаком[7]. Он сказал, что сейчас покажет мне, каково это – когда тебя травят. Я сказал, что это не я, а он обозвал меня лжецом. Когда отец закончил, Брэд решился признать свою вину. Отец избил и его тоже. Я ждал от него извинений, но отец, как обычно, сказал мне считать это уроком».

Кит вспоминал, как в одиннадцать лет отец начал привлекать его к работе. «У отца была собственная рабочая этика. Он говорил, что если мы будем трудиться не покладая рук, то вырастем большими, сильными и успешными. А если не будем работать, так и останемся никчемными. Я просто хотел еще пару лет побыть ребенком. Мама считала, что надо записать меня и братьев в воскресную школу, но отец сказал, что Библия для слабаков, а мы определимся с религией сами, когда станем старше. «А сейчас, – говорил он, – вы по воскресеньям будете работать. И платить за стол и кров». Он сказал, что его отец брал с него и братьев плату за стол и кров и так они научились ценить деньги.

Он заставлял нас чистить болты и гайки, которые замачивал в бочках с машинным маслом, – это была его часть контракта по перестройке моста над Фрейзер-ривер. Мы терли их проволочными щетками, пока они не начинали блестеть. Острые мелкие осколки застревали у нас под ногтями – было чертовски больно.

Когда мы закончили с болтами и гайками, он велел нам собирать сено в стога. Если у него не было для нас работы, он придумывал ее. Труд был его церковью, а он в ней – священником. Он выгнал мою сестру Шерон из дома, когда ей исполнилось шестнадцать лет, и сказал не возвращаться, пока она не устроится на работу».

Помимо работы на отца, одиннадцатилетний Кит начал развозить по утрам газеты. «Провинс» выходила ежедневно, и мальчик гордился тем, что доставляет газету в условиях сурового канадского климата. В самые плохие дни мать подвозила его на своем «Форде Фалькон».

Взрослые на его одиннадцатикилометровом маршруте полюбили славного кудрявого паренька, и впервые в жизни он ощутил к ним приязнь. В день оплаты некоторые клиенты оставляли на своем крыльце ровную сумму, а кто-то – купюры побольше, рассчитывая, что он положит сдачу. Он был удивлен таким проявлением доверия от незнакомцев. «Мне нравились все, кому я развозил газеты. Нравились даже их собаки, которые лаяли на меня, пока не привыкли. Я работал на совесть и получал хорошие чаевые. Некоторые мои клиенты ждали меня с чашкой горячего шоколада. Я начал думать, что люди бывают хорошими, добрыми – по крайней мере, некоторые».

В пятом классе Кит подружился с соседским мальчиком по имени Рег Рутли. Они быстро сблизились: встречались после школы, удили форель и лосося, охотились на кроликов и белок, бродили по лесу, заигрывали с девочками и наслаждались обществом друг друга. И тут семейство Джесперсон объявило, что покидает страну.

Спустя месяц после того, как я узнал, что двоих невинных людей посадили в тюрьму за мое убийство, мы с моей девушкой Пегги ехали на восток в Иллинойс с грузом древесины. В Айове мы попали в снежную бурю, и на крыше трейлера остался снег. На пункте весового контроля на Рок-Айленде мне зажгли красный свет и велели съехать на парковку. Служащая сказала, что я должен заплатить восемьдесят четыре доллара штрафа за перевес и счистить снег. В противном случае мы не сможем ехать дальше.

Я сказал:

– Ничего я не буду платить. Это ваш снег, из Айовы.

А сам подумал: Черт побери, каждый раз, когда я попадаю в неприятности, причина в женщинах.

Она сказала подождать, а сама зашла в свой домик что-то проверить. Она ввела мои данные в компьютер и увидела там ордер на арест из округа Шаста, Калифорния. Она арестовала меня по обвинению в изнасиловании.

Пегги стала кричать, что это ошибка. Я взглядом велел ей заткнуться. Она сердилась в первую очередь потому, что знала – теперь ей придется самой доставлять груз и уговаривать кого-то заняться разгрузкой.

Служащая велела мне счистить снег, чтобы Пегги смогла ехать дальше. Мы с ней на несколько минут заперлись в кабине, и я сказал, что могу отсутствовать довольно долго. В своей паранойе я сделал ошибку и рассказал ей, что пока она каталась с другим парнем в Теннесси, я убил девушку в Портленде, и меня могут задержать еще и за это. Я не сказал ей, кого именно убил. Я объяснил, что решился на это, чтобы потренироваться и все-таки убить ее бывшего мужа, как она просила.

Сначала она мне не поверила, но когда правда наконец дошла до нее, она вскинулась, стала меня обзывать, а потом разрыдалась, как ребенок. Я не знал, что сказать, чтобы ее успокоить. Прежде чем меня увезли в машине шерифа, я отдал Пег все мои деньги. Она все еще всхлипывала, когда отъезжала с нашим грузом древесины.

В два часа ночи меня доставили в окружную тюрьму. Восемь часов спустя мне подтвердили обвинение в сексуальном нападении первой степени и сообщили, что экстрадируют в Калифорнию.

Я заявил судье, что не буду опротестовывать ордер. Я сказал:

– Я невиновен, ваша честь, и хочу вернуться и доказать это. Но я прошу вас отменить штраф в восемьдесят четыре доллара. Его мне выписали ни за что.

Я очень не любил, когда меня шлепают по заднице, – слишком часто испытывал это ребенком. Судья отменил штраф.

Меня посадили в изолятор с еще шестнадцатью парнями. Это был мой первый реальный опыт с уголовниками. Я хотел переключить канал на телевизоре, и здоровенный черный громила сказал:

– Сначала попробуй одолей меня в армрестлинге.

Я сразу его уложил. Он сказал:

– Я был не готов.

– А теперь готов?

Я уложил его снова. Он сказал:

– У меня рука соскользнула.

Я сказал:

– Соскользнула, да? Давай тогда еще раз.

Он у меня чуть не перелетел через стол. Я встал и сказал:

– Это мой телик, засранец.

Теперь я был там главным.

После нескольких суток в изоляторе на Рок-Айленде детективы сказали мне, что ордер из Калифорнии слишком незначительный – оказывается, обвинение сменили с изнасилования на приставания. Это не оправдывало стоимость экстрадиции. Он сказал, что в следующий раз, когда я буду в Калифорнии, мне надо заехать в суд в Айреке и обвинение снимут. Ничего особенного. Я и так знал, что главная минетчица округа Шаста не станет свидетельствовать против меня и рассказывать про ночь, которую провела со мной и своим ребенком, – уж точно не из-за обвинения в сексуальных приставаниях.

Меня выпустили из изолятора, и я отправился на стоянку грузовиков на шоссе I-80, чтобы позвонить в свой офис в Спокане. Оттуда мне прислали двести долларов, чтобы я мог на автобусе вернуться домой. Сидя в автобусе, я размышлял: Мертвые не лгут, и в следующий раз, если женщина станет сопротивляться, как Джин, она, мать ее, точно сдохнет. Больше я подобного дерьма не допущу.

Долгая поездка на автобусе дала мне время подумать, и я надумал кое-что. Возможно, это была простая удача, но я убил девушку в Портленде, и двое невинных людей сели за это в тюрьму. Я напал на женщину в Калифорнии, и полицейские отпустили меня. Меня арестовали на Рок-Айленде, но я снова смог выпутаться.

Я радовался, что всех перехитрил, но в то же время меня немного злило, что никто ничего не знает. У меня были смешанные чувства: недовольства и тайной власти, превосходства. Наконец-то я стал как мой отец – умнее всех остальных. Я совершил убийство и остался безнаказанным.

Я не мог удержаться, чтобы снова не попытать удачу. Сидя на толчке на остановке автобуса в Ливингстоне, штат Монтана, я вытащил из кармана ручку. Кто вообще читает все эти надписи в туалетах? Я написал: «Я убил Танью Беннет 21 января 1990 года в Портленде, Орегон. Я забил ее до смерти, изнасиловал ее, и мне понравилось. Да, я больной, но мне это нравится. Других сажают, а меня – нет».

Тут отразились все мои чувства – гнев, гордость, превосходство. Почему бы не подразнить немного копов? Я был в таком хорошем настроении, что подписал свое граффити одним из этих дурацких смайликов. Я был счастлив от того, что снова оказался на свободе.

Но за тем граффити ничего не последовало – никаких сообщений в прессе, по телику или по радио. Я ждал два месяца, прежде чем в следующем рейсе написать в туалете в Уматилле, Орегон: «Убил Танью Беннетт в Портленде. За убийство посадили других, мне можно убивать снова. (Доказательство – отрезанные пуговицы с джинсов.)». Посмотрим, проигнорируют ли меня опять.

Так и вышло. Почему эти тупые полицейские не могли сообразить, что засадили не тех?

Мой босс в компании грузоперевозок в Спокане уволил меня, когда узнал про арест в Шасте, и Пегги тоже уволилась в знак протеста. В феврале 1991-го я поехал на Аляску работать на судне, где перерабатывали рыбу, «Оушен Прайд», в Датч-Харбор. Я поработал там месяц и поставил новый рекорд – сто тридцать шесть ящиков в час, когда старый был всего сорок. Но работа оказалась скучновата на мой вкус. Океан не подходил для мальчишки, привыкшего рыбачить на реках и ручьях.

Я полетел обратно в Портленд, к Пегги. Брался за временные подработки, а потом устроился в компанию грузоперевозок в Якиме, Вашингтон. Пег с детьми остались дома в Портленде, а я жил в грузовике, чтобы подкопить денег и снять дом с ней вместе.

Я продолжал фантазировать про Танью и про то, что надо было оставить ее в живых и использовать как сексуальную рабыню. Я старался отвлекаться, поддерживать хорошую физическую форму и быть здоровым. В холодильном ящике в моей кабине всегда был запас диетического напитка «Слим Фаст». В дальних поездках я мог неделю существовать на стодолларовом запасе «Слим Фаста». Я старался избегать сытной еды, от которой хотелось спать. Я мог разбавить порцию «Слим Фаста» квартой грейпфрутового сока, проглотить пригоршню таблеток «Ноу-Доуз»[8] и ехать три-четыре дня без сна. Мне неоднократно случалось проехать от одного побережья до другого, останавливаясь только для заправок.

Я не думал, что моя диета может мне навредить, но начал замечать, что периодически испытываю что-то вроде зуда. Бывало, я съезжал на обочину, вылезал из кабины и бегал туда-сюда, пока не успокоятся нервы. Как-то ночью я припарковался на шоссе 97 возле Лава-Бьютт к югу от Бенда, Орегон. Там был серпантин, который вел к сторожевой башне. Обычно в башне никого не было. Я добежал до верха несколько раз и один раз поговорил с дежурной, сидевшей в башне. Я узнал, что у нее есть переносной телевизор и радио. Просто ради развлечения я решил их украсть.

Я достал из ящика с инструментами монтировку и снова побежал наверх. Когда я уже почти добрался до башни, то увидел внизу машину. Тут мне пришло в голову, что башня не просто охраняется – дежурная-то женщина! Я начал думать об изнасиловании.

Я чувствовал себя уверенным и сильным. Я был весь потный, разгоряченный. Я фантазировал о том, как проскальзываю женщине между ног, без всяких прелюдий, и проникаю внутрь, хочет она или нет. Моя бывшая жена Роуз всегда говорила, что ненавидит секс, потому что я принуждаю ее к нему. Сейчас у меня был шанс принудить к сексу незнакомку. Это случится сегодня, сестричка, прямо сейчас! И никаких разговоров! Мысли о сексе по принуждению возбудили меня еще больше.

Но, подбираясь к башне, я начал сомневаться. Я понял, что могу сильно подставиться. Стоит ли ночной визит в сторожевую башню риска снова оказаться в той же ситуации, что и в Шасте? Пострадать за не такое уж и большое удовольствие? Пожалуй, нет. Я решил просто добежать до конца тропы, чтобы избавиться от фантазий.

Оказавшись на смотровой площадке, я поглядел вниз на Бенд. Собрался отлить, но тут увидел внизу какое-то движение. Машина подъехала к моему грузовику.

Это наверняка был полицейский, поэтому я выкинул монтировку и побежал вниз. Там я стал как сумасшедший носиться туда-сюда, чтобы сбросить напряжение. Когда я закончил, полицейский уже уехал.

Когда я вернулся в офис своей компании, босс спросил меня, с какой стати я лазал на Лава-Бьютт среди ночи. Я ответил, что просто совершал пробежку – я всегда так делаю. Он ответил, что шериф Бенда звонил и велел мне держаться подальше от Лава-Бьютт. Босс сказал мне больше не приближаться к тому серпантину или он меня уволит.

Две недели спустя я все-таки поднялся на Лава-Бьютт и поговорил с дежурной при свете дня. Я сказал, что прошу прощения, если напугал ее. Дежурная призналась, что это она на меня донесла. Я сказал, что теперь буду бегать здесь только днем. Она ответила, что скажет своим сменщицам, что я завсегдатай. Мне показалось, я ей понравился. На этом закончилась еще одна моя неудачная попытка.

В результате того инцидента я принял решение: если уж принуждать кого-то к сексу, то лучше проституток. Они вряд ли побегут в полицию. В конце концов, они этого заслуживают. Большинство из них еще и наркоманки. Я попробовал с двумя или тремя – не бил их, но издевался, занимался жестким сексом, в общем, заставлял отработать свои деньги.

Однажды я выполнял рейс для компании «Смит-Фуд» из Феникса и ночью подсадил к себе проститутку с хорошими сиськами и торчащими сосками. Когда она залезла ко мне в спальное отделение, я навалился на нее и сказал помалкивать, если она хочет остаться в живых. Она запаниковала и согласилась на все, так что я часа полтора делал с ней что хотел, а потом сказал убираться на все четыре стороны.

– Как насчет моих денег? – закричала она, когда вылезла из кабины.

Я сказал:

– Мне не понравилось тебя трахать. Так что проваливай отсюда.

Она запрыгнула на подножку и брызнула мне в лицо перечным спреем. Мои легкие вспыхнули огнем, я закашлялся, меня чуть не вырвало. Единственное, что спасло мне глаза, – мои очки.

Я поехал вперед, высунув голову в окно, чтобы эта дрянь выветрилась. Теперь я был не только убийцей, но и насильником. Что дальше? Я был возбужден и немного напуган. Вместо перечного спрея у нее мог оказаться пистолет.

Я решил проверять, что проститутки проносят ко мне в кабину. После Таньи прошло полтора года, но мысли о том, чтобы взять женщину силой, преследовали меня постоянно. Да поможет Господь той несчастной, которая в следующий раз попытается доставить мне неприятности.

Шел 1992 год; моя бывшая жена с детьми продолжали жить в Спокане, моя девушка Пегги была в доме своей матери в Портленде, а я кочевал в своем грузовике, № 22 компании A&G. Это был «Петербилт-379» 1989 года, с шестиметровой колесной базой, низкопрофильными шинами и пятнадцатискоростной трансмиссией. Мотор на четыреста лошадей «Катерпиллер ATAC» тащил груженую шестнадцатиметровую фуру как игрушечный вагончик – без малейшего усилия. Мой грузовик приковывал все взгляды – фиолетово-синий, сверкающий, с двойной хромированной решеткой, отполированными алюминиевыми дисками и дополнительным хромированным обвесом, на который расщедрилась компания. Под лобовым стеклом я повесил новогоднюю гирлянду, а на крышу установил обтекатель, снижавший сопротивление воздуха. Я обожал этот грузовик. Старался мыть и его, и себя через день, если не каждый день. Такая машина стоила дополнительных расходов.

Нелегко было постоянно находиться в дороге, вдалеке от Пег и моих детей, но я старался извлекать из этого выгоду. У меня было просторное спальное отделение с двумя встроенными шкафчиками и большим матрасом – на двадцать сантиметров длинней моего роста. По ночам я лежал в постели, читал или слушал, как другие фуры въезжают на стоянку и устраиваются на ночлег: водители переговариваются, ходят туда-сюда, заигрывают с проститутками. В моем спальном отделении я чувствовал себя королем дорог.

У меня была стандартная рация «Юниден» с сорока каналами, но я практически не выходил в эфир. Избегал обычных перекличек вроде «кто тут поблизости», когда водители обмениваются шутками или предупреждают остальных, где притаился патруль. Вместо этого я просто слушал. Моя рация передавала сигналы за сорок миль. Я ловил все сплетни и слухи.

У дальнобойщиков никогда нет недостатка в сексе, но я все еще немного волновался насчет того, чтобы остаться наедине с женщиной после случая с перечным спреем. Но тут мне представился новый шанс попасть в старые неприятности, и глупо было бы сказать «нет».

Был жаркий летний день 1992 года, и я припарковался на пункте проверки тормозов на шоссе I-15, прежде чем спуститься с холма в Сан-Бернардино, Калифорния. На мне был комбинезон, и я лежал под грузовиком, регулируя тормоза на случай, если их подвергнут инспекции.

Я уже заканчивал, когда услышал женский голос:

– Эй, ты меня не подбросишь?

Я выглянул из-за колеса – рядом стояла девушка в обтягивающих вареных джинсах, широком белом топе, с большими сиськами. Не красавица, но довольно симпатичная. Ветер дул в мою сторону, и от нее приятно пахло. Она спросила еще раз, и я ответил:

– Конечно. Куда ты едешь?

Она сказала:

– Ну, в Эл-Эй. Или… да куда угодно.

Я сказал:

– Кто ты такая и откуда тут взялась?

Она хихикнула и ответила:

– Я просто свободная женщина. Люблю прокатиться – то с одним, то с другим.

Я увидел припаркованный поблизости грузовик продуктовой фирмы «Альбертсон». Им не разрешалось подсаживать попутчиков. Вот почему водитель высадил ее перед весовым контролем.

Я сказал:

– Погоди минутку.

Я вылез из-под машины и спросил, куда ей надо на самом деле. Я вступал в такие беседы сотни раз.

Она ответила:

– В Феникс.

– У тебя там кто-то есть?

– Нет. Просто кажется, это неплохое местечко.

Я стащил с себя грязный комбинезон. Был разгар дня, и солнце пекло, как горелка сварщика в этой чертовой пустыне. Она помахала шоферу «Альбертсона» на прощание и забралась ко мне в кабину. Я подумал: Боже, это та самая.

Она сказала, что ее зовут Клаудиа. Она выглядела опрятной, но при ней не было никакого багажа – плохой знак. Это означало, что она может быть бездомной, бродягой, живущей за счет дальнобойщиков. Или наркоманкой в поисках дозы.

Она откинулась на спинку сиденья и закурила, а я пошел в кафе купить нам на дорогу холодного чая. Мы поехали на восток, к пункту контроля веса в Бэннинге, а оттуда в «Бернс Бразерс» в Коучелле. После ланча мы прошлись по магазину, и мне показалось, она рассчитывает, что я куплю ей одежду. Я пообещал, что мы приоденем ее в торговом центре в Фениксе, и мы вернулись в мой грузовик, где залезли в спальное отделение с кондиционером.

Я поцеловал ее, но она не ответила на поцелуй. Она сказала:

– Если хочешь секса, спроси, и я назову тебе цену.

Я ответил:

– Я не плачу за секс.

Я попытался поцеловать ее еще раз, но она крепко сжала губы. Я начал стаскивать с нее одежду. Когда она оказалась голой, я тоже разделся и залез на нее. Я силой раздвинул ей ноги и вошел в нее. Это было так приятно, что я быстро кончил.

Мне не хотелось останавливаться на этом, и я подождал, пока у меня снова встанет. Я думал: Эта сучка моя. Я могу сделать с ней что пожелаю.

Мы еще занимались сексом, и она делала вид, что ей нравится. Я знал, о чем она думает. Если она убедит меня, что мы с ней друзья, я не причиню ей вреда. Я поддерживал ее игру.

Мы притормозили на следующей остановке, поели и приняли душ. Я не понимал, почему она просто не уйдет, но когда я купил ей сигареты, стало ясно, что ей нужно. Она попросила у меня «чуток дури», а когда я сказал, что не имею дела с наркотиками, сильно разволновалась. Она схватила микрофон моей рации и спросила весь чертов эфир, нет ли у кого дури.

Я вырвал микрофон у нее из рук и сказал, что в моем грузовике никакой дури не будет и пусть она держится подальше от моей рации. Я прикрикнул на нее:

– Ну-ка успокойся! С голоду со мной ты точно не умрешь. Я о тебе позабочусь, но – никакой наркоты. Даже думать забудь.

Она сказала:

– Тогда как насчет денег на расходы?

Она взяла у меня двадцатидолларовую купюру и закричала:

– Это все?

Она стала говорить, что занималась со мной сексом, а это стоит гораздо больше двадцати долларов. Я напомнил ей, что не плачу за секс.

Она сказала:

– Я видела деньги у тебя в кошельке. Давай их мне, или я натравлю на тебя копов.

Я спросил:

– За что?

Она ответила:

– Давай деньги, и я уйду. Никаких вопросов. Или я нажалуюсь вон тому охраннику, что ты меня изнасиловал.

У меня чуть ноги не подкосились. Я спросил:

– Ты что, сумасшедшая?

Она сказала:

– Так что ты выбираешь? Деньги или тюрьма?

Я протянул руку и запер дверцу. Я сказал:

– Ни то ни другое, сука.

Я вытащил из-под подушки моток скотча и связал ей руки спереди. Потом связал еще и щиколотки.

Я выглянул на парковку и увидел, что там пусто. Я сжал ее шею рукой, как сделал с Таньей, и она вырубилась. Все произошло очень быстро.

Я еще решал, что с ней делать, когда она опять открыла рот и сказала:

– Что за дерьмо! Ты не можешь меня убить!

Я примотал ее руки к поручню, чтобы она не свалилась с кровати. А сам оделся и сказал ей заткнуться. Теперь, собираясь совершить второе убийство, я понимал, что однажды встречусь с дьяволом и, если собираюсь произвести на него впечатление, должен справиться с убийством получше. Морально мне тоже было легче, потому что Бог тут был ни при чем. Не было ни добра, ни зла. Остались только я и дьявол, делавший свою работу. Теперь я мог сосредоточиться на убийстве.

Я снова трахал ее в спальном отделении, когда услышал, как две машины подъехали и притормозили в тени моей фуры. Копы! Один был из К-9, и при нем была собака. Они использовали мою тень, чтобы не оставлять пса на солнце, пока сами пошли обедать.

Я решил, что легко отделался, и вырулил обратно на I-10. Когда мы добрались до Индио, она сумела освободиться от скотча и пыталась одеться. Я отдернул занавеску – она была готова вырваться и бежать. Ждала только, когда я остановлюсь.

Я подвел моего фиолетового «Пита» к большой площадке, засыпанной гравием, и поставил на стояночный тормоз. Стащил ее вниз, снова замотал скотчем – на этот раз крепко. Она все время повторяла: «Я устала от этого дерьма, я устала от этого дерьма». А кто не устал?

На следующей остановке я трахал ее, пока не выбился из сил. Это было великолепно – полное удовлетворение! Я тут хозяин, сука! Ты полностью моя!

Я начал забавляться с ней, как с игрушкой. Придушил ее, подождал, пока она очнется, придушил снова и снова дал прийти в себя. Именно так мне следовало тогда позабавиться с Таньей.

Каждый раз, приходя в себя, она сыпала угрозами.

– Ты ублюдок, я заявлю на тебя. Сдам тебя копам, ты, сукин сын.

Для полумертвой она была на удивление красноречива.

После того как я придушил ее в третий раз, пришлось ждать минут десять или пятнадцать, пока она очнется. Я сказал:

– Сделай глубокий вдох. Досчитай до десяти. Теперь задержи дыхание.

Я снова ее придушил.

Когда она очнулась, я сказал досчитать до девяти и опять сдавил ей шею. Я играл с ней, как кошка с мышью. Говорил ей сосчитать до восьми, потом до семи, шести, пяти. Я сводил ее с ума. Хотел, чтобы она думала, что после следующего раза уже не очнется. Наконец она все поняла.

Адреналин бушевал у меня в крови, когда я в последний раз выдавливал воздух из ее легких. В моих руках была сверхъестественная сила, и хотя я был полностью удовлетворен, у меня опять встал.

Теперь надо было избавиться от тела. Но где? Я прошел в ресторанчик на стоянке грузовиков и немного расслабился за стаканчиком ледяного чая. Я сам удивлялся тому, насколько был спокоен. Я думал, меня будет мучить совесть, но мне просто хотелось повторить все еще раз.

Я поехал на восток, искать, где выбросить труп. Приближался вечер, но все еще было жарко. Я решил свернуть на теневую сторону гор Сан-Бернардино и подождать до темноты. Возле выхода из военного музея Патона я увидел место, показавшееся мне подходящим, и припарковался на обочине. Зашел в глубокий овраг, начинавшийся поблизости, а потом решил подремать, прежде чем вытаскивать тело. Положив одеяло между собой и Клаудией, я заснул и так провел остаток дня.

Около семи часов вечера я услышал переговоры других дальнобойщиков по рации: какой-то мишка Смоки («медведями Смоки» в США называют сотрудников службы охраны лесов) припарковался рядом с фиолетовым грузовиком к востоку от города. Я подумал: Фиолетовый грузовик? Боже, это же я! Я перебрался за руль и выглянул в окно. Он стоял в десятке метров от меня.

Я оглянулся на тело, убеждаясь лишний раз, что Клаудиа мертва. Я потрогал ее: труп уже окоченел. Я сел и стал ждать стука в дверцу кабины. Что он тут забыл? – думал я. – Может, стоит выйти и спросить его?

Я вытащил из сумки-холодильника две банки кока-колы и вылез из кабины. Мы поболтали минут пять-десять. Банку он не взял, но держался дружелюбно. Я сказал ему, что остановился, потому что у меня шины перегрелись. Он сказал, что шоссе патрулируется с воздуха и скорость лучше не превышать.

Я пошел обратно к своему грузовику и сделал вид, что проверяю сцепку. Потом залез в кабину, достал путевой журнал и заполнил его у Смоки на глазах. Я не хотел, чтобы он полез смотреть мои журналы и вообще оказался в кабине. Патрульные сразу чуют трупы – у них тренированный нюх.

Я погудел и помахал ему рукой, отъезжая по шоссе в сторону Аризоны. Я предполагал, что он мог записать мой номер, а потом уточнить в «A&G», должен ли я был находиться в этом месте в это время. Я решил удалиться от него на приличное расстояние, прежде чем выбрасывать труп.

Я проехал около двух часов до городка в пустыне под названием Блайс, к востоку от Палм-Спрингс возле границы Аризоны. Я вздохнул с облегчением, когда увидел, что слежки за мной нет.

На шоссе 95 я свернул на юг в предгорья и проехал десять или пятнадцать километров до широкой обочины, где можно было припарковаться. Подождал, пока солнце зашло за холм: так у меня было достаточно света, чтобы ориентироваться, но заметить меня было сложнее. Я затащил Клаудию в овраг, заросший кустарником, и засыпал сухой травой.

На остановке дальнобойщиков у съезда на Аризону-1 я замочил свой спальный мешок в душевой, чтобы избавиться от трупного запаха, и высушил его по дороге в Феникс, растянув на обтекателе на крыше кабины. Никакого раскаяния не испытывал. Эта женщина заслуживала смерти, потому что смела угрожать мне. Я просто не позволил очередной Джин воспользоваться следующим бедолагой, дав против него ложные показания в полиции. С тех пор как я избежал наказания за убийство Таньи Беннетт, я начал чувствовать себя бессмертным. Теперь это была для меня игра. Я был боссом и потому – неуязвимым.

На следующее утро я прибыл в Феникс и доставил свой груз. Я выбросил постельное белье и купил новые простыни и наволочки. Весь день я размышлял о том, как легко убивать. У меня имелись для этого все возможности. Я постоянно переезжал с места на место. Никого не удивляло присутствие девушки в кабине дальнобойщика, а мое спальное отделение закрывали занавески. На самом деле на жаргоне это отделение называется «гроб». Никто не видел моей постели, когда занавески были закрыты. Я снова был в «мире Кита».

После того как я убил Клаудию, я не мог больше фантазировать насчет Таньи, не думая о них обеих одновременно. Мои фантазии подпитывали одна другую. То, что не произошло с Клаудией, произошло с Таньей и наоборот. Смерть Клаудии была продолжением смерти Таньи. Обе смерти стали предметами моих фантазий. Изнасилование и убийство превратились для меня в наваждение.

Я понимал, что причина, по которой мне удалось остаться безнаказанным, заключалась в том, что после убийства я не торопился и давал себе время подумать. Я не сразу избавлялся от тела. Я очень боялся совершить ошибку. И потому действовал правильно.

Время от времени я проезжал мимо тюрьмы, гудел в гудок и кричал в сторону караульной башни: «Дом, милый дом! Когда-нибудь и я тут окажусь!»

У меня уже был разум убийцы. Предчувствие говорило мне, что к сорока годам я либо стану миллионером на пенсии, либо окажусь в тюрьме. В глубине души я уже знал точный ответ. Я понимал, что разрушил свою жизнь, когда начал убивать.

Спустя месяц после Клаудии я выполнял ночной рейс – перевозил мясо из Элленсберга, Вашингтон, во Фресно, Калифорния. Мне не нравился грузовик, на котором меня отправили, – «Петербилт» 1991 года, с пятнадцатискоростной трансмиссией и двигателем «Катерпиллер» 3406 АТАС на четыреста двадцать пять лошадиных сил. Грузовик был темно-синий – далеко не такой крутой, как мой фиолетовый «Пит», – и предельно экономичный: порой он делал тридцать километров на одном литре бензина. Мне никогда не нравилось ездить на нем.

Я уже сильно устал, когда въехал на стоянку в Тертлоке, Калифорния, чтобы поспать три-четыре часа, перед тем как продолжить движение. Около полуночи хорошенькая блондинка в красном свитере запрыгнула ко мне на подножку и спросила, не хочу ли я развлечься.

Я высунул в окно левую руку и пощупал ее за грудь. Потом сказал: спасибо, но больше мне ничего не нужно. Она была миниатюрная, около тридцати лет – по этим проституткам никогда не скажешь точно из-за той жизни, которую они ведут. Кажется, она сказала, что ее зовут Синтия.

– Ты уверен, что больше тебе ничего не надо? – спросила она. – Разве тебе не понравилось меня трогать?

Я ответил:

– Понравилось, но я устал. Уходи и дай мне поспать.

– Зачем тогда было щупать, раз ты меня не хочешь? – сказала она.

– Чтобы убедиться, что ты не коп, – ответил я. – Не хочу, чтобы меня подставили. Может, позднее я еще передумаю.

Она отошла, а я запер кабину и погасил весь свет. Если бы я оставил лампочку, она подумала бы, что я заинтересован, и разбудила бы меня. Она выглядела неплохо, но я не доверял ей и ей подобным. Возможно, у нее под свитером нож или пистолет. Во Флориде одна проститутка стала серийной убийцей – убивала ни в чем не повинных дальнобойщиков, проводивших в дороге по шестнадцать-восемнадцать часов в день, чтобы прокормить семью.

Я сбросил обувь и забрался в постель. Я уже спал, когда пассажирская дверца резко распахнулась и кто-то запрыгнул в кабину.

Я открыл глаза и увидел ту же самую девушку. Она меня разозлила. Я протянул руку, схватил ее и затащил на кровать. Прежде чем она успела открыть рот, я сдавил ей горло. Она вся обмякла, и я почувствовал, что девушка перестала дышать. Я убил свою третью жертву – но я даже не знал ее имя. И ради чего? Впустую! Я даже не поиграл с ней в свои предсмертные игры. Не занялся сексом. Какой дурацкий поступок!

Внезапно мне показалось, что за мной наблюдают. Я на пару сантиметров отодвинул занавеску и увидел два незнакомых лица – они заглядывали в кабину со стороны пассажирского сиденья. Что они видели? Мне надо было скорее убираться оттуда.

Одним движением я снял грузовик со стояночных тормозов и завел мотор. Как был босиком, врубил фары, толкнул ручку переключения скоростей и переключился на четвертую. Расплывчатые лица так и маячили за окном – наверное, ее подружки, пытавшиеся выяснить, что произошло.

Я вдавил педаль газа в пол, и они исчезли. Приближался рассвет; я мчался на юг. Я включил рацию, ожидая услышать сообщение о похищении женщины со стоянки грузовиков. И тут меня поразила мысль: А что, если она очнется, как Клаудиа?

На следующей стоянке я припарковался и посмотрел на женщину, которую не должен был убивать. С виду она была мертва, но я на всякий случай заткнул ей рот и связал пластиковыми стяжками запястья и щиколотки, чтобы она точно не доставила мне новых неприятностей.

Внезапно я уловил ее дыхание. Боже, как же трудно убить человека! Я снова помчался на полной скорости. Надо было как можно скорее миновать весовой контроль в Ливингстоне, в десяти километрах от меня, чтобы не осталось данных о моем пребывании на месте ее исчезновения.

Подъезжая к контрольному пункту, я сбросил скорость до разрешенной. Пункт оказался закрыт.

Было еще темно, когда я въехал на парковку кафе «Блюберри Хилл». Парковка была покрыта толстым слоем пыли, и я долго кружил по ней между других грузовиков. В кабине пахло смертью. Так что, она мертва? Или придется убивать ее снова?

Я забрался в спальное отделение, чтобы посмотреть. Симпатичная девушка. Хорошие сиськи! Миниатюрная, около метра шестидесяти, примерно пятьдесят килограммов. Она обмочила мне постель – снова придется убирать. Я уже не узнаю, зачем она запрыгнула в мой грузовик. Можно только догадываться: или коп показался на горизонте, или кто-нибудь погнался за ней. А может, была другая причина. Из-за того, что я потерял контроль, никто никогда не узнает.

Я подтолкнул ее к двери в спальное отделение, чтобы выбросить труп, не уронив своих вещей в грязь. В юго-западном углу парковки росло большое дерево, а под ним был грудой свален мусор – идеальное место, чтобы избавиться от тела. У меня была лопата, и я подумал было выкопать яму в пыли и проехать по ней несколько раз, чтобы замести следы, но решил, что на это уйдет слишком много времени.

На востоке уже проступало слабое свечение. Скоро должны были проснуться другие дальнобойщики, так что мне следовало поторопиться. Я снял с трупа скотч и пластмассовые стяжки на случай, если на них остались мои отпечатки. Перебросил труп через плечо, как мешок с картошкой, повалил его лицом вниз и ткнул головой в пыль. Наступил ей на шею, чтобы быть уверенным, что она мертва. Потом приподнял и зашвырнул подальше в груду мусора. Вместо могильного камня бросил в ее сторону ком сухой травы.

Теперь надо было скорей уезжать. Я покатил в сторону Фресно. На меня опять напала паранойя: из-за убийства и лиц в окне.

Я свернул на стоянку, снял простыни с постели и выбросил их. Проехал до Гилроя и припарковался на перекрестке 101-й и 152-й улиц, напротив управления патрульной службы штата. Я решил, что это самое безопасное место на случай, если меня будут искать.

Остаток утра я спал на переднем сиденье – точнее, пытался спать. Мне казалось, я достиг той точки, после которой количество убийств не имело для меня значения. Я старался понять, что со мной происходит. Зачем я это делаю? Когда во мне проснется совесть? Есть она у меня вообще?

Наконец я решил, что недостоин жить. Я – чудовище. Всю жизнь меня не любили и я сам себя не любил, но теперь эта нелюбовь превратилась в ненависть. Я должен был покончить с собой. Но мне не хватало духу.

Всю следующую неделю, въезжая на стоянки, я проверял, нет ли там полицейских, прежде чем вылезти из кабины. В ресторанах садился спиной к стене и наблюдал за входом. От любой подозрительной активности меня бросало в дрожь. Мне казалось, все знают, что я убийца. Я постоянно отслеживал сообщения службы охраны лесов, ожидая услышать свое имя. Боялся заезжать в офис – вдруг там сообщение от полицейских.

Но через несколько недель паранойи я понял, что снова остался безнаказанным. Джон и Лаверн Как-их-там отсиживали третий год за убийство Таньи, а я катался по стране и продолжал убивать.

Похоже, ни бог, ни дьявол не собирались наказывать меня. Я решил, что нет ни бога, ни дьявола и когда мы умираем, то просто перестаем существовать. Чем раньше человек поймет, что после смерти не будет никакого наказания, и позволит своим внутренним импульсам взять над собой верх, тем скорей он превратится в неудержимого серийного убийцу. Вот до чего я дошел. Это было страшно, но одновременно возбуждало.

В первую неделю ноября 1992 года на Тихоокеанском побережье лили дожди, а мне надо было развезти груз мяса из Сельмы, Калифорния. Первую остановку я сделал в «Юнайтед Грошери» в Медфорде, а последняя предстояла мне в Салеме, столице штата. Я подъезжал к Салему с оставшимися тремя тоннами мяса, когда почувствовал нужду в женской компании.

Я заехал на стоянку «Бернс Бразерс» на трассе I-5 в Уилсонвилле, рассчитывая встретить проститутку, которую знал как Лори Пентленд. Ей было двадцать три или двадцать четыре года, красавицей не назвать, но хорошенькая и умелая. Последние три раза, когда я пользовался ее услугами, она каждый раз повышала оплату, но я не жаловался. Тридцать пять долларов за свидание с ней были куда лучше, чем вечер с другой женщиной, за которую придется заплатить в баре полтинник, а то и сотню, и все ради поцелуя на прощание.

Я припарковался в дальнем углу и включил рацию: «Никому не хочется поразвлечься?» Мне не отвечали: было девять вечера, рановато для подобных предложений. Я запер грузовик и пошел пить кофе.

К десяти часам я решил забыть о Лори и вернуться в кабину. Идя к грузовику, я увидел, что на парковке собираются проститутки. Двое водителей сигналили им фарами.

По рации я услышал женщину, искавшую компании. Я узнал голос Лори и сказал ей, где меня найти. Она залезла на пассажирское место и назвала цену – сорок долларов. Я заплатил вперед и надел резинку, а она прыгнула в мои объятия. Она не торопилась, делая мне приятно, и к концу часа я достиг последнего оргазма.

Она начала одеваться, и я спросил ее, куда она собирается. Она сказала, что должна найти еще клиента. На улице было холодно и сыро. Я подумал, как здорово у меня в спальном отделении. За закрытыми дверями. Мне с детства казалось, что именно там происходит все самое интересное.

Лори набросила плащ и сказала, что я должен ей еще сорок долларов за длинный сеанс. Мол, обычно она выжимает клиентам яйца за четверть часа. Я напомнил, что мы договаривались на сорок баксов. Она понесла какую-то чушь насчет того, что сутенерша отбирает у нее все деньги и, если я не заплачу двойную цену, ей не перепадет ни цента.

Постепенно она перешла на крик и стала мне угрожать: Лучше заплати, или я вызову копов.

Я честно ее предупредил:

– Ты не знаешь, чем рискуешь.

Она сказала:

– Еще как знаю. Давай, гони деньги!

Я дал ей еще шанс:

– Не буду я платить сверху. У тебя ничего на меня нет.

– Вот и есть! – сказала она. – И я знаю твое имя, и твою компанию, и куда ты доставляешь груз. Давай мне то, за чем я пришла.

Я ответил:

– Я дам тебе то, за чем ты пришла, девочка. Я тебя задушу!

– Ну попробуй! – ответила она.

Я подумал: Эта тупая сучка вообще понимает, чем рискует за какие-то сраные сорок баксов? Я толкнул ее на матрас в своем спальном отделении и навис над ней. Она, наверное, решила, что я собираюсь ее изнасиловать. Но ей повезло меньше.

Сжимая руку у нее на горле, я сказал:

– За твою последнюю угрозу, сука, ты лишишься жизни.

Думаю, она не верила мне до тех пор, пока я не засунул кулак ей в глотку. К тому моменту ничто уже не могло меня остановить.

Перед тем как она отключилась, я сказал:

– Ты четвертая из тех, кто попытал со мной удачу, сука. А теперь сдохни!

Я весь дрожал от удовольствия, убивая ее.

Спустя минуту или две я постарался перевести дыхание. Мне показалось, что я заметил движение в ее глазах. Я наклонился и услышал, что она дышит. Я лежал с ней рядом до тех пор, пока она не пришла в себя, а потом начал играть с ней. Она отвечала на мои ласки – видимо, из страха. Начались мои смертельные игры!

Спустя час я решил кончать с ней. Она пыталась сопротивляться, но я видел, что желание жить угасает в ней, как огонек спички.

Даже после того, как она закрыла глаза и обмякла, я продолжал давить, пока не убедился, что она мертва. Тогда я оттолкнул ее и очистил то место, где она обмочила свой плащ.

Я запер за собой дверцу и пошел в кафе. Выпил чашку кофе, размышляя об этих проститутках-трассовщицах. Почему они подвергают себя такому риску? Они все наркоманки? Эта тупая баба напрашивалась, чтобы ее убили. Я ей просто помог.

Вернувшись в грузовик, я прилег рядом с ней, расстегнул ее блузку и пощупал ее кожу. У нее были упругие сиськи и красивое тело. Чтобы прочистить голову, я стал мастурбировать. Потом прикрыл ее и обыскал карманы. Она была деловая, эта мелкая шлюха, – я забрал у нее свои сорок баксов и еще две сотни. Неплохо за одну ночь для проститутки на трассе.

Я подумывал перенести ее труп в один из пустых трейлеров, стоявших на парковке. Вот так сюрприз будет для хозяев! Но потом я вспомнил парковку возле «Джи-Джо» в Салеме, поблизости от того места, куда мне предстояло наутро доставить мясо. Там, в задней части, было несколько мусорных баков и густые заросли ежевики.

Я поехал на юг по I-5 и свернул на 99-е шоссе, чтобы обогнуть въездной пункт в Вудберне. Мне не хотелось, чтобы там зарегистрировали, что я ехал на юг, и я опасался, как бы какой-нибудь досужий коп не сунул нос ко мне в кабину. Я подъехал к «Джо-Джо» с другой стороны по шоссе 22.

Я увидел, что парковка почти не освещается, а возле забора в ее дальней части стоит несколько контейнеров. Там была целая мусорная свалка, частично заросшая ежевикой, – отличное местечко, чтобы выбросить труп. Обзор закрывал двухметровый забор. Идеально.

Было около двух часов ночи – очень темно. Я заложил крутой поворот, чтобы не поцарапать кузов о забор и не оставить следов краски. С фонариком в руках я на всякий случай еще раз осмотрел парковку. Там было пусто.

Я открыл дверцу спального отделения и за волосы вытащил шлюху оттуда. Она упала с двухметровой высоты и с громким стуком приземлилась головой вниз. Я проволок ее до забора и присыпал листьями. Так закончилась моя ночная смена.

Я переехал к «Вармарту» в двухстах метрах оттуда, немного поспал и наутро доставил свой груз. Из Брукса в Орегоне я позвонил в офис своей компании и притормозил в Лонгвью, штат Вашингтон, чтобы выстирать спальный мешок. Я думал: Был момент, когда эта сука еще могла спастись, но она меня не послушала. Никогда не надо грозить тому, кто на семьдесят килограмм тяжелее тебя.

Когда я немного остыл и снова смог размышлять логически, мне стало ясно, что я должен перестать убивать, если не хочу, чтобы меня рано или поздно поймали. Дальнобойщику убивать очень легко. И увлекательно. Я убил трех человек за последние четыре месяца. Я спросил себя, что проще сделать – бросить работу или перестать убивать. И чего я хочу на самом деле.

Я сам себя не понимал. Собственно, я никогда не понимал себя.

Спустя четыре месяца после Лори Пентленд я ехал на юг по I-5 ранним утром холодного, дождливого мартовского дня и свернул на стоянку «Петро Трак» в Корнинге, Калифорния. С океана наползал густой туман, и мне приходилось вытирать влагу со стекол очков. Я запер грузовик, но двигатель глушить не стал, чтобы кабина не остыла.

В кафе было полно народу. Видимо, весенние дожди выгнали всех бездомных из их картонных домиков. Некоторые сидели даже в тамбуре. Мне очень хотелось поесть фруктов, поэтому я пошел к шведскому столу и набрал там целую тарелку. Я следил за весом, но больше не мог питаться одним «Слим Фастом».

Боковым зрением я заметил у стойки насквозь промокшую девушку, жадно провожавшую взглядом тарелки, которые проносили мимо нее. Она прихлебывала свой кофе и выглядела совсем изголодавшейся. Она точно была бездомной – с красным лицом, мокрыми встрепанными волосами, без косметики и в очках в уродливой оправе. Длинное платье придавало ей сходство со школьной учительницей в тяжелых обстоятельствах. Я издалека видел, как ей хочется поесть.

Сам не знаю, что щелкнуло у меня в голове, но я сразу же решил взять эту женщину. Почему? Может, она напомнила мне учителей, которых я любил – или ненавидел? Или мою мать и моих теток? Соседок, которых я знал ребенком? Я никогда не задумывался об этом всерьез. Единственное, что я знал, – я ее заберу. Это была одна из тех уникальных возможностей, которые возникают, когда работаешь водителем грузовика.

Я сказал официантке:

– Видите ту бедолагу, всю мокрую, у стойки? Принесите ей, что она попросит, я заплачу. Только не говорите, кто ее угощает. Не хватало, чтобы она прицепилась ко мне, как брошенный щенок.

Я не хотел, чтобы официантка позднее связала ее со мной.

Девушка набросилась на еду, как изголодавшаяся крыса. Потом поглядела на меня так ласково, будто знала, что это я купил ей обед. Я сделал ей знак, и она пересела за мой столик.

– Спасибо, – произнесла она.

Я в ответ кивнул, как будто для такого богача, как я, это не имело ни малейшего значения.

Она много болтала, но про нее я так ничего и не узнал, кроме имени – Синди – и того, что она явно заинтересовалась таким милым водителем-дальнобойщиком. Я постарался избегать личной информации и главного вопроса – куда я направляюсь. Возможно, ей просто хотелось переночевать в тепле после того, как непогода выгнала ее из картонной коробки посреди ночи. но ведь подобные девицы часто бывают наркоманками и могут пробить тебе башку, чтобы получить хоть немного денег. По разговору-то не поймешь.

Становилось поздно, и я знал, что вскоре выгонят из кафе вместе с другими бродягами. Она показалась мне довольно милой и умненькой. Я решил удовлетворить ее любопытство на свой счет. Я сказал:

– Я еду в Салинас, забрать груз для Сиэтла.

Она спросила:

– Значит, ты проедешь через Сакраменто?

– Возможно. Или могу двинуться по 505-му шоссе, обогнуть Сакраменто по южному 680-му и 101-му южному. Или поехать в Сакраменто, а оттуда через Стоктон и Санта-Неллу по 152-му до 101-го.

– Пожалуйста, – попросила она, – отвези меня в Сакраменто! У меня там сестра, и я смогу пожить у нее. Ты не пожалеешь. Я буду хорошо себя вести. Пожалуйста!

Я терпеть не могу, когда меня так просят. У женщин это здорово получается. Вот что я имею в виду, когда говорю, что они напрашиваются, чтобы их убили.

– Мне надо быть в Салинасе к утру, – сказал я. – Так что в Сакраменто я не задержусь. Ты все равно хочешь поехать?

– О да, – сказала она.

Я вытащил из кармана двадцатку и заплатил за нашу еду. Купил пакет апельсинового сока, чтобы запить свой «Ноу-Доуз». Когда мы забрались в кабину, я понял, что вся ее собственность на ней. Плохой знак. У Клаудии тоже больше ничего не было.

Я сделал мысленную заметку присматривать за ней, пока мы будем катить по I-5. Я включил печку на полную мощность, чтобы ее волосы просохли, и сказал ей снять плащ – мне хотелось получше рассмотреть ее сиськи.

В тридцати милях к югу я остановился на заправке «Шелл», чтобы поискать другие грузовики из моей компании, но никого не увидел. Я мог делать все, что захочу.

Мы с ней оба сходили в туалет. Когда она вернулась, я уловил запах духов и заметил, что она причесалась и подкрасилась. Она улыбалась, и три верхние пуговицы ее блузки были расстегнуты. Это было не случайно. Я увидел ее небольшие груди.

Стоянка «Уильямс» находилась в двадцати километрах, и после того, как я избавился от излишков кофе в ванной, я забрался в кабину и поцеловал девушку. Она откликнулась на поцелуй, как будто давно его ждала. Я снял с нее очки и погладил по щеке. Она наклонила голову, словно доверяясь моей ладони.

В спальном отделении она спросила, есть ли у меня резинка, – да, есть. Я помог ей раздеться, и мы вместе скользнули под одеяло. После недолгой прелюдии она дала мне войти внутрь. Мы провалялись в постели несколько часов, и только потом я ее оттолкнул. Я заранее накрыл матрас полиэтиленовым чехлом, чтобы его проще было отмывать.

Она сказала:

– Тут так уютно и тепло. Давай останемся в постели на всю ночь.

Я ответил:

– Да, конечно, останемся.

А сам подумал: Эта женщина моя. Я обладаю каждым сантиметром ее тела. Я могу даже доверить ей свой секрет.

Я сказал:

– Но ты уже не сможешь этим насладиться.

Она села и спросила:

– Что это должно означать?

– Что я собираюсь убить тебя.

Она уставилась на меня в недоумении. От мыслей об обладании и убийстве у меня опять встал, и я попытался снова завалить ее, но она отбивалась от моего члена без презерватива. Кажется, ее больше пугала беременность, чем смерть.

Я в последний раз кончил в нее и начал смертельные игры. Она возвращалась к жизни четыре или пять раз, пока я не свернул ей шею.

Я долго размышлял, что делать дальше. Я одел ее и передвинул тело к двери спального отделения. Я все еще ошибочно полагал, что надо прятать трупы, чтобы их подольше не нашли. Я не сразу понял, что это не имеет никакого значения. Когда убиваешь незнакомых людей, достаточно просто быстро скрыться и не оставить следов. На мертвом теле не останется никаких зацепок, а ты уже уедешь на другой конец страны.

Я отвез ее до пересечения I-5 со 152-м, а потом на запад, за пару километров от пункта весового контроля. Выбросил тело за грудой камней в густом кустарнике. Потом вернулся обратно на 101-е шоссе и поехал на стоянку «Шелл Трак» в Гилрое. Дождь прекратился, стояла прекрасная ночь. Я спал крепко, как ребенок.

Осенью 1993-го я снова заехал к моему старому приятелю Билли Смиту. Я не убивал пять или шесть месяцев, с Синди в марте, но сильно нервничал, потому что хотел сделать это снова. Когда меня охватывала такая лихорадка, я ни о чем другом не мог думать.

Билл помог мне отрегулировать сцепление, и я почувствовал, что не могу хранить секрет больше ни минуты. Я сказал:

– Билли, у меня проблема.

Мы стояли перед дверью его квартиры.

Он сказал:

– Парень, да ты сам – проблема.

Мы с ним всегда так разговаривали.

Я сказал:

– Билли, я убиваю людей и не могу остановиться.

Он посмотрел на меня так, будто я напердел.

– Я серьезно, чувак. Я уже убил пять женщин. Что мне делать?

Он сказал:

– Тряпка Кит убивает женщин?

Понадобилось некоторое время, чтобы убедить его, что я говорю серьезно.

– Слушай, – сказал он, – ты же был боксером! Вози с собой боксерскую грушу и лупи ее. А женщин больше не трогай.

– Ты не понимаешь, Билли. Я их не бью. Я их убиваю.

Вид у него был утомленный. Я видел, что ему не нравится наш разговор. Он сказал:

– Тебе надо к мозгоправу.

– Да уж, точно. А он прямиком кинется к копам.

Билли пожал плечами, как будто хотел скорей переключиться на какую-нибудь другую тему.

Я спросил:

– Что мне сделать, чтобы остановиться? Или я так и буду их убивать?

Он покачал головой и нахмурился. Потом сказал:

– А почему ты это делаешь?

– Мне нравится, – ответил я, – но, клянусь богом, я стараюсь с этим бороться!

Мне хотелось назвать ему имена, адреса и места убийств, но я видел, что с моего приятеля достаточно.

Несколько месяцев спустя я пил кофе на стоянке «Бернс Бразерз» в Траутдейле, Орегон, и заметил блондинку ростом около метра пятидесяти, весом не больше сорока пяти килограмм, с голубыми глазами – она выглядела как малышка Мэгги из сериала «Северная сторона», если добавить ей десять-пятнадцать лет. Она сидела спиной ко мне за соседним столиком. Я сказал:

– Такую спинку так и хочется погладить.

Она рассмеялась и позвала пересесть к ней.

Она сказала, что ее зовут Джули Уиннингем и ей очень повезло встретиться со мной. Она сказала:

– И откуда только ты появился?

Многие девушки, ездящие с дальнобойщиками, так реагировали на меня. На трассе немного двухметровых парней, особенно тех, кто следит за своим весом, у кого вьющиеся каштановые волосы и красивый профиль.

Мы проболтали не меньше двух часов и поняли, что определенно на одной волне. Я спросил, не хочет ли она прокатиться со мной. Пообещал, что не буду к ней приставать, но у нее будет шанс в меня влюбиться. Я и правда чувствовал по отношению к ней нечто особенное. Она была на порядок круче большинства проституток.

Я загрузился перед рейсом в Сиэтл и должен был пройти техосмотр на следующий день в Якиме. Дальше мне предстояло доставить груз картошки на склад «Лаки Сторз» в Ирвине, Калифорния. Я пригласил ее поехать вместе.

Она сказала, что это интересное предложение. Через пару минут она уже шла по парковке к своей машине, чтобы положить на лобовое стекло записку, что ее не будет некоторое время. Она вернулась с небольшой сумкой и сказала:

– Поехали!

Я не мог поверить, что все вышло так просто.

В Сиэтл мы приехали заранее. Переночевав в спальном отделении, порулили в Якиму. На техосмотре мой приятель Бутч спросил, натуральная блондинка эта девушка или нет. Я ее еще не трахнул, но все остальное мы уже делали. Я сказал Бутчу, что она блондинка везде.

Мы с Джули забрали в городе мой «Меркюри Топаз» и поехали пообедать. Она повсюду привлекала к себе восхищенные взгляды. Говорила, что не очень уверена насчет меня, но сразу влюбилась в мой «Петербилт 89». Я как раз собирался покупать его у другого дальнобойщика. Ее бывший муж водил грузовики, и она знала, какие хорошие, а у каких – один хром и нет яиц.

После пятничного ужина мы начали наше путешествие вместе. Ирвин расположен к югу от Лос-Анджелеса, и я должен был прибыть туда к утру воскресенья. Но, не вставая из-за руля, я доехал до Ирвина к полуночи субботы. На рассвете картофель разгрузили, у меня освободился целый день, и я пригласил Джули на ягодную ферму «Нотт». Мы гуляли там до закрытия, и я купил ей серебряное ожерелье, а к нему – браслет, а еще ее сфотографировали для фальшивой журнальной обложки. Позднее она отдала тот снимок своей матери, и тот оказался во всех газетах. Был только один плохой знак: она явно сердилась, что я не употребляю наркотиков.

В ту ночь мы припарковались на стоянке «Трак Таун» на Черри-авеню к северу от I-10 в Фонтане, на полпути между Лос-Анджелесом и Сан-Бернардино. Секс был неплох, но никаких особенных усилий она не прикладывала. Я считал, что заслуживаю большего после того, как выложил пару сотен на ее украшения.

Я пошел в телефонную будку позвонить в офис компании, а когда вернулся, она спрашивала по рации, нет ли у кого дури. Джули сказала, что под дурью сильнее заводится и становится гораздо лучшей любовницей.

Некоторое время мы целовались, а потом она попросила меня жениться на ней, потому что она в меня влюбилась и хочет всегда быть со мной. Конечно же, я понятия не имел, что она давно искала такого здорового идиота, который будет покупать ей шмотки и платить за нее, так что большой тупой Кит заглотил наживку.

Я сказал ей не пытаться покупать наркотики по моей рации. Полицейские прослушивают все частоты. Я купил ей косяк на стоянке у парня, который полировал мне колеса. Он запросил сорок баксов – я был в шоке!

Мы с Джули выпили по паре коктейлей в баре мотеля в Бейкерсфилде и устроили секс-оргию. Она была пьяна и под кайфом, и мы долго наслаждались друг другом – не лучший секс в моей жизни, но очень неплохой.

На следующее утро мы опять загрузились и поехали в Орегон. Она забрала свою машину и отвела ее домой. Я провел ночь с ней, а потом двинулся обратно на юг.

Долгое время после этого я заезжал повидаться с ней, если выпадала такая возможность. Я познакомил Джулию с моими друзьями Билли и Джинни Смит, и они втроем напились, подружились, и в конце концов она сняла комнату у них в доме.

Каждый раз, оказываясь неподалеку оттуда, я звонил ей, и мы встречались. Но через некоторое время я начал чувствовать, что что-то не так. Мой приятель Билли тоже хотел залезть к ней в штаны, и я это знал. Он всегда искал, с кем поразвлечься на стороне.

Я бросил Джули, когда понял, что она встречается с ним, а ко мне равнодушна и всегда была. Единственное, чего она хотела, – это моя машина, деньги на развлечения и непрерывные поставки дури. Она говорила:

– Ты разве не хочешь, чтобы я веселилась, пока ты в отъезде, Кит? Не хочешь, чтобы мне было хорошо? Ты должен купить мне машину получше. Разве моя безопасность для тебя не имеет значения?

Я сказал, что не собираюсь покупать ей машину или поддерживать зависимость от наркоты. Мы еще раз занялись с Джули сексом, но она была как тряпичная кукла. Утром я отвел ее позавтракать и сказал, что между нами все кончено. Мы встречались с перерывами почти год. Временами нам было здорово, но я не употреблял, а ее жизнь крутилась вокруг наркотиков. И как меня угораздило связаться с такой девушкой?

Я сказал себе: Никогда больше не хочу видеть эту жадную до денег наркоманку, надо бежать от нее сломя голову.

Хорошая мысль, правильная. Если бы только я к ней прислушался.

С самого начала юного Кита Джесперсона сердил внезапный переезд семьи в штат Вашингтон. Город Села находился всего в четырех часах езды от Чилливака, но для двенадцатилетнего мальчика это с тем же успехом мог быть Бангладеш. «Я не хотел уезжать из Канады – никто из нас, детей, не хотел. Я знал каждое дерево в нашем лесу и каждый камешек в нашем ручье. Я знал, когда прилетает первый пересмешник и когда последняя утка улетает на зиму. Благодаря развозу газет у меня были карманные деньги. Чилливак был самым зеленым местом на земле. Села тоже была зеленой, но только в тех местах, где землю орошали. В паре километров от города начиналась пустыня. И военный испытательный полигон».

Годы спустя Лес Джесперсон объяснял переезд потребностями бизнеса и необходимостью сделать шаг вперед. «Ко мне обратилась группа производителей хмеля с предложением эмигрировать в США и заняться разработкой оборудования для них. Я открыл инженерное бюро в Мокси, маленьком городке в долине Якима. Городок окружали плантации хмеля, и там был большой спрос на анкеры, которые я изобрел. Я мог перевезти семью в шесть или восемь симпатичных городов поблизости, но выбрал Селу из-за школьной системы. Села была старомодным провинциальным городом, и я думал, что мои дети спокойно вырастут там без лишних соблазнов».

На Пасху 1967 года Лес перевез Глэдис и их троих сыновей и двух дочерей в дом с шестью спальнями, тремя ванными, гаражом на четыре машины, парадной столовой, огромной кухней, бассейном и бомбоубежищем. Дом находился в уютном пригороде, заселенном средним классом, и Кит вскоре понял, что их новые соседи мало чем отличаются от канадцев. «У мистера Хертеля были спортивный “Марлон” 1909 года и “Форд Т”». К югу от них жили Джонсы – они ездили на мотоциклах и снегоходах, а еще любили походы в горы. Мистер Холл работал на электрическую компанию, а его сын стал шерифом. Адамсы, Уорды, Уильямсы – все это были хорошие люди. Но я так и не привык считать Селу своим домом. Я чувствовал себя там гостем. Скучал по Джо Смокеру и Регу Рутли и по другим детям. Каждый раз, когда отец по делам ездил в Чилливак, я увязывался за ним».

Со своей неистощимой энергией Лес быстро благоустроил участок, соорудил сарай и другие хозяйственные постройки. Для детей предназначалась миниатюрная бревенчатая хижина, украшенная фанерными фигурками гномов.

В конце весны 1967-го, сразу после двенадцатого дня рождения Кита, мать записала его в шестой класс на последнюю четверть. Стандарты канадских школ были высокими, и внезапно Кит оказался впереди своих одноклассников в школе «Сансет». «Остаток года я просто бездельничал – в классе помалкивал, уроков не делал, ни в чем не принимал участия. Я просто присутствовал – чтобы не попадать в неприятности».

Долгое время он чувствовал себя посторонним, отчужденным – как будто дети в Селе были совсем другой породы. «Даже мультипликационные персонажи вроде Порки Пига и Супермена были мне ближе. Я никогда не дружил со своими братьями и сестрами, а теперь начал отдаляться и от мамы. Я ценил то хорошее, что она делала, но в глубине души считал, что она на вражеской стороне. Мама была единственным человеком на свете, кто мог помешать отцу лупить меня ремнем, но она не спешила за меня заступаться. Вот как все обстояло, когда мы переехали в Селу. Мы с Дюком были вдвоем против всего мира».

Даже своим соотечественникам-канадцам Кит казался чудаковатым, а в Америке его начали воспринимать как откровенно странного. В глазах американцев он был лесорубом Кануком из комиксов и с первого дня в новой стране не старался исправить этот имидж. «Никто не заговорил со мной, когда я впервые вошел в класс. Думаю, они ожидали увидеть громадного дуболома в снегоступах. Когда я назвал учителю свое имя, дети захихикали. Я подумал: Что такого смешного в имени Кит Хантер Джесперсон?

Я считался эмигрантом, иностранцем. Ощущение отчужденности было мне не в новинку, так что оно меня не смущало. Дети в Селе высмеивали мою одежду, мою обувь, мой акцент. “Эй, Кит, ‘дешь д’мой?” Они понятия не имели о канадском произношении. Если ты говорил не как они, тебя считали глупым. Я пришел домой и сказал маме, что у меня дефект речи».

Хорошенькая одноклассница Сандра Смит прозвала Кита Мелким в противовес его массивной фигуре и росту почти метр восемьдесят. Мальчишки вскоре начали дразнить его Ленивцем и Чудищем – помимо обычных унизительных прозвищ вроде Жирного, Халка и Пузана.

Младшая сестра Кита, Джилл, запомнила, что на прозвища он не обижался. «Пытался делать вид, что ему все равно. Не расстраивался и не плакал. Просто вел себя так, будто это игра. Его всегда дразнили, особенно его братья. Но после переезда он определенно изменился. Начал смеяться над всякими жуткими вещами, отвратительное считал забавным. В Канаде он никогда таким не был».

Кит старался не жаловаться на своих новых одноклассников. «Если бы я попытался, они придумали бы что-нибудь похуже. Прозвища в школе были у всех – не только у меня. Мама говорила моим братьям не обзываться, но они не слушались. Очень скоро все в школе дразнили меня. Это была еще одна причина, по которой я ненавидел своих братьев».

Учебный год в штате Вашингтон был на месяц короче, чем в Британской Колумбии, и Кит использовал свободное время, чтобы изучить новую территорию. «К середине лета мы с моим псом обошли все окрестности километров на семь от дома. Там были или фруктовые сады, или пустыня. Я не старался завести друзей. Решил, пусть идет как идет. Может, они как-нибудь появятся сами. Я познакомился с мальчиком по имени Том Хаггар (псевдоним) и иногда играл еще с несколькими детьми из моего класса, но у меня всегда было чувство, что я не вписываюсь в их компанию. Я был другой. И ничего не имел против. Я умел сам себя развлекать».

На лето отец поручил тринадцатилетнему Киту ирригацию их земель: он должен был открывать и закрывать оросительные каналы, строить земляные дамбы и поддерживать постоянный приток воды к лугу, где паслись лошади, принадлежавшие семье. Работа была тяжелой, и Кит затребовал у отца зарплату. «Местность там гористая, карабкаться по склонам трудно, и отец пообещал купить мне горный велосипед, если я буду хорошо справляться со своими обязанностями. Я в буквальном смысле рвал задницу за этот велосипед. Весной 1969-го отец отвез нас с братом в Якиму и купил красный велик «Хонда 90» для Брэда и желтый для меня. Я был вне себя от гнева! Я вкалывал как проклятый, чтобы получить велосипед, а Брэду он достался просто так.

Когда я пожаловался отцу, он велел считать это уроком. Он сказал: «И помни, я всегда могу забрать велосипед у тебя». Тогда-то я и начал понимать, что отец относится ко мне и к моим братьям по-разному. В каком-то смысле мы с ним были более близки, но с братьями он считался. Он уже строил планы, как отправит их в колледж. А я был в семье ломовой лошадью».

Несмотря на напряженность из-за велосипеда, Кит с отцом продолжали работать бок о бок. «Я любил моего отца, и от этого мне было тепло на душе. Предыдущий владелец нашего дома никогда не выбрасывал никаких металлических деталей, поэтому на полях мы постоянно находили проволоку и железки. Ограда нуждалась в починке. Да и у отца всегда был в работе какой-нибудь проект. Он был мастер на все руки, и очень скоро у нас появились верстаки, сварочный аппарат, токарный и сверлильный станки и газовый резак. Он научил меня сварке, обращению со станками, показал, как выкапывать дренаж, прокладывать трубы, рыть подвалы, строить дома – что угодно, связанное с деревом или железом. Отец был настоящим талантом! Терпением он не отличался, но научил меня практически всему, что я знаю».

В седьмом классе средней школы в Селе Кит с дюжиной других мальчишек попали к директору за то, что кидались снежками. «Я был рад, что попался не один. Каждый мальчик, заходивший к директору в кабинет, выходил оттуда в слезах. Настал мой черед; директор велел мне наклониться. Он взял лопатку из фанеры с просверленными в ней дырками и ударил меня по заднице – всего один раз. Я так и стоял, нагнувшись, в ожидании продолжения, но он сказал: «Иди на следующий урок». Я сказал ему, что мне не больно и что если это и есть наказание, то я пойду и продолжу кидать снежки. Больше в Селе меня не наказывали ни разу. Год или два спустя школьный совет вообще запретил телесные наказания».

Однажды новый приятель Кита Том Хаггар познакомил его с воровством из магазинов. «Он сказал, красть легче всего из “Викинг Виллидж”: Просто засовываешь вещи в рукав и выходишь».

В пятницу вечером Том набрал там недешевых товаров вроде мелкого инструмента, висячих замков и перочинных ножей, в то время как Кит набил рукава конфетами «Херши Кисс», белковыми батончиками, жвачкой «Джуси Фрут» и шоколадками «Кит-Кат», которые делаются в Канаде. Тогда он впервые испытал то чувство, которое в дальнейшем будет его сопровождать при совершении преступлений, мелких и крупных. «Мне казалось, что все вокруг пялятся на меня, как будто знают, что я украл, хоть я еще и не начал».

В каком-то смысле это было правдой. На выходе из магазина воришек поймали и обыскали. Хозяин, Боб Мид, сказал, что следил за ними через одностороннее стекло. Единственное, о чем мог думать Кит, – отцовский ремень. В последнее время отец брался за него реже, потому что Кит почти сравнялся с отцом в росте, но такое нарушение наверняка повлекло бы за собой традиционную отцовскую порку. Кит не был уверен, что стерпит ее, – возможно, он даже сбежит назад в Чилливак.

Полицейские применили к нему наказание первыми. «Они провезли нас по школьной парковке, перед всеми детьми – объехали ее три или четыре раза по кругу, демонстрируя всем грязных мелких воришек. Потом нас отвезли в участок и сняли отпечатки пальцев. Капитан прочел нам нотацию – мол, такими темпами мы очень скоро окажемся в тюрьме. Велел самим рассказать родителям, что мы натворили. Сказал, если мы не расскажем, он посадит нас в изолятор».

Старшие Джесперсоны ненадолго уехали в Канаду к друзьям. Когда вечером в воскресенье они вернулись, Кит выпалил с порога: «Меня, типа, поймали на воровстве в магазине у Мида».

Лес велел ему идти в свою комнату, а сам позвонил отцу Томми Хаггара, чтобы узнать подробности. Тот сказал, что обворовать магазин предложил Кит, а Том ни в чем не виноват. «Отец ответил, что нисколько не удивлен. Я рассчитывал, что он сразу расстегнет ремень, но он приказал мне ложиться в постель – мы побеседуем утром».

После бессонной ночи отец отвез Кита в магазин и велел извиниться. Владелец готов был забыть об инциденте, но Лес сказал: «Дайте ему какую-нибудь работу, чтобы он расплатился с вами».

Мид поручил ему убрать задний двор магазина. «Это честно, – ответил отец. – Он будет работать у вас каждый день в течение двух недель».

Пока они ехали домой, у Кита сложилось четкое впечатление, что отец больше расстроен общественным порицанием, чем самим фактом кражи. «Я никогда не прощу и никогда не забуду, – цитировал он Леса позднее. – Ты унизил меня перед всем чертовым городом».

Киту запомнилась сцена, случившаяся тем же вечером за ужином. «Отец отчитал меня перед остальными. Сказал, чтобы я не рассчитывал, что он будет подвозить меня с работы. Он заявил: “Там всего километра четыре. Когда я был мальчишкой, то ходил и дальше, под снегом и дождем”. Он называл меня “наш мелкий воришка”. Долгое время после этого он говорил: “Как сегодня наш мелкий воришка? Сумел что-нибудь стащить?”»

В школе стали говорить, что Кит оказывает на других детей дурное влияние и что канадцам нельзя доверять – «они говорили, что все канадцы – банда ворюг». В школьном автобусе соучастник их преступления отвернулся от Кита. «Так что я вернулся к тому, с чего начал, – никаких друзей. Для меня привычное дело».

Вскоре после этого он ввязался в свою первую драку и выбил противнику передний зуб. «Это была честная драка, и силы были равны, но меня сделали виноватым, потому что я был крупнее. Я начал привыкать к тому, что вечно попадаю в неприятности».

К восьмому классу Кит начал все чаще погружаться в мечты и фантазии. В своем мире он был выше ростом, умнее и красивее остальных мальчишек, а все девочки таяли от его улыбки. Он представлял, что служит в Королевской канадской конной полиции, носит алый мундир и кожаные сапоги и форма выгодно подчеркивает его мощную фигуру. Он написал своему дяде Расселу, ветерану КККП, старшему сержанту, и вскоре начал получать от него через отца важную информацию и книги про службу. Правда, полицейские должны были проходить испытания, включавшие забег на пятнадцать километров – непреодолимая дистанция для неуклюжего Кита.

Однажды родственник показал ему свои фотоальбомы со снимками вражеских солдат, которых он, по его словам, убил во Вьетнаме. Сначала Кит не заинтересовался ими, но постепенно его охватило возбуждение. «Он рассказывал мне, как выдергивал дикарям зубы плоскогубцами и как десантники использовали их вместо мишеней, чтобы поупражняться в стрельбе. Он признавался, что от криков вьетнамских женщин у него сразу вставал. Его рассказы будили во мне воспоминания о кошках и собаках, которых я пытал в Чилливаке, как я бросался камнями в уток и проламывал им черепа. Временами, разглядывая те поляроиды, я мечтал оказаться во Вьетнаме. Он говорил, что стрелять по людям – особенное удовольствие. Рассказывал, как отстреливал дикарям пальцы с пятидесяти шагов. Когда я думал об этом, у меня тоже вставал».

Киту хотелось кого-нибудь убить, но в штате Вашингтон выбор у него был меньше, чем в Канаде. Дом в Селе находился всего в паре километров от центра городка, и за много недель там можно было не увидеть ни одной бродячей собаки или кошки. Но даже если они попадались, у Кита не было подходящего оружия. «Помню, как я убил одного кота из воздушного ружья – загнал в угол и стрелял, стрелял в него, пока он наконец не свалился на землю. Он громко мяукал при каждом выстреле. Я старался целиться ему в нижнюю часть и в зад. Я раздробил ему лапы камнями, тыкал в него, чтобы он подскакивал. Понадобилось пятьдесят шесть выстрелов из воздушного ружья, чтобы он сдох».

К четырнадцатому дню рождения Кита Лес построил на их землях мастерскую и привлек троих сыновей к изготовлению анкеров, которые покупали фермеры, выращивавшие хмель, по всему миру. Он платил детям полтора доллара в час, и Кит был рад возможности подзаработать, поскольку газеты на новом месте не развозил. «Брюс был старшим, и газеты достались ему. Мы с Брэдом по очереди разгружали ящики и мотки проволоки весом почти сто десять килограммов. Я таскал их легко, словно спичечные коробки. Однажды я голыми руками поднял восьмицилиндровый двигатель и достал его из машины. Я был силен, как тяжелоатлет, но долгое время не понимал этого. Однажды я боролся с Фрэнки Уильямсом и сломал ему запястье. После этого я стал сдерживаться. Люди предупреждали меня, что я не сознаю своей силы.

Работа на отца занимала все мое свободное время. По вечерам мы порой задерживались до десяти, а то и одиннадцати часов, чтобы выполнить свою норму. Каждый день на производстве расходовалось полтонны стали. Если все шло гладко, мы штамповали по две тысячи анкеров каждые две с половиной минуты. Если Брюс не мог развозить газеты, Брэд его заменял, хоть и был младшим. А все задания, где надо было пачкать руки в грязи и машинном масле, грозившие ожогами и отравлением, братья спихивали на меня. Я спорил с ними, но отец всегда вставал на их сторону.

Однажды мы с Брэдом поругались и он сказал, что желает мне смерти. Я закричал: “Хочешь меня убить?” Я ворвался в оружейную комнату и вытащил дробовик двенадцатого калибра. Я сунул его Брэду и сказал: “Ну давай, убей меня, придурок!” Брюс нас разнял. С того дня братья для меня умерли. Уверен, они чувствовали то же самое по отношению ко мне».

После стычек с отцом Кит обращался к матери за поддержкой – стандартная схема в их семье. «Отец велел нам вести свою бухгалтерию и подбивать баланс. Он брал с нас деньги за кров и стол – тридцать баксов с меня, – и мы сами покупали себе одежду. Спустя полгода я узнал, что Брюс и Брэд не платят ему. Мама возмутилась, и отец разрешил и мне не платить. Когда я попросил вернуть то, что уже выплатил, он посоветовал мне считать это уроком».

Утешение мальчик находил, просиживая ночи напролет возле костра, который разжигал на краю пастбища. «Огонь всегда меня завораживал. Нет ничего лучше, чем свалить в кучу старые доски и ветки и смотреть, как искры взлетают высоко в небо. Ребенком в Селе я не считал это зависимостью – просто способом снять напряжение. Но позднее все стало гораздо серьезнее. Возможно, это генетическое. Я слышал, что у бабушки Джесперсон было странноватое увлечение огнем. Но никто никогда его не обсуждал».

Иногда Кит оказывался в опасной близости к аресту. «Я приделывал к стрелам взрывающиеся наконечники. Одну я выпустил в дом моей учительницы, бросился оттуда со всех ног и услышал взрыв. Я начинил патрон 30–06 порохом, выковыряв оттуда дробь. Потом вставил туда древко стрелы и замотал проволокой. Вместо детонатора использовал гвоздь в медной обмотке. Когда я стрелял этими стрелами в фанеру сантиметровой толщины, в ней оставались дыры размером с кулак. Но мне казалось, этого недостаточно».

В средней школе проблемный мальчик по-прежнему опасался приближаться к девочкам. «Я их не понимал. Я был безнадежен. Когда я видел симпатичную девочку, то сразу говорил, что она мне нравится, и она меня отвергала. Я никогда не ходил на выпускные и на танцы. Девочки нравились мне с расстояния – некоторых я даже любил. Но в основном я работал».

Он по-прежнему фантазировал насчет рыжеволосой «фам-фаталь» из Чилливака. В старшей школе Кит целовался с несколькими девочками, и ему понравилось, но пойти дальше он стеснялся. Он стоял на стреме, когда Брюс и его приятели развлекались со своими девушками, но ничего не понял – до него доносились только стоны и вздохи из темноты. Будучи Джесперсоном, он сторонился любой наготы и избегал заходить во двор к соседям, где родители позволяли детям бегать полураздетыми.

Около четырнадцати лет его отношение стало меняться. Он впервые увидел обнаженную женскую грудь и позднее описал испытанный шок.

Отец повез нас в десятинедельное путешествие по тридцати трем штатам и четырем провинциям; по пути мы заезжали к друзьям и родственникам. Так мы оказались у его брата на острове Фого близ Ньюфаундленда. Дядя Айван был священником в поселке, где жили рыбаки и корабельщики.

Позднее в тот полный событиями четырнадцатый год своей жизни Кит все-таки сумел заняться сексом. С привычной позиции жертвы он описывал тот случай как изнасилование:

В 1969 году Кит со своими привычными двойками и тройками перешел в старшую школу Селы, и у него сразу начались конфликты с другими учениками. Как обычно, он принимал обидные школьные ритуалы на свой счет. «С новичков всегда сдергивали штаны перед девчонками, но я не знал, что это традиция. Я вошел в здание школы и увидел, что мой брат Брюс и еще десяток старших ребят дожидаются меня. Я сопротивлялся, отбивался и причинил достаточно серьезный ущерб, но они все равно спустили на мне штаны до щиколоток. Потом они с хохотом разбежались. Мне пришлось прямо перед всеми расстегнуть ремень и натянуть брюки обратно. Когда я сам учился в старших классах, то никогда не снимал штаны с новичков. Я не видел в этом ничего смешного».

Очень скоро Кит узнал, что репутация странного парня из средней школы шла впереди него. Ученики стали называть его Игорем или, сокращенно, Игом. «Это начал Брэд – просто как шутку. Но кличка прижилась. Мы все видели Игоря в фильмах про Франкенштейна, но я был высокого роста и не хромал. Какое-то время я думал, что они пытаются сказать, мол, наш отец доктор Франкенштейн, а я – его монстр, но это не имело смысла. В общем, я просто смирился – мистер Хороший Парень. Больше мне ничего не оставалось. Спустя какое-то время я вообще перестал ощущать себя в школе. Я как будто притворялся, что я в школе. Это был единственный способ как-то выживать».

Годы спустя Лес Джесперсон говорил про своего сына: «Его главной проблемой была излишняя уступчивость. Его можно было уговорить на что угодно. И другие этим пользовались».

В школе у Кита постоянно просили взаймы и никогда не возвращали долга. Он стал постоянной мишенью для розыгрышей. Хотя ростом он был выше всех остальных в классе, Кит обычно уступал, а не давал сдачи. Одноклассник вспоминал: «Он мог проявить смекалку, когда было надо, но потом выкидывал очередную глупость. Он был или слишком добр, или слишком зол, слишком щедр или слишком прижимист. Никогда посередине. Родители заставили его открыть счет в банке, и через несколько месяцев у него возникла по нему задолженность. Он выписал слишком много чеков другим ученикам. Он часто проявлял щедрость, а в следующий миг совершал что-нибудь жестокое и отвратительное. Мне всегда казалось, что он не контролирует себя, что у него какое-то повреждение мозга. Именно так он себя вел».

Когда Кит заметил, что девочки в старшей школе увлекаются спортсменами, то записался в команду по американскому футболу. С виду он был прирожденным атлетом – два десять роста, сто килограмм, крепкие мышцы. На первой же тренировке «Викингов» он попал в неприятности. «Тренер хотел поставить меня в защиту – дурацкая позиция. Выпуская меня на поле, он сказал мне: “Убей их, Кит”. Я ответил: “Тренер, я не буду никого убивать”. Он сказал: “Ладно, просто дави их изо всех сил”. Я ответил: “С моими размерами, тренер, я могу навредить членам собственной команды”. Он сказал: “Сынок, если не будешь делать, что я говорю, на поле я тебя не выпущу”».

Несколько игр Кит сидел на скамье запасных, прежде чем его выпустили на поле. «Тренер велел мне обезвредить нападающего противников. Он сказал: “Если толкнешь его изо всех сил, займешь постоянное место в команде”. Я побежал на нападающего и толкнул его так, что сломал ему ногу. Потом я ткнул квотербека головой в грудь и сломал ему два ребра. Меня вывели из игры.

Тренер сказал: “Отличная работа, Кит”. Я подумал: Я едва не убил того парня, меня вывели из игры и… это отличная работа? Я сказал тренеру, что не хочу играть, если он собирается просто использовать меня как таран.

На следующей игре я сидел на скамье запасных. Я оставался в команде еще некоторое время, но мое сердце уже не лежало к американскому футболу. Я так и не смог понять, зачем команде надо играть вместе. Мне это казалось неестественным. Я был одиночкой. У тренера был свой способ унизить меня. Входя в раздевалку, он орал: “Здорово, парни!”, а потом добавлял: “Привет, Кит”. Когда он злился, то называл нас бабами или девчонками. Думаю, ему казалось, что это нас мотивирует.

Я сказал ему, пусть попробует и назовет меня девчонкой в лицо, но он не стал этого делать. Я знал, что он больше не поставит меня в игру, поэтому перестал стараться и попал в запасной состав. Отец никогда не приходил на наши игры. Мама изредка бывала на них. Они оба ходили смотреть, как играют мои братья, но то, что делал я, их не волновало».

Дружбы Кита тоже продолжались недолго. Другие ученики вспоминали: «Никто не мог терпеть его нытье. В каком-то смысле он был неплохим парнем, но казалось, будто у него постоянно зубы болят. Большинство ребят не хотели с ним связываться».

Время от времени в своих мелодраматических воспоминаниях о детстве Кит упоминает и моменты радости. «Да, бывало, мы веселились. Не только работали. Отец позволял нам владеть лошадьми, и я состоял в конных клубах “4-H” и “Горячие всадники Селы”. Я участвовал в шоу на ярмарке в Якиме и получил несколько вымпелов, но гораздо меньше, чем мои сестры Джилл и Шерон. Мы охотились на оленей на лошадях, но такой стиль мне не нравился – это для лентяев. Я предпочитал выслеживать добычу, передвигаясь на своих двоих, и стрелять в нее из лука.

Летом по выходным отец устраивал вылазки на реку Литтл-Нэчес. Днем мы катались на лошадях по горам, а ночами пели песни у костра и жарили зефир, пока отец напивался со своими приятелями. Иногда он возил нас в Гуз-Прери в своем трейлере, и я рыбачил в Америкен-ривер».

Кит считался в семье самым удачливым рыбаком. «Когда доходило до рыбалки, – вспоминал позднее его отец, – он уделывал нас всех. У него было невероятное терпение, и он всегда возвращался домой с рыбой. Много раз у нас бывали роскошные ужины с лососем или форелью – благодаря Киту. Ловля рыбы – единственное, с чем он хорошо справлялся».

Чересчур крупный подросток гордился статусом лучшего рыбака в семье и позднее хвастался этим. Однако его рассказы о счастливых временах терялись в потоке бесконечных жалоб – косые взгляды, обидные прозвища, несправедливость, жестокое обращение, непонимание, неравенство, невыполненные обещания, невозвращенные долги, отклоненные просьбы. «Озеро Римрок было нашим любимым местом для катания на водных лыжах. Я едва не утонул, когда поехал туда с Брюсом и Шерон. Они бросили мне трос, и тот петлей запутался у меня на шее. Я не успел распутать его, как Брюс завел моторку и проволок меня метров пятьдесят по воде, пока Шерон не заставила его остановиться.

В другую поездку Брюс привез для меня “коня” – видимо, надеясь научить меня лучше кататься. “Конем” называли стул с прикрепленными к нему водными лыжами. На крутом повороте я свалился с него. Они предлагали снова меня подцепить, но я сказал “нет, спасибо” и поплыл обратно к берегу вместе с конем. Это было все равно что плыть на инвалидном кресле».

Весь свой жар рассказчика Кит расходовал на жалобы по поводу несправедливости, обид и потерь. «В одну из наших охотничьих вылазок Брэд ехал на моей лошади Доун, когда она, отпрянув назад, наткнулась на острый камень и перерезала переднее сухожилие. Отец поскакал разобраться, в чем дело, а когда вернулся, у него была при себе ее упряжь – он избавил лошадь от страданий. Я обвинил во всем Брэда, и мы сцепились. Он швырнул в меня лопатой, и мне потом наложили на пальцы швы. Брюс позже побил Брэда за то, что он меня ранил. Но я сам ему не мстил. Держал все внутри. Никто не вернул мне деньги за мою лошадь.

Моя младшая сестра Джилл любила лошадей и каждый день каталась, если была такая возможность. Как-то зимой она вывела Флику на заледенелую тропинку, лошадь повалилась на нее и переломала ей все пальцы на одной ноге. Мама нашла меня на фабрике, где мы делали анкеры, и попросила съездить за сестрой на поле. Я взял тележку, чтобы довезти Джилл до маминой машины. Мне было приятно, когда меня звали на помощь. Так я ощущал себя частью семьи. Но это происходило редко».

На работе и в свободное время Кит постоянно сталкивался с алкоголем. Ему нравилось выпивать, но не нравилось ощущение потери контроля. «Я рос в семье, где любили выпить и повеселиться. В Канаде мать с отцом состояли в клубе “24 шляпы”: это было объединение из двенадцати супружеских пар, которые встречались, чтобы напиться и хорошо провести время. Пил обычно отец, а мама просто ходила с ним. В Селе отец придерживался “политики открытых бутылок”: мы, дети, могли пить все, что имелось дома. Отец считал, что лучший способ воспитать в нас спокойное отношение к алкоголю – не делать из него запретный плод. В моем случае это сработало.

Он держал в своем баре достаточно виски и другого крепкого спиртного, а наш холодильник на заднем крыльце всегда был набит пивом. Он покупал нам пиво, когда мы ездили в Канаду или в Айдахо пополнить запас “Курса”. Я часто ездил с ним и научился смешивать ему виски с колой прямо в движении, на ухабистых проселках. Когда Брюс стал постарше, он начал устраивать дома пивные вечеринки. Все в Селе знали про них. Однажды я перепил и пощупал девушку за грудь. Оказалось, это была подружка Брюса. Он сильно меня потрепал, но хотя бы за дело».

Несмотря на свободное отношение к алкоголю, насчет наркотиков Лес был неумолим. «Отец пользовался любой возможностью, чтобы напомнить нам об этом. Если он узнавал, что кто-нибудь в школе курил травку, то заставлял нас выдать его учителям. Если видел потом с этим мальчиком на улице, то говорил: “Найди себе других друзей. Не хочу тебя видеть с этим сукиным сыном”. Позднее, когда я начал убивать, он решил, что я был под наркотой. Это помогало ему объяснить мои поступки и вроде как смыть пятно с имени Джесперсонов. Но наркотики не имели к моим убийствам никакого отношения, и алкоголь тоже.

В старшей школе я вообще перестал пить, чтобы, как добрый самаритянин, развозить остальных по домам после вечеринок. Я видел отвратительные сцены – как парни писались или блевали из окна моей машины. Один мальчик отключился и упал, машина проехала по нему и сломала ему ключицу. Я нисколько не скучал по выпивке. Она будила во мне зверя. Я по-настоящему боялся напиваться, потому что мне становилось на все наплевать и я терял контроль. Мне нравилось чувствовать себя единственным трезвым в компании».

Когда Киту исполнилось шестнадцать, в последний семестр первого года в старшей школе Селы, он сдал экзамены на права и, как все подростки в долине Якимы, обзавелся собственным двигателем внутреннего сгорания: за четыреста кровных долларов купил себе седан «Олдсмобиль Супер-88» 1961 года, красно-белый, с восьмицилиндровым мотором 398, который никто не хотел брать, потому что тот плевался синим дымом, подпрыгивал на старых амортизаторах и едва делал двести километров на одном баке. «Отец сказал, что заплатит за мою заправку только раз и, кажется, сдержал слово. Я едва не разорился, покупая бензин. Мне приходилось откачивать топливо из тракторов и соседских машин. Один раз сосед пальнул в воздух, чтобы меня спугнуть. Все узнали, что это я воровал бензин, потому что я оставил банку возле машины, а на ней были канадские адреса». Кит ездил на «Олдсмобиле» год, после чего двигатель заклинило и он довершил его уничтожение попыткой самостоятельного ремонта.

Свой следующий автомобиль, джип «Виллис CJ-А» 1947 года, Кит купил у члена «Джип-клуба любителей горных треков»: компании опытных водителей, которые по выходным катались туда-сюда по ближайшим предгорьям. Годы спустя он детально описывал его: «У моего джипа был F-двигатель с четырьмя цилиндрами и тремя скоростями. Я передвинул сиденье назад на десять сантиметров и сделать выше еще на столько же. Машина изначально была серой, но я перекрасил ее в ярко-желтый цвет, а панель заменил на другую, черную, в узоры из ромбов. Я проездил на “Виллисе” два года и продал его за ту же цену, за которую купил: семь сотен. Потом я купил “Форд Фэйрлейн” 1967 года с восьмицилиндровым двигателем 289, но он был недостаточно резвым, так что я пересел на мотоцикл с двигателем 750сс. Я катался на нем в Айдахо посмотреть, как Ивел Нивел перепрыгнет через Снейк-ривер на своем байке. Я был в таком восторге, что чуть не прыгнул следом за ним. Позднее я жалел, что не прыгнул».

Теперь, имея собственное средство перемещения, Кит мог наедине предаваться удовлетворению своих темных импульсов. Он ездил за десяток километров в долину Уэнас и стрелял там животных из винтовки. «У нас в пригороде я перестрелял всех бродячих кошек, но чуть дальше от него, на холмах, мишеней было сколько угодно – крысы, кролики, олени, койоты, случайные собаки или кошки. Я стрелял во все, что движется. Мне нравилось смотреть, как кишки волочатся за ними, когда они пытаются убегать. Я тренировал меткость, стреляя сначала в одну ногу, а потом в другую. Целился им в яйца или в задницу. Кролики кричали, олени тоже. Тяга к жизни была даже у самых мелких полевых крыс. Тупое зверье так и кишело в округе. Я присаживался за камнем и смотрел в телескопический прицел. Иногда требовалось три, а то и четыре выстрела, чтобы прикончить кого-то одного.

Играть в снайпера было классно. Мой отец был охотником, и я знал, что он меня одобрит. Выше в горах я нашел новые мишени – гремучих змей, белок, бурундуков, дикобразов. Однажды я за день убил шестьдесят восемь змей, когда рыбачил на небольшом ручье между Элленсбергом и Селой. На следующей неделе я убил двадцать. Я не чувствовал за собой вины. Это было обычное американское времяпровождение – поехать за город и пострелять. Я стрелял в корову, смотрел, как она падает, и слушал, как она мычит, призывая на помощь. Расстреливал холмики на норах сусликов точными выстрелами и воображал, что стреляю из гранатомета.

Когда дома никого не было, я экспериментировал с разными способами заглушить звук выстрела. Иногда несколько раз стрелял в окно и смотрел, кто как отреагирует. Однажды пуля срикошетила от куска железа и попала мне в бедро. Я видел ее край и выковырял пулю перочинным ножом, чтобы отец не наказал меня за неосторожное обращение с оружием.

Я экспериментировал с трубчатыми бомбами: растачивал патроны у отца на станке в подвале и наполнял их бездымным порохом “Ред Дот”, который покупал на вес. Отъезжал на десять-пятнадцать километров от города, чтобы испытать их. Один мой снаряд попал в жилой дом. Владелец догнал меня, отобрал оружие и сказал, что, если еще увидит меня там, вызовет шерифа. К счастью, он ничего не сказал отцу».

Увлечение быстрой ездой едва не довело Кита до обвинения в убийстве. «В один из наших выездов обратно в Чилливак я повез Брэда с Джилл и еще двоих подростков в автомобильный кинотеатр на отцовском пикапе “Шевроле” 1969 года. Они сели в кузов, чтобы быть подальше от меня. Я заплатил за билеты, потому что они утверждали, что отец не дал им денег. Они захотели газировку и попкорн, и мне пришлось снова платить. Я думал, потом они вернут мне деньги. Я был так зол, что почти не видел экран.

Когда фильм закончился, они настояли на том, чтобы заехать в закусочную A&W, где набрали кучу еды и напитков. Платил опять я, и это стало последней каплей. Я решил им отомстить. Они все пятеро сидели в кузове, и я помчался по дороге, то разгоняясь, то резко тормозя, так что они все там прыгали и визжали.

Недалеко от перекрестка с Кит Уилсон была насыпь с железнодорожными путями. Врубив на полную мощность «Железную бабочку» по радио, я перемахнул через пути. Пикап взлетел в воздух и жестко приземлился. Сзади стояла мертвая тишина. Видно, они перепугались до полусмерти. Через несколько минут я въехал на парковку и вылез из кабины.

В кузове было пусто. Мое сердце быстро заколотилось. Я представил себе четыре мертвых тела, лежащих на обочине дороги. Я стал массовым убийцей! Мне хотелось просто их протрясти; я не думал, что они вывалятся!

Я поехал обратно к насыпи искать трупы. Вокруг было тихо. Никакой крови, никаких патрульных машин, никаких “Скорых” – никого. Я вернулся обратно в съемный коттедж почти одновременно с мамой, отцом и их приятелями. Они все были пьяны и спрашивали, куда подевались их дети. Я не мог сказать, что потерял их. Не мог сказать, что вытряхнул их из кузова пикапа. Я вообще не знал, что говорить. Потом к дому подрулили два полицейских джипа и оттуда вылезли дети – они плакали и кричали. Полицейские поведали, что те рассказали им насчет сумасшедшего водителя Кита Джесперсона.

Оказалось, что дети выпрыгнули из пикапа на знаке “Стоп” еще до железнодорожной насыпи. Моя езда их напугала. Полицейские арестовали их за нарушение комендантского часа.

Отец мгновенно протрезвел. Полицейские хотели забрать меня за опасную езду, но отец сказал, что он раньше был членом городского совета Чилливака и сам разберется с проблемой. Проблема – это был я. Его сын. Полицейские вынесли мне строгое предупреждение и уехали.

Я пытался все объяснить, но отец обозвал меня лжецом. Он сжал кулаки и сказал, что собирается преподать мне урок прямо там, на парковке. Я был на пять сантиментов выше него, но никогда не замахнулся бы на отца, поэтому я отступал назад, пока не наткнулся на стальную опору навеса. Отец замахнулся изо всех сил и – ой! – ударил в столб. Он громко выругался, а я помчался в кедровую рощу и спрятался там за бревном[9].

Я проснулся около девяти утра, подкрался к коттеджу и подождал, пока все соберутся ехать кататься на лодках. Потом я схватил свой рюкзак и затолкал в него одежду. Мне было шестнадцать – самое время убраться навсегда, – но я был недостаточно храбрым. Позднее мама сказала мне, что у детей в тот вечер было полно денег. Они просто хотели меня подразнить. Больше о том случае никто не вспоминал. Но это был последний раз, когда отец пытался меня ударить».

К моменту перехода Кита в старшую школу Селы жизнь Дюка уже близилась к концу. Когда Кит возвращался домой из школы, Дюк не всегда мог встать, чтобы приветствовать его. По ночам он подходил к постели и ждал, пока ему поднимут больные передние лапы, чтобы он забрался к Киту под теплое одеяло. Садясь смотреть телевизор, подросток затаскивал пса с собой на диван. Дюк привык выпрашивать куски с хозяйского стола и теперь стал слишком толстым для своей любимой лежанки. На вылазках старые друзья ночевали вдвоем в спальном мешке Кита.

Отец и сын редко брали старого пса на охоту. «Дюк не был обученным охотником и понятия не имел, что надо делать. Отец на него раздражался. Один раз я посадил Дюка в кузов пикапа, и отец на меня накричал, что он будет только мешать. Я сказал, что мне не нравится, как он относится к моей собаке. Он ведь сказал, что Дюк глупый! Позднее он извинился, оправдываясь тем, что в нем говорил алкоголь. Он годами ссылался на этот предлог».

Несколько недель спустя Кит, вернувшись домой, узнал от наемной прислуги, что Дюк умер. Годы спустя он дословно помнил, что сказал ему отец: «Он, наверное, наелся яду для койотов, Кит. У него отказали задние лапы – выглядел он совсем плохо. Мне пришлось его пристрелить».

От этой новости мальчик чуть с ума не сошел. «Я был вне себя. Дюк был членом семьи. Застрелить его было убийством».

В отместку отцу он плохо обращался с его метисом пуделя. Кит обрадовался, когда собака заболела. «У Джипси появилась опухоль. Отец дал мне семьдесят пять долларов, чтобы я отвез ее к ветеринару усыпить. Я поехал на ранчо Хай-Вэлли, выкопал яму и выстрелил ей в голову из винтовки».

Когда отец завел других собак, Кит мучил их. «Если они пытались запрыгнуть мне на колени, я шлепком сгонял их. Или щелкал изо всех сил по носу. Они знали, что я их ненавижу, и смотрели на меня как-то странно, исподлобья. Одна наша собака всегда писалась при виде меня. Если я обращался к ней, она убегала и пряталась несколько часов. Отец обвинял меня в том, что я бью его питомцев, но это была неправда. Они просто знали, что я их не переношу.

Возвращаясь как-то из похода, я так посмотрел на отцовскую овчарку Пепси, что она выпрыгнула из пикапа на скорости пятьдесят километров в час. Однажды я наорал на нее, и она выскочила на дорогу перед проезжавшей машиной. Отец просил меня ее похоронить, но это была его собака. Я сказал, чтобы он сам занимался ею».

На первом году старшей школы Кит начал испытывать сильную тягу к сексу, но единственным выходом для него была мастурбация. Он вырос в симпатичного юношу с точеными чертами, темно-карими глазами и вьющимися волосами, торчавшими надо лбом под углом сорок пять градусов. Но он по-прежнему ходил заплетаясь, а его координация далеко отставала от внешнего вида. Учительница описывала его как «большого парня, у которого ноги не помещались под партой».

Девушки по-прежнему отвергали его. «Я не знал, как с ними заговорить, о чем спросить. Я понимал, чем парочки занимаются в машинах, но у меня самого это не получалось. Девчонки, с которыми я пытался сблизиться, просто пользовались мной. “Кит, ты подвезешь меня до Якимы?”, “Кит, можешь одолжить пять баксов?”. Некоторые парни говорили мне, что я подкаблучник. Я не знал, что это означает. Я не участвовал в разговорах в мужской раздевалке, потому что меня держали в стороне. Мои родители не рассказывали мне про птичек и пчелок. Мои братья тоже не откровенничали со мной – мы вообще почти не общались. Я боялся остаться с девушкой наедине. Как я расстегну на ней бюстгальтер? С чего вообще надо начинать? Что я ей скажу?

Я постоянно думал о том, как бы сойтись с какой-нибудь девушкой. Я ни разу по-настоящему не влюблялся – просто думал, что влюблен, из-за физического влечения. Когда я видел симпатичную девушку, мне хотелось наброситься на нее. Я был хуже слона в посудной лавке.

Приятель свел меня с девчонкой, которая хотела стать моей “сексуальной кошечкой”. Он оставил нас на заднем сиденье машины и сказал, что вернется через час. Я не сразу набрался храбрости поцеловать ее. Когда она подтолкнула мою руку к своей промежности, я такой: Что? Мой приятель вернулся, и я подумал: Что я здесь делаю? Что происходит?

Кто-то сказал мне, что надо быть настойчивым, если хочешь завоевать девушку. Поэтому я предложил однокласснице стать моей подружкой, а она ответила: “Мы ведь даже не ходили на свидание!” Я ответил: “Я не знал, что свидание идет первым”. Очень скоро все в школе повторяли эту фразу. Я шел по коридору, а все оглядывались на меня и хихикали.

На школьных танцах мне понравилась другая девушка, и я тоже ей понравился, но я не знал, как завязать с ней отношения, и все сошло на нет. На вечернике я сказал девчонке: “Я не против жениться на тебе когда-нибудь”. Она ответила: “Да мы познакомились всего час назад”. Я сказал: “Говорю же, когда-нибудь”. Она всем нашептала, что я странный. Пожалуй, это было правдой – я был очень отсталый.

Я решил попытать удачи с девочками помладше. Подошел к миниатюрной девчушке ростом примерно метр пятьдесят и весом килограмм сорок, и у нее стало такое лицо, будто она вот-вот упадет в обморок. Позднее она сказала одной из подружек, что, если бы такой гигант, как я, захотел секса, она не смогла бы отбиться. Я подумал: И что мне теперь делать? Уменьшиться в размерах?

Я решил, что никогда не стану принуждать к сексу ни ее, ни любую другую девушку. Но от ее слов у меня появились фантазии об изнасиловании и похищении. Но на самом пике, когда я уже брал ту маленькую девчонку, я терял нить. Что происходит после изнасилования? Она должна влюбиться в меня? На том этапе своей жизни я был совсем бестолковым. Убийство не входило в мои фантазии. Секс – да. Контроль – да. Но я не мог представить, что убиваю человека. И держал свои фантазии у себя в голове, где им и следовало быть».

Позднее Кит пришел к выводу, что рабочее расписание стало одним из ограничивающих факторов в его социальной жизни. Он был подсобным рабочим, оператором формовального пресса и сварщиком на фабрике у отца, а также брался за подработки, чтобы иметь карманные деньги. Он работал заправщиком, собирал яблоки с деревьев за 2,35 доллара в час, пилил дрова, рыл канавы и даже управлял строительной техникой. В детстве Лес Джесперсон словами и примером внушил сыну, что труд – это основа человеческой жизни.

Ко второму году старшей школы Кит так и не добился успеха с девушками. Они оставались для него такими же загадочными и недостижимыми, как раньше. А его сексуальная жизнь ограничивалась собственной спальней или ванной.

Потом он познакомился с новенькой по имени Клэрис (псевдоним). «Она была как живая куколка. Хорошенькое личико, темные волосы, забавные круглые очки, обаяние. Я познакомился с ней на уличных гонках в пятницу вечером, где мы, подростки, хвастались своими машинами. Мы ездили на трек Ренегейд и отлично проводили время. Я был ужасно неловким в смысле ухаживаний, и она поначалу отвергла меня, но я решил, что за нее стоит побороться. Мы ходили на свидания шесть или семь раз, в том числе на двойные, с моим другом Билли Смитом, ходили в кино, веселились вдвоем – даже без секса. Когда мы были не вместе, я скучал по ней. Я думал: Если это любовь, то это очень неплохо».

Наконец-то у Кита Джесперсона появилась постоянная девушка.

В старшей школе Кит увлекся борьбой, продолжая время от времени выступать за запасной состав «Викингов». В отсутствие ловкости он обладал силой, так что выиграл несколько поединков и получил свою букву. Товарищи по команде с гордостью носили большую S на своих стодолларовых сине-желтых куртках, но Кит предпочел не тратиться. Его девушка знала, что у него есть буква, а мнение других Кита не волновало.

Как-то на тренировке тренер выстроил команду перед канатом, на который надо было взобраться. Киту никогда не удавалось залезть на самый верх, и он устал от того, что его за это дразнят. На этот раз он дотащил свои сто десять килограммов до верха каната. Но тут крепление оборвалось, и он рухнул с восьмиметровой высоты на дощатый пол.

Он приземлился вперед ногами, потом повалился на бок и ударился головой. Свидетели утверждали, что он подскочил на добрых полметра. «На пару секунд я отключился. Потом заплакал от боли, и тренер велел мне перестать реветь. Другим это показалось забавным. Я мог сдержать плач, но не боль. После того как тренер приказал мне встать и прекратить симулировать, кто-то помог мне подняться, и я похромал из зала, подволакивая ногу.

Я кое-как снял с себя форму, принял душ и оделся. Все это время левый бок у меня ужасно болел, а голова кружилась. Я слышал, как кто-то в команде сказал: “Он даже до верха не долез!” Я слишком плохо себя чувствовал, чтобы спорить.

Тренер позвонил моей маме, и она отвезла меня в отделение “Скорой помощи” в Мемориальном госпитале Якимы. Моя старшая сестра Шерон в то время работала там медсестрой. Мне сделали рентген и обнаружили сильное растяжение. Сказали, что я смогу вернуться к тренировкам через две недели».

Спустя несколько дней после травмы Кит попытался надеть свои горные ботинки «Ред Винг», но левая нога была вся раздутая и не влезала. Неделю он не мог наступить на нее и не понимал, почему любовь всей его жизни перестала отвечать на телефонные звонки. Он разрезал ботинок, чтобы всунуть туда распухшую ногу, и поехал к дому Клэрис. «Я дохромал до двери, и мне открыла ее мать. Она сказала: “Она не хочет тебя больше видеть”. Я спросил: “Почему?” Закрывая дверь перед моим носом, она отрезала: “Не хочет, и все”. Клэрис даже не потрудилась сказать мне это лично. Она даже не потрудилась сказать мне это лично».

Вернувшись домой, он стал размышлять о причинах разрыва и винить себя. «Клэрис нравилось мое общество и моя машина, но хромая нога – это было для нее слишком. Какая девушка захочет, чтобы ее видели со школьным фриком? Я хромал несколько месяцев. Брэд и другие ребята и так дразнили меня Игорем, а теперь я действительно стал им».

Некоторые учителя считали, что Кит мог бы учиться гораздо лучше, и сердились на него за плохую успеваемость при почти идеальной посещаемости. За шесть лет в школах Селы он получил множество двоек и троек, несколько единиц, крайне мало четверток и ни одной пятерки. «В последнем классе учитель английского обвинил меня в халтуре. Что же, он был прав. Я не открывал учебников, списывал домашние задания и мошенничал на контрольных, чтобы получить тройку. Я ненавидел книги, особенно романы. Поэзия казалась мне полной ерундой. Уолт Уитмен? Кому он на фиг нужен? Роберт Фрост? Скучища. Учитель так разозлился на меня, что выгнал из класса и запер замок. Я слышал, как он говорил другим, что я позорю остальных Джесперсонов. Он сказал, что я просто плыву по течению, а он хочет меня встряхнуть. Я побежал к директору и попросил выяснить, что происходит. Тот постучал в дверь кабинета, и меня впустили назад. Учитель все равно поставил мне единицу.

Кит выпустился 161-м из 174 учеников. Его средняя оценка была 1,72, а IQ – 102. С поврежденной ногой Королевская конная полиция казалась несбыточной мечтой.

Семья Джесперсон мало что может вспомнить о планах среднего сына на жизнь после школы. Лес говорил, что для колледжа Кит не годится, да и сам Кит считал так же. «Эта тема даже не поднималась. Сама мысль казалась смехотворной. Кит и школу-то окончил с трудом».

По воспоминаниям младшей дочери Джилл, Кит никогда не заговаривал о колледже. «Думаю, он всегда хотел помогать отцу. Это был его выбор». Другие члены семьи в этом не так уверены.

В версии Кита отец, как обычно, предстает законченным злодеем. «Мои сестры знали, что я сердит на отца, и спрашивали, почему я не уезжаю из дома. Я подумывал пойти в армию, но папа сказал, что я попаду во Вьетнам. Я ответил: “Пап, я хочу пойти. Я чему-то научусь”. Он продолжал твердить: Нет, ты не сможешь. Когда слышишь это регулярно, сам начинаешь верить».

Я подал заявление в Колледж Западного Вашингтона, рассчитывая на спортивную стипендию – собирался выучиться на охотоинспектора. Мне сказали, что меня примут – но без стипендии. Я спросил отца, заплатит ли он за мое обучение, но тот ответил: “Охотоинспектор? Этим не заработаешь, Кит”.

Брэд в то время оканчивал инженерный факультет, а Брюс готовился к поступлению в колледж. Они оба уехали в Университет Вашингтона. Шерон получила диплом по сестринскому делу в государственном колледже Якима-Вэлли. Джилл изучала электронику в государственном колледже в Эдмондсе близ Сиэтла. Отец сказал, что сможет отправить меня в колледж позднее. А потом забыл об этом.

В те дни он сильно пил. Начинал уже в десять утра – с рома с колой. К ужину был пьян вдрызг. Он возил одну бутылку у себя в пикапе и еще одну в нашей машине. Если кто-нибудь жаловался, он всегда говорил: “Я могу бросить в любой момент”. Он пил до тех пор, пока это едва не убило его. Возможно, потому он и забыл послать меня в колледж».

Кит переехал в квартиру в городе вместе с одноклассником и устроился на работу заправщиком. Боли в ноге и отек не проходили, и мать отвезла его к специалисту. «У меня диагностировали разрыв связок стопы и сделали укол кортизона прямо в пятку. Когда я вышел из кабинета врача, то упал в обморок посреди улицы. Пришлось вернуться назад и подождать, пока голова перестанет кружиться.

Мне надо было носить специальный супинатор, и осенью мне сделали первую из трех операций на стопе. Для реконструкции свода хирург использовал фрагменты кости из моего бедра. После той операции я три месяца хромал на костылях. Отец выделил мне легкую работу в подвале – на деревообрабатывающем станке. Потом ему пришло в голову подать в суд на школьный совет, и мы тратили массу времени, ходя по судам и адвокатам.

Отец начал строительный бизнес, купив мини-экскаватор “Джон Дир 310” и старый десятиметровый самосвал. Он собирался превратить часть наших земель в трейлерный парк и сдавать там места в аренду. Когда я смог ходить без костылей, он поручил самосвал мне. Это был переделанный армейский грузовик, ржавый, выкрашенный красной краской, с двумя осями. У него была пятискоростная коробка передач и подключаемый полный привод. Когда я ехал на нем по Венас-роуд, все таращились на меня, словно я за рулем гоночного “Корвета”.

Мне надо было многому научиться – например, как распределять нагрузку на оси и избегать штрафов за перевес. Как-то раз патрульный на Шестнадцатой авеню велел мне свернуть на склад Бекинса для весового контроля. Он поехал вперед, чтобы настроить весы.

Я посмотрел, как он разворачивается и уезжает в сторону Первой улицы. Я быстро помчался к месту доставки, разгрузил камни и на пустом грузовике доехал до Бекинса. Патрульный спросил, где мой груз, а я сказал, что доставил его на стройплощадку. Я сказал: “Извините, офицер, но вы говорили, что хотите взвесить мой грузовик. Если вы хотели взвесить груз, надо было так и сказать”. Ему пришлось меня отпустить. Таким штукам тебя никто не научит.

Очень скоро тот грузовик стал моей страстью. Я мог кататься на нем хоть весь день. Но у отца нашлась для меня другая работа».

Отец научил Кита разбивать экскаватором слежавшийся грунт, песчаник и камни, чтобы расчистить площадку для будущего трейлерного парка. Сначала Лес внимательно следил за сыном, но довольно скоро начал оставлять Кита одного. «Мне было приятно. Я всегда гордился тем, что быстро учусь. Отец решил остановиться на тематике вестерна и сказал, что назовет это место трейлерный парк “Серебряная шпора”. Он сказал: “У нас будет сотня участков. Со временем я отойду от дел, и управлять будешь ты”.

Я был горд тем, что отец мне доверяет. Возможно, не так уж и плохо не попасть в колледж. Мне всегда нравилось работать с отцом. Мне не приходило в голову, что никто другой не мог бы справиться с этой работой, – я осознал это гораздо позже. Отец хорошо меня обучил».

В один из выходных отец попросил у Кита одолжить его мотоцикл «Хонда 750». «Я обещал маме не давать отцу ездить на нем, потому что она боялась, что он свернет себе шею. Прямо перед мамой он сказал: “В чем дело, Кит? Ты не доверяешь своему старику свой байк?” Я ответил: “Ладно, пап, но пообещай, что не будешь ездить пьяный”».

Когда Кит вернулся из двухдневной поездки на охоту, мать сказала: «Я же просила тебя не оставлять здесь свой чертов мотоцикл!» Лес был в критическом состоянии, с травмами внутренних органов. Он потерял управление на повороте и слетел в канаву.

Несмотря на натянутые отношения, Кит не мог представить жизни без отца и в панике помчался в больницу. «Отец был весь в бинтах и трубках. Он едва мог говорить. Он прошептал: “Кит, я беспокоюсь насчет байка”. Я сказал: “Брось, пап, беспокойся лучше о себе. Байк можно починить”. Он ответил: “Меня не это волнует. Поезжай назад и избавься от бутылки, пока страховщики до нее не добрались”.

Я поехал к фермерскому амбару, куда временно оттащили разбитый мотоцикл, и нашел бутылку виски “Сигрэм” с остатками на дне и упаковку из шести банок пепси – одна была наполовину полной. Я понюхал ее: пахло виски и колой. Я знал, как они пахнут. Я снял обтекатель и разбрызгал вокруг багажника бензин, чтобы скрыть запах.

Двадцать минут спустя приехали копы, осмотрели байк и разрешили мне его забрать. Фермер помог мне поднять его в кузов пикапа с помощью переднего погрузчика. Я вернулся назад к отцу и спросил, почему он нарушил обещание. Он сказал: “Я не пил, Кит! И не поднимай больше эту тему. Какой-то водитель столкнул меня с дороги – он ехал на зеленом «Тандерберде 68». Я не пил!”

Я знал, что это чушь собачья, но позволил ему договорить. Он сказал, что какое-то время не сможет работать и за наш бизнес придется отвечать мне. Он пообещал хорошо заплатить. Когда я приехал домой, мама сказала, что я буду ей нужен, и я снова переехал к родителям. Отцу пришлось носить повязку на глазу, и он заставил меня продать мотоцикл. Сказал, что видеть его не может. А деньги от продажи пошли на уплату семейных счетов.

Сегодня он говорит людям, что у меня храбрости не хватило пойти своим путем и я вернулся под крылышко к маме с папой. Это неправда – они сами меня попросили. Ему долго пришлось ходить с повязкой на глазу, и врачи сказали, что если он не бросит пить, то не проживет и года. Он говорил, что завязал ради мамы и нас, детей, но на самом деле ему просто не хотелось умирать.

Пока отец не мог работать, я вкалывал семь дней в неделю от зари до темна, а порой и позже. Так я жил почти год. У меня было странное чувство, что я не совсем человек – скорее один из отцовских инструментов, аксессуар. Из-за глаза отец не мог управлять строительной техникой.

Когда мне потребовалась новая операция на стопе, пришлось продать наш экскаватор. Отец сказал, что не беспокоится – трейлерный парк “Серебряная шпора” сделает нас богатыми людьми».

К осени 1974 года Кит бросил всякие попытки завязать постоянные отношения с девушкой и поспорил со своим приятелем Билли Смитом, что они оба не женятся до тридцати лет. Он списывал это на отсутствие обаяния и утонченности и ограничивался легким флиртом. В девятнадцать лет он считал, что длительные отношения – не для него.

Глупая ошибка повара в ресторане быстрого питания заставила его меньше чем за неделю изменить свое мнение. В «Лэриэт Барбекю» в Северной Якиме он познакомился с Роуз Перник – семнадцатилетней ученицей старшего класса школы. Она была темноволосая, симпатичная – пятьдесят килограмм дружелюбия и шарма. Роуз выросла в сталелитейном городке Восточный Чикаго, Индиана, и говорила со среднезападным акцентом.

Познакомились они случайно. «Я заехал в “Лэриэт” около полуночи и заказал большой лэриэтбургер и шоколадный коктейль. Пофлиртовал с Пэм, официанткой, которая вечно отказывалась сходить со мной на свидание, а потом поехал домой в Селу. Но когда я откусил бургер, то понял, что в него забыли положить котлету, так что я вернулся назад, но Пэм уже ушла. Я спросил ее лучшую подружку Роуз: “Эй, как насчет мяса в моем бургере?”

Она рассмеялась, и мы немного поболтали. Она вроде заинтересовалась мной. Я позвал ее на концерт Бигхорна в театре “Капитолий”. Сначала она отказалась, но я приехал еще раз, а потом еще, и она дала согласие. Я не мог поверить, что иду на настоящее свидание и что это была моя собственная идея.

Отец одолжил мне для свидания свой “Блейзер”, и я едва не разбился, когда ехал по мосту Твин. Какая-то машина подрезала меня, и “Блейзер” развернуло на дороге. У меня возникло нехорошее предчувствие – как будто я совершаю ошибку. Я припарковался на Первой улице и почти двадцать минут решал, идти или нет. Но в конце концов я зашел за Роуз, потому что уже купил билеты. На концерте я поцеловал ее, а потом поцеловал еще раз, когда высаживал возле дома.

Первые пять или шесть свиданий она не позволяла мне зайти к ней. Ее мать мне не доверяла. Мама говорила, чтобы я не женился подольше, но отец повторял, что мне надо остепениться и завести жену. Мне казалось, он думает, что если я женюсь на местной девушке, то останусь в Селе и буду работать с ним.

В семье все говорили, что мне очень повезло обручиться. Почему они не могли сказать мне правду? Что я еще слишком молодой, слишком незрелый. Зачем торопиться? Почему мне не посоветовали сначала попробовать с другими женщинами? Никто не давал мне советов. Я просто нырнул в омут с головой, как всегда. Но что-то внутри подсказывало мне, что я совершаю ошибку.

За две недели до свадьбы я сказал: “Пап, я не могу жениться на Роуз. На самом деле я ее не люблю”. Он ответил: “Я уже пригласил всех родственников. Не позорь нашу семью, сын”.

Роуз отчаянно хотела выбраться из родительского дома. Я был ее билетом на свободу – от матери и троих братьев. Она сказала, что мы поженимся в ее восемнадцатый день рождения. Я все никак не мог решиться и сказать “нет”. Я едва не сбежал от нее. На репетиции в ресторане “Дэнниз” я думал, что на самом деле меня так и подмывает сбежать с ее свидетельницей, Пэм, и я поцеловал ту – по-дружески.

Роуз спросила: “Зачем ты это сделал?” Я ответил: “Она целуется лучше тебя”. Я чувствовал себя словно в ловушке и хотел выбраться из нее. Но было уже слишком поздно – меня вынудили Роуз и мои родственники.

На репетиции я сильно рассердился. Отец уговорил меня купить трейлер и поставить его в нашем трейлерном парке “Серебряная шпора”, сразу за домом. Я думал, что мы с Роуз запремся в нем на несколько часов, но мать увезла Роуз домой. Мальчишника у меня не было, да я и не хотел. Что тут праздновать-то?»

Роуз Перник и Кит Джесперсон поженились 2 августа 1975 года в католической церкви городка Мокси, окруженного плантациями хмеля, к юго-востоку от Якимы. Киту было двадцать лет, Роуз – восемнадцать. С выпрямленной спиной жених возвышался над невестой на тридцать сантиметров. Брат Кита Брюс, почти двухметровый, был свидетелем на свадьбе.

Кит оплатил банкет, но Роуз смущало, что все за столом пьют, и она настояла на том, чтобы они ушли пораньше. Кит был не против. «На медовый месяц мы остановились в мотеле “Старлайт” на шоссе Транс-Канада близ Чилливака. Шел дождь, у кровати была сломана одна ножка, из крана капала вода. Всю ночь мы ссорились. Роуз начинала понимать, что вырваться от матери было не так уж и здорово. А я все еще думал про Пэм.

Приятно было регулярно заниматься сексом, но я знал, что эффект новизны быстро пройдет. Еще я знал, что мне нужно больше, чем Роуз может предложить, хоть и не понимал, чего именно хочу. Я не умел доставлять женщине удовольствие. В первую ночь я прервал половой акт, чтобы она не забеременела. Роуз это оценила. Ребенок нам был совсем ни к чему».

Кит устроился на работу в лесозаготовительную компанию, управлял экскаватором 780 Case и перевозил готовые элементы каркаса домов на грузовике GMC, но после очередной операции на стопе вернулся работать к отцу. «У меня никак не получалось оторваться от него. Казалось, что бы я ни делал, он убедит меня вернуться. А если не он, то мать говорила, что я нужен поблизости. Мне был двадцать один год, когда мы с Роуз продали свой трейлер и купили дом на колесах, “Бендикс” 1976 года. Наш адрес был участок 56, трейлерный парк “Серебряная шпора”. Слишком близко от дома».

Пока братья были в колледже, Кит с отцом работали в тесной связке и даже в гармонии. Кит постепенно учился отстаивать себя. «Как-то мы ехали по ухабистому проселку, и я был за рулем. Отец сказал: “Эй, ты дырку пропустил!” Я сдал назад и проехал по ней еще раз, только быстрее. Я сказал: “Я научу тебя держать рот на замке, ясно?” После этого отец замолчал. А я постарался проскакать по всем ухабам на дороге».

Нарастающее противоборство между средним сыном и альфа-самцом становилось проблемой. «Мы вместе осваивали большой экскаватор. Иногда отец закапывался в угол, откуда нельзя было выбраться. До него начало доходить, что хотя инженерный гений в семье – он, я лучше управляюсь со строительной техникой. Отец стал давать мне больше самостоятельности, но преследовал меня, словно тень. Когда я устраивался в какую-нибудь компанию, он обязательно совал нос в ее дела. Он был занозой в заднице».

Воспоминания отца об их работе вместе, как обычно, куда более теплые, чем у сына. «Кит помог мне обустроить трейлерный парк на сто пять мест: он копал канавы, занимался водоснабжением и строительством. Он управлял экскаватором, самосвалом и всем остальным. Не было такой строительной техники, с которой он не разобрался бы. Он прокладывал трубы, устраивал дренажные системы. Кит быстро учился. Он освоил сварку, металлообработку, электротехнику. Мог управлять подъемным краном. Когда у нас начали появляться постояльцы, он всегда им помогал и стал очень популярным. Без Кита я никогда бы не справился».

Повседневные дела, которые Лес вспоминал как мелочи, Кит позднее описывал как настоящие испытания, подвиги и свершения. «Отец решил устроить площадку для отдыха с водопадами, запрудами и пальмами. Я занимался электропроводкой, когда он взял и включил ток. Бум! Я повалился на спину. Отец расхохотался: “Что, больно?” Потом сказал: “Уж прости, я и забыл, что ты там”.

Мне всегда приходилось помнить о его диком чувстве юмора. Ему нравилось говорить детям пописать на электрическую ограду, чтобы проверить, работает она или нет. Я кричал: “Не делай так! Они же дети. Они тебе верят”. Однажды я не успел и услышал вскрик. Так отец представлял себе шутки.

В другой день я вышел на улицу с кружкой кофе, а он сказал: “Кит, встань-ка вон там”. У него был нарисован на земле крест. Я спросил: “Зачем, пап?” Он сказал: “Да просто так”. Я встал на крест, а он подошел к щитку и включил электричество. Я подскочил на полметра, когда меня ударили двести двадцать вольт. Кофе разбрызгался во все стороны. Отец вырубил щиток и рассмеялся. Я сказал: “Зачем ты это сделал?” Он ответил: “Я же не могу заставить собаку встать туда, чтобы проверить ток”.

Я сказал: “По-твоему, я глупее собаки?” “Нет, – ответил он. – Ты не глупее, Кит. Ты послушнее. Мне надо было найти, где коротит”. Я поднял свою кружку и пошел обратно на кухню, чтобы быть подальше от этого придурка».

Лес вспоминает о подобных происшествиях совсем по-другому. «Может, я и шибанул его током разок-другой. Мне всегда нравились такие розыгрыши, даже если я был жертвой. И напряжение там было вовсе не двести двадцать, а двенадцать вольт. Кит всегда был склонен преувеличивать».

Несмотря на противоречия, средний сын любил работать вместе с отцом. «Когда я хорошо справлялся, он меня хвалил. Мне всегда хотелось, чтобы отец принимал меня. Мы прекрасно уживались, если я следовал его правилам. Отец говорил: “Надо быть пожестче со съемщиками, Кит, или они сядут тебе на голову!” Он называл себя Злой Хозяин и использовал это прозвище как позывной в местной радиосети».

Иногда правила тяготили Кита. Отец говорил: “Помни, начальник всегда прав. Даже если он не прав, он прав все равно – особенно перед постояльцами. Если что-то идет не так, виноват ты». Один раз он ударил в стену ковшом экскаватора. Тем же вечером он постучал к постояльцам в дверь и сказал, что извиняется за своего неловкого сына. Они только рассмеялись в ответ. Они были дома, когда он это сделал».

Рабочий день в «Серебряной шпоре» начинался на рассвете, когда Кит собирал мусор, разбросанный ветром. «После того как я собирал мусор в мешок, можно было приступать к делам по списку вроде замены нагревателей в баках и починки протечек. В теплые дни я заливал бетоном новые площадки, разгружал песок и гравий. Я чистил снег, строил заборы, сажал деревья. Отец всегда меня критиковал: дела неправильно расставлены в списке, я пропустил где-нибудь мусор или потратил слишком много времени на разговоры с постояльцами. Одна из женщин предложила мне секс вместо арендной платы, но я не согласился. По ночам я подсматривал, как женщины переодеваются, и фантазировал про них, ложась в постель с Роуз».

Позднее Лес размышлял, не стояло ли за этим еще что-то. «Кит был популярным, пожалуй даже чересчур. Как-то раз мне пришлось выселять женщину, а она сказала: “Если выгоните меня, я напишу на вашего сына заявление за сексуальную связь с несовершеннолетней”. У нее была дочь-подросток. Я решил, что это несерьезно, да и Кит все отрицал. Он сказал: “Когда мне возиться с девчонкой? Я же все время работаю”. Я поверил ему на слово».

Поработав полгода с отцом, Кит снова почувствовал тягу выезжать за город и убивать животных. Лес считал, что знает, с чего все началось. «Мы не могли допустить, чтобы животные бродили по нашей территории. Это было запрещено. Собак следовало водить на поводках. Кит избавился от нескольких сбежавших кошек, и я не стал останавливать его. Собственно, я это поощрял. Но я никогда не толкал его на убийство. Никогда! Я сам только топил котов в мешке. Однажды я увидел, как он схватил котенка и швырнул об асфальт. Тот сразу же сдох. У меня мороз пошел по коже».

Насчет этого случая воспоминания отца и сына, как ни странно, практически сходятся. Вот что рассказывал Кит: «У одной из наших постоялиц был проблемный кот, и я предупреждал, чтобы она от него избавилась. Однажды мы с отцом пошли к ней чинить протечку, а кот все еще был там. Отец сказал: “Как ты с ним поступишь, Кит? Ты слишком мягок”. Я ударил кота об асфальт, чтобы он потерял сознание. А потом свернул ему шею, как курице. Я сказал: “Ты этого хотел?” Я проехал с десяток километров и вышвырнул его в окно. В тот вечер я сказал хозяйке: “Флаффи сбежал. Живите с этим”. На следующий день она съехала».

Как обычно, Кит винил в своей жестокости отца. «Отец говорил: “Надо контролировать свою территорию, Кит. Если животные причиняют неудобства, отстреливай их”. Я выучился отлично стрелять в бегущих собак. Купил пневматический пистолет и однажды случайно попал в соседского пса. После этого мне пришлось заплатить за ветеринара, который вытаскивал у него дробь. Еще нескольких бродячих собак я отвез в приют, но они каким-то образом вернулись.

Я решил больше пленных не брать. Я убивал их всем, что попадалось под руку: молотком, серпом, пилой, отверткой, лопатой или голыми руками. Я затаскивал собаку в кусты, как следует пинал ногой, а потом открывал по ней огонь. Я выбрасывал гаденышей из окна машины на скорости сто километров в час.

Я подбрасывал в мусорки мясо с отравой и по утрам, пока все спали, подбирал трупы. Однажды я за ночь убил семь кошек и котят. Я поймал собаку возле нашей мусорной свалки и хотел отрезать ей голову серпом, но она сумела вывернуться и сбежать в лес. Я бросал кошек в мусоросжигатель. Одну я поджег, и она побежала в амбар. Огонь был повсюду. Другая кошка забралась в бочку, где мы жгли ветки. Я положил сверху кусок фанеры, полил бензином и бросил спичку. Кошка орала, пока не зажарилась. Я чувствовал возбуждение, и у меня стоял.

Я наслаждался ощущением власти. Мне нравилось притаскивать кошку или собаку к себе в комнату и тыкать ее палкой. От Кита-Мстителя не было спасения. Я знал, что нехорошо мучить глупых животных, но все равно это делал. Это была… непреодолимая тяга».

Младшая сестра Кита часто возмущалась его жестокостью, но остальные игнорировали ее жалобы. «Отец с Китом оба ненавидели кошек, – вспоминала Джил. – Кит хвалился, что сворачивает им шеи и выбрасывает трупы в мусор. Мне это казалось отвратительным. Нельзя так поступать с животными. Но мы никогда не думали, что он будет делать то же самое с людьми».

Избавившись от тела Джули Уиннингем, я наткнулся на статью про тех придурков, которые сидели за убийство Таньи Беннетт. Статья вывела меня из себя. Я не мог понять, почему никто не обращает внимания на граффити, которые я оставил в туалетах. Они что, думают, я вру?

Я решил выдать немного больше информации, чтобы люди поверили мне. Я отправил письмо со смайликом в окружной суд Вашингтона:

☺

Я месяц следил за всеми газетами, но не увидел в них ни слова. Я подумал, что надо как-то еще дать знать о себе. Единственное, чего я мог добиться новыми посланиями, – своего ареста и обвинения, но я умирал от любопытства насчет того, что происходит. Чутье подсказывало мне сбавить обороты, но я не мог удержаться.

Я подумал: Может, если я дам копам достаточно информации, то смогу освободить тех двоих из тюрьмы, а сам не попасться. В то время я не знал, что полиция и прокурор сделают все, лишь бы не признать своей ошибки. Невинный человек может умереть в тюрьме от старости, если на его деле стоит штамп «раскрыто». Так работает наше правосудие.

В апреле 1994 года, через четыре года после убийства Таньи, я написал еще одну записку на бледно-голубой бумаге. Вверху первой страницы я нарисовал смайлик с двумя кружками поменьше для глаз и скобкой для рта. Я отправил ее в самую крупную газету на северо-востоке, «Орегониан»:

☺

Реакции снова не было, поэтому я написал в «Орегониан» опять, добавив подробностей:

☺

Я не подписывал свои письма и не перечитывал их на предмет ошибок, но пририсовывал смайлики, чтобы все знали, что их отправил один и тот же человек. Я подумал, что власти в Портленде слишком глупы, чтобы понять, что Беннетт убил кто-то другой. Может, в Калифорнии займутся убийством в Корнинге и подтвердят мои слова.

Во второй половине 1994-го, после пяти или шести убийств и пары нападений, с изуродованной жизнью за спиной, я отчаянно желал понять, что происходит у меня в голове, и начал читать журналы и книжки о серийных убийцах. Проезжая через Дентон, штат Техас, я купил детективный журнал и увидел статью под заголовком «В Орегоне завелся новый серийный убийца?». Статья была обо мне.

Я написал автору письмо с кое-какими поправками и сообщил, где найти еще одно тело. Я продолжал покупать тот журнал, но никаких упоминаний о моем письме там не появилось. Все принимали меня за обманщика.

Я ходил в библиотеки, читал книги по психологии. Почему мы убиваем и ненавидим себя, клянемся измениться – а потом убиваем снова? И наслаждаемся этим? Я нашел книгу бывшего фэбээровца, где на девяносто процентов было дерьмо собачье, но описывалась триада симптомов. В детстве будущего жестокого преступника можно отличить по следующим признакам: он писается в постель, издевается над животными и увлекается поджогами. Я подумал: Два из трех, очень неплохо. У меня были проблемы с животными, и я любил поджоги. Какой мальчишка не любит? Но меня приучили к туалету в два года, и с тех пор я ни разу не написал в постель.

Я обдумал все это и задал себе серьезный вопрос: Если я буду где-нибудь за городом поджигать траву, это поможет мне? Усмирит тягу к убийству?

Я решил попытаться. Придумал простой запал: переламываешь коробок спичек пополам, как шалаш, и вставляешь между половинками зажженную сигарету. Огонь вспыхивает через восемь-десять минут.

Здорово было издалека наблюдать за пожарными и копами. Наверное, те поджоги спасли жизни нескольким женщинам, которых я иначе убил бы. Я устраивал поджоги в Калифорнии, Орегоне и Вашингтоне, а также в Неваде и Аризоне. Только однажды полицейский проверил меня. Это произошло сразу после того, как я устроил пожар на площади 147 гектаров по шоссе I-97 к северу от Сэйтус-Пасс. Движение было оживленным, и я не сразу выбрался на трассу после того, как поджег запал. К моменту, когда я оказался в зоне контроля базы Вэки, туда уже ехали пожарные машины. Контрольная база Юникорн тоже вызывала пожарных.

Полицейский притормозил рядом со мной, когда я припарковался возле магазинчика на Симко-роуд, чтобы посмотреть, как распространяется дым. Он задал мне несколько вопросов про пожар, и я сказал, что слышал про него по радио. Полицейский спросил, курю ли я. Я ответил «нет» и рассказал историю про моего отца – как он сломал ребра, когда кашлял, потому что курил слишком много. Полицейский оставил меня в покое. Позже я услышал, как кто-то доложил по рации на контрольную базу, что возле того места, откуда начался пожар, был припаркован грузовик.

Очень скоро я стал регулярно развлекаться поджогами. Думаю, мне доставляло удовольствие и созерцание пламени, и адреналин от риска, что меня могут поймать. Это стало такой же страстью, как убийство. Я поджигал сухую траву и отъезжал от этого места, чтобы самому поднять тревогу. Большинство пожаров я устраивал ночью. Я разжег небольшой пожар близ Проссера, штат Вашингтон, на склоне холма над городом, где трасса Хорс-Хейвен идет вниз. Я припарковался на обочине шоссе I-82 и подождал, чтобы посмотреть, как он разгорается. Огонь распространялся быстро.

Я устроил еще три пожара на Сэйтус-Пасс и один большой на Биггс, возле трассы I-97. Приятно было потом проезжать мимо и оценивать ущерб. Большой след оставался на земле еще несколько месяцев. Я устраивал небольшие поджоги по шоссе 14 к западу от Даллеса, Орегон, в Вашингтоне и к югу от весовых пунктов на шоссе I-5 в Калифорнии, к югу от Уэстли, Калифорния, на съезде на I-5. Один из моих пожаров выжег больше восьмисот гектаров в ущелье Коламбия. Я спалил сто пятьдесят гектаров на вершине перевала Сноквалми в Каскадных горах. Сколько удовольствия!

В ресторанчике в Западном Вашингтоне я подслушал разговор двух фермеров, жаловавшихся на низкую цену пшеницы. Один сказал, что мечтает, чтобы молния выжгла все поля. Я проследил за ними на своей машине, а примерно неделю спустя устроил пожар на их полях, и около тысячи гектаров пшеницы сгорели. Мне было приятно помочь им получить деньги у страховщиков.

С поджогов я естественным образом перешел к петардам – они помогли мне решить давнюю проблему дальнобойщиков. Мы всегда злимся, когда старые пердуны вроде моего отца занимают слишком много места на наших стоянках по пути в Аризону или Южную Калифорнию. Трое из четырех этих придурков обычно паркуют свои дома на колесах на наших местах, выставляют газовые грили и устраивают барбекю. Вообще-то стоянки дальнобойщиков предназначены не для этого! Некоторые умудряются еще и отцепить трейлер от машины и припарковать ее рядом, заняв два наших места, а не одно! Я решил что-нибудь сделать с этим.

Проезжая через индейскую резервацию в Неваде, я накупил петард – шестисантиметровых, по тысяче в связке. Они выстреливали, как пулеметная очередь. Я отламывал блок на двести пятьдесят штук, делал внизу небольшую щель, засовывал внутрь зажженную сигарету и подкладывал под дом на колесах какого-нибудь старика. Потом подкладывал еще один блок, уже с отложенным запалом, и отправлялся в туалет. Сначала стреляла первая очередь, и все думали: Боже, что это такое? Как только все успокаивалось, начиналась вторая очередь, и люди разбегались в разные стороны, как зайцы.

Я спокойно сидел в кабинке и слушал грохот. Потом выходил с невинным лицом – меня не в чем было заподозрить.

Однажды ночью в Калифорнии я проехал за караваном из четырех домов на колесах всю дорогу от Уильямса до стоянки дальнобойщиков к югу от Бейкерсфилда. Они припарковались и стали устраиваться на ночь – и вдруг бах! бах! бах! Они повыбегали из своих домов и скорей стали собираться. Уверен, они ехали всю ночь, чтобы оказаться подальше оттуда.

Очень скоро туристы на I-5 только и говорили, что про хулигана с петардами, который охотится за домами на колесах. Вот веселье! Я подумал, что так во мне проявляется отцовское чувство юмора. Самое смешное, что я пугал точно таких же, как он!

Я навестил его в трейлерном парке «Счастливый странник» в Юме, Аризона, и он сказал:

– Эй, Кит, слышал что-нибудь о хулигане с петардами?

Я расхохотался.

Он усмехнулся в ответ и сказал:

– Ты чертов сукин сын!

Отец сразу все понял по моему смеху. И потому, что знал меня с самого детства.

– Да, – подтвердил я. – У меня всегда при себе связка-другая.

Отец спросил:

– Ты знал, что у одного туриста случился инфаркт? Он чуть концы не отдал.

Я сказал:

– Не надо было парковаться на стоянке для дальнобойщиков.

– Тебе лучше завязывать с этим, Кит.

Он все еще пытался указывать мне, что делать.

Я ответил:

– Завяжу, когда вы, туристы, перестанете занимать на парковках наши места.

Насколько я понимаю, поджоги помогали мне не убивать с марта 1993-го, когда я убил Синди в Корнинге, и до осени 1994-го, когда у меня опять появилась тяга. К тому моменту огонь перестал меня удовлетворять. Я искал чего-то более возбуждающего.

Я устроился на работу в компанию «Систем Транспорт», осуществлявшую грузоперевозки по сорока восьми штатам, и очень скоро начал срывать свое беспокойство на других водителях. В Сакраменто один парень на пикапе, груженном стеклом, подрезал меня, когда я мешал ему проехать. Вырвавшись вперед, он стал блокировать мне трассу. Я сумел поравняться с ним, погрозил в окно кулаком и крикнул:

– Ты, сукин сын! Никто не смеет меня подрезать!

Я столкнул его с дороги. Последним, что я видел, было высыпающееся из кузова стекло. Я решил, что оказал нашему обществу услугу.

В холодную ночь близ Беллингема, штат Вашингтон, на подъезде к канадской границе, какая-то женщина пошла на обгон моей фуры, но я ей не уступил. В конце концов она все-таки обошла меня, а потом нажала на тормоза, и мы оба чуть не разбились. Я подумал: Хотела поучить меня, сука? Сейчас я тебя поучу!

Я толкнул ее в задний бампер, и ее машину занесло. Она прибавила скорость, чтобы оторваться от меня, и стала сигналить – все на скорости больше ста километров в час. Я сказал:

– Хочешь со мной потягаться, сука?

Я прижал ее к обочине, и она покатилась в кювет. Думаю, она усвоила урок – если осталась в живых.

Я продолжал фантазировать про изнасилования и убийства, но в реальности моя сексуальная жизнь ограничивалась парой подружек, изредка случайными попутчицами и собственной ладонью. Я подсаживал только тех девушек, которые, судя по виду, действительно куда-то ехали, имели при себе хоть какие-то вещи и сразу говорили, куда направляются. Девиц без багажа я не брал. Это практически всегда были шлюхи, желающие поживиться за чужой счет, и я боялся, что сорвусь, когда они покажут свое истинное лицо. Именно так погибли Клаудия, Синтия и Лори.

Иногда я занимался сексом со своими попутчицами, иногда нет. Я старался обращаться с ними хорошо, даже разрешал курить в кабине, хотя ненавидел запах дыма. Угощал их в кафе на стоянках, потому что многие подолгу ничего не ели. Если им нравился жесткий секс, я позволял его себе, но в разумных пределах.

Месяц шел за месяцем, и мне становилось все труднее сдерживать свою тягу к убийству. Но пара минут наслаждения не стоили того, чтобы потом долго тревожиться, что меня поймают, пугаться любой тени и не спать по ночам.

Однажды я взял и оставил свой грузовик в Якиме, а сам поехал в Спокан проведать бывшую жену и детей. Я хотел подарить Джейсону, Мелиссе и Кэрри батут, о котором они давно говорили.

Я припарковался возле их дома и подождал, пока они меня заметят, а потом вылез, чтобы обнять их и поцеловать. Я понял, что все это время ужасно скучал по детям. Они не знали, что я серийный убийца. Для них я был просто их отцом.

Я сказал, что у меня не было времени упаковать подарок. Им было все равно. У меня ушло около часа на то, чтобы собрать батут, а потом я перетащил его на задний двор вдоль глухой боковой стены, чтобы они его не видели. Когда они выскочили во двор, то были на седьмом небе – они хотели батут с тех пор, как попрыгали на нем у кого-то в гостях годом раньше.

Мы с Роуз наблюдали за ними около часа. Мои собственные дети. Если не считать тревог, уже ставших привычными, это был один из лучших дней в моей жизни.

Позднее тем вечером я повез их всех в кафе на стоянке грузовиков «Бродвей», чтобы они поели в свое удовольствие и никому потом не пришлось мыть посуду и убирать. Когда мы вернулись домой, дети скакали на батуте еще часа два. Я сказал Розу, что очень рад за нее: она к тому времени повторно вышла замуж, и у нее все было хорошо. Мы были в разводе уже шесть лет. Роуз заслуживала всего самого лучшего.

Возвращаясь в Якиму, я думал о том, что обманываю своих детей, заставляя их думать, что все будет в порядке, в то время, когда сам знаю, что закончу в тюрьме. Я волновался о том, что будет с ними, когда меня посадят. Что они будут думать про отца, которого любили. Мои приезды были для них праздником, а когда я уезжал, снова наступали будни. Я был вечно отсутствующим отцом, который звонил им в дни рождения и посылал деньги.

Мне приходилось следить за собой, когда я находился рядом с ними, потому что большую часть времени я существовал в режиме убийцы. Я не мог доверять себе даже с собственными детьми. Я старался не допускать ни малейших стычек с ними, сознавая, на что я способен.

Мои дети заслуживали полноценного отца. По крайней мере, отца и мать, живущих в браке. А я практически всегда отсутствовал. Это было моим худшим преступлением.

В конце 1994 года я ездил на темно-синем «Петербилте 359» – обычном рабочем грузовике без хрома, обтекателей, вообще без украшений. Своего фиолетового «Пита» я мыл постоянно, а эту старую развалину дай бог раз в месяц. Кондиционер в нем работал кое-как, и я не раз требовал, чтобы его починили, но компания не сильно беспокоилась о подобных мелочах.

Я вез груз алюминиевой проволоки во Флориду и спал по ночам в спальном отделении, где кондиционер работал чуть получше. В ночь перед разгрузкой я остановился на стоянке «Унокал 76» близ Тампы, и там ко мне в грузовик залезла симпатичная чернокожая девушка в обтягивающем спортивном костюме. У нее было довольно славное личико и короткая стрижка. Я позволил ей посидеть со мной и переждать, пока проедет патруль. Было около полуночи.

Она сказала:

– За двадцать долларов могу побыть твоей.

Я согласился, и она залезла в спальное отделение. Она сказала:

– Ты же не какой-нибудь серийный убийца, правда?

Я подумал, что она шутит. Но потом посмотрел ей в глаза и понял, что она говорит серьезно. Я хотел рассмеяться, но был слишком раздражен. Я сказал:

– Никогда не задавай таких глупых вопросов. Ты хочешь, чтобы я сказал тебе правду или солгал? Если у тебя есть сомнения, лучше убирайся отсюда.

Она выхватила двадцатку у меня из пальцев, улыбнулась и сказала:

– Ну да, дурацкий вопрос.

После очень даже неплохого секса я сдал груз на складе в десятке километров оттуда и вернулся на стоянку, чтобы в девять утра позвонить диспетчеру насчет груза из Флориды. Подходя к магазинчику, я заметил высокую блондинку в платье до пола, которая катила перед собой тележку с тремя пакетами. В ее внешности было что-то славянское.

Когда я подошел ближе, она спросила, не еду ли я, случайно, на север. Глядя прямо в ее голубые глаза, я указал пальцем на свой грузовик и ответил:

– Если хочешь поехать со мной, оставь багаж у пассажирской двери и подожди. Я еще сам не знаю точно, куда еду. Подойди еще раз через часок.

Она сказала «ладно». Я спросил:

– А куда тебе нужно?

– На озеро Тахо, в Неваду.

Она сказала, что ее зовут Сюзанна: Сью-Шеннон, Сью-Энн, как-то так. Ей было около тридцати. У нее были при себе карты Таро и куски древесной коры, поросшей мхом. Я решил, что она какая-то гадалка.

Я сказал:

– Возможно, я смогу довезти тебя до Рино, но до Невады уж точно. У меня большинство маршрутов проходит через Северо-Запад. Сейчас позвоню своему боссу.

В диспетчерской мне сообщили, что с грузом пока неясно, и велели перезвонить позднее. Женщина снова подошла и спросила, правда ли я не против взять ее с собой. Я сказал, что мне все равно.

– Если не чувствуешь себя со мной в безопасности, найди кого-нибудь еще.

После еще двух телефонных звонков меня отправили в Кейро, штат Джорджия, чтобы отвезти груз на Северо-Запад. Первой остановкой на маршруте был Бойсе. Я сказал женщине, что готов отправляться, она села ко мне и спросила, не можем ли мы завернуть в Майами и забрать кое-какие ее вещи. Обычные трюки подобных дамочек! До Майами пришлось бы делать крюк почти шестьсот километров, и я сказал, что мне надо загрузиться сегодня и это в другом направлении. Кажется, она решила, что я – такси. Вечно так: пытаешься быть любезным с этими сумасшедшими потаскухами, и они мгновенно садятся тебе на шею.

– Ладно, – сказала она. – Неважно.

Она сказала, что Бойсе ей тоже подойдет, главное – скорее убраться из Флориды.

В ста километрах к северу от Тампы мы остановились на заправке и оба сходили в душ. Вымывшись, сели ужинать. Она заказала спагетти-бар и съела три тарелки. В Кейро мы приехали в полночь и остановились на складе за городом. Мне загрузили двадцать тонн электропроводки, свернутой в бухты. К часу ночи мы были готовы трогаться в путь. Я вернулся во Флориду, чтобы съехать на I-10, а там немного отдохнуть и двигаться дальше уже при свете дня. Она сказала, что не против, если мы поспим вместе в спальном отделении, но только в одежде.

В три ночи мы остановились на съезде на I-10. На парковке возле магазинчика стояло три полицейских машины, и мы заняли последнее свободное место, сразу за патрульным пикапом. Полицейский в нем, кажется, спал, да и вообще мне было на него наплевать.

Я улегся на матрас рядом с Сюзанной и закрыл глаза. Засыпая, я чувствовал рядом с собой ее теплое тело. У меня не было и мысли о смертельных играх.

Кондиционер не работал, и я проснулся весь в поту, чтобы открыть окна. Температура все еще была около тридцати градусов. Я включил ночник и увидел очень красивую круглую задницу возле моей ширинки. Я представил себе ее тело, чистое и свежее после душа.

У меня встал, и я стащил с себя рубашку и брюки, а потом обнял ее за талию. Она дернулась и села, протирая глаза.

Увидев меня голым, она закричала – не взвизгнула, а заорала так, что ее могли услышать по всей парковке.

Я зажал ей рот ладонью, чтобы она заткнулась. Пока она извивалась под моей рукой, я пытался придумать, как объясню это полицейским. Кому они поверят? Какую ложь придумает эта сука? Я уже знал ответ. В любом случае они составят отчет, и моя компания уволит меня за то, что я подсадил попутчицу. Мне точно несдобровать.

Она все еще пыталась вырваться, но я придавил ее к матрасу и сказал, что мы стоим в таком месте, где никто ее не услышит.

– Делай, что я тебе говорю, и с тобой ничего не случится.

Она развернулась и в темноте посмотрела мне в глаза.

– Если отпустишь меня, – сказала женщина, – я никому не расскажу.

– Прости, – ответил я, – но тебе придется делать, что я скажу, а я постараюсь тебя не обидеть. Для начала займись со мной сексом так, будто мы любовники.

Сначала она сопротивлялась, но потом поняла, что оказалась в ловушке, и начала подыгрывать мне. Кажется, ей правда нравилось, пока я трахал ее следующие несколько часов. Она определенно знала, как доставить мужчине удовольствие – или просто старалась, чтобы я не причинил ей вреда.

Через некоторое время она притихла и вроде бы задремала, но мне казалось, что она притворяется, а сама думает, как бы сбежать. Я знал, что копы где-то поблизости, хотя и не видел их.

У меня снова встал, и я задрал на ней юбку, а она снова закричала. Она никак не затыкалась, я разозлился и задушил ее.

Когда ее тело перестало дергаться, я прокатился до съезда на Окалузу и выбросил ее в придорожных кустах. Убедившись, что она мертва, я бросил грязный спальный мешок в лужу и несколько раз проехал по нему туда-сюда. В этом мешке умерло уже пять женщин. Я подумал, что позднее мне захочется доказать, что это мое убийство, а не чье-нибудь еще, поэтому я взял две длинных пластиковых стяжки из грузовика и затянул у нее на шее как отличительную примету.

Я поехал быстро, чтобы добраться до следующего пункта весового контроля прежде, чем он откроется и зафиксирует мое присутствие в тех местах. Я торопился на север – меня зарегистрировали в Джорджии, и я сделал отметку в путевом журнале. Все выглядело так, будто я вообще не заезжал во Флориду после того выезда из Кейро. Потом я съехал с дороги, чтобы передохнуть.

Проснувшись, я на всех парах помчался в Алабаму, а потом через Миссисипи до Шривпорта, без остановок, чтобы заправиться на стоянке «Юнокал 76» и получить чек, который подтверждал бы, что я находился далеко от Флориды, когда там выбросили тело Сюзанны.

Я покопался в ее вещах в поисках своих обычных трофеев, но там нечего было брать, кроме портативной колонки, которую я потом подарил. Остальное оказалось просто хламом. У этой суки не было ни грамма вкуса.

Четыре месяца спустя, в пятницу, 13 января 1995 года, я попал в неприятности. Не по своей вине – так тоже бывает. Я ехал на обычном рабочем грузовике – темно-синем «Петербилте 359» с мотором «Катерпиллер» на четыреста лошадей, – но, по крайней мере, там работал кондиционер. У него были увеличенные стойки, выступавшие на двадцать пять сантиметров над стандартными четырьмя метрами, и мне частенько случалось задевать ими свод моста, проезжая внизу, пока я не спилил лишние двенадцать сантиметров.

В ту ночь я ехал по трассе 76 в сторону Денвера с грузом экструдированного алюминия под тентом. Миновав съезд на Стерлинг, я услышал громкий хлопок. В воздух во все стороны разлетелись обрывки резины.

Я выключил круиз-контроль, свернул на обочину и выскочил из кабины. Одна шина с водительской стороны полыхала, как римская свеча. Я схватил огнетушитель; мне трижды удавалось погасить огонь, но он вспыхивал снова, как свечи для торта, с помощью которых разыгрывают именинников. Тормозной барабан раскалился докрасна. Ясно было, что у меня проблемы.

Я отстегнул все провода и связующие шланги, потом отжал рычаги, крепившие прицеп, чтобы отогнать грузовик подальше.

К моменту, когда я вернулся в кабину, языки пламени уже лизали нижнюю сторону прицепа. Я отпустил тормоза, отогнал грузовик метров на пятьдесят, припарковался и выставил предупреждающие знаки. Пока я ждал приезда пожарных, другие дальнобойщики останавливались спросить, все ли со мной в порядке. Я говорил, что мне ничего не остается делать, кроме как любоваться огнем. Пожарные приехали минут через пятнадцать; они стали поливать тормозной барабан водой, чтобы его остудить.

Теперь все шины у меня были спущены, а соединительная проводка и шланги выгорели. Я внимательно все рассмотрел, но так и не смог установить причину пожара. Мог ли я сделать что-нибудь не так? Я считал себя отличным водителем, одним из лучших дальнобойщиков в стране, и не хотел, чтобы в моем личном деле появилась запись о «водительской ошибке».

Эвакуатор дотащил меня и мой сгоревший грузовик до Стерлинга. У меня ушло несколько дней на то, чтобы добраться до нашего сервис-центра «Фонтана» близ Сан-Бернардино, где я получил другой старый «Петербилт» и груз до Спокана.

Неделю спустя, в ночь на двадцатое января, компания поселила меня в «Ридпасе», красивом старом отеле в центре Спокана. Я сидел в лобби и флиртовал с барменшей, когда туда вошла женщина, тащившая три сумки. Ростом она была около метра семидесяти, с длинными темными волосами, светлыми серо-голубыми глазами, как у волчицы, красивой фигурой, привлекательным лицом, лет двадцати пяти. Она села за столик в нескольких метрах от меня и заказала пиво.

Пока она медленно пила его, я вдыхал запах ее духов и наблюдал за тем, как она осматривается. Заселяться она не торопилась. Похоже, «Мотель-6» был больше в ее стиле.

Наши взгляды встретились, и я спросил:

– Не против, если я присоединюсь?

Она кивнула, и я заметил, что другие дальнобойщики посматривают на нас, ожидая моего следующего шага. Их наверняка позабавило бы, дай она мне от ворот поворот. Кажется, они уже делали ставки насчет того, что будет дальше. Мы с девушкой немного поболтали, и я узнал, что она только что приехала в город и никого там не знала. Я так понял, она была совсем без денег.

Ловушка была расставлена, и я уже строил планы на ночь. Я научился быть понахальнее с подобными ей любительницами баров. Что самое худшее могло произойти? Отказ с ее стороны? Подумаешь!

После того как мы немного узнали друг друга, я сказал:

– Компания оплатила мне номер на одну ночь, и, если ты еще не заселилась, можешь переночевать у меня в комнате. Может, пошалим – как ты сама решишь. Я приставать не буду. А пока начнем с ужина. Я угощаю.

Она поморгала на меня, как будто немного удивилась, и сказала:

– Лучшее предложение, что я сегодня получила! На какую компанию ты работаешь? И как тебя зовут?

Я сказал ей правду, и после того, как она допила свое пиво, я подобрал с пола ее сумки. Перед лифтом она взяла меня за руку, как будто мы помолвлены.

В комнате я включил телевизор и, пока она была в ванной, заказал в номер пиццу и упаковку из шести бутылок пива. За едой она рассказала, что танцует стриптиз и не против продемонстрировать мне свое мастерство. Она взяла одну из своих сумок, прошла с ней в ванную и вернулась оттуда в кожаной мини-юбке. Смотрелась она здорово, и у нее была на щиколотке татуировка с кенаром Твити, показывающим средний палец. Она села на мой член, и мы трахались весь остаток ночи.

Утром, когда я уходил, она спала, поэтому я оставил ей тридцать долларов и записку, как меня найти через диспетчерскую компании. Потом я поехал на шаттле в сервисный центр.

Я немного поговорил с хозяином про мою аварию. Я сказал, что проехал 130 км на крейсерской скорости, когда шина вдруг пошла на разрыв. Я не почувствовал, что колесо что-то зацепило, у меня был включен круиз-контроль. Он пробежал отчет механика и сказал, что натяжная муфта, срикошетив, попала в тормозную колодку и застряла там. От трения барабан раскалился и протопил в шине дыру, после чего она загорелась. Так что я не был виноват. Какое облегчение!

Я доставил очередной груз в Чейенн, потом в Денвер. Позвонил оттуда в офис, и мне велели загрузить рельсы и везти их в Сиэтл – двадцать тонн чистого веса. Из Сиэтла мне предстояло доставить кедровые доски в Пенсильванию. Диспетчер сказала, что женщина по имени Энджела Сабриз оставила мне телефонный номер в Спокане.

Я позвонил, и она спросила, не смогу ли я свозить ее проведать отца в небольшом городке близ Денвера. Я ответил, что сейчас нахожусь в Денвере, но проеду через Спокан по пути в Сиэтл с грузом. Она может оставаться со мной в грузовике день-два, а потом я подвезу ее в Денвер по дороге в Пенсильванию. Она объяснила мне, как найти место, где она живет.

Мы встретились у нее, и она вела себя так, будто страшно рада меня видеть. Пока я нес ее сумки до грузовика, она с благодарностью сжимала мою руку. Наша первая совместная ночь прошла неплохо, и я ожидал повторения, но не в тот вечер. Мне еще предстояло проехать пятьсот километров до Сиэтла, разгрузить рельсы, загрузить доски, а потом разворачиваться и ехать назад на восток.

К десяти утра доски загрузили и накрыли тентом, после чего мы с Энджелой проехали до стоянки «Кен’с Трак Таун» у выезда 34 на трассу I-90. Мы поужинали с Леди Роуз, приятной дамой, которая работала на местной радиостанции и сообщала дальнобойщикам погоду. Она сказала, что на перевале Сноквалми будет снег и лед, потому что уже начинался дождь.

Это означало, что поспать у меня не получится. Надо миновать горы до того, как патруль заставит меня надевать цепи – чертова уйма работы. Мы проехали перевал под легким снежком и к двум часам ночи воскресенья достигли границы Айдахо. Я сумел поспать впервые за три дня.

В восемь утра у меня зазвонил будильник, и Анджела заворочалась в моих объятиях. Она сжала рукой мой член, и он сразу подскочил. Она быстро меня возбудила, и мы еще поиграли, пока нам обоим не понадобилось в душ.

Было около десяти часов, когда мы тронулись. Дороги были плохие, движение медленное. В четыре утра воскресенья мы добрались до Форт-Бриджер. В телефонной будке я случайно услышал, как Анджела с кем-то спорит; она пользовалась моей телефонной карточкой. Повесив трубку, она заявила, что отец не хочет ее видеть. Теперь она собиралась ехать в Индиану, повидаться с бывшим бойфрендом.

Я послушал, как она набирает следующий номер и мирится с бойфрендом – по телефону. Может, она притворялась? Но зачем? Кто поймет этих шлюх, привыкших кататься автостопом? Они все умеют притворяться, что ты им нравишься.

Я сказал, что больше она мне не нужна.

– Проваливай к своему бойфренду.

У меня в кабине она прижалась ко мне, соблазняя ароматом свежевымытого тела. Примерно после часа секса она начала вести себя как босс, а не как кусок дерьма.

– Давай-ка поехали, – приказала она. – Мой новый муж ждет меня в Индианаполисе.

– Куда спешить? – ответил я. – Мне все равно надо доставить туда доски. Не беспокойся. Мы скоро поедем.

Она завела долгую историю о том, как все парни пользуются ею и что она, кажется, беременна, но не знает, кто отец, и так далее, и тому подобное…

Я сказал:

– С чего ты взяла, что беременна?

Она ответила:

– У меня два месяца задержки и по утрам тошнит. Раз мой парень в Индиане ждет меня назад, я буду с ним заниматься сексом дни напролет, лишь бы он поверил, что это его ребенок.

Может, я и не очень сообразителен по женской части, но тут я ее раскусил.

– Вот оно что! – сказал я. – А если бы твой парень велел тебе проваливать к черту, ты бы заявила, что ребенок от меня.

– Я думала об этом, – сказала она. – Но ты же романтик, ты захотел бы на мне жениться. А я ни за что не хочу становиться скучной замужней дамой с детьми.

– То есть ты подцепила меня, чтобы я довез тебя куда надо и кормил по дороге?

– Эй, тебе понравилось трахать меня, а мне понравилось трахать тебя! Ты не можешь этого отрицать, Кит. Ты умеешь доставить женщине удовольствие.

Она натянула обратно трусы и воскликнула:

– Мы едем в Индиану!

Она вела себя так, будто я должен быть в полном восторге.

Женщины! Весь мир должен вращаться вокруг того, что они хотят! Конечно, нам было хорошо вместе в постели, но про тридцать других я не мог этого сказать. Большинство из них использовали секс, чтобы добиться своего. Когда моя жена Роуз была не в настроении или моя бывшая девушка Джули Уиннингем не хотела трахаться, они говорили: «Давай по-быстрому с этим закончим». Какие жестокие слова! Женщина – единственная, кто знает, будет сегодня секс или нет. Мужчина может только надеяться. Мне-то показалось, что Анджела другая! Ты снова ошибся, Кит.

Я начал соображать. А тем временем врубил передачу и вырулил на трассу 80.

Пока мы ехали в сторону Небраски, Анджела дремала в спальном отделении. Я продолжал прикидывать разные «а что, если». Что, если я довезу ее до Индианаполиса, а она передумает возвращаться к своему бывшему? Или он ее не захочет? Может, никакого бывшего вообще нет, а тот звонок она разыграла? Вдруг это просто очередная уловка, чтобы покататься со мной? Бесплатная еда, бесплатный душ, оплата всех расходов?

Я залез в ее сумочку и нашел перцовый баллончик. На всякий случай я его спрятал.

Ночью начался буран, и движение по трассе 80 замедлилось. Было уже темно, когда я доехал до Ларами и начал подниматься на Элк-Маунтин. Снежинки блестели в свете фар как искры; видимость снизилась до пары метров.

Я добрался до вершины и начал спуск к Чейенну. Я видел несколько фур, превратившихся в груды искореженного металла. Я так устал, что подумывал припарковаться на ночь. До Индианы в любом случае оставалось два дня пути – а по моему путевому журналу и все три. Если меня остановит коп или проверят на пункте весового контроля, журнал покажет, что я ехал слишком быстро; тогда мне грозит отстранение.

Кажется, прошла целая вечность, но мы наконец добрались до первой стоянки на трассе 80 в Небраске. В семь вечера я проверил тент на кузове. Мне надо было поспать хотя бы часа четыре, потому что перед глазами уже все плыло. Я напомнил Анджеле, что не мог позволить себе подремать в пути, пока кто-нибудь другой сидит за рулем.

Я был вымотан, но она не хотела этого понимать. Она торопилась залезть в постель к своему парню. Я сказал, что Индиана подождет.

– Если тебе надо попасть туда как можно скорее, спроси по рации – вдруг кто-нибудь еще тебя подвезет. Я должен сделать передышку.

Она опять сменила тактику. Секс, ну конечно. Я кончал в нее снова и снова и от этого только сильнее уставал. Я едва не заснул прямо у нее внутри.

Я вытащил свой член и сказал:

– Разбуди меня через четыре-пять часов.

Вид у нее был рассерженный. Но мне было плевать. Я видел ее насквозь. Я злился на нее уже за одну мысль, что она собиралась повесить на меня своего ребенка. Вот как низко женщина может пасть.

Минут через двадцать она принялась меня трясти и возмущаться:

– Я не собираюсь тут сидеть больше ни минуты!

Я перекатился на другой бок и велел ей заткнуться, но она продолжала негодовать. Я уже проваливался обратно в сон, когда она толкнула меня в спину и заявила, что нам надо ехать – прямо, черт тебя побери, сейчас! Я пытался задремать, но она все время меня будила.

Так продолжалось около часа, пока я не сел и не оттолкнул ее. Она была уже мертва. Просто пока не знала об этом.

Я поехал на восток, до первой стоянки в Небраске, и припарковался на самом краю. Я не заглушил мотор и сказал Анджеле, что мне нужно в туалет. Я выглянул наружу проверить, не следит ли кто за нами. Движение было слабым. Я снова сел в кабину. Время зажигать!

Я приказал ей заткнуться и застелить постель. Когда она залезла в спальное отделение, я толкнул ее лицом вниз и навалился на нее.

– Слезь! – прикрикнула она, думая, что это очередной дурацкий подкат неловкого гиганта-дальнобойщика.

– Нет, – заявил я. – Пора мне получить кое-что за комфорт, который я тебе обеспечил.

Она заныла, что Леди Роуз говорила ей, что я хороший парень.

Я ответил:

– Сейчас ты познакомишься с Китом, которого Леди Роуз не знает.

Я достал скотч и начал заматывать ей рот.

– Тебе не обязательно это делать, – сказала она.

– Нет, обязательно.

– Я сделаю, что ты захочешь.

Я не отвечал, и она сказала:

– Дай мне сначала помолиться.

Она сложила ладони и стала молиться Иисусу Христу – достаточно громко, чтобы я слышал. Потом спросила:

– Ты же не сделаешь мне больно, да?

– Нет, не сделаю, – солгал я.

Она сказала, что никогда не берет в рот, но я могу снова ее трахнуть. Я кивнул, и она начала заниматься со мной сексом так, будто мы любим друг друга. Она целовала меня, демонстрируя свою любовь, а потом впустила внутрь. Потом залезла на меня и скакала сверху, сводя с ума.

После моего второго оргазма она заявила, что голодна, и попросила проехать до какого-нибудь ресторана. Я знал, что это уловка. Когда мы остановимся, она заявит об изнасиловании. Я не собирался этого допускать. Я трахнул ее в третий раз и сжимал изо всех сил, пока снова не кончил.

Она потянулась к своей сумочке, и я ударил ее по руке. Я сказал:

– Ищешь свой перцовый баллончик?

Она закричала:

– Нет, неправда! Нет, неправда!

Я сказал:

– Неважно. Я его забрал.

Она завизжала:

– Нет, нет!

Я объявил ей, что мы сейчас поиграем в смертельные игры и она ничего не может тут изменить. Своим обращением со мной она сама напросилась.

Я толкнул ее на пол в спальном отделении и начал душить. Я равномерно давил, пока она не отключалась, а потом ждал, когда она снова начнет дышать. После четвертого или пятого раза она перестала дышать насовсем. Это была утомительная работа, и я спал три или четыре часа.

Когда я проснулся, то затолкал ее тело в полиэтиленовый мешок для мусора и положил на матрас, так что ее голова смотрела в сторону дверцы спального отделения с водительской стороны. Я не мог сообразить, что сделать с телом, потому что она провела со мной около недели и пользовалась моей телефонной карточкой, когда звонила своему отцу и парню. Наверняка она попадала раньше в поле зрения полиции. Я решил, будет лучше, если она исчезнет бесследно.

Я доехал до «Макдоналдса» и заказал еду на двоих. Я сидел в кабине и разговаривал с ней.

– Если бы ты не пыталась меня обхитрить, сука, сейчас бы поужинала.

Я рассмеялся. Никаких угрызений совести я не испытывал. Для меня она была лишь очередной обманщицей и заслуживала смерти.

Я пощупал ее грудь, которая уже окоченела. У меня встал, но я решил, что и так неплохо с ней повеселился. Теперь, когда я наелся, пора было сделать ее невидимкой.

Мне надо было проехать пункт весового контроля до утра, чтобы мой грузовик не зарегистрировали. На отметке 198 я свернул на темную стоянку – там не горели ничьи фары. Если там и был кто еще, я их не видел. Я собирался провернуть один фокус и не хотел выдавать свои секреты.

Было три часа ночи 23 января 1995 года; ровно десять дней прошло с момента, когда у меня загорелось колесо. Анджела уже начала попахивать. От мертвой кожи идет неприятный запах. Это не разложение – просто запах кожи. Он уникален – такие химические элементы есть только в человеческом теле. Мертвые олени так не пахнут. Только люди.

Я снова связал ей руки, теперь уже спереди, чтобы отпечатки пальцев стерлись первыми. Выключив весь свет в грузовике, я разложил ее закоченевший труп на асфальте. Я привязал один конец нейлоновой веревки к крестовине под кузовом – ровно такой длины, чтобы ее не было видно из проезжающих грузовиков. Другой конец я обмотал вокруг ее лодыжек и положил ее лицом вниз под прицеп. Так я мог протащить ее по дороге, уничтожив и лицо, и отпечатки пальцев. За это время по шоссе мимо меня проехало несколько караванов грузовиков, но ни один не замедлился.

Я подождал, пока проедет последний караван, после чего вырулил на проезжую часть. От каравана впереди меня отделяло, наверное, километров пять. Те грузовики ехали на скорости примерно сто двадцать километров в час, а предельная скорость моего грузовика была сто, так что у меня была куча времени, чтобы размолоть ее в котлету до появления следующего каравана. Я все рассчитал и оказался прав. Я протащил ее около пятнадцати километров, после чего остановился проверить, что получилось.

Когда я съезжал, следующий караван пронесся мимо, и один из водителей спросил меня по рации:

– Ты в порядке?

– Да, – ответил я. – Просто остановился отлить. Хочешь помочь?

Он рассмеялся и ответил:

– Нет уж, спасибо.

Караван скрылся в темноте. Я залез под прицеп посмотреть, что осталось от Анджелы. Ей оторвало одну руку, ногу до бедра, из разорванного живота вывалились кишки, на обеих руках не было кистей.

Я решил, что другие водители, увидев части ее тела в свете фар, решат, что это какое-то животное попало под колеса. Двуногий олень! Ее лицо стерлось до самых ушей – не придется беспокоиться о стоматологической карте.

Я оттащил то, что от нее осталось, в кювет и бросил в высокой траве примерно в двадцати метрах от трассы и в пяти от забора. Когда я садился назад в кабину, на меня упал свет фар. Другой водитель спросил, все ли со мной в порядке, и я повторил свою историю про то, что остановился побрызгать на колесо. Караван стремительно пронесся мимо, и я, пропустив его, вырулил на шоссе.

На съезде 305 близ Гранд-Айленда я свернул на стоянку «Юнион 76» и немного поспал. Когда я проснулся, то позвонил доложить о продвижении по маршруту и солгал насчет того, где нахожусь, чтобы мое местоположение совпало с данными в путевом журнале и копам не к чему было придраться. Потом я вылез из кабины и счистил то, что осталось от Анджелы, с грузовика.

Я проехал до Линкольна, свернул на I-29-Юг, а оттуда на I-70 и двинулся на восток, чтобы вернуться на маршрут в путевом журнале. Все должно было выглядеть так, будто я проехал через Денвер, – на случай, если тело найдут сразу же. Эй, офицер, да меня даже не было в Небраске. Кто докажет обратное?

Я избавился от ее одежды на Огайо-Тернпайк, разгрузился в Пенсильвании и взял новый прицеп с грузом – оконные рамы, – чтобы отвезти в Дентон, штат Техас. Я снова совершил убийство и остался безнаказанным – пока что. Я был на грани нервного срыва, потому что меня видели с жертвой. Я подумал: Очень скоро меня поймают. Почему все-таки я убил ее? Только потому, что устал, а она меня поторапливала? Что это за реакция такая?

Меня с души воротило от себя самого.

Первые несколько недель после Анджелы я снова подумывал о самоубийстве. Представлял, как на скорости врезаюсь в бетонную опору моста и руль пробивает мне грудную клетку. Но потом мне пришло в голову – с моей удачей я выживу и останусь инвалидом. Мне хотелось умереть прежде, чем меня поймают, чтобы моя семья и мои дети не знали меня убийцей. Люди решат, что я потерял управление из-за усталости и недостатка сна. Мои дети будут грустить, но им не придется мучиться от осознания того, что их отец убил несколько женщин. Одноклассники не будут дразнить их за мои преступления. И они не будут читать статьи, где их отца сравнивают с Тедом Банди, и Джоном Уэйном Гейси, и другими серийными убийцами. Въехать в опору моста казалось мне неплохим вариантом.

Теперь, когда я знал, что конец близок, я мог выпустить часть эмоций, которые до этого держал внутри. Когда другие дальнобойщики злили меня на трассе, я выслеживал их грузовики на стоянке и перерезал топливный шланг или прокалывал шины. Я сковал два грузовика цепями и смотрел, как они пытаются разъехаться. Я хохотал, когда они сообразили наконец, что скованы между собой. Мне чертовски нравилось все это делать.

По ночам я ездил не включая фары – на удачу. Удивительно, но так мне дольше не хотелось спать. При полной луне, один на дороге, я часами катил вперед без света, включая фары разве что при приближении других машин. Мои глаза привыкали к темноте, и я мог заметить другой грузовик, после чего предупреждал его по рации, что иду на обгон. Я представлялся «голосом из пустоты». Обогнав его, я моргал фарами, а потом снова выключал их. Другие водители думали, что я выжил из ума. Я играл с собственной жизнью.

Я проскочил радарную ловушку на шоссе 93, когда ехал без света на север от Лас-Вегаса. Мой радар-детектор отключился, и тут по рации раздался голос офицера природоохраны:

– Мне плевать, кто ты и куда едешь. Сейчас же сбрось скорость и включи фары!

Я включил их километров через десять. Только раз мне попался такой же сумасшедший водитель, готовый сыграть со мной в русскую рулетку. Я проехал мимо него в режиме «стелс» и наверняка напугал, потому что он сразу включил фары. Я решил, что слишком хорошо развлекаюсь, чтобы сейчас лишить себя жизни.

Воскресным утром, спустя два месяца после того, как я превратил Энджелу Сабриз в котлету, я въехал на стоянку «Бернс Бразерс» в Траутдейле, Орегон, чтобы отдохнуть денек-другой – тогда записи в моем путевом журнале и реальный пробег совпали бы. Я оставил свой трейлер и катался на фургоне. Я как раз выходил из душевой, когда увидел старую приятельницу – Джули Уиннингем. Я не был уверен, что она заметила меня, поэтому быстренько нырнул в туалет и не стал здороваться.

Я сидел на унитазе и думал, что делать. Охота мне снова возиться с ней? Дай мне денег, купи мне одежду, найди мне марихуану… Ответ был «нет». Хватит с меня этой сучки. Но тут я вспомнил свои фантазии про нее – те, что одолевали меня, когда я катался через всю страну на «Ноу-Доуз», кофе и «Докторе Пеппере». Я подумал: Путевой журнал не будет совпадать с пробегом еще двадцать четыре часа, к тому же хороший трах – всегда хороший трах. Кто знает? Может, за эти полтора года она изменилась? В конце концов мистер Член и мисс Киска одержали победу.

Я подошел к ней и сказал:

– Привет, Джули.

Она воскликнула:

– Кит!

Потом крепко меня обняла.

– Ты еще не женился?

– Нет, – ответил я, обнимая ее. – Хочешь кофе?

– Конечно.

В ресторане она села напротив меня. Мы оба дрожали. Она рассмеялась, когда я напомнил ей, как мы познакомились: Такую спинку так и хочется погладить. Мы рассказали друг другу о том, чем занимались с тех пор, как расстались. Я пытался разыскать ее через мать, но она так и не перезвонила. Джули, похоже, рассердилась, что мать не передала ей сообщение.

Где-то час спустя она попросила у меня прощения, и я тоже извинился перед ней. Однако она забыла упомянуть, что снова без копейки и рассчитывает на меня в качестве спонсора. Она заявила, что никогда не переставала меня любить. Я расслышал в ее голосе прежнюю Джулию. Она была вымогательницей – чертовски ловкой. Я решил ей подыграть.

Она сказала, что у нее закончились сигареты, и я сказал, что у меня всегда есть пачка ее любимой марки в бардачке. Мы пошли к машине. Она была все такая же привлекательная – и коварная. Сука, с которой временами можно неплохо провести время.

Она намеренно выставила задницу, когда залезала в кабину. Даже не подождала, пока я усядусь. Она сунула язык мне в рот и схватила за ширинку. Я подумал, что она скучала по мне или чего-то хочет, а может, все вместе. Я возбудился, но она сказала, что сначала ей надо выпить. Я знал, что по крайней мере на одну ночь секс мне гарантирован.

После того как мы сговорились пойти поужинать, она озвучила свои требования. Главное – у нее отобрали права и ей надо заплатить штраф за вождение в нетрезвом состоянии. Суд в четверг, и ей требуется семьсот долларов. Я смогу заплатить?

Я подумал: Ей кажется, что у нее зад из платины! Но решил не спорить – ради секса.

– Конечно, Джули, – ответил я. – Я тебе помогу.

Я был рад ее компании и знал, что пока она рассчитывает на мою помощь, то будет стараться. В противном случае это было все равно что трахать дохлого лосося.

До одиннадцати вечера мы играли в баре в бильярд, и она напилась допьяна – как обычно. Она легко могла выпить на сотню баксов спиртного за вечер. Мы прошлись по нескольким барам, и она познакомила меня со своими приятелями – такими же пьянчугами и наркоманами.

Когда мы вернулись на парковку, она сделала мне предложение. Я подумал: Соглашусь и посмотрю, что будет. Я заигрывал с другой фантазией – той, где я делаю из женщины секс-рабыню.

Мы поехали домой к ее матери и сказали той, что собираемся пожениться. Ее мать была в шоке, поэтому мы ушли. Вернувшись в кабину, Джули легла на сиденье и прижала мою руку к своим сиськам. Я подумал, может, она правда скучала по мне. Секс был великолепный – против обыкновения. Она сказала, что запомнила, какой я отличный любовник, и с этого момента хочет, чтобы я принадлежал лишь ей одной. Возможно, она пыталась угодить мне, но все мысли о похищении или убийстве тут же вылетели у меня из головы. К следующему утру я опять был влюблен. Ну что тут скажешь? Мой член руководил мной. Она тоже была влюблена в меня. Я был в этом уверен.

Когда мы проснулись наутро, я пошел в телефонную будку, позвонил в компанию и спросил, куда мне ехать. Мне ответили, что у меня образовалось три или четыре свободных дня. Я знал, чем займусь.

Я купил Джули пачку сигарет и кофе и в одиннадцать утра разбудил ее. Она снова была в своем капризном настроении. Думаю, она решила, что раз мы занимались сексом дважды за двадцать четыре часа, я был ей обязан. Поэтому она выдвинула новые условия. Ее машина разбита. Ремонт обойдется в тысячу долларов. Суд за пьяное вождение приближается, и ей надо заплатить полторы тысячи долларов – штраф плюс судебные издержки, – чтобы не сесть в тюрьму. Она задолжала адвокату. Она собирается продать машину подруге и хочет, чтобы я подписал договор как свидетель. Мне не хотелось оставлять свою подпись на документах из-за писем со смайлами. Что, если я убью Джули, а копы найдут этот договор и сверят почерк?

В тот вечер мы поехали домой к одной из ее разгульных подружек-наркоманок. Я хотел сразу уйти, но услышал, как она спрашивает, не найдется ли для нее косячка. Травы у них не было, но они знали, где ее можно купить. Джули сказала, что заплатит за первый круг, если кто-то присоединится и купит еще. Я понимал, что денег у нее нет и она рассчитывает на меня, поэтому пошел к фургону.

Она бегом бросилась за мной и распахнула дверцу кабины. Она была вне себя.

– Ты должен дать мне денег на дурь! На кону моя репутация. Ты же помнишь, как мы с тобой хорошо проводим время? И хочешь еще, да ведь?

Я задумался, стоит ли она таких хлопот. Ответ был «нет». Я сам не заметил, как она выдернула у меня кошелек и деньги оказались у нее в руках. Две двадцатки. Я не знал, как отобрать их, не устраивая сцену.

Они купили косяк, а я оставался в фургоне, пока они его курили. Потом Джули вышла ко мне, и мы поехали назад на стоянку. Мы трахались четыре часа кряду – от марихуаны она возбуждалась сильнее всего. Когда я выбился из сил, она сделала еще несколько затяжек, якобы чтобы лучше спать. Всю ночь она провела, свернувшись клубочком в моих объятиях.

На следующий день мы должны были снова ехать к ее матери, теперь уже на ужин, но я придумал какие-то дела, чтобы немного побыть в одиночестве. Джули иногда становилась надоедливой и утомляла меня своим присутствием.

Я поехал на гору Бикон и несколько часов бродил там. Когда я вернулся назад к матери Джулии, они там орали друг на друга. Мы обошлись без ужина и уехали на моем фургоне. Эти две скандалистки никак не могли обойтись без криков.

Мы с Джули провели вместе еще пару дней, а потом я решил поехать на турнир по криббеджу. Когда тот закончился, мы еще побыли вдвоем, но с ней становилось все сложнее. Ее неприятности, казалось, росли, как снежный ком: Кто-то украл ключи от моей машины, мать заявила на меня в полицию, я беспокоюсь насчет штрафов за пьяное вождение, у меня нет денег на еду, ты должен обеспечивать меня, бла-бла-бла… Когда она сказала, что ей нужно тридцать долларов на лицензию регулировщика, чтобы подзаработать на стройке дороги, я подумал: Это что-то новенькое. Она собирается сама добывать деньги. Я дал ей пятидесятидолларовую купюру. Естественно, сдачи я не получил.

В ту ночь я высадил ее у бара и дал еще сорок долларов, чтобы она могла выпить, пока я буду играть в криббедж в пиццерии «Круглый стол» в Сэнди. Вечер был ветреный, и когда я вернулся в свой фургон, лил дождь. Машина стояла на старом шоссе 14 к востоку от Уошугала.

Я спал, когда она забралась в кабину. Она помогла мне стащить джинсы, и я тоже ее раздел. От нее пахло марихуаной, и она не могла дождаться, когда я войду в нее.

После полутора часов множественных оргазмов она закурила сигарету, прислонилась спиной к дверце и начала промывать мне мозги.

– Это ты виноват, что я осталась без машины. Мои друзья тоже так думают. Поэтому ты должен мне шестьсот долларов за нее. Судебное слушание завтра. Я тебе не говорила, но мне выписали два штрафа за пьяное вождение в один день, так что судья взыщет все. Мне нужно две тысячи долларов.

Я сказал:

– Больше тебе ничего не нужно?

– Раз мы помолвлены, ты должен помогать мне, – сказала она. – Ты обязан дать мне деньги, Кит.

Голос у нее был уверенный, видимо потому, что мы только что занимались сексом. Теперь мне все стало ясно. Вот почему она была так счастлива, когда я согласился жениться на ней. Это не имело к любви никакого отношения. Она хотела денег.

– Во-первых, Джули, – начал я, – у меня нет двух тысяч долларов. А если бы и были, я не дал бы их тебе сейчас. Не с таким отношением. Когда ты на меня смотришь, то видишь не жениха. А долларовые купюры.

– Нет, ты дашь мне деньги! – воскликнула она. – Я только что занималась с тобой сексом, Кит. Я всем моим друзьям говорила, что ты давно настаиваешь, но я тебе не даю. Вообще никогда! Мои друзья мне верят. Поэтому, если ты не дашь мне денег, я скажу им, что ты меня изнасиловал. Я заявлю на тебя. И кому копы поверят? Маленькой мне или здоровому тебе?

Я попытался ее предупредить:

– Ты не знаешь, о чем толкуешь, Джули. Не понимаешь, во что ввязываешься.

– Я отлично знаю, о чем толкую! Так что ты выбираешь, женишок? Деньги или тюрягу?

Она сидела, привалившись спиной к дверце фургона, и орала так, что ее крики, наверное, были слышны за квартал. Я не мог поверить, что моя возлюбленная загнала меня в тот же угол, что и другие девушки. Она указала на мой член – он опять стоял – и взвизгнула:

– Убери это уродство от меня подальше! Сначала гони деньги.

Не требовалось особой догадливости, чтобы сообразить, что мне придется с ней сделать. Интересно, она поставила кого-нибудь присматривать за моим фургоном или решила провернуть свой трюк в одиночку? Я решил попытать удачи.

Я толкнул ее к матрасу и сказал:

– Если я и заплачу, то за что-то стоящее.

Возможно, она решила, что провела меня. С воинственности она опять переключилась на любовь. А может, просто смирилась? Так или иначе, она много вложила в тот секс. Наверное, потому, что думала, что Сладкий Папочка все-таки раскошелится. Она всегда трахалась лучше, когда рассчитывала что-то получить.

После секса я уложил ее по центру матраса и начал душить. От страха и изумления ее глаза широко распахнулись. Наверное, она сообразила, что не сможет доить меня вечно.

Я придушил ее так, чтобы она потеряла сознание, а потом скотчем связал ей руки за спиной, перехватил щиколотки и заткнул рот. На мне были только ботинки и рубашка, когда я порулил на восток. Я знал, что она скоро очнется и тогда познает настоящий ужас.

Я резко затормозил на знаке «Стоп» и услышал, как она рычит через скотч. Она попыталась перелезть на пассажирское сиденье, но упала и разбила лоб об опору кресла. На полу осталась небольшая лужица крови.

Я протянул руку, похлопал ее по спине и сказал:

– Рад, что ты присоединилась ко мне, Джули. Теперь подожди, пока я найду подходящее место, и ты узнаешь, что с тобой будет дальше.

Она смотрела на меня и пыталась говорить через скотч. Я сказал:

– Не надо было загонять меня в угол. Теперь ты в моих руках.

Она была так напугана, что описалась. Я-то пытался ее успокоить, а она наделала лужу на весь пол. Как будто нарочно хотела доставить мне неприятности. Я потом мыл кабину средством для чистки ковров.

Я поднял ее и переложил на матрас. Она таращилась на меня, пока я вытирал ей с лица кровь чистой простыней. Я помял ее сиськи и всю ее ощупал. Потом оторвал ей с лица скотч и сказал:

– Ну, Джули, сейчас у нас будет урок поцелуев. Покажи мне, как ты ценишь свою жизнь.

Эта сучка умела целоваться, когда надо. Она попросила меня снова ее трахнуть, и я ее трахнул. Она сказала:

– Любимый, я просто шутила насчет денег. Раньше я никогда этого не говорила, но теперь скажу. Я люблю тебя. Разве ты сам не видишь?

Я ответил:

– Ты не любишь меня, Джули. И никогда не любила. А сейчас ты умрешь.

Она втянула носом воздух и сказала:

– А как же твои дети? Я должна была присматривать за твоими детьми.

Я рассмеялся:

– Да ты сама за собой не можешь присмотреть! Как бы я доверил тебе своих детей?

Я подумал: И почему мне вечно попадаются такие вот женщины?

Все это время она смотрела на меня глазами, полными слез. Я размотал скотч с ее щиколоток, но руки оставил связанными, чтобы она не выцарапала мне глаза своими длиннющими ногтями.

Когда я задернул занавеску, она сказала, что ее тошнит. Я завязал ей глаза футболкой и подождал пару минут. Она кричала:

– Кит, я хочу тебя видеть. Кит!

Пока у нее были завязаны глаза, я пощупал все местечки, которые делают женщину женщиной. Я делал это мягко и ласково. Очень скоро она вернулась к старым трюкам:

– Кит, трахни меня снова! Я хочу почувствовать тебя внутри. Прошу! Мы не можем вот так все закончить.

Я вошел в нее, и она много чувства вложила в секс, чтобы вернуть контроль надо мной.

– Любимый, – умоляла она, – я никогда не сделаю тебе ничего плохого! Обещаю, что никому не расскажу про эту ночь. Да ведь ничего и не произошло. Мы можем начать с чистого листа. Ты ведь согласен, любимый?

Я сказал:

– Не надо было мне грозить. Напрасно ты сказала, что обвинишь меня в изнасиловании.

– Я же не всерьез! Честное слово!

Слушая ее мольбы, я снова кончил. Я остался у нее внутри и решил доверить ей пару вещей, которые она унесет с собой в могилу.

– В январе девяностого – начал я, – я убил женщину по имени Танья Беннетт. В девяносто втором я убил еще трех женщин в Орегоне и в Калифорнии.

Мышцы ее влагалища усиленно заработали. Я чувствовал, что у меня опять встает – Джули пыталась таким образом выиграть время. Она сказала:

– Трахни меня, Кит, или поруби на тысячу кусочков.

– Ладно, Джули. Я трахну тебя.

– Трахни меня и выпусти уже из этого гребаного фургона!

Трахая Джули снова, я рассказывал ей, как проволок женщину под своим грузовиком, и она правда разлетелась на тысячу кусочков. Услышав это, Джули обмякла. Она лежала, тихая и послушная, и ждала конца.

Я поиграл в смертельную игру три или четыре раза. Я подумывал оставить ее до следующей ночи, но не хотел слишком испытывать удачу. Из-за Джули я мог запросто оказаться в тюрьме. Мне уже снилось как-то, что я убил ее и меня повесили.

Приближался рассвет – надо было успеть выбросить ее труп до восхода солнца. Мне вспомнилось то время, когда я впервые познакомился с ней и влюбился в нее. Надо было совершить последнее убийство и навсегда с этим завязать.

– Пора прощаться, Джули, – объявил я. – Скажи «до свидания».

Я засунул кулак ей в горло. Костяшки моих пальцев побелели. Когда она отключилась, я посидел с ней несколько минут, а потом вылез на улицу отлить. Пока я писал, мимо проехала машина шерифа – он направлялся в сторону города.

Я снова сел в кабину и услышал, как она шепчет:

– Я люблю тебя, Кит. Прошу, отпусти меня. Я никому не расскажу. Обещаю.

Я сказал:

– Все будет хорошо, Джули.

Я поцеловал ее и решил позволить ей доказать, что она меня любит. Она всегда говорила, что не делает минет, но на этот раз ей пришлось нарушить свое правило.

После этого я посмотрел ей в лицо и улыбнулся. Я сказал:

– Теперь ты умрешь.

Я в последний раз затолкал кулак ей в горло. Перед тем как она отключилась, я успел сказать ей:

– Ты – номер восемь. И да, мне ничего за это не будет.

Больше она не дышала.

Я поехал к одному месту на шоссе 14, возле ущелья Коламбия-ривер, со стороны штата Вашингтон – ровно напротив того обрыва, где я выбросил труп Таньи Беннетт в Орегоне. Я перенес ее через ограждение и наваленные там мешки с мусором и спустил с пятиметровой насыпи. Посмотрел на ее скрюченное тело среди травы и подумал, что она пробыла со мной всего пять дней. Как недолго!

Я подумал: Не надо было тебе обращаться со мной так, Джули. Я сел на водительское сиденье, уперся лбом в руль и заплакал. Я люблю тебя, Джули! Правда люблю! Почему ты оказалась такой же, как все остальные?

Потом я подумал: Слишком много людей видели нас вместе. В этот раз меня точно поймают. Джули и я – мы оба покойники.

Позже тем вечером я решил стащить ее труп ниже по склону, подальше от чужих глаз. Но потом передумал. Часть меня хотела, чтобы этот кошмар закончился, и лучшим способом попасться было оставить ее там. Я устал быть убийцей. Но сам я никогда не пошел бы с повинной. Пусть копы поймают меня, пусть поработают. Пусть окажут мне и моим убийствам должное уважение, а не ждут, что я все сделаю сам. С таким количеством свидетелей, которые видели нас с Джули вместе, это не займет много времени. Моя жизнь в любом случае была кончена. Я думал: Поймайте меня! Вынесите приговор! Заприте в тюрьме! Какая разница? Я просто кусок дерьма.

В середине лета 1976 года, когда Киту был двадцать один, закончился судебный процесс относительно его травмированной ноги. Ему причиталась выплата в тридцать три тысячи долларов.

«В глубине души мне хотелось использовать эти деньги, чтобы переехать в Чилливак. Может, мы и уехали в штат Вашингтон, но мое сердце никогда не покидало Британской Колумбии. С шестого класса я хотел вернуться назад. Но отец выдвинул свое предложение: он сделает меня полноценным управляющим “Серебряной шпоры” и переведет на меня десять процентов семейной собственности, включая дом и трейлерный парк.

Он сказал, что возьмет деньги в банке, а я внесу сумму, полученную по суду, и тогда мы сможем добавить к парку еще сорок шесть площадок. Он сказал, что парк будет оплачивать все расходы – мои и Роуз, – бензин для наших машин, страховки и пошлины, а он купит мне новый пикап с лебедкой, джип и снегоуборочную машину. Отец с матерью будут получать тысячу долларов в месяц, а мы с Роуз – шестьсот. Роуз будет заниматься бухгалтерией.

Звучало это неплохо, поэтому я решил вложить свои деньги и принялся за работу. Я заливал в день по одной, а то и по две бетонных площадки размером шесть на шесть метров. По ночам ездил на реку Биггс ловить лососей, чтобы немного сбросить напряжение, а с утра впрягался снова. За шесть недель я залил все новые стоянки в парке, и люди начали ставить на них свои трейлеры».

Роуз Джесперсон всегда восхищалась своим свекром, но теперь, когда они вместе вели бизнес, она начала понимать, что с ним бывает нелегко. Она не имела бухгалтерского образования, но хорошо считала и вела бухгалтерию парка с большой тщательностью. Отец семейства давал ей советы и рекомендации.

Кит видел, что тучи сгущаются, и подумывал вмешаться, но не хотел обидеть ни одну из сторон. «Роуз явно тяготилась контролем со стороны отца. Она начинала нервничать, стоило ему подойти к нашему трейлеру. Отец ведь тоже не дурак. Он знает, как влиять на людей, и считает, что деньги все решают. Поэтому на Рождество в тот первый год он подарил Роуз полную коробку каких-то смятых зеленых бумажек – их было пять сотен.

Роуз зарылась в бумажках в поисках подарка и тут поняла, что это долларовые купюры. Отец сказал:

– Роуз, это вроде как плата за то, что ты терпишь меня. Я постараюсь исправиться.

Это до некоторой степени сгладило ситуацию. Какое-то время они неплохо ладили. Я начал понимать, что мы можем работать вместе. К сожалению, долго это не продлилось».

После того как в парке появились новые места и финансовое положение молодой семьи укрепилось, Роуз объявила, что хочет детей. Эта идея сильно нервировала Кита. «Я не мог правильно настроиться. Что, если у меня родятся такие же дети, как я сам? Дети, которые никому не нравятся? Которых дразнят Игорем».

Он по-прежнему увлекался другими женщинами – в частности, популярной девушкой из своей команды по боулингу. «Арлисс была замужем за парнем, который владел боулингом “Скокум”. Она отлично выглядела, была милая и приветливая, с ней было легко говорить. Занимаясь сексом с Роуз, я представлял себе Арлисс. Я фантазировал о том, что мы занимаемся этим на дорожке для боулинга после того, как она закрыла его на ночь. У меня годами была эта мечта».

Роуз ничего не знала о фантазиях мужа, которого по-прежнему не понимала до конца. Одна подруга вспоминала ее слова: «Кит заботится обо мне, и он прекрасный добытчик. У него есть художественный талант, он отлично рисует: оленей, диких птиц, разные пейзажи. Умеет чертить, рисовать сложные планы – как его отец. Запутанные задачи решает за пару секунд. Но ему не хватает обычного здравого смысла. Он вечно попадает в неприятности. Люди пренебрегают им. Он теряет ключи. С виду он какой-то пассивный, но на самом деле – я не уверена».

Роуз рассказывала нескольким близким подружкам, что подозревает у Кита какое-то повреждение мозга.

Когда через полгода Роуз не забеременела, врачи установили, что у Кита недостаточно сперматозоидов. Естественно, он обвинил в этом отца. «Врач спросил, испытываю ли я стресс. Я рассказал, что значит работать с моим отцом, и он ответил, что количество сперматозоидов у меня никогда не повысится, если я не разорву эту связь. К тому времени Роуз прямо-таки отчаянно хотела детей и даже записала нас в лист ожидания на усыновление. Я не хотел растить чужое потомство. И надеялся, что ожидание затянется».

Трейлерный парк «Серебряная шпора» оставался во владении Джесперсонов еще два года, прежде чем финансовые проблемы и разногласия в семье не привели к его продаже. Кит был вынужден согласиться на нее. «Пальмы на лужайках сохли. Водопровод постоянно ломался, и нам приходилось занимать деньги, чтобы приводить его в порядок. Мы взяли двадцать тысяч долларов займа, чтобы выкопать новый колодец и расплатиться с несколькими отцовскими кредиторами. Мы с Роуз ужасно устали и хотели выйти из дела. Я сказал отцу продавать парк, потому что он не мог и не хотел решить все проблемы. Парк был продан».

В своей обычной манере Кит возлагал на отца вину за провал. Свое вложение – тридцать три тысячи долларов – он вернул, но очень скоро растратил на машины, фургоны, мотоциклы, займы приятелям и проценты по кредитным картам. Оказавшись на грани банкротства, он стал наниматься на любые подработки: валил лес, чинил сантехнику, стоял за токарным станком и прессом, был сторожем по ночам. После трех-четырех часов сна снова мчался на работу. Времени на Роуз почти не оставалось.

«Деньги превратились у Кита в наваждение, – вспоминал его приятель. – Каждый раз, когда мы виделись с ним, у него была новая подработка. Меня бы не удивило, заделайся он чистильщиком обуви на Якима-авеню».

Еще со времен древнего самосвала «Виттенберг» Кит хотел научиться управлять тяжелыми фурами и стать независимым водителем. Он устроился на работу в компанию «Маффет и сыновья» в близлежащем городе Буэна. «Моя первая работа у Маффета была водителем грузовика, оператором строительной техники, сварщиком и механиком – за пять баксов в час, шестьдесят часов в неделю. Я добирался туда на велосипеде, чтобы оставить машину Роуз. За час проезжал тридцать пять километров.

Теперь, когда я отделался от трейлерного парка, стресс у меня прошел, и я начал подумывать о переезде в Канаду вместе с Роуз. Но потом родилась Мелисса. Я испытал облегчение, узнав, что у меня девочка. Мне нравятся девочки. С ними гораздо меньше хлопот. Через год родился Джейсон. Как же я любил своих малышей!»

Финансы в молодой семье оставались проблемой, особенно когда Кит обнаружил, что дорожные расходы водителя-дальнобойщика гораздо выше, чем он предполагал. «Роуз держала меня на том же бюджете, что и сразу после свадьбы, – сорок долларов в неделю на еду. Когда я был в рейсе, утренний кофе обходился мне в доллар. С тремя-четырьмя стаканами кофе в день деньги у меня заканчивались к четвергу, если я не делал заначек и не прикарманивал шестьдесят-восемьдесят долларов. Роуз запросто отправила бы меня в дорогу с пустыми карманами».

Для друзей и родственников первые годы брака Джесперсонов прошли гладко и счастливо. Несмотря на изначальные сомнения, Кит понял, что все-таки любит Роуз. После того как в сентябре 1980-го у них родился сын, Джейсон Рой, названный в честь прадеда Роя Беллами, молодой муж старался проводить каждую свободную минуту с семьей.

Позднее Роуз говорила подруге: «Он обожал наших детей. Всегда держал кого-нибудь из них на коленях. Он сделал пластмассовое сиденье для своего велосипеда и брал их с собой, куда бы ни ехал. Он заваливал их подарками на Рождество. Всегда был до смешного щедрым. Купил приятелю горный велосипед, чтобы они могли кататься вместе. Дарил мне подарки, которых мы не могли себе позволить. Это заменяло ему истинную любовь. Ее он питал только к маленьким детям. Я называла его Папашей из Диснейленда.

Однажды он отвел меня к ювелиру и сказал: “Выбери себе кольцо с бриллиантом, какое захочешь”. Я спросила: “В честь чего?” Он ответил: “Просто так”. Он вышел из магазина и сказал, что вернется через минуту. Он не мог стоять рядом, когда я надевала кольцо. Был слишком растроган».

Кит начал устраивать для своей жены «вылазки», как они их называли. Отец часто присоединялся к ним, пока Глэдис сидела дома и вязала свитера – ее обычное занятие. После того как разногласия по поводу трейлерного парка были забыты, отец с сыном начали радоваться обществу друг друга. По выходным они катались по предгорьям на пикапе Леса. «Мы с отцом выбирали склон покруче и старались взлететь на него. Если угол был большой, я кричал: “Прыгаем, Роуз, прыгаем!” Она с хохотом подскакивала в воздух.

Мы изучали разные глухие дороги и некоторые прокладывали сами. Отец мог сказать: “Эй, давай-ка махнем в Чилливак”. Он приезжал в четыре утра, и мы отправлялись в путь в его пикапе. Он встречался со старыми друзьями, а мы с Роуз катались по Британской Колумбии на мотоцикле. Нас с отцом всегда тянуло в Чилливак. Он был у нас в крови».

Но под поверхностью между отцом и сыном зрел новый конфликт. «Сколько бы мы ни развлекались вместе, я не мог забыть, как он бил меня ремнем. Однажды, оставляя его посидеть с нашими детьми, я сказал: “Не смей бить их. Не смей трогать даже пальцем. Я никогда не бью своих детей, и ты тоже не будешь”. Отец ответил: “Они мои внуки”. А я сказал: “Нет, они мои дети”».

Родственникам и друзьям Кит рассказывал истории, в которых выставлял отца глупцом или слабаком – очевидно, находя в них утешение. Вот как он описывал рыбалку на океане: «Я поймал двух лососей, а у отца началась морская болезнь». Ему нравилось вспоминать, как отец фотографировал, забыв вставить пленку. Он всегда негативно трактовал поступки Леса и называл его за глаза «придурок».

Как обычно, отец с сыном плохо представляли себе нужды и чувства другого. «Отец продолжал обращаться со мной как с младшим в семье, папиным маленьким помощником. Однажды он взял меня с собой в дом инвалидов, навестить знакомого, с которым вместе охотился. Он сказал: “Мой приятель Смитти умирает от рака легких, Кит. Я сейчас выйду в коридор. А ты поговори с ним, сын. Никому не хочется умирать в одиночестве”. Я сидел там, слушал его прерывистое дыхание и смотрел, как жизнь покидает его. Довольно скоро Смитти затих. Я держал его за руку еще десять или пятнадцать минут, прежде чем понял, что он мертв.

Думаю, можно сказать, что это отец помог мне привыкнуть к умирающим. Может, он хотел, чтобы я сидел с ним, когда он будет умирать? Боялся умереть в одиночестве? И потому заставил меня сидеть с тем стариком?

По пути домой он сказал: “Кит, когда-нибудь ты поблагодаришь меня за то, что я сегодня сделал”. После этого я никогда не боялся мертвецов. Когда я убивал, то разговаривал со своими жертвами так, будто они живы. За это можно поблагодарить моего отца».

Когда Кит начал ездить на более дальние маршруты и проводить больше времени за рулем, он оказывался дома не больше пяти или шести дней в месяц, и в его браке появилась трещина. Питаясь чуть ли не одним кофе, он стал вспыльчивым и злоязычным. Говорил Роуз, что предпочитает стройных женщин, и ругал ее за каждый прибавленный килограмм, даже во время беременности. Их сексуальные аппетиты и раньше не совпадали, и они ссорились из-за его стремления первым делом, оказавшись дома, тащить ее в спальню.

Благодаря постоянной работе дальнобойщика у него появилось чувство контроля над собственной жизнью, но старые желания никуда не делись. Периодически он устраивал пожары. Один раз напал на бродячую кошку на глазах у детей. «С тех пор, если мимо пробегал кот, Роуз и дети кричали в один голос: “Не убивай его, не убивай!”».

Он продолжал страдать от ощущения отчужденности, неприятия со стороны других водителей и знакомых. «В Канаде я был американцем. В США – канадцем. Я почти избавился от акцента. Так кем же, черт побери, я являлся? Где было мое место? Самые теплые воспоминания были связаны у меня с Чилливаком: дедушкой Беллами и Маленьким Котто, рыбалкой, развозом газет – в этом роде. Вот почему я никогда не подавал документов на американское гражданство. Я мечтал вернуться домой».

В апреле 1981 года, на шестом году брака, Кит узнал о вакансии в угольной компании «Фординг» в Элкфорде, Британская Колумбия, на восточной стороне Континентального Разлома. После короткой переписки он получил работу. Беременная Роуз смотрела на переезд не так оптимистично, но согласилась перебраться к нему вместе с детьми, как только Кит устроится.

В свои двадцать шесть он чувствовал себя так, будто наконец избавился от оков. «Я не мог дождаться, когда уберусь из долины Якима – от отца с его дурацкими играми и от всех парней, что дразнили меня Игорем. Я знал, что в Канаде снова стану собой и что у нас с Роуз все будет прекрасно. Я даже перестал фантазировать про других женщин.

По пути на север в семейном «Плимуте» я устроил себе проверку. Остановился возле хорошенькой девушки, у которой сломалась машина. Она подняла капот, и я увидел, что сломан генератор. Пластиковый ремень, крутивший его, разорвался. Я заменил ремень, и она настояла на том, чтобы угостить меня ужином, а еще дала свой номер телефона в Спокане. Она была очень красивой, но я устоял перед соблазном. Когда ее машина скрылась из вида, я припарковался на обочине и мастурбировал, представляя себе, что могло между нами быть».

На угольной шахте Кит сначала получил работу регулировщика за девять долларов в час, но быстро поднялся до водителя самосвалов с пятидолларовой прибавкой. «Эти громадные “Тонки” были просто как игрушки. Сидя в кабине, я чувствовал себя королем дороги. Самосвалы “Вабко” и “Электрохоул 120” весили с грузом под 170 тонн. На них стояли двигатели для локомотивов. Одно колесо было выше меня ростом. Я едва мог дотянуться до его верхнего края.

Ездить на этих крошках было все равно что находиться в центре бури. Дизели вырабатывали достаточно электричества, чтобы запускать моторы на двести лошадей. Наклон дороги на шахте мог достигать десяти градусов; если ломались тормозные диски, нас учили прижиматься к горной породе, тормозя об нее. Это не раз спасало мне задницу. Мне было очень легко потом пересесть на фуры».

После трех недель работы он поехал на своем «Плимуте» обратно в Якиму, навестить семью. Роуз все еще решала вопрос с финансами и сказала, что присоединится к нему не раньше чем через месяц.

Кит был только рад вернуться в Элкфорд без семьи. Он прекрасно чувствовал себя среди канадцев и завел себе новых друзей. Он вступил в байкерский клуб под названием «Шелк и перчатка». В субботу вечером пошел на пивную вечеринку с коллегами по шахте, но решил больше этот опыт не повторять. «Я понял, что в барах могу вести себя несдержанно. Пьяным я себе не нравился – точно так же мне не нравился мой отец, когда выпивал.

Я работал четыре дня через четыре, и у меня оставалось достаточно времени на развлечения. Я ходил с другими одинокими парнями играть в бильярд и дартс. Участвовал в турнирах по криббеджу. Встречался с женщинами и имел массу шансов заняться сексом, но оставался верен Роуз. Ездил домой с визитами, но всякий раз торопился обратно. Я скучал по холостяцкой жизни в Канаде.

На воскресной ярмарке в Якиме какой-то клоун подскочил к Роуз и поцеловал ее. Отец сказал: “Это научит тебя уделять жене больше внимания”. Мне было плевать. Я не мог дождаться, когда поеду назад на север. И меня не волновало, что там отец говорит.

Роуз с детьми присоединились ко мне в Канаде на Четвертое июля 1981-го. К тому времени я отвык от роли молодого мужа и хорошего отца, переключившись на роль холостяка. Я приходил и уходил, когда захочу. В первые выходные после их приезда я отправился покататься на мотоцикле с новым другом Лу Льюисом, а семью оставил в Элкфорде. В следующие выходные мы с байкерским клубом решили прокатиться на горячие источники. Когда я вернулся домой, Роуз была вне себя: “Как насчет меня и детей? Почему ты нас никуда не берешь?” Я едва слушал ее. Мне казалось, что я достаточно работаю и заслуживаю немного веселья».

Холостяцкий стиль жизни закончился после того, как семья переехала в двухкомнатную квартиру. «Роуз не собиралась мириться с моим отсутствием, а я не мог рисковать разлукой с детьми. Со всеми остальными я всегда испытывал отчуждение, но был очень близок с Джейсоном, Мелиссой и Кэрри. Я помнил, какой холодной всегда была мама, и старался не повторять ошибки своих родителей.

После того как Роуз сказала, что не собирается сидеть дома и вязать свитера, как мама, я вернулся в режим “отца и мужа”: возился с детишками на полу, устраивал пикники на Маккензи-ривер и вылазки в горы. Хорошо было и то, что отец не указывал мне, что делать. Все шло прекрасно – кроме секса. Роуз более чем хватало одного раза в неделю, а мне требовался один раз за ночь. Иногда я доходил до того, что запирался в ванной – женатый мужчина! – чтобы мастурбировать».

Арендная плата за квартиру составляла 983 доллара в месяц, другие расходы тоже были значительными, поэтому Кит поступил еще и в отдел сварки, учеником. «Вот где крутились денежки! Очень скоро я уже получал шестнадцать баксов в час и работал шесть-семь дней в неделю, по двенадцать часов в день. У нас с Роуз было немало неоплаченных счетов, так что приходилось перерабатывать. За первые два месяца сварщиком я заработал почти десять тысяч долларов. Я купил всем подарки. Купил старый грузовик моего брата и пригнал его обратно в Канаду, купил себе дорогой лук фирмы “Дженнингс” и набор стрел. Мы с Роуз были настоящей семьей. Я наконец-то приспособился к женатой жизни. А потом все рухнуло».

Как обычно, Кит нашел извращенный способ обвинить своего отца в неприятном повороте в своей жизни. «Меня всегда легко было сбить с пути, особенно если я рассчитывал остаться безнаказанным. На шахте рабочие воровали оборудование и продавали его. Я видел, как они выносили инструментов на тысячи долларов. Один мой босс крал детали от грузовиков и очень скоро уже ездил на новеньком “Шевроле”. Все таскали батареи и фонари, дождевики и ботинки, и очень скоро я тоже начал.

Отец собирался приехать к нам в гости, и я хотел порадовать его – как всегда. Каждый месяц или около того он являлся к нам, рассчитывая на роскошный прием. Ничего нового – он всегда был таким. Он не мог контролировать моих братьев и сестер, поэтому сосредоточился на мне. Но тот раз изменил всю мою жизнь».

Годы спустя Лес Джесперсон вспоминал, что предшествовало инциденту. «Я открыл сварочную мастерскую в Якиме, и однажды, когда работал, раскаленные искры попали мне на шею и оставили ожог. Разговаривая с Китом по телефону, я сказал: “Было бы здорово заполучить те дорогие кожаные щитки, как у вас, ребята, чтобы закрываться от этих чертовых искр”.

Я никогда не винил сына за то, что он сделал. Он просто хотел угодить своему старику. Я всегда думал, не связано ли это как-то с убийствами, которые он совершил потом. Может, он и тогда пытался по-своему впечатлить меня? С самого детства этот мальчик делал странные вещи».

Кит начал искать щитки Лесу по размеру. «Отцу следовало сказать мне, чтобы я не беспокоился, но он только заметил: “Смотри не попади в неприятности, сынок”. Мои щитки были ему велики, но приятель раздобыл мне комплект поменьше. Я решил вынести их в ящике со своими собственными, когда буду сдавать их в чистку.

Когда я шел мимо сторожевой будки, охранник крикнул мне: “Стой!” Я забежал за угол, бросил щитки и вернулся назад. Охранник прошел по моим следам и нашел ящик. Он записал мой номер – 901680, – и сказал, что доложит на меня.

Возвращаясь в город на автобусе, я испытывал то же отвратительное чувство, что и всегда, когда совершал что-то плохое: будто вся вселенная на меня смотрит. Точно так же я себя чувствовал, когда стащил конфеты из магазина Мида.

Когда я сказал отцу, что меня поймали на краже щитков для него, он ответил, что я совершил ошибку, но признаваться в ней не должен. “Отрицай все, – настаивал он, – и просто увольняйся. Ты всегда найдешь себе другую работу”».

Компания предложила Киту сделку. Если он признает вину и больше его ни на чем не поймают, через год обвинение будет снято. «Отец сказал: “Не соглашайся. Возвращайся домой. Если останешься в Фординге, все будут смотреть на тебя как на вора”. Я подумал, что он просто старается заманить меня обратно в Селу. Если бы я не послушался его совета, то до конца жизни держался бы подальше от любых неприятностей. Но я положился на его мнение, а не на свое. Я задрал нос и стал все отрицать. И оказался без работы».

Два года Кит кочевал по Канаде, переходя с работы на работу, и все были хуже той, которую он потерял из-за кражи. Чтобы избежать косых взглядов, он перевез семью за двести километров к востоку в Летбридж, Альберта, и устроился водителем в компанию «Биг Хорн»: выполнял ночные рейсы до Калгари и обратно на грузовике «Мак», а днем работал сварщиком за небольшую зарплату, казавшуюся еще меньше из-за обесценивания канадского доллара.

Потом ему подвернулась работа мечты: дальнобойщиком на полуприцепе «Петербилт» с двигателем «Катерпиллер» на четыреста лошадиных сил, двенадцатитонным погрузчиком и сцепкой, способной утащить целый дом. Он наслаждался мощью, которой управлял собственными руками, переключая девятиступенчатую коробку передач. У грузовика с прицепом было двадцать шесть колес, и он мог перевозить до 95 тонн. «Я снова был на вершине – работа всей моей жизни. Я справлялся с ней играючи».

Его уволили спустя восемь месяцев.

Дочь, Кэрри Мари, родилась 17 марта 1983 года, и теперь у Кита в семье было пять человек. Он устроился в строительную компанию, потом перешел в другую, одновременно управляя жилищным комплексом в обмен на пятидесятипроцентное сокращение арендной платы, составлявшей 425 долларов в месяц. «Я хватался за любую работу, потому что потерял уважение к себе. Я стольким людям солгал насчет того, почему меня уволили в Элкфорде, что почти поверил в собственную ложь.

Потом кто-то уговорил меня попробовать свои силы в местной боксерской команде. В Селе я немного занимался боксом, но отец велел мне о нем забыть – я, мол, слишком медлительный. Но теперь его не было рядом, и я вступил в клуб “Золотые перчатки Альберты”, участвовал в местных турнирах и получал массу удовольствия, хотя обычно проигрывал. Я выступал в тяжелом весе, но поскольку работал в дорожном строительстве, быстро похудел со ста пятнадцати килограммов до ста. Я начал чувствовать себя лучше. Девушки снова заглядывались на меня, даже когда Роуз была рядом. Ей это не нравилось, а мне – очень даже. Здорово было находиться в центре внимания, пусть даже в обычных барах. Я больше не издевался над животными. Не устраивал пожаров. Я говорил себе, что никогда в жизни не покину Канаду.

Но чем лучше жилось мне, тем больше жаловалась Роуз. В Альберте слишком холодно, люди очень отсталые, она скучает по матери, детям тяжело учиться в школе, бла-бла-бла. Когда она в очередной раз завела свою песню, явился отец и сказал: “У мамы рак лимфатического узла, сынок. Может, она проживет подольше, если вы с детьми переедете назад, чтобы она могла их видеть”.

Это было все, что Роуз хотела услышать. Она забирает детей в Вашингтон – со мной или без меня. Несколько дней я с ней спорил, но в конце концов сдался. К этому времени я уже не любил Роуз, но очень любил своих детей.

В июле 1983-го я перевез Роуз, Мелиссу, Кэрри и Джейсона в Якиму и поселил в небольшой квартире. Все наше имущество поместилось в прицеп к моему “Доджу Монако” 1978 года. У меня не было даже мотоцикла.

Я устроился на работу сварщиком за восемь долларов в час – на четыре меньше по сравнению с Сиэтлом. Я проработал там пять недель, а потом перешел водителем грузовика в “Сталь Джерри” в Якиме: привозил металл и увозил готовые изделия. Иногда я перевозил медь, латунь и алюминий, а по выходным отгонял полный грузовик старых газет на переработку в Орегон-Сити. Бывало, за ночь я спал не больше двух часов. Нам нужны были деньги.

Когда мой доход достиг 850 баксов в неделю, Роуз заговорила о том, чтобы съехать с квартиры. Она всегда хотела владеть домом. Я уговаривал ее подождать, пока не укреплюсь на работе дальнобойщика, но она настаивала и уже начала искать мобильные дома. Я возвращался домой в пятницу вечером или в субботу утром, а она тащила меня их смотреть. Роуз говорила: “Мы можем себе это позволить, Кит! Конечно, можем”. Я отвечал, что у нас еще не отложено нужного количества денег, но тут вмешался отец – опять он! – и предложил дать взаймы. Контроль, всегда контроль! Что я мог сказать?

Маленького мобильного дома нам бы хватило, но Роуз выбрала двойной ширины, с четырьмя спальнями. Она сказала: “Мы справимся, Кит. Сейчас ты зарабатываешь достаточно”. Я сказал: “Вот именно, сейчас. А что будет, если я потеряю работу?” Я подумал: В долине Якимы очень немного работ, которые позволят мне выплачивать долг, если меня вдруг уволят.

Роуз ничего не хотела слушать, и отец тоже. При его помощи мы заплатили тридцать тысяч и переехали в трейлерный парк “Хай Вэлли” в Селе. Мы вернулись к тому, с чего начинали, но с одним отличием. Теперь мы были должны отцу деньги».

С самого переезда Кит почти не бывал дома. «Я практически жил в своем грузовике. Я, черт побери, чуть ли не влюбился в него. Он был оранжево-белый, “Кентуорт” 1964 года, с двигателем “Камминс 350”, пятиступенчатой трансмиссией и торсионной подвеской. Временами я ездил также на белом “ДжиЭмСи Астро” с мотором “Детройт 318” и тринадцатискоростной трансмиссией “Рейнджер”. Он тащил за собой восемнадцатиметровый прицеп.

Я больше чувствовал себя дома в грузовиках, чем с Роуз и детьми. Это была для меня идеальная работа – всегда в пути, на одном “Слим Фасте”, кофе и “Ноу-Доуз”. Никто не критикует, никто не говорит, что тебе делать, – ты хозяин собственной жизни. Никого не надо слушать!

Однажды какой-то старик на зеленом пикапе попытался помешать мне, когда я шел на обгон, на горной дороге между Элленсбергом и Якимой. Я вырвался вперед, заблокировал ему обе полосы, схватил монтировку и пошел к его пикапу. Он врубил заднюю передачу и врезался в машину, шедшую за ним. Я сел к себе в кабину и уехал. Мне за это ничего не было.

Иногда другие водители подрезали меня и потом ехали впереди, специально медленно. Обычно я не реагировал – если они не жали на тормоза. Тогда я выдавливал их с дороги, а они ругались и орали, что записали мои номерные знаки. Я показывал им средний палец и продолжал ехать. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь потом на меня пожаловался. Мне все сходило с рук».

Свободно перемещающийся с места на место водитель быстро обнаружил дополнительные плюсы своей кочевой профессии. «Рядом со мной полно было доступных женщин, не только проституток и автостопщиц. Я оставался верным Роуз, но смотреть-то никто не запрещает. Девушки на стоянках всегда были общительными и дружелюбными. Я был крупным симпатичным парнем, и все взгляды обращались в мою сторону, когда я заходил в ресторан.

Обычно я выезжал из Якимы в Сиэтл около трех часов утра и останавливался выпить кофе и пофлиртовать с девушками на стоянке “Хаски” в Элленсберге. От этих девушек у меня голова шла кругом. Они садились за мой столик и прижимались к моему бедру. Стояк вскоре говорил мне, что пора выбираться оттуда.

Проезжая через перевал Сноквалми на I-90, я болтал с Леди Роуз и Чероки – более безопасный флирт. Обычно я делал десять или двенадцать остановок, ехал домой и начинал все заново на следующий день. Мы с Роуз были по уши в долгах и нуждались в каждом центе, который я зарабатывал. Я перестал отличать день от ночи. Я почти не видел своих детей.

У нас с Роуз по-прежнему были проблемы в постели. Она как будто устала от этого всего. А может, я не знал, как действовать правильно. Она воспринимала секс как обязанность, а не удовольствие. Она говорила те же вещи, что и моя мать, когда я подслушивал у дверей родительской спальни. Почему мужчинам Джесперсон вечно приходилось спорить с женами из-за секса?

Иногда у нас случались громкие ссоры. Роуз кричала: “Убери его! Сунь хоть в замочную скважину!” Интерес к сексу она проявляла только тогда, когда хотела забеременеть. Если я просил о минете, она смотрела на меня как на извращенца. Но я знал, что оральный секс – обычное дело у других пар. На дворе были восьмидесятые, а не пятидесятые годы! В конце концов я дошел до того, что заботился о своем члене только сам.

Но никто не может мастурбировать двадцать четыре часа в сутки, поэтому я устраивал длинные велосипедные заезды или пробежки, чтобы сбросить напряжение. По дороге в Сиэтл я оставлял грузовик на обочине, а сам поднимался на пятнадцать километров на гору Тайгер близ Иссаквы. Проезжая мимо ущелья Коламбия-ривер, я парковался на I-84 и несколько раз пробегал дистанцию между водопадами и смотровой площадкой – в общей сложности около двенадцати или пятнадцати километров. Так я изматывал себя, чтобы не хотеть секса.

После одного такого забега в ущелье Коламбия-ривер я отдыхал на парковке, когда ко мне подошла симпатичная дамочка в розовом спортивном костюме и очках в форме бутылок кока-колы. Она сказала, что хочет пройти до водопадов, но немного побаивается, потому что уже темнеет. Я предложил посветить ей фонариком и проводить. Когда мы возвращались обратно по узкой тропе, я подумывал о том, чтобы привести ее в свой грузовик и немного насладиться ее компанией – просто поразвлечься, ничего серьезного. Я прикидывал, как спросить ее об этом в вежливой форме. Самое худшее, что могло случиться, – она бы просто меня отвергла.

Уже на подходе к парковке я начал фантазировать. Другая, нехорошая часть меня говорила мне, как легко будет ею завладеть. Для начала хорошо бы снять с нее очки и потискать ее грудь. Если она испугается, можно отступить – а можно и не отступать.

Я составил мысленный список того, что может пойти не так. Она может закричать и привлечь внимание других туристов. Может заявить на меня копам. Может врезать мне по яйцам.

Потом я подумал: После того как я ее трахну, можно сбросить ее с обрыва. Она упадет на двести метров. Кто сможет доказать, что она не поскользнулась? К моменту, когда ее тело найдут, я буду дома играть со своими детьми.

Я спланировал каждый шаг у себя в голове, но в конце концов струсил. За кофе на стоянке я спросил:

– Откуда вы знали, что я не воспользуюсь вами, пока мы будем одни?

Она ответила:

– Я по вашим глазам поняла, что вы хороший человек. Вы никогда не сделаете ничего подобного.

Прежде чем уйти, она дала мне свой телефонный номер в Паско, штат Вашингтон. Я ей так и не позвонил. Я был женатым мужчиной».

Кит вернулся из долгой поездки и узнал, что рак, которым болела его мать, дал метастазы. Мать с сыном никогда не были близки, но от перспективы потерять ее Кит перепугался. «Мама была связующим звеном, которое держало нас вместе, пока отец работал или развлекался со своими приятелями, а я зарабатывал на жизнь. Мои братья и сестры все переженились и разъехались. Без мамы у нас совсем не осталось бы семьи. Когда все было плохо между мной и Роуз или между мной и отцом или братьями, она единственная могла как-то сгладить ситуацию. Мы не могли потерять маму».

Сразу после тридцатого дня рождения Кита, в апреле 1985-го, отец позвонил и сообщил плохие новости. «Мать с отцом жили в трейлерном парке “Альпы” в Мокси, и он сказал нам скорее приезжать. Когда мы с Роуз оказались там, он устроил целое шоу. Сказал:

– Ну, Кит, тебе лучше пойти и поцеловать маму на прощание.

Это было как удар по губам. Пока я рос, я никогда не целовал мать, и от одной мысли мне стало неловко.

Я присел на ее постель и сказал:

– Мам, мне тяжело поцеловать тебя на прощание, потому что я никогда не целовал тебя раньше. Всю мою жизнь мы не обнимались и не целовались.

Может, она целовала меня, когда я был малышом, но я этого не помнил. Я сказал:

– Мам, это что-то необычное для меня. Я поцелую тебя только потому, что ты умираешь.

Я прилег на ее постель и обнял ее, но мы так и не поцеловались. Мы проговорили, наверное, минут двадцать. Она сказала:

– Кит, не расти своих детей так, как мы растили вас. Никогда, никогда не бей их.

Я ответил:

– Мам, я буду растить их с любовью и пониманием.

Она сказала:

– Хорошо, что ты немного сбросил вес, сынок. Надеюсь, ты будешь его поддерживать.

Я ответил, что буду.

Она сказала:

– Постарайся не ссориться с Роуз и отцом.

Я пообещал.

Когда я вышел из комнаты, отец схватил меня и спросил:

– Что она сказала?

Он как будто беспокоился, что она могла выдать семейную тайну. Я просто отвернулся. Мама была на смертном одре, а отец все еще пытался контролировать весь мир.

Мама умерла две недели спустя. Я испытал облегчение от того, что ей больше не было больно, но в остальном ничего не почувствовал. Может, это был признак того, что у меня с эмоциями не все в порядке, – я не разбираюсь в таких вещах. Брэд рыдал на похоронах – маменькин сынок. Мемориальная служба проходила в похоронном доме в Якиме. Все говорили, что я не показывал своих чувств. На самом деле я ничего особенного и не испытывал. Мне показалось странным, что все остальные плачут. Я сказал: “С какой стати? Теперь она лишь прах”.

Месяц спустя отец сказал мне, что едет путешествовать в Канаду с Бетти Класен. Он вроде как ждал моего одобрения. Я сказал:

– С каких это пор тебе нужно мое разрешение? Если ты хочешь что-то сделать, то всегда это делаешь.

Через год они поженились».

Работа Кита в компании «Сталь Джерри» закончилась в ноябре 1986 года, когда его заменили новеньким: сыном босса. «Я позвонил из Сиэтла, и мне сказали, что с сегодняшнего дня я уволен. Три года преданной службы и никакого извинения. Никакого “спасибо, Кит”. Просто “давай вали отсюда!”».

Он не смог внести платеж по ипотеке, потерял участок в трейлерном парке и перевез семью в скромный маленький домик. Кит винил Роуз в том, что она плохо распоряжалась их деньгами. В первую очередь он напирал на то, что она слишком часто кормила их детей в «Макдоналдсе». Роуз отвечала на это, что он швырялся деньгами в ресторанах на стоянках дальнобойщиков и что ему лучше поискать такую работу, при которой он будет находиться поблизости от дома. Тогда он сможет сэкономить – будет возить с собой ланч-боксы и термос.

Кит не соглашался с ней, но старался проявить понимание. «Я знал, что гложет Роуз. Она устала быть одна с детьми, да еще и все время в долгах. Теперь я остался без работы. Несколько месяцев я получал пособие, потом устроился оператором формовочного пресса, а по вечерам подрабатывал в “Якима Холидей Инн” охранником и вышибалой. В феврале 1987-го я получил работу на стройке, с 6:30 утра до 18:30, так что теперь работал сразу в трех местах. Я держался на таблетках кофеина и энергетиках. В “Холидей Инн” мне платили пять долларов в час плюс чаевые, и я частенько воровал двадцатки из ящика, куда бросали плату за проход в тамошний дискотечный зал. Я знал, что поступаю неправильно, но мне надо было платить по счетам».

Однажды вечером Кит не выдержал давления. «Роуз случайно превысила расходы по нашему банковскому счету. Мне хотелось ударить ее, но я напомнил себе, что твердо решил разорвать порочный круг насилия в семье Джесперсонов. Поэтому я врезал кулаком по входной двери и проделал в ней большую дыру. Я наорал на Роуз, чтобы она никогда больше так не делала. Она ушла из дома на несколько часов, чтобы дать мне успокоиться. Дверь я так и не починил. Она должна была напоминать нам обоим о том, что надо сперва проверить, сколько средств на счете, и только потом выписывать чек».

Позднее Кит признавал, что и сам тратил деньги так же неосмотрительно, и в результате через несколько месяцев они полностью увязли в долгах. Дважды они обращались за кредитным консультированием и в конце концов были вынуждены заявить о банкротстве.

Перед Рождеством 1986 года, чувствуя себя расстроенным и подавленным, Кит взял сына Джейсона и повез его в Якиму, повидаться со старыми друзьями Билли и Джинни Смит. За одиннадцать лет брака Кит часто фантазировал про Джинни. «Она была стройная, с чудесным телом и длинными темными волосами, но я никогда не подступался к ней, потому что она была замужем за моим лучшим другом. Вскоре после того, как мы с маленьким Джейсоном приехали к Билли, он сказал, что поведет мальчика в магазин, а я составлю Джинни компанию. Мне это показалось немного странным, потому что обычно мы с Билли ходили в магазин вместе.

Едва Билли с Джейсоном вышли из дома, как Джинни поцеловала меня с языком. Моя любимая фантазия начинала сбываться, и не по моей инициативе. Но я подумал, что Билли застрелит меня, если узнает. Он был из таких ребят.

Джинни прошла в спальню, а я так и сидел на месте и притворялся, что все это шутка. Когда она вернулась и схватила меня за ширинку, я сказал:

– Я не могу этого сделать. Я никогда не изменял Роуз. Билли застанет нас, и я лишусь своего лучшего друга.

Когда они вернулись из магазина, я отвел Билли в сторонку и рассказал, что Джинни подкатывала ко мне. Он и глазом не моргнул. Сказал, что это было запланировано. Они с Джинни – свингеры, и она хотела меня в подарок на Рождество. Он сказал:

– Иди, парень, и как следует ее трахни.

Когда я понял, что это серьезно, то на заплетающихся ногах побрел в спальню. Я не знал, с чего начать, но потом подумал, что могу притвориться ее любовником. Она сняла с себя одежду и расстегнула мою ширинку. Она была очень изобретательная, брала в рот и трахалась всеми возможными способами. Какая разница между ней и Роуз!

Как только я достиг первого оргазма, Билли вошел в спальню и присоединился к нам. Я спросил его, что делает мой сын, и он сказал, что Джейсон смотрит телевизор в гостиной. Прошел целый час, прежде чем я оделся и повез его домой.

На следующий вечер я дождаться не мог, когда снова окажусь у них. Мы с Билли трахали Джинни по очереди. После этого мне не очень хотелось ее делить. Может, Билли это понял, потому что предупредил меня даже не приближаться к их дому, когда она одна. От этого я только сильнее захотел ее. Я стал заезжать к ней на велосипеде, когда дети были в школе. Она говорила, что ей нравятся мои размеры, потому что я наполняю ее. Мы занимались сексом в душе, потом в постели и на полу.

Мы делали такие вещи, от которых Роуз бросилась бы звонить 911. Потом я возвращался домой и ждал, пока Билли позвонит мне и пригласит на тройничок. Впервые в жизни я получал тот секс, в котором нуждался. Но потом он нашел работу в другом городе и они переехали».

В 1987 году, на тридцатом году жизни, Кит снова обратился к сексуальным фантазиям, зачастую с элементами насилия, перемежаемым редкими безрадостными сношениями с Роуз. Он стал еще больше флиртовать с девушками на стоянках и редко пропускал одинокую мотоциклистку на дороге. «У себя в голове я трахал их всех. Мои фантазии сорвались с цепи».

Позднее в том году он познакомился с двумя девушками-подростками из Якимы. «Они забрались ко мне в грузовик, и внезапно я оказался наедине с двумя горячими штучками. Я приложил все усилия, чтобы их удовлетворить. Мы часто с ними виделись, но они понимали, что я женат и если они хотят повеселиться – мы повеселимся, но никакой любви или долгосрочных отношений. У Мэри был отличный рост и вес, ее тело идеально подходило моему. Мы неоднократно вместе ездили на юг – я брал ее с собой, чтобы как следует поразвлечься.

Иногда одна из девушек была занята, и я трахал другую. Но потом они начали ссориться из-за меня, и это меня насторожило, потому что они жили всего в десятке километров от моего дома. Чтобы избежать “Рокового влечения”[10], я постарался найти подружку подальше. Я понимал, что голова у меня между ног контролирует мои действия, но не мог остановиться.

Иногда это меня нервировало. Роуз получала подозрительные звонки, мне приходилось придумывать оправдания. Работа дальнобойщика давала мне слишком много свободы. Я повсюду находил девушек. Как-то раз трахнул даже нашу няню, когда подвозил ее домой. У меня была сексуальная мощь жеребца, я мог трахаться ночь напролет, а потом еще полдня.

Я парковался на стоянках и ждал, пока какая-нибудь из девиц сама ко мне подойдет. У меня бывали искушения, но я придерживался своего правила – не платить за секс. Я держался подальше от других водителей, не соглашался участвовать в караванах – когда три-четыре грузовика, едущих в одном направлении, объединяются и следуют за ведущим, а на стоянках проводят время вместе. Я не хотел, чтобы кто-то знал, где я был и что делал.

Однажды вечером я сидел в ресторане на стоянке “Тексако” у выезда 161 с I-5 в Орегоне, когда заметил женщину лет сорока. Мы поболтали, я угостил ее ужином, и она села ко мне в грузовик. Ее звали Нэнси Флауэрс, она была разведена и жила одна между Голд-Хилл и рекой Рог. Мы целовались, и я щупал ее грудь, но в последнюю минуту она сказала “нет”. “Нет” у Нэнси значило “нет”. Я тогда еще не брал женщин силой, хотя постоянно фантазировал об этом. Мы просто немного поразвлеклись с ней в кабине. Я записал ее номер и сказал, что позвоню.

По пути из Калифорнии я позвонил ей из Голден-Хилл; она приехала за мной на своей машине и отвезла к себе. У нее был дом восьмиугольной формы в лесу. Мы занимались с ней сексом, и она разбудила меня в семь утра, чтобы я успел вовремя доставить груз в Сиэтл. С тех пор я спал с ней всякий раз, оказываясь поблизости. Ей было сорок четыре года, а мне тридцать три. Я никогда не говорил ей, что женат, но, думаю, она и так знала».

Несколько месяцев развлечениям Кита мешало присутствие не самого желанного спутника, который настаивал, что вождение грузовика не может быть особенно сложным делом, раз Кит с ним справляется. «Отец всегда пытался вмешиваться в мою работу, но я никак не ожидал увидеть его у себя в грузовике. Поверьте, это была не моя идея. Он получил коммерческие права, позволявшие ему водить фуры. Потом он обратился к моему боссу и сказал, что собирается начать бизнес – грузоперевозки, – но сначала хочет научиться водить грузовики. Почему бы не поучиться у собственного сына?

Я выезжал из Сиэтла, когда мне сказали вернуться в головной офис и пересесть в грузовик, направляющийся на юг. Босс сказал:

– У тебя будет помощник. Его зовут Лес Джесперсон.

Только представьте, как я разозлился!»

В странном зеркальном варианте былых отношений отец и сын ездили вместе два месяца: Кит как учитель, Лес как ученик. Ситуация позволяла сыну почувствовать свое превосходство, и Кит активно этим пользовался.

«Когда отец впервые оказался за рулем, то жутко скрежетал коробкой передач. Я пытался ему объяснить:

– Отец, скорость двигателя должна соответствовать скорости коробки. Если один работает быстрее другой, ничего не выйдет.

– Нет-нет, – отвечал он, – я тут ни при чем, это все чертов грузовик.

И так далее, и тому подобное. Отец всегда такой – никогда не признает своей вины.

Я раз за разом говорил ему, как делать правильно, но он не понимал. Я сказал:

– Черт возьми, пап, ты мне коробку раскурочишь!

Он попробовал еще раз, и коробка снова скрежетала и ревела. Я уже чувствовал запах раскаленного металла. Я подумал, как хорошо, что грузовик не мой. Это был темно-желтый “Фрейтлайнер” 1984 года, с мотором “Камминс” на четыреста лошадиных сил и тринадцатиступенчатой коробкой – слишком хороший, чтобы отправить его в утиль.

С каждым переключением отец делал только хуже. В конце концов я вспылил и сказал:

– Съезжай на обочину, сейчас же!

Он спросил:

– Ты что, сердишься?

Я ответил:

– Отец, я больше чем сержусь. Сейчас же съезжай и вылезай из кабины.

Была ночь, мы прошли за прицеп, и он спросил:

– Ты злишься на меня, Кит?

Наверное, он думал, что я вцеплюсь ему в глотку.

Я ответил:

– Отец, стой где стоишь. Сделай несколько глубоких вдохов.

Потом я сказал:

– Ты успокоился, отдохнул? Расслабился? Тебе хорошо? Точно хорошо?

– Да.

– Тогда полезай в кабину, забирайся в спальное отделение и ложись спать.

– Так ты не злишься, сынок?

Я расхохотался. Ничего не мог с собой поделать. Он спросил:

– Что смешного?

Я сказал:

– Подумай сам, пап. Вспомни, как ты говорил: “Сколько раз я должен повторять тебе, Кит?” А теперь я говорю тебе то же самое.

Он залез в спальное отделение и очень скоро захрапел. Я сказал:

– Не слишком расслабляйся там, пап. Очень скоро мы попробуем еще раз. И если ты снова будешь скрежетать коробкой, я высажу тебя на следующей же стоянке. Пешком до дома оттуда очень далеко.

Это было приятно. После тех слов он заткнулся».

На следующий день спорщики подъехали к погрузочному доку в Уотсонвилле, Калифорния, и Кит велел отцу завести фуру в шестой терминал.

«Я зашел внутрь отлить, а когда вышел, парни в доке хохотали до упаду. Отец не смог загнать грузовик. Один из грузчиков спросил меня:

– Где этот придурок учился водить?

Я сел в кабину. Лицо у отца было красное как свекла, и он ругался как сапожник. Я сказал:

– Пересядь! Ты все слишком усложняешь.

Я полчаса показывал ему, как загонять фуру в док. У него никак не получалось. Он сказал:

– Сын, я никогда не смогу водить грузовик как ты. Ты управляешься с ним, как со спортивным автомобилем.

Я ответил:

– Отец, это и есть спортивный автомобиль – только двадцатиметровый. Нельзя, чтобы он управлял тобой. Ты должен быть боссом.

В конце концов он сдался. Последнее, что он сказал, было:

– В этой чертовой трансмиссии сотня передач, и я стер, кажется, их все.

Я был счастлив избавиться от него. Ездить с ним было все равно что с женщинами. Они любуются пейзажем, а я делаю всю работу. Теперь я мог делать то, что мне нравится».

Снова оставшись в одиночестве, Кит ехал по шоссе 97 в стороне Голдендейла, штат Вашингтон, когда в свете фар своего «Петербилта» увидел силуэт девушки, которая под дождем катила велосипед. «Она вся дрожала, и я остановился, чтобы ее подвезти. Я дал ей свою куртку, чтобы она согрелась. Я заметил, что она индианка, ей лет пятнадцать и она хорошо сложена. Что-то в индейских девушках всегда меня заводило – возможно, из-за детства, проведенного в Чилливаке. Мои фантазии об изнасиловании всколыхнулись с новой силой, как только я забросил ее велосипед в кузов, где перевозил стальные балки.

Я сразу решил попробовать с этой девушкой. Сердце колотилось у меня под рубашкой, когда я притормозил на обочине наверху Мэрихилл. Она, наверное, поняла, что было у меня на уме: как только я потянулся к ней, она распахнула дверцу, чтобы выскочить. Я схватился за мою куртку, и она снялась вместе со свитером, так что девушка осталась в одном лифчике. Она бросилась бежать, как антилопа. Меня напугало то, что ситуация выходит из-под контроля – похоже, я был в полном дерьме.

Пробежав метров двадцать, она развернулась и закричала, чтобы я вернул ей велосипед и свитер. Я сказал:

– Возвращайся! Я только хотел забрать мою куртку.

К этому моменту я всерьез испугался. Я протянул ей свитер, забрался в кузов и выгрузил оттуда велосипед. Потом стартовал с места на большой скорости.

Я все время думал о том, как меня можно вычислить. По названию на грузовике. По моему грузу. По путевому журналу. Таких рослых водителей, как я, на дороге немного. Я хотел взять несовершеннолетнюю против ее воли, а это уголовное преступление. Я представил, как она приходит домой и в слезах рассказывает свою историю папочке. Меня точно засадят в тюрьму!

Я не спал целую неделю. Все время прислушивался, не постучат ли в дверь. В пении птиц слышал вой сирены. Сидя за рулем, больше смотрел в зеркало заднего вида, чем в лобовое стекло. Когда видел полицейскую машину на стоянке дальнобойщиков или возле кафе, проезжал мимо, до следующего.

Но ничего не произошло. Всем известно, что большинство жертв изнасилования не обращаются к копам. Я напоминал себе о том, что едва не совершил грандиозную ошибку. Я поклялся, что никогда больше ничего подобного не сделаю. Я по-прежнему буду заигрывать с женщинами, но на их условиях. Если они хотят секса – ладно. Если нет – до свидания. Мэрихилл преследовал меня в кошмарах. Я знал, что с этих пор должен контролировать свои фантазии. Если я хочу секса, надо получать его от Роуз. Или мастурбировать. Другого выбора нет».

Через несколько месяцев после того случая Кит пришел к выводу, что дома никогда своих сексуальных потребностей не удовлетворит. Поначалу он выплескивал свою неудовлетворенность привычным способом. «Я убил кошку камнем, когда со мной был мой сын Джейсон. Он стал плакать, а я продолжал бить ее. Я выбросил труп в канаву возле дороги. Когда я был один, я поймал соседскую собаку и долго убивал, держа ее голову под водой, а потом позволяя сделать вдох, прежде чем топить снова. Это была ранняя версия смертельных игр, в которые я играл позднее. Так смерть растягивалась, а у меня появлялась эрекция.

Я не мог скрыть свое отношение к животным от членов семьи. Мои дети знали, что их отец убьет кошку или собаку, если поймает. Я загонял кошек в угол и дразнил их палкой, пока они не начинали отбиваться, а потом сворачивал им шею. Зимой я поливал их холодной водой и выгонял на мороз. Плескал на них бензином и поджигал. Я забил собаку моих детей до смерти. У пса был геморрой, и мне не хотелось с ним возиться. Я отвел его на задний двор и разнес ему голову. Дети плакали несколько дней. Ничто не могло их утешить».

Памятуя об инциденте на Мэрихилл, Кит решил попытать удачу с профессионалками. «Впервые я попробовал с проституткой, когда ехал через Оушенсайд по шоссе I-5 между Сан-Диего и Лос-Анджелесом. Линда была миниатюрная, с маленькими сиськами, в длинном платье в цветочек и в очках. Она выглядела как чья-то младшая сестра, а не проститутка с трассы. Она была очень активная и за три часа сполна отработала мои двадцать долларов.

Ей так понравилось трахаться со мной, что она дала мне свой домашний номер, и я звонил ей, когда оказывался поблизости. Великолепный секс – совершенно бесплатно! Я фантазировал о ней и просил почаще давать мне грузы до Сан-Диего, чтобы ее увидеть. Каждая наша встреча была как первая. Мы целовались как любовники и на час или два становились любовниками.

По дороге в Денвер я три дня ждал, пока меня загрузят. Я привел официантку по имени Ди-Ди к себе в машину и трахнул ее. Оказалось, что она ужасная болтушка. Очень скоро другие девушки начали подкатывать ко мне, чтобы убедиться, что я действительно так хорош, как она сказала. Я решил, что такая слава мне не нужна, и расстался с Ди-Ди навсегда.

К тому времени я действительно стал хорошим любовником, в том числе потому, что никогда не мог толком возбудить свою жену. Это заставляло меня уделять другим больше внимания. Сначала я прижимал их к себе, чтобы они почувствовали тепло моей кожи. Потом использовал прелюдию, чтобы лучше их узнать. Для меня эякуляция была чуть ли не побочным эффектом. Проститутки знали, что могут получить от меня больше, чем просто секс.

Проститутка по имени Шерон сказала мне не торопиться и помочь ей кончить. Я сделал, как она просила. Мы повторили еще раз, потом еще, и только потом она меня отпустила. Она всем рассказала, что я большой и терпеливый, и другие проститутки захотели меня без оплаты. Дошло до того, что я почти сердился, когда с меня требовали денег.

На маршрутах я снимал проституток от восемнадцати до двадцати пяти лет. Когда приезжал домой, занимался сексом с Роуз, но тут похвастаться было особо нечем. На этой стадии нашего брака даже раз в неделю для нее было слишком часто. А я нуждался в сексе ежедневно, два или три раза, если получалось. Я мастурбировал еще больше, чем раньше».

Время от времени Кит еще совершал попытки проявить себя как муж и отец. Летом 1987 года он взял своего шестилетнего сына Джейсона в рейс в Калифорнию. «Джейсон был в восторге. Пару недель спустя Роуз попросилась со мной. Мы поехали в Феникс с грузом яблок из Вашингтона и забрали помидоры в Ноугейлз, Аризона. Она думала, это будут каникулы, но поняла, что работа дальнобойщика очень тяжелая. Когда она не спала, то сидела за рулем. В конце недели она заявила, что никогда больше не сядет за руль грузовика. Это меня более чем устроило».

Члены семьи услышали другую версию событий от Роуз. Один из них рассказывал: «Когда они приехали в Феникс, Кит пригласил ее поужинать в ресторане. По пути обратно в отель они проходили мимо черного лимузина, где сидело двое парней, похожих на сутенеров. Кит подтолкнул ее к ним и сказал: “Эй, можете забирать мою супругу”. А потом рассмеялся.

Когда они вернулись домой, он пошел к оросительному каналу и задушил кошку. Бросил труп на землю, чтобы показать детям. Им в то время было шесть, пять лет и два года. Роуз рассказывала, что глаза у него были стеклянные. Наверное, кошка отбивалась, потому что у него на руках остались глубокие царапины. Роуз вышла из себя и увела детей в дом. Тогда мы все начали беспокоиться, в своем ли он уме. Роуз уже давно сомневалась в этом».

Киту совместная поездка в Аризону запомнилась как последняя стадия противостояния в их отношениях с женой. Они прожили в браке двенадцать лет и сходились разве что в своем стремлении дать детям все лучшее. «Когда мне хотелось ударить Роуз, я совершал длинные прогулки или велосипедные забеги, чтобы успокоиться. Я дошел до того, что даже дома не чувствовал себя как дома – мыслями я был на какой-нибудь стоянке или у себя в спальном отделении. Я находил предлоги, чтобы уехать, убивал бродячих животных, устроил несколько поджогов, воровал в магазинах. Впервые в жизни я ввязался в драку с незнакомцами.

На дороге я вел себя хуже, чем когда-либо. Я как будто гнался за чем-то и сам не знал за чем. Я запивал “Ноу-Доуз” кофе, энергетиком и “Доктором Пеппером”. Испортил себе желудок, разжевывая кофейные зерна в шоколаде. Иногда шлепал себя по щекам, чтобы не засыпать. Делал безумные вещи – например, проехал от Вашингтона до Флориды, ни разу не поспав. Включал круиз-контроль и клевал носом за рулем, пока не слышал гудок – оказывается, я выехал на разделительную полосу.

Я стал невероятно вспыльчивым. Устраивал аварии и разбил четыре или пять грузовиков, включая собственный. Так я лишился нескольких мест работы. Однажды я ехал на скорости сто километров в час близ Четырех Углов в Калифорнии и какой-то водитель попытался обогнать меня. Он крикнул мне по рации, чтобы я ему уступил – быстро.

Я послал его к черту.

– Попробуй еще раз, когда наберешь побольше скорости.

Он орал как сумасшедший:

– Ты должен уступить! Это неписаный закон, бла-бла-бла…

Я вышел из себя и выдавил его с дороги. У аварии не было никаких последствий.

Я ехал на юг по трассе 97 в Орегоне, когда другой водитель попытался точно так же обойти меня. Когда он поравнялся со мной, то включил поворотник, требуя подвинуться. Я не уступил, и он крикнул мне по рации, что я сумасшедший. Я потеснил его на обочину. Я делал так еще с несколькими водителями. Я был один против всех. У дальнобойщиков действительно есть неписаный кодекс чести, и только он спас мою задницу. Никто не пожаловался на меня».

Пребывая все в том же боевом настроении, Кит добавил новый пункт в свой список претензий к женщинам. Была весна 1988-го – год оставался до того, как он начнет свой убийственный забег с Таньи Беннетт. «На стоянке к югу от Уида, Калифорния, я познакомился с худенькой темноволосой официанткой по имени Пегги Джонс. Я пофлиртовал с ней, и она дала мне свой телефон. Потом мне надо было уезжать дальше на север.

Несколько недель спустя я остановился в Уиде на десятичасовую передышку и позвонил Пегги в Дансмюир. Я оставил прицеп и на грузовике поехал забрать ее из дома. Все, что мне было нужно, – короткий секс перед тем, как вернуться назад в Сиэтл. В Уиде мы пошли в бар, выпили и поиграли в пул. Потом забрались ко мне в грузовик и занялись сексом. Потом я подвез ее до стоянки, и у нас снова был секс, а после него мы поехали к ней домой и занялись сексом еще раз. Пегги была единственной женщиной из всех, кто мне встречался, которая не отставала от меня и всегда хотела еще. Она спросила:

– Мы еще увидимся?

Я сказал:

– Через несколько дней, – и сдержал свое слово.

Я сказал ей, что неженат. Она сказала, что разводится с мужем, у него опека над их двумя детьми. Поскольку Дансмюир и Уид были посередине пути в моих маршрутах на юг, я начал проводить время, полагавшееся мне на отдых, с Пегги. Вскоре я влюбился в нее. Я проводил с ней больше времени, чем с моей женой и детьми.

После того как я пару раз взял ее с собой в Лос-Анджелес, мы начали считать себя парой. Но у меня стоял вопрос с семьей. Пегги кое-что предприняла: она выведала телефонные номера Джесперсонов в Якиме и Селе, переговорила с несколькими моими родными, и все сказали ей, что я женат. Я объяснил, что развожусь и привык считать себя одиноким. Она сказала, что любит меня, и спросила, люблю ли я ее, – если нет, секса сегодня не будет. Поэтому я сказал, что тоже ее люблю.

Пегги велела мне развестись с Роуз и освободиться от отцовского влияния. Она сказала, что хочет переехать в Якиму, чтобы убедиться, что я действительно развожусь. В тот момент я согласился бы на что угодно, лишь бы залезть к ней под юбку.

Я знал, что на кон поставлено будущее моей семьи, но все равно привез ее в Якиму и высадил возле кафе “Твин Бридж”. Я дал ей денег и сказал поискать работу, а потом поехал домой. У себя в голове я прокручивал требования Пегги. А чего хочу я сам? Того же, что всегда, – я хочу своих детей. Я пытался вспомнить, был ли влюблен в Роуз или воспользовался ею, чтобы сбежать от отца.

В тот вечер я поиграл со своими детьми и уложил их спать. Потом лег рядом с Роуз и сказал:

– Я недоволен тем, как мы живем. Я хочу серьезных перемен.

Она спросила, какого рода. Я ответил:

– Я хочу развода. Я устал возвращаться домой к сплошным проблемам.

Она перевернулась на другой бок и заснула. Я лежал там и думал о том, что натворил. Почему она не стала спорить? Почему не сказала, что любит меня? Она просто выслушала предложение о разводе и кивнула!

Наутро я снова поиграл с детьми. Роуз ничего не говорила, просто играла свою роль – матери семейства, – до тех пор, пока я не уехал в следующий рейс, в Лос-Анджелес. Когда я вернулся четыре дня спустя, то нашел пустой дом и прощальную записку: она увезла детей в Спокан, жить к своей матери. Она требовала все имущество, за исключением моих клюшек для гольфа, шара для боулинга, велосипеда и одежды. Я читал ее письмо и плакал.

Я пошел к Пегги в ее маленькую квартирку и сказал ей сидеть тихо. Потом поехал за триста километров в Спокан. Когда я повернул на подъездную дорожку к дому матери Роуз, мои дети выскочили ко мне со слезами на глазах. Я спросил себя: Я правда этого хочу? Раздельное проживание, может, и пойдет нам на пользу, но развод?

Я думал, и думал, и думал, а потом сделал свою обычную ошибку – позволил члену решать за меня. В Якиме ждала горячая штучка, готовая удовлетворять меня день и ночь, четыре или пять раз – сколько я захочу. Я не мог от этого отказаться. Я поставил секс выше семьи и друзей. Тогда-то моя жизнь и пошла под откос.

Когда я вспоминаю об этом, то понимаю, что мои неприятности начались, когда я впервые изменил Роуз. Если бы меня не соблазнила Джинни Смит и я не узнал бы, что некоторые женщины трахаются лучше других, я остался бы дома и мы жили бы долго и счастливо. Вместо этого я все потерял.

Я отвез моих детей в кафе, и мы вместе поплакали. Я пообещал, что буду всегда заботиться о них и останусь частью их жизни. Потом я помчался назад к Пегги. Она переехала в мотель “Уайт Пасс” и устроилась на работу официанткой. Я поселился у нее в комнате, и через несколько дней отец и его вторая жена, Бетти, пришли туда поужинать, а Пегги обслуживала их. После этого они зашли к нам в комнату – посмотреть, как мы живем. Отцу Пегги не понравилась. Он сказал, что она “тугая, как струна на банджо”. Ему никогда не нравились сильные женщины. Может, поэтому я оставался с Пегги так долго – чтобы позлить отца. Он говорил:

– Тебе пора кончать с ней, Кит. Давай, возвращайся к Роуз.

Но я набирался храбрости и говорил “нет”. Я устал от того, что мне указывают, что делать».

Летом 1988-го Кит решил обратиться за советом к своей мудрой сестре Джилл. «Мне казалось, что она сумеет помочь мне во всем разобраться и сложить кусочки моей жизни. Ранним вечером я поехал на своем грузовике по шоссе I-405 на север от Сиэттла, к ее дому. Водить грузовики тяжело в любых условиях. Мне следовало быть внимательней, но голова была не тем занята.

Поток двигался со скоростью сто – сто десять километров в час, и вдруг весь ряд остановился. Я выкрутил руль, чтобы не врезаться в машину передо мной. Грузовик перевернулся, и я сильно пострадал. Когда я поправился, то был уволен. Я поклялся себе больше никогда не допускать аварий на больших фурах».

В те дни, когда Пегги не была занята в ресторане, она сопровождала Кита в коротких выездах. «Она перестала держаться за работу официантки, потому что ей нравилось ездить со мной. Менеджер ресторана посоветовал мне найти другую девушку. Сказал, что она постоянно флиртует с дальнобойщиками, а с одним чуть было не уехала. Я пропустил его слова мимо ушей – Пегги вообще любила пофлиртовать.

Мы с Пегги переехали в дом на колесах с одной спальней в трейлерном парке, и она устроилась в другое кафе – на стоянке “Юнион Гэп” к югу от Якимы. Секс был великолепный, но в остальном дела шли плохо. Роуз и дети были далеко, у меня не всегда получалось выплачивать алименты. Я становился отцом-негодяем – из-за Пегги. Мы все беднели и беднели, я уже начинал сердиться и подумывал о том, чтобы порвать с ней.

Отец продолжал совать нос в мои дела. Если бы он отступил, я мог бы вернуться к Роуз и детям. Но он продолжал ныть, какая плохая Пегги, и как плохо я поступаю по отношению к жене, и что достойный мужчина никогда не бросил бы своих детей – бла-бла-бла. Я подал на развод просто ему назло, чтобы он заткнулся.

Я плакал, когда подписывал бумаги. Развод был официально подтвержден в нашу тринадцатую годовщину. Роуз была хорошей матерью, хозяйкой и приличной женщиной. Может, жениться на ней сразу после школы и было ошибкой, но связываться с Пегги было ошибкой еще большей. А потерять жену и детей было самой худшей ошибкой, какую я совершил в жизни».

После того как Кит и Пегги прожили вместе год, он решил, что, возможно, им удастся улучшить свое финансовое положение, если она станет его постоянным напарником в рейсах. «Так мы могли покрывать большие расстояния и при каждой остановке у меня была хорошая партнерша для секса».

Пегги быстро получила права, позволявшие водить грузовик, но настроение Кита переменилось еще до того, как они стали ездить вместе. «Каждый раз, когда мы виделись с отцом, он талдычил, что я должен бросить Пегги. Каждый раз, когда я звонил детям, они умоляли меня вернуться. Меня как будто разрывало напополам. Иногда я уже готов был расстаться с Пегги, но мы опять занимались с ней сексом, и я передумывал. Я не понимал, что нахожусь у нее под каблуком.

Я три месяца не видел Роуз и детей и не мог больше этого выносить. У меня начались кошмары про то, что я бросил своих детей. Я решил вернуться. Сказал Пегги, что она может проваливать в Калифорнию.

Мы пошли выпить на прощание, и я начал вывозить от нее свои вещи. Я вышел из нашего мобильного дома на несколько часов, а когда вернулся, она разбила телевизор. Пегги валялась в отключке на кровати; на ней были джинсы, свободная футболка и белые кеды. Я завелся, увидев ее такой. Мне захотелось трахнуть ее еще раз. Я решил оставить ей свою сперму на память.

Я снял с нее кеды, стащил джинсы и осторожно вошел в нее. Когда я кончил, то полежал, не доставая свой член, чтобы он опять стал твердым. Я трахал ее до тех пор, пока мне не стало больно, – раза четыре.

Когда она наконец очнулась, то не помнила, как разделась, а я не сказал ей, что сделал. Она была все еще пьяная. Когда она отключилась снова, я лег рядом с ней, стал целовать и ласкать ее грудь – в последний раз. Потом поехал домой к отцу и заночевал там.

На следующее утро она прикатила на своем “Пинто” и спросила меня, трахал ли я ее прошлой ночью. Я ответил, что да. Она сказала:

– И ты все еще хочешь расстаться?

Я ответил:

– Ага.

Она сказала:

– Ты будешь тосковать по мне, сукин ты сын!

Следующие две или три недели я провел с Роуз и детьми, хоть у нас и не было секса. Я понял, как сильно по ним скучал. Я прожил с Роуз четырнадцать лет и большую часть этого времени был ей верен. Мы были близкими людьми, пускай у нас и испортились отношения. Но то изнасилование Пегги продолжало преследовать меня. Я скучал по сексу с ней. Я пытался все наладить с Роуз и детьми, но… я решил вернуться».

Кит позвонил своему начальству в компании грузоперевозок и получил добро на то, чтобы Пегги Джонс стала его постоянной напарницей. У него ушло два дня на то, чтобы отыскать ее. Она уехала в Лос-Анджелес с другим дальнобойщиком – «стариком», как она описала его Киту.

Примирившиеся любовники стали партнерами, но с первого же рейса у них начались проблемы. «Пегги позволяла эмоциям брать над ней верх. Она проезжала четыре-шесть часов в день, а потом говорила, что с нее хватит, она больше не в настроении. Мне приходилось преодолевать все сложные участки, в горах и под снегом, пока она заигрывала с другими водителями по рации. Она могла пообещать кому-нибудь встретиться и заняться сексом, а потом не приходила. Ей это казалось забавным. Я думал, что это глупо».

Наступило Рождество. Лес со второй женой, Бетти – приятной женщиной средних лет из семьи, владевшей яблочной фермой в Якима-Вэлли, – пригласили Кита на ужин, но намеренно не позвали Пегги. «Когда я вошел в двери, первое, что я увидел, – это Роуз и детей. Старый хитрец подстроил нашу встречу. Кровь у меня закипела. За ужином он прочитал мне лекцию насчет того, что это против природы – жить без жены и семьи. Я сказал, что знаю человека, вполне на это способного, – Просто посмотри на меня, отец!

Я ушел рано и снова разбил сердца моим детям. Я сказал Пегги насчет отцовской затеи. Я послушался ее совета и полгода не разговаривал с ним».

Очень скоро босс Кита понял, что на Пегги нельзя полагаться, и распорядился больше ее на рейсы не допускать. Кит тем не менее потихоньку сажал ее в своей темно-зеленый «Кентуорт», хотя потом и жалел об этом. «У нее совершенно не было чувства направления, и она думала только о мужиках. В одной поездке, в Юму, я сильно устал, поэтому посадил ее за руль, объяснил, как добраться до Бейкерсфилда, а сам забрался в спальное отделение подремать. Она кричала на меня, что сама знает дорогу – она же не дура! Я велел ей заткнуться и провалился в сон.

Когда я проснулся, мы были припаркованы на стоянке у съезда 76 с трассы I-40 в Кингмене, Аризона. Я набросил на руль полотенце – так дальнобойщики показывают, что в спальном отделении никого нет, – и прошел в ресторан. Пегги сидела там в компании других водителей, пила кофе и болтала. Один парень держал руку на ее колене, и я слышал, как они договариваются куда-то ехать вместе. Они познакомились по рации, и она проследовала за ним до стоянки.

Я отодвинул стул, сел и положил руку ей на плечо. Посмотрел на того парня и спросил:

– Почему мы в Кингмене, Пегги?

Она широко распахнула глаза и воскликнула:

– А что, нам разве не сюда надо было?

Я спросил другого водителя:

– Ты правда хочешь эту телку в напарницы?

Он кивнул.

Я сказал:

– Когда ты заснешь, а потом проснешься в трехстах километрах от маршрута, то еще вспомнишь мои слова. Мы должны быть в Сиэтле до полуночи, и вместо того, чтобы проезжать сейчас через Бейкерсфилд или Санта-Неллу, я сижу тут, в Кингмене, и смотрю на твою мерзкую рожу. Хочешь ее? Так забирай!

Я наполнил свой термос кофе и пошел обратно к грузовику. Пегги побежала за мной, плача и извиняясь:

– Прости меня, прости.

Что за бестолковая сучка! Перед тем как мы уехали из Кингмена, она по-быстрому обслужила меня в спальном отделении.

На протяжении 1988 и 1989 годов парочка оставалась вместе с переменным успехом. Кит был измучен постоянным сексом и переработками. «При хорошей погоде мы были хорошей командой. При плохой это был ад на колесах. Восемьдесят процентов времени я был за рулем. А когда вела она, мне приходилось бодрствовать, чтобы она не укатила за каким-нибудь другим парнем в Даллас, когда мы ехали в Чикаго. С другой стороны, мы занимались сексом два-три раза в день. На стоянках наша кабина так и качалась, а когда мы ждали погрузку, секс занимал все наше время. Иногда мне хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Но все закончилось. А потом началось опять. Мы расставались и сходились снова столько раз, что я и не упомню».

Команду Джесперсон – Эллис уволили в апреле 1989-го, и они переехали к матери Пегги в ее маленький дом с привидениями на северо-востоке Портленда. Пока Кит поправлялся после травмы руки, он получал пособие по безработице, а потом устраивался на разные подработки: экскаваторщиком, сантехником, строителем, подсобным рабочим. «Друзья говорили мне порвать с Пегги. Они видели то, чего не видел я. У меня ушло немало времени, чтобы понять, что она тащит меня на дно.

Самое худшее наше время наступило, когда я получил травму и она стала ездить с другими водителями. Как-то ночью она позвонила мне из Калифорнии и сказала, что лишилась своего напарника – надо, чтобы я встретил ее в Тигарде, Орегон, к югу от Портленда. На дорогу у нее ушло на четыре часа больше, чем требовалось. Когда она разгружалась, то не справилась с подъемником, и ей пришлось просить других дальнобойщиков и грузчиков ей помочь. Могу себе представить, как она с ними расплатилась. Когда она наконец появилась на месте встречи, то выяснилось, что я понадобился ей только для того, чтобы закончить за нее поездку. Я вернулся в наш маленький домик с пустым кошельком и стояком».

К 1990 году отношения Кита с Пегги Джонс были практически закончены. «Как-то ночью она позвонила домой и сказала, что беременна и ребенок мой. Потом я получил письмо от общего знакомого, где говорилось, что она изменяла мне каждый раз, стоило мне отвернуться. У него были доказательства и телефонные номера. Когда я сказал Пегги, что не хочу ничего знать о ребенке, если она не докажет, что он мой – не сдаст анализ крови, – она набросилась на меня с обвинениями.

Я решил, что с меня хватит, поэтому переехал к одному игроку в криббедж из Спокана. Он был военным на пенсии, болел рассеянным склерозом и сидел в инвалидном кресле. Общий знакомый рассказал мне, что ему требуется помощь. Элдон познакомил меня с турнирным криббеджем. Мне приходилось вкладывать карты ему в руку. Я даже сажал его на унитаз и поднимал оттуда. Какое-то время я был доволен – мне казалось, что я не зря живу на этой земле.

Но спустя несколько месяцев я начал слишком его жалеть. Во время одной из игр как-то вечером он начал стонать и задыхаться. Понадобился час, чтобы он пришел в себя. Я понял, что ему недолго осталось. Он мучается сам и мучает других. Я мог бы задушить его подушкой и избавить от страданий.

В конце концов я решил, что это будет слишком опасно. Люди ведь знают, что я живу у него, так что копы быстро меня вычислят. Иначе я точно убил бы его – оказал обществу услугу. Я решил вернуться обратно к Пегги».

После нескольких месяцев примирений и разрывов подружка Кита перестала показываться в домике матери в Портленде и звонила только когда ей нужны были деньги. Заезжая на стоянки дальнобойщиков, Кит выслушивал бесконечные саги о ее связях – прошлых и нынешних. Знакомые пытались наставить его на путь истинный: «Зачем таскаться за этой шлюхой? Она тратит твои деньги, а сама готова пойти с любым, кто подвернется. Она использует тебя ради денег, приятель…»

Друг сообщил Киту, что Пегги встречалась с мужчинами в Якиме и Спокане, пока они жили вместе. Она не просто изменяла, но делала это дерзко, у всех на глазах. Уже в третий раз его ставили перед фактом.

Кит все еще не хотел верить, что это правда. Конечно, то, что он был верен Пегги, еще не означало, что и она была верна ему. Но он никогда не ловил ее с поличным – так, может, на нее наговаривают? Я не могу контролировать ее, пока она в дороге, – говорил он себе, – так что ж терзаться?

Временно безработный из-за испорченного личного дела, он проводил дни за телевизором, захаживал в бары, играл в бильярд и читал. Кит работал с двенадцати лет, иногда на двух, а то и на трех работах одновременно. Работать для него было все равно что дышать. Без дела он погружался в тревожные мысли, а от спиртного становился несдержанным и озлобленным.

Именно в таком состоянии он пребывал, когда в воскресенье, 21 января 1990 года, в холодную и сырую погоду оказался в Роуз-Сити в Портленде. Танья Беннетт в последний раз прощалась с матерью. Пегги Джонс была где-то на востоке, в рейсе с новым напарником. Был один из тех дней, которые всегда навевают на меня тоску, – ветреный, серый и тоскливый. Я с самого утра был в плохом настроении. Все в моей жизни полетело кувырком…

Наутро после того, как я убил Джули Уиннингем, мою восьмую жертву, я поехал в Ванкувер, Вашингтон, обновить свои водительские права. Приближался мой сороковой день рождения, и я не хотел, чтобы права истекли. Я позвонил в офис, и мне поручили отвезти груз древесины из Корнваллиса, Орегон, в Пенсильванию. Я загрузился в полдень, к часу дня груз накрыли тентом, и я отправился на восток.

По пути я думал о том, чтобы передвинуть тело Джули подальше от дороги, но решил, что это не стоит беспокойства, и поехал прямиком в Бейкер-сити, Орегон, где немного поиграл в криббедж. Я выиграл несколько баксов и пофлиртовал с парочкой женщин. Симпатичной девушке из Бойзе я отдал несколько старых курток Джули. Не очень-то умно.

К понедельнику, 13 марта, спустя три дня после убийства, я был в Огдене, Юта. На следующий день добрался до Пенсильвании благодаря пачке «Ноу-Доуз». Я разгрузился и взял следующий заказ – отвезти нержавеющую сталь на шахту к северу от Деминга, Нью-Мексико.

Каждый раз, пересекая границы штата и въезжая на стоянку, я ожидал увидеть полицейские машины с мигалками и толпу копов с оружием в руках. Но, проехав несколько дней, я начал потихоньку расслабляться. Может, за мной еще не гнались. С каждым километром я оказывался все дальше от трупа Джули.

17 марта у моей дочери Керри был день рождения – ей исполнялось двенадцать, и я позвонил ей с парковки возле диско-клуба Джимми Полена в Литтл-Рок. Она поблагодарила меня за сотню долларов, которые я ей прислал. Я сказал, что люблю ее, пожелал хорошего дня рождения и повесил трубку. Мы оба плакали – так всегда заканчивались мои звонки домой.

В Тексаркане, городке на границе Арканзаса и Техаса, я снова почувствовал себя на взводе. Интуиция подсказывала, что копы где-то близко. Я позвонил диспетчеру в Спокане и сказал, что приболел, но доставлю груз на шахту завтра или послезавтра. Тот ответил, что я могу не торопиться, и я сразу почувствовал – что-то не так. Этот парень никогда не говорил дальнобойщику не спешить. Мы только и слышали: «Скорее, скорее, скорее!» Я спросил, не искал ли меня кто, и он сказал «нет». У меня было ощущение, что он меня обманывает.

Я познакомился с двумя женщинами в Тексаркане, но не мог доверять им – они могли оказаться полицейскими под прикрытием, а я мог что-нибудь сболтнуть. У меня возникла безумная идея: убить кого-нибудь в последний раз, чтобы иметь пищу для фантазий.

Я встретил женщину-дальнобойщицу по имени Карен; мы разговорились, обратив внимание, что на нас обоих кожаные куртки. Я угостил Карен кофе и проводил до ее грузовика. Она напомнила мне Пегги, и я уже начал думать, как бы затащить ее к себе, но в конце концов мы пожелали друг другу спокойной ночи. Я лежал в своем спальном отделении и слушал переговоры по рации – проститутки и шлюхи договаривались о свиданиях. Я думал об убийстве. Когда желание стало нестерпимым, я вылез и пошел прогуляться.

– Эй! – окликнул меня мужской голос.

Я обернулся и увидел охранника стоянки. Я остановился, ожидая, что он скажет «ты арестован!».

Но он оказался просто одиноким стариком, которому хотелось поболтать.

Я вернулся в свой грузовик и стал репетировать ложь, которую собирался говорить, когда меня арестуют. Я вспомнил свое первое убийство – Таньи Беннетт – и попытался разобраться, что подтолкнуло меня к нему. Может, в детективных журналах пишут правду про поджоги и издевательства над животными?[11] Мстил ли я, убивая, за свою разрушенную жизнь и за свои неудачи? Или виноваты были мой отец, братья, моя мать? Но винить во всем семью было бы слишком просто. Может, я просто родился сукиным сыном, убивающим женщин? Может, это было в моей природе? Я решил перестать размышлять об этом и убить еще кого-нибудь, прежде чем меня запрут навсегда.

На следующее утро я позавтракал с Карен. Она сказала, что собирается навестить семью. Это спасло ей жизнь. Я познакомился с женщиной, искавшей попутчика до Де-Кальба, Техас. Целый день мы пили вместе пиво, обнимались и заигрывали друг с другом. Я решил, что убью ее по пути в Де-Кальб, но она в конце концов передумала ехать. Еще одна счастливица.

В Далласе я притормозил на стоянке «Петро Трак» и купил золотую цепь за шестьдесят пять долларов. Думал, она мне пригодится. Я надел цепь на шею, хотя обычно не носил украшений.

Я ехал всю ночь и добрался до стоянки «Унокал 76» в Эль-Пасо к половине седьмого утра. Я постоял перед полкой в магазине, листая детективный журнал с историей Сьюзан Смит. Это была женщина, которая утопила двух своих сыновей в озере, а обвинила во всем чернокожего, угнавшего ее машину. Я подумал о своих собственных детях, и меня чуть не стошнило. Как может мать быть такой жестокой?

У меня было немного денег, но я украл журнал – просто чтобы не терять сноровки. На выходе детектор запищал, я сказал персоналу, что он, наверное, сломался, и меня пропустили, но все, похоже, знали, что я прихватил вещь, за которую не заплатил.

На парковке я прошел мимо нескольких водителей из моей компании. Едва увидев меня, они все отворачивались. Обычно мы здоровались и болтали – опять что-то было не так.

Я позвонил диспетчеру и сказал, что мне нужно сорок четыре доллара, чтобы купить разрешение на пересечение границы с Нью-Мексико – шахта, куда я ехал, располагалась там. Я выпил кофе, но не увидел в ресторане ни одной проститутки. Видно, те еще отсыпались после ночной дозы наркотиков.

Получив деньги на разрешение, я проехал по I-10 до пункта въезда в Нью-Мексико. Когда я показывал документы, один коп спросил мое полное имя. Такого никогда не происходило раньше. Я был уверен, что за мной следят. Я подумывал исчезнуть, испариться, как Клинт Иствуд, среди полынных прерий. Но парню моих размеров спрятаться не так-то просто. Мне надо было притворяться, вести себя как обычно в надежде всех обмануть. Какой еще у меня был выбор?

Проезжая по двухрядному шоссе 22, между Демингом и шахтой, я заметил на боковой дороге две белые машины. Я посмотрел в зеркало заднего вида, но они не последовали за мной.

На шахте меня сразу отправили в док на разгрузку. Снова в первый раз! Обычно они говорили «шел бы ты к черту – тут вон какая очередь». В пустыне дул сильный ветер, и я не мог сложить тент. Пришлось скатать его в рулон и так и бросить на дне кузова.

Я позвонил диспетчеру, и мне сказали перезвонить позднее. Пока я ехал в сторону города, меня обогнали две полицейские машины. На въезде в город они притормозили, но потом снова прибавили скорость и скрылись из виду.

Я снова позвонил в офис со стоянки в Деминге, и диспетчер сказал, что мне дадут груз завтра, 22 марта. В конце он добавил:

– Смотри никуда не отъезжай, Кит!

Это был полный бред. У них было три дня, чтобы найти груз для меня. Больше всего на свете диспетчеры ненавидят, когда грузовики простаивают. Я понял, что с ним связались копы. И все равно я не мог бежать. Это было бы все равно что подписать признание.

Ложась спать, я вспоминал «Маленький Котто» – рыбацкую лодку моего деда Беллами. Во сне я видел себя за рулем и моего сына Джейсона с удочкой. Кажется, мы ничего так и не поймали.

Проведя несколько часов у себя в спальном отделении, я решил как следует вымыть своего старого синего «Пита», пока дожидаюсь решения диспетчера. Когда я подъехал к мойке для грузовиков, сигнал «Открыто» погас. Рядом с мойкой был припаркован красно-черный «Форд Бронко», и водитель смотрел в мою сторону. Ветер успокоился, так что я смог нормально сложить тент, закрепить его в кузове и связаться по рации со стоянкой.

– Мойка для грузовиков открыта? – спросил я.

– Она всегда открыта, – ответили мне.

Я не стал спорить. Я подумал, полицейские не хотят, чтобы я смыл с грузовика улики. Все сходилось. Я оказался в ловушке, откуда не было выхода. Весь гребаный мир был против меня – опять это старое чувство. И я ничего не мог с этим поделать.

Диспетчер в конце концов велел мне забрать груз на ярмарке Лас-Крузес. Я спросил, что повезу, и мне сказали, что не знают. Не знают? Это же безумие! Я спросил еще раз, и мне ответили, что какое-то оборудование – загрузиться надо в полдень.

Я поехал в Лас-Крузес и припарковался на вершине холма в паре километров к востоку от ярмарки. Оттуда хорошо просматривалось место, где мне предстояло загружаться. Ярмарка выглядела пустынной. Что за груз мне хотели дать? Я дождался полудня и тронулся с места.

Тот же самый черно-красный «Бронко» подъехал к воротам ярмарки одновременно со мной. Оттуда вылез крепкий парень в черном костюме и пошел мне навстречу. Он держал руки в карманах, как будто у него там было оружие. Он сказал, что мой груз в самосвале возле палатки «Квонсет» в центре ярмарки. Добавил, что у него нет ключей от центральных ворот – смогу ли я въехать через боковые?

Я воспринял это как вызов и сказал «конечно».

Я сдал назад и выписал широкую S, чтобы попасть точно в ворота. Оказавшись внутри, я заметил, как там тесно – тем более для фуры двадцать метров длиной. Они правда рассчитывали, что я буду загружаться в этом месте? Мне случалось оказываться в узких проездах; раз я смог въехать туда, смогу и выехать. Я был суперводителем. И всегда обходил остальных.

Я вылез и пошел за тем парнем к «Квонсету». Он провел меня к заднему входу. Я спросил:

– А где груз?

От стены отделились двое мужчин в костюмах и наставили на меня пистолеты. Один скомандовал:

– Лицом к стене! Ноги в стороны!

Они охлопали меня на предмет оружия.

Я старался притворяться удивленным.

– Вы серьезно? – спросил я. – А в чем, собственно, дело?

– Вас разыскивают для допроса и дальнейшего расследования, – ответили они.

Я подумал: Что за расследование? Поджог? Или убийство?

Они посадили меня в машину шерифа округа Нью-Мексико. Я вздохнул с облегчением. В Нью-Мексико я никого не убивал. Да, устроил несколько поджогов, но это пустяки.

Они подождали, пока мы почти добрались до офиса шерифа в Лас-Крузес, и тут один из них сказал:

– Мы расследуем смерть вашей невесты, Джули Уиннингем.

– Да вы что? – спросил я. Мне надо было изобразить шок от вести о ее смерти.

– Да, – ответили мне. – Ее труп нашли одиннадцатого марта. В воскресенье.

Значит, ее нашли на следующий день после убийства. Я понял, что надо было все-таки прислушаться к интуиции и оттащить ее тело подальше.

Один из детективов заметил, что я, похоже, не очень удивлен. Я сказал:

– Знаете, с Джули этого следовало ожидать. Она принимала наркотики – все в этом роде.

– Почему вы не спрашиваете, как она умерла?

– Окей. Как она умерла?

– Ее задушили.

– О, – сказал я. – Это интересно.

Когда мы добрались до офиса шерифа в центре Лас-Крузес, двое в костюмах сказали мне, что они из округа Кларк в штате Вашингтон. Именно там я убил Джули. Здоровяк представился детективом Риком Бакнером. Я навсегда запомнил его имя.

Он сказал, что я – подозреваемый в деле, и потребовал во всем признаться. Я ответил, что признаваться мне не в чем. Я врал, как всегда, когда попадал в неприятности. Я научился врать еще в детстве и немало в этом поднаторел. Сколько угодно людей из округа Кларк могло говорить, что меня видели вместе с Джули, но полиции требовалось мое признание. А я не собирался признаваться, пока мне не предъявят доказательств.

Бакнер спросил, арестовывали ли меня раньше. Я подумал: Наверняка он знает про Корнинг и Шасту. И про мои кражи дома в Селе. Поэтому я рассказал ему про женщину по имени Джин, которая села ко мне в машину с ребенком, и про то, как с меня сняли все обвинения. Похоже, честность добавила мне очков. Внезапно он спросил, когда я видел Джули в последний раз.

Я рассказал, как мы с ней познакомились, потом как встретились пятого марта и поругались из-за наркотиков, прежде чем она вылезла из моего грузовика и убежала. С тех пор я не видел Джули и не связывался с ней.

Часов пять детективы повторяли и повторяли мне, что я ее убил. Они отпустили меня в туалет, смыть грязь с рук. Когда я закончил, они сказали, что труп Джули тоже был в грязи, и спросили, где я испачкал руки. Я сказал им правду – я испачкался, когда утром складывал тент. Они заявили, что уверены: я завернул ее тело в этот самый тент и стащил ее вниз с насыпи на шоссе 14. Я ответил, что они ошибаются. Я все думал: Когда уже меня арестуют? Когда зачитают правило Миранды?[12] Чем дольше они ходили вокруг да около, тем ясней мне становилось, что доказательств у них нет.

В конце концов они предложили мне пройти проверку на детекторе лжи. Когда я согласился, они бросили свой блеф и больше о детекторе не вспоминали.

Они сфотографировали меня, сняли отпечатки пальцев и отвели в кабинет врача, где взяли анализ крови и образец волос. Наблюдая за тем, как пробирка становится красной, я понял, что рано или поздно анализ ДНК все покажет. Слишком много Кита я оставил за собой. Единственное, на что я мог надеяться, – чуть дольше задержаться на свободе.

Они сопроводили меня обратно к моему грузовику, и Бакнер пригласил меня поужинать. Он сказал:

– Мы испортили тебе день и хотим это возместить.

– Нет уж, спасибо, – ответил я. – У меня есть «Слим Фаст» в кабине.

– Ты жрешь эту дрянь? – спросил он.

Я подумал: Я лучше буду есть «Слим Фаст» в одиночестве, чем стейк Нью-Йорк в компании человека, цель которого – посадить меня на электрический стул.

– Ага. Только им и питаюсь. Я на диете. Мне все вкусы нравятся. Особенно апельсиновый и ананасовый. Шоколадный тоже ничего. И французская ваниль.

Он как-то странно на меня посмотрел и сказал:

– Ну же, Кит. Соглашайся. Округ Кларк хочет угостить тебя стейком.

Бога ради, дайте мне уже уехать отсюда!

– Прошу меня извинить, но придется отклонить ваше предложение.

Уже на ярмарке Бакнер обратился ко мне:

– Еще разок, Кит. Расскажи нам, почему ты убил ее.

– Я никого не убивал, – ответил я. – Вы ошибаетесь. Вот что я вам скажу – после того как вы меня отпустите, я буду поддерживать связь и помогу вам найти того, кто это сделал. Я любил Джули. Собирался жениться на ней. Зачем мне убивать женщину, на которой я хочу жениться?

– Ты нам скажи.

– Все ее друзья были наркоманами. Наверняка один из них ее и убил. Наркодилеры постоянно это делают.

Когда мы доехали до моего грузовика, они забрали тент как вещественное доказательство. Им пришлось вдвоем тащить его. Еще они конфисковали мои путевые журналы.

Я забрался в кабину, а Бакнер подошел к окну и сунул мне копии свидетельских показаний. Он сказал:

– Даю тебе последний шанс, Кит. Почему ты ее убил?

Я повторил:

– Я никого не убивал, – и завел мотор.

К черту его. Я просто хотел убраться оттуда. Я рассудил, что мне остается не больше двух-трех дней на свободе, и у меня были на эти дни свои планы.

Я проехал до стоянки в Лас-Крузес и за кофе перечитал свидетельские показания. Я был в шоке. Все эти говнюки в округе Кларк тыкали в меня пальцем, лишь бы отвести от себя подозрения. У меня как будто вся жизнь пролетела перед глазами – мои дети, моя семья. Я задумался о том, что они будут чувствовать, когда меня арестуют. Отец будет в бешенстве. Дети станут меня стыдиться.

Я прикинул, не сбежать ли мне в Британскую Колумбию. Я оставался гражданином Канады, а в Канаде не было смертной казни. Но я понимал, что диспетчеры вряд ли назначат меня на доставку так далеко на север. Они же сотрудничают с копами.

Я подумал уехать на автобусе, но у копов ушло бы каких-то три-четыре дня на то, чтобы перехватить автобус и схватить единственного парня ростом два метра.

Я выглянул в окно и увидел человека в форме, который, сидя в своей машине, наблюдал за стоянкой. Я знал, зачем он здесь. Такое же чувство было у меня, когда я убил Танью Беннетт. На мне лежала печать убийцы.

Я пошел в магазин и поискал, чем мог бы отравиться. Там была жидкость для промывки радиаторов, но я хотел умереть, а не сжечь себе пищевод. Я купил упаковку «Контака» двенадцатичасового действия и шестнадцать таблеток экстрасильного «Тайленола». В грузовике у меня уже был «Судафед» и флакон «Анацина» – всего, наверное, таблеток сорок. Я прихватил бутылку минеральной воды, чтобы все это запить.

Идя к моему грузовику, я увидел, что человек в форме все еще на месте. Я боялся, что он реанимирует меня и промоет желудок. Надо было сделать все правильно, не вызвав подозрений.

Я забрался в спальное отделение, снял ботинки и задернул занавеску. Начал писать предсмертную записку, но потом передумал. Что я скажу? Что я несчастный непонятый ребенок, у которого не было шанса в жизни? В сорок лет? Я подумал: Кому вообще есть до этого дело?

Я знал, что должен проглотить таблетки быстро, иначе могу струсить и тогда умру на электрическом стуле или на виселице либо буду гнить в тюрьме до конца своих дней. Я выпил таблетки и откинулся на подушку. Через несколько минут у меня возникло такое чувство, будто голова вот-вот лопнет, а глаза выкатятся наружу. Потом я отрубился.

Когда я очнулся, была ночь. Я надел один ботинок и открыл окно. Высунул голову наружу – там шел прохладный дождь. Если я мог его ощущать, то был еще жив.

Я вылез на парковку и побрел к туалету. Наверное, я выглядел как мертвец, восставший из могилы. Помочившись, я пошел обратно к грузовику. Когда я уже залезал в кабину, кулак выскочил из-за занавески и ударил меня в лицо.

Я перепутал грузовики. Это был полуприцеп «Прайм Тракинг», припаркованный на ночь. Встрепанный водитель под руку поволок меня в офис.

Когда мы вошли, я чуть не повалился на пол. Мысли у меня путались. Вошла пара полицейских; меня попросили представиться. Я не сразу вспомнил свое имя. Спустя некоторое время я смог объяснить, что принял несколько таблеток снотворного и следующее, что я помню, – как меня бьют кулаком. Я по ошибке залез в чужой грузовик.

Полицейский попросил показать ему мой путевой журнал. Я сказал, что меня шесть часов допрашивали детективы и они же забрали мои бумаги. Я сказал, что сыт расспросами по горло.

Водитель из «Прайма» оказался хорошим парнем и не стал выдвигать обвинение. Полицейский взял мои ключи и сказал выспаться как следует, а с утра прийти за ними в кабинет охраны на стоянке. Тема самоубийства даже не поднималась.

Было около трех или четырех часов ночи, когда я проглотил остаток своих таблеток и снова отключился. На этот раз я проспал до полудня. Парковка была почти пустая. Водитель из «Прайма» уехал. Мое одеяло было перепачкано вонючей белой массой; я понял, что меня рвало всю ночь. Отец был прав – я ничего не мог сделать правильно.

После нескольких кружек кофе я позвонил своему боссу. Он сказал, что полицейские меня больше не преследуют. Я повозмущался тем, как он подставил меня, отправив на ярмарку по их указке, а потом сказал, что копы забрали тент и это его вина – пусть даже не думает взыскать с меня деньги. Он извинился передо мной – не особенно искренне – и велел ехать в Феникс за очередным грузом.

По пути на запад я думал о том, как трудно убить человеческое существо. Я душил ту женщину из Шасты трижды, а она все равно осталась в живых и оболгала меня. Мне приходилось прикладывать максимум физической силы, когда я убивал остальных. А теперь я даже не мог убить самого себя.

Я поклялся, что больше ошибки не допущу. Что пошло не так? Слишком много таблеток оказалось в желудке одновременно, и меня вывернуло наизнанку. Сегодня я немного снижу дозу. Приму ровно столько, чтобы отправиться на тот свет.

На последней стоянке в Нью-Мексико я заказал стейк и спросил официантку, нравится ли ей моя цепь. Она показала мне дешевую тонкую цепочку у себя на шее. Я отдал ей свою новенькую золотую цепь за шестьдесят пять долларов в качестве чаевых.

– С какой стати ты это делаешь? – спросила она. – Ты меня даже не знаешь.

Я ответил:

– Там, куда я собираюсь, она мне не понадобится.

Другие официантки собрались вокруг.

– Я скоро сяду в тюрьму, – произнес я. – Мне грозит восемь пожизненных сроков. А может, газовая камера.

Когда я отъезжал, они смотрели вслед моему грузовику.

На стоянке у выезда 378 в Аризоне я купил три пузырька снотворного, продающегося без рецепта. Забрался к себе в спальное отделение и все их проглотил. Я был расстроен и забыл, что нельзя пить их все сразу, чтобы меня не вырвало.

На следующее утро я проснулся разбитый и злой на самого себя за то, что еще жив. Уже гораздо позже я узнал, что нужны лекарства, которые продаются по рецепту, вроде «Секонала» и «Амитала», чтобы покончить с собой. Я всегда ненавидел таблетки. И совсем не разбирался в них.

В отдалении я увидел пик Чирикахуа высотой три тысячи метров. Я мог добраться до линии снегов и позволить переохлаждению сделать свое дело. Говорят, что от холода просто засыпаешь и умираешь во сне.

Но сначала я написал письмо моему брату:

Я прошелся до почтового ящика на следующей стоянке, но, оказавшись перед ним, вдруг застыл на месте. Волосы у меня на теле встали дыбом. Если я отправлю письмо, возврата уже не будет. Интуиция подсказывала мне этого не делать.

Я опустил письмо в щель.

После того как я отправил письмо, я позвонил на голосовую почту моему боссу и сказал, что больше ему не верю и в Феникс не поеду. Думаю, по этому сообщению он понял, что со мной происходит. Я был на грани срыва.

Я посмотрел на карту и нашел проселочную дорогу, ведущую на гору Чирикахуа. Я припарковался в предгорье и положил ключи на переднее колесо, чтобы увидеть, если кто-то сдвинет машину, пока меня нет. Когда не можешь нормально соображать, делаешь разные странные вещи. Я ведь не собирался возвращаться, так какая разница?

Я пошел вверх по узкой тропе, постоянно оглядываясь и проверяя, не преследуют ли меня копы. Но рядом никого не было – даже птиц или кроликов. Я забрался довольно высоко, но понял, что свернул не туда и не попаду на вершину. Пришлось вернуться назад к ручью и подниматься с другой стороны. Наконец, около трех часов дня, я дошел до линии снегов. Я сел на камень, поглядел вниз на тропу и увидел на ней какое-то движение.

Сначала я не мог различить, кто это, но вскоре увидел всадника на лошади.

Я не сомневался, что всадник преследует меня. Он гнал лошадь прямо через заросли. Я был уверен, что это местный коп.

Но через несколько минут я понял, что он разыскивает заблудившихся коров. Не хватало только, заснув в последний раз, очнуться возле его костра – этот парень наверняка попытался бы меня отогреть. Я уже начинал думать, что Бог не хочет, чтобы я умирал. Я вспомнил Селу – увижу ли я ее когда-нибудь снова? Через месяц начнут цвести яблони – километры и километры «Ред Делишес» и «Голд Делишес», «Фуджи», «Бреберн», – а еще персики, абрикосы, вишни… Фермеры в Селе говорили, что, уронив на землю персиковую косточку, лучше отступить в сторонку.

Еще несколько вдохов холодного горного воздуха прочистили мои мозги. Я решил в кои-то веки поступить как мужчина. Пусть полиция и штат казнят меня, если хотят. Двум смертям не бывать.

Я спустился к своему грузовику, выехал на шоссе и позвонил из телефонной будки детективу Рику Бакнеру в Ванкувер, штат Вашингтон, за счет абонента. В глубине души я надеялся, что он откажется принять звонок – это будет еще один благоприятный знак от Господа. Но он сразу же ответил и сказал, что сейчас мне перезвонит. Ему нужно было перейти к другому аппарату, с возможностью записи.

Когда он перезвонил, я сказал, что готов сознаться в убийстве Джули Уиннингем. Я описал его как «убийство на почве страсти», совершенное в пылу ссоры. Я не упомянул об изнасиловании и о других своих жертвах. Обвинения в одном убийстве было и так достаточно.

Он велел мне дожидаться в ресторане, пока кто-нибудь из местной полиции подъедет за мной. Я не хотел устраивать сцену перед дюжиной других посетителей, поэтому написал свое имя на бумажке. Когда приехали копы, я показал бумажку им. Они сковали мне руки спереди – очень мило с их стороны – и отвезли в офис шерифа в Уилкоксе. По пути они спросили, не пытался ли я покончить с собой.

– Естественно, – ответил я. – Три или четыре раза за последние два дня. Но потом передумал. Только поэтому я сейчас здесь, а не в морге.

Они установили за мной постоянное наблюдение.

На следующее утро меня вместе с другими уголовниками отвезли в окружную тюрьму в Бизби. Я все думал, не совершил ли ошибку, когда сдался властям. Мне надели ножные кандалы, и я брел, как спутанная лошадь, малюсенькими шажками. Наручники, цепями присоединенные к поясу, натирали мне запястья, а кандалы впивались в лодыжки. Мне выдали матрас и постельное белье и отвели в камеру.

Постоянное наблюдение означало, что свет не выключается всю ночь. В тюрьме постоянно кто-то кричал и шумел. Большинство других заключенных были латиносами. У нас не было ни телевизора, ни радио, лишь несколько потрепанных книжек в мягких обложках, чтобы чем-то занять время. Я пытался читать, но не мог сосредоточиться.

Я много думал о том, как водил грузовик и как испортил свою жизнь. Волновался, что больше никогда не увижу своих детей. Как Роуз вырастит их без моей поддержки? Я разозлился и ударил кулаком в стену. Поскольку спорить и ссориться мне было не с кем, я сердился на самого себя. Надо было мне постараться и все-таки покончить с собой, наглотавшись таблеток.

Когда судебный психиатр спросил, как у меня дела, я соврал и сказал, что все в порядке. Поэтому меня перевели в камеру с другими заключенными. Я знал, что в тюрьме надо держать язык за зубами. Но на предварительном слушании в Бизби один из моих сокамерников подслушал, в чем меня обвиняют: в изнасиловании, похищении и убийстве. Я сам не понимал, при чем тут изнасилование и похищение. Уж точно я ни в чем подобном не признавался. До меня начало доходить, насколько несправедлива наша судебная система.

По пути назад в тюрьму другие заключенные не разговаривали со мной. Когда я спросил, в чем дело, они ответили, что не разговаривают с насильниками. Обвинение в похищении их не смущало. Убийство тоже. Но изнасилований они не одобряли.

Меня перевели в одиночную камеру. Каждый раз, когда я шел по коридору, мне кричали вслед «насильник» и «урод». Я-то думал, мы все невиновны, пока не доказано обратное! Что же, и эти парни против меня? До чего несправедливо.

Мои габариты внушали охране страх, и на меня надевали кандалы всякий раз, как выводили из камеры. Я объяснял, что не собираюсь ни на кого нападать, но они слышат это постоянно. Как бы вежливо и спокойно я себя ни вел, я оставался хладнокровным убийцей, готовым наброситься на любого, кто окажется рядом. Постепенно я привык к своей репутации в тюрьме и научился жить с ней. Я сам пустил слух, что забил одного парня до смерти. После этого ко мне стали относиться с уважением.

Я решил использовать время в тюрьме для работы над собой. Я следил за тем, чтобы не переедать, и снова начал тренироваться. Если бы кто-то попытался атаковать меня, я был готов дать отпор.

Прошло три дня, прежде чем Рик Бакнер и второй детектив приехали забрать меня в Вашингтон. Поначалу Бакнер обращался со мной как с достойным человеком, за то, что я сам сдался. Он подробно мне разъяснил, что юридическая система у нас не такая строгая, как кажется, и я смогу отсидеть свой срок и еще пожить на воле спустя лет двадцать-тридцать.

Я думал совсем о другом – о своих записках со смайликами и о письме Брэду. Если попросить его сжечь письмо, полицейским нечего будет мне предъявить, кроме Джули, а это уж точно не убийство первой степени. Я смогу избежать долгого тюремного заключения. Успею походить с детьми на рыбалку и поводить их в походы. Но если полицейские увидят то письмо, мне несдобровать.

Я едва слушал Бакнера, но тот внезапно переменил тон и заговорил как детектив. Он пытался заставить меня признаться в других убийствах, но я на это не купился. Он попробовал со мной тактику «хорошего полицейского»: разговаривал отеческим тоном, как будто я его маленький сынок. Сказал, что в этих же наручниках, которые сейчас на мне, ходили разные знаменитые преступники, как будто я должен был воспринять это за почесть.

– Однажды я надел их на Уэстли Аллана Додда, – хвастался он[13].

Когда он упомянул про Додда, я вспомнил, что, когда того арестовали, находился в Портленде. Я подумал: Если бы ты знал, чувак, что я натворил, ты бы в обморок рухнул. Но я промолчал. Адвокат, назначенный мне по суду в Аризоне, сказал не открывать рта, пока я не переговорю с адвокатом в округе Кларк, Вашингтон.

Двое детективов на «Кадиллаке» отвезли меня в аэропорт Тусон. По какой-то причине охрана аэропорта распорядилась, чтобы с меня сняли наручники, прежде чем сажать в самолет. В Фениксе у нас была двухчасовая пересадка. Я сидел в пустом самолете с сотрудником охраны аэропорта, пока Бакнер с другим детективом вышли размять ноги. Я прикидывал, не попробовать ли сбежать, но быстро отбросил эту идею. Мне хотелось, чтобы все скорей закончилось. Я все еще не верил, что сяду в тюрьму. Зачем поднимать лишний шум?

На рейсе из Феникса в Портленд Бакнер тоже не стал надевать на меня наручники. Он держался дружелюбно и сказал, что я могу отделаться пятью-десятью годами с учетом характера преступления. Похоже, он поверил в мою ложь о том, что я убил ее в пылу ссоры. Это означало непредумышленное убийство, то есть вторую степень. Приговор на срок от пяти до десяти лет, а выйти можно года через три-четыре, если буду себя хорошо вести.

Я же постоянно думал про свое письмо Брэду. Самое страшное даже не то, что в нем я признавался в серийных убийствах. Но что, если криминалисты сравнят почерк с записками со смайликами и подтвердят мое признание? Я решил позвонить брату при первой же возможности. В детстве мы с Брэдом не очень-то ладили, но я знал, что могу ему доверять. После отца он был самым оборотистым среди Джесперсонов. Однажды одолжил мне пятьдесят тысяч долларов на аренду грузовика, правда, бизнес не пошел. Когда мы были маленькими, он дразнил меня вместе с другими детьми, но вырос неплохим парнем.

Я удивился, когда в международном аэропорту Портленда нас не встретили журналисты. Я думал, это громкое дело, которое привлечет много внимания. Но пресса мной не заинтересовалась. Подумаешь, очередное убийство на почве секса!

Пока мы ехали через Коламбия-ривер до Ванкувера и тюрьмы округа Кларк, я не отрывал взгляда от окна. На трассе никак не мог поверить, что не сижу за рулем какого-нибудь полуприцепа: моего фиолетового «Пита» или того желтого «Фрейтлайнера», на котором мы ездили с отцом. Теперь я был пассажиром, а вел другой человек. Мне это никогда не нравилось. Я отвратительно себя чувствовал – как в тот раз, когда меня подвозил пьяный приятель. Он постоянно вилял, объезжая столбы, и я крепко зажмурил глаза, чтобы не увидеть тот столб, который убьет нас. Сидя в полицейской машине, я снова закрыл глаза, но все равно продолжал ощущать все знакомые выбоины на дороге, по которым проезжал на грузовике тысячи раз. Мне отчаянно хотелось ухватиться за руль.

Водители других машин смотрели на нас так, будто хотели сказать: «Вон едет убийца, мерзкий сукин сын». Я старался сесть так, чтобы они не видели моего лица. Мне казалось, они все обо мне знают.

В окружной тюрьме меня посадили в блок к насильникам, С-1. Я слышал, что пресса меня уже приговорила – но по какому обвинению? Я пытался вспомнить, как в Вашингтоне казнят убийц. На электрическом стуле? В газовой камере? Уэстли Додда повесили. Я подумал: Боже, как они собираются повесить парня ростом два метра?

В конце концов мне разрешили позвонить Брэду. Я сказал ему, чтобы он уничтожил письмо. Его ответ потряс меня настолько, что я сначала решил, что не расслышал. Он повторил: отец заставил его передать письмо в полицию Селы.

Я был поражен. Я подумал, ему важней было остаться в хороших отношениях со своими приятелями-копами, чем спасти жизнь собственного брата. Отец якобы объяснил ему, что он может оказаться в тюрьме за сокрытие улик. Я сказал, что никаких улик бы не осталось, уничтожь он письмо. Я был его старшим братом, спал в одной комнате с ним. Он должен был делать, как я сказал. Интересно, жалел он позже о том, что сделал?

У себя в камере я опять разозлился на себя за то, что попал в такую ситуацию. Меня навестили мой пятнадцатилетний сын Джейсон и моя четырнадцатилетняя дочь Мелисса, но нас разделяло стекло, а телефон плохо работал, так что свидание прошло ужасно. Мы почти не поговорили, потому что охранники увели меня слишком рано.

Когда меня уводили, я плакал. Мне было стыдно, что дети видят меня таким. Я даже не смог сказать Джейсону и Мелиссе, что люблю их. У меня было такое чувство, что я их больше не увижу.

С первых дней в тюрьме округа Кларк, штат Вашингтон, где он оказался по обвинению в убийстве своей девушки Джули Уиннингем, Кит Хантер Джесперсон словно пустился в крестовый поход против американской системы правосудия. Впервые в жизни оказавшись в центре общественного внимания, он стремился как можно дольше оставаться в свете софитов, подобно злодеям в немом кино.

Для репортеров он выпустил заявление, где утверждал, что хотел не спасти собственную шкуру, а вернуть свободу двум невиновным жителям Орегона, которые пятый год сидели в тюрьме за убийство Таньи Беннетт.

– Это мой главный приоритет, – заявлял он. – Эти люди уже достаточно настрадались.

Он также выражал недовольство тем, что никто в юридической системе не воспринял всерьез его граффити и письма со смайлами.

Журналисты и психологи в порыве энтузиазма выдвигали все новые версии того, почему он стремится привлечь к себе как можно больше внимания. Его сестра Джилл думала, что ее версия самая простая и точная:

– Киту никогда не доставалось внимания, пока он рос.

Другие подозревали более мрачные мотивы. Пытаясь доказать свое превосходство над представителями власти, Кит повторял привычный паттерн в их взаимоотношениях с отцом. Казалось, ему доставляет удовольствие повтор их давнишнего опыта вождения грузовика: умелый ловкий сын против отца-неофита.

Лесли Сэмюель Джесперсон, столкнувшийся в свои преклонные годы с обвинениями сына в насилии в детстве, смотрел на ситуацию по-другому. С самых первых минут, как он узнал о признании Кита в убийствах, альфа-самец старался найти этому свое объяснение.

«В то утро, когда я все узнал, я совсем не мог думать ясно. Помню, я зашел в кабинет моего сына Брэда поздороваться и поговорить о делах. Он выглядел ужасно – глаза красные, лицо бледное. В последний раз он выглядел так плохо в 1985-м, когда мне пришлось сообщить ему о смерти матери. Он протянул мне листок бумаги.

– Вот, пап, – сказал он. – Прочти.

Он сел за свой стол и спрятал лицо в ладонях. Пока я читал письмо Кита, мне стало ясно почему. Брэд с братом шестнадцать лет жили в одной комнате. Мне пришлось перечитать письмо дважды, чтобы понять, что там говорится. Когда я осознал, что Кит признается в серийных убийствах, небо словно обрушилось мне на голову. Я зарыдал и весь затрясся. Мысленным взором я видел моего маленького кудрявого сынка, возвращающегося домой из воскресной школы в Чилливаке, одетого в короткие штанишки и рубашку, которую сшила ему мать.

Конечно, я сказал Брэду отдать это письмо в полицию – иначе он сам может оказаться за решеткой. Я был так расстроен, что мне пришлось обратиться к доктору. Я продолжал дрожать и не мог стоять на ногах. Док сделал мне укол и поставил диагноз – нервный срыв».

На коктейле из транквилизаторов и антидепрессантов Лес за несколько недель оправился и начал целую программу исследований с целью объяснить поведение своего среднего сына. «Я считал, что этому должен быть ответ. Мы воспитывали Кита точно так же, как остальных наших детей. Не было никаких признаков, что у него проблемы. Он не принимал наркотики, пил редко и вел себя так, будто все в порядке. Физически он был совершенно здоров, у него было нормальное детство: свежий воздух, сельская атмосфера, походы в лес, куча домашних животных, хорошая школа, хорошие друзья. У него было все. Если он мог стать серийным убийцей, кто угодно может».

Лес пошел в библиотеку и взял все книги, какие смог найти по этой теме, включая «Историю отца» Лайонела Дамера[14] – жутковатый рассказ о каннибале Джеффри Дамере. По его словам, эта книга на многое пролила свет. Он даже написал старшему Дамеру, но ответа не получил. Лесу казалось, что инженер-химик из Милуоки напрасно берет часть вины на себя. Ведь это Джеффри убивал людей и мариновал их трупы, а не его отец. Разве не очевидно, что парнишка был просто сумасшедший?

Лес задался вопросом, не было ли в его семье случаев помешательства. Ребенком он слышал, что его дядя Чарли, брат отца Леса, кузнеца, умер в Канаде в психиатрическом госпитале, но никто в их неразговорчивом семействе не обсуждал подробностей. Он побеседовал с родственниками и узнал, что его дядю отправили в психушку за постоянную мастурбацию и угрозы в адрес семейного врача. Лес решил, что идет в верном направлении, и продолжил копать.

Благодаря канадскому Закону о свободе информации он получил необходимые документы. В свидетельстве о смерти говорилось, что Чарльз Эдвард Джесперсон, тридцатидвухлетний рабочий из Чилливака, Британская Колумбия, скончался 19 мая 1934 года. Причина смерти: «самоубийство путем забивания девятисантиметрового гвоздя в череп». Только один сантиметр торчал из его головы, когда пациента обнаружил санитар. Чарли Джесперсон провел в психиатрическом госпитале восемь лет. Ему поставили диагноз «раннее слабоумие» – в 1930-х он использовался повсеместно. В его карте имелась запись, сделанная при поступлении: «Пациент утверждает, что все в его семье отличаются неврастеническим складом характера».

Лес провел сравнение между самоубийцей-дядей и убийцей-сыном. Помимо чрезмерной сексуальности и тяги к насилию, у них были и другие общие черты. Он читал: «…несвязное мышление… беспокойное поведение… обрывочные мысли и высказывания… выраженное эротическое влечение… отсутствие критического мышления… отчужденность и неумение общаться…»

Для Леса та медицинская карточка многое объясняла. Он понял, что в том, что натворил Кит, возможно, никто не виноват – ни родители, ни братья и сестры, ни его жена Роуз, ни его жертвы и уж точно не сам Кит. Как у дяди Чарли, у него просто шарики заехали за ролики.

Лес поведал о своих выводах сыну во вдохновенном послании. «Я подробнейшим образом изучил почти двести страниц текста и могу с уверенностью заявить о вашем сходстве. Врачи в этом тексте утверждают, что его болезнь, “раннее слабоумие”, является наследственной». Он указывал на «очевидные параллели между вашими действиями – твоими и дяди Чарли».

Кит высмеял отцовские соображения. Он вовсе не собирался воспользоваться возможностью и выставить себя сумасшедшим, потомком целого рода неврастеников и внучатым племянником психа-самоубийцы. Его яростное сопротивление заставило Леса заколебаться в своих выводах. «Думаю, ты не сумасшедший, сын, – писал он. – Ты просто позволил твоему члену управлять тобой».

Лес сказал приятелю:

– Я думаю, Кит хранил некоторые тела у себя, чтобы трахать их, когда они уже были мертвые.

Позднее он писал:

Лес беспокоился, что в тюрьме его сын находится в смертельной опасности, поскольку отказался от защиты. «Я боялся, что мне вот-вот позвонят и сообщат, что он лежит в морге. Его содержали с целой кучей преступников. Они убивали вне тюрьмы и убивали внутри. Не имеет значения, что твой рост два метра? – да хоть три, нож есть нож. Если Кит не положит конец собственной жизни, кто-нибудь другой может его убить. Вот что пугало меня больше всего».

Из своей камеры вблизи от устья Коламбия-ривер в Ванкувере, Вашингтон, Кит сыпал заявлениями: мало того, что он признался в убийстве Джулии Уиннингем, он еще и убил Танью Беннетт, а может, и кое-кого еще. Из своих камер в Орегоне приговоренные к пожизненному заключению Джон Сосновски и Лаверн Павлинак с новообретенным энтузиазмом твердили о невиновности.

Но никто в юридической системе не торопился заглотить наживку. Дело было четыре года как закрыто, и ни полиция, ни прокуратура не собирались признавать, что посадили не тех людей. С целью получить доказательства вины этой парочки полицейские попросили Павлинак указать им точное место убийства, в котором она якобы участвовала. Откуда она могла знать столько деталей, если не была подельницей? И если Сосновски не убивал, спрашивали они, с какой стати ему признавать себя виновным? Заявления Джесперсона – пустые слова.

Однако Кит не сдавался и публиковал одно заявление в прессу за другим. После нескольких таких публикаций портлендские детективы все-таки решили отвезти его на место преступления, чтобы проверить его утверждения. «Было начало октября 1995-го, и они провезли меня мимо маленького коричневого домика, где я убил Танью. Даже не притормозили там. Я сказал:

– Эй, там же остались следы крови. Если остановитесь, я покажу вам, где она описала пол. Жидкости должны были впитаться в дерево. Их можно просветить люминолом. Там полно ДНК, моей и Таньи.

Один из детективов ответил:

– Теперь, парень, это не имеет значения.

Мы проехали мимо бара B&I, но внутрь не зашли. Когда мы съезжали с обзорной дороги, один из детективов прикрыл одометр рукой. В бумагах говорилось, что тело нашли в пятнадцати километрах от моего дома.

Я не мог указать место точно. Шел дождь, и все вокруг было зеленым, заросшим. Я выбросил труп пять с половиной лет назад, в час ночи – в полной темноте. Я видел только тени. Я сказал копам:

– Мне кажется, это вон тот овражек. Там еще была ветка, похожая на человеческую руку. Я помню, как поднял голову, стоя над телом, и увидел очертания руки на фоне луны.

Я был в наручниках и ножных кандалах, но я спросил, можно ли мне спуститься вниз и поискать то место. Они отказали.

Меня отвезли на Сэнди-ривер, где я выбросил сумочку Таньи и ее плеер. По дороге я сказал:

– Вы, ребята, не хотите ничего находить. Вы уничтожите улики. Вам все это не нужно.

Они спросили, что Танья слушала на своем плеере в тот день, когда я ее убил.

– Откуда я знаю, – ответил я.

Когда мы добрались до реки, я был уверен, что они не поверили мне и ни за что не дадут доказать мою версию. Поэтому я нарочно указал неправильное место. Я не хотел, чтобы они уничтожили улики. В тот же вечер я нарисовал схему и отправил ее Филу Стэнфорду, репортеру, с которым разговаривал до того, как меня арестовали. Команда скаутов взяла схему и обыскала там все кусты и заросли. Фил с другими журналистами выступали как понятые. Они обнаружили сумочку ровно там, где я им указал. Водительские права Таньи были заламинированы и отлично сохранились».

Даже с учетом находки власти Орегона отказывались признавать, что осудили невиновных мужчину и женщину. Перетягивание каната продолжалось почти год, прежде чем Лаверн Павлинак и Джон Сосновски оказались на свободе.

Ответ на вопрос о том, как этой парочке удалось себя оговорить, постепенно сложился из разрозненных обрывков информации. Пожилая тяжеловесная Павлинак объяснила, что приемы ухаживания у ее кавалера постепенно переросли от легкого поколачивания до настоящих побоев и угроз убийства. Жалобы в полицию результата не дали, и она решила засадить Сосновски за решетку, обвинив сразу в нескольких преступлениях, включая ограбление банка, о котором заявила в ФБР. Однако ее быстро вывели на чистую воду, после чего продолжили игнорировать.

Когда Павлинак услышала по телевизору об убийстве Беннетт, то сочла его за новую возможность. Она заявила полиции, что случайно подслушала, как ее бойфренд хвастался: он, мол, задушил девчонку в ущелье Коламбия-ривер. Чтобы рассказ казался правдоподобным, она добавила от себя кое-какие детали. Павлинак сказала, что помогала Сосновски избавиться от трупа, и в доказательство предъявила ширинку, которую якобы отрезала у жертвы от джинсов.

Когда предъявленный ею образец не совпал с вещественным доказательством, Павлинак разрыдалась и призналась, что отрезала ширинку от джинсов своей дочери.

Через несколько дней она предъявила новую – та тоже не совпала. Тогда Павлинак снова разрыдалась и заявила, что подделывает улики, чтобы «этот сукин сын точно попал за решетку». Ее позиция имела определенный смысл в глазах полицейских и прокурора – особенно после рассказов о том, как Сосновски угрожал смертью ей и четырем ее детям.

– Это ужасно – жить в постоянной опасности, – говорила она сквозь слезы. – Я хочу, чтобы его поймали. В любом случае он виновен.

Детективы отвезли ее на старую обзорную дорогу и попросили показать место, где они выбросили тело Таньи Беннетт. На тринадцатой минуте езды голубоглазая дама высунулась из окна полицейской машины, указала на заросли и воскликнула:

– Здесь!

На самом деле до места обнаружения трупа оставалось еще метров пятнадцать, но позднее она говорила, что «копам это показалось достаточно близко».

Некоторые из детективов поверили ее истории, но заместитель окружного прокурора счел, что доказательства слабоваты. Лаверн и ее пьяницу-бойфренда собирались отпустить с миром. В ужасе от того, что Сосновски сразу отправится в ближайший бар, напьется и явится ей мстить, Павлинак совершила отчаянный акт самопожертвования: заявила, что держала Танью Беннетт, пока Сосновски ее насиловал и убивал.

Когда ее арестовывали по обвинению в убийстве, Павлинак обняла детективов, предъявивших ордер. Она не только оговорила себя, выставив сообщницей в тяжком преступлении, но и умудрилась убедить в этом весьма недоверчивых представителей правоохранительных органов. Теперь, когда все шероховатости в ее рассказах были искусственно сглажены, она прошла вслед за детективами в допросную, где под запись на магнитофон сделала официальное признание.

Однако, посидев в одиночестве в камере перед судом, запутавшаяся Павлинак передумала идти в тюрьму. Она заявила, что каждое слово в ее признании было ложью. Детективы спросили, как она смогла точно показать им место, где нашли тело. Сначала она объяснила, что посматривала на одометр машины, пока он не указал точно два километра от обзорной площадки, когда они ехали в сторону водопадов Латурель – об этом месте говорили в криминальных новостях по телевизору. Когда детективы выразили свои сомнения, дама, покраснев, призналась, что заметила пятно красной краски, которую используют криминалисты, а также сломанные ветки и следы шин на обочине.

Но теперь никто не верил в ее пересмотренный сценарий. По версии окружного прокурора, она знала место, где выбросили тело умственно отсталой девушки, потому что сама помогала тащить его туда. Джон Сосновски был патологическим алкоголиком с больными коленями. Он не смог бы спустить труп со склона без ее помощи.

На процессе Павлинак прокурор просто проиграл присяжным запись ее признания: «Я не планировала убивать ее… Я не хотела… Я считаю, это моя вина». Присяжные нахмурились, а из магнитофона понеслись всхлипы и рыдания. Это был один из наиболее драматичных моментов суда.

Семь часов адвокат Павлинак отстаивал ее невиновность («Нелогично предполагать, что пятидесятивосьмилетняя женщина, мать и бабушка, задушила девушку до смерти…»), после чего прокурор снова хладнокровно проиграл запись. Потом подождал, пока библейские стенания и вопли клиентки возымеют должный эффект, и произнес:

– Вы слышали слова Лаверн Павлинак, вы видели ее эмоции, а теперь посмотрите ей в лицо – это лицо убийцы.

Павлинак признали виновной; девять из двенадцати присяжных проголосовали за убийство с отягчающими обстоятельствами – преступление, караемое смертной казнью. Судья приговорил ее к тюремному заключению сроком от пятнадцати лет до пожизненного.

За неделю до своего собственного процесса Джон Сосновски с адвокатами внезапно осознали, что он рискует получить смертный приговор. Он уже провалил вторую проверку на детекторе лжи – это не редкость у клиентов с высоким уровнем стресса. Детективы нашли у него записку на половинке листа бумаги: «Т. Беннетт: Лакомый кусочек» (очевидно, подброшенную Павлинак).

Драчливый ухажер сообразил, что очень скоро присяжные на его суде услышат ее истеричный голос, обвиняющий его в жестоком изнасиловании и убийстве. Если благодаря этой записи она оказалась в тюрьме, то где окажется он? За несколько часов до начала процесса его адвокаты заключили сделку с правосудием, и Сосновски получил пожизненный срок.

Из своей камеры в окружной тюрьме, с вьющейся каштановой шевелюрой, остриженной тюремным парикмахером, Кит Джесперсон продолжал свою кампанию – мутил воду в правоохранительной сфере. Большинство его писем с признаниями были отправлены уже после того, как собственный адвокат велел ему заткнуться. Он подписывал их всегда одинаково: «Желаю хорошего дня, ваш Смайл».

Он написал в газету «Коламбиан» в Ванкувере, Вашингтон:

Другое письмо заканчивалось так: «Я не безумен! Я знаю, чего хочу. Я хочу сберечь штату деньги налогоплательщиков. И хочу, чтобы свершилось правосудие».

Чтобы добавить своим заявлениям правдоподобия, он сделал так, чтобы его сокамерник выдал информацию, касающуюся трех незакрытых дел, которые вела полиция Калифорнии: убийств путем удушения Синтии Линн Роуз близ Тарлока и неизвестной по имени Синди близ Корнинга, а также женщины, которую он знал как Клаудию, в Блисе. Он также признался в убийстве Лори Пентленд в Салеме, Орегон, и убийстве Анджелы Мей Сабриз.

В своей камере он рисовал сложные схемы, демонстрирующие, где выброшены тела его жертв. Трупы, найденные полицией, находились в состоянии сильного разложения, но эти гниющие останки подтверждали его слова.

Каждый раз, когда его перевозили с места на место, Кит поражался суровости мер безопасности. «Они надевали на меня наручники и ножные кандалы. Мне приходилось ходить крошечными шажками. Вне тюрьмы я сразу бросался в глаза в своем оранжевом комбинезоне. У полицейских был ошейник с поводком на случай, если я попытаюсь броситься в сторону. Мы ехали по шоссе I-5, и четыре полицейские машины перегородили стоянку, чтобы я мог сходить в туалет. Я шаркал к писсуарам, и копы шли слева и справа от меня. Я сказал:

– Ну что, ребятки, у кого самый большой?

Из кабинки раздалось хихиканье, и полицейские перегородили ее и не выпускали парня оттуда, пока я не закончил. Когда он наконец вышел, то показал мне большие пальцы. Позднее его грузовик обогнал нас на шоссе; он ткнул пальцем в рацию. Он сообщал всему свету, что Смайл только что заставил полицейских краснеть».

Киту, как всегда, очень нравилось внимание.

Поток откровений у Кита не иссякал; он обратился к интернету в поисках дополнительного внимания и славы, заваливая пользователей «Америка Онлайн» посланиями, подтверждающими полное отсутствие у него сдержанности, стиля и такта.

С помощью друга по переписке он создал веб-сайт, где предлагал купить «Набор начинающего серийного убийцы» со слоганом «Ты будешь первым серийным убийцей у себя в квартале», а также надувную куклу в человеческий рост, изображающую убитую женщину. В заметках, которые начинались со слов «Привет, мои интернет-фаны!», он называл своих жертв «мои мусорные кучи» и отпускал другие дерзкие замечания, собирая пожертвования на оплату услуг адвокатов.

Интернет-провайдер AOL по требованию разъяренных пользователей закрыл его сайт, но противоречивые заявления продолжали распространяться из его тюремной камеры. В основном он делал их через прессу: «На самом деле я убил 166 человек в пяти штатах за двенадцать или тринадцать лет», «Я убивал не только женщин. В Канаде я забил одного мужчину до смерти», «Я никогда не говорил, что убил 166 человек. Их было гораздо меньше», «Сосновский и Павлинак заплатили мне двадцать тысяч долларов, чтобы я взял на себя их вину», «За всю жизнь я убил только одного человека», «Я невиновен», «Меня подставили», «Я виновен, как сам дьявол. А теперь пускай они это докажут».

Он сообщил репортеру с телевидения, что не убивал Танью Беннетт, и сказал: «Теперь вы знаете правду». К любой своей лжи он непременно добавлял: «Клянусь, что это истинная правда, и да будет Господь моим свидетелем».

Позднее он объяснял, что намеренно сеял сомнения в достоверности своих показаний и собственном здравом уме. По заголовкам газет можно судить о том, какая неразбериха царила в общественном мнении: «Скандал вокруг дальнобойщика», «Убийца со счастливым лицом отрицает свою вину в бойне в Вайоминге», «Серийный убийца охотится в киберпространстве», «Новое признание Джесперсона», «Признание в убийстве было ложью», «Человек, заявивший, что он – серийный убийца, остается загадкой».

Когда начались переговоры о сделке с правосудием, опытный общественный защитник, назначенный Джесперсону штатом Вайоминг, выразил свои сомнения в адекватности его тактики: «Это чистое самоубийство – делать подобные признания… Он в буквальном смысле мочится против ветра – и, должен добавить, уже весь мокрый».

Сам Джесперсон на это возражал: «Я пока еще жив. Меня не казнили. Так, может, я все делаю правильно?»

В открытом письме к прокурору Вайоминга он заявлял: «Парень, у меня для тебя отличное предложение!» Он обещал отказаться от экстрадиции и выйти на процесс по делу Анджелы Сабриз с назначенным ему адвокатом и за счет штата. И добавлял, что, если ему вынесут смертный приговор, он будет затягивать дело так долго, что налогоплательщики выйдут из себя и потребуют назвать «имя того идиота, который присудил мне смертную казнь». Он пообещал разорить любой штат, который попробует вынести ему смертный приговор.

Какой бы провокационной ни казалась его тактика, в логике ей отказать нельзя. После первичных консультаций со своими адвокатами Кит понял, что главная улика против него – его собственные слова. «Это было в буквальном смысле все, чем они располагали. К тому времени, как они добрались до трупов, причину смерти установить было невозможно. От женщины во Флориде остался один скелет. Анджелу Сабриз я раздавил своим грузовиком. Тело Клаудии сожрали хищники. Синди несколько месяцев пролежала за грудой камней. Во всех этих случаях у них были только мои показания, и ничего больше. Но признание без сопутствующих улик не может быть использовано в суде. Уж это про наши законы я точно знал».

Кит твердо стоял на том, что задушил Анджелу Сабриз в Вайоминге и уничтожил ее тело под своим грузовиком на трассе в Небраске, но пересмотрел свои показания, когда губернатор Вайоминга Джим Герингер экстрадировал его для процесса по тяжкому убийству, подразумевающему смертную казнь. Едва самолет с Китом приземлился в Чейенне, как обвиняемый начал объяснять, что солгал насчет места убийства, потому что хотел привлечь Герри Спенса на свою защиту.

Знаменитый адвокат защиты из ковбойского штата отклонил это предложение, и когда дело Сабриз сошло с первых страниц газет и стало суровой реальностью в зале суда, прокурор Вайоминга осознал грандиозность стоящей перед ним задачи. Теперь, когда Джесперсон предстал в глазах тысяч возможных присяжных как патологический лжец, чьи заявления и признания изменчивы, как погода в Скалистых горах, присудить ему убийство первой степени, а уж тем более смертную казнь, было совершенно точно невозможно.

– Я перехитрил их! – торжествовал Джесперсон. – Я знал, что если буду скармливать прессе разную чушь, то лишусь их доверия и в конце концов власти захотят избавиться от меня. В ту же минуту, как мое имя исчезнет из новостей, я могу умереть в своей камере в тюрьме. Полицейские так стремятся разделаться со мной, что могут подстроить все как самоубийство. При помощи прессы и интернета я насмеялся над системой. Я убедил весь гребаный пул присяжных в том, что я лжец и мои признания не стоят выеденного яйца.

Он называл своего нового заклятого врага, губернатора Вайоминга Герингера, «камбалой, которая заглотила наживку и не хотела ее отпускать, пока я тащил ее из воды», и говорил, что тот «откусил кусок себе не по зубам». Он обличал прокуроров Орегона и Вашингтона: «Им не нужны были признания. Они хотели доказать мою вину в суде. Хотели похвастаться, что раскрыли тайну по имени Кит Джесперсон. Хотели восхищения общественности. А я у них это отнял».

Когда убийца перешел от насмешек к издевательствам, многие начали видеть в нем нарциссического, незрелого мужчину-ребенка, готового на что угодно, лишь бы добиться своего – даже если пострадает репутация его семьи, а сам он станет всеобщим посмешищем. Он как будто гордился своей ловкостью и часто повторял фирменную присказку: «Я лжец, и чертовски хороший».

Продюсеры из корпорации «Фокс» выступили со своим предложением: они устроят для Кита проверку на детекторе лжи, а вопросы будет задавать прокурор с процесса О. Джей Симпсона, Марсия Кларк.

– Да ради бога, – ответил Кит. – На этот раз я скажу правду.

В частной обстановке он сказал:

– Я ни разу в жизни не провалил ни одного теста на полиграфе. Когда все время врешь, это легко.

Корпорация «Фокс» отказалась от этой идеи.

Неудобный заключенный провел в тюрьме Ларами около пяти месяцев, после чего власти Вайоминга, устав от него, вернули Кита на Северо-Запад.

На слушании по делу об убийстве Джули Уиннингем в Ванкувере, штат Вашингтон, Кит продолжал демонстрировать недовольство действиями властей. Обращаясь к бородатому судье Роберту Харрису, серийный убийца сказал:

– Ваша честь, я-то надеялся на недельные каникулы на Рождество. Но, кажется, Санта мне их не подарит.

Он ухмыльнулся судье в лицо и добавил:

– Ладно, Санта, полезай в свой мешок с подарками и доставай, что у тебя там для меня приготовлено, сэр.

Судья Харрис приговорил его к тридцати трем годам и четырем месяцам тюремного заключения.

Сестра Джули Уиннингем, Джоан Фария, сказала репортерам, что не будет оплакивать сестру, пока убийцу не приговорят к смерти.

– Неважно, что моя сестра делала в жизни, он не имел права ее убивать. Это чудовище превратило убийства людей в забаву. Он не испытывает ни малейших угрызений совести.

После того как «чудовище» приговорили к пожизненному заключению без возможности условно-досрочного освобождения по другим делам об убийствах, «Уолл-стрит джорнэл» отметил, что он говорил «голосом безобидного бухгалтера», и заявил, что «ад будет для него самым подходящим местом». И снова психологи повторяли, что отсутствие эмоций и неспособность испытывать раскаяние – это классические признаки антисоциального расстройства личности, известного также как психопатия или социопатия. Для профессионалов в сфере поведенческой психологии Кит никогда не был загадкой.

Стремясь сохранить свой имидж, убийца немедленно развернулся на сто восемьдесят градусов:

– Конечно, я испытываю раскаяние. Но семьи жертв вряд ли хотят о нем слышать. Раскаяние никого не вернет назад. Какой смысл извиняться? Это трата чужого времени.

В изоляторе, дожидаясь перевозки в тюрьму штата, он продолжал играть главную роль в пьесе собственного сочинения: ставил на футболках автографы, рисуя смайлы, давал интервью журналистам и консультировал сокамерников по юридическим вопросам.

В день, когда освободили Джона Сосновски и Лаверн Павлинак, он описал свою реакцию для «Ассошиэйтед пресс» следующими словами: «Я начал плакать. Десять минут не мог остановиться. Я совсем расклеился. Все от радости. Благослови их Господь – это была моя единственная мысль».

Вот только Кит не объяснил, почему позволил им отсидеть четыре года за свое преступление[16].

Убийце со счастливым лицом предстояло начать отбывать свой срок в феврале 1996 года под номером заключенного 11620304. В личном деле было указано, что ему сорок лет и он полностью здоров. Риск побега оценивался как «умеренный», но сообщалось о склонности к гневу, агрессии и когнитивных проблемах. Возможность подать заявление об условно-досрочном освобождении появлялась у него 1 марта 2063 года, за месяц до 108-летия.

Когда пришло время перевозить меня в то место, где я буду отбывать пожизненный срок, двое охранников в черном сковали меня и закрепили металлический блок между моими запястьями, чтобы я не мог выбраться из наручников – как будто я стал бы пытаться. Здоровенный парень сказал, что застрелит меня, стоит мне дернуться.

Большинство копов и детективов, работавших над моим делом, сердились, что я освободил двоих человек из тюрьмы и сам избежал смертной казни. Но некоторые из них все-таки питали нездоровое любопытство к Смайлу. Когда мы оказались в центре временного содержания в Клакамасе, один охранник попросил меня сфотографироваться с ним.

Меня посадили в одиночную камеру в блоке «Д», чтобы держать отдельно от других заключенных. Насильники и убийцы женщин – это одна из низших ступеней в тюремной иерархии; ниже них только развратители детей и продажные копы. Мне полагалась одна часовая прогулка в день – ни книг, ни карт, ничего. Куда бы я ни шел, на меня показывали пальцем. Я был в тюрьме знаменитостью.

По пути в душ я проходил мимо других камер. Их обитатели были храбрецами за своими решетками, но стоило мне повернуться в их сторону, как они писались в штаны. Они боялись меня – серийного убийцы, который не стеснялся того, что сделал. Эти люди не знали, как со мной обращаться. Да и кто знал? Пожалуй, я и сам не знал, как обращаться с собой.

После восьми дней в центре временного содержания меня обыскали в голом виде, а потом загрузили в фургон вместе с другими уголовниками. В тюрьме штата Орегон в Салеме меня обыскали еще раз, после чего выдали джинсы, футболку и кеды. На выдаче стоял заключенный, выполнявший эту работу уже десять лет. Он сказал:

– Это ты Смайл?

Он явно был взволнован. Очень скоро новость о моем прибытии распространилась по всей тюрьме.

Теперь я был «салагой» – новеньким в этом заведении. Оно было довольно страшным: сплошь крепкие парни с мрачными взглядами. Я ожидал более теплого приема. Разве я не сдался сам, чтобы освободить двух других людей? Я думал, за это другие заключенные будут проявлять ко мне уважение.

Вместо этого они начали распускать слухи, что я поедал своих жертв и занимался сексом с трупами. Они не понимали, что смертельные игры заканчивались, когда заканчивалась жизнь. Я испытывал такое же отвращение к трупам, как все нормальные люди.

Когда прозвучал сигнал на обед, двери открылись и несколько десятков мужчин двинулись в сторону столовой. Я выделялся среди них, как неоновая лампа.

Один парень на раздаче спросил:

– Ты Джесперсон?

По очереди, стоявшей за едой, пробежал шепоток. Когда я взял свой поднос и стал искать, где сесть, все говорили мне:

– Не сюда… иди-иди… давай, проваливай.

В конце концов я нашел парня, который меня не прогнал. Я поел в молчании. Но слышал перешептывания у себя за спиной:

– Это он! Это Смайл! Тот гребаный ублюдок!

Меня отправили в блок «Дельта» и поселили с другим заключенным. Первое, что он сказал:

– Надеюсь, ты не насильник и не педофил. Я не стану жить с психом. За что тебя закрыли?

Я ответил, что убил восемь женщин, но я не псих. Я узнал, что он – развратитель малолетних. Он ненавидел себя и не хотел общаться с другими извращенцами. Он утверждал, что перевоспитался, но моих преступлений простить не мог. Обычный лицемер, другими словами. В тюрьме таких полно.

В первый вечер, когда я вернулся из столовой, мой сосед был вне себя: всю мою койку залили кофе. Кто-то бросил стакан через решетку – может, другой заключенный, а может, охранник. Так продолжалось ежедневно целую неделю. Я говорил себе: Что за трусы! У них кишка тонка высказать все мне в лицо.

Мой советник предложил перевести меня под защиту, но я отказался. Мне донесли, что кто-то из заключенных собирается пырнуть меня заточкой на прогулке. Я сказал охраннику, что все равно буду выходить во двор. Хотят меня пырнуть – пусть втыкают заточку поглубже. Второго шанса у них не будет.

После этого меня перевели в одиночную камеру. Она была размером полтора на два метра, с койкой и унитазом. Стены были стальные, а вместо передней стенки – решетка из двухсантиметровых перекладин ромбовидной формы с десятисантиметровыми перемычками. У меня был стальной столик, стул и ящик с замком для личных вещей.

Раз в день мне позволялось выходить во двор, хоть это и было для меня самое опасное в тюрьме место. Ничего нет страшней толпы обозленных трусов. Главное, не показывать им свой страх. Если эти пираньи поймут, что ты боишься, тебе конец – особенно когда речь о знаменитости вроде меня. Мне надо было встретиться лицом к лицу со своим страхом, если я хотел, чтобы меня приняли. Поэтому, выходя во двор, я держался так, будто все здесь – моя собственность.

Однажды другие заключенные толпой окружили меня. Мелкий визгливый гаденыш начал подначивать:

– Чего ты тут забыл, гребаный урод? С виду ты слабак. Кем ты себя возомнил, долговязый?

Я стоял спокойно и ждал. Он крикнул:

– Твоя мамочка шлепала тебя, когда ты был маленький? Ты поэтому убиваешь женщин? Да ты обычный трус, чувак!

Я посмотрел ему прямо в глаза, и тогда он отступил в сторону.

На прогулке несколько дней спустя я услышал, как двое парней переговариваются нарочито громко, поглядывая в мою сторону. Один сказал:

– Когда-нибудь я его уделаю!

Я развернулся и ответил:

– Почему не сейчас?

Они бросились бежать.

Через пару недель ко мне во дворе подошли пятеро. Один выступил вперед и заявил, что он кузен Таньи Беннетт. Я сказал:

– Ладно. Мне жаль, что так вышло. Чего еще тебе от меня надо?

Он ответил:

– У меня денег нет. Ты должен мне одолжить.

– Да ни в жизни! – ответил я.

Я немного нервничал оттого, что меня окружили, но не показывал этого.

Другой парень сказал:

– Он псих. Может устроить драку.

– Еще как могу, – поддакнул я. – И завалю вас всех по очереди.

Мы с их предводителем стояли носом к носу. Он был то ли латинос, то ли индеец, с татуировкой на шее и в шапке – чтобы казаться круче. Я сказал:

– Ты будешь первым.

Он сделал шаг назад. Я был ростом два метра, а он – метр с кепкой.

В душе меня снова окружили – сорок или пятьдесят голых парней, делавших разные мерзкие замечания. Но тут я мог быть уверен, что ни у кого нет заточки. Если начнется драка, то только на кулаках.

Я крикнул:

– Я заберу с собой столько, сколько смогу. Кто первый?

Никто не пошевелился.

Когда я вернулся в камеру, то попытался обдумать ситуацию, но ни к какому решению не пришел. Я только приехал сюда, а меня уже щемят в столовой, выливают кофе на постель и грозят на прогулках. Кажется, я никому здесь не нравлюсь. В окружной тюрьме Кларк бывалый уголовник говорил мне, что, когда я окажусь в тюрьме штата, заключенные станут пожимать мне руку, угощать кока-колой и просить автографы. Естественно, это оказалась чушь собачья, как и вся его болтовня. Но чего и ожидать от таких придурков – умный-то человек за решетку не попадет.

Вытирая кофе со своей койки, я думал: Честно говоря, я и сам себе не нравлюсь. С какой стати я должен нравиться им? Мне предстоит просидеть здесь остаток жизни из-за того, кем я стал – серийным убийцей. Все ненавидят меня, и я сам себя ненавижу. Это совершенно справедливо.

В первые несколько месяцев моей единственной радостью было то, что рядом не было отца. Может, я и людей убивал потому, что хотел, чтобы меня отправили куда-нибудь, где он меня не достанет. Лежа по ночам один в камере, я чувствовал себя куда спокойней, чем на свободе. Другие заключенные не поняли бы меня, но ведь мой отец не растил их.

Все шло примерно так же три или четыре месяца – игнор в столовой, угрозы во дворе, перешептывания за спиной. Меня достало, что мою койку обливают кофе, поэтому как-то вечером я не пошел на ужин и подождал в камере. Парень уже собирался выплеснуть кофе, когда заметил меня. Он стал белый как мел, когда я прыгнул к решетке и сказал ему, что он – покойник.

А меня еще называли психом! Да это он – псих! Длинноволосый хиппи, отброс из шестидесятых или семидесятых. Отец говорил нам, что все эти патлатые – наркоманы. После этого он больше не приближался к моей камере и обливание кофе прекратилось.

Неделя шла за неделей, а я все не мог придумать, как добиться, чтобы в столовой меня не прогоняли. Там было сорок столов. Наркодилеры сидели отдельно, чернокожие – своей компанией, латиносы тоже. Когда я водил грузовики, то отказывался присоединяться к караванам и такое же отношение сохранил в тюрьме.

В основном я ел в одиночестве. Когда садился за чей-нибудь стол, кто-то из парней обязательно вставал и уходил. Наверное, считал себя лучше меня, потому что торговал наркотой или воровал, а я убивал женщин. Я махал ему рукой и говорил «пока». Зрительного контакта я обычно избегал.

Один сосед спросил меня:

– Сколько девок ты убил?

Я сказал, что восемь. Он ответил:

– Я только одну.

– Серьезно? – спросил я. – На большее тебя не хватило?

Конечно, популярности мне это не прибавило.

Другой парень сказал:

– Не хочу, чтобы ты сидел рядом со мной.

Я спросил:

– Ты же христианин, да? Как насчет прощения?

Он пробурчал:

– В чем твоя проблема?

– Никакой проблемы, чувак, – ответил я. – Я прощаю тебя за то, что ты сердишься, что я сижу с тобой.

Он так и закипел, а потом воскликнул:

– Да, я христианин. Но ты – убийца! Иисус никогда не прощает таких, как ты.

Я сказал:

– Ты тюремный христианин или настоящий? Если настоящий, почему бы тебе не перечитать Библию?

Я выставил его лицемером, и он пересел за другой стол.

Если же мне удавалось поболтать с кем-нибудь в столовой, то от их историй у меня начиналась изжога. Они все говорили одно и то же. «Со мной обошлись несправедливо», «Стрелял не я», «Это был не мет, а аспирин», «Копы подбросили мне дурь», «Пистолет был не мой». Две тысячи человек, и все в тюрьме ни за что.

Я же сидел за дело. Более виновного трудно было сыскать. Меня справедливо поймали, справедливо осудили, вынесли справедливый приговор. Другие заключенные терпеть не могли подобных разговоров. С их-то лицемерием – ничего удивительного!

Я знал, что рано или поздно мне придется защищаться в реальной драке, и это случилось в апреле 1996-го, два месяца спустя после прибытия. Я наблюдал за игрой в волейбол во дворе, когда один парень заехал мне кулаком в нос. Я не упал, только немного согнулся. Это был еще один патлатый урод, и он сразу сбежал. Около двадцати человек видели, что произошло. Но когда я выпрямился, они все отвернулись.

Я посидел на скамье и подождал, пока перестанет идти кровь. Кто-то спросил, кто меня ударил, но я ответил «не твое дело». Я подождал у ворот, через которые все проходили по пути со двора, и когда тот патлатый оказался рядом, я заехал ему в левый глаз – он аж подлетел в воздух. Потом я толкнул его всем телом. Прежде чем я с ним разделался, охранник оттащил меня, надел наручники и увел в камеру.

Следующие три недели я провел в карцере 105 в дисциплинарном блоке. Мне там понравилось. Мы сидели под замком двадцать три часа в день, но по крайней мере, нам позволяли читать. Ни на что не отвлекаясь, я мог прочесть за день целую книгу. Завтрак разносили на подносах прямо по камерам – куда лучше, чем тащиться в столовую и искать, куда приткнуть свою задницу.

От овощей, которыми там кормили, у меня началось вздутие живота, поэтому я ел только завтрак. Это была тихая, спокойная жизнь – никто меня не дергал, никто не приставал. Каждый день мы принимали душ. По пути в душевую я слышал, как другие кричат мне вслед – я, мол, кусок дерьма и они хорошенько меня оттрахают, когда поймают во дворе. Конечно, все это были пустые разговоры.

Когда я вернулся, ситуация уже подуспокоилась. Я доказал, что могу постоять за себя. Знакомый сказал, что когда я набросился на того хиппи, остальные разбежались в разные стороны. Они знали, что терять мне нечего и я запросто могу убить кого-нибудь еще.

С тех пор никто не бросал мне вызов напрямую. Но слухи продолжали распускать. Я получил работу на кухне – подкладывал еду в судки, чтобы очередь двигалась. Я был там одним из лучших – работал за двоих. Но кто-то пустил слух, что я собираюсь подсыпать в пищу отраву. С тех пор к работе на кухне меня не допускали. Очень жаль. Мне там нравилось.

Через какое-то время у меня появился собственный телевизор и радио. Это означало, что мне не надо ходить в комнату отдыха, чтобы посмотреть большой телевизор, рискуя тем, что какой-нибудь урод набросится на меня в попытке прославиться. Я выполнял работу, на которую меня назначали, принимал душ, а остаток дня проводил в своей камере.

В тюрьме опасность грозит со всех сторон, особенно если ты сидишь за тяжкое преступление. К ней никак нельзя подготовиться. Никакого уединения – за решеткой вечно кто-то есть. Перед моими глазами постоянно были перекладины; когда я сидел на унитазе, любой мог меня увидеть – иногда даже женщина-охранница, специально старавшаяся причинить мне неудобство. В ответ я устраивал для нее хорошее шоу.

Однажды другой заключенный подошел ко мне во дворе и начал сыпать вопросами. На некоторые я отвечал правдиво, на некоторые – нет. На следующий день меня вызвали к надзирателю. Тот парень хотел меня убить. Он собирался продать информацию писателю, который сочинял книги про преступников, и, если бы я был мертв, она стоила бы дороже. Подумать только, как странно работали их крошечные мозги! Это научило меня не рассказывать о себе ничего личного. А лучше вообще держать рот на замке.

Мне еще повезло, что я не курил. Тюрьма штата Орегон была некурящая, но это не означало, что там не водилось сигарет. Охранники рвали сигарету на три части и продавали каждый кусочек за три бакса. За свои деньги ты получал лишь пару затяжек. Я был рад, что не курю.

Один придурок подбросил охране записку, где говорилось, что он начнет убивать охранников по одному, если в тюрьме не разрешат курить. Он подписался моим именем и нарисовал смайл. К счастью для меня, на записке остались его отпечатки пальцев. Как я говорил, умный человек в тюрьму не попадет. Его посадили в карцер. Я спрашивал себя, закончатся ли эти подставы когда-нибудь. Они не заканчивались. Такова цена славы.

Теперь, когда я снова остался один в мире Кита, у меня начались панические атаки. Я не знал, что является их причиной, и никак не мог их объяснить. Когда подступала паника, я хотел все крушить – даже собственные вещи. Меня охватывало жуткое отвращение к личной собственности, ненависть к ней. Если какая-то моя вещь была хорошей, меня так и тянуло ее уничтожить.

Я пытался бороться с этими приступами, чтобы не лишиться всего, что у меня было. То же самое происходило со мной в детстве. Если пазл не складывался, я выбрасывал его. Если игрушка плохо работала, я от нее избавлялся. Когда мои игрушки мне надоедали, я не откладывал их в сторону и не отдавал другим, а ломал. Я ничем не могу это объяснить.

Долгое время я не мог держать у себя фотографии – ни собственные, ни членов семьи. Я знал, что, скорее всего, никогда не увижу своих детей, и от фотографий на меня наваливалась паника. Я резал их на куски или отправлял назад по почте. Сувениры – это не про меня. Наверное, мои братья чувствовали то же самое. Мои дети время от времени мне писали, Шерон и Джилл поддерживали связь, но Брюс с Брэдом полностью меня отрезали – не навещали и не присылали писем.

Регулярно посещал меня только отец – дважды в год, вне зависимости от обстоятельств. Поначалу я не знал, злиться на него, радоваться или грустить. Хорошо было поддерживать хоть какой-то контакт с семьей, но большую часть своих визитов он только раздражал меня. Постоянно рассказывал, как Брэд и Брюс рвут мои письма не читая. Говорил, что я испортил им жизнь и они не хотят больше слышать мое имя.

Я рассмеялся, когда он сказал это в первый раз. Отец спросил:

– Что тут смешного?

Я ответил:

– Ну как же, пап, – Брюс с Брэдом всю жизнь меня мучили. А теперь получают по заслугам, но им это не нравится. Ну разве не смешно?

Нет, ему так не казалось. Он сказал, что старые друзья в Якиме перестали разговаривать с моими братьями, а их детей дразнят в школе – «Смайл! Смайл!». Я прекрасно знал, что, если мои племянники вырастут серийными убийцами, во всем обвинят меня. Так всегда происходило в нашей семье. Если что-то шло не так, виноват был Кит.

Моя сексуальная жизнь не особенно изменилась, когда я сел в тюрьму. Мне всегда приходилось мастурбировать – просто теперь чуть чаще. Я пытался заново переживать особенные моменты, которые разделил со своими жертвами и которые хотел бы разделить. Мой пенис помнил каждую деталь смертельных игр и то, что делали те женщины, чтобы заставить меня прекратить.

Большая часть моих фантазий по-прежнему касалась Таньи Беннетт. Я мечтал о том, как трахаю ее в душе, а потом бросаю на кровать и забиваю до смерти – раз за разом.

В своих фантазиях про Джин, кормящую мать из Корнинга, я заваливал ее на капот моей машины и трахал изо всех сил, вместо того чтобы возиться с ней полночи, а потом отпустить.

Джули Уиннингем стояла у меня перед глазами как живая: она как будто была со мной в камере, когда я мастурбировал. Я почти жалел, что убил ее.

Через год в тюрьме мои фантазии начали блекнуть. Я все еще помнил своих жертв: темные брови Таньи, маленькую круглую задницу Клаудии, татуировку с Твити на щиколотке Анджелы – как она подпрыгивала, когда Анджела скакала у меня на члене. Но я не мог оживить воспоминания об убийстве. Наверное, смертельную игру важно продолжать, иначе твой разум переключается на что-то еще.

Я начал видеть самого себя во сне – как будто смотрел домашнее видео. Я видел, как отец встает надо мной и снимает ремень. Я пытался говорить, что ни в чем не виноват, но слова не шли у меня с языка. Я кричал: «Я этого не делал! Это не я! ПРЕКРАТИ!» Потом я просыпался. Я никогда не мог противостоять своему отцу, даже во сне. Другие заключенные по ночам перерезали своим родителям глотки.

В одном из снов я сбежал из тюрьмы, купил лотерейный билет и выиграл сто миллионов долларов. Кажется, это называется фантазией с удовлетворением желаний.

Всю мою жизнь у меня слезы наворачивались на глаза, когда я читал о личных трагедиях, историях выживания или спасения. Мне нравилось читать про героев в «Ридерс Дайджест» или смотреть про них по телевизору. Во сне я был героем, который спасал жизни, а не отнимал их. Это были самые чудесные сны из всех.

Детектив из Орегона вывел Леса Джесперсона из себя острыми вопросами насчет заявлений Кита. Для начала он предупредил:

– Некоторые мои вопросы личные и могут вас задеть.

Потом попросил разрешения записать разговор на магнитофон.

Получив согласие, детектив спросил встревоженного отца, избивал ли он когда-нибудь свою жену.

– У нас бывали ссоры, – ответил Лес, – как у любой супружеской пары.

Но физическую силу он никогда не применял.

Детектив хотел знать, использовал ли Лес Кита в качестве «боксерской груши».

Лес резко ответил, что нет. А ремнем бил?

– Да, – сказал Лес, – как и мой отец, мой дед и школьные учителя в те времена.

Он объяснил, что соразмерял силу, чтобы не оставлять порезов, но пара-тройка синяков у мальчишки была.

Детектив спросил, видел ли Лес, как Кит мучает или убивает животных.

– Нет, – заявил отец. – Никогда.

Если бы он такое увидел, то принял бы меры.

Лес не сказал детективу, как сильно его беспокоит поведение сына, но приятелю признался:

– Кит что угодно сделает ради известности. Он хочет, чтобы его поставили на пьедестал. Ему все равно, будут ему аплодировать или забросают камнями, – лишь бы его заметили. Он постоянно мне говорит, что будет круче О. Джея. Спорит с судьями, как будто они школьники в дискуссионном клубе, – без всякого уважения, без осознания того, где он находится и как должен себя вести. Да что там, он губернатора Вайоминга назвал задницей! Что это говорит о его рассудке?

Как будто в подтверждение отцовских сомнений, Кит выступил по телевидению в новостной программе «Дейтлайн» и признался, что недоволен юридической системой: «Забавно бывает иногда посмеяться над ее безумием».

Отвечая на вопросы интервьюера, он взял загадочный тон:

– Люди не знают, когда вы говорите правду, а когда обманываете. Не знают, убили вы пять человек, восемь или сто шестьдесят шесть…

– Это верно. Почему мы должны поверить тому, что вы сегодня здесь скажете?

– Потому что я скажу правду… Да-да, на этот раз я скажу правду… если, конечно, сейчас вам не лгу.

Интервьюер спросил, приятно ли ему было ставить сторону обвинения в неловкое положение.

– Временами, – ответил Кит. – Это давало ощущение контроля.

В конце интервью состоялся зловещий обмен репликами:

После того как интервью вышло в эфир, между отцом и сыном ненадолго установилось перемирие: они обсуждали, как обратить известность Кита в деньги, совместно издав книгу. Кит сделал подсчеты: «Десять процентов от стоимости книги в шесть долларов – это шестьдесят центов, умножаем на сто тысяч экземпляров – шестьдесят тысяч, на миллион экземпляров – шестьсот тысяч».

Кит согласился предоставить черновик, а Лес, который, хотя и приближался к семидесятилетию, все еще увлекался литературным творчеством, должен был подготовить его для печати. Как он объяснял репортеру «Прогресс» в Чилливаке: «У меня еще четверо совершенно нормальных детей. Писательство для меня хобби… и психотерапия. Мой доктор сказал, если я напишу про Кита, это может помочь. Конечно, это будет еще и история семьи».

Тому же репортеру он сообщил, что ранее написал книгу о собственной жизни, напечатал в пятидесяти экземплярах и раздал родным. Книга рассказывала о путешествиях успешного пенсионера в своем доме на колесах. «Еще я сочинил стихотворение, и оно получило приз. Я пишу много стихов и пытаюсь вкладывать в них юмор и радость».

Первые восемьдесят страниц чернового автобиографического материала, который Лес Джесперсон обнаружил у себя в почте, повергли старика в шок: его сын в красках расписывал, как отец порол его ремнем, бил кулаками, принуждал к непосильному труду, обманывал в их бизнес-начинаниях, саботировал его планы поступить в колледж и в целом превратил хорошего мальчика в серийного убийцу.

Киту отлично запомнилась буря, которая за этим последовала.

«Отец сразу же написал ответ, где возмущался, что я перекладываю вину на него. Потом он сжег мою рукопись, и я сказал, пусть сам пишет свою чертову книгу как ему угодно. Он ответил, что без моего участия ничего не выйдет. Написал мне: “Положись на меня, я все сделаю правильно. Я же твой отец”.

Я отправил ему еще главу про его стиль наказаний, и отцу опять не понравилось. Он сказал, я должен писать правду. Я ответил: “Пап, это и есть правда”. Я сказал, если мы опубликуем книгу, где не будет говориться о том, почему я стал убийцей, никто не захочет ее читать. А он сказал, что никто не захочет читать книгу, где я во всем виню отца и отцовский ремень».

Члены семьи Джесперсон были неприятно удивлены, узнав о планируемой публикации. По их мнению, семейный скандал и так получил чрезмерную огласку.

Лес не обращал никакого внимания на недовольство родственников и продолжал работать над книгой «Мой сын – серийный убийца?». Он решил взять в ней скорбный, слегка извиняющийся тон:

Когда в рукописи было почти шестьдесят тысяч слов, Лес бросил ее, сдавшись под давлением семьи.

В тюрьме штата Орегон серийный убийца продолжал работу над черновиком книги, в свойственной ему манере противопоставляя себя отцу. Он в красках расписывал убийства кошек, алкоголизм, отцовский ремень, мертвых лошадей и собак, удары током, семейный фаворитизм. Рукописный текст Кит отправил отцу, который потребовал немедленного письменного опровержения.

Кит бушевал несколько недель, после чего пришел к выводу, что отец просто хочет сохранить лицо – вероятно, этим документом он собирается размахивать перед старыми и новыми приятелями, своим банковским клерком, парикмахером и другими членами семьи. Ну что же, пускай. Кит исполнил его требование:

В длинном послании снова фигурировало два Кита Хантера Джесперсона, один нормальный, законопослушный, а второй – сущий дьявол:

В любом случае, подчеркивал Кит, детство тут ни при чем.

В таком же примирительном духе Кит написал своему старому начальству в Элкфорде, Британская Колумбия, извиняясь за украденные кожаные щитки. Отправил письма друзьям детства и членам семьи. На Рождество он писал:

Такое же письмо получили две газеты в родных краях Кита, «Села оптимист» и «Якима геральд»:

В постскриптуме Кит просил издателей «обязательно опубликовать письмо целиком». Обе газеты его письмо проигнорировали.

Когда публичной реакции на его извинения не последовало, Кит стал грозить самоубийством. Он написал отцу:

Но у него еще не закончились претензии к Лесу. Кит писал:

Патриарх семейства Джесперсон написал другу, что был «потрясен» вспышкой сына.

Целый год между отцом и сыном продолжалась война по переписке, в которой тяжелейшие обвинения перемежались не особенно искренними признаниями в любви. Можно только догадываться, насколько увлеченно читали эти послания любви-ненависти в тюремной службе цензуры:

Несмотря на стычки в переписке, Лес и его вторая жена Бетти оставались единственными посетителями Кита – приезжали к нему дважды в год в своем десятиметровом трейлере, который тащил дизельный «Додж Рэм», легко державший скорость сто десять километров в час, о чем старик не забывал похвастаться сыну.

Кит заметил, что когда Лес садится на жесткий металлический стул в комнате для свиданий, то поглядывает в сторону выхода, а уходил он всегда до окончания официально отведенного им времени. Сына это скорее забавляло. Он ждал отцовских визитов, но напоминал себе, что они никогда не будут на одной волне. Он писал об одном из таких посещений:

«Я узнал, что отец и его жена приехали, когда вернулся с обеда. Я переоделся в хорошую одежду и пошел в комнату для свиданий. Еще до того, как отец вошел, я знал, чего ожидать. Он будет жалеть себя. Когда наши взгляды встретились, я увидел у него в глазах слезы – не слезы радости от того, что мы снова встретились, а слезы от осознания, что его сын сидит в тюрьме и ему приходится его навещать. Он оплакивал свои горести, как будто то, что я сделал, повлияло на его старость и желание жить дальше. Я чуть не рассмеялся вслух, так глупо это выглядело.

Мы обнялись, и я почувствовал, как он весь напрягся, чтобы показать мне свою силу. В левой руке у него был листок бумаги. Там он записал вопросы, которые хотел обсудить в то посещение. Как по-деловому!

Я набрал вес, но он никак это не прокомментировал, только сказал, что я хорошо выгляжу и цвет лица лучше, чем в прошлый раз. Он как будто пытался подольститься ко мне.

– Хочешь чего-нибудь, сын? Шоколадку? Газировки?

Я взял «Сникерс» и кофе. Бетти продолжала выставлять на стол шоколадные батончики, стаканчики с кофе и упаковки мармеладок. Они напомнили мне о мармеладках, которыми мама украшала торты нам на дни рождения.

Отец начал с новостей, хороших и плохих, а потом перешел наконец к подлинной цели своего визита.

– Я чуть было не передумал ехать в этот раз, Кит, – сказал он. – Я плакал из-за того, что ты до сих пор винишь меня за то, что натворил. Но нет! Я все равно приехал повидать моего сына. Я должен любить моего сына, что бы он ни сделал.

Отец продолжал:

– Кит, когда ты писал, что я ударил тебя током в теплице, ты преподнес все так, будто серьезно пострадал. Сын, это же была шутка! Ты все неправильно понял. Там было не двести двадцать вольт, а двенадцать, это же освещение.

Мы оба знали, что это неправда, но я не стал спорить. Двести двадцать вольт подавалось на большие вытяжные вентиляторы. Я помогал подключать их. Отец говорил, что мог в шутку ударить нас, детей, разрядом на двенадцать вольт и никто не жаловался, потому что это было как щекотка. Я слушал и не возражал. Если ему от этого легче…

Это был обычный день в большом зале для свиданий. Для многих заключенных посещения становились смыслом жизни. Чернокожий парень резко разговаривал с посетительницей, белой девушкой. Он наклонился и плюнул ей в лицо, и охранник сразу взялся за трубку интеркома. Двое других охранников схватили мужчину, разговаривавшего с маленькой старушкой – наверное, его матерью. Видимо, ее заподозрили в передаче наркоты. Это означало, что свидание закончено, парню устроят телесный досмотр, а мать в следующий раз увидит сына только через стекло.

Отец все ходил вокруг да около, болтал не умолкая, но у него было еще что-то на уме. В конце концов он сказал:

– Сын, давай проясним кое-что раз навсегда. У тебя плохая память. Почему ты обвинил меня, когда тебя арестовали? Почему ты так поступил?

Я ему сказал:

– Видишь ли, мне не пришлось выдумывать, что ты был алкоголиком и не контролировал себя.

Он воскликнул:

– Тебе не следовало это говорить, черт побери! Конечно, я выпивал, когда был помоложе, но я никогда не был алкоголиком.

Я сказал:

– Пап, ты был каждый день пьян уже к полудню.

Я видел, как его перекосило, как будто он думал: Чертов ублюдок, как бы мне хотелось сейчас встать и врезать ему и преподать хороший урок. Я только этого и ждал. Однажды он сорвется. Он схватится за ремень. И я его завалю.

Он так разозлился, что его назвали алкоголиком, что весь затрясся. Я подумал, что положение у него и правда незавидное. Он утратил контроль надо мной и над всеми остальными в семье…

Он сказал:

– Сын, я до сих пор не могу поверить в то, что ты наделал. Наверное, ты был под наркотой.

Я отрицал, что употреблял наркотики, но отца это не убедило.

– Все сходятся во мнении, что серийными убийцами становятся из-за родителей, – сказал я.

Не это он хотел услышать!

Отец возразил:

– Разве ты не писал мне когда-то давно, что я был хорошим отцом и это не моя вина?

Я сказал, что отправил то письмо, потому что он меня попросил, чтобы всем его показывать. Он велел мне придерживаться этой версии, потому что она правдива.

Отец сказал:

– Тут не было вины твоей матери, и моей тоже не было. Во всем виновата эта штука у тебя между ног. Слава богу, твоя мать не дожила. Что бы она подумала о тебе, Кит?

– Мамы больше нет с нами. Она умерла, – ответил я.

Он спросил, что штат сделает с моим телом, когда я умру. Я ответил, что меня, наверное, сожгут вместе с мусором или подвесят во дворе, как пиньяту. Отец шутки не понял – смерть стала для него серьезным вопросом после того, как он узнал про свой рак простаты.

Я сказал ему развеять мой прах вдоль шоссе 90 из окна «Пита-379», обязательно фиолетового, с обтекателем на крыше и хромовым обвесом. И чтобы он был вымыт и отполирован воском. Потом я подумал: Он правда волнуется за мое мертвое тело или хочет завладеть и моим прахом?

Я проглотил еще один «Сникерс» и остаток мармеладок. У отца было пара вопросов насчет вождения грузовика, и я понял, что он до сих пор соревнуется со мной. Он начал рассуждать о переключении передач, а я поправлял его: «Там на самом деле пять скоростей, пап… потом переключаешься на вторую вместо первой… рычаг в центральном положении, двигается по восьмерке… тут включается другая последовательность, 12345678910. Называется супердесятка, тебе нужно на пониженную…»

Он почти меня не слушал, делая вид, что и так все знает. Когда наконец он дошел до последнего вопроса в своем списке, то сказал, что ему пора уходить, потому что на улице его ждут друзья. Я подумал: Друзья на улице? У тебя сын в тюрьме, грязная скотина! Что для тебя важнее? Осталось же еще тридцать минут!

Чтобы задержать его, я указал на Рэнди Вудфилда, Убийцу с трассы I-5. Он разговаривал с роскошной блондинкой с большими сиськами. Рэнди был красивый парень, настоящая звезда, из команды «Грин Бэй Пэкерс». Кажется, у него каждую неделю была новая посетительница, и все с большими сиськами.

Я сказал:

– Пап, глянь вон туда. Это Джером Брудос – он делал абажуры для ламп из кожи своих жертв.

Я показал еще парочку убийц, Прайса и Брэдбери. Отец все повторял, что они выглядят как обычные люди. А кто, он думал, мы такие? Ганнибалы Лекторы? Конечно, мы обычные люди. У нас нет рогов на голове.

Тот визит закончился так же, как все остальные. Мы обнялись и попрощались, а он прошептал мне на ухо:

– Ты заслуживаешь хорошую порку за то, что мне устроил.

Он никогда не уходил, не сказав этого. Потом добавил:

– Хотел бы я перебросить тебя через колено и отшлепать.

Всякий раз, прощаясь с ним, я говорил, что люблю его. Это мог оказаться мой последний шанс. И он говорил то же самое. У него в глазах стояли слезы. У меня нет – я никогда не показывал своих слез. Слезы – признак слабости. Когда плачешь, плачешь всегда о себе. Жалеешь себя.

Пока он шел к выходу с Бетти, я напомнил себе, что у него рак и другие болезни. За все те годы, что он курил как паровоз, вдыхал газ от сварки и дым в кузнице, у него от легких ничего не осталось. Каждый раз, когда он простывает, у него может развиться пневмония. У него всегда при себе кислородный баллон. Он на антидепрессантах.

Иногда после его визитов я чувствовал себя еще хуже, чем в одиночестве. Может, я оказался в тюрьме для того, чтобы все в моей семье объединились и научились проявлять любовь друг к другу. Моя судьба оказала влияние на всех моих родных, потрясла основы самого клана Джесперсонов, и каждый раз один звук моего имени будет напоминать им, что, если быть эгоистом и нарушать закон, твоя жизнь будет разрушена. Мои страхи теперь – их страхи. Моя история будет вечно их преследовать. Она останется на подкорке у всех будущих поколений нашей семьи.

Я чувствовал свою власть над ними».

Поскольку связь с семьей у Кита практически оборвалась, если не считать редких визитов отца, он решил обзавестись новыми знакомыми. Но как? И какими именно? Определенно, ему не хотелось общаться с другими заключенными в своей тюрьме: там было слишком много подводных течений, противостояний, расовых предрассудков, слишком много стукачей, ловкачей и обманщиков. И слишком много зависти к его славе.

Он пытался сообразить, какой человек захочет переписываться с серийным убийцей. Сердобольные сотрудницы социальных служб? Подростки в поисках адреналина? Нет, подобного внимания ему хватало и без того.

Внезапно его озарило – конечно, другие серийные убийцы! Может, они душили, резали и стреляли невинных людей, но это не означает, что они – бесчувственные монстры. Вот я, например!

Они могли бы обмениваться советами и информацией, обсуждать общие проблемы, обмениваться рисунками и фотографиями, делиться своими страхами, надеждами, новостями, юридическими тонкостями, воспоминаниями и тому подобным. Кит считал себя экспертом в сфере преступлений и наказаний: «Когда меня посадили, я понятия не имел, как действует правоохранительная система. Я действовал вслепую. И только посидев в своей камере и как следует подумав, я стал в ней разбираться. Теперь я могу помогать другим пожизненным заключенным. И таким образом, возможно, узнавать что-то о себе».

В основном его корреспонденты сидели в камерах смертников, и он гордился тем, что является редким исключением. Он хвастался, что перехитрил власти. «Это само по себе большое достижение, – писал он фанату. – Серийный убийца, которого не казнят! Неслыханно!»

Он написал дружеское письмо Дэнни Роллингу, дожидавшемуся казни во Флориде за убийство пяти студентов колледжа. В своем письме Джесперсон поздравлял Гейнсвиллского потрошителя с тем, что тот нашел новую девушку – «она, похоже, приятный и милый человек». В письме проскальзывали нотки лести: «Надеюсь, что с тобой все будет хорошо, мой друг во Христе, – писал Кит, никогда не веривший в Бога. – Господь да благословит тебя. Ответа я не жду».

Ответа и не последовало. Вместо него привередливый Роллинг сказал своему знакомому, что считает «Набор начинающего убийцы» Кита и прочие его потуги шутить на скользкую тему серийного убийства безвкусными. «Такой юмор меня не впечатляет, – заявил преступник, зарезавший четверых жертв и отрубивший голову пятой. – В УБИЙСТВЕ нет НИЧЕГО, абсолютно ничего смешного».

После того случая Кит около года выжидал, прежде чем попробовать вступить в контакт с другими убийцами. Потом у него завязалась переписка с Джеффом Шапиро, тройным убийцей, сидевшим в тюрьме строгого режима в Колорадо. Подход Шапиро к насилию и жестокости был почти таким же беззаботным, как у самого Кита. «У тебя, наверное, целая толпа друзей по переписке и всяких прочих», – с восхищением писал Шапиро.

Общение продлилось недолго. «Шапиро начал сердиться, что мне достается больше внимания прессы. Он на тридцать сантиметров ниже меня и поэтому, наверное, тоже ревнует. Я написал: “Если хочешь привлечь внимание, действуй, чувак! Это не так сложно. Просто сунь свой нос куда не следует. Выкини что-нибудь безумное. Веди себя странно. Журналисты тебя прославят”. Потом этот тупой сукин сын намекнул мне, что он – Убийца с Грин-Ривер. А это означало, что теперь каждую букву в нашей переписке будут изучать под микроскопом. Не к такому вниманию я стремился. Я перестал ему писать».

С жизнерадостного «Привет из Парижа!» началась переписка с Николасом Кло, «парижским вампиром», бывшим ассистентом патологоанатома, отбывавшим пожизненный срок за каннибализм. Кло приложил к письму свою фотографию в камере, где работал над картиной, отдаленно похожей на рисунки, которые Кит недавно начал рассылать друзьям. Известный также как Вурдалак, француз-гурман рад был поделиться собственным опытом:

Менее вдохновляющая переписка началась у Кита после того, как он увидел по телевизору серийного убийцу Артура Шоукросса и отправил ему послание: «Вместо того чтобы переписываться с фанатами, почему бы тебе не написать другому приговоренному?»

Шоукросс, убивший двоих детей и одиннадцать женщин, тоже считал себя художником, как Кло, и продавал с аукциона в интернете свои примитивные рисунки, пользуясь лазейкой в тюремных правилах. Его безграмотные письма полнились жалобами. Кит предложил убийце детей непрошеный совет о том, как лучше проводить время, но Шоукросс, сидевший уже около двадцати лет, перестал ему отвечать.

Кит написал Пьеру Навело, гражданину Франции, который отсиживал тридцать лет за обезглавливание женщины, и Джаведу Икбалу из Пакистана, который признался в убийстве сотни детей, но ответов не получил. Патрик Кирни, гомофоб, разбросавший тридцать изуродованных трупов вдоль трасс в Калифорнии, оказался более дружелюбным. Кирни прислал следующее письмо:

Кирни, Убийца с мусорным мешком, сплетничал про других убийц, сидевших в тюрьме («тут был Боббо Босолей из семьи Мэнсона в Орегоне, но потом его куда-то перевели»). Он жаловался на то, что его тоже часто переводят – «мы это называем автобусной терапией».

Томми Линн Селлз, Убийца двух побережий, шлявшийся по ярмаркам и двадцать лет убивавший людей, согласился вступить в переписку при условии «небольшого пожертвования». Кит утратил к нему интерес, когда прочел, что «сто баксов будут неплохим началом».

Чарльз Дефрейтс, серийный убийца из Вашингтона и убийца полицейских, слал интеллектуальные послания из тюрьмы в Монро. Убийца из Канзаса называл себя «рабовладельцем». Семнадцатилетний заключенный из Орегона утверждал, что «голоса» заставили его убить семилетнюю девочку и спрятать ее тело под полом в доме родителей. Он спрашивал: «У меня есть проблемы, но я еще могу поправиться, как думаешь, моя мечта сбудется?» Парень получил от Кита несколько страниц советов и пожелание удачи.

Анхель Матурино Ресендес, Железнодорожный убийца, оказался самым странным членом этой группы, а его письма, казалось, прямиком отправлялись из сумасшедшего дома. Некогда «враг общественного порядка № 1» для ФБР, Ресендес ждал смертельной инъекции в Техасе за убийство тридцати жертв, которых он встречал, раскатывая по стране на поездах. Он покрывал конверты причудливыми надписями загадочного содержания: «Вив ля Франс», «16.09.1999 День независимости Мексики от Испании», «Не покупайте товаров, изготовленных в Китае»… Он называл себя «ангелом смерти» и сочинял почти такие же длинные письма, как Кит.

У друзей по переписке случились сложные времена, когда одно из писем Джесперсона было обнародовано. Ресендес переслал его третьему человеку, а тот опубликовал письмо в интернете, что привело к появлению в прессе статей о том, как можно убивать и избежать смертной казни, плюс многочисленные рассуждения о несовершенстве юридической системы. Когда Кит узнал, что произошло, он отреагировал резким посланием:

Ни в коем случае никому не передавай мои письма… ты знаешь, что если какой-то урод доберется до них, он может продать права на публикацию?.. Если я не могу тебе доверять, то лучше вообще не буду писать.

Пристыженный Ресендес ответил: «Парень, я и правда налажал. Я думал, из этого выйдет что-нибудь хорошее. Я не виню свои лекарства, но мне тяжеловато бывает сообразить, что из чего следует… Я тебя подвел, дружище».

Убийца-латинос пообещал в будущем избегать проблем, отправляя Киту его письма обратно после прочтения. Он писал:

Как и его корреспондент, Железнодорожный убийца любил излагать свои соображения по самым разным вопросам. Он объяснял, что Кеннеди-младший умер из-за «круглой радарной антенны, которая следит за военными самолетами». Утверждал, что клиники, где делают аборты, – это «храмы Ваала и Молоха, которые должны быть уничтожены». Цитировал Библию в осуждение гомосексуалистов и переписывал оттуда целые главы, которые Кит игнорировал. Он прислал свое «самое короткое стихотворение»:

Оно было подписано «от Ангела». Лес Джесперсон, единственный знакомый Киту поэт, имеющий премии, прочитал это стихотворение и сказал, что над ним еще надо поработать.

К приходу нового тысячелетия переписка с другими серийными убийцами занимала у Кита большую часть времени, поскольку он старательно отвечал на все письма. «Это были мои люди. В момент первого ареста они были еще наивные, глупые, не знали, как обращаться с юридической системой. Я говорил им, что вина и невиновность не имеют значения – важно то, что копы смогут доказать. Я учил, как перевести убийство во вторую степень вместо первой, объяснял про алкоголь, наркотики, лекарства в тюрьме. Те, кто был поумнее, понимали, что со мной полезно поддерживать связь – даже некоторые старые уголовники.

Чарльз Мэнсон всегда искал новых последователей. Стоило написать ему и сказать, что хочешь вступить в семью, и ты получал письмо, которое выглядело так, будто его пропустили через блендер. В основном за него отвечали другие заключенные, а вместо подписи использовали штамп. Еще со всеми переписывался Ночной охотник, Ричард Рамирес. Пообещай ему, что будешь поклоняться его демонам и Сатане, и ты – его друг. Генри Ли Лукас обещал ответить любому, кто пришлет ему десять долларов. Джон Уэйн Гейси любил юношей. Достаточно было притвориться геем или бисексуалом, и он начинал расписывать тебе свои сексуальные подвиги. Он даже посылал деньги своим молодым любовникам, чтобы они навещали его в тюрьме. Никто не горевал, когда его казнили».

Помимо переписки с убийцами и маньяками, Кит поддерживал контакты с криминологами, журналистами, продюсерами с телевидения, детективами, студентами, адвокатами, учителями, исследователями, дальними родственниками, диссертантами, знаменитостями и другими любопытствующими. По телефону он с готовностью разливался в рассказах о том, как его притесняли, унижали, не отвечали услугой на услугу, отказывали в справедливости, урезали зарплату, незаслуженно наказывали, как женщины пользовались им, а мужчины обманывали.

Он отвечал на письма ровным плавным почерком, с округлыми О и С, и со своим фирменным символом, смайликом, в подтверждение авторства. Он щедро делился своими предположениями со следователями, работавшими над убийствами, и частенько поправлял экспертов в сфере профилирования.

Он следил за тем, чтобы менять тон в зависимости от аудитории. Подростку, устроившему стрельбу в школе в Джорджии, он писал: «Теперь твоя задача объяснить общественности, почему ты пошел в школу и начал стрелять. Слава богу, ты никого не убил».

Он запросто давал консультации по презумпции невиновности, правилам Миранды, процедурным вопросам и поведению в суде. Как будто участвуя в президентской гонке, он излагал свою позицию по вопросам смертной казни, осуществления правосудия, психологии преступлений и отправлял эти трактаты в прессу под громкими заголовками: «Из тюрьмы в будущее», «Страхи убийцы», «Лазейки в законе», «Кто они на самом деле? Извращенцы?», «Истинная сила признания», «Перчатка правосудия на руке обмана», «История о двух хвостах» и так далее.

Некоторые особо привилегированные корреспонденты получали от него многостраничные версии жизнеописания Кита Хантера Джесперсона. Поскольку у заключенных в Орегоне не было доступа к копировальным аппаратам, ему приходилось всякий раз переписывать их вручную. Манускрипт, полученный журналистом Робертом Айронсайдом, включал две тысячи страниц, а вскоре за ним последовало еще и сатирическое дополнение на тысяче страниц под названием «Приключения Кин Пина Тризани и Джонни Фрескина Форвуда» (искаженные имена прокуроров из Вайоминга, требовавших для него смертной казни).

Он передал другому заключенному свою рукописную биографию на девятистах страницах, которую тот тут же выставил на продажу, но покупателя не нашлось.

Кит отправил «роман» из шестидесяти тысяч слов своему отцу, объясняя, что такая литературная форма дает больше свободы выражения. К тому же роман мог иметь коммерческий успех, а деньги ему бы пригодились. Стиль повествования был на редкость безвкусным:

Одна рукопись толщиной с книгу за другой поступали в цензорский офис тюрьмы. Кит объяснял, что собирается продолжать записывать свои прозрения и открытия, «пока во всем не разберется». В версии от 2001 года он суммировал свои выводы на тот момент следующим образом:

Большая часть входящей почты Кита состояла из писем исследователей, профессионально интересовавшихся его случаем, но некоторые были просто упражнениями в плохом вкусе. Он лишь смеялся в ответ на угрозы, но редкую непрошеную критику принимал близко к сердцу.

Разъяренная женщина отправила ему письмо с причудливой пунктуацией, посвященное четвертой жертве, Лори Пентленд:

Кит сказал приятелю: «Женщина, которая написала это письмо, была сутенершей Лори. Я отлично ее знаю. Когда Лори не было поблизости, она отсасывала мне на стоянке для грузовиков. Она была такой же шлюхой, как Лори. Как она только смеет упрекать меня!»

Ему казалось, что проститутки и сутенеры заслуживают самого худшего.

Большую часть времени прогулок Кит проводит, разговаривая по телефону: бесконечно описывая мельчайшие детали своей биографии любому, кто примет от него звонок за счет вызываемого абонента. Как его отец, он считает себя вправе рассуждать о чем угодно, от брака и супружеских отношений до воспитания и образования, но его любимой темой остается то, как он перехитрил сторону обвинения и избежал смертной казни. Поначалу собеседники слушали его с интересом, но к 2001 году большинство стало отказываться принимать звонки стоимостью доллар в минуту.

Журналист Роберт Айронсайд поддерживал отношения с Китом дольше всех остальных. «Кит нуждался в постоянном внимании. Он засыпал меня письмами и звонил четыре-пять раз в неделю. Я искренне ощущал свою с ним связь. Но иногда после наших разговоров я чувствовал себя вымотанным и грязным, как будто прикоснулся к чему-то дурно пахнущему. Ему нравилось пародировать звуки, которые издавали его жертвы: как они хрипели и захлебывались, делая последний вдох. Однажды он изобразил плач, имитируя голос маленькой девочки, которым жертва умоляла сохранить ей жизнь. Это напомнило мне одного политика, изображавшего женщину, которую должны были казнить. Как-то вечером он сказал своим ровным голосом: “Знаешь, Роб, убить человека куда сложнее, чем кажется”. Это звучало так, будто он говорит о тараканах».

Кит вел учет своей переписки в блокноте – привычка, оставшаяся со времен работы дальнобойщиком. В 1999-м он отправил 372 письма. Урезав свой бюджет на почтовые марки с целью приобрести принадлежности для рисования, он в 2000 году отослал только 242 письма, но получил 465. Он переписывался, среди прочих, с тремя своими детьми и двумя сестрами. Братья контактов с Китом не поддерживали.

Он подсчитал, что сделал за год около пятисот звонков за счет вызываемого абонента. Отец продолжал навещать его раз в полгода, и старшая сестра, Шерон, трижды приезжала в тюрьму. Кит составил длинный список тех, кому официально разрешались посещения, включая всех членов семьи, но никто, за исключением Леса и Бетти, не показывался с 1997 года.

Ему часто приходилось бороться с плохим настроением. «По ночам в тюрьме я мечтаю о том, чтобы еще раз повидаться с детьми. Сбежал бы я, если бы представилась возможность? Черт побери, да. Обратно в Канаду, в Чилливак. Мне надо было вернуться туда тридцать лет назад. Отцу не следовало нас увозить.

А теперь моя жизнь кончена. Иногда я хочу умереть. Если бы штат предложил мне смертную казнь, я бы согласился – если бы приговор привели в исполнение в тот же день. Но я не хочу сидеть в камере двенадцать или пятнадцать лет, дожидаясь, пока меня казнят.

Я часто думаю о своих попытках самоубийства. Может, у меня все получилось! Может, тюрьма – это ад, в который я и должен был попасть! Очень может быть. Никто не возвращался оттуда, чтобы описать, на что похож ад. Как я могу быть уверен, что не умер, приняв те таблетки?

Мое будущее – выживание, вот и все. Вероятно, я умру стариком в этих самых стенах. Я стараюсь поддерживать свое здоровье. Работаю над своей биографией. Пишу письма друзьям вроде Николя-вампира или того сумасшедшего, Анхеля. Рисую цветными карандашами. Смотрю телевизор, или тренируюсь на беговой дорожке, или поднимаю штангу, или играю в мини-гольф. Я работаю, общаюсь, играю в карты. Тут мало кто умеет играть в криббедж, а я скучаю по нему. У нас с отцом бывали горячие сражения».

В сорок семь лет Кит сказал психологу, что перестал думать о самоубийстве и начал чувствовать себя в тюрьме как дома. Из одиночной камеры внешний мир кажется ему смазанным и постепенно пропадает из воспоминаний. Как другие пожизненно осужденные, он давно перестал смотреть выпуски новостей. «Ничто из новостей на экране ни малейшим образом не может повлиять на нашу жизнь тут».

В тюремном сообществе он больше не чувствует себя изгоем или объектом нападок и насмешек. Не дрожит от страха. Благодаря своим размерам он всегда выделялся из толпы, но они же обеспечивают ему защиту. Тюремный персонал подтверждает, что он научился лучше контролировать свой гнев. Он меньше времени жалеет себя и попрекает своих тюремщиков. В каком-то смысле он проживает лучшие годы своей жизни.

Поскольку в общество Кит никогда не вернется, психотерапия ему полагается лишь эпизодически, но он старается сам разобраться в себе. «Люди говорят, я убивал без причины. Я думаю, причина была, но я не уверен, какая именно. Я пытаюсь это понять».

Он по-прежнему отказывается связывать свой сексуальный садизм с болезнью дяди Чарли или другими генетическими факторами. Он понимает, что не обладает эмпатией по отношению к другим человеческим существам, и считает это своим моральным дефектом. Он на удивление отстраненно и незаинтересованно рассуждает о таких вопросах, как социопатия и нарциссизм, эмпатия, привязанность. Обсуждая их, он говорит только о других – не о себе. Он выражает некоторое сочувствие к своим жертвам, но только если его специально об этом спрашивают. Восемь убитых женщин он воспринимает скорее как статисток в драме своей жизни.

Конфликт с отцом у них так и продолжается. В переписке и разговорах Кит продолжает называть Леса «этот идиот» или «этот сукин сын». Однако встречаются и более теплые замечания, подтверждающие неоднозначность их отношений. «Я по-прежнему люблю моего отца, – говорит он. – Люблю за его таланты, его чувство юмора, за все, чему он меня научил». А потом быстро добавляет: «Отец – проклятие всей нашей семьи. Я не хотел быть похожим на него».

В редких случаях Кит соглашается взять на себя часть вины за свои преступления. В начале 2001 года он написал приятелю: