Молодой политик вынужден «залечь на дно» и отправиться на самый удаленный остров. Здесь нет политических партий, мобильных телефонов и Интернета, зато в каждом доме солнечные батареи и новейшая итальянская сантехника. Будущее героя зависит от того, сможет ли он организовать на острове политические выборы, но с этой миссией он здесь далеко не первый, а остров продолжает жить своей особой таинственной жизнью.
1.0
— Классная у тебя компашка, — были первые слова, которые услышал воскресший Синиша Месняк. Рядом с его койкой в небольшой, но роскошной по меркам переходного периода больничной палате сидела Желька из секретариата партии. Желька вообще-то была не только его коллегой, но довольно часто служила ему — как он это про себя называл — «коллектором избытка энергии». Она и сама периодически подозревала, что между ними нет ничего, кроме этого, отчего ей каждый раз становилось тошно. Все то время, пока она, не особенно подбирая слова, красочно описывала произошедшее, Синиша дергал себя за волоски в паху, надеясь проснуться, чтобы весь этот ужас превратился в обычный ночной кошмар, как тогда, когда ему приснилось, что таможенники задержали его при попытке провезти в фуре восемь тонн контрабандного плавленого сыра из Венгрии.
Синиша, и это было необычно для успешного политика, насколько мог, избегал журналистов, часто сравнивая их с лопатой гробовщика: ее немного приподнимают над землей лишь для того, чтобы получше замахнуться перед сбросом в двухметровую яму. Но с той же силой, с которой он отталкивался от журналистов, журналистов притягивало к нему.
За четыре дня до внеочередных выборов в городскую скупщину Загреба на первой полосе правоориентированного таблоида появился шокирующий коллаж: на центральном снимке полицейский извлекал находящегося в абсолютно бессознательном состоянии Синишу с водительского места служебного автомобиля, а на фотографиях поменьше двое других блюстителей порядка вытягивали из той же машины известного борца за легализацию легких наркотиков и неизвестную полуголую едва ли совершеннолетнюю блондинку, «относительно которой небезосновательно считается, что та является проституткой родом из Белоруссии». Эти двое, как и Синиша, выглядели совершенно не осознающими происходящее. «Камо грядеши, Загреб?!» — гласил заголовок вверху страницы, а ниже в короткой заметке сообщалось о том, как «наш ночной репортер, возвращаясь домой со скандального показа мод (стр. 16), заметил на парковке в Гайнице[1]служебный автомобиль вроде бы авторитетного молодого политика в окружении крайне подозрительных лиц. Увидев, в каком состоянии находятся Синиша М. (33 года) и его спутники, он сразу же вызвал полицию и скорую помощь, не забыв при этом о журналистском профессионализме». Рядом с заметкой возвышалась черная колонка с заголовком «Он любит то же, что любит молодежь?!», где в качестве комментария главного редактора описывалась вся политическая карьера Синиши Месняка, «этой надежды и опоры правящей трехсторонней коалиции, дешевого иллюзиониста, который, будем надеяться, лишь на короткое время сумел завладеть умами молодых хорватских избирателей. Заигрывая с юношеским бунтарством и нетерпеливостью, он завлек их на сторону своей чахнущей партии и совсем уже зачахшей коалиции, после чего, упоенный властью, расслабился и показал, как видно, свое настоящее лицо — лицо наркомана и развратника. Если жители метрополии всех хорватов на воскресном голосовании и вправду выберут Месняка вместе с его партийно-коалиционной братией (полагая, что среди них лишь один Месняк отличается сомнительными склонностями, ну-ну!), то всем нам действительно останется лишь возопить: куда ты идешь, Загреб?!»
Щипай он себя, не щипай, но все это было правдой: вслед за утренней газетой Желька показала Синише свежий выпуск вечерней. На первых полосах обеих было напечатано заявление премьер-министра, сделанное им на внеочередной пресс-конференции: «Это трюк политических конкурентов!»
— Шеф сказал, чтобы ты выключил мобильник и все остальные телефоны, не давал никаких комментариев и никому не звонил, ему тоже. Don’t call us, we’ll call you — такая схема. Я забочусь о тебе, а двое наших верзил отгоняют журналистов, — закончив, Желька сложила газеты пополам и бросила их на пол.
На следующий день Синишу тайно перевели из интенсивной терапии в пульмонологию, а вечером оттуда переместили в неприметный «Гольф», на котором его доставили в Дубраву[2] и поселили в каком-то неплохом одноэтажном доме, о наличии которого в фонде недвижимости партии он даже не подозревал. В воскресенье, в день выборов, его семь раз вырвало, последний — в полпервого ночи, когда по телевизору объявили, что партия собрала меньше голосов, чем предполагалось по самым пессимистичным предвыборным прогнозам.
В понедельник утром, пока не переодевшаяся со вчерашнего вечера Желька еще крепко спала на разложенном кресле, Синиша тихо собрался, намереваясь явиться в центральный офис партии, чтобы объясниться и предложить дальнейшие шаги на муниципальном и государственном уровнях. В соседнем дворе закукарекал петух, как и каждое утро отчаянно надрываясь, словно он это делал в последний раз. В тот момент, когда Синиша уже было взялся за ручку входной двери, неожиданный голос из кухни заставил его вздрогнуть:
— Мне кажется, у нас уже достаточно проблем. И у вас, и у меня.
Сухощавый высокий тип с глубокими морщинами на лице стоял, прислонившись к посудомоечной машине, и смотрел на него с некоторым сожалением, протягивая длинный конверт с логотипом партии.
— Это вам. От шефа.
«Сиди где сидишь и не рыпайся. Жди моих дальнейших указаний. Теперь верни эту бумажку Звонко», — говорилось в письме, написанном, без сомнения, почерком премьера. Как завороженный, Синиша отдал его сухощавому, ожидавшему с зажигалкой наготове. Тот неподвижно держал горящий лист в руках до тех пор, пока пламя не коснулось его пальцев. Обжегшись, он уронил клочок бумаги в раковину и смыл его мощной струей воды.
— Господин Месняк, если вам что-то понадобится, я к вашим услугам, — процедил Звонко, изображая любезность.
— Так, и кто я теперь? Заложник или какого хрена?! — закричал Синиша с вызовом.
— Нет. Но если вы этого хотите — я с радостью исполню ваше желание.
Синиша быстро понял, что кричать не стоит.
— Мне нужна тетрадь и три тонких фломастера. Красный, синий и черный.
— Все это уже в вашей тумбочке. Я еще положил зеленый.
— Спасибо, — буркнул Синиша и пошел обратно в комнату. Вдруг он остановился и обернулся со злорадной ухмылкой:
— Еще хочу чевапчичи от Рахмана из Подсуседа.
— Большие? Маленькие? — отреагировал Звонко, словно он всю жизнь только и делал, что жарил чевапчичи.
— Это самое… Большие, двойную порцию…
— Лук надо? Айвар?
Если бы тем утром кому-нибудь пришло в голову поискать самого опустошенного человека на свете, он бы нашел его где-то в Дубраве стоящим перед раскладным креслом, с которого в этот самый момент поднималась сонная молодая девушка в помятой одежде. Освободив кончик волос из уголка губ, она спросила:
— Ты в порядке?
Коридор, белая дверь и лавка вдоль стены. Белая дверь. В юношеские годы, когда Синиша увлекался театром и поэзией, даже сам писал стихи, белая дверь в конце коридора была одним из самых частых мотивов в его творчестве. Белая дверь, закрывающая от мира, белая дверь, за которой скрываются верные и ошибочные диагнозы, приговоры, интриги, допросы…
Новая записка от премьера пришла только в пятницу утром:
«Завтра, полдень, штаб-квартира. Отдай бумажку Звонко».
Перед этой белой дверью в этом самом коридоре он сидел сотни раз, но такой страх, такую чудовищную неуверенность в себе он ощущал впервые. Было ясно, что именно он, не желая того, стал виновником поражения партии на столичных выборах. Всю неделю Синиша не получал никакой внятной информации, кроме газетных и телевизионных новостей, в которых вряд ли сообщали правду. По крайней мере все те новости, что он когда-либо до этого читал или смотрел, содержали в себе изрядную долю вранья. Он не имел ни малейшего представления о том, что знает премьер, что он об этом думает и что собирается делать. Синиша ежеминутно вытирал потные ладони о подлокотники кресла.
Премьер принял его в своем кабинете на удивление радушно, что не сулило ничего хорошего. Он встал из-за стола, протянул Синише руку и заключил его в свои объятия.
— Ну ты как, едрить твою налево? Как эти скоты сумели тебе так поднасрать? Тебе поднасрать?
— Шеф, я… — все еще заключенный в объятиях премьера Синиша попытался перейти к заготовленным оправданиям.
— Забей, забей… Сядь, выпьешь что-нибудь? Выпьешь что-нибудь?
У премьера имелся странный речевой тик: почти после каждой фразы он повторял два-три последних слова из нее. Заняв пост председателя правительства, он нанял пресс-секретаря, молодого человека, которому Синиша намекнул, чтобы тот потихоньку, крайне деликатно обратил внимание шефа на этот нюанс, моментально ставший мишенью для всех сатириков в стране. Бедное дитя, совсем зеленый выпускник факультета PR в Лунде, через месяц был уволен и отправлен обратно к папаше в Швецию. В Швецию.
— Нет-нет, спасибо, я только хотел сказать, что… — Синиша вновь попытался поскорее перейти к сути.
— Да перестань, не надо… — остановил его утешительно премьер, заправляя в брюки футболку-поло, вероятно только что купленную для какой-нибудь уикенд-фотосессии.
— Я все знаю, мне все ясно. Мы работаем над твоей историей целую неделю и уже вычислили двоих или троих, замешанных в этой подставе. В этой подставе. Банда действует одновременно с нами, все это время: как будто едет по параллельным рельсам. Понимаешь, я в этой профессии, можно сказать, с пеленок, поэтому корю себя за то, что не предостерег тебя. Есть — только дома, пить — только дома, а на публике — лишь целомудренный глоток, даже если это вода из водопровода, который ты только что сам торжественно открыл! Сам открыл.
— Шеф, там была только минералка, в большом стакане…
— Знаю, с кучей льда и тремя дольками лимона. Чтобы ты не почувствовал странный вкус, пока не выпьешь хотя бы половину. Мы все расследовали и все выяснили, можешь мне ничего не рассказывать. Ничего не рассказывать. Кстати, официантку изображала та же девка, которую тебе потом закинули на заднее сиденье, полуголую и укуренную в хлам. Все было просчитано до мелочей, мы в последний момент успели помешать нашей банде депортировать ее в Белоруссию на следующий же день. На следующий день.
Синиша понял, что ему лучше помолчать. Все его собственные соображения и выводы полностью подтверждались словами премьера. Было видно, что специальные люди блестяще выполнили свою работу. Премьер отвернулся к окну и продолжил заталкивать футболку за пояс брюк, хотя в этом не было никакой необходимости.
— Слушай, я тебе прямо скажу. Прямо скажу, — произнес он спустя полминуты. — Если я и видел в ком-то преемника… Или, черт побери, дельного политика для новой Хорватии, какой мы хотим ее видеть… Вот смотри, ну что ты сразу хмуришься, я до сих пор все это вижу, и тебя там… Но сейчас тебя конкретно слили. Ты потерял бдительность. Потерял бдительность. Я виноват не меньше тебя. Если бы ты только знал, что мне пришлось сделать за эти семь дней, чтобы хоть немного все подчистить — да я горы свернул — если бы ты знал, ты бы плакал здесь сейчас, плакал.
— Шеф…
— Погоди, погоди. Погоди… Городские выборы мы просрали, это ты, наверное, знаешь, мне теперь придется бодаться с этим глухим пьяницей по поводу коалиции, по поводу коали…
— Шеф, если есть какой-нибудь способ, какой-нибудь способ…
— Заткнись, твою ж мать, помолчи немного! Ты что, поиздеваться надо мной пришел? Я знаю, что ты молчишь неделю и хочешь мне в пять минут все выложить, но прояви немного уважения, немного уважения! Я три дня придумывал эту речь, дай мне ее наконец договорить. Наконец договорить.
Синиша опустил голову и молча уставился на ножку рабочего стола премьера.
— Ты молодец, у тебя есть талант и будущее в политике, и я не хочу тебя потерять, — медленно продолжал премьер. — Я не хочу, чтобы ты через несколько лет оказался моим конкурентом, мне важно, чтобы ты был моим соратником. И союзником. Но нам придется убрать тебя на какое-то время. Какое-то время. Пока вся эта буча не уляжется, пока мы тебя не очистим и не отмоем от всего этого дерьма.
Синиша знал, что так будет. Он был готов услышать эти слова и повиноваться воле премьера. Прямая дорога уперлась в поворот, за которым его ждет… что? Место помощника архивариуса в Лексикографическом институте? Секретаря в Министерстве сельского хозяйства? Специалиста по… горизонтальной дорожной разметке?!
— Слышал когда-нибудь про Третич?
Поворот, которого ждал Синиша, все же оказался круче, чем он мог подумать.
— Третич? В смысле остров?
— Остров, остров.
— Не знаю… Ну, из кроссвордов только. Двенадцатое по горизонтали, шесть букв: «наш самый удаленный населенный остров». Все, больше ничего.
И пока премьер стоял, продолжая задумчиво глядеть в окно, Синиша вдруг почуял недоброе.
— В следующий понедельник ты отправляешься на юг. Послезавтра правительство назначит тебя своим поверенным, и я хочу, чтобы ты весь свой неоспоримый организаторский потенциал направил на создание органов местной администрации и самоуправления. И самоуправления.
— На острове?! Шеф, я никогда…
— Синиша, я правда не вижу другого выхода. Наш мандат действует еще два года, потом будут выборы, и пока не пройдут эти выборы, нам придется держать тебя в стороне. Чтобы все всё забыли, понимаешь? А потом, потом настанет твой час. Твой час. Либо же ты свободен, ты можешь выйти из партии, и тогда сам решай, чем заниматься. Но я тебе сказал, совершенно искренне, ты мне нужен, и я хочу, чтобы ты остался в нашей партии и в политике. В политике. Пойми, я не пытаюсь от тебя избавиться, наоборот. Но я вижу, что тебе нужно немного отдохнуть и поднабраться опыта. В данной ситуации Третич как будто создан для тебя. Создан для тебя.
— Шеф, извиняюсь, но вы что-то сказали про два года. Два года…
Не успел он договорить, как по всему телу у него пробежали мурашки. Но вместо того, чтобы снова упрекнуть Синишу в передразнивании, премьер посмотрел на него, как любящий отец смотрит на сына.
— Правильно. И?..
— Я имею в виду, когда я закончу на юге, на этом Третиче, это займет месяц-два, самое большее — три, что тогда? Чем я буду заниматься оставшееся время?
Взгляд премьера в этот момент перестал быть взглядом любящего отца. Он стал еще более мягким, еще более понимающим — так обычно дедушки смотрят на внучат. Он взял со столика тонкую потрепанную папку и медленно протянул ее Синише. Заметно побледневшие буквы на обложке складывались в слово «Третич».
Желька неподвижно лежала на спине и смотрела в потолок. Она пыталась вспомнить название то ли фильма, то ли сериала, в котором пара занимается любовью и мужчина постоянно просит, чтобы женщина ему в это время что-нибудь говорила. А она не может, ей не до разговоров: она хочет заниматься тем, ради чего она здесь, голая и возбужденная, — но он продолжает настаивать. Когда он просит ее в пятисотый раз, она выдает: «Красивый у тебя потолок!» И мужчина наконец достигает кульминации. От звука ее голоса, который он с таким трудом выклянчил.
Синиша достиг кульминации добрых полчаса назад. Придя в себя, он теперь тоже глядел в потолок. Но в отличие от Жельки не молчал, а, наоборот, говорил, говорил, говорил…
— …В общем, он так и не рассказал мне, кто эти суки, никаких имен, фамилий, ни хрена — он просто запихнул меня на этот гребаный остров, чтоб его вместе с островитянами, и только когда я сказал: о’кей, о’кей, я поеду, не вопрос — он решился открыть мне, как он выразился, «самую сокровенную тайну Хорватии». «Да пошел ты со своей тайной», — думаю я себе, а он стал рассказывать о том, как за прошедшие десять лет правительство отправило на юг одного за другим семерых своих поверенных, но ни один из них не сумел ничего сделать. Эти идиоты не хотят там никакой власти, ни своей, ни чужой, им ничего не надо, мы все им на хрен не сдались — и вот теперь я должен поехать туда к ним, организовать им партии, выборы и местную администрацию. Я в принципе думаю, что это задачка максимум на три месяца, но вот фигня, как так вышло, что за десять лет никто не смог ничего сделать? Вот этого я не понимаю, что-то здесь не так. Но, хули делать, наказание есть наказание — придется отработать. А если я все сделаю за три-четыре месяца, хорошо, за полгода — это ведь наверняка для него будет слишком быстро. Куда он меня тогда приткнет? Заместителем в какую-нибудь дыру типа пожарного сектора? Ёлы-палы, какой же я тупой, какой дебил! Шлюха подносит мне ведро минералки с половиной сезонного урожая африканских лимонов… Идиот… А представь, вот просто, блин, представь, что у меня ни хрена не вышло, что эти далматинские аборигены перехитрили меня и все у них осталось по-старому. Мне же стыдно будет возвращаться, понимаешь? А такое, блин, вполне возможно: семерых до меня они уже свели с ума — я смог дозвониться только троим, но и те молчат в тряпочку, а седьмой вообще исчез к хренам. У него не было ни семьи, ни знакомых, понимаешь, поэтому теперь ни одна живая душа понятия не имеет, куда он делся с этого Третича, Торчича, Дрочича или как там его… Боже мой, а может, его там просто стукнули по башке и утопили…
Синиша несколько секунд напряженно молчал, потом повернулся к Жельке:
— А ты, яблочко мое кипарисовое, что обо всем этом думаешь?
— Шикарный у тебя потолок! — в ту же секунду выпалила Желька, будто все это время ждала подходящего момента.
— Чего?! Потолок?!? Я… Я… Твою мать, через пять дней я еду в жопу мира! На остров, где не ловят рыбу, не разводят скот, не выращивают виноград, где вообще ни хрена нет! Только кучка идиотов, которых я буду дрессировать! А ты восторгаешься потолком! Гребаным потолком, белым потолком, обычным сраным белым потолком! У тебя, подруга, кажись, проблемы, причем в сто раз серьезнее, чем у меня. Это тебя надо было на юг отправлять, а не меня!
Синиша никогда в своей жизни не видел такого маленького парома. На палубу, пожалуй, влезло бы около пятнадцати автомобилей, но никто не смог бы из них выбраться. Звонко, этот специалист по чевапчичам из Дубравы, молча довез его на «Ауди» с кондиционером до побережья, занес на паром все его четыре сумки, поставил их в капитанскую рубку, а напоследок достал из багажника и протянул ему модный зонт премьера. Моросил косой колючий дождь.
— Вот, возьмите, — сказал он. — Шеф не будет сердиться, он даже не заметит. Мы всегда возим в багажнике две штуки, на случай если один где-то потеряется: он забудет или мы.
Пока Синиша возился с чехлом от зонта, Звонко протянул ему руку:
— Ну… Надеюсь, мы скоро увидимся.
— Да. И я, — усмехнувшись, буркнул Синиша.
Когда он взобрался по крутым узким зеленым ступенькам на верхнюю палубу и посмотрел в сторону берега, он вновь увидел Звонко, который сложил ладони рупором:
— Первым идет Первич, потом паром пристанет к Вторичу, где вас ждет какой-то Тони! У него есть катер, он отвезет вас на Третич!
Глуповатое лицо, выглядывающее из-под клетчатого зонта, покачивалось вверх-вниз, вверх-вниз, пока темно-синий «Ауди» не скрылся за первым поворотом в направлении Загреба. На верхней палубе парома имелась короткая барная стойка, которую от капитанского мостика отделяла ветхая, проеденная червями дверь. Перед ней стояли два стола, за которыми сидели шестеро мужчин и бабка в черном. Может быть, они молчали и до этого, но за все четыре с половиной часа с того момента, как вошел Синиша, и до прибытия на Вторич они не проронили ни слова. Только один усатый дядька спустя полчаса, что Синиша стоял перед баром, вглядываясь в пространство за ним, обратился к нему неожиданно высоким голосом:
— Цево хуоцете? — спросил он, протискиваясь через узкую дверку, ведущую в помещение позади бара.
Синишины брови изогнулись в виде двух мохнатых знаков вопроса.
— Хуоцете мож цево-нить выпить? — исправился усатый в первый раз, потом коротко откашлялся и произнес официально и торжественно, как в какой-нибудь оперетте: — Не изволит ли господин чашу своего любимого напитка?
— Э-э-э… Пива бы какого.
— Бика-Кова, эт наверно японско, його нет. У нас есь туокмо местные биры. Хеникен, гезер, гинес, кликени, милоуки, бравария…
— «Гиннесс»? Здесь, у вас?
— А вы ишшо пойдите и попруобуйте спросить снаружи!
— О’кей, о’кей. «Гиннесс», пожалуйста.
Усатый быстро достал из холодильника три бутылки настоящего «Гиннесса», поставил их вместе со стаканом на барную стойку и положил рядом открывалку.
— Смогёте соами? Коль цево надо — зовите.
Сказал, как узлом завязал. И сел обратно за стол рядом с бабкой. Чтобы дальше молчать. Молчал и Синиша. Делая вид, что не смотрит, он на самом деле следил за их лицами в отражении сильно потемневшего от времени зеркала, на котором красовалась бледная надпись: «Пей мало, пей хорошо!». «Каменные гости», — подумалось ему. Его охватило желание показать Жельке, дуре эдакой, этих людей или хотя бы описать их. Когда он откупорил третью бутылку, усатый встал, вынул из холодильника еще три, поставил их на барную стойку, молча кивнул и вернулся за стол. Спустя три часа морского путешествия у Синиши здорово разболелись ноги. Но единственное место, куда бы можно было присесть, располагалось за спиной у траурной бабки, за столом с другой троицей молчунов. Там ему сидеть не хотелось. Если бы он знал, что кто-то из них с Третича, может быть, он бы и заговорил с ними, а так… Еще в Загребе он пытался морально подготовиться к вероятному неприятию и игнорированию со стороны местных. Он подготовился основательно, а после пары бутылок пива дело должно было бы пойти на лад. Однако теперь, когда он выпил четвертый «Гиннесс», а паром, не подобравший новых пассажиров, отлепился от Первича и пошел, вероятно, в направлении Вторича, он совершенно не представлял себе, как пробить этот лед, как изобразить открытость и простоту, чтобы завязать беседу с каменными гостями. Да, собственно, и зачем они ему? Ему главное как-то добраться до Третича, и, если бог даст, уже к Рождеству он, действуя с холодным расчетом, сумеет организовать эти чертовы выборы и вернется домой. Опять же к Жельке… Боже мой, кто знает, какие там потолки, на этом сраном островке? Черные, покрытые плесенью, с белеющими каплями, которые дрожат над кроватью, до тех пор пока, оторвавшись, не упадут на ледяную простыню? Может, пойти немного поболтать с капитаном? Сделать вид, что пришел взять что-то из сумки, и потихоньку начать разговор об осенней погоде, познакомиться, спросить о его работе и так далее… Хотя что он? Он, может, и неместный, просто работает на этом маршруте.
От мыслей его оторвал печальный гудок теплохода, после которого вибрация под ногами стала быстро смягчаться. Он отошел от барной стойки, сделал шаг и, покачнувшись, чуть не упал. Усатый улыбнулся правым уголком губ. Синиша потянулся за кошельком, но бармен замахал пальцем, поднимаясь ему навстречу.
— Муожете взять и энту шесту, — сказал он, протягивая ему с бара последнюю неоткрытую бутылку «Гиннесса».
— Там, куды грядете, оне пьют туолько штрельско.
— Извините, не понял?
— Туокмо штрельско, уно фистер, фюстер, как-то так си кьяма.
Синишин взгляд заставил усатого вновь попытаться активизировать словарный запас из казино «Эспланада», где он в свое время дослужился до должности помощника крупье, но потом его карьера резко полетела под откос, се ля ви.
— Австралийское пиво, господин. Там пьют только австралийское… — объяснил он, глумливо выделяя слово «австралийское». Левая бровь Синиши из вопросительного знака превратилась в мохнатый восклицательный, но его голова все же рефлекторно закивала, как будто все поняла.
— Йо воам вынесу борсетты, — сказал бармен и исчез за барной стойкой.
— Не нужно, не беспокойтесь… — попытался остановить его Синиша, но в этот момент тыльной стороны его ладони мягко коснулись темные холодные костлявые пальцы траурной бабки. Она молча смотрела ему прямо в глаза, мягко и тревожно, но в то же время строго, как матери смотрят в глаза сыновей, уходящих на войну. Он вспомнил свою тетю и на мгновение ощутил угрызения совести оттого, что он перед отъездом не навестил ни ее могилу, ни могилу своих родителей. Бабка разжала его пальцы, положила ему на ладонь четки и загнула их обратно. Потом, также не сказав ни слова, слабыми медленными шагами она направилась к выходу, не переставая креститься. Синиша посмотрел на черные пластмассовые четки в одной руке и на неоткрытую бутылку пива в другой, затем положил и то и другое в карманы куртки, удивленно пожал плечами и огляделся. Все уже ушли, поэтому он тоже вышел на палубу. Лил дождь, направляемый порывами ветра. Синиша вернулся за забытым зонтом, но не нашел его. На капитанском мостике не было ни души, отсутствовал и его багаж. Он тихо выругался, застегнул куртку, поднял воротник и осторожно вышел. Самый крупный населенный пункт Вторича едва виднелся из-за дождевой завесы, а на причале стоял какой-то костлявый тип в заношенном рыбацком плаще и в брюках, которые явно были ему коротки. У его ног стояли Синишины сумки, и он широко и радостно размахивал руками. В левой он держал раскрытый зонт премьера, а в правой — табличку, на которой большими буквами было написано «ПОВЕРЕННЫЙ!», а ниже, маленькими буквами: «Тонино => катер => Третич!»
Дождь становился все сильнее, поэтому поверенный поспешил залезть в небольшую каюту. Из-за своих размеров она была не слишком удобной, но с первого взгляда в ней была заметна какая-то аскетичная надежность, именно так какой-нибудь неискушенный человек с континента мог бы представить себе каюту своей первой яхты.
— Красивый у вас катер! — крикнул Синиша Тонино, а тот, широко улыбаясь, крикнул с кормы в ответ: «Спасибо!» — и сделал жест, который должен был означать «одну минуту, я сейчас подойду». Большим и указательным пальцами он легко придерживал штурвал и, глядя поверх палубы и носовой части, медленно отводил катер от причала острова Вторич. Когда судно закачалось на первых волнах в открытом море, Тонино взял в руки канат и обмотал его вокруг двух деревянных столбиков, чтобы закрепить штурвал. После этого он снял плащ, повесил его на дверь каюты и сел напротив Синиши:
— Автопилот, хе-хе… Ну, теперь мы наконец можем познакомиться и поговорить как два белых человека. Нравится вам катер, а?
— Да, он, как бы это сказать… Это пасара, да?
— Хм, нет, не совсем. Скорее разновидность лейта, но не забивайте себе этим голову. На Третиче все равно все называется другими именами. Гаэта, гаэтон, гаэтона, гаэтин… «Аделина», например, — это гаэтона.
— Кто?
— «Аделина», этот катер. Гаэтона.
— А!
Они помолчали несколько секунд, потом Синиша решил дипломатично начать:
— Могу я задать вам один вопрос, возможно, немного личного характера? Так сказать, не в бровь, а в глаз.
— Конечно, задавайте, пожалуйста! — улыбаясь, с готовностью откликнулся Тонино.
— Как бы это сказать, чтобы вас, не знаю, не обидеть.
— Боже, к чему это все? Спрашивайте! В конце концов, вы — власть, разве не так?
Синиша посерьезнел. Вот быдло далматинское, сразу провоцирует.
— Хотя ладно, прошу прощения, наверное, еще все-таки слишком рано. Скажите, сколько еще до Третича?
Тонино посмотрел на часы, висящие на стене. Время было где-то час дня с небольшим, но часы показывали десять минут восьмого. При этом они не стояли: секундная стрелка методично отсчитывала секунды какого-то своего личного часового пояса.
— Ну, если с морем и погодой не произойдет серьезных перемен, то… думаю, часа четыре, не больше.
— Сколь… Чет… Четыре!? — вскрикнул Синиша.
— К сожалению, это так. Третич находится не за ближайшим углом, да и «Аделина» уже не в цвете молодости. Зато она непотопляемая. Не волнуйтесь, время быстро пролетит.
— Четыре часа… Четыре часа от чего, от Вторича?! Скажите, вы когда-нибудь интересовались, почему им там, в Загребе, так важно, чтобы в этих глубочайших, простите, ебенях появилась местная власть?
— Боюсь, господин поверенный, что именно с этим вопросом вы будете чаще всего сталкиваться в ближайшее время…
— Слушайте, Тонино… Можем перейти на ты? Отлично. Так вот, я все-таки задам тебе тот вопрос, который хотел. Можно?
— Разумеется.
— О’кей, э-э-э… Спрашиваю: где ты научился так говорить? В смысле, я бывал на наших островах, слышал три сотни диалектов, два или три из них даже понимаю. Плюс я слышал, хоть и немного, как говорили те на пароме…
— А, это первичане и вторичане…
— Да неважно. Кто бы они ни были, они говорят на каком-то диалекте, каком-то своем наречии, не знаю. А ты… блин, ты выражаешься как какой-нибудь министр! Что, на Третиче все так разговаривают?
— Я стараюсь. Ведь человеку всю жизнь пристало трудиться, — ответил Тонино, страшно гордясь тем, что он так чисто и правильно говорит на литературном хорватском языке.
— А у остальных… с этим как?
— Ну как тебе сказать… Я более чем уверен, что тебе понадобится переводчик. Я бы даже сказал, он будет просто необходим.
Неожиданное предложение повисло в воздухе, под потолком каюты, и закачалось в неправильном ритме высоких морских волн. Синиша представил себе на секунду лицо премьера, сморщившееся над телеграммой: «СРОЧНО НУЖЕН ПЕРЕВОДЧИК ТРЕТИЧСКОГО ТЧК БЕЗ ГОНОРАРА НЕ СТАНЕТ ТЧК ПОВЕРЕННЫЙ СИНИША». Вот это был бы номер! «Ничего, я их заставлю говорить, никому не позволю вешать мне лапшу на уши, — решил Синиша. — Они мне все наизусть закон о выборах читать будут!»
— О гонораре не беспокойся, — прервал ход его мыслей Тонино. — Соответствующие договоренности были достигнуты еще при третьем поверенном. Каждый месяц на мой счет приходит фиксированная сумма. Не бог весть что, но тем не менее. И хотя уже давно не было поверенных, правительство продолжает мне регулярно высылать деньги сюда, на Вторич. Даже если ты откажешься от моего предложения, гонорар все равно будет приходить еще какое-то время.
— А ты этот третичский диалект знаешь в совершенстве?
— Цьто думать, я ж соам трецицьуон! Отец муой трецицьуон, анке мати моя была, покуойна. Тут я родиусе, тут я танта вита! — оттарабанил на одном дыхании Тонино, а его широкая улыбка была как бы восклицательным знаком в конце фразы. Вдруг он резко поднялся, натянул плащ и вышел на корму. Некоторое время он смотрел прямо по курсу, затем ослабил узел на канате, слегка повернул штурвал вправо и вновь привязал его. Синиша сидел в задумчивости. В этот момент его задание, это страшное наказание за неосторожность и греховный помысел, представилось ему в довольно сносном свете. И этот тяжелый южный ветер, и этот странный остров, и Тонино, которому «пристало трудиться», и вся эта история вдруг приняли бледные очертания увлекательной авантюры, в которой не каждому дано поучаствовать. Да, все это, пожалуй, даже здорово! Он вспомнил о бутылке пива в кармане и вытащил ее на стол. Тонино как раз возвращался в каюту.
— Это тебе, вероятно, дали на пароме, да?
— Да, — подтвердил Синиша, посмотрев на Тонино с вопросительной улыбкой. — Пополам?
— Благодарю от всего сердца, но я не буду. Да и тебе не советую.
— Ё-моё! Ты что, трезвенник? Пивоненавистник?
— Нет-нет, совсем наоборот! Но то, что тебе дали — это не пиво. Это проклятие.
— Чего?!?
— А несчастная Тонкица, конечно же, не сказав ни слова, подарила тебе четки, так?
Синиша испуганно молчал.
— Они со всеми это проворачивают, с каждым поверенным. И после этого все терпят на Третиче крах. Если не личный, то, по крайней мере, в плане политической карьеры. Ты знаешь хотя бы одного своего предшественника, который вернулся к полноценной жизни в обществе? Занялся политикой, искусством, спортом, хоть чем-то? Разумеется, не знаешь, ведь все они прокляты! Даже этот…
Тонино внезапно замолчал, как будто сказал что-то лишнее. Синиша продолжал таращиться на него со слегка отвисшей челюстью.
— С твоего позволения и, поверь, для твоего и моего блага, я бы прямо сейчас бросил за борт и пиво, и четки. Можно?
Синиша попытался мыслить быстро и трезво. Он усиленно концентрировался на ситуации, стараясь найти ей логичное объяснение, и поэтому сам удивился, когда его рука достала из кармана четки, положила на стол и медленно пододвинула их Тонино.
— Спасибо за доверие! — обрадовался Тонино. — Правда, большое спасибо! Спасибо! — повторял он, пока надевал плащ. Потом он взял пиво вместе с четками и мигом оказался на корме. Сквозь шум дождя, ветра и волн, а также вторившее ему в унисон тарахтение мотора Синиша услышал лишь «диавоал… геенна… и нихто… проклиатый… аминь!». Потом увидел, как Тонино обмотал четки вокруг бутылки и бросил их далеко в море. Напоследок правой рукой он сотворил в воздухе над морем большой крест.
— Вот ты и очистился, — радостно воскликнул Тонино, возвращаясь в каюту. — А еще теперь ты готов к настоящему трецицьуонскому пиву!
Он поднял крышку лавки, на которой только что сидел. Внутри оказался ящик, в котором лежала туго связанная пачка еженедельных газет, а рядом с ней — десять аккуратно сложенных банок австралийского пива «Фостер’с». Тонино достал две банки и, стоя у открытой лавки, протянул одну Синише. Он взял ее и открыл, не сводя глаз со связки газет. Сверху лежал номер «Глобуса» за прошлую неделю, на обложке которого красовался заголовок: «Бывшие сотрудники спецслужб — истинные властители Загреба?» Синише было хорошо известно, что за ним скрывается. Эту статью он прочитал раз десять за минувшую неделю, и все в ней было написано так, словно он сам диктовал ее автору. В ней подробно разбирался его случай: то, как ему подсунули официантку, активиста, наркотики и фоторепортера — все было изложено до мельчайших деталей. Тем больнее было читать заключительные слова: «Из-за черного пиара подпольных силовиков на его перспективной политической карьере надолго поставлен крест. Неизвестно, сможет ли Месняк, жертва этой квазишпионской аферы, когда-нибудь вернуться к работе, для которой у него несомненно были все данные, но, к сожалению, не хватило интуиции».
Когда холодный край банки коснулся его нижней губы, Синиша вздрогнул.
— Спасибо, извини. А это что у тебя? Собираешь по островам макулатуру?
— Нет, это… Правильнее будет сказать, что другие собирают ее для меня. На Третич не доставляют прессу, а на Вториче живет пара, у которой я какое-то время жил, будучи подростком. Они читают разные газеты, а для меня откладывают еженедельники. Когда бы я ни приехал, у них меня всегда ждет новая связка. Это сегодняшняя, здесь номера за три месяца с небольшим, жду не дождусь, когда я ее развяжу.
Синиша наконец смог разгадать одну, пусть небольшую, головоломку: вот откуда у Тонино такой великолепный хорватский — из газет! Из этого фантастического винегрета, в котором, как когда-то выразился бывший министр культуры, «редкий грамотный автор служит лишь добавкой, консервантом для генномодифицированного концентрата необразованности и верхоглядства». Боже мой, а какой бы у Тонино был язык, если бы эти вторичане откладывали ему еще и ежедневные газеты!
Синиша с удовольствием глотнул пива, посмотрел на банку и вспомнил кафе в Верхнем городе, где он в последний раз пил такое же. Желька тогда защитила магистерскую диссертацию, носила что-то до неприличия открытое, без лифчика, и пахла чем-то вроде макового рулета… В этот момент на Синишу снизошло какое-то романтическое вдохновение. Он решил, что организует выборы на этом несчастном Третиче, самое большее, за полгода. Этого времени ему хватит, чтобы восстановить душевное и физическое здоровье, а общественность, может быть, успеет забыть всю эту историю. Или же за это время откроется нечто такое, что сможет его полностью реабилитировать. А он шесть месяцев будет медитировать посреди Адриатического моря, периодически препираясь с местными неграмотными умниками. Может быть, наконец начнет есть рыбу. Желька пару раз приедет на выходные, а в остальное время под рукой наверняка будет какая-нибудь островитянка. Главное — быть осторожным. Он в сотый раз за последние дни вспомнил фильм «Средиземное море», немного адаптируя сюжет под свою ситуацию (осень и зима, одиночество и негостеприимность), и, прислонив голову к стене в углу каюты, погрузился в легкую дрему. Ее нарушил голос Тонино:
— Эй, повери! Синиша!
— А?!
— Извини, что разбудил тебя, но если ты хочешь с кем-нибудь связаться, рекомендую тебе сделать это в течение следующих десяти минут. Предполагаю, что ты обладаешь мобильным телефоном.
— Мобильник есть, да.
— Так вот, мы покидаем зону доступности.
— Какой доступности? Мобильника?
— Да. Точнее, всех мобильных сетей.
— Ты что, ненормальный? Не может же не быть сигнала!
— Конечно, и он будет еще добрых… Ну, пожалуй, семь-восемь минут, — объяснил Тонино, глядя на свои часы, живущие по иркутскому времени.
— А что, на Третиче не будет? О’кей, а обычный телефон, ну или там почта, муниципалитет…
Тонино сочувственно прикрыл глаза и отрицательно покачал головой. Синиша выхватил мобильник из чехла на поясе и уставился в него. Жельке? Премьеру? Кому?
— Погоди, то есть от этого говна теперь нет никакого толку?
— Пока есть, но это ненадолго.
— Твою мать, три дня назад я отдал за него четыре тысячи кун, это еще со скидкой! Ну на фиг, ты мог сказать мне об этом раньше и выкинуть его в море вместе с теми хреновинами… Как так нет сигнала?
Тонино пожал плечами.
— Мы далеко. Не знаю, какая еще может быть причина.
— Погодь, а итальянцы? Итальянская сеть, роуминг, а?
Тонино изобразил на лице гримасу «не слышал о таком» и вновь покачал головой. Синиша посмотрел на экран телефона: пиктограмма уровня сигнала показывала одну-единственную палочку. Он быстро начал набирать сообщение: «Спаси меня отсюда! Как угод…» Не успел он набрать следующую букву, как увидел, что и последняя палочка начала мигать.
— Разворачивай судно! — закричал он. — Отплывем немного назад!
Тонино выскочил на корму, посмотрел по сторонам и вернулся.
— Не могу, буря усиливается. Существует опасность, что волна перевернет нас при маневре.
— Не ссы! Разворачивай! Задний ход, тысяча чертей!
— Синиша, я отвечаю за тебя. Я не могу. Брось меня в море и управляй судном как хочешь. Но пока ты этого не сделал, «Аделина» находится под моей строжайшей ответственностью.
Синиша несколько раз беспомощно огляделся, потом вздрогнул и пять раз быстро нажал на телефоне кнопку «Отправить», а он ему пять раз на это ответил: «Адресат?» В панике пролистав адресную книгу, он нашел имя «Zheľka», нажал «ОК», потом снова «Отправить». После этого он стал таращиться в экран. Через несколько секунд на нем высветилось: «Сообщение отправлено». Синиша с облегчением вздохнул раз, другой, третий и, довольный, опустил голову. Вдруг его снова как будто ударило током:
— Стоп, так это значит — ни интернета, ни электронной почты…
Тонино, видевший это уже много раз, все равно в подобной ситуации всегда чувствовал себя страшно неловко. С искренним сожалением он посмотрел Синише прямо в глаза:
— Ничего.
Синиша устало опустил взгляд на одну из своих сумок: на ту, в которой лежал ноутбук, который он всеми правдами и неправдами старался выклянчить у Министерства сельского хозяйства, и в конце концов ему это удалось.
— Сколько еще до твоего острова?
— Где-то… часа два, два с четвертью.
— У тебя есть какой-нибудь плед?
— А как же, есть.
Синиша снял куртку, взял оба пледа, которые достал для него Тонино, накрылся ими и свернулся на лавке лицом к стене:
— Ты, разумеется, разбудишь меня по случаю прибытия в счастливую Аркадию, — промычал он насколько мог цинично.
— Конечно-конечно, — ответил ему услужливо Тонино.
Огромная акула плавала по кругу, сверкая во все стороны огромными глазами. Она была голодна и опасна как никогда прежде. Чистая поверхность моря светилась в десятке метров над ней, как вдруг посреди нее возникло что-то наподобие черной цепочки с подвеской. Акула отплыла немного назад и в сторону, выжидая, пока необычный предмет медленно спустится к ней. В тот момент, когда она узнала в нем четки, ее пасть, сжатая в неподвижном голодном спазме, расплылась в довольной ухмылке. Она сначала приоткрылась, а потом разверзлась, словно собиралась проглотить целый танкер. Лицо Спасителя на маленьком распятии было лицом Синиши, с глазами, вытаращенными от небывалого ужаса.
Синиша дернулся, сбросил пледы и выпрямился так резко, что Тонино на мгновение онемел от страха.
— А! Ха… Ха-ха… — задыхался поверенный. — Боже, ну и сон… Охренеть, какой сон, безумие…
— Ничего, ничего… Все в порядке. Мы как раз входим в третичскую бухту.
Синиша сонно посмотрел в круглое окошко, мутное от капель. Он не смог разглядеть ничего, кроме моря, которое почти совсем успокоилось.
— Мы приехали? — спросил он.
— Почти, еще минут десять.
— У тебя есть зеркало? Туалет здесь есть?
— Зеркало есть прямо под тобой, а нужник… Не знаю, как бы это сказать… Я делаю это с кормы.
— У тебя нет туалета?
— На «Аделине» нет. Он здесь не нужен. Тебе я бы не советовал делать это сейчас. Лучше потерпеть еще полчаса.
Синиша спокойно сложил пледы и положил их на столик. Потом он поднял крышку лавки. Зеркало оказалось не во внутреннем ящике, а с обратной стороны сиденья. Он вяло посмотрел на улыбающегося Тонино, встал на колени, просунул ступни под привинченный к полу столик и стал кое-как приводить в порядок отражение в этом диком зеркале. Тонино вышел на корму и снизил ход двигателя до приятного урчания.
Поднявшись, Синиша опустил сиденье с прикрепленным к нему зеркалом, обошел столик и достал из ящика соседней лавки новую банку «Фостер’са», после чего тоже вышел на палубу.
— Вуот воам! Нуовый трецицьуонский повери! Соамый лутший! — прокричал Тонино и в три прыжка перескочил с кормы на нос катера.
На небольшой набережной перед рядом одноэтажных каменных домишек стояло два десятка людей под зонтами. Один мужчина вышел вперед, Тонино бросил ему швартов, который тот с готовностью поймал и обвязал вокруг полуразрушенного каменного столбика. Синиша, не придумав ничего лучше, поднял банку с пивом в знак приветствия. Все зонтики на берегу тут же приподнялись в ответ, будто направляемые рукой невидимого дирижера. Приятно удивленный Синиша поднял банку еще раз, чуть выше, но на этот раз реакции не последовало.
— Тонино, вы что, живете все вместе в этих нескольких домиках? — тихо спросил Синиша.
— Да нет, ну что ты, это просто порт, а деревня наверху, позади.
— Позади?
— Не торопись, ты все увидишь. А сейчас спускайся с «Аделины». Осторожно, не поскользнись.
Синиша подошел к переднему краю катера, оттолкнулся левой ногой и ловко спрыгнул на мокрую пристань в миллиметре от господина, вышедшего из толпы, чтобы помочь ему спуститься. Он покровительски похлопал мужчину по плечу, улыбнулся ему, а потом, не переставая улыбаться, обратился к остальным:
— Здравствуйте, люди добрые!
— Бенарриватовать, шьор повери! — ответил ему кто-то из собравшихся, а все остальные закивали. — Бенарриватовать ноа Трециць, энтот стоун тир, энту каменную лакриму!
Синиша мало что понял, но по интонации оратора можно было заключить, что речь идет о витиеватом местном варианте «Добро пожаловать!».
— Благодарю вас! — сказал он и снисходительно оглядел всех присутствующих. — Я думаю, что мы быстро найдем общий язык. Мне, конечно, понадобится некоторое время, чтобы познакомиться с вашим диалектом и вашими обычаями, но я обещаю приложить все усилия. Разумеется, мне не обойтись без вашей помощи, тем более что в наших общих интересах разобраться с этой ситуацией как можно скорее. Если вы не против, я начну сейчас же. Во-первых, почему вы все зовете меня «повери»? Сначала Тонино во время нашего путешествия на катере, теперь вы. «Повери», насколько мне известно, в переводе с итальянского означает «бедный», «несчастный» или что-то в этом духе. Почему вы считаете, что это применимо ко мне?
Местные стали хмуро переглядываться, а Тонино в это время как раз спрыгивал с катера со связкой газет в руках:
— Подождите, господин поверенный, думаю, произошло недоразумение. Повери не бедный и не несчастный, совсем наоборот. Мы просто немного сократили слово «поверенный», которое было для всех нас новым, и получилось «повери». Повери — это по-третичски «поверенный», понимаете? Здесь нет никакого злого умысла.
Синиша внимательно посмотрел в светившиеся непорочной искренностью глаза молодого человека. Его удивил официальный тон, с которым Тонино к нему обратился. «Видимо, он тоже хочет иметь капельку авторитета. Что ж, пускай. Понятное дело, что его не устраивает роль простого переводчика». Пауза затягивалась, и Синиша чувствовал, что все взгляды устремлены на него. Нужно было что-то ответить. Он знал, что от его слов зависит, как к нему будут относиться в дальнейшем все эти кислые лицемеры.
— Ага, тогда совсем другое дело, — сказал он наконец, с трудом удерживая на лице голливудскую улыбку. — Ну что, мы закончили протокольную часть? Где, говоришь, ваша деревня?
Он обратился к Тонино на ты, чтобы капелька авторитета со временем не начала разрастаться.
— Там, наверху… Хм, как бы это сказать… За этой горой.
— Прекрасно. Пойдемте, чтобы успеть до темноты.
— Хоците верхуом? — тут же спросил его один из встречавших, левой рукой подводя осла, а правой показывая на животное. Эта пантомима помогла Синише понять смысл вопроса.
— Спасибо, я пойду пешком. Идти, наверное, не так далеко?
Никто не ответил.
Дорога шла вверх вдоль моря. Первые несколько метров она была вымощена камнем, а далее переходила в грунтовку и сужалась настолько, что рядом, плечом к плечу, могло идти не более двух человек. Синиша, впереди которого шел лишь нагруженный его сумками ослик, обернулся и посмотрел на торжественную делегацию, члены которой разбились на пары, из-за чего она стала напоминать группу школьников на экскурсии. Но кто же классный руководитель? Он или осёл? Или это он осёл? А может, этот деревенщина, что идет рядом с ослом и держит зонт над его сумками?
— Обрати внимание на низкие заросли маквиса[3]справа от нас, — вывел его из задумчивости шепот Тонино. — Ты, без сомнения, заметишь, что он высажен с определенной логикой, а за его внешним видом следят с особой тщательностью. Он-то и скрывает тропу от глаз незваных гостей.
Сделав еще пару шагов, Синиша остановился, чтобы внимательно осмотреть окружавший его ландшафт. Действительно, низкий кустарник вдоль дороги, через который тут и там прорастали редкие ветвящиеся деревца, делал тропу совершенно невидимой с моря. Но еще больше его поразила сама бухта. С катера он этого не заметил, но отсюда, с высоты десятка метров над уровнем моря, третичская бухта выглядела как озеро, со всех сторон окруженное сушей. Там, где берег спускался ниже всего, на северо-западе, если он не ошибся и это был именно северо-запад, под низкими облаками можно было разглядеть бледно-красные отблески далекого маяка.
— Вот это да! Классно же вы спрятались, да? — спросил Синиша у Тонино, на что тот лишь пожал плечами и глуповато улыбнулся.
— А это маяк светит, вон там? — показал рукой Синиша. Тонино посмотрел на отблески, пульсировавшие на низком небе, и слегка дернул головой. В ту же секунду на его лице появилось детское выражение восхищения впервые увиденным зрелищем.
— Ты видишь? — спросил Синиша. — Что-то розовеет там, за холмом. Тонино, прием! Земля вызывает!.. Эй!
— Не гомози, повери, энто ж Тонино… Энто пасаре, как обыцно, — подошел к нему мужчина, который приветствовал его на пристани.
Синиша сделал глубокий вдох, потом выдох. После этого он сказал:
— Уважаемый, я вас не понимаю. Мой переводчик, судя по всему, превратился в каменного истукана. Я, чтоб вы знали, в пути уже более десяти часов и слишком устал, чтобы по достоинству оценить забавные местные обычаи. Объясните, ради бога, что происходит?
Мужчина нахмурился, его лицо исказила гримаса высшего напряжения, он изо всех сил старался подобрать слова, которые будут понятны повери.
— Тонинот… кажды день… вуот так. Церез пяць минут пасаре. Насинг!
— Столбенеет на пять минут?! Вот так замирает и отключается?!
— Си.
— И что, потом приходит в себя как ни в чем не бывало?
— Пазитив.
Все остальные согласно кивали, подтверждая каждую фразу своего оратора.
Синиша вдруг, впервые за двадцать лет, вспомнил одного мальчишку, который переехал в их район в тот год, когда он ходил в пятый класс, а уже на следующее лето вновь куда-то уехал. С ним происходило что-то похожее. Было особенно жутко, когда это случилось в первый раз: около школы играли в футбол, и новенького поставили на ворота. Он остолбенел как раз в тот момент, когда нужно было прыгнуть за мячом. Вся команда рычала на него из-за пропущенного гола, а он стоял без движения. Безумный Рыба, который играл в команде противника, первый смекнул, что к чему, и начал носиться с мячом вокруг кирпича, символизировавшего штангу: «Гол… гол… гол… и еще один…» Все жутко перепугались, а Рыба продолжал бегать с мячом и успел насчитать 32:1 в свою пользу, когда паренек наконец пришел в себя. Он стоял и непонимающе глядел на ребят, повторяя: «Чё случилось? Чё случилось?» После того случая бедняга стал выказывать отсутствие всякого присутствия сначала раз или два в неделю, а потом и каждый день. Когда он сам и вся школа к этому более-менее привыкли, наступило лето и парень с родителями уехал, говорили, в Словению, где мягче климат. Синиша вспоминал о том парне всего два или три раза в жизни, а теперь встретился с его двойником, который был для него единственной связью с логично устроенным миром.
— И что нам делать? Он точно придет в себя через пять минут? А если он схватит воспаление легких?
— Ноадо ицци, он ужо прибигёт за ноами.
— А если он станет лунатиком и упадет в море?
— Донт би фрэйд. Он никогда не муви ни на милиметур.
— Хм-м… Если я правильно понял, вы предлагаете идти дальше, а он нас догонит, когда очнется?
— Пазитив!
Синиша попытался снять с плеча Тонино связку газет, чтобы она не промокла, но бедняга так сильно сжимал веревку, что его пальцы даже посинели от натуги.
— Ну ладно, пошли, — сказал Синиша.
Через сто шагов тропинка сворачивала влево, огибая утес. Рядом с Синишей позади ослика теперь шел этот подозрительного вида глава торжественной делегации. Мужчина лет семидесяти, невысокого роста, коренастый, с непропорционально крупными ладонями, в поношенном черном костюме и потертой шляпе — он напоминал Синише дона сицилийской мафии старой закалки. Кто знает, может, на внутренней стороне входной двери у него висят две обрезанные двустволки: вроде бы для красоты, но всегда заряженные. Дождь слабо моросил, а ветер поменял направление и становился все холоднее и холоднее. Перед поворотом Синиша обернулся: Тонино стоял на том же месте подобно статуе героя, бдящего над вечным покоем этой бухты.
— Господи… — пробормотал Синиша, потом посмотрел на старого «сицилийца» и сочувственно ему улыбнулся. Тот ответил такой же улыбкой и коротко пожал плечами, после чего положил свою огромную ладонь ему на спину и слегка подтолкнул вперед.
— Ницево…
За поворотом Синиша ожидал увидеть первые третичские дома, но за ним оказалось лишь продолжение дороги, которая теперь вела через ущелье между скалами. Она шла немного вверх и упиралась в следующий поворот. Синише вдруг очень захотелось занять эти сто с небольшим метров пути разговором, пусть даже на местном «суахили».
— А что это за дорога? У нее есть какое-нибудь местное название?
— У доруоги но, — ответил ему старик, потом показал на левую скалу, что повыше, которую они только что обошли. — Но энто Перений Мур, а вуот энто, с эта стороны — Фтуорый Мур. Фронт уол — Секонд уол…
— А! Значит, это Передняя стена, а вот это — Вторая стена! Прошу прощения… Вы ведь немного говорите по-английски, да?
— По-штрельски.
«Штрельский, штрельский», — повторял про себя поверенный хорватского правительства, пытаясь поскорее вспомнить, где он это уже слышал и что это значит.
— А, австралийский! Штрельский — это австралийский! Правильно? Ну вот, я прибыл меньше получаса назад, а уже делаю такие успехи! — молол чепуху Синиша, сам удивляясь тому, что он несет. Старик серьезно кивнул, и это вдохновило его на продолжение экспромта.
— Ай Синиша! — ударил он себя в грудь, потом положил руку на плечо собеседника. — Энд ю?
— Ми Бартул, — ответил он. — Барт.
— Барт! Барт Симпсон! — решил пошутить Синиша, о чем сразу же пожалел. Лицо Бартула вдруг окаменело, как будто он услышал гром среди ясного неба.
— Негетив. Барт Квасиножич, — пробурчал он и ускорил шаг.
Остаток пути они поднимались молча. А там, где Перений Мур и Фтуорый Мур почти сливались в поцелуе гигантских губ, Синиша вдруг обомлел подобно застывшему несколько минут назад Тонино. Внизу, за поворотом дороги, простиралась долина, как будто сошедшая с нарядной открытки. Вдоль ее дна тянулась самая широкая улица поселка, вымощенная камнем и блестевшая от дождя. По обе стороны от нее на пологих склонах в два-три правильных ряда разместились каменные, в основном двухэтажные, дома: около тридцати по левую сторону и приблизительно столько же по правую. В начале и в конце главной улицы стояло по церквушке: у них не было колоколен, но у каждой имелась небольшая плоская звонница над порталом. Деревня была окружена каменными стенами, за которыми виднелись зеленые насаждения. Вдоль левого склона рос только виноград, а…
— Уф-ф, вы недалеко убежали, — услышал застывший от изумления Синиша у себя за спиной знакомый голос на знакомом языке. Задыхавшийся и вымокший до нитки Тонино по-детски улыбался. Вдоль его носа свисала мокрая прядь волос.
— Ну, что скажете, господин поверенный? Впечатляет, не правда ли?
— Да, да… Очень красиво. А ты как? Все в порядке?
— Все нормально, все нормально, — отмахнулся Тонино. — Я вам потом все объясню, поверьте, это ерунда… Вы только посмотрите на нашу деревню, а?
Тонино положил мокрую связку газет на землю, потом соединил ладони в горсть, как будто собирался умыться.
— У вас две церкви? — спросил Синиша, не зная, что еще сказать.
— Да, — ответил Тонино, на лице которого не осталось и следа от недавнего глупого выражения. — Святого Евсевия и святого Поллиона, как в Винковцах[4]. Только у них там одна общая церковь, а у нас каждому поставлена своя… Сешеви и Супольо.
— Сешеви и Супольо… — повторил Синиша после недолгого молчания. Он почувствовал, что безумно устал и его тело изнутри начинает бить легкая, невидимая со стороны дрожь, как это бывает после долгого и тяжелого путешествия.
— Думаю, с меня на сегодня достаточно, — сказал он. — Где вы меня разместите, чтобы я хорошенько выспался, а завтра мы бы вместе принялись за работу?
— Разумеется, у меня — как это подобает поверенному. Вы поужинаете, расслабитесь…
— Нет, Тонино, я хочу просто лечь и заснуть. Отведи меня куда нужно и, пожалуйста, больше ничего не говори.
Последние слова Синиша произнес медленно и холодно, в его голосе послышалось предупреждение. Он почувствовал, как им овладевает «Настоящий Синиша». Так Желька называла интенсивные приступы жуткой раздражительности, порой даже бешенства, которые с ним периодически случались. «Настоящий Синиша» не слишком беспокоил ее вплоть до того дня, когда она, собственно, и придумала это прозвище. Она впервые его так назвала спустя полчаса после того, как он разорвал свою рубашку, которую она собиралась погладить, а он не дал. Он много размышлял об этом своем демоне, искал звоночек, призывающий его, но единственное, к чему он пришел, был тот факт, что момент появления «Настоящего Синиши» связан с иррациональным и очень сильным желанием, чтобы все — по щелчку пальцев — оставили его в покое. Учитывая то, с какими персонажами он общался последние годы, в этом не было ничего удивительного. Удивляло скорее то, что «Настоящий» мог овладеть им и тогда, когда он находился в самой приятной компании. Со временем Синиша научился обуздывать и скрывать «Настоящего» до момента, когда он оставался наедине с собой, но тогда он обычно уже был слишком изнурен, чтобы праздновать победу на два фронта.
Вот и теперь ему вдруг захотелось остаться на этом бессмысленном и лишнем острове, торчащем посреди Адриатики, в полном одиночестве, а не в компании этих мутных личностей, так зловеще его встретивших. Он стал быстро спускаться по неровной дороге, обогнав ослика и его погонщика, а длинноногий Тонино молча поспевал за ним. Наступив на отполированный камень, первый из тех, которыми была вымощена главная улица, Синиша слегка поскользнулся и остановился. Справа от него стояла церковь, а перед ней — небольшая лоджия[5]. Он решительно повернулся назад, произнося:
— Господа…
Господа, однако, к этому времени отстали от него и Тонино шагов на пятьдесят. Их не гнал никакой «Настоящий Синиша», и они продолжали идти в своем монотонном ритме. Отсюда, снизу, плохо различимые в вечерних сумерках, они напоминали ему гигантского черного червя, который, кроша под собой гравий, медленно подползает к нему. Здоровенный грузный червь с маленькой ослиной головой…
— Господа, — начал он снова, когда ослик, фыркнув, остановился и опустил голову в метре от него. — Завтра воскресенье. Во сколько у вас месса? Я спрашиваю, потому что хочу, чтобы после мессы все…
Тонино кашлянул прямо у его уха.
— Кхм… Мессы не будет. У нас не служат мессу, — сказал он вполголоса. «Настоящий Синиша» смерил его яростным взглядом.
— Не будет? У вас не служат в воскресенье?
— Не служат, — пожал плечами Тонино, показывая, что ему очень неловко.
— У вас две церкви, в этой вашей… Целых две церкви, и ни одной мессы? Чем же тогда у вас занимается преподобный отец?
— Его у нас тоже нет. Я тебе потом объясню.
«Настоящий Синиша» затрубил наступление, и его кавалерия галопом начала слетаться со всех сторон. Восьмой поверенный, демонстрируя отвагу, воззвал к своим отрядам:
— О’кей, нет так нет! Завтра в одиннадцать я хочу, чтобы все были здесь, в этой лоджии и вокруг нее! У нас много работы, поэтому чем быстрее мы за нее примемся — тем лучше. Завтра в одиннадцать. И… спасибо за встречу. У нас все получится. Доброй ночи!
В ту же минуту толпа стала расходиться под нечленораздельный бубнеж отрывистых прощаний.
— Где я буду спать?
— У меня, я ведь уже сказал.
— Веди меня, Вергилий!
Синишу разбудил крик петуха. Он испуганно приподнялся в кровати, первые несколько секунд будучи уверен, что он все еще находится в секретном доме в Дубраве. Ослепленный лучом солнца, проникавшим через окно, он осторожно открыл глаза — мебель из разных гарнитуров и неравномерно оштукатуренные свежепобеленные стены как будто говорили ему с немым злорадством: «Нет-нет, дорогой, никакая это не Дубрава…»
— Боже, почему это не Дубрава… — простонал он и зарылся с головой в одеяло. В течение следующего получаса он перекатывался с боку на бок в чересчур мягкой постели и в полусонном состоянии пытался вспомнить события прошлого дня. В сумерках он как загипнотизированный, целиком сконцентрировавшись на борьбе с «Настоящим Синишей», прошел сначала по главной улице, потом через лабиринт переулков и, наконец, поднялся за Тонино сюда, на второй этаж, в эту комнату. Он снял брюки и носки, нырнул под холодное одеяло на перину и… Собрание!
Во сколько он назначил собрание перед церковью? В одиннадцать? Сейчас семь, хорошо, можно еще поспать. Но тут ему захотелось по малой нужде, и каждую секунду становилось все больнее: вечером он совсем забыл о переполненном мочевом пузыре. Он вылез из-под одеяла, спустил ноги на вытертый половик и встал. Доски под ним скрипнули, а исходивший от них холод пробрал его до самого паха.
— Ёкарный бабай!
Он вспомнил еще одну деталь вчерашнего вечера: пока он в полубессознательном состоянии снимал штаны и повторял про себя: «Исчезни, свали уже и ты, наконец!» — Тонино с порога объяснял ему, что туалет у них на первом этаже, а «на случай крайней необходимости ночной горшок находится под кроватью у тебя в ногах». Синиша приоткрыл дверь, ведущую из комнаты — снизу доносилось приглушенное звяканье посуды — и быстро закрыл ее. Он достал из-под кровати эмалированную чашу, расположил ее поудобнее и присел.
— Ау! — вскрикнул он, когда холодный металл коснулся его причинного места.
— Ау! Твою мать… — повторил он, дотронувшись бедрами до ободка. Струя дергалась и прерывалась — впервые в жизни ему было так сложно помочиться. Ближе к окончанию процесса, когда ему было уже все равно, он посмотрел в окно. Красота этого голубого прямоугольника окончательно разбудила его и привела в чувство. На фоне неба в правом верхнем углу он заметил кружевной угол какой-то то ли простыни, то ли скатерти, который колыхался от легкого ветерка, будучи закрепленным где-то снаружи. Лишь этот белоснежный кусок ткани портил идеальную синеву окна и утреннего неба. Впрочем, он ее, может, и не портил, может, своим стыдливым трепетанием он, наоборот, добавлял ей очарования, усиливая ощущение какой-то вечной благодати. Синиша неожиданно почувствовал умиление, которое было отчасти вызвано тем фактом, что в этот момент он как раз отправил в ночной горшок последнюю каплю своего поэтического нутра. Он отодвинул наполненную чашу к кровати и подошел к окну, приготовившись увидеть какой-нибудь нечеткий, до боли средиземноморский пейзаж, панораму, что окрылит его на всю жизнь и оставит глубочайший отпечаток в его памяти.
— Черт возьми, а это что за хрень?! — выругался он шепотом, увидев крыши третичских домов: все они, насколько хватало глаз, были покрыты солнечными батареями! Он заметил их еще накануне в сумерках, но тогда быстро списал эту идиотскую фата-моргану на свои нервы и усталость.
Тонино стоял перед каменной раковиной и мыл тарелку, а за столом в инвалидной коляске сидел старик с хмурым морщинистым лицом и медленно, без особого энтузиазма, ел вилкой хлеб, накрошенный в кофе с молоком. Черная роговая оправа очков с правой стороны была заклеена старым куском пластыря.
— Доброе утро! — изображая любезность, поприветствовал их Синиша.
— О, и тебе, поверенный, — благодушно ответил Тонино. — Удалось ли тебе укрепить дух и тело для предстоящих задач? Садись, позавтракай с нами.
— Спасибо, я не привык есть с утра.
Старик движением брови, взлетевшей над пластырем, только теперь дал понять, что заметил его присутствие.
— Познакомьтесь… Мой отец, Тонино Смеральдич, а энто ноаш нуовый повери.
Тонино-старший на этот раз поднял на него оба своих глаза, но вновь лишь на секунду, после чего, не говоря ни слова, перевел взгляд обратно на стоявшую перед ним миску. Его сыну сделалось неловко, но Синиша равнодушно убрал протянутую было руку и пожал плечами.
— Тонино, где я могу умыться, ну там, привести себя в порядок?
— Ах да, извини, вон там… Сейчас покажу.
Минут пятнадцать спустя поверенный вернулся на кухню умытый, гладко выбритый, благоухающий и страшно сердитый на обоих Тонино.
— Может, ты хотя бы кофе выпьешь? — опередил гостя молодой человек, пока тот формулировал вопрос по поводу увиденного в ванной комнате. — По-турецки, эспрессо, с молоком?
— Ух, блин… Эспрессо, вернее, макиато: капни туда молока.
— Могу предложить овечье или козье. Коров на Третиче нет.
— Без разницы.
Козье молоко и итальянская керамика в ванной комнате. Солнечные панели и каменная раковина. Ночной горшок и этот старый нелюдим в новехонькой инвалидной коляске. Древние, склеенные пластырем очки и сверкающий больничный механизм для укладывания парализованных пациентов в ванну. Вакуумная пачка кофе «Лавацца» в буфете, который едва не разваливается от старости. Слишком много противоречий, слишком много нескладностей для утреннего Синиши. Мысли мешались в его голове, перескакивали одна через другую, он пытался успокоить их, периодически зажмуривая глаза, но ничего не выходило. Физически, как ни странно, он чувствовал себя прекрасно. Отдохнувшее тело наполняла легкость, оно было готово решать любые задачи… которые теперь не были так очевидны, как вчера, и на которые у него не осталось ни капли вчерашнего энтузиазма. Похожее состояние у него было полгода назад, когда он бросил курить и пережил первую неделю без никотина: тело жаждало активных действий, а мозг, не способный расставить приоритеты на день, повторял: «Закури, сконцентрируйся!» Закурить? Здесь, пожалуй, можно: они с Желькой бросили, когда шеф велел им перестать дымить, по крайней мере на публике. Здесь публики все равно нет. Как, впрочем, вероятно, нет и сигарет, а вместо них тут курят маквис и прочий кустарник.
Будто читая мысли заядлого курильщика, старый Тонино достал из кармана джемпера белый «Мальборо» и потемневшую от времени бензиновую зажигалку, которую некогда называли «товарищ в пути». Он медленно вытянул одну сигарету, закрыл пачку и молча отправил ее на другой конец стола, где она остановилась в двадцати сантиметрах от Синиши. Потом легким отточенным движением пальцев он оторвал фильтр и стал не спеша заталкивать сигарету в мундштук. Наконец он прикурил, втянул дым глубоко в легкие и отправил в противоположный конец стола зажигалку. Синише сразу захотелось курить, как будто он никогда не бросал, но политическое чутье не дало ему прикоснуться к пачке. Нет, этому старому зануде не удастся его перехитрить! Вы только посмотрите на него: отвернулся к окну, как будто ему фиолетово, старая провокаторская свинья!
Тонино с готовностью подставил отцу пепельницу, а потом перевел поверенному невысказанное предложение:
— Угощайся, если хочешь курить…
— Нет, спасибо, я буду только кофе.
Все приятные вкусы Синиша привык переводить на своеобразный язык собственной геометрии. Хорошее вино всегда имело форму эллипса того или иного цвета. Салат айсберг, приправленный как полагается, был равносторонним треугольником, копченая колбаса — равнобедренным, а вкусный горячий кофе — вращающейся окружностью наподобие колеса без спиц. Тот кофе, который он пробовал сейчас, вызвал у него ассоциацию с двумя концентрическими окружностями, медленно вращающимися в противоположных направлениях. Внешним кругом был сам кофе, качественный и ароматный, а внутренним…
— Тонино, это вот ты добавил козьего молока?
— Овечьего, овечьего. Молодой овцы.
— Парень, этот кофе восхитителен. Это…
Пока Синиша придумывал подходящий комплимент, ему снова захотелось курить, и тут он сообразил: эта парочка дурит его, пытается для чего-то заманить его на свою сторону. Э нет, дорогой, так не пойдет! Он быстро допил кофе и встал.
— Тонино, а покажи мне вашу деревню, пока не началось собрание.
— О, разумеется! С превеликим удовольствием! Ты только подожди пять минут, я тоже приведу себя в порядок. Налей себе еще кофе: в кофеварке немного осталось, а вот молоко. Я мигом!
Он отсутствовал четверть часа, а потом появился с мокрыми зачесанными волосами. На нем был старый черный костюм, брюки которого тоже оказались ему коротки. Пока его не было, Синиша даже не пытался заговорить со стариком. Он решил выждать, пока противник первым не откроет свои слабые стороны. В тот момент, когда Бандерас (когда он увидел его, то подумал: «ты смотри — вылитый Бандерас!») наконец появился в дверях кухни, поверенный уже находился на грани своих слабых абстинентных нервов. Он как раз размышлял над тем, как вытащить у старика сигарету, чтобы тот ничего не заметил.
— Теперь ты немного подожди меня, — сказал он. — Я схожу в свою комнату за курткой и блокнотом.
Спустя несколько минут, когда они немного отошли от дома, он спросил Тонино:
— Это ты слил и вымыл мой ночной горшок?
— Что ты имеешь в виду? А, это… Да, я, кто же еще? В доме сейчас живем только мы втроем.
— Тонино, это был мой горшок. То есть посуда, разумеется, твоя, но содержимое было моим. Я бы сам все сделал, рано или поздно, а так получилось как-то глупо, не знаю…
— Да не переживай ты по мелочам. А чем, ты думаешь, я занимаюсь, сидя целый день дома с отцом? Кто постоянно достает горшок из-под его коляски? Он ведь хлещет пиво как сумасшедший!
— О’кей, но пойми, мы всего полдня как знакомы, а ты мне уже горшок вымыл, кровать застелил… Я прямо чувствую себя не в своей тарелке. Давай договоримся кое о чем. Если я сам тебя не зову и не прошу, ты, пока я у вас живу, вообще не заходишь в мою комнату. Хорошо?
Тонино помолчал несколько секунд.
— Хорошо, если ты так хочешь. Ты только скажи, как тебе понравился вид из окна сегодня утром? Эта нижняя юбка, развевающаяся на ветру…
— Какая нижняя юбка?
— Вечером я подвесил старую мамину белоснежную юбку за окном мансарды, чтобы скрасить тебе утро, когда ты проснешься.
Синиша остановился.
— Тонино, а вы с твоим стариком каждого поверенного вот так с ума сводите?
— Не знаю, что ты имеешь в виду. Если ты о юбке — то эта идея пришла мне в голову вчера, пока ты спал в каюте. Ни для кого из твоих предшественников я ее не вывешивал. Более того, после маминой смерти я ее даже ни разу не доставал из шкафа.
— О боже, боже, боже… О’кей, о’кей, забудь. Спасибо за заботу, я правда очень тронут, но больше не надо. А сейчас, пожалуйста, покажи мне достопримечательности Третича. Можем начать с этих вот солнечных панелей на крышах.
Полтора часа спустя восьмой поверенный правительства на острове Третич вместо толпы народа предстал перед пустым алтарем небольшой церкви святого Евсевия. В течение пятнадцати минут после назначенного времени снаружи, на условленном месте, никто так и не появился. Причем не только в лоджии — весь Пьоц (название главной улицы было только сотой частью всего того, что Синиша узнал от Тонино во время утренней прогулки) зиял пустотой. Так пусто не было даже в его голове, из которой, казалось, все то, что поверенный знал до сих пор, и все новое, что он узнал за сегодняшнее утро, словно расплавленный свинец вытекло ему под ноги и застыло между подошвами ботинок и булыжниками мостовой. Никто, ни одна живая душа не пришла на собрание! Этого, конечно, стоило ожидать: не зря же этот остров стал лобным местом для семерых его предшественников — но все же… Это был бойкот эпического масштаба, самое страшное событие во всей политической карьере Синиши, даже больший провал, чем та афера, из-за которой он здесь оказался. Бывало, на его выступление или пресс-конференцию приходило всего два человека — случайные прохожие или те, кого заставили прийти, — но такое с ним произошло впервые. А если к этому прибавить то, что он за эти полтора часа узнал от Тонино, становилось еще страшнее.
— Безумцы! — крикнул он, отвернувшись от алтаря и глядя против света на длинноногий силуэт Тонино, который остался стоять в небольшом дверном проеме при входе в церковь. — Вы все безумцы, — сказал он тише. — И ты вместе с остальными. Чем вы тут занимаетесь? Что вы хотите создать? Какую-то утопию, Аркадию, какого хрена?
Тонино слегка кашлянул: — Кхм, мы в церкви…
— Да что церковь, какая церковь? У вас нет ни священника, ни службы, а этот тип, что нарисован наверху, — вылитый святой Георгий, если только Евсевий не участвовал по молодости в рыцарских турнирах, а потом покаялся! О чем ты говоришь, парень?!
— Как бы тебе объяснить… хм… это тоже долгая история. Эта церковь изначально и была посвящена святому Георгию, но в шестнадцатом веке, если мне не изменяет память…
— О, нет! Нет-нет-нет, пожалуйста, прекрати… Не надо, я прошу тебя… Все эти твои долгие истории. А вот эта святая вода при входе — которая на самом деле морская вода — это, конечно же, опять долгая история?
— Ну, если нужно, я могу ее сократить. Ты, возможно, слышал, что в консервативных католических общинах на побережье есть такой обычай, когда настоятель вскоре после Пасхи идет благословлять море. У нас нет настоятеля уже почти шестьдесят лет. Следовательно, у нас некому благословлять обычную воду. Но если ты воскресишь в памяти античное изречение «опусти палец в море, и обретешь связь со всем миром», то сможешь заключить, что самая святая вода на этом острове — это и есть морская вода. Поэтому…
Синиша устало пожал плечами.
— Логично. Все очень логично. Но это не отменяет того факта, что вы конченые психопаты. Лично ты мне симпатичен, но и ты тоже псих, стопудово.
— Я просто стараюсь тебе помочь. На острове ты определенно не найдешь другого такого человека. Звучит банально, но здесь я твой единственный друг, по крайней мере пока.
Пораженный в самое сердце, поверенный взял своего переводчика под руку, вывел его из церкви и сел с ним в углу лоджии.
— Ладно, блин, друг ты мой единственный… Извини, если я тебя обидел, я правда не хотел: просто после всего, что ты мне наговорил, еще и этот тотальный бойкот… Скажи, что мне теперь делать? Я здесь новичок, а у тебя уже есть опыт в подобных ситуациях.
— Сразу хочу тебя предупредить, что если ты сейчас пойдешь по деревне и начнешь расспрашивать, почему никто не явился, все будут отвечать, что вы друг друга неправильно поняли и они думали, что собрание в одиннадцать вечера. Ни в коем случае не соглашайся. Если ты и вправду решишь устроить собрание за час до полуночи, они объявят тебя душевнобольным и недееспособным и будут бойкотировать любую твою новую инициативу до тех пор, пока ты таким действительно не станешь. Как третий поверенный. Или четвертый, погоди-ка… Третий или четвертый?
Тонино глубоко задумался, погрузившись в анализ этой дилеммы с таким видом, будто речь шла о вопросе вселенского масштаба.
— Тонино… Эй, Тонино! Да насрать, кто из них это был, эй! О, чтоб тебя, опять, что ли, тебя прихватило… Тонино! Твою ж мать…
Уперев согнутый указательный палец в кончик носа, Тонино неподвижно глядел на каменную лавку в противоположном конце лоджии или даже сквозь нее. На его лице застыла припоминающая улыбка.
— Ох, черт побери, ну что это такое? — отчаянно пробормотал Синиша и стал мерить шагами лоджию. Потом со значительным видом посмотрел на часы. Без десяти двенадцать. Что вчера вечером говорил этот Симпсон, сколько это длится у Тонино? Пять минут? Десять? А что, если он будет так сидеть пять часов? Прохаживаясь взад-вперед, он краем глаза заметил какое-то движение: сгорбленный старик пытался, как это бывает в мультфильмах, на кончиках пальцев незаметно перейти Пьоц и уже успел добраться до его середины.
— Стой!!! — закричал Синиша и быстро оглянулся на Тонино, который даже не шелохнулся. Мультяшный персонаж остановился, огляделся по сторонам, потом выпрямился и уже обычным шагом продолжил свой путь в том же направлении, не обращая на Синишу никакого внимания.
— Эй! Стой, стрелять буду! — крикнул поверенный и выбежал из тени на солнце. В это время одна половина его мозга удивлялась второй: «Стрелять буду?!?» Двенадцать ровно, солнце тебя возьми, вот ты и попался, ровно в двенадцать часов, ну плюс-минус, думал он, быстро приближаясь к застывшему мужчине.
— Ну и куда ты? Куда ты идешь, когда я тебя зову? — набросился он на несчастного старика, остановившись в шаге от него.
— Ты что, родня этому моему парнишке, ты тоже остолбенел? Куда ты идешь, спрашиваю я тебя? Может быть, на собрание жителей острова, а?
— Я бы онли пош до…
— Онли-анли, пиш-пош! Ду ю парларе кроэйшен?
Мужчина испуганно закивал.
— Супер! Тогда, во-первых, скажи мне, был ли ты в составе той банды, что встречала меня вчера вечером?
Старик отрицательно покачал головой. Синиша посмотрел ему в глаза, пытаясь отыскать хоть искорку лицемерия, хотя бы малейший налет лукавства, что-нибудь, что позволило бы ему взять над ним верх. Ничего такого он не увидел. В конце концов, если бы бедолага и вправду был чуть похитрее, он бы, конечно, обошел Пьоц переулочками, а не перся бы прямо через центр. Ну и если бы он действительно хотел подложить ему свинью, он бы сейчас не трясся вот так от страха. Обдумав все это, поверенный продолжал более спокойным тоном:
— А что тебе сказали, во сколько сегодня собрание перед церковью?
— У-уно уро до пуолноци…
— Как и всегда в первый раз, да? — сказал Синиша, изображая дружелюбие, и положил руку ему на плечо.
Старик с облегчением кивнул, довольный, что события, кажется, развиваются благоприятным образом.
— Как вас зовут, уважаемый? Я Синиша Месняк, поверенный правительства Республики Хорватии на вашем острове.
— Зани… Смеральдиць Зани, — ответил старик, немного помедлив перед тем, как пожать протянутую ему руку.
— Шьор Зани, собрание было назначено на одиннадцать утра, то есть час тому назад. Завтра оно состоится вновь, в это же время, на том же месте. А если вы снова решите меня кинуть, я вызову сюда спецназ, чтобы все живое на острове было арестовано из-за угрозы конституционному строю Республики Хорватии. Так всем и передайте. Завтра в одиннадцать. В о-дин-над-цать ут-ра. Это ваш первый и последний шанс исправиться. Иначе я обо всем расскажу, и ваша идиллия полетит к чертям собачьим. О’кей? Можете идти.
Зани повернулся в ту сторону, откуда пришел, и, крестясь, быстро зашагал прочь. Когда он скрылся в узенькой улочке, Синиша не спеша направился обратно к Сешеви. В кино подобная сцена сопровождалась бы музыкой, намекающей на скорую месть праведника.
— Третий! — закричал Тонино, вскакивая с лавки и оглядываясь по сторонам. — Все-таки это был третий!
— Я здесь, Тонино. Слушай, а Зани Смеральдич — случаем не твой родственник?
С:/Мои документы/ЗАМЕТКИ/Заметка 001.doc
Фандэйша! Примерно так произносится. Фонд старого Бонино, в А. уехал мальчишкой, рудники, разбогател. Жутко, миллионы. Адвокаты опекают, тут говорят — авокады. 1 р. в неделю приходят два глиссера из Италии, пятница: пиво, мука, сахар, все. Солнечные б. и тов. для дома. Еще сигареты, конечно, чай, кофе… И австралийские пенсии. Задруга[6] — магазин. «Зоадруга». Все дешево, копейки, бабки идут итальянцам, контрабандисты 100 %, постоянно. Для Фандэйши. Замкнутый круг. Им хорошо. Всем хорошо. Две церкви, нет священника, сами молятся. Когда захотят. А вообще, прекрасный остров. Всех бы выселить да наслаждаться!
Первое собрание — облажался.
На следующий день он решил специально помедлить, чтобы они лишних десять минут прождали его перед лоджией. Потом он появился из тенистой боковой улочки: не спеша, вальяжно, засунув руки в карманы, он вышел на залитый солнцем пустой Пьоц. И что же — перед Сешеви ни души!!! За пятнадцать минут до этого он отправил Тонино на разведку и сказал ему, чтобы тот возвращался, если никого не будет в пять минут двенадцатого, а если придет больше десяти человек — чтобы оставался с ними.
— Какого же… — громко спросил он и развел руками, потом беспомощно уронил их на бедра. — Ох, солнце вас сожги…
Он медленно повернулся, едва сдерживаясь, чтобы не выкрикнуть какое-нибудь ужасное ругательство, и вдруг перед Супольо — церковью святого Поллиона на противоположном конце Пьоца — он увидел группу из полусотни жителей деревни. Все до одного смотрели прямо на него с выражением крайней серьезности.
— Хорошо, — строго сказал Синиша, подойдя к ним, — хоть вас пришло слишком мало и не на то место, мы начинаем наше первое собрание. Если кто-то еще не знает, я поверенный правительства Республики Хорватии на вашем острове. Мое имя Синиша Месняк, но мое имя не так важно. Важно, что мне поручено наконец создать здесь орган местного самоуправления, округ Третич, в полном соответствии с конституцией и законами нашей страны. Я не знаю и меня мало интересует, почему это не удалось сделать моим предшественникам. Я заинтересован только в том, чтобы это удалось мне и чтобы я как можно скорее оставил вас жить так, как вам хочется, но с демократически избранным советом округа и двумя избранными членами совета общины Первич-Вторич.
— А зоац? — громко спросил кто-то из толпы.
— Простите, что?
— Кто-то задал вопрос, зачем, ради чего? — с готовностью сказал переводчик Тонино, первый раз официально выступая в своей должности.
— Зачем? Затем, что для всех граждан Хорватии существует закон о местном управлении и самоуправлении. Вы все — граждане Республики Хорватии, поэтому вы обязаны иметь представителей в муниципальных органах власти. Исполнением этой обязанности вы также обеспечиваете себе многочисленные права, имеете возможность отстаивать свои интересы во время принятия коллективных решений.
— Ноам анке тоак бене! — произнес кто-то из задних рядов.
— Нам нравится и текущее положение дел, — прошептал Тонино.
— Не сомневаюсь, — продолжал поверенный, — но вы нарушаете закон. Многим нравится нарушать закон, но рано или поздно все попадаются и несут наказание. Не обязательно ведь доводить до того, чтобы и с вами случилось то же самое.
— Си, энтово не ноадо, — уверенно вышел из второго ряда Барт Квасиножич, — зоато ноадо кулемесить, создоавать партии, списки, зодолбоать соседа, роздилить село! И ке! А зоац? Анли шоб сидеть с эцим вторицьуонам, котуорых буольше ноас фор таймс и котуоры будут сигда иметь буолыпе голосоу?
— Так, подождите, — сказал поверенный, не дослушав шепот Тонино. — Мы можем спорить здесь до вечера, но так ни к чему и не прийти и ничего не сделать. Я понимаю, что вам так лучше: с вашей Фандэйшей и товарами из Австралии, которые вам привозят итальянские контрабандисты, — но и вам придется смириться с тем, что я приехал для того, чтобы обеспечить исполнение закона, обычного, банального закона, который во всей Хорватии мешает только вам. Да все довольны, как слоны, что он существует, все радостно пользуются его привилегиями. Так что давайте мы введем его в действие и дело с концом: можете и дальше жить, как жили — просто два ваших делегата, после того как мы проведем муниципальные выборы, будут каждый месяц ездить на Первич и участвовать в работе совета общины Первич-Вторич. Вот и все.
— А на кой ноам нужна энта робуота и энтот совет? — послышалось из рядов.
— О, господи! — в сердцах воскликнул Синиша. — У вас наверняка есть проблемы с инфраструктурой. Вода, электричество, канализация… — стал перечислять он, с каждым словом все лучше осознавая, что у местных на самом деле нет всех этих проблем. — У вас нет никакой связи с материком, наконец! Парома даже нет! А что, если кто-то вдруг заболеет? Разве не будет здорово, если на острове, скажем, появится вертолетная площадка?
— Энтово нету доаже на Пиорвице, у котуорый день оно прийдёт ноа Трециць? И на кой оно ноам? У ноас жеж тута Муона, дотторесса оф олл боляшши. Паруом — злуо! — раздалось сразу несколько голосов.
— А доаж коли бы ноам все энто боло ноадо, как бы мы это полуцили мимо вторицьуоноу. Вториць — Трециць, сикс ту ту! Зиро поинтс фор ас! — добавил Бартул.
— Подождите… Если я правильно понимаю, то проблема заключается в ваших отношениях со Вторичем. Еще по пути сюда я заметил, что они не любят вас, а вы — их. Из-за чего это все? Объясните мне, и мы найдем дипломатическое решение, которое устроит обе стороны.
— Я еще не успел тебе об этом рассказать. Все не так просто, за этим скрывается целая цепь обид и недоразумений, — озабоченно ответил ему Тонино.
C:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Бонино и Тонкица.doc
Вот что рассказал Тонино:
Бонино Смеральдич и Тонкица Еронимич полюбили друг друга с первого взгляда в тот далекий день, когда она прыгнула в море с палубы небольшого парохода «Обилич». Это произошло меньше чем через минуту после того, как переполненное судно отошло от пристани Первича в направлении Греции — пересадочного пункта, откуда несметные толпы бедняков со всей Европы большими кораблями переправлялись в Австралию. Тонкице на тот момент исполнилось десять лет. Вместе с родителями она приехала со Вторича, чтобы проводить старшего брата Зорзи. Вдруг, когда матросы уже доставали швартовы из воды, ее отец, не сказав ни слова и не глядя на мать, быстро наклонился к дочке, приподнял ее за талию, поцеловал в темя и подбросил вверх, в руки ошарашенному Зорзи, который, заплаканный, стоял на палубе, перегнувшись через ограждение. Такое тогда было время — попадались родители, которые в последнюю секунду забрасывали на борт парохода даже совсем маленьких детей, часто в руки совершенно незнакомых людей, оказавшихся волею случая в этот момент у перил. Голод и бедность толкали отчаявшихся взрослых на эти страшные поступки, пронизанные невыносимой болью и суровым рационализмом. Да, им было больно, но они знали, что так будет лучше их детям. Такое было время.
Тонкица недолюбливала Зорзи. Можно сказать, что она была даже в какой-то степени рада, что ее старший брат уезжает куда-то, откуда он, быть может, уже никогда не вернется. Тонкица любила маму, младшего брата и двухлетнюю сестренку. А отца — того просто обожала. Поэтому крик, вырвавшийся из ее груди в тот момент, когда брат подхватил ее и занес на палубу «Обилича», был в сто раз громче и пронзительнее, чем тот, который она издала в ночь своего появления на свет. Она с ужасом посмотрела на пристань, по которой, не переставая бить себя кулаками по голове, торопливо шел в направлении трактира ее отец. Мать неподвижно стояла на прежнем месте, в ужасе закрыв рот ладонью, а двое детей со слезами пытались забраться на нее. Тонкица вырвалась из объятий Зорзи и побежала через толпу заплаканных мужчин, женщин и детей, спотыкаясь об их узелки, коробки и сундуки. Оказавшись на корме, она, ни разу не обернувшись, уверенно перелезла через ограждение и бросилась в море. Не для того, чтобы доплыть до берега, ведь плавать она не умела, а для того, чтобы умереть.
Тринадцатилетний Бонино Смеральдич стоял на палубе гаэты и махал своему отцу. Мать осталась дома на Третиче, а они с отцом и дядей весь день и всю ночь — то под парусом, то на веслах — спешили сюда, чтобы успеть посадить Бонино-старшего на корабль в Австралию, где он обещал пробыть ровно три года и ни днем больше. Шею, подбородок и лицо Бонино-младшего свело судорогой от невыплаканных слез, которые он сдерживал, пока махал отцу, качаясь на волнах, оставляемых пароходом «Обилич». Вдруг он увидел, как одна девочка перелезла через ограду и бросилась с кормы в море. Она падала как-то неловко, будто труп, — в эту секунду Бонино понял, что малышка раньше никогда не делала ничего подобного и сейчас утонет. Он тут же скинул шапку, разулся и спрыгнул с лодки.
- Бони, най, винтоум жеж зотянет!!! — закричал дядя, но парень его не слышал. Он плыл и плакал, нырял и всхлипывал, до тех пор пока не увидел девочку, которая уже не подавала признаков жизни и медленно опускалась на дно бухты, будто собиралась отдохнуть. Он ухватил ее за косу, вытащил на поверхность и доплыл с ней до берега быстрее, чем подоспевшие к ним со всех сторон лодки.
- Тонки, Тонки, Тонки!!! — кричала мать. Малышка выплюнула воду, повела глазами, а потом как-то смиренно и нежно посмотрела в лицо Бонино, облепленное прядями мокрых волос:
- Ты муой ангел… о ты муой диабел?
Бонино после отъезда отца стал старшим мужчиной в доме и должен был выполнять все работы как взрослый. Он рыбачил, помогал матери в их маленьком саду, подрабатывал в виноградниках и оливковых рощах, ассистировал корабельным плотникам и каменщикам. Он радовался, если удавалось найти какую-нибудь работу на Вториче, потому что тогда он оставался там на несколько дней и каждый вечер мог ненадолго увидеться с Тонкицей: в церкви и после мессы. Прошло три года, отец все не возвращался, а Бонино к этому времени вырос в крепкого подтянутого юношу. Прошло еще три — Тонкица одаривала его все более долгими и чудными взглядами, которые проникали в него все глубже. Вторичане, несмотря на то что это было весьма консервативное и закрытое сообщество, на эти переглядывания молодых людей смотрели со снисходительной нежностью, вспоминая тот день, когда храбрый Бонино спас отчаянную малышку Тонкицу. Кроме того — об этом никто не говорил вслух, но все имели в виду — их брак мог бы помочь в разрешении десятилетнего спора по поводу вторичских виноградников на Третиче.
- Зайтра гряду на Пиорвиц тебе зоа пиорстнем, — прошептал в один прекрасный вечер Бонино, извлекая еловые иголки из распущенных волос Тонкицы, пока она застегивала блузку. — Зайтра пиорстень, а на Рожество — в церкву.
Она посмотрела на него как тогда, в первый раз, смиренно и нежно.
- Муой ангел… — произнесла она медленно и уверенно, обретя наконец опору на этом свете, и обняла Бонино так, словно желая в нем утонуть, только теперь она увидела в нем своего спасителя.
Утром она встала с первыми лучами солнца и, счастливая, поспешила на пристань, чтобы пожелать ему счастливого пути, но лодки Бонино уже нигде не было видно. Значит, он еще затемно отправился на Первич за обручальным кольцом для нее.
Он не вернулся ни на следующий день, ни через день. Никогда. Через два дня после его исчезновения родственники с Третича нашли лодку Бонино пришвартованной по всем правилам в порту Первича, но никто из жителей острова, включая ювелира и жандармов, не мог вспомнить видного молодого человека — ни по описанию, ни по имени. Утонул ли он в море или поплыл на материк, ограбил ли его кто-то, поколотив насмерть, вернется ли он — все эти вопросы и возможные ответы на них изнутри разрывали голову Тонкицы сильнее и больнее, чем толкался ребенок в ее чреве. Тетя Марта, ее лучшая подруга, которой она первой доверила свою печальную тайну, сразу же предложила ей два верных способа прервать беременность на ранней стадии, но Тонкица решила сохранить ребенка.
- Зноаю, цьто никой бы не узноал, но йо не стоану убивоать свойово рибёноцькя, — сказала она и запретила продолжать разговор на эту тему.
ЗАМЕТКИ ДЛЯ ОКОНЧАНИЯ:
- Она рожает прекрасную девочку, дает ей имя Бонина. И продолжает ждать и надеяться.
- Когда ей около года с половиной, брат Зорзи первый раз приезжает домой. Уже на пристани начинает хвастаться, как здорово у него идут дела в Австралии, и загадывает всем собравшимся загадку: угадайте, кто мой шеф! Ни больше ни меньше — Бонино Смеральдич! Он прибыл два года назад и уже дослужился до бригадира шахты! И это еще не все — он женился на приемной дочери владельца рудников, на его единственной дочери! Все — молчок, а Зорзи из крокодилового бумажника достает сложенную вырезку из какой-то газеты и сует ее прямо под нос Тонкице: на фотографии Бонино в рабочей одежде, шляпа сдвинута на затылок, позади — большой автомобиль, а рядом с ним элегантная, но некрасивая блондинка с двух-трехмесячным младенцем на руках.
- Той ночью Тонкица нежно связала спящей маленькой Бонине ручки и ножки, завязала ей глаза и рот и бросила девочку в море: «Йди ж и ты!» Зорзи поседел и сошел с ума в ту же ночь.
- С тех пор ни один вторичанин не эмигрирует в Австралию, только на американские континенты. Все проклинают и Штрелию, и Третич. Никто из вторичан уже несколько десятилетий не появлялся на Третиче, а третичан, которые заезжают на их остров, они продолжают полностью игнорировать.
- ВАЖНО: выяснить у Тонино или как-то еще про этот гребаный диалект.
- Тонкице одиннадцать лет тюрьмы за детоубийство, потом постриг у клариссинок. Вернулась в глубокой старости на Вторич, где у нее все давно умерли. Молчит и шлет проклятия на Третич. Пока безуспе
Синиша перестал печатать, медленно достал сигарету и зажигалку, стал перечитывать заметку Жуткая история, мороз по коже…
Завтра будет ровно полтора месяца с тех пор, как он прибыл на Третич, а у него еще конь не валялся: результатов — ноль. Все вроде движется куда-то вперед или, по крайней мере, вращается вокруг своей оси — вот только дело, ради которого он сюда приехал, совершенно не продвигается. Две недели подряд он пытался убедить третичан создать как минимум две партии. Хотя бы две. А они в ответ всё повторяли, что никакие партии им не нужны, потому что они ссорят людей и «плоадят фарисеев». И лишь когда он стал каждый час по любому поводу созывать всех на собрания перед церковью, угрожая введением войск и чрезвычайного положения, к нему подошли два жителя деревни и сказали, что, вот пожалуйста, они создали ДП и TILP: Демократическую партию и «Тёрд Айленд Лейбар Парти». Облегчение, которое испытал поверенный вкупе с нарастающими внутри него гордостью и оптимизмом, продлилось всего несколько секунд.
— Токо в них никто не хуоцет вступоать! — сообщили ему в один голос новоиспеченные председатели, изображая искреннюю озабоченность.
Как организовать легитимные выборы с двумя партиями, в каждой из которых по одному члену? Кто будет выдвигаться в кандидаты? Вот эта хитроватая парочка? Десять дней он ждал, чтобы кто-то откликнулся на объявление, каждый экземпляр которого он лично писал от руки, а Тонино добросовестно расклеивал на фасадах домов, выходящих на Пьоц, — и вступил в любую из двух ненавистных партий. Ни одна живая душа не отреагировала, а его вдруг осенило, что эти несчастные партии, даже если в них кто-нибудь и вступит, еще придется каким-то образом регистрировать. На следующее утро он пошел и сам сорвал все объявления, заменив их на новые. Теперь это были приглашения к созданию списков независимых кандидатов. Зарегистрировать такие списки будет гораздо проще, для этого нужно пройти через меньшее количество формальностей, тем более что речь идет всего лишь о незначительном органе местного самоуправления. Бартул Квасиножич, основатель, председатель и единственный член TILP, пришел к нему уже на следующий день с перечнем из десяти подписавшихся кандидатов независимого списка TIIL, «Тёрд Айленд Индепендент Лист». Последующие же дни принесли то, чего Синиша ожидал уголком своего мозжечка: никто не явился со вторым списком. Старому Симпсону не с кем было соперничать, что, вероятно, и побудило его так быстро все сделать. Гниды-саботажники! Срок подачи независимых списков истекал завтра в полдень, так что с каждым движением секундной стрелки и этот план приближался к своему бесславному финалу.
Синиша отчетливо слышал тиканье наручных часов. После первого собрания на Пьоце свое рабочее время (с девяти до часу и с четырех до семи) он стал проводить в офисе поверенного на втором этаже Зоадруги, бывшей третичской школы — длинного узкого двухэтажного строения, стоящего на краю деревни, за Супольо. Внизу, в двух бывших классных комнатах, расположился магазинчик, в котором продавали то, что каждую пятницу привозили итальянские контрабандисты, получающие деньги от Бонино, вернее, от его Фандэйши. В магазине можно было купить все что угодно по цене ниже себестоимости, а заведовал им Эсперо Квасиножич, по прозванию Барзи, — чрезвычайно неторопливый дедок лет восьмидесяти. Его движения были медлительны, но мозг работал так же бодро, как и в молодости, поэтому никому даже не приходило в голову заменить его кем-нибудь порасторопнее, несмотря на то что Барзи выписывал квитанции по несколько минут, а заказы на следующий приезд итальянцев — и того дольше: сначала на третичском, потом на итальянском. Перед входом в Зоадругу росли четыре бугенвиллеи, в кроны которых вплеталась виноградная лоза. Здесь, в освежающей тени деревьев, за длинным четырехметровым деревянным столом третичане проводили свой досуг. По краям столешницы через каждые двадцать сантиметров были вделаны открывалки класса люкс: подставляешь бутылку, слегка дергаешь ее вниз — и порядок. Барзи, собственно, подавал здесь только бутылочное пиво: еще в конце семидесятых он решил, что ему гораздо проще собрать вечером крышки и поставить пустые бутылки обратно в ящики, чем заморачиваться с жестянками и таскаться с полными мешками к Стармице — бездонной яме, в которую третичане испокон веку сбрасывали мусор и до сих пор не заполнили ее. Кроме того, большинство мужчин предпочитали пиво в бутылках, «ботлд биа», пиву в банках, «кэнд биа».
Тихий галдеж собравшегося перед Зоадругой общества никак не мешал Синише: он его просто не слышал. Кабинетом ему служила учительская в противоположном конце здания, окна ее выходили на кладбище и виноградники. О том, что снаружи есть жизнь, Синише время от времени напоминали небольшие стада овец и коза, которая, ведомая какой-нибудь бабушкой, а то и сама по себе, проходила по тропинке через виноградник или пробиралась между крестами, после чего исчезала за холмом, уходя вглубь острова. Вечером он наблюдал, как она возвращается. Все остальные помещения на этаже были закрыты, на одной из дверей висело аж два замка. «Система двойной изоляции» — именно так в одной из заметок Синиша описал свое положение: на острове он не только оказался изолирован от остального мира, но и сами местные жители изолировали его от себя, поместив в эту часть здания. В долгие пустые часы ожидания, что кто-нибудь все же вступит в одну из двух партий, сменившегося позже надеждой на то, что будет создан второй независимый список, поверенный поначалу развлекал себя написанием заметок о своей работе, потом стал играть на ноутбуке, иногда просто смотрел в окно, пока наконец не начал записывать третичские истории и собственные впечатления. Помимо незаконченной «Бонино и Тонкицы» он до этого написал еще одну, тоже незаконченную, заметку «Гуманитарная мафия»: об итальянцах, которые по пятницам привозят сюда провиант по заказу местных иногда на одном, а чаще на двух глиссерах. Он подробно описал их внешность и поведение, но еще лучше, в красках, — их отношения с хорватской береговой охраной, которая с ними тоже по-своему торговала. Полицейские пропускали небольшие партии контрабанды на мирный Третич в обмен на сведения о криминальных рыбах покрупнее, а также о браконьерах в хорватских водах. Да, отличный получился рассказ. Синише захотелось перечитать его и написать достойный финал, но тут раздался хорошо знакомый стук в дверь: тук! тук-тук!
— Входи, Тонино, — произнес он усталым голосом.
— Повери, у меня две новости. Как это обычно говорят, хорошая и плохая, — выпалил Тонино, даже не поздоровавшись.
— Да? — равнодушно ответил Синиша, не отрываясь от компьютера.
— С какой начать? — продолжал Тонино в восторге оттого, что ему впервые в жизни подвернулся случай поучаствовать в этом анекдотическом диалоге.
— Ну, давай сначала хорошую, хотя я понятия не имею, что здесь может…
— У нас есть второй список! — воскликнул, сияя, Тонино.
— Да ладно! Серьезно?! — обрадовался поверенный и наконец повернулся лицом к своему ближайшему соратнику. — Второй список? Второй список независимых кандидатов для проведения выборов?
— Точно!
— Ё-моё, это же офигенно! А чей? От кого, кто его подал?
— Селим Ферхатович, — все так же радостно отвечал Тонино. Синиша вдруг весь обмяк.
— Тонино… Дорогой мой переводчик… Я бы даже сказал, господин государственный переводчик… Ты что, тоже взялся меня подкалывать? А? Какой, блин, еще Сезим? Ахалай-махалай, сезам, откройся!?
— Не Сезим, а Селим. Селим Ферхатович. Пришлый. Вообще, он босниец, а к нам попал год тому назад. Первое время случались недоразумения, но он быстро освоился.
Поверенный выпрямился в кресле и уставился на трещину, зиявшую в стене чуть пониже подоконника. Оба молчали с полминуты.
— Ладно, — произнес наконец поверенный, а оставшийся ни с чем «Настоящий Синиша» смиренно прошмыгнул мимо Тонино и нырнул под дверь. — Этот Ферхатович, я так подозреваю, и есть плохая новость? Или есть что-то еще хуже?
— К сожалению, есть. Он сказал, что выставит свой список только в том случае, если ему разрешат объединиться в предвыборную коалицию с TIIL Бартула.
— Повтори-ка еще разок, Тонино…
— Хм-м, я говорю, что Ферхатович не станет выставлять свой список, если ему не будет позволено объединиться с его единственным противником еще до выборов.
Синиша уже сбился со счета, сколько раз за эти полтора месяца он думал, как хорошо было бы сбежать с Третича, послать все к черту и вернуться к привычной загребской жизни. Но каждый раз он возвращался к тому, что ни о какой привычной жизни в таком случае не могло быть и речи. Он потеряет остатки своего авторитета в партии, а шеф в лучшем случае задвинет его в самый темный угол — и тогда все эти пятьдесят дней здесь насмарку… Перейти в другую партию, к союзникам или конкурентам, тоже представлялось сомнительным предприятием: даже если бы его кто-нибудь взял, закрыв глаза на эту злосчастную аферу, то на какую должность? Уж точно не для чего-то ответственного или хотя бы номинально важного… Что бы он ни сделал и куда бы ни сбежал, это только усугубит ситуацию. Так что…
— О’кей. Скажи, пожалуйста, какую игру затевает этот твой Али-Баба из Боснии? — спросил он после долгого молчания.
— Ох, я бы и сам хотел это знать. До сих пор он сидел тихо. К нам он прибыл сразу после окончания мандата твоего предшественника, седьмого повери, и… Погоди, сразу после или незадолго до… Хм-м…
— Эй! Слышь, Тонино! Алло! — поверенный испуганно выскочил из кресла. — Эй, не вздумай мне тут сейчас погружаться в эти свои пучины, в данной ситуации только этого не хватало. Слышишь меня? Ты слышишь, мать твою?!
— Разумеется, слышу. Что с тобой?
— Ничего, сорри, извини. Скажи, а когда можно будет зайти на огонек к этому боснийцу?
— Что до меня, то я готов хоть сейчас.
Они вышли из кабинета минуту спустя, но потом простояли добрую четверть часа на лестничной площадке между первым и вторым этажами: ведь раньше здесь была школа, в которую когда-то ходил Тонино, — так что погружения в воспоминания избежать не удалось.
С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Селим
Третич, прежде всего его населенная западная часть, отдаленно напоминает перевернутую вверх ногами букву «е», чья поперечная черточка чуть-чуть не достает до кончика широкой внешней дуги. Этот кончик — по сути скала, образовавшаяся под постоянным натиском волн, накатывающих с открытого моря — когда-то назывался просто Арта, а теперь Кейп-Арта. На ее вершине находится маяк, «Лайтерна», а верхние ветки растущих за скалой сосен почти достают до его входной двери. Кончик же самой поперечной черты, как это ни странно, своего названия не имеет, зато весь мыс целиком называют просто Чиорта. От кончика Чиорты под водой тянется высокий риф под названием Пиорвый Мур, а метров через пятьдесят он соединяется с «дугой», благодаря чему в защищенную от ветра гавань могут зайти только суда с осадкой менее метра, а во время отлива это не удается сделать даже им. Единственное абсолютно безопасное место для причаливания и есть гавань, а наличие рифа и мелководность бухты, расположенной за ним, как раз и стали причиной того, что Третич никогда не являлся объектом стратегической важности. В небольшом слабо защищенном от ветра пространстве между Чиортой и Кейп — Артой, перед рифом, на день или два мог бы кое-как укрыться от бури корабль побольше, но в саму тихую гавань проходили только легкие лодки с минимальной осадкой и практически плоским дном, какие третичане строили испокон веку — гаэты, гаэтоны, гаэтины… Закругленная мелководная бухта и крошечный, едва различимый даже на самых точных профессиональных морских картах риф Пиорвый Мур — вот главные виновники того, что Третич остался островом без истории. За несколько столетий здесь побывали венецианцы, французы, англичане, австрийцы, итальянцы и югославы, но никто из них так и не смог придумать, как без особого ущерба сделать риф пониже, а бухту поглубже — и превратить это благословенное место в стратегический пункт, дающий контроль едва ли не над пятой частью Средиземноморья. Югославы старались больше всех: они даже заложили в Пиорвый Мур несколько центнеров взрывчатки, — но когда во время триестского кризиса они решили ее активировать, на поверхности моря появилось лишь несколько пузырей, как будто море слегка «пиорнуло», сам риф при этом остался цел и невредим.
И вот на этот-то остров Третич в один прекрасный день, без приглашения и предупреждения, прибыл Селим Ферхатович. Его привез пятничный итальянский глиссер, с собой у него была большая сумка и документ — гарантийное письмо, выданное предъявителю оного, а внизу стояла подпись Бонино. Третичане выделили пришельцу пустой дом покойного Йоландо Смеральдича на северном склоне Перенего Мура рядом с тропинкой, проходящей через густой бор и соединяющей порт с маяком на Кейп-Арте. Раз Бонино хочет спрятать этого типа именно здесь — ладно, но пусть это будет подальше от них. Босниец приложил немало усилий, чтобы найти общий язык с островитянами, но у него плохо получается, да и они не идут на контакт. Они до сих пор относятся к нему очень настороженно и не могут до конца понять, кто он такой: безбашенный авантюрист или же завзятый враль, каких мало.
(ПРОДОЛЖИТЬ, РАЗВИТЬ, ПОЯСНИТЬ, НАПИСАТЬ О СЕЛИМЕ ПОДРОБНЕЕ, ВСТАВИТЬ ЦИТАТЫ ЭТОГО КАДРА! РАССПРОСИТЬ ТОНИНО, ЧТО ОН ЗНАЕТ!)
— Вы, значит, шутки шутите, решили немного поразвлечься?
— Та не-е, брат, какий щутки? Мине просто в кайф общаться с оптимистом, — ответил поверенному Селим с характерным выговором, порой проглатывая целые слоги, как будто он только вчера покинул родной городок Фойницу в центральной Боснии, если он действительно там родился. — А раз уж ты заговориль о развлеченях, знащь анекдот, где Муйо звонит вечером Фате, она в постели, берет трубк, а он ей: «Фата, приду поздно — мы с Хасо в парке развлечений!», она кладет трубк, поворачивается на другой бок и грит: «Хасо, представлять, звонил Муйо, сказал, щто вы с ним в каком-т парке».
Несмотря на то что анекдот уже давно оброс густой бородой, на лице Синиши нарисовалась улыбка — очевидно, не последнюю роль здесь сыграла манера Селима рассказывать.
— Во-о, вищь, я ж те говорю. Улыбнулся — и все путем. Я и Мейджору сто раз повторял: брата-ан, ну подыми верхнюю губу: она ж у тя под носом, нос упирается в лоб, а за лбом-т у тя мозг, все взаимосвязано, ну. Ты мож быть серьезный, как пророк, но быть таким дольш трех дней — вредно. А он, собака, все серьезный и серьезный. Ну и гиде он теперь?
— Прошу прощения, а кто этот господин, которого вы упомянули? — спросил Тонино. Синиша, к этому времени уже сильно повеселевший от выпитой сливовицы («Ка-ак откуд ракия, итальянцы те сюда щто хошь привезут!»), весело взглянул на него одним глазом.
— Слущ, кто такой Мейджор?! — взорвался Селим. — Джон Мейджор, парень! Премьер бывши, Великобритани! Да я ж те рассказывал, да-да, тебе! Когда меня депортирали с Кореи, я приехаль в Лондон и работаль там в маркетинговом агентстве «Сачи энд Сачи», а они как раз разрабатываль кампаню для тори, тамошнего консервативного крыла. Вот мне и поручили са-амое сложное — как раз так работать с Мейджором, щайтан его забери… Да я те сто процентов рассказывал, щито ты выкобениваешься?
— Селим, давай оставим эту историю до следующего раза, — произнес заплетающимся языком Синиша. — Вообще я хочу сказать, что это все очень здорово, как ты тусовался с этим Майором. Тьфу ты, с Мейджором! Джоном Мейджором… И этот бан Младен, Карл Младен, ну этот… Ну чувак, который собирается долбануть по Вашингтону пассажирским самолетом, это тоже отличная история, ее было бы неплохо продать Голливуду…
— Не по Ващингтону, а по Ню-Йорку, друг, а чувака звать Усама бен Ладен. Он мине об этом сам рассказывал, мы встречались в Эр-Рияде, а потом как-т раз в Бильбао я грил с одним из его людей. Я доложил об этом во все инстанци, — но, блин, вы ж политики, вы ж никого не слушате. А Усама тот еще фрукт, он это сделайт, от увидите.
— Ничего, мы сами с усами, а о политике можешь мне не рассказывать — посмотри, где я из-за нее очутился. Знаешь что… То, как ты сбежал из тюрьмы в Коп… Копенгагене, — это, конечно, круто, а уж то, как… да в общем-то все, что ты рассказал, — это высший класс… Но сейчас я хочу задать тебе серьезный вопрос, врубаешься? А ну поклянись, это самое… в глаза мне смотри: ты что, правда трахал певицу Северину? Нет, вот прям в натуре? Или ты сейчас трахаешь мозги мне и нашему бедному молодому островитянину?
— Я-я? Режь меня от тут, еси я совраль, — провел Селим указательным пальцем по горлу. — Дело было в Бельгии, на гастролях, можь у ней сам спросить.
— Все понятно. Список твой, как ты понимаешь, я отклоняю. Мне тоже в кайф, а уж я-то в кайфе понимаю, но это переходит все границы. Смекаешь? Северина — это Северина, а политика — это политика. Андэстуд? Вообще-то я такую музыку не слушаю, она мне, я бы сказал, противна, но…
Синиша даже не почувствовал, как Тонино мягко подхватил его под мышки и помог подняться из-за сучковатого стола в небольшом саду перед домом Селима. Горячий южный ветер набирал силу, и им нужно было торопиться, чтобы успеть домой до дождя.
Зимнее солнце, пряча последний теплый лучик, медленно садилось за склон погружавшегося в темноту Перенего Мура. Во главе длинного стола перед Зоадругой сидел поверенный, а справа от него — его верный оруженосец и переводчик. На противоположном конце трое стариков энергично сражались в карты, не обращая ни малейшего внимания на разливающуюся в воздухе прохладу. Партии разыгрывались стремительно, непосредственно сама игра занимала гораздо меньше времени, чем громкие перепалки в перерывах. Ругались всегда одни и те же два деда, а третий — продавец Барзи — самый старый из них, опустив глаза, молча подсчитывал очки: всем своим видом он давал понять, как ему неловко, как он сам опечален тем, что все время выигрывает. Синиша уже полчаса наблюдал за процессом, глядя то на игроков, то как бы сквозь них. Наконец он тихо сказал Тонино:
— Ты только посмотри на них! И после этого они вешают мне лапшу на уши по поводу того, что политические партии их поссорят, «мои» партии и «мои» списки! Ё-моё, да они каждый божий день сидят здесь, перекидываются в картишки и орут так, как будто готовы друг друга поубивать.
Тонино улыбнулся и молча пожал плечами.
— А самый прикол в том, что выигрывает всегда Барзи, а этот его кореш начинает потом гнать на третьего. Каждый день их здесь вижу, и всегда одно и то же, каждый день… Постоянно именно эта троица. Мне кажется, что они все время повторяют одни и те же слова. Да даже не слова, они, блин, целые фразы повторяют! «Цой кенса, нахе кенсу» — эта присказка целыми днями вертится у меня в башке, а я даже не понимаю, что это значит. В натуре, это связано с игрой, это есть в правилах, или они просто ругаются?
Не успел Тонино вдохнуть, как Синиша его перебил:
— Знаю-знаю, долгая история, у вас тут везде долгие истории: маленький остров с большими, блин, историями. Постарайся ее подсократить, плиз: у меня к тебе потом будет еще один вопрос, на который ты можешь ответить со всеми подробностями. А сейчас давай покороче. И потише.
— М-м-м… Значит, так. Лет двадцать тому назад Барзи вернулся из Австралии и рассказал, что у него рак. Вся деревня ему сочувствовала, односельчане старались во всем идти ему навстречу. Э-э-э, как бы мне продолжить… История вообще-то очень интересная, и жаль, что ты не хочешь услышать ее целиком.
Синиша смерил его строгим взглядом.
— Ну, если коротко, — быстро продолжал Тонино, — Анрико во время игры всегда кричит на Тому, третьего игрока, и ругает его за то, что тот поддается Барзи. А Тома отвечает что-то вроде: «Как же мне не поддаваться, когда у него рак». Это каждый раз злит Анрико, потому что тот уверен, что у Барзи нет никакого рака и он поздоровее не только его, но и вообще всех жителей Третича. Надеюсь, я ответил на твой вопрос. Прости, если получилось слишком пространно, но…
— Погодь. Эта «кенса» — это, что ли, и есть рак? Типа, английское «cancer» у вас превратилось в «кенса»?
— Мне неловко это признавать, но мои компетенции в английском языке не столь высоки. Так или иначе, «кенса» на третичском наречии определенно означает именно рак, карциному.
— Получается «чё рак, на хер рак?» — и вот эта фигня вертится у меня в голове по вечерам? Зашибись, теперь мне, конечно, стало легче. Ну ладно, а почему Анрико никогда не кричит на брата-симулянта, а наезжает вместо этого на третьего?
— Анрико и Эсперо, он же Барзи, не разговаривают с детства. Будь у тебя побольше времени, я бы рассказал тебе и эту историю, но… — остановился Тонино в надежде, что повери захочет услышать хотя бы сокращенный вариант. Но тот в своих мыслях перенесся совсем на другую орбиту.
— Погоди, а где они живут? Вместе или каждый сам по себе?
— Вместе, у Анрико и его жены. У Барзи больше никого нет. Его жена умерла в Австралии еще в начале семидесятых, а двое детей так и остались там.
— И что, они живут под одной крышей и за целый день ничего друг другу не скажут?
— Ни словечка. Они обмениваются сообщениями через бедняжку Паулину.
— Это жена Анрикота?
Лицо Тонино расплылось в блаженной улыбке.
— В чем дело, почему ты смеешься? — сердито спросил поверенный правительства Республики Хорватии.
— Ты нациноаешь говорить по-трецицьуонски!!!
— Чего?!
— Извини. Ты сказал «жена Анрикота» вместо «жена Анрико». Ты начинаешь говорить по-третичски. Это хороший знак, это значит, что ты начинаешь адаптироваться, пускаешь корни.
— Ага, ага, уже бегу искать свободный участок, чтобы построить дом и завести семью с одной из ваших баб, которых на острове ровно пять штук, — саркастически прошептал Синиша. — Не забалтывай меня всякой фигней, Тонино, а скажи лучше такую вещь. Как тебе кажется, сможем мы с тобой эту самую вражду двух братьев, такую непримиримую, как-нибудь использовать? Я думаю провести с ними небольшую работу и настроить их так, чтобы каждый основал, скажем, свою партию или там независимый список, что угодно, — ну ты понял…
— Боюсь, что твои измышления заранее обречены на провал.
— Почему? Можем хотя бы попробовать, что мы теряем?
— Разумеется, можем, но повторюсь: провала нам не избежать. Ведь даже если мы подговорим их выступить друг против друга на политической арене, деревня на это никак не отреагирует. Этих братьев мы считаем эдакими чудаками, но, с другой стороны, очень любим.
— Сорри, ты только не обижайся, — слегка усмехнувшись, ответил Синиша. — Вы все, вот такие, какие вы есть, почему-то именно этих двоих считаете «эдакими чудаками»?!
Тонино посмотрел на него так, словно вспомнил о чем-то грустном, хотел что-то сказать, потом резко повернулся к Барзи:
— Довоайте йо воам помогу? — спросил он старика, который, двигаясь короткими шажками, начал убирать со стола пустые бутылки. Тома и Анрико отправились по домам и уже скрылись за церквушкой, не прерывая каждодневного спора о раке Эсперо.
— Не роби… Ноу нид… — ответил Барзи, медленно проходя мимо них ко входу в Зоадругу. На его лице читалось: «Все равно мне завтра умирать». Тонино быстро схватил шесть бутылок и направился за ним.
— Тонино, дорогой, — обратился к нему примирительно Синиша. — Сорри, оно само как-то вылетело. Ну, в смысле вот это, в самом конце, ты ведь должен понимать, что вы все для меня, ну, как ты сказал, эдакие чудаки. А иначе на фига бы мне в Хорватии потребовался переводчик, согласись.
Тонино еще раз грустно улыбнулся и вошел в Зоадругу вслед за Барзи. Уже совсем стемнело. Синишу пробрала легкая дрожь: от холода и от чувства неловкости. Он ощутил, как впервые с момента его приезда сюда ему вдруг захотелось быть по-настоящему вежливым.
— Прости меня, ну правда, — сказал он насколько мог мягко, когда Тонино вышел на улицу.
— Все в порядке.
— Я правда не хотел сказать ничего плохого, оно как-то само вылетело, я нервничаю из-за того, что у меня все идет наперекосяк, понимаешь…
— Понимаю.
— Правда понимаешь?
— Ну разумеется! Было бы весьма непросто работать, если бы твой личный переводчик тебя не понимал.
— Ох, это было бы совсем хреново, — рассмеялся Синиша. — В этом случае я бы для всех вас был еще более «эдаким», чем сейчас, а?
— Ну, раз уж ты сам это сказал, соглашусь. А теперь скажи, какие у тебя остались дела на сегодня?
— Никаких. Можем закрыть офис пораньше и преспокойно пойти домой, тем более что я уже замерз. И знаешь что: я бы мог сегодня приготовить ужин. Ты ел когда-нибудь мамалыгу со шкварками?
— Мамалыга и шкварки, — задумался Тонино, — это, если я не ошибаюсь, должны быть пуолента и поанциета, да? По-итальянски «полента» и «панчетта»?
— Бог ты мой, ты и впрямь неплохо шаришь в языках. Ты когда-нибудь пробовал это блюдо?
— Сомневаюсь.
— Супер. Тебе стопудово понравится: зимой самое оно, мамалыгу я вообще могу есть только в таком виде. Посмотрим, вдруг понравится не только тебе, но и твоему старику, и он наконец начнет со мной разговаривать. Так что погнали домой, а по дороге можешь рассказать, почему Барзи и Анрико не разговаривают, как ты говоришь, с детства.
В глазах Тонино засиял огонек праведной мести:
— О, это очень долгая история. Иди закрывать офис, а я пока вспомню, с чего она начинается.
С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Семь самураев
Вот вкратце то, что рассказал Тонино (вообще эта история в целом соответствует тем крохам информации, которые я слышал и раскопал до поездки):
Первый и второй поверенные были со Вторича и Первича. На Третич их нога даже не ступала. Мандаты у обоих длились приблизительно по три месяца. Третий был из Славонии — он сбежал отсюда месяца через полтора после приезда, едва смог вновь оказаться на Вториче. Четвертый, состоятельный господин из Риеки, несколько месяцев откладывал, свой приезд, оправдываясь тем, что его не устраивают условия размещения, а доставка его новой яхты, на которой он планировал жить и работать, задерживается. В конце концов, когда он все же добрался до Третича, он дважды безуспешно попытался зайти в бухту, а потом уехал и больше не появлялся. Пятый, родом откуда-то с далматинско-герцеговинского пограничья, был весьма хитер. Ему почти удалось поделить третичан на два лагеря под предлогом открытия фирмы по производству оливкового масла. Но по какой-то причине у него возник конфликт с итальянцами, из-за чего Тонино пришлось ночью тайно вывезти его на Вторич и помахать ручкой. Шестой снова был с Первича и даже оттуда не уезжал. Его мандат неожиданно отозвали через полгода, когда в Загребе стало известно, что они с шурином, председателем общины, на пару сочиняли протоколы несуществующих заседаний совета. А седьмой пропал с концами спустя пять месяцев после приезда, сказав, что ему нужно смотаться в Загреб для каких-то консультаций. Выходит, что промежутки между мандатами двух поверенных каждый раз длились гораздо дольше, чем собственно их здесь пребывание. Вот и все. Это и есть родословное древо поверенных на острове Третич. Как мне не разочаровать предков, как мне самому сбежать, но не вылететь из политики? Сбежать легко, а вот второе… Старые скоты, я должен найти их слабое место.
С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Voglio!
Женщины, женщины, женщины, ж-ж-ж-ж-ж-ж… Сиськи, письки, ноги, спины, губы, волосы, прически, макияж, духи, пупки, попки, лак для ногтей, плойки, лямки, бюстгальтеры, месячные, овуляция, целлюлит, депиляция, декольте, каблуки, соски, стринги, сосать, шея, лизать, сзади, украшения, колени, клиторы… Я свихнусь!!!!!!!!!!! Моложе 65 здесь только овцы и козы! Ни одной чертовой женщины, на которую можно было хотя бы взглянуть, я уж не говорю об остальном, ни одной! Впрочем, нет и ни одного мужчины, который бы еще что-то мог, но плевал я на них. Только Тонино и я, на целом острове. Надо будет попросить его познакомить меня с какой-нибудь овцой-давалкой.
Стоит ли вообще заговаривать с ним на эту тему? Что, если он гей и предложит мне простой выход из ситуации? Хотя, даже будучи геем, он ведь не смог бы терпеть, он бы уже наверняка пристроился сзади к какому-нибудь деду? Или дед бы пристроился к нему…
Бедный Тонино, как ни крути.
А мне куда деваться? Сколько я еще буду дрочить в горшок?! Ясное дело: пока не организую выборы.
Ни хрена политика не шлюха! Была бы шлюха — она бы мне уже дала.
Voglio una donna![7] Voglio una do-o-onna-a-a!
Искренне ваш
Нанятые Бонино и его Фандэйшей итальянцы и в самом деле могли привезти на Третич все что угодно: Селим здесь не обманул, — однако количество товара, привозимое за раз, было ограничено. Порт был единственным местом, где можно пристать и разгрузить товар, а риск сесть на мель при преодолении Пиорвого Мура вынуждал их точно рассчитывать загрузку глиссеров. Поэтому-то Бонино и договорился с итальянцами о том, чтобы они приезжали так часто: раз в неделю (что серьезно сказалось на стоимости их услуг), — однако на некоторые товары у третичан все же возникал дефицит. Например, на топливо.
— Месяца через два, — ответил Тонино, когда Синиша первый раз спросил, может ли он свозить его на денек на Вторич. — Как только я накоплю достаточно топлива.
В руках старых третичан уже не было сил, чтобы преодолевать большие расстояния на веслах и работать с парусами. Так что топливо для корабельных моторов очень сильно ценилось на острове. Итальянцы же, в зависимости от веса и объема других заказанных островитянами товаров, могли привезти максимум пятьдесят-шестьдесят литров в неделю.
Поэтому после первых же ссор на этой почве третичане придумали систему равноправного распределения купленной «сольяры» и «газолины». Барзи вел строгий учет и точно знал, кто на следующей неделе сможет купить себе десятилитровую канистру топлива. Иногда у итальянцев было достаточно места на борту и они привозили одну канистру сверх оговоренного количества. В этом случае прямо в порту организовывали экспресс-лотерею: каждый житель получал по билетику. Обсуждались и другие варианты розыгрыша, но так оказалось проще всего.
— Угадай, что у меня есть, — пропел Тонино, входя без стука в кабинет поверенного и размахивая клочком белой бумаги.
— Эт чё? Дай посмотрю… Что «тридцать семь»? Написано «тридцать семь», я что-то не врубаюсь.
— Это твой билет на Вторич и, разумеется, обратно, — продолжал нараспев Тонино. Глаза Синиши округлились.
— Погоди-ка… Ты что… Ты выиграл в лотерею, а? Да ведь? Выиграл?
— Ага, десять плюс еще десять! Мы теперь, если нам захочется, можем на «Аделине» устроить хоть путешествие вокруг света.
— Ух, парень! Это великолепно! Когда выдвигаемся? Я, в принципе, готов хоть завтра…
— С твоего позволения, я бы не рекомендовал это делать.
— Это, блин, еще почему? — удивился поверенный, предчувствуя очередную долгую историю, как обычно старую и трагическую.
— Завтра суббота, в полдень на Вториче все уже будет закрыто. Раз уж нам выпал такой шанс, зачем его тратить столь бездарно? Поедем лучше в будний день, можем прямо в понедельник. Так ты сможешь, я полагаю, спокойно отправить весточку своим работодателям.
— Ты гений, — ответил ему Синиша спустя пару секунд. — Чудо природы. Ты знаешь все на свете. Ты просто молодец.
— Ну-ну, хватит, не преувеличивай, ну… — бормотал заключенный в объятиях Синиши Тонино, искренне тронутый комплиментами, которых он до этого никогда ни от кого не слышал в таком количестве.
Вечером Синиша почти целый час копался в своих вещах в поисках зарядки для телефона. В отчаянии он перевернул вверх дном всю свою комнату, дважды скатал и раскатал древний матрас, трижды проверил все карманы висевшей в шкафу одежды, перетряс дорожные сумки, умудрился занозить палец, пока шарил рукой под тумбочкой. В итоге он все-таки лег в постель — гораздо позже обычного, около полуночи. На острове его городские биоритмы перестроились буквально за неделю: раньше он ложился в два часа ночи, а поднимался в семь утра. Недостаток сна он компенсировал кофе, «Ред Буллом» и витаминами. На Третиче же, несмотря на стоявшую перед ним чрезвычайно ответственную задачу, он работал совсем мало, а вариантов проведения досуга было и того меньше. У Тонино-старшего в комнате имелись телевизор и радиоприемник, но Синише казалось глупым проситься к нему или к кому-нибудь еще, чтобы посмотреть свежий выпуск «Вестей». Поэтому тело поверенного подстроилось под третичский ритм жизни, характерный для сезона осень/зима: усталость накатывала уже около девяти вечера, и в пол-одиннадцатого он засыпал, пролистывая перед этим десяток страниц старых газет из архива Тонино. Но в тот вечер все шло кувырком. Хоть Синиша и устал до безумия, он сильно нервничал и не мог уснуть. Выключив свет, он долго ворочался в плохо застеленной кровати. Где может быть эта проклятая зарядка? Куда мог деться этот пластиковый кусок дерьма? Ладно, фиг с ним, завтра при дневном свете окажется, что она лежит в каком-нибудь совершенно идиотском месте, где я уже раз двадцать смотрел. Надо подумать о чем-нибудь другом, о чем-нибудь хорошем… Скажем, о Вториче. Наконец-то цивилизация, всего лишь через два дня. Почта, нормальный магазин, газетный киоск, людная площадь, звон колокола, паром, автомобили… Мать моя! Синиша приподнялся в кровати, с ужасом осознавая, что теперь даже такая дыра, как Вторич в декабре, представляется ему желанным оазисом городской жизни. Кошмар! Что же получается, он так быстро превращается в Тонино? А не начнут ли с ним завтра случаться такие же аутичные провалы: «Какой я по счету поверенный? Седьмой? Нет, восьмой… Погоди-ка, седьмой или восьмой?»
Синиша потянулся за курткой, висевшей на стуле между кроватью и небольшим столиком, чтобы достать из кармана сигареты. Сделав первую глубокую затяжку, он вдруг услышал доносившийся откуда-то приглушенный сердитый мужской голос. Расслышать слова и понять, что говорят, на этом острове было проблематично и среди бела дня, даже если говорящий находился совсем рядом. Однако по интонации было ясно, что мужчина кого-то очень сильно ругает. Прикрыв ладонью огонек сигареты, Синиша подошел к окну. Отсюда было почти ничего не слышно. Тогда он неохотно подошел к двери и вновь прислушался: здесь голос звучал громче. Он тихонько приоткрыл дверь и сразу же определил источник шума. Внизу, в своей комнате, что-то кричал старый Тонино. На кого-то или просто так? На сына или на кого-то еще? Ответ не заставил себя долго ждать. Сначала стихли крики, потом внизу открылась и закрылась дверь, наконец кто-то стал медленно подниматься по лестнице. Синиша нажал на ручку, осторожно закрыл дверь и прислонился к ней плечом. Шаги сначала шуршали по каменным ступенькам, потом послышались рядом с дверью в комнату поверенного, затем продолжили свой путь на верхний этаж, тихо скрипя половицами. Ясное дело, это Тонино, больше некому. Старикан наорал на него, и бедняга ушел в свою комнату, все понятно. Синиша выдохнул, тихо закрыл дверь на ключ, поставил пепельницу на тумбочку, лег под одеяло и зажег новую сигарету. М-м-м, Вторич…
А что, если Тонино задушил старика? Да нет, Тонино не такой. Старикан — тот еще монстр, просто псих и маньяк, но… Нет-нет, конечно, нет. Приподнявшись, чтобы потушить окурок, Синиша вдруг замер: сверху сквозь деревянные перекрытия до него донесся приглушенный плач взрослого мужчины. Плач быстро перерос в рыдания, прерывавшиеся нечленораздельным бормотанием, в котором можно было разобрать что-то вроде: «мами, мами…» и «тами, тами…».
У Синиши, который так и застыл с рукой, занесенной над пепельницей, по спине побежали мурашки. Произошло что-то ужасное или это обычный вечерний ритуал двух Тонино, о котором он понятия не имел, потому что в это время всегда уже спал? Когда плач наверху вдруг резко стих, Синиша решил подняться к Тонино — будь что будет. Он взял пепельницу, тупой предмет на всякий случай, и стал тихо подниматься по темной узкой лесенке.
— Тонино, ты тут? — прошептал он, постучав первый раз. Ему никто не ответил.
— Тонино, мне кое-что нужно, очень срочно! — постучал он еще раз — снова без ответа.
— Тонино! — вполголоса позвал он и нажал на ручку.
Тонино лежал на кровати посреди комнаты, которая оказалась еще меньше, чем та, которую занимал Синиша. Он смотрел в потолок, а на его лице застыла уже знакомая поверенному окоченевшая улыбка. Было видно, что он глубоко дышит, и это успокоило Синишу, несмотря на то что на лице Тонино рядом с ухом блестела скатившаяся слеза. Он лежал раздетый ниже пояса и левой рукой крепко сжимал свой половой орган, достигший максимальной степени эрекции. Сложно сказать, что больше поразило Синишу — толщина или длина упомянутого органа. Он много чего повидал за свою жизнь: и в видеороликах определенного содержания, и собственными глазами, когда служил в армии, но такого не видел никогда… Поняв, что Тонино ушел глубоко в себя, он решил сосчитать до шестидесяти и посмотреть, что будет происходить с этим монстром, зажатым в кулаке несчастного переводчика. Пятьдесят восемь, пятьдесят девять… Ничего: зверь стоял все так же прямо, как в самом начале, будто загипнотизированная кобра. Едва различимый след от слезы на левой щеке Тонино угасал в слабом лунном свете. Синиша закрыл дверь и на цыпочках спустился к себе в комнату.
Он уснул лишь около пяти утра. В доме все это время было тихо, но в голове у него, словно лохматые гусеницы, ползали самые дикие мысли, щекоча его своими лапками и доводя до безумия. Около двух часов он опять подумал, что Тонино все же мог там, внизу, убить своего надоедливого отца. Куда об этом сообщить? И когда? Завтра утром, сразу же, если старик не появится к завтраку? Или подождать день, пока все не станет совсем ясно? Тогда можно будет по-тихому угнать катер Тонино (там ведь полный бак!), доплыть до Вторича и написать заявление: должен же там быть хотя бы один полицейский. Так бы все и решилось: Третич стал бы темой криминальной хроники, у него бы больше не было переводчика, власть применила бы к острову более решительные и организованные меры, если им действительно далась эта дыра, а последний в череде неудачливых поверенных правительства смог бы вернуться в Загреб с незапятнанной репутацией. Да, звучит неплохо. Совсем неплохо…
Синиша поежился, осознавая, насколько цинично и эгоистично его воображение. Рисовать, что Тонино, этот невинный агнец ростом с жирафа, стал отцеубийцей, и пытаться извлечь выгоду из этого ужасного происшествия может только воспаленное сознание. Во-первых, Тонино никогда бы такого не совершил, а во-вторых… А что, если все-таки совершил? Синиша вскочил с кровати, взял стул и подставил его к двери так, чтобы спинка уперлась в ручку. Приподнятые ножки он подпер самой большой сумкой, в которую предварительно засунул два одеяла и подушку. Под конец он аккуратно положил между спинкой стула и ручкой фарфоровую статуэтку, изображавшую охотника с собачкой, чтобы та соскользнула на пол и разбилась, как только убийца дернет дверь снаружи. Из шкафа он достал бутылку виски, которую привез из Загреба и планировал сохранить до того дня, когда он, довольный выполненной работой, отправится домой. Он откупорил ее, сделал глоток и поставил на тумбочку.
Ночью он несколько раз проваливался в полудрему, и каждый раз ему виделась одна и та же картина: он беспомощно лежит, а Тонино стоит над ним на коленях, опираясь на локти, и с безумным хохотом машет у него над головой своим гигантским каменным членом…
Его разбудили стук в дверь и послышавшийся с лестницы крик:
— Синиша, ты живой?! Ради бога, отзовись!
Поверенный испуганно выскочил из постели и чуть не рухнул на пол от невыносимой головной боли. В комнате стояла такая жуткая вонь от выкуренных сигарет, какой не бывает даже в дешевых кабаках.
— Это подстава… Сволочи, шпионы, они что-то подсыпали… — бормотал себе под нос Синиша, потом закашлялся и наконец вспомнил, где он и что здесь делает.
— Кто там? — На слове «там» его голос неожиданно соскочил в трагикомичный фальцет.
— Тонино, кто же еще?! Повери, с тобой все в порядке?
— Да, да… Иди спать…
— Синиша, уже полдень. Я хочу увидеть тебя собственными глазами, чтобы лично удостовериться, что с тобой все хорошо. Открой, я настаиваю.
Его мысли, как испуганные соринки, рассыпанные в сантиметре от то приближающейся, то удаляющейся щетки пылесоса, одна за другой неохотно, но стремительно возвращались к нему, пока он разбирал баррикады перед дверью.
— Да-да, открываю, — громко сказал он, когда Тонино снова забарабанил в дверь. Перед тем как повернуть ключ, он подошел к тумбочке, взял уже полупустую бутылку за горлышко и спрятал ее за спиной. Опять же, тупой предмет на всякий случай.
— Ну и? В чем проблема? — спросил он с закрытыми глазами, не в силах взглянуть в глаза свирепого убийцы.
— Ох, ты живой, слава богу! Как ты себя чувствуешь? Мы уже начали волноваться.
— Чувствую себя… Как ты говоришь, «не знаю, как бы это сказать»… Чувствую себя… Удволь… Удовлетворительно. А кто начал беспокоиться? Кто это вы, «мы»? Ты и кобра? Королевская?
— Мы с отцом, кто же еще? Какая кобра?
— Какой, на фиг, отец, кончай трепаться. Пардон.
Вместо ответа Тонино нагнул голову влево, взглядом показывая вниз по лестнице. Синиша осторожно высунул голову, держась правой рукой за дверной косяк. Внизу, в небольшом коридоре, соединявшем кухню с его комнатой, сидел в коляске старый Тонино и смотрел прямо на него еще более сердито, чем прежде.
— Пардон, — тихо повторил Синиша, вытащил левую руку из-за спины и стал тыкать указательным пальцем в направлении старика, взбалтывая в бутылке остатки виски.
— Господин Тонино… Я несказанно рад… Несказанно… Видеть вас в таком количестве…
Тонино-старший, не меняя каменного выражения лица, резко крутанул колеса и скрылся на кухне.
— Синиша, что случилось? Твоя комната, как я погляжу, в совершенном беспорядке.
— Все о’кей, не парься. Слушай, иди-ка, приготовь мне… Ты помыл руки? В смысле умылся и все такое?
— Конечно. А что?
— Давай-ка, приготовь мне самый крепкий на свете кофе и дай мне какой-нибудь хер… Кхм! Пардон… Кхм! И что-нибудь поесть. Хорошо? Яйца там или… Нет, яйца не надо. Что угодно. Только не яйца. Я буду через десять минут.
В понедельник они выдвинулись в путь задолго до рассвета. «Carpe diem!»[8] — сказал Тонино заспанному Синише, следя за тем, чтобы он не споткнулся, пока они спускались по лестнице. «Аделина» нежно заурчала, словно очаровательная дамочка на исходе своих лучших лет.
— Ахой, муожики! Грядете цой вторицьуонского потроахать? — послышалось с мрачного берега, когда они проходили мимо Лайтерны.
— Какж еще! Мы слыхали, цьто мати твоя и сиестра тож туда собироаюца арривить! — тут же ответил Тонино и засмеялся вместе с невидимым смотрителем маяка.
Ни этих притворных переругиваний, ни смеха, ни наступившей затем тишины Синиша не услышал. Он уснул, свернувшись на лавке в каюте, пока Тонино отвязывал швартов. Обессилевший от двух бессонных ночей и тревожных мыслей (на следующую ночь он не слышал ни старого, ни молодого Тонино, но все равно не мог заснуть), в минувшую ночь он спал как сурок и проспал бы до послезавтра, если бы Тонино тайком не поставил в его шкаф тарелку, в которую положил две ложки и заведенный будильник. Он оделся с полузакрытыми глазами, перекинул через плечо сумку с ноутбуком, на кухне клевал носом, пока ждал Тонино, а потом, качаясь, побрел за ним в холодную ночь, не видя ничего вокруг себя, больше похожий на сонную курицу, чем на единственного представителя власти на этом острове.
Тонино разбудил его, как они заранее договорились:
— Повери, просыпайся, мы достигли точки.
— Шт-ш?..
— Ну, если ты настаиваешь, можем назвать ее так. Мы то бишь доплыли до точки «Штш?», после которой ты вновь окажешься в зоне доступности своей мобильной телефонии! Ау, ты слышишь, что я тебе говорю?
— М-м-м?
— Синиша, я не желаю, чтобы ты потом все сваливал на меня. Изволь сейчас же проснуться. Синиша, в школу опоздаешь!
— Дружище… — простонал наконец поверенный. — Какая, блин, еще на хрен школа… Ты не мог бы ехать помедленнее?
— Carpe diem, мой дорогой поверенный. Используй день. Кто знает, когда еще представится такая возможность.
— Где там твой термос?
— Кофе уже ждет тебя в чашке, а пирожные на тарелке. Вставай скорее и иди завтракать. Я возвращаюсь за штурвал.
На столике действительно дымился кофе в пластиковой чашке, а рядом с ней на небольшой тарелке лежало с десяток итальянских бисквитов с апельсиновой начинкой, в которые поверенный влюбился на второй день своей службы на Третиче. Он довольно улыбнулся, сел, сделал глоток кофе и откусил пирожное. Другой рукой он взял с пола сумку с ноутбуком, поставил ее рядом с собой, отхлебнул еще кофе, потянул бегунок молнии и — замер от ужаса.
— Ой, черт! Дебил, дебил, дебил!
— Что такое? — заглянул в каюту Тонино. — Что случилось?
— Тебе лучше не знать! — прошипел поверенный. «Настоящий Синиша» после длительного отсутствия вновь показался на горизонте во главе бесчисленной орды. Помедлив секунду, он издал бешеный клич и ринулся со своим войском вниз с холма к незащищенным позициям своего альтер эго.
— Лучше мне узнать, потому что тогда, возможно, я смог бы пом…
— Не лучше, не знаешь, не можешь! Как ты можешь мне помочь? Черт бы тебя побрал, ты мне уже и так прекрасно помог со своим кофе и кексами!
— Прости, я не понимаю.
— Не понимаешь, естественно, ты не понимаешь! Да если бы ты хоть что-то понимал своей башкой, ты бы на этой вшивой посудине, этом ржавом корыте, этом трухлявом гробу уже давно сделал бы хоть какое-то подобие туалета. Я срать хочу, врубаешься? Я не посрал дома, потому что было не нужно, а сейчас я сделал два глотка твоего кофе, и мне так приперло, что… Что я бы сейчас просрался как гребаный кукурузник, сбрасывающий в поля навоз, если бы только мог! Теперь понял?
— Если мне не изменяет память, до этого ты не высказывал никаких претензий относительно моего кофе, — холодно сказал Тонино, лицо которого с каждым ругательством, которое Синиша адресовал «Аделине», становилось все серьезнее.
— Естественно, нет. Ведь кофе хорош, а дома после него я мог спокойно пойти посрать! А сейчас мне что делать, а?
— Ты был прав, здесь я тебе ничем не могу помочь.
Тонино с каменным лицом развернулся и направился обратно к штурвалу.
Синиша сел за стол, решив думать о чем-нибудь другом: это помогает при малой нужде — поможет, наверное, и при большой. Он открыл ноутбук, включил его, подсоединил кабель для телефона и автоматическим движением, от которого он почти отвык, пока был на Третиче, потянулся к поясу… Ни чехла, ни телефона там не оказалось. В карманах тоже. Куртка, брюки, рубашка… Мобильника нигде нет!!! Это путешествие на Вторич он затеял только для того, чтобы позвонить премьеру, услышать Жельку: после нескольких официальных фраз шепнуть ей о том, сколько раз он трогал себя внизу, думая о ней… И что теперь?! Позвонить со вторичского почтамта? Но все номера записаны в телефоне, ни один из них наизусть он не помнит, даже Желькин… Жар пробрал его от пупка до макушки и опустился назад, напоминая о том, что за эти десять секунд он и правда забыл о своей еще недавно самой большой проблеме. Он осторожно кашлянул, выглянул на корму и со всей любезностью, на какую был способен «Настоящий Синиша», спросил:
— Тонино, ты случайно не видел мой телефон?
Переводчик, оруженосец и кормчий молча коснулся указательным пальцем левого уха и слегка наклонился вперед.
— Я говорю, ты не видел где-нибудь мой мобильник?
— Мобильник?
— Да, парень, мобильник!
— Ты имеешь в виду такой маленький вшивый предмет для болтовни?
— Да, да!
— Это, — ликовал Тонино, — это бесполезное яйцо инопланетянина со слепым экраном и немым динамиком?
— Твою мать, да видел ты его или нет?!
— Эту серебристую…
Тонино замер, улыбнулся и — застыл.
— Черт, черт, черт… — повторял Синиша, вернувшись в каюту и вновь перетряхивая свои карманы. На всякий случай, хотя он знал, что мобильника там точно нет, он засунул руку в футляр для ноутбука, просмотрел все наружные и внутренние карманы — разумеется, пустые.
— О’кей, — нервно зашептал он. — Есть две проблемы. Будем решать их по очереди. Начнем с простой.
Он схватил пустую сумку для ноутбука.
— Ты, говно ты эдакое, все равно мне особо не нужна. На сраном Третиче я могу носить ноут хоть в целлофановом пакете.
Произнеся это, он огляделся: в самом деле, здесь ведь должен быть какой-нибудь пакет, в который можно было бы справить нужду. Но ничего такого не было видно, а на поиски по ящичкам и лавкам уже не оставалось времени.
Он улыбнулся, раскрыл футляр, как книгу, и положил его на пол рядом со столом. Затем он встал к нему спиной, начал расстегивать брюки, как вдруг до него дошло: а ведь все наверняка закончится поносом — что, если «оно» разольется?! Может, тогда раскрыть футляр наполовину и осторожно придерживать его, прижав к ягодицам?.. Когда он начал претворять в жизнь эту практичную идею, за его спиной, от дверей каюты, послышался голос Тонино:
— Эй, не делай глупостей!
Синиша испуганно отбросил футляр, подтянул штаны и, не зная, что делать дальше, продолжал стоять на полусогнутых ногах и смотрел перед собой. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки.
— А что ты предлагаешь, капитан? — бросил он цинично через плечо.
— Здесь в ящике, прямо у тебя под носом, стоят две мои дорожные сумки, синяя и зеленая. Открой зеленую — сверху лежит твой ночной горшок.
Действительно, едва развязав шнурок на сумке, он увидел свой горшок в прозрачном пакете. Более того, в нем лежал свежий рулон туалетной бумаги. Насколько Синиша до этого ненавидел его и презирал, настолько он теперь обрадовался своему дорогому, милому ночному горшку.
— Можно тебя попросить оставить меня на пару минут? — проговорил он, часто дыша и придерживая брюки у бедер.
— Человек учится всю жизнь. Надеюсь, что ты тоже этим утром кое-чему научился, — ответил ему улыбающийся переводчик и горшконосец, а потом достал из кармана какой-то предмет и положил его на верхнюю перекладину лестницы, ведущей в каюту. Это был телефон поверенного.
— А-а-а-а!!! — завизжал Синиша от радости и облегчения, плотно прижавшись к горшку, как ребенок-переросток, а Тонино в эту же секунду победоносно опустил люк, закрывая вход в каюту. «Настоящий Синиша» и его конница вдруг неожиданно попадали в разверзшийся перед ними кратер вулкана.
— Сначала скажи, что мне делать с этим, а потом я буду полчаса извиняться перед тобой, — сказал поверенный спустя несколько минут, вылезая из каюты с отяжелевшим горшком в руках.
— Подожди, я сейчас перейду на нос, а ты вылей все за корму и хорошенько промой его в море.
Синиша послушался, но едва он опустил горшок в воду, как эмалированная ручка выскользнула у него из пальцев, и море забрало ночную вазу себе в качестве сувенира. Он наблюдал за тем, как она качается на волнах, как море медленно наполняет ее своей водой и, наконец, как она тонет в его пучине. Навряд ли это было то же самое место, но Синиша решил, что именно здесь, с этой самой кормы, два с половиной месяца тому назад Тонино выбросил четки, которые дала Тонкица, а вместе с ними и бутылку «Гиннесса»… Он продолжал стоять на одном колене и задумчиво глядел туда, где в последний раз блеснул его горшок.
— Не расстраивайся, я одолжу тебе свой, пока не привезут новый из Италии, — утешая его, сказал Тонино и положил руку ему на плечо.
Синиша недоверчиво покачал головой.
— Отлично, — сказал он, улыбнувшись, потом выпрямился и посмотрел в лицо Тонино: — Ты мой верный оруженосец, поэтому я, как настоящий рыцарь, которому дорога его честь, должен попросить у тебя прощения. Я вел себя как последняя тварь. И я действительно, ну это, сожалею о случившемся.
— Не переживай, дорогой поверенный, я тебя уже простил.
— Но знаешь, ты мог сразу сказать о горшке и всего этого цирка не было бы.
— Если ты воскресишь в памяти то, как любезно ты со мной разговаривал, то, пожалуй, признаешь, что и сам бы мне его не дал, если бы я вот так себя вел. Представь, что я первый начал поносить твой телефон: разве ты упустил бы случай отплатить мне, сказав что-нибудь неприятное в адрес «Аделины»?
— Угу, — признал Синиша. — Ну да, сорри.
Тонино примирительно закивал.
— Кстати, а где ты нашел мобильник? Где я его забыл?
— Все просто. Утром, когда я понял, что ты не собираешься совершать дома свои утренние ритуалы: пить кофе и, хм, все остальное, я поднялся в твою комнату, чтобы взять ночную вазу. Мобильник лежал на рабочем столе. Вот.
— Хорошо, ты мог мне его сразу отдать.
— Хе-хе, честно сказать, мне хотелось слегка тебя потомить, как говорят, на медленном огне. Подчеркиваю, на медленном, а не на таком, какой бушевал внутри тебя давеча.
— Какое-то у тебя сегодня слишком игривое настроение. Сначала будильник в тарелке, потом горшок, потом мой мобильник…
— Прости, пожалуйста, это все волнение перед дорогой. Я всегда нервничаю, когда куда-то еду.
— Волнение перед дорогой… — улыбнувшись, Синиша посмотрел на него, как на ребенка, потом вдруг посерьезнел и задумался. Волнение перед дорогой, как давно он его не ощущал!
— Да-а, как говорят немцы, райзефибер… — вновь заулыбался поверенный. — Слушай, я хочу тебя кое о чем спросить, что меня уже давно интересует… Но все было как-то неудобно, что ли…
— Конечно, спрашивай.
— Как так вышло, что ты никогда… Я хочу сказать, ведь все третичане так или иначе побывали в Австралии, правильно?
— Все до одного, за исключением меня и моего отца.
— Вот. Почему же вы со стариком там никогда не были? Ну или даже фиг с ней, с Австралией, как так вышло, что ты ни разу никуда не выезжал с Третича, не пытался куда-нибудь вырваться?
Тонино задумался. «Аделина» тихонько тарахтела, мягко покачиваясь на волнах, как будто она тоже помирилась с поверенным и тоже хочет узнать ответ на этот вопрос.
— Это… — начал Тонино, потом улыбнулся и замолчал. На его лице отобразилось напряжение, как будто он сдерживал в себе слова, готовые вывалиться на палубу катера.
— Будучи мальчишкой, я прожил несколько незабываемых месяцев на Вториче, в той самой семье, где для меня теперь собирают газеты. Я начал ходить в старшую школу, но в один прекрасный день за мной приехал отец, забрал меня из школы и вернулся со мной на Третич. Потом, после смерти мамы, он стал еще более строгим и требовательным. Однажды ночью я тайком залез на «Аделину», добрался до Вторича и сел на паром. Но потом на борту я испытал череду таких страшных унижений, таких издевательств и насмешек, что соскочил с парома, едва он пристал в порту Первича.
— А куда ты хотел сбежать?
— Не знаю, куда угодно. Но я так разволновался и испугался, что решил вернуться. Несколько месяцев спустя, пока я набирался мужества для нового побега, в порту случился несчастный случай: отец упал с «Аделины», после чего стал инвалидом. И я остался с ним.
— Понятно, а что было на пароме? Кто там тебя так достал, что вообще произошло?
Тонино зажмурился и сильно сжал зубы, потом открыл глаза и улыбнулся:
— Об этом я тебе обязательно расскажу, но не сейчас. Мне кажется, что в данный момент гораздо важнее, чтобы ты вышел на связь с Загребом. Разве не для этого мы затеяли наше путешествие? Нет смысла тратить время на пустяки.
Синиша просиял:
— Знаешь что? Будь ты женщиной, я бы тебя расцеловал.
Он похлопал кормчего по спине и быстро спустился в каюту.
С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Жельке
Пушистая моя перепелочка!
Даже если бы я тогда действительно накачался наркотой, а та украинка насиловала меня самыми изощренными садо-мазо способами, такого наказания я не заслужил. Правда! Ты не можешь себе представить, какое безумие здесь творится. Вокруг одни старые психи, которые бормочут на каком-то непонятном диалекте, а выборы им на фиг не сдались. Они трахают мне мозги везде, куда бы я ни пошел. Еще у меня есть переводчик — это вообще вещь в себе. Мобильник не ловит сигнал, я могу засунуть его себе в задницу вместе с компьютером и электронной почтой. Именно поэтому я тебе не писал, хотя очень хотел, ты не представляешь сколько раз!
Я скучаю по тебе, моя плюшевая девочка, я без тебя как булочка без масла. Только сейчас я понял, как хорошо мы сочетаемся в нашей интерлюдии, не говоря уже о прелюдии.
Возможно, я когда-нибудь буду жалеть, что написал это, впрочем, never mind… Иногда я представляю тебя в виде картины над столом в моем кабинете: всю тебя, голую — ты лежишь передо мной, а я медленно начинаю легко водить пальцем вокруг твоего пупка, слышу твой голос, вижу, как вздымаются твои груди, как выступают твои подвздошные косточки… Не знаю, что я скажу, если кто-нибудь из местных спросит, что означает этот выцарапанный кружок над моим столом.
В остальном, я думаю, мне пока нет смысла появляться в Загребе. Не могла бы ты найти какой-нибудь способ приехать сюда, хотя бы на пять минут?
Ты нужна мне, я хочу тебя. Как раньше, ты помнишь?
Твой ужик
P.S. Серьезно, постарайся приехать.
— Два письма, черт бы их подрал!
Тонино поднял голову, делая вид, что до этого момента он всматривался в туманные дали.
— Извини, что ты сказал?
— Два письма, парень! Меня, блин, нет два с половиной месяца, а они прислали мне всего лишь два гребаных письма!
— Они? Кто, Синиша?
— Шеф, драть его в зад! И эта курица, которая черт знает с кем теперь гуляет. Понимаешь, за два с половиной месяца он прислал только одно письмо и она тоже одно, а, как тебе!? «Продолжай в том же духе, я слышал, что ты делаешь успехи», — твою мать, что он слышал, хрен он мой слышал, от кого он мог слышать? А эта: «Эй, ты там живой вообще?» — причем оба месяц назад, в один и тот же день! Ни до ни после — ничего, хрен там! Скоты паршивые! Я тут только о них и думаю каждый день, стараюсь как-то продвинуться в работе, хочу связаться с ними, но не могу… Дряни, ну и перестали бы уже тогда оплачивать мой телефон, раз так!
— Позвони ей, другой у тебя нет.
— Кому?
— Ну ей, твоей девушке. Шеф — это шеф, им всегда можно пренебречь, пусть он даже премьер-министр, а ей нужно позвонить. С твоего позволения берусь предположить, что ей сейчас тоже нелегко.
Синиша немного успокоился. И правда, Жельке должно быть нелегко. Она и так не могла разобраться со своими амбициями, а сейчас осталась совсем одна, предоставленная самой себе и… Он решительно направился обратно в каюту, но, остановившись на второй ступеньке, повернулся к Тонино и сказал:
— Мой адъютант, нам определенно стоит больше разговаривать друг с другом.
— Не имею ничего против, — ответил Тонино, будучи уверен, что сделал правильный ход. Ему не хватало жизненного опыта, чтобы быть знатоком гендерной психологии, но все то, что он прочитал и запомнил, вдруг подсказало ему: если Синиша сейчас поговорит со своей девушкой, он точно вернется на Третич и останется там — по крайней мере, пока не накопится достаточно топлива для новой поездки на Вторич. Несколько дней он будет психовать, но потом вновь возьмется за работу и останется.
Этот язык чем-то напоминал китайский, но все же был не совсем китайским. Женский голос автоответчика сообщал бог знает что, но Синиша решил, что произошла ошибка соединения. Он вновь открыл на мобильном телефонную книжку и еще раз выбрал «Zheľka».
— Эй, откуда ты взялся со своим звонком именно сейчас? — прошептали на другом конце.
— Алло, дорогая! Это ты?
— Слушай, я в Южной Корее, с шефом и еще десятью бандитами. Мы обсуждаем двусторонние отношения, какие-то корабли и все такое, вот-вот должен прийти их премьер, у нас тут ужин. Вот он… Ну давай, пока!
Звонок оборвался быстро и резко, как будто его и не было. Почему Желька в командировке с премьером? Она же в партии работает, а не в правительстве. Черт, кто знает, что могло поменяться за эти два с половиной месяца! Только двух людей он хотел и мог сегодня услышать, а они оба в Корее! Кому еще позвонить? Некому: разговор с кем бы то ни было начнет действовать ему на нервы через тридцать секунд, утомит его и призовет «Настоящего Синишу». Его вдруг одолела слабость, и он почувствовал себя как тот утонувший ночной горшок, полный говна и скрытый под толщей морской воды. Тонино с трудом скрывал торжество, которое в нем вызвал подавленный вид Синиши.
— Маэстро, а там вообще есть чего ловить, на этом Вториче, или мы едем просто так, по приколу? — устало спросил Синиша, садясь с другой стороны от штурвала и не ожидая ответа. Ответа действительно не последовало.
Около часа дня они отчалили от вторичской пристани. Несмотря на сильный ветер и колючий косой дождь, провожать их вышел чуть ли не весь городок. Все потому, что по острову, словно зимняя туманная дымка, успела разнестись весть о Тонино, который снова остолбенел сегодня утром во время захода в порт, и о поверенном, который в ужасе всем телом навалился на штурвал и, изображая веселую улыбку, добрых пятнадцать минут кружил перед молом. За минуту до этого из порта вышел первый утренний паром на Первич, но история, которая распространялась со скоростью света, уже в третьем пересказе обрела невероятные масштабы. Рассказывали, что паром, едва отойдя от пристани, оказался в плену кругов, которые нарезал Тонино. Многие будущие поколения вторичан будут представлять себе эту легендарную сцену, которой никогда не было.
Первым делом они отправились на почту: Тонино за своим переводческим гонораром, а Синиша за двумя зарплатами. Обоим все было аккуратно выплачено. Потом они немного прогулялись по городу, Тонино зашел к Синожичам за очередной порцией старых еженедельников. Всю дорогу их преследовали злорадные взгляды вторичан. Обедать они пошли в мрачноватый трактир «Ресторан Пыарус», где им принесли подогретый гуляш из консервной банки. За барной стойкой тут же собралась компания, неумело делающая вид, что пара пришельцев их нисколько не интересует. Они бормотали что-то между собой, периодически разражаясь громким хохотом.
— Блин, эти вторичане и правда долбанутые, скажи? — спросил шепотом Синиша между двумя глотками дешевого фабричного вина.
— Было бы странно, если бы я стал утверждать противоположное, — ответил, хитро прищурившись, Тонино. — К тому же, я бы погрешил против истины, — добавил он, прожевав кусок гуляша.
Синиша несколько раз, и во время обеда тоже, перезванивал Жельке, безуспешно пытаясь сосчитать, сколько времени может сейчас быть в Южной Корее. Высокий, излишне любезный женский голос педантично отвечал ему на непонятном языке, что набранный номер выключен, недоступен или бог знает что еще.
— Чин-тон ва-хао-чен, — передразнил он после очередной попытки дозвониться, когда они уже были на «Аделине», копируя интонацию из трубки.
— Кого это выдворили из страны?! — спросил вдруг с искренним удивлением Тонино.
— Чего?
— То, что ты сейчас произнес, можно перевести с корейского как «вы были выдворены из Южной Кореи».
— Что ты несешь? — засмеялся Синиша.
— Серьезно, мне рассказывал Селим Ферхатович. Его же выдворили.
— Тонино… — рассердился было Синиша, потом выдохнул. — Издеваешься, да?
— Немного… Больше не буду, клянусь.
Синиша кивнул и замолчал. После всех впечатлений сегодняшнего смехотворного путешествия в цивилизацию он хотел только одного: добраться до дома, лечь в мягкую-мягкую постель и смотреть в потолок, слушая, как ветер аккуратно выметает соленый песок из-под черепиц и солнечных панелей. А потом провалиться в сон и спать до тех пор, пока весь этот кошмар не превратится в далекое идиллическое воспоминание.
— Слушай, — сказал он через несколько минут, вдруг вновь загоревшись работой. — Пока ты там на Вториче заправлял катер, мне в голову пришла одна мысль. Насчет вашей истории с топливом: дележка, лотерея и так далее. Ведь вся эта система у вас работает просто идеально, верно? Никакой ругани, споров, все всё понимают.
— Ты прав. Но если бы ты видел, как это было поначалу: доходило и до перепалок.
— Хорошо, и как вы смогли это уладить? В смысле кто придумал, чтобы все работало так, как сейчас, и почему все с этим согласились?
— Бонино.
— Бонино? Этот ваш спонсор из Австралии?
— Да-да, именно он. Жители деревни предложили три противоречащих друг другу варианта и отправили их ему через итальянцев, чтобы он рассудил. Бонино их рассмотрел, выбрал самый удачный, немного доработал, и через две недели мы получили ответ.
— И что, все сразу согласились? Мир, дружба, жвачка?
— Именно так.
— Хорошо, но как… Как у него получается, что его футболка всегда сухая и совсем не пахнет?
— Что-что?
— Ну, знаешь, как в рекламе по телевизору, про порошки там всякие… «Твое платье такое белое! Оно новое?!» Я имею в виду, почему вы все слушаете этого Бонино? Он ведь не был на Третиче больше пятидесяти лет, так?
— Верно. По правде сказать, уже даже больше шестидесяти. Но ты упускаешь из виду тот факт, что весь Третич, его современное население, побывал у него. Практически вся их трудовая жизнь прошла в его шахтах и на других предприятиях.
— Погоди, он там женился и стал владельцем какой-то фирмы, главой совета директоров или что-то в этом роде. Не могло ведь у него быть приятельских отношений со всеми этими шахтерами, или кем там они у него работали.
— Как тебе сказать, разумеется, он не ходил к ним в гости и не выпивал с ними в баре, но для третичан он всегда делал больше, чем для других своих работников. Ты ведь еще не был ни в одном третичском доме, кроме моего, не так ли?
— А как ты себе это представляешь? Меня никто не приглашает, ты меня ни к кому не водишь, не пойду же я сам, просто так. Блин, ты только послушай меня! Говорю, как глупая баба!
Тонино никак не отреагировал на последнее замечание поверенного.
— Я думал, что тебе до этого нет никакого дела, как и всем предыдущим поверенным. Извини, я завтра же свожу тебя к кому-нибудь в гости. Но в какой бы дом мы ни зашли, везде на почетном месте будет висеть портрет Бонино Смеральдича, фотография с личным автографом. Вот увидишь.
— Что, его все прямо-таки обожают? — спросил поверенный, чувствуя, что он, может быть, наконец приблизился к сути всех своих проблем, по крайней мере тех, что касались Третича. К этой яме, вернее, шахте, где зарыта та самая третичская собака. — Он у вас тут вроде местного Тито, да? Товарищ Бонино, мы клянемся тебе…
— Такое сравнение, конечно, имеет право на жизнь, но у нас нет столь выраженного культа личности.
— А как ты думаешь, он знает обо всем этом: о поверенных, о том, что государство хочет создать здесь органы власти и включить остров в юрисдикцию наших законов?
— Разумеется знает, что ты!
— Ага, вот оно! Значит, это он за всем стоит! За бойкотом конституционного процесса и выборов, за всей этой…
— Ах нет, это ты не туда завернул, совсем не туда, — засмеялся Тонино. — За лозунгом Бонино «Трециць трецицьуонам!» не скрывается стремления к авторитарности, автократии или, не дай боже, сепаратизму. Он вмешивается только в тех случаях, когда мы не можем договориться между собой сами. Хочешь верь, хочешь не верь, но лично ему все равно, будет Третич иметь своего представителя в региональной администрации или нет. Это было наше решение.
— Ого, ваше! Значит, и твое тоже?
— Ну, здесь видишь как: можно сказать, что я был в абсолютном меньшинстве. Как, впрочем, и всегда… Как бы то ни было, я был вынужден согласиться с волей большинства. Это и есть демократия, не так ли?
Поверенный минуту сидел молча.
— Ты просто водишь меня за нос. Вы все водите меня за нос… Я одного не могу понять: откуда в вас столько сил и упрямства? Получается, что я уже восьмой по счету дебил, который наступает на эти грабли. Разве вам не проще согласиться провести выборы и жить дальше, как вам заблагорассудится, чтобы от вас наконец отстали?
— Смотри, во-первых, наши боятся любых дележей и споров. Если между третичанами начинается спор, они будут вести его не на жизнь, а на смерть, ты сам видел тому примеры, а ведь это пожилые люди, зачем им начинать между собой новые войны. Да, среди них много неграмотных, но им хватает жизненного опыта, чтобы понять, что лучше всего для них — дожить свои последние годы в мире и благополучии, которое им обеспечивает австралийская пенсия и связи Бонино с итальянскими авторитетами. Во-вторых, напоминаю тебе, что среди нас все еще живы плохие воспоминания о том, как мы когда-то имели дело со Вторичем и вторичанами. Они не желают с нами сотрудничать, и мы с ними тоже. Кроме того, вторичане в совете общины имеют больше трети голосов, а мы, в лучшем случае, имели бы одну седьмую. Как ты думаешь, прошло бы какое-нибудь наше предложение на голосовании? И зачем тогда это все?
— Но… Я должен это сделать, ты можешь это понять? Я труп, если вернусь ни с чем. В своей партии я потеряю весь авторитет, а если захочу перейти в другую — меня, может, и возьмут, но я буду просто шестеркой.
Оба замолчали, Тонино вглядывался в темнеющее небо прямо по курсу, а Синиша закрыл глаза — каждый погрузился в свои невеселые мысли. Вдруг Синиша поднял голову:
— Сколько еще до сумрачной зоны? Как долго мобильник будет ловить сигнал?
Тонино быстро оглянулся и посмотрел на кристально чистое небо:
— Примерно двадцать минут. Если немного сбавить ход, самое большее — полчаса. Но больше нельзя: ветер крепчает, и у нас могут быть проблемы при заходе в бухту.
— Не сбавляй, мне хватит и пяти минут. Пойду все-таки отправлю письмо этой корейской козе.
Шугар, моука, ийзюм, дверепетли, свердло намба сэвэн… Утром Рождественского сочельника Синиша прислушивался к тому, как говорят третичане. Их речь была то певучей, то грубоватой, то напоминала приглушенное бряцание якорной цепи, когда ее втягивают на палубу через отверстие в деревянной обшивке борта. Сначала, в первые дни своего мандата, пока стоявшая перед ним задача казалась ему скучной, но выполнимой, он относился к диалекту островитян с полным равнодушием. Однако со временем, в отсутствие других развлечений, ему стало нравиться отгадывать значение всех этих необычных слов и фраз: чаще всего они напоминали творение Франкенштейна — были составлены из искаженных далматинских итальянизмов, а также англицизмов, произносимых с австралийским акцентом и сшитых при помощи хорватского синтаксиса. Тонино эта игра нравилась еще больше, чем Синише: каждый раз, когда повери самоуверенно пытался изобразить произношение того или иного слова либо отгадать его значение, но попадал впросак, он веселился, как ребенок.
Этим утром Тонино не было рядом: у него нашлось какое-то дело, связанное с их овцами, поэтому поверенный сам, без посторонней помощи, угадывал, какие товары третичане заказывают у итальянцев. Он стоял в небольшой очереди, выстроившейся перед Барзи, решив заказать себе радиоприемник, телевизор и самую дешевую спутниковую антенну с ресивером. Серую осень сменила еще более серая зима, продуваемая со всех сторон ветрами и обливаемая дождями. Пустое просиживание часов в спальне и офисе казалось ему все более бессмысленным, старый Тонино продолжал демонстративно выражать свое к нему безразличие, поэтому покупка собственного телевизора и радио показалась ему самым разумным решением. Две свои зарплаты поверенного, более чем солидные, которые ему выдали на Вториче, здесь он все равно не мог потратить ни на что более полезное. Он думал оставить тысячи три-четыре на балансе: мало ли, вдруг в один прекрасный день они ему срочно понадобятся — но потом передумал и снял все до последней липы[9]. Возвращаясь из сумбурной экспедиции в цивилизацию, он решил: ему никак нельзя возвращаться в Загреб, пока дело не будет сделано — но, с другой стороны, сейчас это дело казалось еще более невыполнимым, чем прежде. Значит, единственная карта, на которую можно поставить, — это Желька. Старая добрая Желька, умница Желька, занудная, ревнивая, но всегда готовая прийти на помощь. А что касается ее прелестей — горшок, лежащий теперь на дне Адриатического моря, мог бы многое рассказать о том, как Синиша вспоминал о них по вечерам. Спустившись в каюту «Аделины», Синиша еще раз прочитал черновик написанного заранее письма, которое он теперь решился отправить. Пока он его писал, его переполняло возбуждение, а сейчас он неожиданно для себя понял, что подсознательно он хотел завлечь Жельку, чтобы она вытащила его из этой глубокой дыры. Через день, неделю, месяц она обязательно найдет способ приехать на Третич и, мечтая о бурном сексе, во время которого он ей что-нибудь убедительно наобещает, сделает все, чтобы эвакуировать его отсюда. Ее сестра работает психиатром — в крайнем случае они вместе могли бы придумать ему какой-нибудь липовый диагноз, а потом, когда он снова окажется в Загребе… Он подключился к интернету, кликнул мышью на кнопку «Отправить» и стал ждать этого заветного дня.
Так что телевизор был лучшим решением, чтобы сократить ожидание. Конечно — убеждал себя поверенный — если что-то изменится, если вдруг появится реальная возможность организовать выборы, после приезда Жельки он останется здесь и доведет дело до конца, чтобы вернуться домой победителем на всех фронтах.
— Небольшой телевизор, спутниковую антенну и ресивер, подешевле. И какой-нибудь радиоприемник. Пикколоу рэйдиоу, понимаете?
— Ши, повери, но энто биг ордэр. От воас нуожен дипазид, — ответил ему Барзи. — Олсо, усе тутто не муожет прийти враз.
— Кхм! — кашлянул поверенный. — Первое я вроде понял. Нужно дать задаток, правильно? Внести предоплату.
Барзи кивнул.
— О’кей, но вот второе… Шьор Барзи, я не поунял ни слоува, — сказал Синиша извиняющимся тоном.
В этот момент усталый, вроде как смертельно больной, продавец впервые улыбнулся.
— Спик инглиш?
— Йес… — пожал плечами Синиша. — Йес.
— Итс нот посибл фо итэльенз ту бринг ит олл ин зэ сэйм тайм. Смол боатс хэв ту диливэр азэр гудз энд гросэриз фо пипл. Андэстуд?
— Ага. И как тогда, сначала телевизор, а потом через неделю антенна?
— Мэйби, — неопределенно ответил Барзи. Поверенный почувствовал, как на его плечо опустилась чья-то ладонь, и в этот же момент услышал знакомый голос:
— Щто, комиссар? Телевизр покупаем, да? Скущно те на нащем острове?
Общение с Селимом Ферхатовичем было одним из способов разбавить скуку и ожидание, одним из немногих развлечений, о чем Синиша уже не раз думал. Но до сих пор он отказывался от этой идеи. Ему было, с одной стороны, неловко из-за того, что во время знакомства он так наклюкался той сербской сливовицы, что Тонино пришлось поднимать его из-за стола, а кроме того, он припоминал, что препирался с Ферхатовичем по поводу какой-то певицы — так что ему было неприятно вдвойне. С другой стороны, Селим, судя по всему, был здесь кем-то типа нелегального мигранта, не имеющего никакого веса и влияния в делах островитян, что понижало его в глазах поверенного — который смотрел на все через призму стоящей перед ним политической задачи — до уровня какой-нибудь овцы или дерева, растущего на Третиче. Ко всему этому добавлялось его фантастическое вранье, невероятные выдумки, которые он швырял лопатой быстрее, чем Алия Сиротанович[10]. В общем, Ферхатович казался Синише феноменом, которого, ради сохранения психического здоровья, стоило скорее избегать, чем искать с ним встречи. Сейчас, однако, этот субъект стоял у него за спиной посреди опустевшей Зоадруги и улыбался ему, как родному брату.
— Не звонит, не пишт, я уж думаль — сбежаль мой Синища, достало его эт все.
— Да нет, блин, просто… Работы много, все дела…
— Йес, я и смотрю, сток работы, щто без телевизра никак.
Синиша выдавил из себя подобие улыбки. Больше в его репертуаре ничего не осталось.
— Слущ, дай старику две-три тыщ и обожди меня на улице, я тебе щто-то скажу.
Решив, что ему все равно нечего терять, поверенный дал Барзи деньги и пошел к выходу.
— А мине как обычн метр моего оцинкованного белого провода и два метра сребряного. И запищи: Селим сказаль, щито он приедет и прережет Джамбатисте горло, еси провод не будет вставлять так, как Селим хощет. Я и сам им скажу, но ты тож запиши, пусть будет официально, щтоб и нащ мерхаметли[11] Бонино об этом узнал, еси будет нужно. И два ящика того ж пива. И дай мне сраз две жестянки, хощу выпить с братаном.
Синиша с любопытством обернулся и увидел, как Селим протягивает Барзи толстый сверток. Даже если предположить, что внутри были самые мелкие купюры, он все равно казался слишком массивным, чтобы быть платой за три метра провода, пусть даже серебряного, и два ящика пива…
— Это что у тебя еще за провод такой? — спросил он после того, как Селим дал ему банку пива и, обняв за плечи, вывел во двор.
— Да ерунда, так, химичу кое-щто дома. Опыты, знаещь, экспременты всякий. Слущ, а щто ты делаещь на Новый год?
— На Новый год? Представь себе, никак не могу выбрать между рестораном, дискотекой и узким домашним кругом.
— Ай-й, приходи давай ко мне. Телевизр те за эти восьмь дней не дойдет, а у меня уже есь. Есь еще кассеты разные, ну, ты понимаещь.
Синиша секунду подумал, а потом осторожно ответил:
— Селим, чтобы мы правильно понимали друг друга… Я не гей…
— Ой, ви тока послущайте его, он не гей! Братан, ты нормальный, а? Какой гей?! Я щто ль похож на пидораса? А нук скажи мине, похож я?
— Нет-нет, я просто… Ну, просто ты зовешь переночевать у тебя, посмотреть видик и «разные кассеты». Не хватает только, чтобы ты угостил меня конфетами или мороженым. Догоняешь?
Они остановились у входа во двор перед Зоадругой, под переплетенными кронами бугенвиллей, с которых каждым порывом ветра срывало несколько чудом сохранившихся до этого времени потемневших листьев, которые еще в полете стремились скрыться в уголках низкой каменной ограды.
— Сущай сюда. Я не пидорас. Нет, конеш, я был им по отнощению к некторым людям — с кем не бывайт — но я не пидорас в том самом смысле. На хрен мине твой хрен и анус, еси грить дипломатично. Я просто хтель с тобой потусить. Бедняга я, бедняга ты, ну и вот… Мы с тобой тут против своей воли, оба не дебилы — даж я — мног видели, есь о чем поболтать. Я так прикинуль, а ты сраз — Селим пидорас! Сам ты пидорас, все вы, загребчане, такие, имель я вас в зад!
— Ой, вы посмотрите на него, не надо мне тут теперь обижаться. Я отреагировал как любой нормальный человек. Ну, совершеннолетний. Что бы ты подумал, если бы я предложил тебе провести новогоднюю ночь при свечах, под кассеты с порно, на острове, где нет ни одной нормальной женщины? Я приду, конечно, но я просто хочу, чтобы нам обоим было комфортно.
— О’кей, принимается. Мож зайдещь сегодня вечером? Мне не хватайт людей, понимаещь, компании не хватайт. Блин, да мине ли тебе рассказывать?
Синиша смерил его оценивающим взглядом. Селим был явно сильнее его. На несколько лет старше, но сильнее. К тому же способен целый вечер рассказывать свои безумные истории. Возможно, все-таки гей. На другой чаше весов была рутина: еще один вечер с несчастным, помпезным Тонино и его кретинским отцом, потом глядение в экран компьютера, будничный, чисто механический онанизм в ночной горшок (новый оказался еще более старым и вытертым по краям, чем прежний) и провал в сон до следующего дня, который не принесет ничего нового, ничего отличного от сегодняшнего.
— Ладно, приду. Во сколько?
— Буйрум[12], когда хошь.
— Давай часов в шесть? Но у меня есть условие: только пиво, никакой сливовицы. Договорились?
— Вырубила тя в прошлый раз, а, хаджи? Скажи? Да-а, я как-т раз Харрисона Форда напоил, когда он был в Варшаве, о-ё-ёй, эт надо было видеть…
К шести он не успел, а пришел только после девяти. Утром, когда они договаривались, он совсем забыл о Наталине.
С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Наталина
В те времена, когда Церковь еще не бросила на произвол судьбы эту «каменну лакриму», в те времена, когда на Третиче был свой приходской священник, Наталины еще не было, по крайней мере в таком виде. За последние два десятилетия (приблизительно) островитяне, возвращавшиеся из Австралии, завели новый обычай: вечером в канун Рождества каждый житель приходит к «своей» церкви — урожденные Квасиножичи к Супольо, урожденные Смеральдичи к Сешеви — и устраивают своеобразное соревнование по пению главным образом непонятных рождественских колядок. Первыми начинают те, кто проиграл в прошлом году, а побеждает та команда, которая вспомнит на одну песню больше, чем соперники. Ограничение по времени — десять секунд. Пока те, кто на очереди, вспоминают песню, только что спевшие начинают громко считать через весь Пьоц: «Диесе, диеве, вуосе…» Засчитываются и «чужие» песни: которые поют на других островах и материке, на литературном хорватском и всевозможных диалектах, а также на итальянском и английском. Все, кроме двух однозначно автохтонных песен со Вторича.
Завтра будет канун Рождества. Вертел я на ёлке эти их рождественские песенки, но само действо мне определенно стоит увидеть. И услышать. Может быть, здесь скрыто яблоко раздора, может, найдется какой-то повод разделить их на партии. «Разве вы хотите, чтобы это повторилось на следующее Рождество?» Что-нибудь в таком духе.
— Ты гиде, блин, пропаль? Я уж думаль, ты совсем не придещь!
— Извини, — ответил Синиша Селиму. — Правда…
Как ему объяснить, что он, очарованный пением третичан, задержался на Пьоце на целый час дольше, чем планировал? Как ему сказать (да и зачем), что на Наталине им овладело какое-то странное умиление, чувство, что именно сюда, на этот сраный остров престарелых, стоит приехать и умереть на нем, когда придет время; чувство безграничного облегчения, но в то же время — чувство жуткое, отталкивающее? Зачем Селиму знать, как он в какой-то момент, желая вобрать в себя всю полноту звука, прочувствовать его как можно глубже, сел посреди Пьоца, словно буддист, и задрожал от прилива адреналина, когда Смеральдичи (за которых он из-за Тонино в какой-то степени болел) справа от него, в промежутке между «сиемь» и «шиесь» Квасиножичей замяукали «То иде не кроаль, к ноам прихуоди Джезукрис»? Объяснять все это сейчас у него не было ни сил, ни желания. Он вернулся к этой теме лишь несколько часов спустя, когда, устав слушать бесконечный поток Селимовых выдумок, попросил его все-таки достать сливовицу, Харрисон Форд бы ее побрал.
— Ага-а, и кто победиль в этом году?
— Если… Если ты соизволишь убавить громкость этой своей… гребаной порнушки… то тогда… Высуни голову из окна: ты их, сто пудов, еще услышишь. Я уверен, что они еще не досчитали до четр… четрий… четырие… как там… — отвечал поверенный заплетающимся языком, делая драматические паузы между словами. Тут ему вдруг вспомнилось слово «джуэйнизм» — непонятный термин из научно-фантастического романа Клиффорда Саймака, который он читал в сербском переводе, изданном в серии «Кентавр». Из неясных мыслей, погруженных в туман выпитого за вечер красного вина («Давай кьянти, брата-ан, ну защем нам пиво!»), вдруг всплыло воспоминание о том, что «джуэйнизм» — это марсианская сверхспособность передавать свои чувства и мысли в их чистейшей форме другому человеку, не прибегая к описаниям с помощью отягощающих их неискренних слов.
После этого он выпил всего одну рюмку сливовицы и повалился на старый диван. А может быть, и нет.
Он проснулся как обычно, около семи. Ему показалось, что он слышит, как внизу, на кухне, Селим моет посуду. Медленно, придерживаясь за стены, он спустился по узенькой лестнице на первый этаж. На кухне никого не было, на столе стояло с десяток вымытых рюмок и чашка, на которых блестели капельки воды. Он вышел из дома в ледяной утренний воздух, довольный, что не придется ни с кем здороваться и что-либо объяснять… Ради этого чувства, чувства пустого и ни к чему не обязывающего похмелья, он, в общем-то, и приходил к Селиму.
Проходя мимо открытого Сешеви, он услышал доносящийся изнутри женский голос, нежно и грустно напевающий что-то. Этой ночью, когда он разговаривал с Селимом (точнее, делал вид, что слушает его, а на самом деле старался незаметно, как бы случайно, поглядывать на порнофильм, который веселый босниец сразу же запустил на магнитофоне: смотреть в открытую ему было как-то неловко…), он вдруг понял, что еще ни разу не обмолвился и словечком ни с одной из местных женщин. Более того, он почти не слышал здесь женских голосов, за исключением редких пастушьих окриков, перемешанных с блеянием, топотом и звоном колокольчика, которые доносились до него через окно кабинета. Открыто здесь жили только мужчины, а бабушки держались отстраненно, будто всю жизнь провели на заработках не в Австралии, а в какой-нибудь Саудовской Аравии. По правде сказать, поверенный и сам не слишком нуждался в их обществе. Однако этот тихий, одинокий голос из церкви как будто хотел привлечь его внимание. Но похмелье и пустота в его голове явно не располагали к каким бы то ни было новым знакомствам.
Дома, допивая итальянский эспрессо с третичским овечьим молоком, его поджидал непривычно сдержанный Тонино.
— Адъютант… — пробормотал с порога поверенный хриплым голосом, который удивил его самого.
— Я беспокоился, куда ты пропал, не спал всю ночь… — ответил ему Тонино, помолчав несколько секунд. — К тому же вчера ночью мы проиграли. Мы уже досчитали до одного, когда Квоси вспомнили одну из ваших загорских[13] песен: «Йезушек, детятко», что-то такое…
— Кто, говоришь? Кто вспомнил?
— Квоси. Квасиножичи.
— О! — ответил поверенный, делая вид, что понял, о чем идет речь, и что для него это тоже очень важно, потом отхлебнул божественного макиато. — Никогда не слышал такой песни.
— Вот видишь! Мы чуть не подрались, и все из-за того, что ты куда-то пропал. Планировалось, что ты будешь кем-то вроде беспристрастного судьи, ты понимаешь?
— Ой, блин… — Синиша покрутил головой, в которой его мысли, словно вагоны на сортировочной станции, под болезненный скрип, лязг и удары буферов начали вставать на правильные рельсы.
— Мне об этом никто не говорил, насколько я помню. И ты тоже…
— Не говорил, это правда. Что еще хуже, все думали, что я тебе сказал. Поэтому все теперь сердятся на меня, а не на тебя.
— А ну, блин, погоди. Сказал ты мне об этом? Не сказал. Получается, что это я должен сердиться на тебя, а не ты или еще кто-то на меня. И вообще, какой судья, хердья, если и так понятно, что побеждает та команда, которая дольше продержится?
— Сегодня Рождество, повери, попробуй хотя бы сегодня обойтись без своих обсценных междометий. А по поводу всего остального не беспокойся. Наталина будет и в следующем году, у тебя будет возможность пересдать этот экзамен.
«Настоящий Синиша» захотел выругаться как-нибудь посочнее, а потом хлопнуть кухонной дверью так, чтобы ручка осталась у него в руке и он швырнул бы ее потом прямо в лоб этому длинному дебилу, чтоб ему…
Вместо этого:
— Тонино, я приехал сюда не по своей воле и не для того, чтобы играть по вашим правилам. Поэтому не издевайся надо мной. Если меня кто-то будет искать — я в своей комнате. Ты оставил мне какие-нибудь газеты?
— Все десять последних номеров «Глобал». Рождественский обед начинается в полдень, как и в других третичских домах. Для моего отца и для меня будет большим удовольствием, если ты к нам присоединишься.
Поверенный иронично улыбнулся:
— Без проблем. Все для вашего удовольствия…
С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Ягуонь(?)
Ужас… Мое задание ужасно само по себе: бессмысленное, никому не нужное, глупое и безотрадное, — но есть кое-что пострашнее. Остров очень красивый — я, дурак, в общем-то жду, когда уже наступит весна, чтобы увидеть его во всей красе, в цвету. И люди в принципе ОК. Старые твердолобые чудаки, но совершенно не агрессивные. Они, конечно, бурно реагируют на мои инициативы, но не нападают. Отмахиваются: я муха, а они коровы, машущие хвостом. И это ОК. Идиллия, в которой они приехали мирно доживать свои годы. Они чувствуют себя как тогда, когда они были молодыми парнями, только теперь им немного помогают итальянские мафиози. Все это ОК, но истории… Все то, что происходило тогда, когда они были детьми и еще раньше, — это страх и ужас, чистый хоррор. Бонино и Тонкица, Барзи и его брат, которые не смогли решить, кто из них больше виновен в трагичной гибели отца, и не разговаривают уже больше пятидесяти лет. И у этого моего невольного Санчо Пансы — в чем-то гения, но вообще-то идиота — тоже есть своя турбо-мрачная история, сто пудов, я уже слышал некоторые ее фрагменты, но не рискую расспрашивать о деталях… Наверное, боюсь, как бы она не испугала меня настолько, что я сбегу отсюда раньше времени. Хотя это было бы не так уж и плохо…
И все-таки самое страшное на сегодня — это «ягуонь», как-то так они это произносят. Почти в каждом доме здесь держат овец: не много — не более десяти. Приблизительно в первой половине ноября одну «нуосящу» (суягную, беременную) овцу отделяют от стада и начинают кормить специальной смесью трав, среди которых есть съедобные и ядовитые, свежие и сухие. Ее откармливают этим коктейлем с одной-единственной целью: чтобы у нее случился выкидыш прямо перед Рождеством. Ягненок, выкинутый в нужное время и приготовленный к рождественскому обеду, является знаком того, что следующий год для этого дома будет успешным и плодотворным и что в уходящем году хозяева как следует потрудились. Ягнят при этом почти всегда бывает больше одного — обычно два или три. Говорят, у какого-то Ренцо Смеральдича «пуосле туой войны» из несчастной овцы вышло сразу девять абортированных ягнят. Обычай велит хозяину похвалиться таким благословением, поэтому каждый, кому привалило это счастье, вывешивает на передней части дома снятую с ягнят кожу. Во второй половине дня, после рождественского обеда, жители ходят по деревне, а хозяева, у которых на дверях висят кожи, ждут гостей и зазывают их угоститься ракией и пирогами.
Вот так: эта комбинация, этот коктейль пенсионерской идиллии и жутких историй, прекрасного и ужасного, сводит меня с ума, пожалуй, больше всего. Мои двое — Крамер против Крамера, Бонни и Клайд — получили сегодня от своей овцы три «ягуоня», около десяти утра, и едва успели их освежевать и приготовить к обеду. Они сказали, что времени хватило идеально, лучше не бывает. Одного Санчо сварил с картошкой, морковкой и тремя видами какой-то местной капусты («зимский капуоз», как-то так), а двух других запек, тоже с картошкой, в печи. Даже не знаю, как лучше. «Молодая ягнятина», — сказал он, когда я спросил, что это, что за мясо. Молодая, ё-моё, да, но… Мягкая, тает во рту, кости жуются как хрящики. А что за вкус такой, как будто травы какие-то? «Да, это травы, которые их мама ела во время, хм, беременности». Он мне отвечает как-то пространно, а старик в своем репертуаре. Молчит и жует себе. Но когда я спросил в третий раз, старый, впервые заговорив со мной, начал рассказывать монструозную историю. Но, едва открывшись, он вновь закрылся после своего монолога. Я сначала обрадовался, что он заговорил, подумал, что из этого может что-то получиться, а теперь не знаю. Потому что — а надо ли оно мне? У старика на острове нет никакого влияния, его все избегают. Как и его сына.
Как и меня.
Ё-моё, на двери висят три кожицы, а постучалось только два человека! Нечестно.
Селим выглянул из-за двери с неоткупоренной бутылкой шампанского в руках.
— А гиде твой дружбан? Как ты стряхнуль его с себя?
— Без проблем, — соврал ему Синиша и тут же пожалел («стряхнул с себя»?!?), что не взял с собой Тонино. Не то чтобы он хотел пойти к Селиму вместе с Тонино, но ему было его жалко. Тонино ушел в себя еще накануне, когда узнал, что его повери, его лучший друг, уже договорился встретить Новый год с Селимом, а не дома. Он ни о чем не спрашивал, а отвечал сухо, произнося только необходимые для взаимопонимания междометия. Вечером он оделся во все праздничное, а когда Синиша спустился поздравить его — пожелать, как принято, всего наилучшего в новом году — и пойти к Селиму отмечать, он дал ему большую стеклянную миску с фритулами[14], накрытую кухонным полотенцем:
— С тертым яблоком и изюмом. Отнеси и угости Селима, не пойдешь же ты к нему с пустыми руками.
«И куда мне это теперь девать», — думал Синиша, выходя из дома с теплой миской в руках, думал, неся ее мимо одного Мура, другого Мура, вдоль моря, через лес… Он боролся с угрызениями совести, останавливался каждые двадцать шагов, ненадолго зажмуривался, тихо ругался и возвращался к мысли о том, что все, что ни делается — к лучшему: по крайней мере ладоням тепло, на таком-то ветру. Так же, как им было бы тепло в глубине карманов. Всю дорогу он думал только об этой миске, а о Тонино вспомнил только теперь, когда Ферхатович не моргнув глазом «стряхнул его с себя». Тонино, глупого и гениального, с комично короткими штанинами и рукавами единственного праздничного костюма, Тонино, который заботится о нем как соратник, как хозяин дома, как друг, как мать… Мать, которая еще один Новый год проведет дома, без радостного галдежа, суеты — без всего того, что делает Новый год праздником, — и ляжет спать уже в полпервого ночи… Все угрызения совести, которые Синиша отгонял от себя по дороге, собрались здесь, перед домом Селима, на входе, во дворике, и зажужжали, словно осиный рой, у него над ухом.
— Ставь на столь… А я думаль, щто ты привдещь клеща с собой, приготовиль еды на него тож…
— Перестань, не говори, что он клещ. Ты меня этим тоже обижаешь.
— А щто ж ты его не привель? Я когда тя зваль, имель в виду и его тож.
— Хочешь, я тебе честно скажу? Я боялся из-за твоей порнографии, из-за нее больше всего, плюс из-за твоего алкоголя и твоих сказок. Он, бедняга, и так весь забитый, не хватало, чтобы ты его окончательно довел до ручки. Я пришел сюда, чтобы напиться, посмотреть немного телевизор, а с ним я бы думал только о нем. С ним как с ребенком. К тому же, не думаю, что он бы оставил старика одного дома.
«Щто ж тогда ты не сказаль ему, щтоб приходиль? — засмеялся воображаемый Селим в его голове. — Он б те спасиб сказаль, а сам б осталься дома со старым и не обиделься так». Так и есть, в том-то все и дело.
— Те видней. Твой друган, твоя проблема, — говорил в это время настоящий Селим. — Давай, идь наверх, жди меня, приду через минут.
…В этом все и дело, за это меня теперь и имеет моя совесть, думал Синиша, поднимаясь на второй этаж, подгоняемый волной новых угрызений: я боялся, что он все-таки оставит старика и пойдет со мной, будет мне обузой. Когда мне хорошо — он мне не нужен, а когда я в жопе — он единственный, кто мне помогает… Твою мать, я просто боялся, что из-за Тонино мне будет неудобно перед Селимом! Какое же я говно.
— Слу-ущ, у меня есь супер кассета, она уже в видаке, — покричал снизу хозяин дома. — Запускай ее на фиг, хочу узнать, щито ты о ней думащь.
Стол, ломящийся от вяленой мясной нарезки — все стопроцентно итальянское, промышленного производства, каждый кусочек блестит от долгого лежания в вакуумной упаковке, но все же какое-то домашнее, не такое, как у Смеральдичей, — привлек гораздо больше его внимания, чем видик и эта очень важная для Селима кассета. Он уже довольно давно перестал смотреть порно, чувствуя, что его больше нервирует неубедительная игра актеров, чем возбуждают собственно сцены полового акта. Причем игра не во время «сюжетной линии» и идиотских побочных историй, а во время самого секса. Однако сейчас, спустя почти три месяца великой суши, собственноручных совокуплений с собственными фантазиями и эякуляций в ночную вазу (иногда пустую, а иногда содержащую в себе пару сотен миллилитров жидкости), его в некотором роде возбудила возможность посмотреть пару минут в одиночестве порнушку. Лучше в одиночестве, чем под сочные, по-солдатски грубые комментарии Селима. Да и нужно как-то отвлечься от мыслей о Тонино и Тонино, молча сидящих перед телевизором в эту бог знает какую по счету однообразную новогоднюю ночь. Он взял в рот ломтик копченой шейки, положил себе кусочек сыра, налил бокал вина, взял пригоршню оливок, развалился на диване и включил видеомагнитофон.
Спустя минут двадцать он нажал на пульте паузу, радуясь, что Селима все еще нет, но в то же время беспокоясь из-за болезненной эрекции, которая не спадала даже во время идиотских сюжетных вставок. Что, если дикий инстинкт заставит его кончить просто так, без единого прикосновения, прямо здесь, посреди гостиной в доме Селима, за два часа до Нового года? Если он сейчас спустится в туалет, то ему хватит и тридцати секунд, но Селим сразу все поймет и будет подкалывать его каждый раз при встрече. У него не было поллюций даже в подростковом возрасте, но теперь он был уверен, что ему их не избежать, если он посмотрит еще хотя бы минуту «Похотливой Крошки». Основной причиной всех этих переживаний и страхов была исполнительница главной роли: миниатюрная, но совершенная фигура, без капли силикона, волосы подстрижены коротко под мальчика и покрашены в красный цвет, внизу идеально выбрита, лет двадцати пяти… И, что самое важное, ведет себя чертовски убедительно. Если в порнофильмах кто-нибудь когда-нибудь по-настоящему наслаждался процессом — это была она. Без шаблонных хватаний воздуха широко открытым ртом, без лишних слов и уговоров, только намеки. Легонько дернется уголок губ, немного расширятся ноздри, она тихо зарычит, сама себя ущипнет, укусит или шлепнет, где ей нравится, и продолжает отрываться, а мужчины — по крайней мере те два здоровяка, которые уже побывали в кадре — в момент кульминации выглядели совершенно изможденными, как будто их недавно приговорили к смерти, а потом помиловали. Эта девочка по-настоящему наслаждалась своей работой, и ей, судя по всему, было на все наплевать. Нимфоманка, наверное, но такая нимфоманка, с которой определенно стоило бы периодически встречаться. Он решил продолжить смотреть фильм — будь что будет.
— Ну, щто скажешь? — прервал его Селим. Он вошел без стука, вытирая ладони кухонным полотенцем.
— Нез… Кхм! Не знаю, я посмотрел только начало. Малая очень классная, ну эта, главная…
— Да, классная! Не дай те бох попась к ней в руки!
— Хех, а что бы со мной случилось?
— Бра-ат, тебе б просто сил не хватило. Вот бы щто слущилось. Я каждый раз взрываюсь за пять минут. В тихом омуте щайтан водится.
— В смысле взрываешься? От этого фильма?
— Нет, мой дорогой. От нее. И в нее, на простыню, на себя, на стену, повсюду. Я еще ни разу не трахаль ее дольщ пяти минут. Невозможьно, она истощает тя в момент.
— Ты ее? Селим, хватит мне пудрить мозги… Тебе там внизу Северина готовит ужин, а ты тут несешь какой-то бред.
— Я свое слово сказаль, — ответил враль. — Смотри давай дальщ, наслаждайся, еще и половины не посмотрель. Я приду через десять минут. Постущусь.
— Твою мать, ну как так можно?! — прошептал Синиша, оставшись один в комнате. — Ну что за человек?
Такого вруна, брехуна, обманщика, пустобреха, обер-враля… другого такого просто нет на свете, такого больного на голову! Хороший психиатр бы на нем сто процентов получил своего Нобеля по медицине! Психиатр. Хороший психиатр. Мирна, сестра Жельки. Желька…
Вторжение Селима и его новое вранье, первое за предстоящую долгую ночь, усмирили ситуацию в трусах поверенного. Но мысли о Жельке и о ее сестре, которую он еще не испытал в деле, несмотря на несколько попыток, быстро вернули его на старый диван перед экраном.
— Плэй, детка!
«Похотливая Крошка», разумеется, и дальше представляла собой совершенно никчемный фильм. Две другие актрисы имитировали все, что только можно — от первой улыбки до последнего сладострастного вздоха, а мужики в их компании выглядели как мускулистые станки для бездушной механической перекачки спермы. Но Крошка продолжала в том же духе, теперь даже немного жестче. Сцены, в которых ее не было, Синиша быстро перематывал, уже расслабленно посмеиваясь над комичностью ускоренного секса и своим собственным либидо, которое то ослабевало, то вновь подскакивало, когда на экране появлялась Крошка. Как только постельные сцены закончились и пошла «развязка» сюжета, он перемотал немного назад, на последний кадр с ней, на ее яростный взгляд, которым малышка как бы говорила своему заключительному партнеру, истощенному двухметровому негру: «Ты, котик, мне и в подметки не годишься». Он оставил этот кадр на экране и встал, чтобы взять еще немного ветчины и сыра, когда раздался осторожный стук в дверь.
— Заходи, старик, я не дрочу! — крикнул он, продолжая смотреть на деликатесы, выбирая, что бы еще положить себе на тарелку.
— Добрый вечер, — вывел его из задумчивости приятный дикторский альт, хрипловатый, видимо от курения, и уж точно не принадлежащий Селиму. Поверенный стал медленно поворачиваться, как в конце какого-нибудь фильма ужасов. В дверях с бокалом вина в руках, в теплом джемпере слишком большого размера и чересчур свободных джинсах с подвернутыми штанинами стояла — она! Крошка! Ее волосы были еще короче, чем в фильме: стриженные под машинку и черные, но… Он посмотрел на экран, потом на нее, снова на экран, опять на нее…
— До… Де… Где Селим?
— Добрый вечер.
— Безусловно… И вам тоже… Кхм… А он где? Где этот свинтус?
— Сейчас будет… и он, и свинтус. Он сбрызгивает его пивом в духовке, у него своя схема, рецепт какой-т.
— Да… Вот поросенок… А вы?..
— Зехра… — тут же ответила ему Крошка (Крошка??? Крошка!!!), протягивая руку. Коснувшись ее, Синиша вспомнил одну старую присказку в стиле девятнадцатого века: «Глядите, такая маленькая ручка, а сколько всего в нее помещается…», но промолчал — больше от волнения, чем из соображений пристойности.
— …для друзей Джулиана.
— Синиша, очень приятно. А-а-а… Кх-х-хм… Как вы здесь очутились?
— Эт долгая история…
Поверенный понимающе закивал.
— Садитесь… Кх-хм… Где хотите…
— Да нет, я тут пока немного приберусь, пока он несет свинину, чтоб было куда ее поставить.
Крошка стала раздвигать тарелки и блюда с закусками, тихо напевая, вроде как случайно, старую песню Балашевича «Мирка»:
— Простите…
— Дружок, ты что? Тебе неловко? Пожалуйста, не волнуйся, ты ж просто смотрел.
— Крош… Джулиана, Зехра, это… Это в самом деле вы? Ну, в фильме?
Крошка засмеялась.
— Не, эт мой братик… Я, дорогуша, кто ж еще?
— Выше всяких похвал, правда… И все-таки скажите, почему вы здесь? На Третиче.
— Я ж говорю, долгая история. Расскажу тебе сегодня чуть попозж.
Синиша никогда не был большим любителем поросятины, особенно с кожей, но этого поросенка он уминал за обе щеки. Как племянница Ельцина, когда ее одолела анорексия, и Борька спрашивает, Селим, что мне делать, дорога мне малышка, одна она у брата моего единственного, пропадает ведь, в лучших клиниках я спрашивал лучших врачей, и ничего, а я сказаль, батющка, щас мы приготовим ей Селимову поросятину, и уж если эт ее не вернет к жизьни, то нищто не вернет, ну вот, она уж трое детей родила, а все еще вполне могла бы сниматься для обложек журналов, я тогда тож только переднюю полвину запек.
— Селим, ты мне сразу скажи, если я лезу не в свое дело, но… Я вот думаю: ты ведь Селим, к тому же Ферхатович — значит, сто процентов мусульманин. Но все равно уплетаешь свинину…
— Ой, чего я тольк не уплетаю. А ты ж католик, да?
— Ну так… Католик типа…
— Ну вот и я так. Мусульманин типа… — сказал Селим, повторяя интонацию Синиши и жест «более-менее». — Никто меня не спращиваль, хощу ль я, щтоб мои отец и мать были теми-то или теми-то. И хощу ли я, чтобы ходжа мне запрещаль то иль другое.
Селим замолчал, вытер губы и руки и налил всем еще вина. Зехра ела молча, изящно и аккуратно, поднося ко рту маленькие кусочки на кончике вилки, бросая взгляд то на телевизор с выключенным звуком, то на Синишу. Когда их глаза встречались, у Синиши бежали мурашки по коже и он выдерживал не больше двух секунд.
— Есь одна вещь, которая прищла мне в голову, когда я биль еще пацаном, — продолжал Селим после того, как они втроем чокнулись бокалами, а Синиша вновь отвел взгляд от темных глаз Зехры. — Я эт говориль всем знакомым попам. И Рацингеру[15] тож говориль.
— Кому?
— Рацингеру, ну ты щто, кардиналу ватиканскому, второй человек после папы! Католик ты или где? Говорю вот щто: надо б проанализирвать все эти святые писания, все библии, кораны, агады, торы, веды, фигнеды, что там еще бывайт, и найти то, в чем все они совпадают. А совпадают они в самой сути, сто процент. Ну и посмотреть, можно ли от этого оттолкнуться и начать все сначал иль признать, что настоящие атеисты на самом деле самые верующие.
— И что, прости, на это ответил Ратцингер?
— Да ничего, ты ж знаещь, какой он: посмеялся и…
— Ой, уже! — перебила их Зехра, показывая на телевизор. Часы на экране беззвучно отсчитывали последнюю минуту уходящего года.
— Ой, черт, я ж забыль щампаньское в холодильнике! — вскрикнул Селим и побежал на первый этаж.
— Потрахаемся мы сегодня иль нет? — вдруг спросила Зехра, отрывая кончик уха с невинно улыбающейся головы поросенка. Поверенный вздрогнул.
— Понятия не имею, это ваше дело.
— Мы, ты и я, будем сегодня трахаться? Я эт имею в виду.
Синиша уже привык к прямым вопросам, даже к гораздо более грубым, но этот все же поставил его в тупик.
— А ты что думаешь? — все, что он смог сказать, быстро разбудив в себе уснувшего политика.
— Бокалы! Бока-а-а-алы! — кричал Селим, взбегая по лестнице из кухни. — Щесь, пять, четырь…
Пробка вылетела из бутылки ровно в полночь. Шампанское белым потоком разлилось на тарелки, стол, пол, попало в миску с оливье, на поросенка… Зехра завизжала и первая подставила бокал под пенную струю. Когда полопались все пузырьки, он оказался заполнен не более чем на четверть.
— За новое тысячелетие! — произнес тост Селим.
— За всех нас! — присоединился Синиша, не зная, что придумать.
— За… Блин, за все хорошее и за все, что нужно каждому из нас! — закончила тост Зехра, поднимая бокал и решительно глядя Синише прямо в глаза. Когда он посмотрел на нее тревожным взглядом в ответ, она коротко кивнула ему и выпила шампанское.
— Давай-к, Джули, принеси торт. И тарельки, ты знаешь, гиде они.
— Сорри, но я должен задать тебе вопрос, — тихо сказал Синиша, едва Зехра закрыла за собой дверь. — Как она здесь оказалась? Вы с ней парень и девушка или как?
— Не, скорей деловые партнеры, — ответил Селим, лукаво улыбнувшись.
— Деловые, то есть ты ее этот… кх-хм… скажем так, менеджер?
— Да нет, мы правд партнеры, равноправные. Тольк дела нащи накрылись медным тазом.
— Какие дела?
— Слущ, даж если будещь меня мучить, как немец пленного партизана, я те все равно ничего не расскажу. Не имею права, братищка, правда. От этого моя жизнь зависит, и ее тож. Я те открыто говорю. Мы взялись провернуть кой-че по-крупному с этими ващими итальящками, они сами рисковали, ну а делать взялись мы: я, она и этот ее, как ты сказаль, менежер. Этот гад нас кинуль, сдаль другой стороне. Вот так, а итальянцы спрятали нас через свои связи, нормальные ребята. Только мне прищлось провезти ее контрабандой, потому щто мафия говорит, моль, сюда может только один. Я знаю почему: Джамбатиста планироваль ее оттрахать вместе со своей бандой, а потом прирезать по-тихом, так щто мне прищлось упаковать ее в чемодан вместе с деньгами, ничего больще я не взяль. Да даж если б чемодан биль весь набит деньгами — малыщка все равно дороже.
— А почему тебя решили спрятать именно здесь?
— А куда б ты спряталься от межнародного розыска?
— Интерпол?!
— Ха, если б только Интерполь…
— Дружище…
— Щито? Обосралься, товарищ комиссар?
— Да нет, но… Ну ладно, то есть ты теперь прячешь ее и от островитян, и от мафиози?
— Йес, вот тольк от высщего представителя хорватского правительства я не спряталься… — подытожил Селим, с лица которого не сходила все та же лукавая улыбка.
— Ваши отношения, то бишь твои и Зехры — это…
— Ничего, чист деловые. Не, ну бывайт трахнемся разок-другой, еси припрет, но я ж те говориль, максимум — пять минут. Мой болтик маловат и нетерпелив, а ей нужно больше, во всех смыслах. Ну, и щтоб уж тя не томить… Я рассказаль тебе, какие нащи отнощения, между ней и мной. А знаешь, какие будут между ней и тобой?
— Хех… Чисто деловые?
— Нет, старик. Ой-ё-ё-ой… сначала он думайт, щто я педик, теперь — щто сутенер. Ты будещь моим новогодним подарком для нее, а она мой подарок тебе. Дощло? Ты ж не трахалься уже месяца три, а она, еси не щитать меня и моего вялого, уж больще года. А я обойх вас люблю, и щто мне делать?
— Я тебе ничего не принес. И ей тоже, не считая, кхм, твоего подарка. Это все как-то глупо выглядит.
— Еще успейщь. И ты ж принес эти круглящки, которые тебе весь день мамочка пекла.
Оба засмеялись и тут же затихли, услышав шаги Зехры, поднимавшейся по деревянной лестнице.
— Тут будем иль пойдем в мою комнату? — спросила Зехра, когда Селим ушел, пожелав им, голубочкам, доброй ночи. Они сидели на диване перед выключенным телевизором.
— Не знаю… Как скажешь. А мы что, должны прямо вот так сразу?
— Ни фигась сразу! Ты тут уже пять часов, четырь часа мы знакомы, что нам еще-т делать, нам с тобой, сразу ему, тож мне романтик!
Зехра быстрым движением скинула теплый свитер и, высоко подбросив, отправила его куда-то себе за спину. Он упал на стол, прямо на большую тарелку с остатками торта, а один рукав лег на безухую, выпотрошенную поросячью голову, как будто хотел, на всякий случай, накрыть и без того зажмуренные, пустые, давно ослепшие глаза.
— Уф, осторожно, джемпер ведь измажешь.
Синиша встал и направился к столу, но Зехра потянула его за руку и посадила обратно на диван.
— Да и фиг с ним.
Если до этого он все еще немного сомневался, то теперь был абсолютно уверен: да, это и есть Крошка из порнушки, точно она. Груди «подладошки» (так данную форму грудей под конец послевыборной пьянки определил председатель одного из славонских филиалов партии: большие в диаметре, но маленькие по объему — помещающиеся аккурат в слегка раскрытую мужскую ладонь) прорисовывались под белой футболкой с застиранной надписью «Pirelli».
— Родинки… — выдохнул Синиша, а Зехра сняла футболку. Обе были на своих местах, обе как с экрана: одна на несколько миллиметров ниже левого соска, а другая — на таком же расстоянии выше правого, обе темные, почти черные, цвета Крошкиных глаз. Подладошки… Зехра не стала мешать Синище проверять правой рукой теорию славонца, потом нетерпеливо и страстно поцеловала его и стала своей миниатюрной ручкой ощупывать его пах.
— Конь! Правда ж? Ты конь.
— К-к? Кх-хм… Кто?
— Ты читал Камасутру?
— Нет… Но, думаю, я мог бы написать, скажем, предисловие к следующему изданию.
— Эт те так только кажется. Индусы, чтоб ты знал, оч хорошо описали размеры. Если я ничего не путаю, идут заяц и зайчиха, конь и кобыла, слон и слониха. Ты, как я виж — конь.
— Спасибо… В смысле спасибо, если это можно считать комплиментом.
— Фигня. Любой дурак мож быть конем. Но опять ж, бывают кони и кони… Смотри, солнышко, как мы поступим. Щас мы немного друг друга понежим, потрогаем, погладим, полижем и все такое. Ты мног выпил, мног съел, давно не трахался. Ты кончишь за минуту. Потом мы пойдем наверх, в мою комнату, отдохнем, выспимся, а утром поглядим, как ты танцуешь вальс перед Венским концертом[16]. Идет?
Синиша все это время легко, миллиметровыми движениями приоткрытой ладони махал партийному коллеге из Славонии. В какой-то момент ему показалось, что Зехрин сосок буравит ее насквозь.
— Идет… Но я могу тебя заверить, что у меня никогда не было так, чтобы я был с кем-то в первый раз и сразу кончил. Как бы классно мне ни было.
Зехра подалась назад, встала на колени у него между ног и стала расстегивать его брюки:
— Процитирую Крлежу: пришло время испытать и это. М-м-м-м, ну вот, что те Джулиана говорила? Конь!
Касаясь пальцами, где нужно, сжимая как полагается и в ритме, которому позавидовали бы лучшие венские филармонисты, она продолжала повторять диагноз:
— Душа моя… Ты взорвешьс через минуту… Уже поздно, ты наелс и напилс… Когда ты последний раз был с девушкой? Мы оба это знаем. А что ты на самом деле мож, эт мы утром-м-м-м-м… увидим-м-м-м… М-м-м-м?
Так и было.
Ему потребовалось четверть часа, чтобы более-менее отделить воспоминания вчерашнего вечера от сна. Ночью он кончил лишь через четыре с половиной минуты, и эта победа над прогнозом Зехры дала ему силы, чтобы взять ее на руки, подняться с ней в мансарду и попытаться отплатить ей кунилингвистическим способом. Зехре было приятно, но вскоре она сказала ему:
— Хватит, солнц. Ложись, выспись маленьк, ты щас никакой, так ты тольк еще больше обслюнявишь и себя, и меня. Отдохни до утра.
Держа правую «подладошку» под контролем, он уснул раньше, чем его голова утонула в подушке. Он проснулся от щекотки и прикосновения к губам.
— Вот те жвачка, чтоб от нас с тобой не воняло, — сказала Зехра, села на него сверху и надула огромный пузырь. — Щас посмотрим, кто ты и что ты, мой жеребенок.
Спереди и сзади, сверху и снизу, с одного бока и с другого — поверенный сохранял стойкость только благодаря тому, что он видел перед собой. Напряженные груди Зехры, раскрасневшуюся попку, чуть крупнее самого большого генетически модифицированного персика, черные глаза, которые периодически закатывались и становились белыми, либо, наоборот, сходились к носу, слегка дергающийся уголок губ, пальцы, хватающие простыню, как бы желая разорвать ее, полосы света, падающие через полузакрытые ставни и освещающие те или иные части ее тела, делая Крошку больше похожей на зебру, чем на Зехру. Только благодаря визуальным раздражителям Синише удавалось удержать эрекцию, потому что внизу он не ощущал ничего, кроме теплой влажности. Никакого трения, движения — ничего, под каким бы углом он ни входил… Если верить тому, что она почерпнула из Камасутры: про зайца, коня и слона, — если это не очередная выдумка Селима, на которую она купилась, то Крошка… она не просто слониха, а самая настоящая праматерь всех слоних! Если я ничего не ощущаю, то и она, естественно, тоже — ужаснулся Синиша и в ту же секунду почувствовал, как ослабевает его агрегат. Он быстро собрал в голове несколько кадров из вчерашнего фильма, некоторые моменты прошлой ночи и сегодняшнего утра, вперил глаза в попку перед собой, добавил щепотку воспоминаний о Жельке (зайчиха, ну максимум — кобылка, пони!) и перешел на самый жесткий галоп, на который был способен. Зехра, Похотливая Крошка, стала отвечать ему еще активнее и, наконец, застонала…
— Твою мать, пидорас, твою ж мать, ты что, не мог еще минуту продержаться? Не мог, хрен собачий? — зарыдала она от отчаяния в подушку, когда Синиша стал брызгать ей на спину.
— Черт…
— Конь чертов, мне всего минуты не хватило…
Синиша молча лег рядом, погладил ее по затылку и легко поцеловал в разгоряченное плечо. Она опустила руку и, не глядя, взяла что-то с пола, чтобы вытереть спину. Из всего того, что там валялось, она выбрала именно его рубашку. Синиша про себя выругался.
— Извинь, золотко, — сказала она примирительно, перевернувшись на бок и положив ладонь ему на грудь. — Ты сам видел, полторы слонихи… Знаешь, что мне сказал один в Боснии, когда я была еще девчонкой? Как будт, грит, бросил сосиску в автобус.
Синиша прыснул от смеха, скорее из-за жестокости шутки, чем ее сомнительной остроумности. Потом он вдруг почувствовал прилив нежности, просунул руку под Зехрину шею и обнял бедняжку. Она благодарно положила согнутую ногу ему на живот. Он снова засмеялся:
— Вот говнюк бессовестный, как ему такая хрень вообще могла прийти в голову?
— Идиот… А ты молодец, у тя талант. Тебе б подкачаться немног, и можно делать карьеру в порно. Я серьезн говорю. Ты б мог быть инженером.
— Каким инженером?
— Ну, знаешь, как бывайт, «маленький, но техничный»? Так вот, мне все время техники попадаются, пора б уже инженера найти.
Синиша опять засмеялся. Давно, очень давно он не смеялся от души и не расслаблялся до такой степени.
— Зехра… Джулиана, Крошка… Как мне тебя называть?
— Как хошь. Мож сам придумать мне прозвище, что мне подходит, как те кажется?
— М-м-м… Дай мне время хорошенько это обдумать, ладно? Ну, чтобы и тебе, и мне понравилось… А сейчас давай поспим маленько. Я дохлый, как…
— Давай.
— Слушай… А ты пробовала анальный? Ну, есть женщины, которым…
— Этого со мной еще никто не делал, и ты не будешь, — прошипела Зехра. — Еси хошь кого потрахать в задницу — попроси у Селима иль у этого твоего помощника.
— О’кей, давай спать.
— Давай.
Перебрав и сложив воедино все отрывки этой истории, отделив их от сна, в котором его сначала по всему Загребу, а потом по какому-то лесу гоняла старая негритянка, австралийская аборигенка, Синиша протер глаза и осмотрелся в пустой комнате Зехры. Повсюду была — частью аккуратно сложена, частью разбросана — самая разная мужская одежда. Ни одной женской вещицы. Кстати, нигде не было видно и его испачканной утром рубашки. На месте были ботинки, брюки, трусы, носки, майка и джемпер на пуговицах. Все, кроме рубашки. Перед Селимом и Зехрой он без проблем может появиться и с голым торсом, но как ему идти домой? Он порылся среди глаженых мужских рубашек, нашел самую неприметную, оделся и спустился в гостиную.
Еще на лестнице он услышал веселый визг Зехры.
— Восемьсят шесь с половиной! Что те Джулиана говорила? Восемьсят шесь с половиной! — радостно кричала она и записывала что-то на бумаге. — Входи, солнц, — сказала она, заметив поверенного в дверях. — Мы ставим на прыжки, мож с нами.
— Салют инженерам! — поприветствовал его Селим. — Кофеёк бущь?
— Можно. На что вы ставите?
Селим быстро встал и вышел из комнаты.
— На прыжки, с трамплина. Меня рахметли[17] бабушк моя научила. Старушк была в этом мастак, знала, какой буйт результат, пока лыжник еще в полете. А ведь неграмотная! Прикинь, перед смертью она съездила на олимпиаду в Сараево, чтобы впервые увидеть все вживую, мой отец ее возил. Стоит, знач, бабушка внизу и кричит: «Девяност! Восемьсят пять с половиной!» — и все время угадывает. Народ начсто одурел, ее по телевизору даж показали. Ну, а ты как? Выспалсь? Погоди, погоди секунд, смотри — летит, восемьсят четырь, точняк. А! Что Джулиана говорила? Восемьсят четырь!
— Я у тебя взял вот эту рубашку, не знаю, куда моя подевалась…
— Без проблем, твою я постирала, уже сушится.
— Почему у тебя в комнате столько мужских вещей? Любишь одеваться в мужскую одежду?
— А ты как думайшь? — ответила Зехра, глядя в экран телевизора.
— Понятия не имею — поэтому и спрашиваю.
— Погоди секунд, этот завершающ в первой серии. Маленький швейцарец, чудеса мог б совершить в этом сезоне. Смотри, восемьсят шесь с половиной! Ай, блин, восемьсят семь… Ладн, тем лучш для него. Что говоришь, у меня мног мужской одежды? А Селим те рассказал, как я сюда приехала? Спрятанная в его чемодане, засыпанная баблом, чуть не задохнулсь. Майка, джинс и кроссы. Больш я ничего не могла взять, кроме сберкнижки и паспорта.
— Да, но ведь уже прошло…
— Хошь сказать, почему Селим не купит у итальянцев, да? Ты, блин, вообще нормальный? Я ж как раз от них и сбежала, спряталась от них здесь, как я буду у них покупать бюстгальтеры и блузки? У меня ни косметики, ничего, на прическ мою посмотри — я сама стригусь машинкой и маникюрными ножницами.
— Слушай, я где-то через месяц смогу опять поехать на Вторич — составь мне список, там наверняка есть магазин.
— Ты сдурел? Селим грит, что они грызутся как кошка с собакой — этот остров и тот. Как тольк ты там купишь женский крем или тряпку, сраз пойдет слушок. Кому покупайт? Какой бабе? Да какой бабе ему покупать, люди, мож себе иль овце, иль своему помощнику, чтоб трахать его в зад? Дошло? Толстому Джамбатисте потребуется меньш недели, чтоб найти меня и убить. И Селима, по-любом, потому что он ему соврал и провез меня сюда у него под носом, а мож и тебя, раз ты тоже замешан.
— Так, — отозвался поверенный спустя несколько секунд. — Ты что, готовишь почву для какого-то вашего маленького грязного шантажа?
— Какого шантажа, милый, ты глянь, где я и какая я. Единствен, чем я могу тя шантажировать — это еси скажу, что больш тебе не дам, если ты не привезешь мне — тольк не с Вторича — кроссы тридцать шестого размера и целую пачку прокладк.
— Боже, и правда… Как…
— Тебе лучше не знать, — ответила Зехра коротко и безапелляционно, потом продолжила уже спокойно. — Меня мож не бояться. А Селима… Понятия не имею, что у него в голове, но думаю, его тож. Важно, чтоб итальянцы ничего не узнали. Кассета, которую ты вчера смотрел, пришла в прошлую пятницу с глиссером, хотя ее никт не заказывал: «Lussuriosa Bimba», да еще и в переводе на сербохрватский, при том что в договоре было написано, что она не выйдет на местном рынке. «Похотливая Крошка», мать их похотливую, по-любом что-т подозревают, начали угрожать Селиму.
— А щто такое? — прервал их появившийся в дверях Селим, внося на подносе три чашки и итальянскую кофеварку, из которой тянулась струйка пара. — Ты щто не садищься?
— Да-да, сейчас сяду.
— Садись, друг, я б на твоем месте еще спал, хе-хе… Знаещь этого полковника, иль майора, иль кем он там был, который трахаль принцессу Диану, — этот спал до двух, так она его укатывала.
— Да? Он это, разумеется, сам тебе рассказал, когда… где вы с ним были… на параглайдинге в Монголии?
— Не, братан, Диана мне рассказала. На Мальте. Слущ, есь одно предложение. У нас еще где-т полметра хорощего белого провода, хочещь нюхнуть с нами?
Селим достал из кармана очечник, открыл его и положил на стол рядом с подносом: внутри находились две стеклянные трубочки и маленький пакетик, наполовину заполненный белым порошком.
«Настоящий Синиша» еще никогда не побеждал так легко и быстро.
— Все, братва, мне пора. Вы отрывайтесь, я дам знать о себе завтра или, самое позднее, послезавтра, — выпалил поверенный на одном дыхании, схватил куртку и заторопился к выходу. Он не оглянулся ни на окрик Селима: «Да хоть кофейку-т выпей!», ни на тихий топот шагов Зехры по скрипящим половицам. «Синиша, стой!» — кричала она, выбежав за ним из дома. Ее голос и аромат лесного воздуха, проникший в легкие, все же заставили его остановиться.
— Ну чего ты? Прости этого дурня — имей он чувство меры, мы б никогда здесь не оказались. Не уходи, прошу тебя. Не сейчас, не так… И тебь тяжело, и мне, давай поможм друг другу, пока можем.
— Не боись, еще увидимся, — сказал Синиша после долгого молчания, глядя в ее влажные умоляющие глаза. — Да, слушай, мне кажется, сейчас подходящее время, чтобы спросить. Ты чиста? В смысле, у тебя нет СПИДа, триппера, сифилиса, трихомоноза, ничего такого?
— Твою мать… Ничего у меня нет, если ток от тебя не подцепила.
— До встречи.
С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Обвинения
Просто для информации.
Первое и главное: Местные жители отказываются уважать конституцию и законы Республики Хорватии о местном управлении и самоуправлении.
Второе: Все продукты и вообще все необходимое, от базовых вещей до предметов роскоши, приходят контрабандой из Италии с ярко выраженного, хоть и немого, согласия хорватской полиции. Поставщики — итальянские мафиози, вероятнее всего вплетенные в международные криминальные структуры. Торговля людьми, наркотиками, сигаретами, нефтью…
Третье: На острове живут как минимум двое иностранных граждан без документов и разрешения на пребывание. Похоже, что они находятся в крайне подозрительных отношениях с итальянскими криминальными авторитетами, скорее всего, сами имеют криминальное прошлое, а кроме того — употребляют тяжелые наркотики.
Четвертое: Ритуальное жестокое обращение с животными.
Пятое…
Есть, разумеется, и пятое, и шестое, но перечисленного выше уже достаточно, чтобы потопить весь этот остров.
В новогоднее утро дел у Тонино было невпроворот. Помимо ежедневной рутины, о содержании которой Синиша толком ничего не знал, он должен был заколоть бедняжку Билину, овцу, которая никак не могла оправиться от рождественского выкидыша. Опечаленный, с кровавыми пятнами на руках и одежде, он стоял на кухне и вздрогнул, когда поверенный появился в дверях.
— Привет, дорогой Тонино. С Новым годом тебя.
— О! Привет! И тебя. Как встретили?
— Да так, ничего особенного. Как отец? — быстро добавил он, заметив кровь на Тонино и на большом ноже, который тот как раз стал мыть в каменной раковине.
— Ты знаешь, замечательно. Сегодня утром он даже спрашивал о тебе, а это он делает поистине нечасто. У тебя новая рубашка.
— Да нет, это Ферхатовича. Я облился вином, и он дал мне свою.
— Давай сюда свою, я постираю.
— Не нужно, к тому же она осталась там. Тонино, скажи мне одну вещь. Я… Я знаю, что это будет звучать глупо, но… На Третиче случайно не живет какая-нибудь негритянка?
— Ты что, видел ее?
— Дружище, даю голову на отсечение, что видел. Вот только что, в лесу. Между домом Селима и Переним Муром. Я чуть не обосрался от страха, а она в ту же секунду исчезла.
— А она тебе случайно не снилась на днях?
— Да, в прошлую ночь что-то такое снилось. Но только что я видел ее вживую, сто процентов.
— Муона. Это плохой знак.
— Кто? Она что, правда существует?
— Разумеется существует, ты же сам ее видел. Муона Квасиножич, супруга Бартула. Аборигенка из Австралии.
— Вот черт, аборигенка! А какого дьявола она здесь делает? Откуда, как, почему?!
— Да что с тобой? Она его жена, вот и приехала вместе с ним, когда он решил вернуться.
— А как так получилось, что я только сегодня ее первый раз увидел?
— Не знаю, наши женщины не слишком общительны.
— О’кей, о’кей, о’кей… Ты только что сказал, что это плохой знак, если я ее видел. Я понимаю, что для меня это та еще встреча, но почему ты тоже считаешь это плохим знаком? И откуда ты знаешь, что я видел ее во сне?
— Ты сказал, что видел ее во сне, я только спросил, потому что…
— Погоди, погоди, еще кое-что, самое главное, — перебил его поверенный, набрал в грудь побольше воздуха и продолжал медленно, выделяя каждое слово. — Сколько еще аборигенов живет на этом острове?
— Ни одного, — засмеялся Тонино. — Уверяю тебя, только Муона.
— А палестинцы, эскимосы, курды… Или там чеченцы, шошоны… Как с ними обстоят дела?
— Никого из них, дорогой поверенный, здесь нет. Была еще тетя Изольда Смеральдич, с Филиппин, но она умерла лет пятнадцать тому назад. Сейчас Муона и твой приятель Ферхатович — единственные иностранцы на Третиче.
— Ты так думаешь…
— Точно, Синиша.
— Хорошо. А теперь расскажи мне об этом твоем плохом предзнаменовании.
— Ты, может быть, не поверишь, как, впрочем, поначалу не верили и мы. Муона, скажем так, владеет определенными сверхъестественными способностями, с помощью которых предупреждает людей о болезнях, которые им угрожают в ближайшее время.
— Да? А как она их предупреждает?
— Она является сначала во сне, а через пару дней и наяву.
— Да брось… А как она узнаёт, в чей сон нужно влезть? Объясни мне это, плиз.
— Хе-хе, этого она и сама не знает. Просто так случается, что в одну прекрасную ночь ей снится сон и в нем она видит человека, который в это время видит тот же самый сон, а в нем ее. Понимаешь?
— А как же, со мной ведь постоянно такое случается. Тонино, послушай, я знаю, что ты сердишься на меня за то, что я встречал Новый год у Ферхатовича, я понимаю, что ты сердишься на миллион других вещей, но, плиз, давай ты больше не будешь разводить меня и мучить этими вашими сказками. Серьезно, хватит…
Тонино помолчал пару мгновений, помыл нож и руки, потом спросил, строго и надменно:
— Перечислите мне, господин поверенный, все, что я до сих пор рассказывал о Третиче и его жителях и что позже оказалось ложью, вымыслом или клеветой.
Синиша медленно выдвинул стул и сел за кухонный стол. Ему пекло стопы, как будто через них вдруг стали вытекать все его силы и разум, убегая куда-то вниз, в заполненное раскаленной лавой подземелье этого проклятого острова. Он не мог вспомнить ничего такого, чем можно было бы парировать слова Тонино.
— Ты мне ни разу не соврал. Но мне кажется, что есть еще очень много того, о чем ты умалчиваешь.
Тонино достал из холодильника две банки пива, поставил их на стол и сел напротив Синиши.
— Я всегда готов ответить на любой твой вопрос. Представь, на что бы это было похоже, если бы я говорил тебе вообще обо всем, даже когда ты не спрашиваешь. В конце концов, я же просто переводчик, не так ли?
— Если позволишь процитировать тебя же, — ответил Синиша, медленно открывая свое пиво, — ты, помимо прочего, еще и мой единственный друг на всем Третиче. Верь мне или нет, а это для меня важнее твоей переводческой деятельности. К тому же, переводчик мне уже едва ли требуется. Десяток-другой самых важных слов я выучил, да и с кем я здесь общаюсь? Все убегают от меня, хоть я и не даю повода, мне даже нечего им сказать и нечего у них спросить.
Тонино посмотрел в сторону, потом снова перевел взгляд на Синишу.
— Ты тоже моей единственный друг на этом острове, веришь мне или нет… Но ты думаешь только о том, как согнать нас на эти проклятые выборы и поскорее отсюда выбраться, либо впадаешь в какую-то нервозную апатию. Сколько раз ты говорил, что нам с тобой следует больше разговаривать, больше общаться? Но каждый раз это оказывалось просто примирительной фразой — и все. Согласись.
— Тонино… Сейчас я скажу банальность, но ничего лучшего на ум мне не приходит. Мост, мой дорогой друг, строят с двух сторон, а не только с одной…
— Так начинай, ради бога! Я готов приступить по первому твоему сигналу! Только, пожалуйста, пусть это будет не в тот день, когда с твоей стороны сверкают молнии и ураган вертит в вихре все вокруг себя, а тогда, когда будет хорошая погода и ты отложишь ненадолго все свои дела. Ты делал это уже миллион раз, а воз и ныне там.
— Черт возьми, это звучит так, как будто ты заранее готовил свою речь.
— По правде говоря, да, так и есть. Я просто ждал подходящего момента. Представляешь, я уже сам как раз хотел использовать твою метафору с мостом.
Оба засмеялись и чокнулись пивными банками.
— А скажи мне вот что, — сделав небольшой глоток, Синиша продолжил строить мост. — Я все хочу спросить, почему все здесь пьют пиво? Причем исключительно австралийское. Где ваше вино?
— Эх… Вино и есть главная причина, по которой мы пьем пиво. Болезнь виноградной лозы — так называемая пероноспора, пуо трецицьуонски пиорнишпуора — была главной причиной массовой эмиграции с нашего острова. Как, впрочем, и со Вторича, и с Первича, да и со всего хорватского побережья. Виноградники пришли в упадок. Ты сам видел, немного лоз растет только на северной части поля, повернутой к югу, где их лучше освещает солнце, а когда-то почти весь остров — по крайней мере, так мне рассказывали — был усажен виноградом. Его покупали виноградари из Сплита, Задара, Триеста, лодки в порту ударялись бортами, спеша доставить «трецицьуонский плоавац[18]» на свои корабли. А потом, когда виноградники стали погибать, хватило пары лет, и всё: разруха, голод, эмиграция… И вот, в Австралии наши люди стали пить пиво, потому что ни один тамошний сорт вина им не понравился. Вернувшись, они привезли эту привычку с собой, а потом привили ее нам — тем, кто никогда не покидал Третича. Возвращаются они в солидном возрасте, у них уже нет сил работать на виноградниках. Некоторые из ностальгического чувства что-то делают, но урожай получается скудным, а вино — совершенно непохожим на то, что было раньше.
— А что бы они пили, если бы не было Бонино и этих его мафиози?
— Синиша, если бы не было Бонино и итальянских связей, никто бы сюда не возвращался.
— Черт, точняк. Тогда бы и мне не пришлось быть здесь с вами… Ну, мне здесь было бы просто некого донимать… Извини, вырвалось.
— Ничего. Слушай, мне нужно наверх, переодеться. Мы с отцом собирались сходить на мамину могилу: если бы она дожила до сегодняшнего дня, ей бы исполнилось шестьдесят пять.
— Да, разумеется… Без проблем, мог бы мне сразу сказать. Я пойду в душ, потом в кровать, к обеду меня не жди. Меня подташнивает, пережрал я там что-то…
— Тус! — закричала стоявшая внизу на дорожке Муона, чем напугала поверенного, когда тот осторожно перегнулся через открытое окно своего кабинета. Дождь наконец перестал — спустя два дня и две ночи. В эти две ночи Синише чего только не снилось, но в каждом сне обязательно появлялась Муона: то как сотрудница автоинспекции, то как сестра премьера, то как продавщица, торгующая на рынке сигаретами из-под полы. Перед тем как открыть окно, чтобы немного проветрить душное помещение, он как раз думал о ней, об этих снах и о том, чтобы найти ее и поговорить, хотя Тонино утверждал, что еще никому не удавалось найти ее первым, если она того не хотела.
— Простите?
— Тус! Молар, бэкзеа! Дьент! Угловуой! — объясняла она, показывая в конце указательным пальцем на челюсть в районе уха.
— Зуб? — спросил Синиша, приложив ладонь к правой щеке.
— Ноу, зэ азэ сайд! — ответила ему Муона, потом переложила зонт в другую руку и показала на свою левую челюсть. Синиша переместил ладонь на другую половину лица.
— Ноу проблэм йет, бат мэй кауза троабл виза киднэй вери сун! Пуочки, андэстуд? Энд нэрвэс брэйкдаун, олсо вэри посибл!
— Кам ап хир, кам инсайд! — позвал ее поверенный. Муона улыбнулась и едва заметно покачала головой.
— Итс рэйнинг, плиз! Ай вона ток виз ю! О’кей, зэн вэйт фор ми! — прокричал Синиша, бегом спустился по лестнице, обежал здание Зоадруги и оказался на дорожке в полном одиночестве. Ни слева, ни справа не было ни следа мистической представительницы аборигенской общины в эмиграции.
— Муона, камо-о-о-он! Иф ю вонт ту хэлп ми, ду ит нау! — закричал он и, по-видимому, настолько изрешетил тучи своим корявым английским, что небеса разверзлись, выпуская новый поток. Он быстро зашагал обратно в Зоадругу, подошел к зеркалу, висевшему напротив барной стойки, и на глазах у удивленного Барзи широко раскрыл рот. Слева внизу все выглядело нормально, слева вверху — было плохо видно, но с этими зубами у него точно никогда не было проблем.
— Шьор Барзи, можете дать мне стакан холодной воды? Самой холодной, что есть?
— Ши… — взволнованно ответил старик, потом достал из холодильника, забитого банками с пивом, литровую бутылку минералки. Она была холоднее льда. Синиша делал один глоток за другим, перекатывая воду во рту, но не ощущал нигде боли. По совету Жельки перед отъездом на Третич он посетил стоматолога и решил все свои потенциальные проблемы на несколько месяцев вперед: камень и два кариеса на начальной стадии. Он сделал еще один ледяной глоток из пластиковой бутылки, на всякий случай. Снова ничего. «Перемудрила старая!» — шепнул он про себя, и ему вдруг захотелось, как раньше, поприкалываться с кем-нибудь из друзей, изображая твердый сербский выговор. С кем ему здесь так развлекаться? Кто на этом острове хоть что-нибудь слышал о сербах?
— Сколько я вам должен за воду?
— Не ноадо, итс он зэ хаус.
— Да? Спасибо, шьор Барзи.
«Семерка» внизу слева заболела после полуночи. Сначала боль разбудила его, потом заставила встать, выпить небольшими глотками остававшиеся в шкафу двести миллилитров виски, наконец погнала его на первый этаж на поиски еще более крепких напитков или каких-нибудь таблеток. Он на цыпочках спустился вниз по лестнице, неслышно включил свет на кухне и стал последовательно перебирать все полочки и ящички, двигаясь слева вниз, потом направо и вверх. В какой-то момент ему показалось, что кто-то стучится во входную дверь. Он замер. Прислушался. Ничего. Только дождь. Ясное дело, кто на Третиче стал бы в такое время да в такую погоду стучать в чужую дверь? Он продолжил поиски, которые вновь прервал тот же звук. Он медленно подошел к двери, ведущей из кухни, открыл ее и высунул голову в коридор. Снова не было слышно ничего, кроме дождя, этого доисторического душа, который безуспешно продолжал пытаться смыть в море и Третич, и Синишу, и его кошмарную боль. Когда он уже хотел вернуться обратно на кухню, вновь раздался стук. Во входную дверь. Поверенный вздрогнул. Какому безумцу может прийти в голову среди ночи, в полтретьего, здесь, посреди моря, стучать в чью-то дверь? И каким безумцем надо быть, чтобы в такой дождь, в полтретьего, открыть эту самую дверь?
— Кто там? — прошептал поверенный, но стучавший, очевидно, его не слышал, поскольку в следующий раз постучал чуть сильнее.
В этот момент на противоположном конце коридора открылась дверь в комнату старого Смеральдича. Бледное лицо старика в изношенной пижаме, сидящего в инвалидной коляске, напоминало посмертную маску.
— Откруой ей, Христа роади! — закричал он. — Откруой ей, тут есть тоакие, кто хуоцет споать!
Синиша послушался и медленно пошел к входной двери. Он осторожно повернул ключ, нажал на ручку и… Снаружи стояла Муона, держа в одной руке зонт, а другой протягивая ему узелок, свернутый из кухонного полотенца.
— Жучь энто! — сказала она таким тоном, как будто сердилась за что-то на поверенного. — Чу зис, андэстуд? Итс нэйчурал пэйнкилла!
Как только Синиша боязливо взял сверток из ее рук, Муона развернулась и скрылась в ближайшем переулке.
— Как переводчик я должен тебе помочь, — послышался сверху, с узкой лестницы, заспанный голос Тонино-младшего. — Она сказала, что ты должен жевать то, что она тебе дала. У тебя что-то болит?
— Зуб, парень. Я готов вплавь добраться до материка, лишь бы перестало.
— Тогда жуй.
На кухонном полотенце, разложенном посередине стола, лежало восемь темно-зеленых лохматых горошин, свернутых из каких-то листьев. Боль в глубине челюсти позволила Синише лишь слегка усмехнуться самому себе перед тем, как он взял в рот первый шарик и начал жевать его. Сначала он ощутил такую горечь, какую не чувствовал никогда в жизни, потом во рту начался настоящий пожар, который далее сменился сладостью перезрелого фрукта, а в конце снова пришла горечь каких-то адских испарений — то, что он жевал, стало успокаивать боль меньше чем через минуту.
— Дружище, что это такое? Из чего она сделала эти шарики?
— Точно не знаю, — зевнул сидевший за столом Тонино. — Смесь местных растений и каких-то еще, которые она привезла с собой в виде семян из Австралии и посеяла здесь, по всему острову. Не хочу брать грех на душу, но люди говорят, что внутрь она также кладет высушенную козью горошину.
Синиша несколько раз гадливо цокнул языком:
— Как по мне, так это свежее лошадиное…
— На Третиче нет лошадей.
— Да знаю я, просто говорю, какой вкус. Отвратительно, и не просто похоже, а знаешь… Ладно, а что мне делать с остальными? Она мне ничего не сказала: жевать, когда заболит или независимо от этого, например три раза в день перед едой, как лекарство?
— Принимай, только когда заболит. Если там состав как обычно, то каждый шарик действует где-то час-полтора.
Вечером того же дня, с опухшей щекой и истощенный от убийственной боли, придерживаясь за плечо Тонино, поверенный кое-как дотащился до дома Бартула и Муоны Квасиножич.
— Мы воас аспетовали церез пуол цаса, в три куарты… — сказал им Барт вместо приветствия. — Но прошу в пуогреб.
Через массивные деревянные двери, выкрашенные в черный цвет, они попали с улицы сразу в погреб. Как только они вошли, Барт закрыл двери на засов и жестом показал Синише на маленькое кресло посреди комнатки. Потом он взял большую глиняную чашку и наполнил ее каким-то спиртным напитком.
— Н-н-н-н-н… — подал голос поверенный, махая руками и вертя головой.
— Не ноад бояца, повери, донт би фрэйд. Энто не для тебя, итс фо май тулс, — ответил, улыбаясь, Бартул и достал из ящика завернутые в полотенце стоматологические щипцы: одни побольше, другие поменьше. Хозяин дома протер их тем же самым полотенцем и погрузил в чашку: — Дизинфэкша!
В это время через маленькую заднюю дверь в погреб вошла Муона. Она была коренастая и ходила вперевалку, на ее добродушном лице светилась искренняя улыбка, а в ее одежде нельзя было найти две вещи одного и того же цвета. Зеленый джемпер на пуговицах, блузка цвета цикламена, синяя юбка, коричневые носки и, поверх всего, красный фартук с оранжевыми цветками… Во время трех своих предыдущих появлений на публике Муона всегда была в черном пальто и с темно-зеленым платком на голове. А теперь, когда она появилась во всей своей красе, с собранными наверх седыми волосами и в таких же серых теплых тапочках с пришитыми сверху плюшевыми головками коал, поверенный по-настоящему ее испугался. Но по мере того как она, раскачиваясь, приближалась к нему, Синиша все сильнее ощущал исходившие от нее тепло и сочувствие.
— Н-н-н-н-н-н… — поприветствовал ее поверенный с исказившимся гримасой боли лицом, показывая пальцем в основание левой челюсти.
— Оупэн, оупэн… — мягко сказала она, улыбаясь материнской улыбкой. — Лайт! — обратилась она повелительно к мужу, когда поверенный послушно открыл рот. Барт быстро достал из кармана комбинезона ручной фонарик.
— Повэри, ноу кьюар… Маст пул ит аут. Вырвоать… — поставила диагноз Муона, «дотторесса оф олл боляшши», спустя минуту, в течение которой она осматривала нижнюю левую «семерку» и легонько постукивала по ней указательным пальцем. Синиша, уставший от боли, с безразличием пожал плечами и приставил указательный палец к своему виску, как будто хотел выстрелить себе в голову. Искренне обеспокоенный Тонино ответил ему подбадривающей улыбкой.
— Южуалли мне соамому неприятна энта робота, но дессо… — процедил тихо сквозь зубы старый Квасиножич, достал большие клещи из чашки с ракией и стал со знанием дела рассматривать их в контровом свете.
— Барт, плиз… — укорительно сказала ему Муона, доставая из кармана фартука два бумажных свертка. — Энтот дессо… — обратилась она вновь к Синише, разматывая меньший из свертков и доставая из него травяной шарик, — энд энтот лэйтэр… Пуосле.
Второй сверток, оставшийся на потом, она убрала обратно в карман, а первый шарик положила поверенному точно на больной зуб.
— Нау байт ит. Не жучь! Донт чу, джаст э байт, стронг, стронгэ… Буон… Холд ит соу… Нау ви вэйт.
Синиша, крепко сжимая в зубах становящийся все более горьким шарик, вопросительно поднял брови и показал на свои наручные часы.
— Пуол ури, — ответила Муона, — халф эн ауа. Холд ит тайт, донт ивэн мув.
Откуда-то из-за Синишиной спины Муона и Барт принесли три старых деревянных стула и поставили их небольшим полукругом перед его креслом. Барт оседлал стул, положил локти на спинку и, подперев подбородок ладонями, стал смотреть на поверенного, для которого, казалось, жизнь становилась все более невыносимой: из полузакрытого левого глаза скатилась слеза, которую он быстро вытер ладонью, рассчитывая, что никто не заметит.
— Муона, а ноаш повери выжвет? — спросил Бартул, изображая крайнюю обеспокоенность. — Ты хуорошо сделала анестетик?
— Барт, плиз! — вновь одернула его разноцветная негритянка, на этот раз строже, размотала второй сверток и стала заново скатывать шарик болотного цвета, периодически слегка поплевывая на него: «П-п!». Когда Синиша это увидел, его пробрала холодная дрожь.
— Йо слыхоал… — произнес Тонино, желая разрядить обстановку, — что к воам возвращается броат Фьердо.
— Йес, олсо, рэтайрэд… И ш ним приедут жена, ну, Муонина сиостра, анке двоа сына: евой и моуй пиорвый. Соло на уно сеттиману, приедут на Трециць, на Тёрд Айленд, откуд их оцы! Пиорвый роаз, фёрст тайм! — ответил ему гордо Бартул Квасиножич. Синиша с интересом приподнял голову и широко, насколько мог, открыл глаза, но голоса Бартула и Тонино доносились до него как будто из колодца, который становился все глубже и глубже, а ритмичное Муонино «п-п!» продолжало отсчитывать время, как метроном. Поверенный вернул голову в удобное положение на спинке кресла и через несколько секунд потерял сознание.
В последнюю пятницу января все жители деревни, кроме старого Тонино Смеральдича, собрались рано утром на Пьоце перед Сешеви, в начале тропинки, ведущей к порту. Все они ждали, когда Тонино свистнет с вершины Перенего Мура, откуда хорошо видно море, — знака, что итальянцы уже появились на горизонте. Этот ритуал повторялся каждую пятницу, но обычно свист с вершины хребта ожидало гораздо меньше людей — только те, кто через Барзи заказал какую-нибудь посылку, а участники топливной лотереи спускались тридцатью минутами позже. Такие меры предосторожности они предпринимали из-за итальянцев, опасаясь, что у тех на подходе к Третичу может произойти стычка с полицией или другими бандитами — в общем, если что-то случится, лучше, чтобы не было свидетелей.
Этим утром на площади были все, потому что вместе с мафиози должен был прибыть и Фьердо Квасиножич, брат Бартула, со своей женой, приходившейся Муоне родной сестрой, и двумя сыновьями, своим и Бартула, которые еще ни разу не видели Третича.
Глиссеры опаздывали уже на тридцать минут, хотя море было достаточно спокойным, поэтому сельчане начали нервничать. Все что-то говорили, но тихо, почти шепотом, чтобы случайно не заглушить далекий свист Тонино, исполнявшего роль впередсмотрящего. Нервничал и сам восьмой поверенный. Он уже четвертую пятницу подряд ожидал окончания процесса доставки своего единственного, очень простого заказа. В первую пятницу ему, как и говорил Барзи, пришел только телевизор. Он отнесся к этому совершенно спокойно, потому что, с одной стороны, был рад, что дело пошло, а с другой — все еще находился под действием Муониного анестетика, который в течение нескольких дней после вырывания зуба держал его в состоянии блаженного безразличия. Неделю спустя он получил спутниковую тарелку, но без ресивера. В следующую пятницу — ресивер и радио. Но в посылке не было кабеля для подсоединения антенны, а радио представляло собой центральный модуль музыкального центра, который без усилителя и колонок не был ни на что способен.
Он взял этот прибор с собой, аккуратно упаковав его в заводскую коробку, и нервно озирался, стоя вместе со всеми на краю Пьоца. Его беспокоили не только предстоящие препирания с наглыми мафиози, но и кое-что еще. Он раздумывал, как ему вести себя с Фьердо и другими членами его свиты, как сделать их союзниками законной власти Республики Хорватии или хотя бы лояльными гражданами и гостями страны. Еще ему действовала на нервы мысль о том, что придется закончить перепихоны с Зехрой: ее прямота в описании того, что она хочет, чтобы он с ней делал, и вопросики по поводу того, как хочет Синиша, раздражали его все больше.
— Как ты можешь так говорить тому, с кем занимаешься любовью? — спросил он ее позапрошлой ночью.
— А как ты мож спрашвать такую херню у той, с кем ты трахайшься целыми днями?
Синиша не испытывал к Зехре ни капли любви, но ощущал по отношению к ней какое-то гиперболизированное уважение и благодарность. Поэтому ему хотелось получать от нее взамен что-то подобное. Он пробовал разговаривать с ней после совокупления, интересоваться ее жизнью, но смог узнать только то, что она выучилась на парикмахера, уехала из Боснии незадолго до начала войны, а до съемок «Похотливой Крошки» несколько лет была стажеркой-«поднимательницей»: работницей сцены, которая во время незапланированных остановок за кадром помогает порнозвездам вернуться под софиты во всеоружии. Он вытянул из нее несколько этих фактов и ничего больше. После позавчерашнего разговора он ощутил легкую тошноту, ему вдруг стали противны его собственные сексуальные фантазии, которые он копил в себе все эти годы и которые по большей части ему удалось реализовать здесь, в этой дыре, в доме Селима, с Зехрой. Ему захотелось обычного секса, простого и здорового, без излишеств, без такого количества похабных слов и вульгарных инструкций, вопросов, замечаний, предложений… Он захотел Жельку.
А она, забытая на какое-то время Желька, нервировала его все сильнее. Прошло уже больше месяца с того момента, когда он понял, что его судьба находится в Желькиных руках и зависит от ее желания, чтобы он поскорее вернулся к ней, чтобы он был рядом. Сначала, замечтавшись, он решил, что не пройдет и десяти дней, как Желька появится на Третиче с приказом премьера об отзыве поверенного или хотя бы с липовым заключением ее сестры о найденном у него психическом заболевании, без даты. Так или иначе, прошло уже пять полных недель с момента отправки того страстного письма, а его спасительница Желька все еще где-то в ж… Наконец, больше всего на свете Синишу бесил тот факт, что уже полтора месяца он не делает ничего для достижения поставленной перед ним цели. Проведение выборов на Третиче было все так же нереально, как и в тот день, когда он сюда прибыл, как и десять, и тысячу лет тому назад. Он перестал работать. А Желька все не приезжает.
Наконец Тонино засвистел и сбежал вниз с холма, а толпа сразу же выстроилась в колонну, отчего стала напоминать похоронную процессию, и пошла вниз по тропинке под звуки уже более непринужденных разговоров.
— Зоац ты трей роаза засвистел? — громко спросил Бартул.
— Тоам было трей луодки, — ответил ему запыхавшийся Тонино, едва добежав до тропинки. — Трей глиса.
— Трей глиса, ха! — гордо вскрикнул Квасиножич, чтобы все его слышали. — А гдей?
Тонино опустил голову.
— Пред пуортом.
— Уот?! Зоац ты роаньше не засвистел?
— Меня прихвоатило муоё энто… — ответил Тонино, виновато глядя в сторону. — Йо был пердутто. Скузатойте меня.
— Идиё-о-от… — в бешенстве закричал Бартул и замахнулся, как будто хотел влепить Тонино пощечину, но Синиша свободной рукой успел схватить его за запястье.
— Эй! Алло! Что на вас нашло? Только троньте его, и я вас всех отправлю за решетку! Пол-острова в тюрьму, пол-острова в психушку! Ясно вам?
Барт испепелил его взглядом, высвободил руку и быстро пошел в начало колонны.
— Банда аутичная… Дегенератская… Скоты дебильные… — бормотал поверенный себе под нос.
— Не говори так. Спасибо тебе, но в самом деле, не нужно было. Барт бы меня не ударил, поверь. Он это один раз сделал, лет десять назад, когда только приехал, и тогда мой отец сказал ему перед Зоадругой, что зарежет его и всю его семью, если он меня еще хоть раз тронет. И его, и любого другого, кто осмелится.
— Ого, с ума сойти! Неудержимый старик, да? Это было тогда, когда он еще ходил?
— Ну…
— Что «ну»?
— Он и сейчас ходит, если ему очень нужно.
— Гонишь!
— Серьезно. С палочкой, конечно, и очень тяжело, но ходит. Но ему редко бывает нужно с тех пор, как он решил обособиться ото всех и жить отшельником в своем доме.
— Слушай, я здесь уже сколько, больше трех месяцев, и не просек эту его фишку!
— Это неудивительно. Он и от меня это скрывает.
— Дружище, ты мог мне об этом раньше сказать.
— Ты не спрашивал. Да и какая тебе польза от этой информации?
— И правда… — решил Синиша и похлопал Тонино по плечу. — Идем, посмотрим, что за цирк там будет.
Торжественная процессия ушла от них на пятьдесят шагов, а еще на пятьдесят шагов от них отставал Барзи.
— Ты не обращался к доктору по поводу своих периодических блокад? — начал поверенный тему, которой до этого старался избегать.
— А ты знаешь на Вториче какого-нибудь специалиста, который занимается такими случаями? — задал Тонино встречный вопрос. — Я один раз спрашивал об этом Муону, она мне сказала, что у них это воспринимается как божье благословение и люди с такой проблемой считаются чуть ли не святыми. Меня это устраивает.
— Энд файнэлли… Сай… Сайниса Мэс… Мэснджек! Сайниса Мэснджек! — прочитал Фьердо Квасиножич имя на последнем пакете. Близился полдень, итальянцы уже наверняка привязали свои глиссеры на другой стороне Адриатического моря, а Фьердо в третичском порту заканчивал раздачу островитянам подарков от себя и от Бонино. Каждый дом получил по одному идентичному пакету, не больше коробки из-под обуви.
— Нью инверта! Ту кило вотс! — с помпой представил Фьердо их содержимое.
— Инвертор, ключевой компонент солнечной батареи, — объяснил Тонино Синише. — Переводит постоянный ток на 24 вольта в переменный на 220. Их производит фабрика Бонино. Этот очень мощный — два киловатта — наверное, последняя модель.
— Ты в этом что-то понимаешь?
— Нет, просто пересказываю тебе то, что мне говорили миллион раз. Большинство третичан несколько лет перед выходом на пенсию, когда им стало не хватать сил для работы в шахтах, провели на фабрике, собирая эти инверторы.
Не то чтобы третичанам не понравился подарок Бонино и Фьердо, но на их лицах не наблюдалось ни капли энтузиазма. Они были обеспокоены другим. Несколько десятков коробок с инверторами, плюс Фьердо и его свита с их багажом — это заняло все свободное пространство обоих еженедельных и третьего, дополнительного, глиссеров. Из-за этого сегодня не был доставлен ни один из заказов с прошлой недели. Мука, сахар, соль, кофе, соки, воды, туалетная бумага, пиво… Из-за приезда Фьердо и подарков Бонино за всем этим придется внимательно следить и экономить до следующей пятницы. Как назло, итальянцы отказались принимать у Барзи новые заказы, а вместо этого просто пролонгировали предыдущие до следующей недели. Синише чудом удалось затолкать на глиссер бесполезный музыкальный центр и объяснить, что ему нужны обычное радио и проклятые кабели для ресивера, а не домашний кинотеатр. Единственным обитателем Третича, который получил свой заказ, оказался Селим Ферхатович: ему один из четверых мафиози передал тонкий конверт.
— Снова провод, да? — спросил у него Синиша, когда они следили за окончанием раздачи подарков и ждали какого-нибудь сигнала расходиться.
— Не, братан, эт картчки.
— Чего?
— Картчки, взломанные картчки для спутника, щтоб я мог смотреть тэвэ.
— Ой, блин! Я про карточки вообще думать забыл!
— Да и фиг с ними, в следуйщи раз придут, с радио и кабелями, хе-хе-хе…
В этот момент Фьердо позвал первый раз:
— Сайниса Мэснджек!
Он еще раз посмотрел на подпись, потом на конверт, показал их своему сыну, который все это время стоял рядом с ним, и нервно повторил:
— Сайниса Мэснджек! Ху зэ хэлл из…
— Братан, он тя позвал!
— А?
— Тебя, грю, зовет!
— Не трынди…
— Повери! Повери! — послышались голоса из толпы. Синиша огляделся и увидел, что с десяток людей, включая Тонино, указывают ему в сторону Фьердо.
Он нерешительно двинулся вперед, а потом быстрым шагом направился к уставшему репатрианту. Его посылка оказалась не такой, как у всех остальных: большой конверт с его четко и правильно напечатанным именем.
— Энд ю а?
— Синиша Месняк, поверенный правительства Республики Хорватии на острове Третич.
Фьердо хлопнул себя по лбу ладонью.
— Оф кос ю а! Повери! Хиа ит из… — сказал он и протянул ему толстый конверт, весивший не меньше четверти килограмма.
— Чудесно, — сказал Тонино, прочитав письмо вслух и кладя его на стол.
— Восхитительно, — добавил саркастически Синиша. — Насколько я понимаю, товарищ Тито хвалит меня и лижет мне задницу только за то, что я вообще ничего не сделал. Его полностью устроит, если ничего не изменится, как это устраивает всех вас, чтоб вас… Всем этим несчастным людям до меня он стопудово писал ту же самую фигню.
— Нет, никому, по крайней мере, насколько мне известно, — вклинился Тонино в монолог поверенного, почувствовав, что он может продлиться довольно долго, становясь все мрачнее и нервнее. Отец Тонино невидящим взглядом смотрел сквозь стоящую вертикально в центре стола фотографию Бонино Смеральдича, своего родственника и лучшего друга детства, помещенную под стекло и окруженную серебряной рамкой.
— А это что такое, какого?.. — продолжал Синиша. — Мне эту фотку повесить наверху в своей комнате или отнести в это подобие офиса? А? Где она будет лучше смотреться? «Синише Месняку, от всего сердца!» Что за фигня? Зачем мне его фотография? Пошли он мне миллион долларов — они здесь ничего не стоят, а что мне делать с его дебильной фоткой с подписью и посвящением? Это что, знак особой милости? Переводчик, переведи мне!
— Насколько мне известно, — начал Тонино неуверенно, — ни у кого из третичан нет такой фотографии с посвящением, только с подписью. А рамка какая шикарная!
— И что? Если об этом узнают, все станут ненавидеть меня еще больше — вот что может случиться.
— Фуорсе вы бы муогли с ним роботать инсйеме, — подал голос Тонино-старший с безразличным выражением лица. — Чтоб быстрее финит лавуоро.
— Я не вполне уверен, что понял… — осторожно ответил поверенный, удивляясь, что старик что-то сказал, и желая, чтобы он продолжал. Однако тот лишь посмотрел на сына и едва заметно кивнул.
— Отец предлагает тебе как-нибудь скооперироваться с Бонино, чтобы вы вместе нашли решение, которое устроило бы и жителей острова, и Бонино, а ты бы поскорее покончил со своей работой и вернулся домой.
— Думаете, это возможно?
Старый Тонино лишь пожал плечами.
— Не знаю, мне не хочется занудствовать, но мне все кажется более-менее сносным, кроме заключения, вернее, постскриптума, который может нанести больше вреда, чем пользы, — сказал Тонино.
— Какого вреда? Давай, прочитай все вслух еще раз.
— «Уважаемый господин Смеральдич! От всего сердца благодарю Вас за Ваше письмо поддержки и персональный знак внимания. Однако я считаю, что ничем их не заслужил. Это письмо я пишу Вам на компьютере, который получил от правительства Республики Хорватии на время командировки, потом его своей рукой перепишет с экрана Тонино Смеральдич-младший, поистине достойный, скромный и трудолюбивый молодой человек, знакомство с которым весьма ценно. У меня здесь нет принтера. Нет и сигнала мобильной связи. У меня, собственно, здесь нет ничего, кроме прекрасного острова посреди моря и его гостеприимных жителей, которые делают все, чтобы я себя хорошо здесь чувствовал, а также участвуют во всех моих попытках установить хотя бы временный вариант демократического управления в соответствии с положениями законов Республики Хорватии. Господин Смеральдич, я, как Вам это, разумеется, известно, уже восьмой поверенный правительства, прибывший с идентичным невыполнимым заданием. Я незнаком с людьми, которые пытались выполнить его до меня, но знаю, что рано или поздно на эту должность пришлют человека, которого не будет интересовать ничего, кроме эффективного решения проблемы и скорейшего возвращения домой. Этот человек найдет причину и способ привести на Третич сначала армию и полицию, потом таможню и налоговую службу, затем журналистов, саперов для взрыва Пиорвого Мура, океанологов, концессионеров для развития потенциала порта… Если Вы понимаете, о чем я говорю, то понимаете и то, что это означает конец для того Третича, который мы с Вами знаем. Лично я был бы весьма опечален таким исходом, поэтому прошу Вас любым доступным способом помочь именно мне завершить эту работу — которая в любом случае должна быть завершена, — если мы с Вами хотим, чтобы этот прекрасный остров и эти доброжелательные люди дожили свой век так, как они это себе представляли во мраке австралийских рудников. Их избранные представители могут не участвовать в заседаниях совета общины, они могут не менять вообще ничего в привычном укладе их жизни — важно, чтобы каждые четыре года они создавали и регистрировали не менее двух партий или независимых списков, проводили выборы и сообщали результаты в соответствующий избирком. Как только они это сделают, то могут продолжать жить по-старому. От всего сердца прошу Вас помочь мне и Третичу, зная, что Ваше слово имеет здесь несравнимо больший вес, чем положения законов Республики Хорватии. С искренним уважением, Синиша Месняк, поверенный правительства РХ на острове Третич… P.S. Я бы с радостью тоже послал Вам свою фотографию, но у меня нет фотоаппарата. Возможно, он есть у того человека, который, как я вижу, регулярно отправляет Вам сообщения о моих попытках выполнить свою работу на Третиче…»
— И что не так с этим Пэ Эс?
— Ничего, просто… Бонино может найти грубым, что ты ему вот так, пусть и косвенно…
— О’кей, — перебил поверенный Тонино и встал из-за старой школьной кафедры. — Теперь нам нужно сделать из чего-нибудь конверт.
— Не нужно, у меня есть… — начал было Тонино и замер на полуслове.
— Что у тебя есть, конверт? А? Скажи на милость, зачем тебе конверт? Интересно, сколько их у тебя! С кем это ты переписываешься? А? Не с Бонино ли?
Переводчик от стыда опустил голову.
— Супер! Лепота! Я тут кривляюсь, как обезьяна, а ты шпионишь у меня за спиной! Слушай, а сколько раз в день ты выливаешь мой горшок, ты тоже ему пишешь? А? Интересно, что он пишет тебе! «Браво, молодой человек, слей идиота любым способом, так же, как ты слил всех остальных до него!» Черт возьми, как только я прочитал его пидорское письмо, мне сразу все стало ясно! Откуда он вообще знает, что я существую, откуда у него информация? И почему у него такой чистый хорватский?! Кто перевел его третичско-кенгуриные мысли на чистый, современный хорватский? Да я на сто процентов уверен, что он прислал тебе письмо на трецицьуоньском и что ты его перевел, а он его потом переписал и отправил обратно мне! Что, разве не так?
Наполнившие глаза Тонино слезы блестели в свете экрана компьютера. Он немного приподнял голову:
— Не только я, ему многие пишут. У меня не было никакого злого умысла. К тому же, ты сам видел из его письма, что…
— Вот как мы поступим, — сурово перебил его поверенный, шагая взад-вперед по бывшему классу, убрав руки за спину, как самый строгий учитель. — До сих пор ты изображал, что работаешь на меня и на правительство, а сам работал на вашего товарища Тито.
— Это неправда, не надо…
— …Теперь ты будешь работать наоборот. Для начала перепиши это: точно, слово в слово, каждую точку и каждую запятую. Я хочу, чтобы вечером письмо лежало дома на кухонном столе. Сейчас я собираюсь пойти выпить, потому что я задолбался и разочарован.
— Ну правда… — снова попытался оправдаться Тонино, но поверенный уже взялся за ручку двери. Потом он остановился и обернулся.
— И положи конверт рядом с письмом, чтобы я лично облизал и заклеил его.
В пятницу на пристани снова теснился народ. Все третичские мужчины, несмотря на моросящий дождик, спустились к морю, чтобы проводить двух молодых Квасиножичей, которые провели неделю на родной земле своих отцов. Женщины остались наверху, в деревне, чтобы утешать Муону и ее младшую сестру — несчастных старушек, которые больше никогда не смогут увидеть своих сыновей. А парни, которых в Австралии звали Фрэнк и Энтони, а здесь просто Фроаня и Тоньо, смущенно пожимали руку каждому, кто ее протягивал, и отвечали поцелуем каждому целовавшему их старику, стараясь как можно более вежливо отказаться от маленьких сувениров, которые третичане хотели послать Бонино. Все гостинцы, которые старый меценат просил ему привезти — несколько литров оливкового масла, веточка лаврового дерева и головка козьего сыра, — уже и так были упакованы в чемоданы двух симпатичных тридцатилетних молодых людей, смуглых кучерявых двоюродных братьев, которые были похожи друг на друга гораздо больше, чем между собой их отцы — родные братья. Они вчетвером были неразлучны всю эту неделю. Гуляли по острову, несмотря на жесточайший южный ветер, помогали жителям устанавливать новые солнечные инверторы и, что впечатляло больше всего, выпили почти все пиво из запасов Барзи. Вино, которое делал Бартул, у парней с первого глотка не пошло и все тут.
— Могу ли я попросить вас об одолжении? — спросил Синиша на хорошо подготовленном английском, подойдя к Фрэнку, сыну Фьердо.
— Конечно, — ответил он, неуверенно улыбаясь.
— Ваш отец привез мне письмо от господина Бонино Смеральдича, а я бы хотел, чтобы вы лично передали ему мой ответ.
— Нет проблем, — сказал Фрэнк и спрятал конверт в небольшую сумку для фотоаппарата, которая висела у него на плече. — Теперь я должен попросить вас об одолжении.
— Кхм… Прошу вас…
— Могу ли я сфотографировать вас? Из всех, кто здесь есть, я только вас еще не фотографировал.
Действительно, на протяжении всего времени своего пребывания на острове Фрэнк и Энтони фотографировали абсолютно все вокруг себя: пейзажи, дома, людей, животных… Хотя Синиша и был не прочь наконец поговорить с кем-то, кто недавно прибыл из цивилизации (и, что хуже всего, скоро вновь возвращался в нее), его останавливал страх того, что у них с этими австралийско-третичскими метисами будет мало общих интересов, а если даже и найдутся, то из-за языкового барьера они все равно не смогут нормально пообщаться. Еще больше он боялся, что они как раз найдут общий язык и он прекрасно поладит со своими смуглыми ровесниками, и тогда его отчаяние оттого, что они уехали домой, достигнет катастрофических размеров. Поэтому до сих пор он ни с кем из них не обменялся ни словом.
— А зачем вам моя фотография? — удивился поверенный.
— Для того же, для чего я делал все остальные — чтобы показать господину Бонино.
— Ну… давайте. О’кей. Но я позову еще кое-кого. Подождите здесь минутку.
Синиша встал на цыпочки, высматривая Тонино. Он увидел его рядом с Барзи, который распределял между ослами и их погонщиками товары, привезенные итальянцами с недельным опозданием. Синиша подбежал к своему переводчику и потянул его к Фрэнку.
— Пойдем сфоткаемся для Бонино. Вот видишь, у него все-таки будет моя фотография. И не только моя, а еще и того замечательного молодого человека, с которым он так сильно желал бы познакомиться.
Тонино с неохотой встал перед объективом Фрэнка и приобнял в ответ улыбающегося Синишу. В последние дни они виделись совсем мало: поверенный большую часть времени, и днем и ночью, проводил у Селима Ферхатовича, так что их конфликт по поводу переписки с Бонино так и не был полностью сглажен.
Фрэнк пять-шесть раз щелкнул своим цифровым фотоаппаратом, поблагодарил их, пожал им руки и подошел к отцу, надолго заключившему его в свои объятия. Итальянцы на глиссерах начали заметно нервничать, но из уважения молчали, пока Барт и Фьердо в последний раз обнимали сыновей.
— Нелегко им сейчас, черт возьми… — проговорил Синиша себе под нос, наблюдая за этой сценой.
— Очень, а Бартулу тем более тяжело, — тихо сказал ему переводчик. — Он вот так уже однажды прощался, когда уезжал из Австралии, думая, что больше никогда не увидит сына. И вот теперь снова.
— Хорошо, но с другой стороны, — продолжал поверенный после короткого молчания, — возможно, его это уже как-то закалило. А вот для Фьердо все это впервые…
— Ну да, это твоя теория, ты ведь не слишком симпатизируешь Бартулу, не так ли?
В этот момент сыновья отделились от отцов и запрыгнули в глиссеры, которые в ту же секунду громко затарахтели.
— Извини, мне нужно кое-что решить с Барзи. Увидимся дома. По крайней мере, я на это надеюсь… — извинился Тонино и стал пробираться сквозь толпу, которая начала медленно расходиться.
— Подожди, я видел, что ты отделял наши покупки от остальных — разве не проще будет, если их отвезут наверх на ослах, а ты примешь их и расплатишься у Зоадруги?
— Это не наши покупки.
— А чьи?
— Это для смотрителя маяка… — Тонино на минуту задумался. — Вообще, ты не хочешь мне помочь? Настало время тебе с ним познакомиться.
— А зачем мне с ним знакомиться? Я больше не хочу знакомиться с теми, кто не может помочь мне сбросить с плеч все это… дело. И вообще, где он был все это время? И где он сейчас? Почему ты носишь ему продукты?
— Пойдем со мной. Тебе все равно сейчас больше нечем заняться.
Когда они прошли дом Селима, и без того узкая тропинка сузилась настолько, что Синиша и Тонино могли идти только друг за другом, задевая плечами и локтями мокрые вечнозеленые растения. Они двигались молча, у каждого в руках было по полиэтиленовому пакету. Синиша снова был не в духе, теперь еще и потому, что, как ему казалось, Тонино наслаждается этой бессмысленной экспедицией сквозь чащу леса к Лайтерне, как будто в конце пути их ожидает что-то безумно интересное. Даже сейчас, идя позади него, он мог сквозь затылок переводчика разглядеть сиявшую на его лице мальчишескую улыбку.
— Когой-то ты ишшо привел? — послышалось откуда-то сверху, как только они вышли на поляну перед маяком.
— Вуосьмого повери! — крикнул Тонино. — Пришлуо время воам с ним познакуомиться, не тоак ли?
Худой мужчина лет пятидесяти молча смотрел на них со ступенек винтовой лестницы, которая вилась вокруг маяка до самой его вершины. Если бы Иисус, каким нам его рисуют, не покинул мир таким молодым, а пожил с людьми еще пару десятков лет, в зрелые годы он бы выглядел именно так, как этот смотритель третичского маяка. Редкие длинные волосы, проникновенные глаза, дикорастущая борода, животик, выделяющийся на хрупком теле, узкие острые плечи. Был здесь и свой апостол, стоящий у подножья металлической лестницы с неверующим, заблудшей овцой.
— Дуомагуой Бркляциць, — представился смотритель, сходя с последней ступеньки на гравий. Он протянул руку Синише, но при этом смотрел куда-то вправо, мимо него. — Намбэ сиемь! — добавил он и толкнул Тонино локтем в спину, на что они оба засмеялись: Тонино несколько наигранно, а смотритель маяка совершенно искренне.
— Синиша Месняк, — машинально ответил поверенный, демонстративно глядя на верхушку маяка. Рукопожатие смотрителя было необычным: деликатное, но в то же время сильное. По фамилии было абсолютно ясно, что тип — неместный на этом смеральдичско-квасиножичском острове, а по его рукам и рукопожатию можно было заключить, что он никогда не работал ни в каких шахтах. Наконец, его манера отводить взгляд могла быть признаком шизофрении. Синишу моментально оставило его плохое настроение. Он почувствовал давно забытый порыв увидеть нового знакомого насквозь, оголить его и незаметно поставить ему мат в три хода.
— Вы первый смотритель маяка родом из Лики, с кем мне довелось познакомиться, — сказал он как бы невзначай, когда они заходили в небольшой двухэтажный дом рядом с маяком. — Брклячичи ведь из Лики, не так ли?
— Тоак… — ответил односложно Брклячич, расставляя стулья вокруг стола в крохотной кухне и изображая абсолютную незаинтересованность.
— И наверняка все они говорят на штокавском диалекте, личане как личане, да?
— Ши, какж еще им гуоворить?
— А не прекратить ли нам в таком случае страдать фигней и начать говорить как нормальные люди? А, господин Брклячич?
С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Брк
Феноменально, не муож биливить! Домагой Брклячич, один из самых незаметных депутатов Сабора! Личанин, профессор математики в Карловце, доброволец во время Югославских войн, специалист по баллистике в артиллерии Хорватской армии, ярый приверженец идей Старчевича[19], закончил физико-математический факультет, прослушал курс общей лингвистики и фонетики… Особо того не желая, был внесен в список, а затем выбран депутатом Палаты общин. Наука прежде всего: исследования, анализ… Выше всего этого для него была — только Хорватия. Тем не менее, погруженный в размышления о какой-то математической проблеме из области теории вероятностей, когда он в номере отеля пытался вставить нитку в иголку, чтобы пришить к штанам пуговицу, он дважды не явился на голосования о каких-то важных законопроектах — а так как оба этих раза для кворума не хватало одного депутата, это спровоцировало незапланированные чистки в обеих палатах. Он получил выговор, а через некоторое время был назначен, представьте себе, седьмым поверенным на Третиче… Полгода он пытался здесь что-то сделать, но без особого энтузиазма. Потом сорвался, уехал в Загреб, подал в отставку, покрасил волосы, купил очки и бутафорскую бороду и, взяв с собой два чемодана, набитых книгами и чистыми тетрадями, вернулся на Третич. Все это по договоренности с Тонино. У него нет ни жены, ни детей — никакой родни. Никому на материке он не нужен, а здесь ему клево. Он обожает третичский диалект (и не желает разговаривать по-другому!!!), избегает смотреть людям в глаза, следит за маяком и решает какие-то теоретические проблемы с числами. Сумасшедший он или гений — увидим. Пока он мне кажется совершенно безумным. Каким, вероятно, кажусь ему я сам. И, возможно, не только ему.
Он пригласил меня прийти завтра утром, до семи, когда рассветает — хочет показать мне что-то важное. Без Тонино не пойду.
— И ты все это время его обслуживаешь? Вот так, за свой счет? — спрашивал Синиша у Тонино, когда они, еще затемно, шли через Пьоц.
— Ради бога, Синиша, отвечаю тебе в третий раз со вчерашнего вечера: я помогаю ему, как могу! Он хороший человек, честный и скромный, любит Третич и никогда никому не сделал здесь ничего плохого. Повторяю: да, я снабжаю его продуктами и предметами первой необходимости за свои деньги. Разве это запрещено?
— Нет, но… Разве тебе это не накладно?
— Нет… — Тонино остановился и придержал Синишу за локоть. — Слушай, я хочу сказать тебе одну вещь, если ты поклянешься, что ни за что не расскажешь об этом Домагою.
— Ой, блин! Ладно, клянусь.
— Кроме переводческого гонорара я также получаю зарплату смотрителя маяка. Когда у меня заканчиваются деньги, я снимаю немного с этого счета, а остаток перевожу на счет, который тайком открыл на имя Домагоя. Он об этом ничего не знает, для него деньги ничего не значат, но однажды они могут ему понадобиться.
— Погоди, парень, а почему ты получаешь зарплату смотрителя маяка?
— Потому что я действительно был смотрителем маяка, пока седьмой повери не решил окончательно переселиться на Третич. Я к тому времени был сыт этой работой по горло, так что мы быстро договорились.
— Что же, — перебил поверенный своего переводчика, — он там включает-выключает, а ты получаешь бабки?
— Я ничего не получаю, я же сказал, а перевожу их на его счет. Из этих денег я беру только тогда, когда мне очень нужно, чисто символические суммы: сотни три-четыре. Большая часть этих расходов компенсируется процентами, так как я ежеквартально перевожу часть накопленной суммы на вклад. Мне это посоветовала любезная работница почты. Представь, если однажды Домагой решит хотя бы одну из своих математических проблем и захочет уехать на материк, чтобы опубликовать открытие. Мне будет стыдно отпускать его в Загреб в таком виде.
— И он понятия не имеет об этих деньгах?
— Нет. Я расскажу ему, когда придет время. Ты сохранишь этот секрет?
— Сохраню, — ответил смущенно Синиша. — Какж еще! Пойдем дальше, чтобы не опоздать ко времени. И все-таки, зачем он позвал нас в такую рань? Разве это не может подождать два-три часа?
— О, об этом я не имею права тебе рассказывать. Не обижайся, потерпи еще немного. Домагой сам тебе все покажет, все-таки это его тайна. Пошли.
Они заспешили по тропинке, обгоняя порывистый ночной ветер, который стал стихать, как бы пропуская их вперед себя, чтобы они первыми увидели эту невероятную тайну Брклячича, о которой он и так уже давно все знает. На первом этаже в доме Селима, на кухне, уже горел свет. Это Зехра моет стаканы и тарелки с прошлого вечера или они просто забыли погасить свет во время очередного кокаинового сеанса, сопровождавшегося бессмысленными диалогами и дурацкими гримасами? «Узники замка Зехра», — подумал Синиша, слегка замедлив шаг, и вдруг почувствовал отвращение к своим вновь обретенным боснийским приятелям, а также к себе самому, проводящему время в их компании. Не глубокую брезгливость, которую он ощущал по отношению к сомнительным личностям в Загребе, но что-то такое, отчего, казалось, его вот-вот вырвет… Резким движением он отвернул голову от освещенного окна и увидел, что Тонино удалился от него на добрых десять шагов.
Тонино, Тонино… Добрый дух Третича. Мать Тереза впавшего в детство острова прокаженных поверенных… Тонино с его погружениями в аутичные бездны, с его огромным членом и бог знает какими страшными ночными кошмарами; Тонино с его жестоким отцом; Тонино, влюбленный в свою лодку, названную именем его покойной матери; Тонино и его женские капризы… Тонино: его единственный настоящий друг, не только на этом зачарованном острове.
— Ш-ш-ш-ш-ш! — позвал их шепотом Брклячич откуда-то из кустов справа от маяка, где начиналась узенькая крутая дорожка, ведущая к морю. — Йо уж пенсуол, цьто вы опоздоате! Дессо оне уж дуолжны подойти!
— Кто? — спросил Синиша.
— Ш-ш-ш-ш-ш!!! — шикнули на него оба одновременно.
— Внизу, на берегу! — прошептал Тонино. — Видишь вон ту гладкую каменную плиту, единственную, которая между скалами плавно спускается в море? Вот, смотри на нее и продолжай молчать. Нам нужно спуститься еще немного…
— И что дальше? На этот камень приземлятся инопланетяне? Что за фигня?
— Ш-ш-ш-ш!!! — строго зашипел Домагой, идущий во главе колонны. Он остановился там, где тропинка становилась еще круче, и махнул им, чтобы они спрятались и сели на корточки. Тонино ловко нырнул за ближайший редкий кустик, протянул Синише руку и притянул его к себе.
Ветер окончательно перестал дуть, и минуты проходили в полной тишине, нарушаемой лишь легкими всплесками ударявшихся о скалы небольших волн, которые будто бы вежливо стучались к какому-нибудь важному человеку. Они вскарабкивались на эту почти горизонтально лежавшую плиту всего на пару сантиметров, а затем быстро, как будто они перепутали кабинет, бежали обратно в море. На камне больше ничего не было. Синиша посмотрел на усыпанное звездами небо: впереди, с западной стороны, на все еще темном небосводе, они сияли так же ярко, как и ночью, но прямо над его головой они уже тускнели, предвещая рассвет. Опершись на локти, он запрокинул голову, чтобы посмотреть, как выглядит небо за его спиной, но вдруг внизу послышался звук, как будто что-то большое плюхнулось в море! Синиша вздрогнул и выпрямился, Тонино потянул его за рукав, но поверенный потерял равновесие, поскользнулся и упал. Только благодаря тому, что Тонино держал его достаточно крепко, он не полетел кубарем вниз по крутому склону через колючие кусты прямо в воду.
— Ой, мати твою… — заорал седьмой поверенный, когда его потрепанный преемник встал на ноги. — Спуортсмен! Надо боло тебя привязоать к кипарису, коак Одиссея! Но, спетайте меня, йо гряду зоа рыбуой, куоморсями!
— Ты в порядке? — спросил Тонино, когда Брклячич начал ловко спускаться вниз по дорожке к морю.
— Не знаю, на хрен. Наверное, в порядке… Что это было, я думал, что личанин упал в море?
— Ты что, ничего не видел?
— А чего видеть?! Я только слышал «хлюп!» и все, на фиг. Что я должен был увидеть?
— Тристана и Изольду.
— Кого?!
— Твой предшественник их так назвал, не я.
— Кого назвал? Кто?
Тонино открыл рот, но его остановил донесшийся снизу искаженный голос Брклячича: седьмой поверенный стоял на том самом плоском камне лицом к морю, держал в каждой руке по рыбине и, чудовищно хрипя и жутко фальшивя, стал петь «О соле мио!». Синиша скривился, но Тонино предупредительно поднял указательный палец и сказал, чтобы он молча смотрел на воду. Не успел стоявший внизу Брклячич закончить первый куплет, как в десяти метрах от берега из воды вынырнули две головы на расстоянии метра друг от друга.
— Добро ютро, море злато!!! — закричал им Брклячич, а торчавшие из моря головы закачались влево-вправо, как синхронистки на соревнованиях, и стали издавать какие-то пыхтящие и клокочущие звуки. Смотритель маяка рассмеялся во весь голос, закричал: «Спасибо, море!!!», высоко поднял рыбин и начал имитировать такое же пыхтение и клокотание. Головы вытянулись на широких шеях, затем вновь, абсолютно синхронно, наклонились влево и скрылись в морской пучине.
— Молодой человек, мы с вами случайно не знакомы? — обратился Тонино к Синише обычным голосом. — Вы напоминаете мне одного, хе-хе, молодуого циловека с Трециця!
Синиша ошеломленно смотрел на круги, расходившиеся по воде от места, куда нырнули пловчихи Брклячича, и действительно напоминал застывшего Тонино.
— Тонино, что это было? — наконец отозвался он.
— Это, мой повери, было… Эх, как тебе объяснить… Это было то, о чем ты будешь молчать как рыба и откроешь когда-нибудь только тому, кто для тебя по-настоящему важен, кому ты максимально доверяешь. Кроме того, это мое своеобразное извинение за то, что я, как и многие другие, писал Бонино и хвалил тебя.
— Как ты сказал, Тристан и Изольда? Эти существа, это ведь не люди, да?
Синиша выглядел и говорил как человек, которого только что вывели из глубокого гипноза.
— Муорские циловеки, хе-хе… Муои куошецьки, — сказал Брклячич, поднимаясь и проходя мимо них в сторону маяка.
— Домагой называет их своими кошечками, — объяснил Тонино, — но официально у нас они называются средиземноморские медведицы, или тюлени-монахи.
— Погоди-погоди, они разве не вымерли?
— Нет, что ты, просто из-за недостатка сардин они покинули Адриатическое море.
— И что, теперь они возвращаются?
— Об этом никто не может сказать с уверенностью. Много лет в Адриатическом море никто не видел ни одной особи, за исключением этих двух, да и их, я уверен, до сегодняшнего утра видели только мы с Домагоем. Они появляются здесь уже на протяжении года и каждый день на рассвете оставляют Домагою, на этом самом камне, по одной рыбе каждая.
— Да ну, брось…
— Серьезно! Разве ты сейчас не видел это своими собственными глазами?
— Эти рыбины, которые он сейчас отнес наверх, оставили ему медведицы, типа в шутку, на завтрак? Тонино, перестань…
— Пойдем скорей наверх, посмотришь на них. Они наверняка еще живые. А Домагой расскажет тебе остальное.
— Ну пойдем, послушаю еще одну историю. И да… Извинение — просто феноменальное, чудесное. Правда.
— И оно принимается?
— Естественно, дружище, о чем речь.
— Куоморси… — сказал Брклячич, ставя перед ними на стол большую пластиковую миску.
— Комарчи, — быстро перевел Тонино, — или дорадо. Слышал о такой рыбе? Дома мы ее еще не ели: ее сезон начнется через неделю-две.
— Слышал, мне даже кажется, что когда-то ел.
— Даже если и нет, сегодня ты попробуешь лучшую комарчу на свете. Видишь вот здесь две точки?
— Какие?
— Вот эти, — показал Тонино пальцем и ткнул рыбу, которая в ту же секунду немного встрепенулась в миске и последний раз взмахнула хвостом. — Это следы зубов, вернее, нежного укуса. Видишь, с обратной стороны эти точки чуть дальше отстают друг от друга — это следы нижних клыков.
— Господин Брклячич, эти медведицы правда ловят для вас и приносят вам каждое утро рыбу?
— Вы знаете, почему кошки приносят мышей и ящериц и кладут их своим хозяевам на порог? — сказал Брклячич, в первый раз на чистом хорватском. Синиша удивленно посмотрел на него.
— Я решил сделать исключение, — продолжал смотритель маяка, — потому как считаю, что это особенный случай, по некоторым причинам даже больше для нашего Тонино, чем для вас, соответственно, к чему утруждать его переводом. Так вот, почему кошки приносят мышей и ящериц своим хозяевам? По мнению Десмонда Морриса, и я с ним полностью согласен, кошки считают своих людей — тех, с кем они общаются каждый день — безнадежно плохими охотниками. Поэтому время от времени они приносят свою добычу и кладут ее на порог: с одной стороны, чтобы хозяева не умерли с голоду, а с другой — чтобы они наконец поняли, что им следует научиться охотиться. Потому-то я считаю глупым, что этих дивных, породистых морских существ называют медведицами, а не кошками.
С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Куошецьки
Безумие, безумие, безумие, безумие!!!!!!!! Возможно, Брклячич врет, может быть, он совершенно рехнулся, но я очень хочу ему верить! Очень! Что я теряю?
Он говорит, что когда приехал сюда в качестве поверенного, то привез с собой, помимо всего прочего, две удочки. Из-за них он сразу же стал предметом всеобщих насмешек. На Третиче никто никогда не ловил рыбу удочкой с берега, поэтому все приходили потихоньку подглядывать, как он это делает. Он пробовал рыбачить с Кейп-Арты, пробовал с Чиорты, пробовал с Лайтерны, с этого камня, пробовал утром, вечером, днем и ночью, но все не мог ничего выловить. Куда бы он ни пошел, за ним всегда следовало минимум два-три местных жителя. Они останавливались шагах в двадцати от него и молча смотрели, пока он не доставал пустой крючок. Тогда они начинали тихо комментировать происходящее, пока он снова не забрасывал удочку. Как только они замечали, что он начинает собираться, они тоже шли домой, но потом обязательно поджидали его где-нибудь по пути и с видом крайней заинтересованности на полном серьезе спрашивали его, как все прошло, поймал ли он что-нибудь. Разумеется, кроме того, чтобы просто поприкалываться, они преследовали цель достать его как следует, чтобы он вернулся в Загреб ни с чем. Все больше времени он стал проводить на Лайтерне со своим переводчиком и смотрителем маяка Тонино, единственным человеком, который над ним не смеялся, за долгими разговорами о том о сём, но больше — о третичском диалекте. Однажды ночью, перед рассветом, он спустился к морю и всерьез размышлял о том, чтобы вернуться в Карловац (где он как дурень уволился из школы, когда стал депутатом!), или куда-нибудь еще, и вновь начать обучать молодых незаинтересованных дебилов. Когда небо стало светлеть, он, сам не зная почему, запел «О соле мио!» — воспроизводя текст по памяти, а мелодию доверяя своему ужасному слуху. Потом он встал и направился к маяку, как вдруг услышал за спиной «хлюп!». Он повернулся и, поскользнувшись, упал, как и я сегодня утром. В этот момент он увидел внизу, на камне, рыбу — как будто ее выбросило само море. Она еще билась и переворачивалась, и тогда он поторопился взять ее, пока она не соскользнула обратно в воду. Схватив ее, он прокричал первое, что пришло ему в голову в этот фантастический момент: строку из стихотворения Пупачича «Добро ютро, море злато!». И тогда из моря на мгновение высунулась — морская медведица! Она посмотрела на него, пропыхтела что-то и исчезла. Ничего не понимая, он едва дождался следующего утра. И — все повторилось, причем в этот раз медведица, поднявшись наполовину из воды, оставила рыбу на камне, пока он спускался. И на третий день снова, и снова, и снова. А через неделю появилась еще одна медведица, тоже со своей рыбой. Брклячич каждое утро для них немного пел, немного декламировал, а они ему, как плохому рыболову, приносили символическую добычу. Тонино рассказал ему историю о войне третичан с медведицами, которые, заигравшись, постоянно рвали рыбакам сети. Они хотели играть, а те убивали их при первой возможности. Он решил демонстративно, при свидетелях, сломать удочки, бросить их в море и молчать о своих чудесных утренних встречах. Тонино сразу согласился хранить его тайну, потому что у него были на то свои невеселые причины (об этом потом!), а Домагой Брклячич решил послать все к чертям собачьим и переселиться сюда, к своим Тристану и Изольде. И к Тонино.
Вечером я попрессую немного старика, а завтра утром снова приду к маяку, чтобы посмотреть, правда ли все так. Не могу дождаться!
— Шьор Смеральдиць, — закинул Синиша через стол удочку под конец обеда, — Тонино рассказал мне, что вы когда-то были чуть ли не главным охотником на морских медведиц…
Старик, продолжая жевать, лишь усмехнулся левой стороной лица.
— И что вас приглашали рыбаки с других островов и даже из Италии… — не сдавался поверенный.
— Да… — осторожно отозвался Тонино-старший.
— И что вам платили чистым золотом, ну, только чтобы вы прикончили этих бестий…
— Ши, но уже ниет ни циловеков, ни юдей.
— Больше нет ни средиземноморских медведиц, ни тех людей, — быстро перевел Тонино и осторожно подал Синише знак, чтобы он не развивал эту тему. Поверенный, однако, твердо решил осуществить свой план.
— А в чем был секрет? Ну, что за техника, которой не владел никто, кроме вас?
— Уотец… — Тонино попытался урезонить хотя бы отца, чтобы тот не попался в болезненный капкан, но старик лишь махнул рукой и строго посмотрел на него.
— Циловеку нужен вуоздух. Циловек не спи воа море. Где циловек спи?
— Не знаю… — ответил Синиша. — Где-то на суше, на воздухе.
— Ши, ноа суше, — продолжал старик, доставая свой белый «Мальборо» и еще медленнее, чем обычно, отрывая фильтр. Затем он вставил сигарету в мундштук. — Но где ноа суше? И ноа суше, и не ноа суше. Циловеки спят воа гротто, муой повери, воа гротто, цьто ты доаже не увидишь!
По лицу Синиши было видно, что он изо всех сил пытается понять услышанное.
— Перевуоди, ты!.. — заревел старик, а Тонино, который до сих пор молча мыл посуду, склонившись над раковиной, стал неохотно переводить:
— Средиземноморские медведицы живут, вернее, жили в подводных пещерах, практически незаметных человеческому глазу…
…как минимум одна такая пещера есть почти на каждом острове, на той его стороне, которая обращена к открытому морю, но люди, как правило, о них не знают…
…у моего отца была способность замечать и отыскивать ходы в эти пещеры, часто очень узкие и находящиеся на глубине пятнадцати метров…
…если пробраться через этот ход и влезть в пещеру, с краю будет что-то вроде небольшого пляжа, галька или каменные плиты…
…на этих пляжах ночуют средиземноморские медведицы. Там они спят, там их лежбища, там они и рожают. Для человека, который умеет найти вход даже в темноте и у которого довольно сил для долгого ныряния, не составляет никакой проблемы пробраться в их берлогу с топориком и ножом…
…действуя тихо и точно, настоящий охотник может за две-три минуты убить несколько штук, вместе… вместе с детенышами. Средиземноморские медведицы ведь устают от того, что целый день охотятся и играют… и играют… они спят очень крепко и нередко храпят громче всех восьми поверенных, вместе взятых. Даже детеныши… Однаж… Однажды мой отец… Простите меня! — Тонино прервал выполнение своих профессиональных обязанностей и, приложив мокрое кухонное полотенце к губам, выбежал из кухни.
Синиша тревожно оглянулся — в коридоре громко хлопнули задней дверью, ведущей во двор, — но старик продолжал как ни в чем не бывало:
— Одноажды йо нырнуол тут у ноас, на Трецице, с того буоку Лайтерны, где ихний груотто… Дуа малых были внутре, от дуа пар. Один с левого кроаю, фторуой с дестро кроаю, как пёсики. Йо муог их сроазу днем, обуоих, но йо децизнул спетать до нуоци. Буолыпие бы убёгли, коль увидели бы моалых мертвыми. И вуот Тонино ныряет ноцью и цьто он видит? Шиесь их лежи, спи, храпи! Трей с энтого кроаю, трей с туого кроаю, дуэ фамилие. Йо тихо подкроалсе с моря, тихо-тихо, и сначала к буольшим с энтого, дестро кроаю: нуож зоадь головы, пуод кость, и… — тут старик, держа два кулака один над другим, сделал короткое резкое движение вверх и ударил по столу так, что его зажигалка подпрыгнула и упала на пол, — с-с-сак! Финито! Фторуой буольшой: с-с-сак, финито! Соламенте вздохнул и умер, проавда как циловек. Йо тихо назоад в море, к левому краю. Но, коак треций анке уже был финито, четвиортый проснулсе и стрелуой в море! Убёг!
Старик помолчал несколько секунд, глядя в окно, потом ностальгически произнес:
— Э-э-э-э, молодуось, молодуось… Пиать муорских циловеков воа одну ноць, воа пиать минут! Но шиестого я анке не забуду, пока буду жив. Как он убёг, бестия!
— Ужасно. Как вы могли: и этих маленьких, всех…
— Они бы выросли, они бы рвали сети, цьто ноам тогда есть? Обоих соламенте вуот так… — старик снова сжал кулаки, но теперь поставил их рядом и сделал резкое движение в разные стороны, — карц! Обоих йо продоал тальянцам, в музей.
Синиша встал, поднял с пола зажигалку, положил ее на стол перед стариком и сел на стул Тонино.
— Господин Смеральдич, я с самого начала догадывался, но теперь уверился в этом окончательно, — произнес он абсолютно спокойным тоном, глядя сквозь стекла склеенных очков прямо в глаза старому садисту. «Настоящий Синиша» на мгновение показался из-за своего пригорка, но в ту же секунду испуганно скрылся. — Вы монстр. Вы бесчувственный мучитель, который бы с радостью извел все, что ходит, плавает и летает. Вы целенаправленно терроризируете даже своего единственного сына, а он лучший человек, которого я когда-либо встречал. Вы можете ходить, господин Смеральдич, давайте не будем друг друга обманывать, по крайней мере в силах дойти до туалета. Но вы сидите в этом кресле и молчите, и срете, и писаете под себя только для того, чтобы наслаждаться муками единственного на свете человека, который все еще хочет иметь с вами дело. Я не знаю, почему вас избегает весь Третич, но я это выясню, и я уверен, что это лишь подтвердит мои слова. Я хочу сказать вам две вещи: первое — как только у меня появится такая возможность, я съеду из этого дома, потому что я больше не хочу вас видеть. И второе — как только у меня появится такая возможность, я добьюсь вашей госпитализации. В каталке или без нее.
Он встал, положил зажигалку обратно на пол — туда, где она лежала до этого — и вышел из кухни под испепеляющим взглядом старого Смеральдича. За домом, во дворе, сидел Тонино на сбитой наскоро лавочке и гладил лежащего у него на коленях белоснежного ягненка.
— Там, внутри, ты разыграл свой спектакль до конца, не так ли?
— Вышло не совсем так, как я задумывал, но в принципе да. До конца.
— С этого момента все будет по-другому, ты это понимаешь?
— Понимаю, понимаю. Может быть, даже лучше тебя. Пойдем завтра утром опять к Домагою? Смотреть на Тристана и Изольду?
Стояла первая безветренная ночь. Буря и южный ветер постоянно чередовались на протяжении последних нескольких недель, часто сменяя друг друга в течение дня. В последний день зимы на Третич обрушился, пусть и с небольшим опозданием, обычный для этого времени года «зимский горбинол» — сильнейший юго-западный ветер, который на несколько часов превратил Пиорвый Мур в адские врата, через которые море перебрасывало в неглубокую третичскую бухту волны двухметровой высоты. Потом все стихло. В первую полночь весны, в атмосфере тишины и покоя, которая, как змей-искуситель, просачивалась даже через закрытые окна, Зехра первый раз испытала с Синишей оргазм. Впервые — с ним и шестой раз в своей жизни.
— Я ж те говорила! А? Чист по Ленину: работать, работать и еще раз работать! Качество приходит с количеством.
Синиша с удовольствием давал ей возможность поважничать, побыть надменной, насладиться ролью великой учительницы. Он знал, что через пятнадцать-двадцать минут истинное положение дел все равно всплывет на поверхность, а ее юношеская бравада сменится нежной благодарностью.
— Коть, чего молчишь? Скажи чё-нить…
Синиша еще немного помолчал, а потом вдруг расхохотался. Ему захотелось сказать ей, какой у нее красивый потолок, и за одну секунду в его голове промелькнули все события последних шести месяцев, день за днем, и он не смог удержаться от смеха.
— Тебе ж ведь тоже приятно, правд? — спросила она с опаской, обнимая его сбоку руками и ногами.
— Приятно, да, правда… Ты слышала теорию, что человек лучше всего себя чувствует в то время года и в то время дня, когда он родился? Я родился через несколько минут после полуночи в конце весны, так что кто знает: вчера началась весна, может быть, наш успех с этим как-то связан, а?
— Откуд я знаю, наверн, но я думаю, что ты б это осилил и посредь зимы, ровно в полдень, если б раньше сюда приехл.
— Да… У тебя тут нет сигарет? Я свои оставил на столике.
— Я те принесу.
Зехра спрыгнула с кровати и натянула большой джемпер Синиши.
— Хошь еще пива?
— Можно одно, только не очень холодное.
— Хорошо, котик.
Оставшись в комнате один, Синиша вновь стал смотреть в потолок. Белый, глупый, скучный и пустой, как и любой другой потолок на свете, как и потолок в его новой комнате по соседству с Зехрой, в которую он переехал две недели назад. Он больше не хотел жить в доме Тонино, где старый инвалид-симулянт, дождавшись подходящего момента, рано или поздно умертвил бы его ножом или топориком, как циловека. Тонино, Селим и Корадо Квасиножич со своим ослом помогли ему перевезти все вещи за один раз, а Зехра, прячась от гостей, занятых распитием сливовицы, застелила ему кровать в самой маленькой комнате на втором этаже. Там он спал редко, потому что, как правило, проводил ночи в постели Зехры. Однако та жгучая, кипучая страсть, которую он ощутил, когда смотрел «Похотливую Крошку», и несколько раз потом, во время марафонов с исполнительницей главной роли, уже давно исчезла без следа и трансформировалась в физиологическую рутину, нередко требующую больших усилий. Однако последние три ночи Синиша старался ублажить Зехру, как никогда прежде. Не ради себя и не для того, чтобы что-то доказать: да, он старался для Зехры, но еще больше — для Тонино. Он чувствовал сильнейшую потребность как-нибудь его отблагодарить, хоть немного успокоить угрызения совести, которые одолевали его после того утра, которое они встретили вместе с ним, Домагоем, Тристаном и Изольдой, после конфликта с его отцом и переезда в этот дом на краю света и разума. Он хлопнул себя по лбу и отвесил себе две пощечины, когда до него дошло, что нужно сделать. Три ночи подряд он, с помощью коктейля, состоящего из тотальной концентрации и распаленной фантазии, удерживал эрекцию, чтобы наконец удовлетворить Похотливую Крошку, миниатюрную матерь всех индийских слоних, чтобы быть хотя бы наполовину уверенным в возможности осуществить свой план.
Зехра вернулась с сигаретами, пепельницей и пивом, сняла джемпер и вновь пристроилась рядом с ним.
— Ты прост чудо, знаешь?
— Слушай… Можешь оказать мне одну услугу?
— Любая угроза абсолютно контрпродуктивна, даже не думай об этом. Ты уже предпринял все цивилизованные меры, которые предпринимали твои предшественники, кроме одной, но и она, в общем-то, бесполезна.
— Какая? — спросил поверенный своего переводчика, хотя сегодня его не интересовало ничего, что касалось работы.
— Ты мог бы съездить на заседание совета общины Первич-Вторич и лично поучаствовать в их работе, добиться какого-либо решения на благо Третича и на основе этого мотивировать местных жителей на проведение выборов и участие в политической жизни муниципалитета.
— Какое еще благо? Какое благо? — стал, сам того не желая, сопротивляться Синиша. — Все блага на Третич по пятницам привозят итальянцы. Больше вам ничего и не требуется.
— Потому я и сказал, что это было бы бесполезно.
— Ясное дело. Ладно, проехали, не будем о работе. Скажи мне лучше, когда ты последний раз выходил вечером в свет?
— Если ты имеешь в виду театральные премьеры, кино или дискотеки, то сам прекрасно знаешь ответ. Никогда.
— В таком случае сделай мне одно небольшое одолжение. Сегодня вечером прими душ, побрейся, ну там, приведи себя в наилучший вид, и пойдем с тобой в свет.
— Синиша, ты же знаешь, что приезд Фьердо и отъезд его сына и племянника знатно истощили запасы всего острова, и мы пока еще не накопили достаточно топлива. К тому же, насколько я знаю, ночная жизнь на Вториче не сильно отличается от…
— Мы никуда не едем, мы остаемся на Третиче, но идем в свет. Договорились?
— Договорились. Но куда?
— Положись на меня. Ты, главное, приведи себя в порядок. Я серьезно.
Синиша не мог отвести взгляд от Тонино. Ровно в полдевятого, точно в назначенное время в дверь Селима постучали. На пороге стоял Томино в своей застегнутой до верха повседневной рыболовной ветровке и с капюшоном на голове. Но когда он снял куртку, то предстал в абсолютно новых джинсах и клетчатой рубашке из толстой фланели. Вместо старых, разношенных кроссовок, из которых он, казалось, никогда не вылезал, он надел новые, стерильно-белые, которые успели лишь слегка испачкаться у подошв, как будто он пришел сюда по влажному теннисному корту. Когда наверху, в гостиной, он сел на диван перед телевизором, из-под брюк блеснули белоснежные носки. Но больше всего впечатляли волосы: неухоженный куст на голове Тонино превратился в гладкий блестящий черный водопад, который сзади, ближе к концу, прямо над воротником, слегка загибался вверх. Бандерас, какж еще! В общем, Синиша не мог отвести взгляд от Тонино.
— Ты доволен? — спросил переводчик не без доли сарказма, откусывая первую соленую палочку из стоявшего на столе стакана. — Достаточно ли хорошо я привел себя в порядок для нашего исторического выхода в свет и нашей невероятной авантюры? Или, быть может, я все же оделся чересчур парадно для просмотра этого естественнонаучного документального фильма о дельфинах?
— Нет, маэстро. Ты совершенен. В Загребе тебя бы приняли где угодно, серьезно. Офигеть, ну ты меня, конечно… Откуда у тебя весь этот костюм?
— Если под костюмом ты подразумеваешь эту одежду, то я купил ее еще тогда, когда ездил встречать тебя на Вториче.
— Ты что, до сих пор ее не носил?
— Я все ждал, когда меня кто-нибудь пригласит пойти в дождь на такую шикарную и эксклюзивную вечеринку. Шучу… Просто старые вещи еще прекрасно мне служат.
— А чем ты обработал волосы? Какой-то гель? Бриллиантин?
— Ореховое масло. Когда я был маленький, мама постоянно втирала мне его в голову, чтобы волосы росли лучше и гуще.
— A-а. Как насчет пива? Селим внизу готовит, что-то там по своему турбо-рецепту.
— Давай.
Они смотрели документальный фильм о дельфинах на каком-то испанском спутниковом канале, грызли палочки и пили пиво, до тех пор пока не раздался стук в дверь. Тонино даже не повернулся, а у Синиши сразу же участился пульс.
— Вхи-и… Кхм! Входите!
— Добрый вечер… — вкрадчивым голосом поприветствовала их Зехра и мягко закрыла за собой дверь. Синиша галантно встал и подал ей руку, потом повернулся к Тонино, который остался неподвижно сидеть перед телевизором, таращась на сцену рождения детеныша дельфина.
— Ёкарный бабай, нам придется немного подождать, и — заново, — сказал Синиша.
— Что случилсь? Я все сделала, как ты сказал… О, бог ты мой, ты глянь, как он классно прикинулся!
— Да, я сам в шоке от его наряда. Слушай, давай-ка, плиз, сходи пока вниз, подожди минут пятнадцать и приходи снова, когда Тонино выйдет из гипноза. Пожалуйста.
— Все то ж самое?
— Все то же самое, только подожди пятнадцать минут.
— Не скажи ты мне то, что ты мне сказал, я б не ходила тут вот так вверх-вниз…
Синиша закрыл за Зехрой дверь и посмотрел на ничего перед собой не видевшего Тонино. Боже мой, подумал он, что происходит у бедняги в голове, когда он вот так тупо глядит сквозь предметы перед собой? Что он слышит, что видит, какой сюжет разворачивается перед ним? Может быть, он вновь и вновь ныряет с топориком и ножом, ища вход в подводную пещеру, и, чувствуя, что у него заканчивается кислород, тем не менее боится разочаровать отца, легендарного убийцу средиземноморских медведиц, который следит за ним и ждет наверху, в лодке? Судя по тому, что он рассказал, во время этой единственной попытки продолжить славную традицию своего отца Тонино пережил что-то похожее на клиническую смерть. Возможно, именно этот шок стал для него судьбоносным, может, именно этот короткий провал в бездну теперь повторяется каждый раз, когда он достигает какого-нибудь эмоционального порога? О чем он сейчас думает? Или внутри него все выглядит так же, как и снаружи: тупо, пусто и неподвижно?
— Это чудесно… — вдруг подал голос Тонино. — Они вот так рождаются под водой и сразу…
— Кто?
— Дельфины, — ответил переводчик и показал на экран, где в этот момент шла реклама кошачьего корма. — Ой, извини. Я опять отключился, да?
— Ничего страшного, маэстро, — подбодрил его Синиша и предложил чокнуться банками. В этот момент в дверь постучали.
— Входите!
— Добрый вечер, — промурлыкала Зехра точно так же, как в первый раз, и подошла к ним. Синиша протянул ей руку, все по сценарию:
— Тонино, это Зехра, моя хорошая подруга. Зехра, познакомьтесь с Тонино, моим лучшим другом.
Тонино, растерявшись, поднялся и протянул руку. Маленькая ладошка Зехры утонула в объятиях его костлявых пальцев.
— Ох, какое сильное у вас рукопожатие… — сказала она, изображая кокетство и делая вид, что не замечает, с каким страхом Тонино смотрит на Синишу.
— Дорогой Тонино, — произнес патетично поверенный, — вот тебе мои Тристан и Изольда в одном лице. Это, конечно, не «муорский циловек», а боснийский, хе-хе… Зехра находится здесь столько же времени, сколько и Селим, просто они это от всех скрывали, потому что иначе их жизни были бы в опасности… Но, впрочем, Зехра сама тебе все объяснит, когда… Э-э… Ну, это… Кхм… Кхм-м-м!
— Йес, точняк, вспомнила! Селим, мой родственник, просил, чтоб вы, гспдин Синиша, зашли помочь ему с чем-т на кухне.
— О! Значит, ужин почти готов! Я пойду вниз, а вы тут пока расслабьтесь, поболтайте, познакомьтесь…
Селим сидел на кухне, задрав ноги на холодную плиту, и курил.
— Думайщ, твой план выгорит?
— Должен выгореть, — ответил Синиша, открывая холодильник.
— Я те глотку порву, еси с малой чё-т случится.
На следующее утро невыспавшийся, с похмелья и не в силах собраться с мыслями, Синиша прошел весь путь от своего нового дома до деревни на автопилоте, а потом с трудом смог открыть дверь своего кабинета над Зоадругой. У поверенного не было никакой особой необходимости появляться на рабочем месте в такую рань, но он намеренно выполз из дома, даже не выпив кофе, чтобы не смущать Зехру и Тонино, когда они проснутся. Ему самому было неловко, и он не знал, что бы он сказал, если бы встретился утром с кем-нибудь из них. Ему, с одной стороны, было страшно любопытно, удался ли его план тесного знакомства Тонино и Зехры, а с другой — было очень страшно, что план провалился. Довольно было одного неверного шага со стороны Зехры, чтобы Тонино, и без того сильно переживавший из-за переезда Синиши, навсегда повернулся спиной к восьмому поверенному. Но если выбирать из двух зол, это был еще самый безболезненный вариант. Что, если неопытный Тонино поранит Зехру или, не дай бог, в каком-нибудь помрачении рассудка ее… Нет, невозможно, Тонино ведь не охотник на средиземноморских медведиц. В конце концов, если бы что-то случилось, они с Селимом бы это услышали. Нет, все-таки это был не самый разумный план…
Поверенный сел за стол, открыл ноутбук и через три минуты уснул, уронив голову на клавиатуру.
Он проснулся от скрипа половиц у него за спиной. Он приподнял голову и сквозь туман разглядел Селима, который медленно приближался к нему, доставая из кармана что-то длинное и блестящее. Чик! — открылся складной нож. Синиша вскочил и побежал к окну.
— Подожди… Селим, будем разумными людьми… Давай поговорим, — бросал он в испуге через плечо, пытаясь открыть окно: сначала внутреннюю раму, потом внешнюю, потом ставни… Прыжок со второго этажа на острые камни на заднем дворе Зоадруги казался ему сейчас идеальным решением по сравнению с тем, что, судя по всему, ждало его в кабинете. Селим молча приближался к нему с ножом в руках, сохраняя каменное выражение лица.
— Погоди… Скажи хотя бы, в чем дело. Я понятия не имею, что произошло, я просто ушел на работу.
Селим остановился в шаге от него, посмотрел ему прямо в широко раскрытые от ужаса глаза, затем резким коротким движением засадил нож в оконную раму.
— Я принес ножь, — процедил он наконец.
— За… Зачем? Селим, я… Скажи мне, что там случилось? Я ушел, я… Зачем ты… зачем мне нож?
— Затем, братищка… — Селим выдержал театральную паузу и посмотрел в окно на утреннее, но уже уставшее серое небо. — Затем, щтоб ты отрезаль мне мой стручок. Он мне больщ ни к чему, а писить я могу и через дырчку.
— Что… Погоди… Я вообще не врубаюсь.
— Ты подсунуль малой этво своего зомби с телеграфным стольбом. Щто терь делать мне с моим бедняжькой? Она и раньщ прикалывалась, когда я доставаль его на свет бож, а щто теперь будет? Думайщ, ты будещь ее и дальщ трахать? Шишь тебе! Фертиг! Так щто вот, я принес ножь: сначаль ты отсеки мне, а потом я тебе.
— Селим, блин… Я правильно понимаю, что они сейчас шпилят друг друга?!
— Трахаютс, братан, с тех пор, как ты утром ушель. Трахаютс и не думают останавливаться. Не знаю, почему всю нощь было тихо, но с утра пощло дело, из тихого омута уже висе черти повыпрыгиваль.
— Маэстро!!! — подпрыгнул Синиша от радости, потом осекся. — Какой, на хрен, маэстро, мерзкий, долбанутый ты пидорас! Твою мать, я думал, что с Зехрой что-то случилось и ты пришел заколоть меня во сне! Конский ты конь! Я уже в окно хотел выброситься, безумная ты обезьяна. Так что, говоришь, они прямо трахаются… Как кролики, а?
— Какий кролики? Как кенгуру, братищка!
— Охренеть! Слушай, давай уже сюда свой стручок, я тебе его отрежу за понесенный моральный ущерб, и пойдем к ним.
— Пойдем к ним и скажем ей, щтоб она нас обойх дообрезала. Вообще, сущай, меня до сих пор волнуйт такая вещь: он не пробольтается гиде-нибудь, гиде не нужно?
— Не проболтается, могу тебе гарантировать на девяносто девять целых девять десятых процента. Вечером я ему уже кое-как намекнул о том, что Зехра — это тайна, но она сама должна была ему все хорошенько объяснить, потом ты добавишь, потом снова я… Убери уже скорее этот нож, пока тебя кто-нибудь не увидел. Ну ты и дебил, вообще без мозгов — меня все еще трясет от страха.
На первом этаже никого не было. Они прислушались, но наверху тоже было тихо. Синиша пожал плечами и шагнул на первую ступеньку — в этот момент наверху приоткрылась дверь гостиной, и в проеме возник изящный силуэт Зехры. Она приложила палец к губам, медленно спустилась к Синише, а потом запрыгнула на него.
— Идь сюда, солнц мое! — шепнула она ему прямо в ухо, обнимая его руками вокруг шеи и ногами вокруг пояса, потом стала целовать в щеки, лоб, шею…
— Что ж ты его… прятал… все эт время, а? — шептала она между поцелуями. — Практичски невинный… но… у него такой!..
— Что с ним? — тихо спросил Синиша и опустил Зехру на ступеньку. — С ним все о’кей?
— Он там, наверху. Сидит, бедняжк, стесняйтся выйть к вам…
— Блин… Пойду поговорю с ним, — решил Синиша и нагнулся к холодильнику, чтобы достать две банки пива. Зехра запрыгнула ему на спину и легонько укусила за ухо, потом прошептала:
— Ты знайшь, никто меня никогда не делал такой счастливой, как он… Но я помню, что все эт благодаря тебе. Поэтом Крошка твоя, когда пожелайшь — ясен пень, когда его не будьт рядом. Да, он у меня дважд впал в прострацию, ну ты знайшь, но в эти моменты он еще лучш!
Зехра быстро сползла со спины Синиши и подошла к Селиму.
— Ты, котик, ни о чем не волнуйсь. Он никому ничего не скажт, а ты и дальш будешь получать свой скромный рацион. Пока мы с Тонино не поженимся, ха-ха-ха… Извините, мальчики, я, кажтся, влюбилась! Пойду пописаю.
Синиша пропустил ее на лестнице, потом поднялся и подошел к двери в гостиную. Он два раза тихо постучал, потом толкнул дверь. Тонино, опустив голову, сидел на диване и смотрел на пол, в одну точку между стоп.
— Доброе утро, гроссмейстер. Как насчет пива? — спросил Синиша, осматривая комнату, где почти все стояло и лежало не на своем обычном месте.
— Банка пива и бокал разговора, что может быть лучше? — ответил Тонино непривычно низким голосом, не поднимая головы.
— Ну… — начал осторожно Синиша, не зная, как ответить: серьезно или какой-нибудь мужской шуткой. — Мне кажется, мы оба знаем… вообще, думаю… что есть на свете вещи и получше, но думаю, что в данный момент нам нужно именно это.
— Ты все это подстроил, не так ли? — сказал Тонино и медленно выпрямился. Прилизанные с вечера волосы уже начали принимать свою обычную форму.
— Подстроил, подстроил… Ничего я не подстроил. Я вас только познакомил, а все остальное….
— Ты все это подстроил… И я тебе за это чрезвычайно благодарен… Спрашиваю тебя: ты будешь моим шафером на свадьбе?
— Тонино, ё-моё! Полегче! — Пока Синиша придумывал, как организовать знакомство Тонино и Зехры, ему на ум приходили разные развязки этой истории, но такая — черт возьми, в общем-то самая простая и очевидная — ни разу. Он ощутил, как пот сочится из каждой поры на его теле. — Разумеется, я буду твоим шафером, но только, это… Ты спрашивал Зехру, согласна ли она?
— Дважды этим утром. Она в восторге. Все время смеется и целует меня.
— И ты уверен, что она тоже за?
— Прости меня, но я все же знаю ее чуть лучше, чем ты. Вы ведь с ней до сих пор на «вы».
Синише потребовалось несколько секунд, для того чтобы уложить эту информацию в уголках своей памяти. Они с Зехрой договорились, что сначала в присутствии Тонино они будут на «вы», но не исключал возможность того, что она, если дело вообще дойдет до секса, в своем распаленном беспамятстве сболтнет что-нибудь об их отношениях, если не всё. И кто знает, как бы к этому отнесся Тонино. Но похоже, что Зехра все же отдавала себе отчет о всех нюансах этого знакомства.
— Хорошо… — продолжал поверенный. — Вы познакомились, нравитесь друг другу, очевидно идеально подходите друг другу в постели, но послушай, не обязательно ведь сразу жениться. Черт возьми, вы же знакомы меньше суток!
— С одной стороны, ты совершенно прав, — признал Тонино. — Я, собственно, хотел предложить ей вступить в брак еще ночью, сразу после первого обмена мнениями и первого, хм, как бы это сказать, первого интимного телесного контакта. Но голос осторожности сказал мне, чтобы я не торопился, остановился и подумал в соответствии с общеизвестной мыслью о том, что «утро вечера мудренее». Но вот, наступило утро, и я желаю этого еще больше, чем ночью. И она тоже… О! Посмотри на нее, lupus in fabula[20]!
— Извиньте, я тольк найду джинс, — сказала с улыбкой Зехра, стоявшая в дверях с голыми ногами и в одном джемпере.
— Сядь, Тами, — позвал ее Тонино, одной рукой подавая ей брюки, а другую протягивая к ней. — Синиша не верит, что мы намерены пожениться.
Зехра села рядом с Тонино, забавно оттягивая джемпер к сведенным вместе коленям, потом весело улыбнулась и закивала в ответ на вопросительный взгляд Синиши.
— Зехра, вы объяснили Тонино всю сложность своего положения?
— Йес, он умейт выходить из сложных положений, господин Синиша, да еще как! — ответила Зехра и прыснула от смеха, а Тонино покраснел.
— Она тебе рассказала о том, что ей нельзя выходить из этого дома, потому что иначе приедут итальянцы или кто-нибудь еще и убьют ее, Селима и неизвестно сколько еще народу на острове? Она сказала тебе, что по этой причине никто за пределами этого дома не должен знать о том, что она вообще существует?
Тонино монотонно кивал.
— О’кей, — резюмировал Синиша. — Ваше дело… Тонино, во второй половине дня я буду в офисе, прошу тебя зайти ко мне, если сможешь.
Прошло много времени с момента последнего появления «Настоящего Синиши». Теперь он решил одним махом наверстать упущенное.
— Я с утра уже был в офисе. Если бы я знал, что у вас здесь все настолько серьезно, я бы заскочил к твоему старику, чтобы сварить ему кофе с молоком, — сказал он, развернулся и вышел из комнаты. Минуту спустя он лежал в своей кровати и пялился в потолок, а еще через две ожидаемо послышался топот шагов Тонино, быстро спускающегося вниз по лестнице. Еще через три минуты, тоже ожидаемо, к нему в дверь постучалась Зехра.
— Заходи уже…
— Солнц, я знаю, что эт все выглядит странно, — начала Зехра и села на кровать у него в ногах. — Но…
— Не странно, а совершенно по-идиотски, скажу я тебе! Я сначала думал, что вы меня просто подкалываете, что вы, наверное, придумали какой-нибудь развод, чтобы я купился, но потом… Вы че, в Лас-Вегасе? Разок перепихнулись и тут же собрались жениться, блин! Ладно он, с ним мне все более-менее ясно, но ты, мать, какого хера на тебя нашло?
— А вот эт ты сейчас правильно сказал! Ты ж мне сам этот хер разрекламировал, помнишь? И что мне терь делать, когда он на меня нашел?
— Ничего! Ничего!!! Пользуйся им, получай удовольствие, но, черт побери, свадьба, эй?!
— Не буит у меня, котик, в жизни больш такого шанса. Сильный, членовитый, глуповатый, но с золотым сердцем. Все б для меня сделал, и чего тольк не умеет. Готовит, стирает, рыбачит, прибирает… И трахает, как машина. Что касается меня, мне отсюд некуда ехать. Может, я никогда уже не смогу уехать, чего б мне тут не поселиться, на острове? Знайшь, каково жить в этом доме взаперти, без общения, без прогулк, без летнего загара, без купания, без мужика…
— Знаю, ну, в смысле понимаю тебя, но как ты хочешь это провернуть… Ай, ладно, неважно. Посмотрим, что в итоге из всего этого выйдет. Я тебя только об одном прошу. Не навреди ему как-нибудь. Вся его жизнь — полнейшая задница, не уничтожь его окончательно. Не думай, что я тебе как-то угрожаю, но если ты сломаешь Тонино, тебе не поздоровится. Поверь.
В это же самое время этажом ниже похожую мысль Селим внушал Тонино, с той разницей, что его подход был не таким деликатным, как у Синиши, зато был богаче на детальные описания возможных последствий.
— На кой хрен тебе жена, с которой ты не можешь жить? — обрушился Синиша на Тонино вместо приветствия, едва тот вошел в кабинет. — Ты не можешь переехать к ним из-за старика, привести ее к себе в дом ты тоже не можешь: из-за нее, из-за старого, из-за деревенских, из-за мафиози… А где вы будете расписываться? У вас здесь нет ни священника, ни регистратора, ни ходжи, блин, здесь нет никого и ничего! Как ты собрался жениться? И на кой хрен, в конце концов?! Мало тебе шпилить ее каждый день и каждую ночь, когда захочешь, без всего этого маразма и фигни? Скажи, пожалуйста.
— Во-первых, — спокойно ответил Тонино, — я не понимаю, почему тебя это так нервирует, эта наша задумка.
— Потому, парень, что я считаю ее идиотской, безумной, ненормальной…
— Во-вторых, — продолжал переводчик, не обращая внимания на Синишу, — мы оба совершеннолетние, свободные и дееспособные. Мы найдем какое-нибудь решение, чтобы жить вместе. В-третьих, меня интересует твое мнение: как ты думаешь, когда на Третиче в следующий раз появится идеальная для меня женщина? Такая милая, нежная, веселая, открытая, чистая, насильно сокрытая от мира, с которой мы так идеально подходим друг другу в постели? Если ты знаешь, когда приедет вторая такая, скажи мне, и я потерплю, подожду со свадьбой, чтобы сравнить их и принять разумное решение.
— Хорошо, она рассказывала тебе о своем прошлом? Ты знаешь что-нибудь о том, где она была до этого, чем занималась, почему оказалась здесь?
— Она сообщила мне некоторые отдельные факты, объяснила, что из-за угрозы жизни она должна скрываться в доме Ферхатовича, и мне этого вполне достаточно. Больше, чем прошлое Там… Зехры, меня интересует ее будущее. Рядом со мной. И мое рядом с ней.
— Ну, бене… — вздохнул Синиша, а Тонино широко улыбнулся. — Скажи мне только, как вы будете расписываться? Она мусульманка, ты католик, ближайший загс — на Первиче… Да, и где ваши документы? Ну, паспорт, свидетельство о рождении…
— Перед нами стоят лишь на первый взгляд непреодолимые препятствия. У меня, скажем, есть паспорт и выписка из метрической книги…
— По закону она должна быть не старше шести месяцев!
— Ну, если принять во внимание транспортно-географические особенности Третича, держу пари, что государство охотно закроет глаза на эту деталь. У Зехры же есть загранпаспорт, в котором пропечатан ее уникальный личный номер, так что все недопонимания, которые могут возникнуть в процессе возможных проверок, легко будут сняты. А что касается места самой церемонии и лица, уполномоченного ее провести…
— Ну-ка, ну-ка, это меня больше всего интересует!
— Я размышлял об этом все утро. Очевидно и бесспорно, что церемония бракосочетания должна пройти в их доме. Любой выход за его пределы был бы слишком рискованным. Настолько же рискованно, если даже не больше, было бы приглашать официальных лиц с Первича.
— Да, и что тогда?
— Тогда я придумал решение. Если на Первиче эту возвышенную миссию может выполнить обычный член совета общины, то в таком случае на Третиче ее совершенно точно может выполнить…
— Кто?
— Конечно же, повере…
— Я так и знал!!! — Синиша хлопнул ладонью по столу, встал и начал ходить по бывшей классной комнате. — Твою мать, я был уверен в этом на сто процентов! Вы ненормальные, пес вас возьми! Вы не-нор-маль-ные!
— Почему? Не из-за того ли, что мы просим об услуге своего лучшего друга и, одновременно, единственного человека, который может для нас это сделать в принципе?
— Парень, да ты уже все спланировал! Как раз это-то и ненормально, именно это! Смотри, через четыре-пять часов исполняются сутки с момента вашей первой встречи, а в постель ты ее завалил когда, восемь-девять часов назад, первый и единственный раз, эй! И где-то между этим ты еще как минимум два часа спал. И тем не менее все успел: и предложить руку принцессе, и найти шафера, и разобраться с бумагами, и организовать себе регистратора! Причем все это в одном и том же доме! Тебе это, мать твою за ногу, кажется нормальным?! Как ты себе представляешь, что я буду шафером и регистратором одновременно, а? Я что, буду прыгать туда-сюда через стол, как гимнаст? «Обменяйтесь кольцами». Хоп! «Готово, господин регистратор!» Хоп! «Объявляю вас мужем и женой». Хоп! А голос мне тоже менять или только место? И кстати о птичках, где вы возьмете кольца? Не обижайся, но без колец я вас не поженю, пардон, молодой человек, увольте!
— У меня есть кольца моих родителей. Отец свое снял, говорят, сразу после свадьбы, потому что оно мешало ему во время работы, а мама свое спустя много лет выбросила в компостную яму за домом, во время одной из их последних ссор. На следующий день я нашел его и сохранил. Мы воспользуемся ими для церемонии, а дальше будет видно.
Пока Тонино излагал свой план, поверенный, поджав губы, готовился к нападению «Настоящего Синиши». Но вдруг его вновь накрыла волна нежности, подобная той, что носила его все последние дни, пока не разбилась о известие об этой чудно́й свадьбе. В конце концов, Тонино впервые самостоятельно принимает жизненно важное решение, и впервые рядом с ним оказался человек, который абсолютно поддерживает его в этом решении. Бог с ними. Пусть радуются, какж еще.
— Слушай, — произнес наконец поверенный, — я сдаюсь. О’кей, я поженю вас, а вы сами разбирайтесь, что и как вы будете делать. Но у меня есть одна просьба. Чтобы потом не было всяких «да мы не знали», «да мы понарошку», мне нужно проконсультироваться с кем-нибудь из Загреба, чтобы сделать все по закону и не таскаться потом по судам, как какому-нибудь… горе-регистратору. Вы уже определили примерную дату?
— Да, четырнадцатое апреля, первая суббота после Пасхи.
— Солнце вас возьми! Да вы уже, наверное, выбрали имена для всех своих семерых сыновей и семерых дочерей!
— Троих нам будет вполне достаточно. Скажи, а как ты собираешься консультироваться с Загребом?
— По телефону, по электронной почте… Мы можем в какой-нибудь день пройти полпути до Вторича — или сколько там нужно, чтобы поймать сигнал, — поболтаться там пару часов, пока я все сделаю, и домой. Меня только сейчас осенило, блин: стоило мне сделаться регистратором, как мозг начал работать!
— Я проверю, но думаю, что у нас пока недостаточно топлива для такого предприятия.
— Ничего, до Пасхи еще есть время… Кум!
На последнем слове Тонино встал и, сияя, посмотрел на Синишу, потом раскинул руки для объятий. Они обнялись и расцеловались, как настоящие кумовья.
— Расскажи, как прошло сегодня со стариком? Что ты ему сказал о том, где ты был всю ночь?
— Он что-то кричал, главным образом по поводу тебя и твоего разрушительного влияния на мое поведение, но я его не слушал. Приготовил ему обед и ушел. Не знаю, как это стоит оценивать с точки зрения христианской морали и уважения к отцу, но я почувствовал себя удивительно хорошо.
— Кум, пойдем вниз и выпьем все пиво, которое есть у Барзи!
С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Северное сияние
Он это описывает как северное сияние, такое, какое он видел на фотках и по телевизору. «Завеса в оттенках синего, вся в легких складках», — говорит он. И по этой завесе вниз как бы льется плоский, тонкий, бесконечный поток воды. Когда он доходит до нижнего края, он не проливается и не капает, а как будто вместо этого поднимается обратно наверх. И все это время, говорит он, какой-то женский голос, «знакомый и незнакомый одновременно», что-то ему проникновенно шепчет, каждый раз разное, что-то новое, прекрасное. Он не понимает ни слова, но в это время «чистое, неподдельное, неописуемое удовольствие охватывает все его естество». Когда он приходит в себя, он чувствует, что эти произнесенные шепотом слова были чистейшей эссенцией поэзии, но не может вызвать в памяти ни одно из них.
В ту ночь, когда он первый раз был с Зехрой, его пробрало с ног до головы. Ни с того ни с сего его озарило то самое северное сияние, а когда он пришел в себя, голос продолжал шептать. Тот же самый голос, отличалось лишь произношение, и на этот раз он отчетливо слышал каждое слово: «Ты мой, ты большой и хороший, ты самый большой и самый лучший, ты мой и больше ничей». Только через пару минут он понял, что это Зехра шепчет ему на ухо. И — всё. Он влюбился в нее еще за пару часов до этого, но в этот момент ему стало абсолютно ясно: Зехра тоже его и больше ничья.
Он не помнит, когда у него это началось, ему кажется, что с ним это происходит с самого рождения. Иногда оно его не прихватывает по целому месяцу и больше, а иногда он столбенеет до трех раз в день. Периодически после приступа к нему приходит вдохновение, и он пишет стихи. Пока он не решился мне их показать, стесняется.
Понятия не имею, как он разбирается со стариком. Он всегда говорит, что все ОК, и бежит наверстывать упущенное.
Они шпилят друг друга ночи напролет.
Дни постепенно становились все длиннее и теплее, а дующие со всех направлений ветры — все слабее. Нужно было только дождаться «пасхоальной доччи» — дождливой недели, которая регулярно случается где-то между серединой марта и серединой апреля, — чтобы с головой окунуться в короткую и жаркую третичскую весну.
Синиша и Селим сидели во дворе, закинув ноги на стол, лицом к солнцу. Между ними стоял третий стул, а на нем — поднос с двумя первыми утренними чашками кофе.
— Эх, черт возьми, вот это лепота… — сказал Синиша. — Не знаю, говорил ли я тебе, была у меня пару лет назад девушка — у ее предков был домик в Цриквенице…
— Ты уже говориль об этом.
— …И мы каждые свободные выходные ездили на юг, всю зиму, а потом и весну, пока мы встречались. Сядешь вот так на террасе… Или, еще лучше, в кафе. Черт, забыл, как называется этот отель. И вот… Представь: в Загребе снег, слякоть, туман, все серое, депресняк… А ты здесь — тут у тебя солнце, все дела, ты начинаешь потихоньку раскрываться, скидывать с себя одежду, слой за слоем: расстегиваешь куртку, жилетку, рубашку… И просто кладешь на все. Сколько мне тогда было, двадцать пять лет, а я все думал: «Эх, блин, когда я уже буду на пенсии?»
— А чего те сейчас не хватайт? Тут как на пенсии.
— Знаешь, чего мне не хватает? Газет. Свежих, дневных…
— Эт ты мне уже тож говориль.
— …Но не ради новостей, клал я на новости, а просто чтобы их полистать, ну, ради самого ритуала… И все.
— Вижу, захотелось те Загреба…
— Да не Загреба даже, а…
— О, слущ, братан, ты сейчас упомянуль Загреб, я ж совсем забыль сказать тебе… Итальянцы мне в пятниц привезли тельфон, ну этот, спутниковый, так щто, еси тебе над кому-т позвонить…
— Прости, что? — подскочил Синиша и, обойдя тремя шагами стол, оказался перед Селимом. — У тебя есть спутниковый телефон?! И ты три дня молчишь?! Да ты вообще… Ты хоть…
— Сядь, друг. Я не вынощу, когда с утра кто-т вот так на меня дыщт, как Моника Левински, когда ей припечет… Сядь, грю, успокойсь.
Синиша сел и успокоился настолько, насколько ему позволял оглушительный стук в висках. Позвонить сначала Жельке, потом премьеру, потом в министерство… Какое министерство отвечает за супружеские отношения? Юстиции или соцзащиты?
— Открой глаза, посмотри на меня.
Синиша быстро раскрыл веки. Селим смотрел ему прямо в глаза, стараясь сохранять серьезное выражение лица.
— Специальн для тебя над начать заказвать кофе без кофеина… С первым апреля, братищка, с первым апреля. Смекайщь? День дурака, я тя накололь. Ты задолбаль меня с этой Цриквеницей, пенсией и газетми, каж день одна и та ж песня. Нет у меня тельфона, ни спутникового, никакого. Какой тельфон, Джамбатиста б мне его не продаль даж за три Зехры… Ой, наивняк!
Прошла почти целая минута до того, как Синиша снова подал голос:
— Селим, ты преступник, наркоман и врун. И членик у тебя как у кокер-спаниеля, как у пуделечка, как… Я правда его тебе отрежу, если ты еще хоть раз вот так меня наколешь. И отрежу я его тебе кусачками для ногтей, ясно тебе, больной говнюк?
В этот момент Селим наконец разразился хохотом из-за удавшегося первоапрельского розыгрыша.
— Подожди! — прервал его Синиша. — Вон они, спускаются по лестнице! Ты начнешь или я?
— Двай ты, ты ж власть.
— О’кей, но ты тоже не молчи. Черт возьми, мы вместе должны это как-то решить.
Первым из дома вышел хитро улыбающийся Тонино, приглаживая волосы ото лба к макушке и оглядываясь. Зехра остановилась в дверях и оперлась ладонями о косяк.
— Доброго утречка, а для нас есть кофе?
— Будет, Зехра, если вы его сварите, — холодно ответил Синиша, а Тонино сел на лавку с противоположной стороны стола и нахмурился.
— Братва, у нас проблема, — продолжал Синиша тем же тоном. — Я не буду ходить вокруг да около, в этом нет никакого смысла. Вы полностью узурпировали нашу гостиную. Вас одолевает эта ваша страсть еще до «Вестей», вы начинаете лапать друг друга на диване, мы уходим, чтобы вам не мешать, и что: сидим внизу на кухне или тут на улице, как два дебила… Мы должны как-то договориться, так больше продолжаться не может. Вы, конечно, молодцы, но мы тоже живем в этом доме. И тоже хотим смотреть телевизор.
— Замечание принимается, — сказал Тонино, когда Зехра ушла в дом, — но разве ты еще не собрал весь комплект для просмотра телевизора?
— Собрал, кум, но в моей комнате нет ни электричества, ни места для телевизора. Я могу разместить его разве что внизу на кухонном столе, а ты тогда отключай и убирай его каждое утро, если хочешь там завтракать.
Расписание было составлено тем же утром: по вторникам и пятницам Зехра и Тонино, если им приспичит, а им однозначно приспичит, имеют право уединиться в гостиной. В остальные дни эта комната находится в общем пользовании, а жених с невестой, если им приспичит, а им однозначно приспичит, пусть изволят утолять свою внезапную страсть в комнате Зехры.
В первую среду, на второй день «пасхоальной доччи», у Селима с самого утра начался понос, а Зехра после ужина вяло извинилась перед всеми, сославшись на болезненную менструацию, поэтому вечером перед телевизором сидели только Тонино и Синиша. Синиша держал в руках пульт и каждые несколько секунд переключал канал.
— Синиша, — прервал его Тонино в тот момент, когда он пошел по четвертому кругу.
— М-м?
— Если у тебя есть время, я бы хотел тебе кое-что показать. Меня интересует, что ты об этом думаешь, только честно, — неуверенно попросил жених и дал поверенному сложенный вчетверо листок почтовой бумаги. Несмелым, чересчур правильным почерком на нем было написано стихотворение.
— Только не вслух, — стыдливо добавил Тонино.
Синиша погрузился в чтение, а дочитав стихотворение, посмотрел в глаза Тонино:
— Маэстро, по-моему, это великолепно.
— Серьезно?
— Серьезнее не бывает. Его легко возьмут в любой литературный журнал. Подожди, я прочитаю еще раз…
Он вновь опустил глаза на листок:
— По-моему отлично, — повторил поверенный. В его словах не было ни капли притворства, стихотворение ему правда понравилось, тем более что, беря в руки листок, он немного побаивался фейерверка патетики в стиле стихов Тина Уевича из школьной хрестоматии. Разумеется, стихотворение Тонино не было шедевром хорватского художественного слова, но оно было нежным, гармоничным, в меру патетичным, искренним и любовным, по уши влюбленным.
— Ты написал его Зехре, а, Казанова?
— Да, — улыбнулся Тонино. — То есть нет… Я написал его довольно давно, когда о Зехре я мог еще только мечтать. Не говори ей.
— А сколько их у тебя? Мы можем издать сборник, я знаю пару человек в Загребе…
— Не нужно, еще будет время… — перебил его Тонино, осторожно складывая бумажку со стихотворением.
— Конечно будет: у вас здесь, блин, ничего, кроме времени, и нет… Как ты там написал, «жить вслепую»! Я просто хочу сказать, что если у тебя есть еще стихотворения и если они так же хороши, то почему бы не звякнуть по двум-трем номерам в Загребе и не издать сборник? Да, и раз уж мы заговорили о Загребе, как у нас обстоят дела с соляркой, ты ведь помнишь, что мне нужно позвонить и узнать, могу ли я вас расписать? Сколько у нас еще есть, десять дней…
— С топливом, хм, как бы тебе сказать… — начал юлить Тонино, — с топливом у нас не самая лучшая ситуация. Я… Однажды ночью я повел Зехру показать ей «Аделину», и… Я позволил ей уговорить себя, чтобы мы потихоньку совершили морскую прогулку, и мы доехали до юго-восточного берега Третича. Там мы бросили якорь, встретили первые лучи рассвета и… И незабываемо провели время, занимаясь любовью. Нам понравилось, и мы повторили это еще три раза, последний раз сегодня утром. Извини.
— Нет, это ты меня извини, но я не смогу вас поженить. Извини, но я поражен такой безответственностью. Сорри, без информации о том, имею ли я вообще право это делать, я в эти игры не играю.
— Погоди, послушай… Я уже размышлял об этом и составил заявление, которое мы подпишем вместо брачного договора. Слушай: «Заявление, которым Зехра… кх-кхм-кхм… и Антонио Смеральдич, сын Антония…»
— Погоди-погоди! — перебил его несостоявшийся регистратор. — Как ты сказал, какая у Зехры фамилия?
Тонино, занервничав, отвернулся к окну.
— Я пока не успел ее об этом спросить. Я сам сообразил только сегодня днем, когда составлял вот это, а потом я опять забыл. Потом допишу.
— Чудной ты! — рассмеялся Синиша. — Поехали дальше.
— Которым, значит, «…обязуются в своем семейном союзе полностью соблюдать все положения Закона о браке и других законов Республики Хорватии, касающихся брака и воспитания детей, до тех пор, пока им не представится возможность заключить официальный брак на острове Третич или где-либо еще в Республике Хорватии в полном соответствии с законом». Как тебе?
— Ну, знаешь… Стихотворение мне понравилось больше, но вижу, что проза у тебя тоже неплохо получается… И что, мы все вместе это подпишем и всё? О’кей, давайте. Это максимум, на что я могу согласиться без консультации с Загребом. Ё-моё, приспичило ведь на рассвете, посреди моря приспичило… И что, вам не было холодно?
— Хе-хе… Я же сказал, было незабываемо. Значит, так можно, с этим заявлением?
— Да можно… А я слышу, в эту ночь или в предыдущую, что внизу как будто катер идет — ну, думаю, весна пришла, рыбаки выехали на рыбалку или что-то в этом роде… Какой там, это мой кум едет трахаться, ё-моё! И что, вы возвращаетесь, пока мы еще спим? Поверить не могу! А что ты сказал Брклячичу, куда ты у него перед носом каждую ночь выплываешь? Черт, ты что, показал ему ее? Да ведь? И ей показал и его, и медведиц, да сто пудов!
— Все так, но не переживай. Бедняга Домагой совершенно не интересуется, более того, даже ругает себя, если выказывает слишком много интереса по отношению к чему-нибудь, кроме своих вычислений и работы смотрителя маяка. Они мило пожали друг другу руки, он сказал нам, что мы красивая пара, пожелал нам счастья и много детей, после чего уполз в свой рабочий кабинет. Не волнуйся, он живет в своем мире чисел, вероятно более прекрасном, чем наш. Правда, не переживай.
Именно этого Синише и хотелось: не переживать, не думать, позволить событиям идти своим чередом… В конце концов они сами должны куда-то прийти и остановиться, и тогда будет видно, что делать дальше. Он окончательно успокоился, открыл пиво, развалился на диване и стал беззаботно смотреть на экран, где показывали обзор последнего этапа Турецкой футбольной лиги. Тонино сел рядом и довольно зажмурился.
— Знаешь… — устало сказал Синиша несколько минут спустя.
— Знаю… — успокаивающе ответил Тонино. — Не волнуйся по поводу топлива. Послезавтра Великая пятница и итальянцы не приедут, но в следующую пятницу приедут три глиссера вместо обычных двух. Как раз моя очередь покупать, плюс я выиграю в лотерею. Вот увидишь, у меня предчувствие.
Интуиция не подвела Тонино. В пятницу накануне свадьбы он купил полагающиеся ему десять литров топлива, а в лотерею выиграл еще три раза по пять.
— Даже не думайте в первую брачную ночь кружить вокруг Третича или там отправиться в свадебное путешествие в Грецию! — пригрозил ему поверенный.
— Уговор есть уговор! — важно ответил Тонино. — В понедельник мы, мой дорогой кум, вновь будем на Вториче!
Перед обедом они вчетвером, так, для собственного удовольствия, провели генеральную репетицию завтрашней церемонии, во время которой Тонино остолбенел минут на десять, когда Зехра стала медленно, грациозно, глядя ему прямо в глаза, спускаться со второго этажа на кухню. После этого они договорились, что завтра, на всякий случай, во время этой части каждый будет смотреть строго перед собой. Больше всех процессом наслаждался Селим. Он взял напрокат у смотрителя маяка тетрадь в твердой обложке, обернул ее в белую бумагу и написал на ней «Книга регистрации свадеб — Третич». Тетрадь, конечно, была наполовину исписана нечитаемыми математическими уравнениями и формулами, а Брклячич хотел, чтобы ему вернули ее, как только она исполнит свою функцию, но Селим ей так гордился, как будто он сам, вплавь, доставил ее с материка на Третич, а она при этом даже не намокла. Он обещал приготовить сюрприз на свадебный обед и ужин, а по количеству ингредиентов, которые ему привезли итальянцы, можно было заключить, что сюрприз будет весьма впечатляющим. Он помыл окно в кухне, отдраил полы и лестницу, вытер пыль с каждого предмета, убрал паутину из каждого угла…
— Стольк свидетелей было против меня, щто пора и мне побыть чьим-т свидетелем. Да еще и так, в кайф, — повторил он, сияя, не меньше двадцати раз за последние два дня.
Тонино попросил Зехру, чтобы они, хотя бы формально, ради такого важного события соблюли третичскую традицию и в ночь перед свадьбой спали раздельно. Она сразу согласилась, более того, ее голос и поведение были отмечены какой-то неожиданной гордостью, как будто она была счастлива, что вот, наконец-то она, впервые в жизни, стала частью какой-то традиции. Начинало вечереть, Тонино нежно поцеловал ее в губы и отправился домой.
— Я провожу тебя немного, — сказал Синиша и взял его под руку. — Как дела, жених? — спросил он его, когда они отошли на десять шагов от дома.
— Великолепно! — ответил Тонино. — Только я… Прошлой ночью я видел во сне Муону.
— Ох, черт! У тебя что-нибудь болит, ну или там, тошнит тебя?
— Нет, ну и вообще-то я не уверен, она ли это, собственно, была. Да, негритянка-австралийка, это абсолютно точно, но она была повернута ко мне спиной и все время убегала… Вынырнула из-за какого-то куста и, заметив меня, пустилась бежать. Я продолжил идти своей дорогой, не спеша, но она все равно была передо мной, на одном и том же расстоянии, не переставая бежать, а потом я проснулся. Крайне необычный сон, правда?
— Очень… А старик, как твой старик? Он все еще орет по поводу меня?
— Уже нет. Теперь он опять все время молчит.
— Не спрашивает, где ты пропадаешь всю ночь и полдня?
— Ради бога, он никогда в жизни меня ни о чем не спрашивал. С чего вдруг ему начинать?
— Не знаю, откуда я знаю… Просто пришло в голову… Слушай, а что если мы притащим его завтра на свадьбу? Имей в виду, я продолжаю думать о нем то же, что я высказал ему в тот день, но как-то… Я думаю, это было бы не так уж опасно. Он ни с кем не разговаривает, ему некому похвастаться, какая у него хорошая сноха, и некому пожаловаться на нее. Может быть, это как-то размягчит его сердце, и он хотя бы свои оставшиеся дни проживет, не брюзжа, ну или хотя бы брюзжа не так сильно.
— Навряд ли, я в это не верю. Кроме того, скажу тебе честно, мне не хочется часами его уговаривать, чтобы он пришел туда, где все мы из-за него будем чувствовать себя неловко. Представь, каково будет Там… каково будет Зехре, такой горячей, игривой и необузданной, в его присутствии! Нет, в этом нет никакого смысла. Мы можем позвать его на официальную церемонию, когда-нибудь, но завтрашняя пусть останется праздником только для меня и Зехры, вернее, для нас четверых. Ты согласен?
— Согласен, не парься. А могу я спросить у тебя кое-что личное, можно сказать, интимное? Можешь не отвечать, если это уж очень личное, в смысле если это что-то такое…
— Спрашивай давай уже, ради бога, повери! — засмеялся жених.
— Ты вот только что, да и, в принципе, почти каждый раз спотыкаешься… Когда ты хочешь сказать Зехра, у тебя сначала вылетает что-то другое, Тами, или что-то в этом роде…
— Значит, ты заметил?
— Да, как тут не заметить? Мне ужасно интересно, Тами — это какое-то имя, прозвище, откуда это? Повторяю, если вопрос слишком личный…
— Тами — это прозвище Зехры. Я дал ей его, и оно ей нравится. Но мне все же сложно произносить его, когда мы не одни.
— А почему Тами? Откуда это?
Они вышли из леса и двинулись вдоль пристани. Тонино подтянул канат «Аделины» и запрыгнул на корму.
— Ночью может опять задуть южный ветер. Отвяжи «Аделину» и кинь мне швартов.
Синиша так и сделал.
— Тами была Тамара, до этого времени единственная любовь моей жизни, — Тонино говорил все громче, уверенно шагая к носу катера.
— А где она сейчас, уехала в Штрелию?
— Нет… Нет… — ритмично повторял Тонино, медленно доставая якорь. — Тамара уже на том свете. Она покончила с собой из-за того, что мы не могли быть вместе. Я узнал об этом спустя много лет, и только недавно, пару лет назад, я узнал также, что в момент смерти… — Тонино замолчал и с силой забросил якорь как можно дальше от лодки, — что она была в положении.
На последнем слове якорь ударился о воду, и «Аделина» начала медленно, сантиметр за сантиметром, удаляться от берега.
— А поч… Кхм! Почему вы не могли быть вместе?
— Потому что она была моей учительницей в старшей школе… Лови канат! Потому что она была на девять лет старше… Просто обмотай его два раза вокруг кнехта, а я завяжу… Потому что школа была на Вториче… Теперь притяни меня, чтобы я мог спуститься… И потому что мой отец решил, что для жизни мне вполне достаточно средней школы, Третича, что я буду жить с ним и матерью и слушать их постоянные ссоры. Вот… — Тонино спрыгнул на берег, взял у Синиши из рук канат и, отпустив «Аделину» довольно далеко, завязал узел на кнехте. — Это, пожалуй все, что тебе нужно знать о прозвище Зехры.
— Тонино, — произнес Синиша несколько секунд спустя и глубоко вздохнул. — Я как-то раз смотрел одну передачу по телевизору, один наш знаменитый музыкант давал интервью, ну этот, рокер… Он сказал, что двое мужчин, если они не гомосексуалисты, могут испытать максимально возможное чувство удовольствия, страсти и взаимного удовлетворения, только хорошо сыграв в дуэте.
— Да, мне кажется, что я тоже ее смотрел, это было несколько лет назад. Это был этот, Сачер, Зечер, как его, из «Ведьм», правильно?
— Да, Захер, точно. Ты просто супер, черт возьми. Я лишь хотел сказать, что если это так, то мы с тобой пару минут назад сыграли такой дуэт, что весь мир мог бы упасть на задницу. Ты… Серьезно, ты лучший парень, которого я знаю…
— Ты так говоришь только потому, что я основательно подхожу к выбору шафера, — ответил Тонино и обнял своего лучшего друга. Так они стояли почти полминуты. Синиша, сам от себя того не ожидая, был на грани плача и ни за что не хотел отрываться от груди Тонино, пока это не пройдет. В его голове отдавались удары сердца, но он не знал чьи, его собственные или Тонино.
— Но, но, пуойдем ужо, усяк своим путем, а то доадим кому-нибуодь пуовод о нас цьто-то такое пенсоать! — проговорил поверенный, отлепившись наконец от своего переводчика.
— Ого! Отлично! У тебя отлично получается! Но Зе… Тами обгонит тебя через месяц, я это тебе обещаю!
— Могу себе представить, какая это будет буосоанщина! Ладно, жених, иди давай домой, передавай от меня теплый привет своему монструозному отцу, можешь даже влепить ему от меня пощечину, и увидимся завтра. Во сколько ты придешь?
— Мы назначили церемонию на полдень, так что мне нет нужды приходить раньше десяти.
— О’кей, увидимся в десять. И постарайся выспаться ночью, завтра у тебя важный день!
— Какж еще!
Тами?!
Как бы это сказать?!
Та…
— Мы готовы? Мы ничего не забыли? — спрашивал Синиша уже третий раз только ради того, чтобы что-то сказать. Они с Зехрой сидели за кухонным столом, а Селим, звякая посудой, суетился вокруг плиты, довольно посмеиваясь. Они уже дважды проверили: все было на своих местах, не хватало лишь жениха. Зехра погладила четыре белые рубашки: одна принадлежала Синише, а еще три принес из дома Тонино. Селим полил торт шоколадной глазурью и спрятал его в холодильник… Все было на своих местах, кроме Синишиного сердца, которое, казалось, увеличилось в размере и застряло у него в горле. Он сам себе не мог объяснить, почему он так сильно нервничает. Всю ночь, пока небо освещали молнии и гремел гром, но не выпало ни капли дождя, он вертелся в кровати, потом садился, вставал, опять ложился, снова просыпался, вертелся… Он не мог перестать думать о Тамаре, юношеской любви Тонино, представлять, как она могла выглядеть, как она могла влюбиться в парня-дылду, как она могла убить себя…
— Пять минут одиннадцатого, я иду за ним! Он говорил, что придет в десять.
— Да щто с тобой, сейчас придет! — отозвался Селим, формируя ладонями клубничку из марципана.
— Погоди еще пар минут, — сказала Зехра, осторожно обстригая ногти.
Синиша нервно встал и поднялся в гостиную. Он поправил рукав одной из четырех выглаженных рубашек, висящих на дверях старого шкафа, прочитал еще раз заявление молодоженов, которое Тонино вчера аккуратно переписал на чистый лист бумаги, заглянул в обернутую тетрадку Брклячича, в которую Селим с обратной стороны вписал все необходимые рубрики: молодожены, свидетели, «представитель власти», дата… Включил телевизор, пробежался по всем каналам, потом вздрогнул от донесшегося вдруг снизу смеха Зехры.
— Ну, где он? Пришел? — спросил он, остановившись на середине лестницы. Но внизу все так же сидели только Зехра и Селим.
— Тони ещ не пришел, — ответила она сквозь смех, — зато этот взялсь меня подкалывать.
— Уже нанюхались, да, банда? Не могли подождать, пока мы не проведем церемонию в здравом уме, а потом уже делать, что кому хочется, да? — закричал Синиша.
— Остынь, дружок, что с тобой? Ты что такой нервный, как будт эт ты невеста! Я даж не принюхивалась с тех пор, как мы с Тони вместь, да и Селим тоже… Скажи сам, с каких пор ты тож?
Селим захихикал и почесал у себя под носом:
— Ну вот, с утра.
— Браво, просто чудесно! Знаете что, уже десять пятнадцать, и если существует на свете пунктуальный человек, то это Тонино. Я иду ему навстречу, и если мы не придем — он, я или мы вместе — до одиннадцати, то ты, Селим, тоже выходи в сторону дома Тонино. О’кей?
— Твою мать, ну щито с тобой, правд? — спросил серьезно Селим. — Совсем сдурель! Прихватило парня от возбужьдения где-т по дороге это его состояние, он застыль, ну и придет, как тольк оттает. А ты сраз выдумывайщь триллеры и хорроры! Мож, он ей цветы в лесу собирайт!
Синиша на секунду задумался.
— Неважно, я иду его искать и приведу сюда.
Действительно, обе теории Селима были весьма правдоподобны, даже если объединить их в одну. Синиша шел через сосновый бор, который источал пьянящий аромат. Он засмеялся, представив себе, как Тонино стоит застывший именно в тот момент, когда он нагнулся, чтобы собрать букет цветов для своей невесты… Возможно, ну конечно возможно, что так и есть, поэтому всю дорогу до пристани он внимательно смотрел по сторонам. Но еще более вероятной Синише казалась возможность, что утром Тонино испугался, что, пока он мечтал и готовился к главному событию в своей жизни, до него наконец дошло, во что он, собственно, впутывается. И он просто передумал жениться. Сидит теперь на корточках где-нибудь в углу, в мансарде, и плачет этим незабываемо жутким голосом, который Синиша слышал однажды ночью перед отъездом на Вторич… Как на это отреагирует Зехра? Она будет несколько дней сердиться, это понятно, но ключевой аргумент Тонино, который он прячет в своих штанах, быстро перевесит на чаше ее весов, что бы ни находилось на противоположной. А может быть, Тонино в порыве эмоций все-таки рассказал обо всем старику и позвал его на свадьбу? И теперь отец не выпускает его из дома, орет на него в ужасе от перспективы остаться в полном одиночестве, что, в принципе, уже давно должно было с ним случиться.
Синиша потянул канат, которым Тонино привязывал вчера «Аделину» к пристани, удостоверился, что щеколда и замок на двери в кабину закрыты с наружной стороны, и пошел дальше.
Уже целый месяц с тех пор, как слякотная мокрая зима стала отступать перед теплом весны, вскоре после того, как он переехал к Селиму и Зехре, Синишу стали атаковать различные запахи. Ростки всевозможных растений, почки, молодые побеги на стволах деревьев, теплеющее море… все это стало испускать ароматы, смешивающиеся в пьянящие пряные коктейли, которые прибывшему на Третич осенью Синише до недавнего времени еще не доводилось отведать. Проходя каждый день путь до офиса и обратно, он открыл для себя два чудеснейших места: первым был его кабинет, в который через открытое окно порывы ветра с Трецицьуоанского Пуоля приносили перемешанное благоухание вскопанной земли и первых ростков овощей — ароматы, таящие в себе затуманенные воспоминания о детстве. Вторым таким местом был первый поворот на пути от пристани к деревне, тот, после которого дорога скрывалась между Переним Муром и Фтуорым Муром. Здесь, на достаточной высоте над уровнем моря, бурлила смесь ароматов, которые приносил ветер: спереди и сзади — соснового бора, снизу — моря, со склонов по обеим сторонам тропинки — самых разнообразных растений. Мирта, руозмир, суосна, метиельник, ель, коаменный дуб, кипоарис, споаржа, боазилик, ловоанда… Тонино научил его определять растения по запахам.
Он остановился на этом повороте, выдохнул из легких весь воздух и стал с закрытыми глазами вдыхать ароматы: глубоко, медленно — так медленно, как только мог. Ему показалось, что запахи проникают в него по отдельности, в виде каких-то цветных полосок, слоев, как будто выстроившись в радугу, каждый определенного цвета. Выдохнув вновь весь воздух, он еще несколько секунд стоял с закрытыми глазами и наслаждался этим пьянящим ароматическим калейдоскопом, который за долю секунды пронизал все его мысли и чувства. Он глубоко вдохнул, открыл глаза и на вершине подъема, там, где дорога поворачивает за Фтуорый Мур, после чего начинает спускаться в деревню, увидел — Муону. Она стояла наверху с распущенными волосами, а на ее лице читалась тревога. Она, как обычно, была одета во все цвета третичских ароматов и медленно качала головой влево-вправо. Синиша вздрогнул и заторопился наверх, в ее сторону. Когда ему до нее оставалось всего десять шагов, Муона вдруг развернулась и пошла вниз, в направлении деревни, а поверенный замер в ту же секунду, услышав ее голос, прямо здесь, рядом с собой, как будто она говорила над его левым ухом:
— Кам хоум… Тониноз дэд… Хмар…
Синиша испуганно оглянулся. Нигде не было видно ни Муоны, ни кого бы то ни было еще. А голос снова, так же ясно, произнес:
— Тониноз дэд. Хмар.
— Тониноз дэд? Что «Тонинов папа»? Что значит «хмар»? — прошептал поверенный, хотя ему хотелось закричать… Хмар?! Что значит «хмар»?! Папа Тонино что? Хмар?!
— Господи Боже… — вздохнул он спустя пару секунд. — Да, видно, старый помер!
Он побежал по тропинке, повернул в сторону деревни и снова остановился. Отсюда тоже не было видно ни Муоны, ни кого-либо другого. Он спустился к Пьоцу, бросил взгляд на пустой Сешеви и еще быстрее побежал к дому Тонино. Там перед входом уже собралось с десяток стариков, которые заглядывали друг другу через плечо внутрь дома и перешептывались. Заметив поверенного, они замолчали и расступились, чтобы освободить ему проход. Едва он вошел в кухню, как тут же вздрогнул и сделал шаг назад, будто ударился о толстое прозрачное стекло: за столом в инвалидной коляске сидел обезумевший старый Тонино и что-то с отвращением жевал, а перед ним стояла Муона, вся в черном, и скатывала в ладонях один из своих вонючих шариков.
— Вы! С вами все в порядке?! — крикнул Синиша, придя в себя, и приблизился к столу. Он почувствовал смутное облегчение, хотя, пока бежал сюда, он успел подумать, что теперь, после смерти старого деспота, многое на Третиче могло бы стать гораздо проще. — Боже, я думал…
— Ты-ы-ы-ы!!! — заревел старик в бешенстве, испепеляя его взглядом, и попытался встать с коляски. — Ты-ы-ы-ы!!!
Муона положила руку ему на плечо и усадила обратно в кресло, потом второй рукой запихнула ему в рот новый шарик. Болотно-зеленая слюна стекла у старика из правого уголка губ. Муона не моргнув глазом собрала ее указательным пальцем, после чего вытерла его о черный фартук.
— Вы… — обратился к ней Синиша, растирая затылок. — Вы… Там, на улице, вы мне… или вы, или кто-то другой… Неважно, я слышал именно вас… Во всем разноцветном… Вы сказали мне, что папа Тонино… Тониноз дэд… что он умер. Что хмар… А он… — Синиша в растерянности показал на старика.
— Нот хим, — покачала головой Муона. — Тониноз дэд.
— Это как, и он, и не он?! Дэд — значит «дэд» или дэд не «дэд»? Госпожа Муона… Я прошу прощения, если вы понимаете, что я говорю, но мне насрать на метафизику, на Кастанеду, на ваше чародейство и чудесные открытия, кто кому приходится папой… Что происходит, какого черта? Что здесь делают все эти люди, толпящиеся в дверях? И на ваш английский мне тоже насрать! Я хочу, чтобы кто-нибудь нормальный на хорватском языке сказал, что происходит! Где мой Тонино? Он здесь самый нормальный… Где он?
— Тонино хмар… — сдержанно ответила Муона. — Тонино из дэд. Нот хиз дэд. Пардэн май инглиш.
Кухня вдруг завертелась вокруг Синиши, вокруг Третича, вокруг моря, вокруг Вселенной…
— Кто… Кто умер? — произнес поверенный, когда картинка перед ним вновь обрела четкость.
— Ауа Тонино. Хиз сан. Тонино джуниор… — сказала Муона и снова вытерла указательный палец о фартук, потом показала им в коридор и наверх.
Синиша взбежал по лестнице, едва не сбив по дороге старушку, медленно поднимавшуюся с полным тазом воды, и ввалился в свою бывшую комнату. Бедный Тонино без движения лежал на кровати с разинутым ртом и вытаращенными от ужаса глазами, которые глядели на потолок как на восьмое чудо света. Одна из старушек раскачивала его, пытаясь стянуть нижнюю часть пижамы, а другая мокрым полотенцем смачивала кровь и слюну, запекшиеся вокруг его губ, а также на лице, подбородке, шее, плечах… В это время подоспела третья, которая принесла им таз чистой воды.
Синишу начало трясти. Его жгло изнутри, а снаружи он замерзал.
— То… нино! — позвал он слабым голосом. Старушки удостоили его короткими взглядами, полными дежурного сочувствия, и продолжили свою работу. В окне виднелся уголок белой ткани, украшенный простеньким кружевом, как и в первое Синишино утро на Третиче.
— Как? Как… Когда?
— Пилесия… — ответила та, что раздевала его, Паулина Квасиножич. — Пилесия. Поадучая… — пояснила она, не увидев никакой реакции на лице Синиши.
— Си, вуон откусил язык, воа сне, и подовилсе… — добавила та, что смачивала и убирала кровь с Тонино, потом вытащила откуда-то сложенный белый платок, развернула его и двумя пальцами достала кусочек какого-то темного мяса. Она протянула его Синише, объясняя:
— Л, л, л, л… Куонцик языка, понимоаешь? Його он откусил и им-от и подовилсе! Понимоаешь? Болел, коак и мати йому, но никто не зноал! Пилесия.
Синише захотелось умереть, здесь и сейчас, в эту самую секунду: рассыпаться в прах, растаять как снежинка или взорваться и разлететься на кусочки, словом, перестать существовать, как струя, мгновенно обрывающаяся, если резко перекрыть кран… Печаль, брезгливость, страх, бессилие, гнев… все это разом охватило его, как недавно все те ароматы там, на повороте дороги. Окоченевшими пальцами он соскребал краску со стены, пока спускался на первый этаж, придерживаясь, чтобы не упасть.
Внизу, на кухне, к старику и Муоне присоединился Барт. Он был снаружи, но, когда услышал крики Синиши, пробился внутрь, чтобы помочь жене, если потребуется. Старый Тонино тупо сидел за столом, накрыв ладонью пачку сигарет, как будто она была то последнее, что держит его на этом свете.
— Эврисинг вил би гуд, айм соу сорри… — сказала Муона, в глазах у которой стояли слезы, и обняла Синишу.
— Он умер, да? — проговорил Синиша. — Эти наверху говорят, что он умер. Что ночью во сне с ним случился приступ эпилепсии, что он откусил язык и что он им… Что он этим кусочком подавился.
Муона медленно кивала головой, а ее щека терлась о Синишину рубашку.
— Ладно, а кто-нибудь когда-нибудь слышал, знал, видел какие-то признаки того, что у Тонино была эпилепсия?
— Ни, — отозвался Барт, — но у мати його была.
— Что, и она умерла так же? Я никогда у него не спрашивал…
— Негетив, — Барт холодно посмотрел на старого Тонино. — Уона воа поле упоала на мотыгу, — сказал он, не отводя взгляд от старика в инвалидной коляске. Отец Тонино ничем не давал понять, слышит ли он их и понимает ли вообще, что происходит. Муонины лекарства действовали, как всегда, быстро и эффективно.
Подумав об этом, Синиша задрожал, резко оттолкнул Муону и выбежал из дома.
— Я убью их! Зарежу! Животы им распорю! — орал он, пока бежал обратно по переулку, через Пьоц, мимо Сешеви, в сторону Фтуорого Мура. — Говно боснийское, наркоманское, воровское, бандитское, порнографическое, криминальное!
«Настоящий Синиша» не спеша выехал на зеленый пригорок и, придержав коня, спокойно прикурил толстую длинную сигару. Ему нравилось то, что он видел…
На повороте над Сешеви, там, где сорок пять минут назад ему явилась Муона, поверенный чуть не столкнулся с запыхавшимся Селимом.
— Гиде вы ходите оба, вертель я вас! Малая там совсем затихла, тольк повторяйт «Подь за ним, подь за ним»…
— Вот как, а я как раз иду за тобой, — прошептал Синиша. Он схватил Селима за куртку, повалил его на землю и, держа его за запястья, встал ему коленями на грудь. — У тебя есть три секунды на ответ… Ты когда-нибудь давал Тонино какой-нибудь наркотик, что угодно? Ты или твоя маленькая сучка?
— Какой…
— Раз!
— Синища, брат…
— Два!
— Ты с ума сощел! Какой наркотик!
— Сейчас будет три!
— Братка, да мне самому не хватайт! Селим еще в отличие от тя не рехнульсь, щтоб делиться проводом с каждым дураком, и Зехру я отщиль!
Синиша вгляделся в лицо Селима, которое, как ему показалось, вдруг как будто постарело лет на десять.
— Слушай сюда, этот твой Джамбатиста — ребенок по сравнению с тем, что я сделаю с тобой, если узнаю, что ты когда-нибудь что-нибудь давал Тонино, тебе ясно? Ты сам… Сам себе яйца откусишь, ясно тебе?
— Пощель ты нах, — пробормотал Селим, вставая и отряхивая рукава от пыли. — Я б мог тебя искромсать на кусочк, еси б ты не биль мне симпатичен… Какой наркотик, братан? Провода тольк для кента! Ладно, гиде ты его спрятал, такой бещеный, хуж него? Малая там завянет без болта…
— Тонино умер, придурок! Умер сегодня ночью!
— Гонищь, братан, с чего б Тони умер?!
— Иди сам посмотри, если хочешь. У него был приступ эпилепсии, вроде во сне. Он откусил себе язык и подавился его кусочком. Бабы его уже обмывают и готовят к погребению. Кошмар, дружище.
— Брещещь, товарищ комиссар…
— Сходи, говорю, сам посмотри… А лучше иди обратно к Зехре и попробуй ей как-нибудь… Да не знаю, делай что хочешь, мне по херу.
Поверенный развернулся и пошел обратно в деревню, сам не зная, куда он, собственно, направляется. Селим остался стоять на том же месте, совершенно растерянный, поворачиваясь в разные стороны и держа руку на затылке, не зная, куда ему идти.
— Ты меня, сто процентов, не помнишь. Так же, как и я сейчас никак не могу вспомнить, что идет после «да приидет царствие твое»… — шептал Синиша. — Но ты точно меня знаешь, я знаю, что знаешь…
Он вновь посмотрел вверх перед собой, в пустые, ничего не выражавшие глаза согбенного Иисуса на церковном распятии, и наконец разрыдался. В ту же секунду он перестал думать и об «Отче наш», и о Тонино, перестал бессвязно молиться и шептать. Он просто плакал.
Спустя почти час, с притупленными чувствами, опустошенный, он пошел в сторону офиса. Где-то посреди Пьоца ему пришло в голову, что он выглядит как ходячие песочные часы: резко перевернутая клепсидра, в которую, песчинка за песчинкой, возвращаются жизнь и вся информация о нем, перемешанная, в случайном порядке. Он вошел в Зоадругу, взял на первом этаже два пива — у Барзи, который носил на лице свою стандартную маску «это еще ничего, если сравнивать с моим случаем» — и направился к лестнице. Он остановился, не успев сделать и двух шагов, потому что в это время Барт Квасиножич и Зани Смеральдич осторожно спускали блестящий темно-коричневый лакированный гроб.
— Что… Откуда это у вас? Куда? — растерянно спросил поверенный.
— Сверху, — коротко ответил ему Барт, движением головы показывая назад и вверх.
Как только они спустились, Синиша быстро, перепрыгивая через три ступеньки, взбежал на второй этаж, как раз в ту минуту, когда Анрико Квасиножич закрывал двустворчатую дверь класса, который до этого момента всегда был закрыт на два замка.
— Подожди! — крикнул Синиша. — Что там, внутри?
Вместо ответа брат Барзи широко открыл двери бывшей классной комнаты. Внутри, вдоль стен, было аккуратно сложено не меньше двадцати одинаковых гробов, идентичных тому, что Барт и Зани только что вынесли из Зоадруги.
— У вас все предусмотрено, да? — цинично спросил поверенный.
— А цьто бы вы? Вы б спетали трей дни, докуоле кто-то не стесает коапсулу? Моартвец зосмердит ужо церез цяс, його треба престо зокопоать.
— Значит, похороны будут уже сегодня, вы сразу его — того…
— Пуосле обеда. Ноадо пиорвое дигоа грейву… Вы ноам не помогёте? Вы молуоже, стронгее…
— Не понял… Не коапию. Что вам нужно?
— Дига грейва! — объяснил Анрико на английском и стал руками показывать процесс копания лопатой.
— Ох! Черт, действительно… Боже милостивый… Так, я сейчас ненадолго зайду в кабинет, мне нужно полчаса, а потом приду на кладбище. Нормально, не поздно будет?
— Пазитив.
С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Могила
Всегда одни и те же вопросы. И никогда — связных ответов. Старики, друзья, ребенок, родственники — кто бы ни умер, всегда спрашиваешь себя: почему именно он, почему умирают всегда те, кто не должен был, почему не кто-нибудь другой?
Смерть — единственная на свете непознаваемая вещь. Единственное, чего мы не понимаем, единственная вещь, чей смысл до сих пор не уловили ни наука, ни техника, ни метафизика. Кому могло понадобиться, чтобы умер Тонино, мягкий, добродушный Тонино? Ради какого высшего блага это могло произойти? Что на Земле не могло случиться без его смерти? О'кей, бабочка махнет крылом в Сибири, и это спустя месяц вызовет тайфун во Флориде — это я еще могу себе представить. Но это?! Какое добро или какое зло не могло осуществиться где бы то ни было на свете, пока Тонино не откусил язык и не умер в страшных муках? Разве увеличились бы озоновые дыры, если бы одно невинное существо смогло сегодня жениться? Какой апокалипсис удалось остановить, какой гребаный метеорит изменил свою траекторию, какое сраное цунами залегло на дно из-за того, что умер Тонино? Нигде ничего не случилось и не случится. Мой настоящий лучший друг умер для того, чтобы нигде никогда ничего не случилось в ответ. Он просто умер. Как все умирают. Без причины, без цели, без смысла. Просто умирают. Мой дорогой Тонино… Я никогда не произносил речь на похоронах. Кто будет говорить на похоронах Тонино? Что я скажу? Тонино, как бы это сказать?
Я иду копать. Копать могилу Тонино.
Уже больше четырех лет на Третиче не было похорон. Последним умер Лукино Квасиножич, через три дня после того, как на Третич приехала Муона — слишком поздно, чтобы помочь ему своей экзотичной медициной. Об этом не говорили в открытую — потому что жители Третича не то чтобы очень сильно любили Муону — но именно ей, ее умениям и ее вонючим шарикам приписывали бо́льшую часть заслуг в вопросах всеобщего здоровья и долголетия. У покойников здесь на протяжении уже нескольких десятилетий не оставалось наследников, никаких потомков, которые бы заботились о могилах и поддерживали их в надлежащем состоянии. Только дважды в год, перед Пасхой и перед Днем всех святых, женщины ходили чистить дорожки и самые заросшие могилы. До сих пор кладбища не вызывали у Синиши никаких неприятных эмоций, и он прогуливался по ним в самых разных местах, куда его заносило по служебной необходимости. Если у него было время, он гулял между надгробными памятниками, читал на них имена, титулы и эпитафии, всматривался в овальные фотографии и сравнивал вырезанные на камне орнаменты, почти каждый раз открывая или, по крайней мере, угадывая какую-нибудь интересную историю, которую, при благоприятных условиях, вполне можно было бы превратить в литературное произведение.
Однако здесь, на Третиче, кладбище впервые показалось ему скучным. Все каменные кресты и таблички были практически идентичными, на каждой было написано или «Смеральдич», или «Квасиножич», без какой-либо фотографии, без единой эпитафии. Он ходил по нему лишь однажды, в начале мандата поверенного, когда Тонино еще только знакомил его с достопримечательностями острова, и больше его на третичское кладбище не тянуло. Единственное, что ему там понравилось, были высокие прямые кипарисы, возвышавшиеся почти над каждым крестом. Он иногда задумчиво глядел из окна своего кабинета на их темные веретенообразные силуэты, но они никогда не вызывали в нем желания подойти ближе.
Сейчас под одним из этих кипарисов, тем, что рос позади креста с именем Аделины Смеральдич, его поджидал Селим, по пояс в раскопанной могиле. Вспотевший и грязный, он откапывал гроб матери Тонино и подготавливал место для ее сына. С одной стороны рядом с могилой лежала длинная узкая каменная плита с двумя железными ручками, а с другой — выросла гора красно-коричневой земли с вкраплениями темного третичского камня.
— Гиде ты, к черту, ходищь? Старикан мине сказаль, щто повери придет черс полчаса…
— Ты сказал Зехре?
— Сказаль.
— И?
— И ничего. Плачет, не мож поверить. Хотела прийти посмотреть на него, еле отговориль…
— Почему ты оставил ее одну?
— А щто мне делать? Она закрылась в своей комнате, рыдайт, всхлипывайт, а потом замолчала… Я отращиваю через диверь, ты в порядк, грит да, потом внизу постучались — брателло старого Барзи прищель и спращивайт, могу ль я помочь тебе выкопать могилу. И я пощель, сказаль ей, куда пойду и зачем, она грит иди и поддержи его от меня. И вот, я прищель и все сам один раскопаль. Йес, я и раньщ копаль, но то было не так глубоко, и быль песок, в пустыне — эт быстро. А тут — как каторга.
— Дай мне лопату.
Уже четверть часа они молча сидели у могилы Перины Квасиножич и пили пиво, которое Селим принес из Зоадруги, когда из гнетущих мыслей их вывел колокол святого Поллиона. Вскоре из-за угла церкви показался Зани с деревянным крестом, за ним гроб, который несли на плечах сразу восемь стариков, а вслед за гробом — старый Тонино в коляске, которую толкала перед собой Муона. За ее спиной растянулась колонна третичан, около сотни жителей, все в торжественной траурной одежде. Они шли медленно, слишком медленно: ритм им задавали восемь носильщиков гроба, которые шли так плотно друг другу, что могли передвигаться лишь небольшими шагами. Синиша и Селим поднялись, стряхнули грязь с брюк и рубашек, подошли к могиле и встали по разные стороны от ямы, в которую они несколько минут назад засыпали обратно немного земли после того, как лопата поверенного, проломив трухлявые доски, наполовину вошла в гроб покойной Аделины. Обогнав колонну, запыхавшись и прихрамывая, к ним подошел Берто Смеральдич, неся две толстые доски и три корабельных каната.
Хотя сами кладбища и привлекали Синишу, он ненавидел похороны. Причем не сам факт закапывания или сожжения чьего-либо тела, а ощущение слишком высокой концентрации лицемерия в воздухе. Священники говорят красивые слова о людях, которых они совершенно не знают, другие ораторы превозносят до небес покойника, которому еще вчера сами ставили палки в колеса, как, впрочем, и большинство собравшихся, могильщики равнодушно курят в стороне и, не имея ни капли пиетета, абсолютно открыто показывают, что не могут дождаться, когда вся эта церемония закончится. Почти никогда он не верил и в искренность обезумевших от боли женщин, которые пытаются броситься на спущенный в могилу гроб, — он был уверен, что это лишь ритуал, который они выучили еще девочками в своих родных селах.
Теперь же он вдруг почувствовал внутри себя абсолютную растерянность: именно он был в числе больше всего скорбящих об утрате, именно он чувствовал искреннюю потребность произнести речь над могилой покойного товарища и друга, именно он был одним из двух гробовщиков. При этом он знал Тонино очень поверхностно и очень недолго, свою речь он должен был подвергнуть жесткой самоцензуре, чтобы не проговориться о Зехре. А еще никогда в своей жизни он не раскапывал и не засыпал могилы, и…
Когда гроб, несмотря на помощь Синиши и Селима, с большим трудом поместили на доски, положенные поперек ямы, все стеснились вокруг могилы и стали молча смотреть на него. Молчание длилось несколько минут, пока поверенный не решился его нарушить. Он сделал шаг вперед и произнес:
— Дорогой Тонино…
— Ш-ш-ш-ш-ш-ш, — послышалось со всех сторон.
— Мы муолимся зоа нёго и зоа себя, — шепнул ему кто-то из-за спины.
Поверенный вернулся на свое место, а «Настоящий Синиша» внутри него довольно икнул. Прошло еще несколько минут, пока первая бабулька не подняла глаза на небо и, перекрестившись, произнесла: «Оаминь!» Из кармана фартука она достала бутылочку оливкового масла, откупорила ее и пролила тонкую струю вдоль всего гроба, потом вновь перекрестилась:
— Воа моасле ты крещон, воа моасло пуойди. Оаминь!
Как только она вернулась на свое место, из группы вышла другая, с бутылочкой молока:
— Воа молоке ты взруощен, воа молоко пуойди. Оаминь!
Третья пролила на гроб вино, четвертая воду, пятая насыпала щепотку соли, шестая немного муки — каждая произнесла аналогичную символическую фразу и обязательный «аминь». «Яко на небеси, тоак и на земле» пробормотали все в самом конце.
— Дорогой Тонино… — вновь начал свою речь Синиша, когда все взгляды устремились на него.
— Дорогой друг… Все это происходит ужасно быстро, все идет, как… Как в каком-нибудь игровом автомате. Не знаю, видел ли ты игровые автоматы, может быть, видел на Вториче… Но сейчас ты уже точно знаешь, почему все должно было произойти именно так: так быстро, так неожиданно и так ужасно грустно для всех нас, кто тебя любит. Я уверен, что каждый из нас, тех, кто присутствует здесь, а также кто-то, кого сейчас нет с нами, задолжал тебе как минимум одно доброе слово, и нам, каждому из нас, ужасно жаль, что мы не сказали его тебе, пока еще было время. Знай мы, что должно произойти, все мы сказали бы тебе эти добрые слова, каждый свое, еще вчера… И тогда твой последний день был бы лучшим днем в твоей жизни, день, который… Который ты так сильно ждал и который ты заслужил больше всех нас, оставшихся здесь… Дорогой друг, я бы сейчас с удовольствием прочитал тебе то твое стихотворение, которое ты мне показал, но у меня нет его с собой, я помню только, что оно называется «Молитва» и что я посчитал его прекрасным. Пускай же хотя бы это единственное слово, это название, «Молитва», будет моим последним посланием тебе от всех нас. Наша молитва, чтобы ты простил нам всю грубость и непристойность, а также твоя молитва за этот особенный остров и всех нас на нем. Спасибо тебе за то, что ты был с нами. И спасибо тебе за то, что ты был моим другом.
— Буон ютуор, а гдей Тонино? — спросил их Брклячич, проходя мимо, вниз по дорожке к морю. Этот вопрос вогнал в ступор Синишу и Зехру. Наконец она выдала первое, что пришло ей в голову:
— Пошел по какому-т делу, щас придет…
Но смотритель маяка их уже не слышал. Он стоял внизу на отполированном камне и тихо прочищал горло, готовясь приветствовать первые лучи солнца.
— Черт, ему-то мы не сказали. Как мы ему скажем? — устало прошептал Синиша, обращаясь к Зехре и к себе самому.
— Я хочу отсюд, — тупо ответила она, в пятидесятый раз за ночь.
«Ке бела ко-о-о-за-а-а!..» — завыл снизу Брклячич. В эту же секунду из воды наполовину высунулась только одна медведица, положила ему под ноги рыбу и, сильно оттолкнувшись, тут же нырнула обратно в море. Он напрасно продолжал благодарить и декламировать стихи: больше она не выглядывала.
— Пиеламида… — отрекомендовал он рыбу, в задумчивости поднимаясь и проходя мимо них в обратном направлении. — Туолько одноа, ни втоурой! Цьто-то не тоак, коак должнуо быть…
— Ты иди домой, выспись, — сказал Синиша Зехре, а сам пошел вслед за Брклячичем.
Спустя полчаса он сидел один на кухне смотрителя маяка и тупо глядел на глаз лежавшей на столе рыбины. Пару минут назад Брклячич отрывисто попросил извинить его на секунду и ушел в соседнюю комнату, закрыв за собой дверь на ключ. Было слышно, как он внутри что-то бормочет и, не останавливаясь, ходит по кругу. Через пятнадцать минут Синиша встал и постучался:
— Господин Брклячич, мне нужно идти в деревню. С вами все в порядке? Скажите, если вам что-то требуется — я закажу на пятницу.
Шаги приблизились, Брклячич повернул ключ и широко открыл дверь большой пустой комнаты.
— Господи боже! — прошептал поверенный. Стены комнаты почти до потолка были мелко исписаны уравнениями и примерами. Из мебели в ней были только лежанка в углу и стул рядом с ней. А пол… Пол густо покрывали тонкие правильные ряды белой фасоли. То здесь, то там, казалось, без всякой логики, каждый ряд прерывался пустым местом или фасолиной другого цвета. Вдоль стен Брклячич оставил дорожки шириной около полуметра, а центр комнаты был полностью покрыт фасолью.
— Какая у вас была последняя оценка по математике? — спросил он поверенного, глядя в пол.
— Тройка, и то с натягом… Еще в старшей школе. Я не особо…
— В таком случае для вас все это — пустой звук, и это хорошо, — продолжал смотритель маяка, стараясь говорить так, чтобы его слова звучали убедительно. — Но я хотел показать вам свой рабочий кабинет по следующей причине. Это — математическая проблема, возраст которой составляет ровно двести семнадцать лет. Я занимаюсь ей уже целых десять лет. Сначала в качестве хобби, а теперь уже всерьез. Эта вещь на первый взгляд кажется совсем простой и безобидной, однако ее невозможно доказать. А знаете ли вы, что мешает мне на пути к ее разрешению? И что мешало всем этим ученым на протяжении двухсот семнадцати лет? Эмоции. Эмоции сотворили человека, но они же его и уничтожат! Моя семейная трагедия, потом война, независимость Хорватии, грязная политика… Все это вызывало во мне бурю эмоций и мешало мне сконцентрироваться на проблеме, на пути к цели. А потом, по воле случая, я приехал сюда, ощутил здесь полную свободу и в конце концов переехал. Здесь нет эмоций, нет ничего, что способно их вызывать, здесь все функционирует, как в муравейнике. Это место просто создано для моей работы… И вдруг, сегодня утром, сначала появилась только одна кошечка, а за ней вы с этой страшной вестью о смерти Тонино. И что это с собой принесло? Эмоции! Проклятые эмоции! Хаос! Вы понятия не имеете, насколько я близок к решению, а теперь я несколько дней буду думать лишь о Тонино и терять время и концентрацию на…
— Боже мой, да это же не… — открыл рот Синиша, обескураженный последними словами смотрителя маяка.
— Как раз да! В этом все и дело! Поэтому я прошу вас, очень прошу, не приходите в мой дом ни с какими эмоциями.
— Договорились, — ответил Синиша, немного помолчав. — Но, пока эмоции все еще здесь, вот что я хочу вам сказать: я уверен, что Тонино заботился о вас не без эмоций. Если бы у него не было эмоций, он бы всем рассказал, например, о ваших кошках, и тогда стопроцентно нашлась бы парочка дедов, которые бы пришли, чтобы убить их чисто ради азарта, просто чтобы вспомнить молодость.
— Будем реалистами: к сожалению, Тонино все-таки был немного отсталый…
— Сам ты отсталый, дебил хренов! — взбесился поверенный. — Ты и твое считание фасоли! Черт возьми, да не будь Тонино, не будь он твоим другом, ты бы эту свою фасоль только бы и жрал каждый день, а не пересчитывал! Он о тебе, блин, как о ребенке заботился! Как о своем старике! А знаешь, что самое замечательное? А? То, что теперь вы оба сидите у меня на шее, чтоб вы провалились! Я даже не знаю, кто из вас больший псих, но вынужден теперь заботиться об обоих! И у тебя сейчас есть ровно пять секунд, чтобы сказать, нужно ли тебе что-нибудь заказать, иначе получишь от меня еще больше эмоций!
— Фасоль, — взволнованно ответил Брклячич, медленно закрывая перед Синишей дверь. — Килограмм белой, килограмм красной и два — пестрой.
С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Тумороу
Тумороу, говорит Муона. Они с сестрой все еще присматривают за стариком, не дают мне даже войти в дом. Кто знает, что он им мелет про меня, против меня. Тумороу, говорит она. Чтобы я приходил завтра. А сейчас мне что делать? Сходить к муорю? Где ты, Тонино, саботажник ты эдакий? Как мне быть с этими двумя? Кто позаботится об этих безумцах? А без помощи они загнутся через два дня!
Малая тоже совсем сдурела, фиг его знает, к чему это еще может привести.
Пойду домой спать. До зимы. Или, по крайней мере, до тумороу.
— Сёдня опять появилась тольк одна тюленька, — тихо сказала Зехра за утренним кофе, когда Селим отошел в туалет. — Оставила рыбу, но не убежала сраз, как вчера, а…
В этот момент послышался стук в дверь. Зехра быстро взбежала по ступенькам и скрылась в своей комнате, а Синиша пошел открывать незваному гостю. В дверях стояла улыбающаяся Муона.
— Буон ютор, донт би фрэйд, — сказала она и улыбнулась еще шире, когда заметила напряжение на лице поверенного.
— Доброе утро. Вы меня напугали. Как старик, лучше?
— Бэта, мач бэта. Уок?
— Простите?
— Уок виз ми? — пояснила Муона и показала на тропинку за ее спиной. — Хуодить, гуоворить с мнуой?
— А, прогуляться! Да, конечно, я только предупрежу Селима…
Они медленно пошли по дорожке, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы пояснить жестами только что произнесенную фразу и быть уверенными, что они понимают друг друга. Спустя примерно час поверенный вернулся той же дорогой, очень довольный тем, что ему рассказала аборигенка.
Эли, сестра Муоны, около десяти лет работала санитаркой в одной канберрской клинике. После того как она родила Фьердо третьего ребенка, она ушла с работы и полностью посвятила себя дому и семье. Но ее знаний вполне достаточно для того, чтобы помогать старому Тонино — тем более что ее муж, так же как и Муона, не верит в то, о чем говорит Барт и большинство жителей острова — что старик убил свою жену Аделину. Это был несчастный случай, эпилептический припадок, во время которого бедняжка находилась в винограднике и упала, ударившись затылком о металлическое полотно своей мотыги. Десять лет спустя опять же злой рок стал виновником того, что ее вдовец Тонино упал на землю, спрыгивая со своей лодки, и остался практически полностью парализованным ниже пояса… В любом случае Эли теперь будет заботиться о старике в инвалидном кресле и присматривать за его домом, однако помощь Синиши тоже придется ей весьма кстати: ему не обязательно приходить каждый день, но он мог бы помочь с доставкой продуктов и в тех делах, где требуется физическая сила. Не сегодня же, а через некоторое время, когда они, общими усилиями, успокоят старика и окончательно убедят его, что Синиша непричастен к смерти его сына.
Синиша сразу же принял просьбу Муоны. Этим утром он сам себе ужаснулся, когда осознал, что его больше гнетет не горечь утраты, а постоянный, непреходящий страх того, что ему придется взять на себя все те функции, которые выполнял Тонино. Все, кроме переводческой. Кормить, стирать, переодевать старика, заботиться об овцах и курицах, закалывать их время от времени, обеспечивать продуктами Брклячича, забираться по утрам в пятницу на вершину Фтуорого Мура, чтобы высматривать на горизонте глиссеры, следить за «Аделиной»… Кто знает, что еще входило в этот жуткий перечень обязанностей, с которыми он никогда не сталкивался и которые даже не умел исполнять. А еще он чувствовал свою ответственность за Зехру, чье шоковое состояние в какой-то момент может трансформироваться бог знает во что. К тому же, помимо всего этого, нужно было наконец активно заняться работой, за которую, вероятно, ему на Вторич до сих пор приходит зарплата, — организацией выборов. В конце концов, это все еще единственный способ выбраться отсюда, не опозорившись, и вернуться в Загреб с гордо поднятой головой.
Так что предложение Муоны и Эли его полностью устроило. По крайней мере половину того бремени, что он взгромоздил на себя перед утренней прогулкой, забрала разноцветная аборигенка, дотторесса оф олл боляшши.
— Ты куда, блин, собрался?! — крикнул он, увидев Селима, который выходил из дома в одной футболке и шортах, с перекинутым через плечом полотенцем.
— Я пощель открывать купальный сезон. Ты со мной?
— Ты сдурел? Нет, на улице, конечно, тепло, но море ведь еще холоднющее как лед!
— Сраз видно, щто ты никогда не купалься на Великих озерах. Ты лучщ беги скорей наверх в гостиную, точн похолодеещь!
— Что такое? — испугался Синиша. — Зехра?
— Не, братищ, твой щеф. У него там пресс-конференция по тельку, думаю, он ухоит в отставку.
— Не свисти! Чё, правда? Что ж ты молчишь?! — прокричал поверенный правительства Республики Хорватии и помчался в дом.
В первое время после прибытия на Третич он жаждал новостей из «нормальной жизни», но к тому моменту, когда он переселился к Селиму и Зехре, желание оставаться в курсе текущих политических событий у него почти полностью иссякло. Здесь он иногда посматривал «Вести» или какой-нибудь политический тележурнал, но к новостям о принимавшей нешуточный оборот грызне внутри правящей коалиции он оставался совершенно равнодушен. То рвение, с которым он еще недавно влезал в конфликты, подставы и совместные проекты с этими людьми, теперь совсем угасло. Он знал о них гораздо больше, чем какой-нибудь там журналист, поэтому любую новость по телевизору или на радио он сначала прогонял через фильтр своих знаний. Из того, что оставалось, раньше он мог начать напряженно складывать различные комбинации и побочные варианты, предвосхищая возможные ходы противника и придумывая самые эффективные ответы на них, а теперь все это — когда понимал, о чем на самом деле идет речь — он с брезгливостью выбрасывал из головы.
— Все они — одна и та же шушера, — сказал он решительно как-то вечером, примерно месяц назад.
— Не надо так, наверняка не все, — ответил ему тогда Тонино, хотя слово «шушера» он наверняка слышал впервые в жизни.
Однако сейчас, когда Селим сказал ему, что по телевизору сообщают об отставке премьер-министра, поверенный подскочил как ошпаренный и, перепрыгивая через ступеньки, влетел на второй этаж, где Зехра безразлично таращилась на какой-то показ мод.
— Извини, извини! Я сейчас переключу обратно, только гляну кое-что…
— …Так что, если ни одна из этих дискуссий не принесет плодов в ближайшие десять дней, — заканчивал премьер свою пресс-конференцию на первом канале, — мы будем вынуждены предпринять то, что меньше всего нужно Республике Хорватии в данный момент. Я имею в виду, разумеется, внеочередные выборы, внеочередные выборы.
С:/Мои документы/ЛИЧНОЕ/Выборы
Его развели, он дал себя развести! И после этого он еще мне будет что-то говорить! Он с самого начала знал, что Цици — деструктивный элемент, что он будет поджидать его на каждом углу, чтобы убить при первом удобном случае! С самого начала! «Цици скорее будет последним, чем вторым», ему стопроцентно это говорили, но нет. Ему надо объединяться в коалицию именно с ним, позволять ему все, как будто извиняясь за то, что Цици 30 лет назад попал за решетку, а он нет. Вот тебе и партнер! Цици и подсунул мне эту сучку, сто процентов, какая там оппозиция. Теперь он разваливает правительство из-за идиотской истории с расширением национальных парков, хотя реально все дело, сто пудов, как и раньше, в получении процентов от приватизации электроэнергетики. Почему шеф не размажет его в прессе и на телевидении, почему не шепнет какому-нибудь журналисту о том случае с фабрикой синтетических удобрений? Если уж все равно нужно идти на выборы, пусть тогда Цици тоже хлебнет свою порцию говна, а не только творит херню, а потом, как ни в чем не бывало, выступает как эколог-идеалист! Как только он засел в правительстве, то сразу же стал это самое правительство разрушать: сначала верфи, потом подписание договора с венграми, потом железная дорога… Нужно было дать ему под зад коленом на следующий же день, а не поддакивать ему все время, чтобы в итоге потерпеть крах на совершенно идиотской фигне, на расширении двух с половиной национальных парков!!! Почему мы не расшатали его партию изнутри: наверняка там есть по крайней мере три говнюка, которые сами хотели бы стать новым Цици…
Ладно, хрен с ними со всеми, но что это означает для меня? Варианты:
1. Мы проигрываем выборы, всех старых людей заменяют новыми, и меня в том числе. Двойка.
2. Мы проигрываем выборы, всех старых заменяют новыми, но про меня забывают, кому на хрен сдался Третич. Вообще по нулям.
3. Мы проходим на выборах, новая коалиция. Я остаюсь здесь. Снова ноль баллов. Может быть, даже минус единица.
Больше вариантов нет… Или есть?
Нет.
Если только я сам попытаюсь как-то выкрутиться. Связаться с ними, предложить помощь во время кампании? Я, который последние полгода не может организовать выборы даже на островке, где живет меньше сотни людей????? Будь я им нужен, если бы я их хоть немного интересовал, наверняка бы они как-нибудь сообщили мне об этом… Нет смысла ждать, чтобы они связались со мной, это ясно, но есть ли смысл делать первый шаг? Потом смотреть по ситуации.
А что мне делать с этими, здесь? Что мне делать с гонорарами Тонино, как мне передать их старику и Брклячичу? Как мне оформить бумаги о смерти Тонино? Что мне делать с боснийцами?
Что мне делать?
В течение нескольких следующих недель Синиша освоил целую гору полезных умений. Он узнал, как доить овцу, ощипывать ошпаренную курицу и поддерживать медленный огонь в дровяной печи. Он узнал, как перемещать инвалида из коляски в ванну и возвращать его обратно с помощью современного больничного подъемника. Он также узнал, что инвалида лучше вытереть насухо и одеть до пояса до того, как сажать его обратно в кресло, так как иначе его придется поднимать снова. Он узнал, что Зехра не может выдержать без секса, хоть какого-нибудь, больше десяти дней. Он узнал, от Брклячича, что из резинового шланга и примерно тридцати пустых пластиковых бутылок можно сделать солнечный проточный водонагреватель. Он узнал около десятка новых третичских слов и фраз. Он узнал, с помощью Зани Смеральдича, как запускать и останавливать двигатель «Аделины» и как завязывать пять основных морских узлов. Он узнал, как вручную чистить выгребную яму и как целый день перевозить ее содержимое тачками, чтобы сбросить его с Мурицы, утеса в юго-восточной части острова. Он узнал, что самая большая
Все говорили, что она умерла от тоски по детям, которые остались в Австралии. Она безумно скучала по ним все девять лет, с первого дня своего возвращения на Третич. Она написала им бесчисленное множество писем: и сыну, и дочери — а в ответ получила лишь одну открытку, когда сын со своей семьей переехал в Сидней. От тех, кто вернулся позже нее, она узнала, что у нее уже как минимум четыре внука, но никто не мог даже вспомнить их имена. Марчелло, ее муж, умер меньше чем через год после возвращения, и с тех пор Кларица жила как самое одинокое существо на свете. Постепенно ее стали избегать односельчане, которых она все больше донимала своей печалью и рассказами о ней. В последнее время она сама стала их избегать, а заодно и Муону, которая начала появляться в ее снах, стучать ей в дверь и оставлять на пороге узелки с лекарствами. Проще говоря, Кларица решила умереть. А Синише, пока они с Селимом копали могилу, в голову пришла такая идея, что ему захотелось стукнуть себя лопатой по лбу из-за того, что он не сообразил об этом раньше.
— Трецицьуоне! Сограждане, друзья… Слушайте! — прокричал он на следующий день в полдень с верхней ступени Супольо. Вся деревня еще час назад собралась на Пьоце и вполголоса, из пиетета к только вчера похороненной покойнице, праздновала Сешевию тише, чем когда-либо. Все было на месте: и корзины, и столы с дарами прошлогоднего урожая — от плодов рожкового дерева, миндаля и оливкового масла до вина, ракии, хлеба и пирогов, но не было громких комментариев и веселых похвальных или, наоборот, глумливых песенок.
— Вчера… — продолжал Синиша, когда большая часть присутствующих повернулась к нему. — Вчера, когда мы хоронили нашу Кларицу, мы все знали, от чего она умерла. Мы знали это вчера, и знаем это сейчас: Кларица Квасиножич умерла от тоски, жалея о том, что она не может быть со своими детьми, их с Марчелло потомками, с теми единственными, кто у нее остался на свете. Она писала им, но они не отвечали. Молодежь бывает нечувствительной, я знаю это по себе. А потому я спрашиваю вас: разве была бы Кларица настолько несчастна все эти годы, умерла бы она или же веселилась бы сегодня со всеми нами, разве были бы ее дети настолько не заинтересованы в общении с ней, если бы у них была возможность хоть иногда сказать друг другу несколько слов? Разве случилось бы все это, сложись обстоятельства немного иначе? Те из вас, кто помоложе, кто вернулся относительно недавно — те, разумеется, знают, что сегодня существуют так называемые мобильные телефоны, в Австралии их, вероятно, называют сейла фоунз или как-то так… В конце концов, у многих из вас, если не у большинства, есть телевизоры, и вы каждый день видите рекламу этих телефонов. Это, собственно, телефоны, которые вы носите с собой, в кармане, и можете разговаривать по ним, откуда пожелаете и с кем пожелаете. Но здесь, на Третиче, они совершенно бесполезны. Вот посмотрите, это мой мобильный телефон. Я привез его с собой прошлой осенью, чтобы общаться со своими начальниками, сообщать им о том, что я делаю и как продвигается работа…
Толпа загудела.
— Хорошо, о’кей, этому вы, может быть, и не обрадовались бы, по крайней мере в первое время. Но я не мог позвонить вообще никому: ни в Загреб, ни куда-либо еще — потому что Третич слишком далеко от ближайшей сотовой вышки и здесь элементарно отсутствует сигнал. На Вториче он есть, и на полпути от него к вам он все еще есть, но на Третиче — нет. Вторицьуоне муожеду говуорить с кем хуоцят и куогда хуоцят, а от трецицьуоне — не. Тутай нету сигноала.
— А зоац його нету? — спросил кто-то, как будто они с Синишей договорились об этом заранее.
— Потому что ближайшая сотовая вышка слишком далеко. Потому что она на Вториче. Но я уверен, что ее могут привезти и на наш Третич, без проблем, если мы проведем эти несчастные выборы и изберем местную власть. Подождите, послушайте меня еще немного… Спасибо, Барт… Так вот, насколько я знаю, по закону сотовую вышку, ну, антенну, можно установить где-либо только с согласия законно избранной местной администрации. Другими словами, вышки на Третиче нет, вероятно, потому, что община Первич-Вторич не дала на это свое согласие, либо из-за того, что ни одна из двух фирм, которые занимаются в Хорватии мобильной телефонией, даже не подавала запрос на установку антенны на Третиче. И то и другое мы легко можем поменять в вашу пользу. Так что выборы зависят от вас. Вспомните нашу покойную Кларицу и ее печаль и решайте сами: вы продолжаете жить так же, как жили до сих пор, или вы хотите жить так же, как жили до сих пор, но с той разницей, что в любое время дня или ночи вы сможете позвонить своим родным в Австралию. Если вам больше нравится второе, все, что вам нужно сделать — составить два списка, в которых будет минимум по три кандидата, найти одну картонную коробку и провести выборы. Все остальное я беру на себя. Я напишу несколько писем, и дело будет решено — я, как-никак, поверенный правительства. Вам не придется ничего платить, более того, они еще сами вам доплатят, а я постараюсь достать для вас бесплатные телефоны. Вот и все. Вы знаете, где меня можно найти: либо в офисе, либо у Тонинота Смеральдича, либо у Селима. Буонарривоала воам Сешевия!
На следующий день никто не принес никаких списков, но в этот раз ничто не предвещало прежних бойкотов и обструкций. Каждый день к поверенному то тут, то там обращался как минимум один третичанин с каким-нибудь серьезным вопросом: как выглядит эта сотовая вышка, насколько она высокая, где он собирается ее установить, на чьей земле, должен ли у нее быть обслуживающий персонал или она стоит сама по себе, гудит ли она, светит ли, как часто на остров будут приезжать чужие люди, есть ли предоплата и сколько нужно платить… Каждый ответ Синиша в обязательном порядке приправлял напоминанием о детях и внуках в Австралии, а спрашивающие уходили в глубокой задумчивости. Как он обо всем этом не догадался раньше? Возможно, дело было в том, что его мозг вновь заработал только тогда, когда он стал регулярно смотреть новости и следить за развитием кризиса в правительстве. Премьер пока не подал в отставку, но досрочные выборы все еще витали в воздухе, а межпартийные переговоры, коалиционные совещания и выступления оппозиции занимали половину эфирного времени каждого выпуска новостей. Синиша после долгой паузы вновь достиг оптимальной рабочей температуры и количества оборотов в минуту.
— Гиляди, щто мне прислаль Джамбатиста, — сказал ему Селим в пятницу, когда итальянцы отошли от берега. — Я ему передаль бабки, щтоб он прислаль мне провод, и вот щто я получиль.
В коробочке лежала фотография мужчины и женщины, сидящих за столиком в каком-то ресторане, но их головы были вырезаны.
— Кто это?
— Билл и Хиллари Клинтон… Я, братк, я и Зехра. В Цюрихе, три год назад.
— А что с головами?
Селим раскрыл сжатые в кулак пальцы: у него на ладони лежали лица, которые отсутствовали на фотографии. Ему кто-то проткнул глаза, а Зехре — и глаза, и рот.
— Эт было в коробочке поменьщ…
— Ёкарный бабай! Это что, какая-то угроза?
— Какая-т? Да нас прост поубивайт, как щенят!
— Погодь, значит, они догнали, что ты их наколол и что малая все-таки с тобой?
— Ясен пень. Щто бы еще эт могло значить?
— Значит, они могут приехать сюда и кокнуть вас, в общем-то, когда им заблагорассудится?
Селим кивнул:
— И тебя могут, еси будещь с нами…
— Супер, твою мать… Погоди, меня они не могут, это будет международный скандал, грязное дело…
— Йес, эт ты правильно сказаль, грязное дело! Мафия думайт о государстве Италия больщ, чем о себе самой, так щто она, конещ, оставит свидетеля, она ведь всегда так делайт. А ты как раз тот калибр, щтоб вызвать межнародный скандаль… Тебя конещ не тронут, ага.
— Ладно, я врубаюсь, херню сморозил, успокойся… Слушай, я решил выйти завтра в море на катере Тонино и пройти половину пути до Вторича. Мне надо отправить пару имейлов и сделать пару телефонных звонков. Я бы и вас взял, раз такой стрём, прямо завтра, но мне самому ужасно стрёмно, ведь я никогда в жизни не управлял лодкой, — но если я пойму, что справляюсь, то послезавтра я переброшу вас на Вторич, топлива должно хватить, а дальше разбирайтесь сами. Идет?
— Идет, раз так над. А гиде мы сёдня будем спать? Мне ссыкотно оставаться дома.
— Блин, щас… Давай так: я дам тебе ключи от своего офиса, ты знаешь, где он находится. Когда совсем стемнеет, вы пойдете туда кружным путем, через лес. Возьмите с собой только самые необходимые вещи и переночуйте там. Закройте здесь, в доме, все двери и окна, а сами запритесь в офисе и не открывайте никому, кроме меня. Я должен вернуться где-то днем, не поздно.
— А как я узнаю, щто ты один, щто рядом с тобой нет Джамбатисты, который приставиль те ножь к горлу? Придумай какой-нить пароль.
— Ну, не знаю, ну это… Блин, что за фигня происходит… Не знаю, на хрен, я постучусь четыре раза.
— А знайщ песню Синатры: «Стрэйнджерс ин зэ найт…»?
— Ту лонли пипл… стрэйнджерс ин зэ найт — как-то так, да, знаю.
— Отличи, договорильсь. Постучись четырь раза и спой это. Еси не споещ, я буду знать, щто ты не один.
Синиша скептически усмехнулся:
— О’кей…
Сам он отправился ночевать прямо на «Аделине», но никак не мог уснуть больше чем на пять минут. Он просыпался, нервничая то из-за завтрашнего плавания, то от предчувствия приближения жаждущих мести мафиози, то от мысли о том, что его миссия поверенного, кажется, и правда близка к завершению, то его будил запах солярки, которую Тонино выиграл во время своей последней лотереи.
Он вышел из порта через полчаса после рассвета, чтобы не напугать последнюю оставшуюся средиземноморскую медведицу и не нарушить таким образом ритм, в котором Брклячич пересчитывал свою фасоль.
— Куды ты поарти, повери? Бежишь, цьто ли? — послышался откуда-то голос невидимого смотрителя маяка.
— Негетив! Йо вернусь уоколо полудня! — ответил он в пустоту.
— Повери, трей куошецьки! Трей!!! Воротилась коа мне Изуольда, у ней…
Стук мотора «Аделины» заглушил последние слова Брклячича, поэтому Синиша коротко отсалютовал ему и стал вновь всматриваться вперед, поверх носа катера. Выйдя в открытое море напротив Лайтерны, он стал оглядываться по сторонам в поисках хоть какой-нибудь точки в западной части горизонта, который становился все светлее. Нигде не было видно никаких плавсредств, тем более мафиозных. Он осторожно наклонил штурвал и медленно пошел вправо вдоль скалистого берега Третича. Заметив в контровом свете темный низкий силуэт Вторича, он направил нос катера на него, включил полный ход и шел так около получаса. Потом он снизил ход до минимума и крепко зафиксировал штурвал на этом курсе. Он установил на часах и телефоне будильники, чтобы они зазвонили через час, а сам задремал на корме.
Письмо в обе телефонные компании он составил за пять минут, а вот придумывание имейла премьеру и Жельке заняло у него несколько дней. В итоге он сочинил что-то вроде телеграммы: «Моя работа здесь наконец подходит к концу. Как там в верхах? Серьезный замес?» В таком формате соотношение отчаяния и абсолютной незаинтересованности, брезгливости и желания быть снова в теме показалось ему идеально сбалансированным. Без криков о помощи, но с намеком на готовность принять участие в новой битве.
Когда однообразный электронный сигнал вывел его из полусна, еще не было восьми часов. Было пока слишком рано для субботнего утра, чтобы кому-то звонить, да и сигнал еще только слабо мигал первой, самой короткой, черточкой на экране. Небо было ясным, а море абсолютно спокойным — он вздремнул еще полчаса, после чего принялся за работу. На дисплее телефона уверенно отображались все три палочки. Он заглушил двигатель и медленно потянулся, а по его лицу разлилась блаженная улыбка. Иногда по ночам, когда не было ни дождя, ни ветра, его поражала стоявшая на Третиче тишина, подобной он не слышал никогда в своей жизни: мягкая, глубокая, добрая — казалось, что ее можно потрогать руками. Однако та тишина, которую он вдруг услышал теперь, когда остановил мотор, была совершенно другой. Посреди спокойного, гладкого, как стекло, моря, под кристально чистым небом, в отсутствие каких-либо живых и искусственных источников звука, он стоял в центре Вселенной, слушая тишину, которая медленно растекалась по жилам, костям, мышцам и мыслям. Он зажмурился и почувствовал, как абсолютное беззвучие поднимает его куда-то ввысь, как будто он наконец выныривает на поверхность, чтобы глотнуть воздуха.
— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — закричал он что было силы и чуть не сошел с ума, в восторге от того, что в ответ не послышалось даже эха. Он быстро спустился в каюту, где стал наслаждаться звуками, на которые он раньше не обращал внимания: звуками своих шагов по доскам «Аделины», звуками открывания сумки и раскрытия ноутбука, звуками подсоединения кабеля к телефону. Звук печатания на клавиатуре был ему хорошо знаком, но теперь он ясно различал кое-что еще: тихое соприкосновение своих пальцев и пластиковых букв. Он еще раз пробежал глазами заранее подготовленные письма, желая поскорее с этим закончить, чтобы выключить слишком громко жужжавший компьютер. Он отправил все три письма, а потом проверил папку «Входящие», где лежал один-единственный имейл, полученный еще в феврале:
С этим потом разберемся, решил Синиша, закрыл ноутбук и вышел на палубу. Он сел, облокотился о борт катера и задрал голову вверх. «Сучка, ни до ни после — ни одного письма» — с такой мыслью он поднимался из каюты. Она висела в его голове всего несколько секунд, после чего ее, как и недавний Синишин окрик, проглотила ароматная голубая тишина. Самым громким звуком на свете в течение следующих пятнадцати минут был шорох ткани, когда поверенный закидывал одну ногу на другую.
Потом вдруг откуда-то послышался тихий рокот. Синиша с удивлением медленно поднял голову и огляделся. Примерно в километре от него, на фоне темно-зеленого Вторича, белел висящий парус. Белело также почему-то и море рядом с ним. Синиша присмотрелся и увидел, что за яхтой, на одной с ней скорости, следуют два глиссера, по одному с каждой стороны. Они тоже были белые, так что это были не итальянцы, по крайней мере не те, появления которых он опасался. В этот момент один из глиссеров отделился и полным ходом пошел в сторону Синиши. Он добрался до него через две минуты, принеся с собой невыносимый шум, запах дыма и во́лны, раскачавшие «Аделину».
— Что вы делаете, уважаемый? — спросил его стоявший на носу патрульного катера полицейский, поправляя кепку. Второй в это время смотрел на него через окно рубки.
— Ничего особенного: дрейфую и наслаждаюсь жизнью.
— У вас все в порядке? Под водой кто-нибудь есть?
— Нет-нет. Здесь только я.
— Точно? Я должен проверить ваши документы.
— Прошу прощения, я не взял их с собой, — ответил Синиша, ощупывая карманы, и покраснел. — Но вы легко можете проверить: я Синиша Месняк, поверенный правительства Республики Хорватии на острове Третич.
— Поверенный?
— Да.
— Поверенный именно правительства?
— Даже не знаю, чьим еще поверенным я мог бы быть.
Полицейский снял кепку, сунул ее под мышку и почесал голову:
— Оставайтесь здесь, не заводите мотор, пока я не вернусь. Как, вы сказали, ваше имя?
— Синиша Месняк.
Двое полицейских некоторое время совещались в рубке, потом глиссер развернулся и с шумом понесся обратно в сторону яхты. Там, под мачтой, загорала женщина в желтом бикини, а из кокпита виднелись еще четыре головы. Полицейский глиссер остановился у кормы яхты и, меньше чем через минуту, когда в него пересел один из сидевших в кокпите, поехал обратно к «Аделине».
— Ха! — воскликнул гражданский с палубы глиссера, оказавшись метрах в десяти от «Аделины». — И правда! Господин Месняк! Как ваши дела? Мы как раз направлялись к вам!
Лицо показалось Синише знакомым, но…
— Звонко! Помните, Дубрава, чевапчичи?.. Я подвозил вас до парома!
— Ё-моё… Откуда… Звонко, в натуре…
По спине поверенного побежали мурашки: вверх-вниз, от копчика к ушам и обратно.
— Да, мы здесь с премьером и советницей, выбрались немного отдохнуть на выходные, — сказал Звонко, ловко перепрыгнув на «Аделину» и протягивая Синише руку. — Как вы узнали, что мы приедем?
Поверенный сделал шаг назад:
— Сначала скажи мне, где скрытая камера.
— Я не знал, что у тебя есть катер, — крикнул премьер вместо приветствия, когда пятнадцатиметровая яхта и «Аделина» соприкоснулись бортами.
— Я тоже не знал, что у вас есть такой танкер, — язвительно ответил Синиша.
— Да нет, это не мое, мне приятель одолжил на время, одолжил на время.
— Я слышал, что у вас теперь есть еще и прелестная советница… Она-то хоть ваша или ее вы тоже одолжили? — спросил едко Синиша как раз в тот момент, когда из каюты вылезла Желька в эффектной майке с вышитой акулой. Она была еще красивее, чем в непристойных мечтах поверенного.
— Приветики, — сказала она. — Как ты узнал, что мы здесь?
Синиша лишь пожал плечами, стараясь сохранить ореол таинственности. Звонко и другие телохранители стали нервно оглядываться по сторонам, как будто они сопровождали премьера в центре Загреба. После недолгого молчания тот произнес:
— Мы выехали к тебе, чтобы наконец посмотреть, где ты и что. Раньше никак не получалось, сам знаешь, какой цейтнот у нас наверху. Да и лето будет проходить в адском ритме, адском…
— Вы отправились на Третич? Да что вы! Тогда поехали! Я первый, вы за мной.
— Подожди, могу я пересесть к тебе? — спросил премьер. — Чтобы не терять время, раз уж мы встретились…
— Конечно. Только у меня тут особо негде загорать.
— Нет, нет, поедем только мы с тобой, если ты не против. Только мы с тобой.
Синиша снова пожал плечами. Премьер осторожно, с помощью Звонко, пересел на «Аделину» и поздоровался с Синишей за руку. Второй телохранитель передал ему пакет с десятком банок «Ожуйского» пива.
Вся процессия выглядела как настоящий морской конвой: во главе «Аделина», за ней яхта, на которой нанятый премьером шкипер наконец убрал бесполезно висевший грот, а за ней два полицейских глиссера.
— Красивый у тебя катер. Это пасара или что-то в этом роде? — спросил премьер, а Синиша меланхолично усмехнулся:
— Гаэтона… Она не моя, мне ее тоже друг одолжил.
— Сколько нам ехать до тебя?
— Полтора часа, максимум — два. Потом еще около получаса пешком.
— Бог ты мой… А как у тебя там идут дела?
— Да как… Сейчас потеплело, так что стало полегче.
— Слушай… Давай решим этот вопрос с Желькой и начнем нормально разговаривать, нормально разговаривать.
— Здесь нечего решать, шеф, зачем нам тратить на это время. Я сбежал сюда, она совершеннолетняя женщина, вот и все.
— Я просто не хочу, чтобы ты думал…
Синиша махнул рукой.
— Ну хорошо. Так, давай я тебе сразу все расскажу, с места в карьер. Я полагаю, ты в курсе текущей ситуации в Хорватии. Цици переметнулся на сторону противника, он просто-напросто повернулся ко мне спиной.
— Да он и был повернут к вам спиной, уже тогда, когда вы договаривались о создании коалиции, только вы не хотели этого замечать.
— Я допускаю такую возможность. В любом случае, самое позднее через две-три недели, я должен подать в отставку, и нам придется идти на внеочередные выборы, внеочередные выборы. Мы уже обо всем договорились, только пока не утрясли с президентом дату.
— И поэтому вы приехали на Третич — чтобы оценить настроения избирателей?
— Нет, я приехал за тобой, за тобой… Молодые кричат, что они разочарованы — не знаю, чего они от нас ожидали, но, очевидно, мы это не выполнили. За последние три года у нас появились тысячи и тысячи новых совершеннолетних избирателей, и никто не умеет работать с молодежью так, как это делаешь ты… Я думаю, что только ты можешь склонить их на нашу сторону, и я уверен, что ты также сможешь вернуть нам большую часть тех разочарованных. Партия со мной согласна.
— А зачем вам я? У вас новая советница, она была моей ближайшей помощницей, она знает все о том, что я делал и как делал.
— Не надо, Синиша. Поверь, она сама сказала мне, чтобы я попросил тебя, попросил тебя. Вот тебе мобильник, позвони ей и спроси у нее сам.
— Шеф… Сигнала уже нет. Мы вышли из зоны доступности, как сказал бы один хороший парень.
— Как нет? — спросил премьер и стал растерянно крутиться на месте с бесполезным телефоном в руках.
Остаток пути они провели, разговаривая о результатах опросов, о возможной величине процентов, которые получит Цици, если вовлечет в приватизацию электроэнергетики своих французов, о составе возможных послевыборных коалиций…. Синиша все это время старался никак не показывать свою реакцию на его предложение. Перед Лайтерной он замедлился, развернул «Аделину» и подождал, пока подойдет оставшаяся часть конвоя.
— Сделаем так, — сказал он премьеру. — Один телохранитель пускай перебирается к нам на катер, а второй с советницей пусть подождут меня: я вернусь за ними. Полицейские и шкипер вместе с яхтой пусть остаются здесь, перед входом в бухту.
— К чему это все?
— Бухта слишком мелкая, и только я могу здесь пройти — полицейским это хорошо известно, но вы им все равно скажите, чтобы они не начали умничать.
— А как к вам подходит паром? Где он швартуется?
— Шеф… Здесь нет парома. Нет сотовой связи, нет даже обычного телефона, нет электричества, нет водопровода, нет канализации. Нет ни врача, ни священника. Нет порта, если не считать маленькой пристани для таких вот катеров.
— А что же здесь тогда есть?!
— Здесь полно солнечных батарей, спутниковых антенн и стариков с весьма своеобразными обычаями и привычками.
— Они опасные, агрессивные?
— Да нет, ничуть. По крайней мере, в отношении людей.
Высадив премьера и первого телохранителя, он вернулся за Желькой и Звонко. Желька села рядом с ним, а Звонко вежливо перешел на нос катера.
— Послушай… — начала Желька.
— Не заморачивайся, все о’кей. Я так и думал, что ты найдешь себе кого-нибудь, ради бога, это нормально. Мы все равно не были в каких-то крепких отношениях. Меня только… То, что ты нашла себе шефа, я имею в виду, нашего Шефа — это вот меня слегка коробит. Как-то это слишком дешево, что ли, я не знаю… Когда вы с ним скорешились? Тогда, на Дальнем Востоке?
— Это абсолютно не важно. И даже не думай заниматься морализаторством: как будто ты здесь не нашел себе какую-нибудь островитянку…
— Ох, блин, погоди-ка, да кто-нибудь из вас хоть представляет, куда вы меня вообще послали!? А? Мы тут пару дней назад похоронили самую молодую третичанку, ей было шестьдесят семь, эй! О чем ты говоришь? Этот твой гений спрашивает у меня, где паром, а ты несешь ахинею про каких-то островитянок, вы что думаете, где я пробыл семь месяцев? На Хваре? Мать вашу…
Синиша в бешенстве прибавил ходу. Они молчали до самого берега, где премьер, как профессор Бальтазар[21], скрестив руки за спиной, медленно делал десять шагов в одну сторону, потом десять шагов в обратную. Синиша аккуратно пристал кормой к берегу, словно делал это каждый день. Он пожалел, что Тонино не мог этого увидеть.
— Вот и мы, — сказал он, сходя последним с поставленной на якорь и привязанной «Аделины». — Бенарриватовать ноа Трециць, энтот стоун тир, энту каменную лакриму!
Из всей хмурой компании лишь один премьер усмехнулся:
— Опа, ты и диалект освоил!
— Еще нет, но я стараюсь. Человеку всю жизнь пристало трудиться.
— Разумеется… Ну, отведи нас в какой-нибудь ресторан, трактир…
— Без проблем, — ответил Синиша и пошел впереди колонны. — Вы были на Вториче, там, где Тонкица Еронимиць утопила своего ребенка? Там сплошные скалы, но внизу есть симпатичный пляжик, просто созданный для купания… — начал рассказывать Синиша, как только они вышли в сторону деревни. — А вот там справа, сейчас не видно за Кейп-Артой, там Анрико и Эсперо Квасиножиць, по прозвищу Барзи, давно, еще будучи молодыми парнями, подрались прямо на лодке из-за того, что не могли решить, кто из них сильнее работает правым веслом, и столкнули с судна отца, который ударился головой о камень и умер на месте. Пока они приходили в себя, того уже бог знает куда унесло течением. С тех пор они не сказали друг другу ни слова, а прошло уже шестьдесят лет, но каждый вечер они играют в карты, вы их еще увидите. А «Аделина», лодка, на которой мы приехали, — с нее лет пятьдесят назад свалился Тонино Смеральдиць-старший и остался инвалидом. Его жена, чье имя, собственно, и носит эта лодка, страдала эпилепсией и лет десять тому назад погибла во время…
Синиша рассказывал о самых страшных и мрачных событиях, когда-либо случавшихся на Третиче, пересказывал все те истории, что он слышал от Тонино и старался записывать в бесполезный компьютер. Периодически он оборачивался и с садистским удовольствием смотрел на обеспокоенные лица своих спутников.
— Во время карнавала они не переодеваются ни в какие костюмы, а просто поджигают самую старую и больную козу и пускают ее бежать вон туда, это называется Пьоц, а потом не дают ей сворачивать в переулки. Я не мог на это смотреть, но я слышал ее, господи, как она визжала, стенала, просто ужас, почти полчаса… А знаете, что они делают в канун Рождества? У них есть обычай, «ягуонь» называется, когда они выбирают одну овцу и…
Синиша говорил без остановки, не позволяя никому даже подумать о том, чтобы задать какой-нибудь простой, будничный вопрос и, тем самым, хоть на минуту разбавить его садизм. К Зоадруге гости подошли уже совершенно измученными.
— А вот и место, где я работаю! — торжественно объявил он и, войдя в Зоадругу, покричал:
— Шьор Барзи, муожте ноам портоаре пьет бир?
Потом он отвел их на второй этаж и показал на двери, закрытые на два замка:
— Тут мы храним гробы, на случай чьей-нибудь смерти и похорон, у меня там внутри есть своя лопата — кто-то же должен копать могилы, верно? А здесь… здесь располагается офис поверенного правительства Республики Хорватии.
Синиша опустил правую руку в карман брюк, тот, в котором он всегда хранил ключи от своего офиса, и замер. Растерявшись от невероятной встречи посреди моря, а потом увлекшись запугиванием премьера и Жельки, он напрочь забыл о Селиме и Зехре!
— Твою ж мать! — тихо выругался он, стоя перед дверью. Ничего, скажу им, что забыл ключи на «Аделине».
— Синиша, эт ты? — послышался изнутри слабый голос Зехры. — Синм-м-м-м-м…
Синиша снова выругался, а телохранители в ту же секунду встали у него за спиной, загораживая своими телами премьера.
— Да, Зехра, это я… Селим, отпусти ее, все в порядке, можешь открывать!
Премьер медленно попятился назад к лестнице, Желька за ним.
— Все под контролем, господин Месняк? — шепнул Звонко, сунув руку под куртку.
— Да, абсолютно, — успокаивающе ответил ему поверенный. — Вот только я сейчас буду выглядеть как полный идиот.
Он четыре раза постучал в дверь:
— Ты слышал, четыре раза, это я! Открывай, не бойся, здесь нет Джамбатисты, со мной только председатель правительства! Тьфу ты, черт… Твою мать, я серьезно тебе говорю! Селим? Все ясно, придется петь… Стрэйнджерс ин зэ найт, ту лонли пипл, ви вёр стрэйнджерс ин зэ найт… Селим, собака, открывай! Я не знаю, смеяться мне или плакать, черт бы тебя подрал!
Замок дважды клацнул, и дверь немного приоткрылась.
— Щто за херня? Ты один? — спросил его Селим вполголоса.
— Нет, говорю тебе, — ответил Синиша и захохотал, показывая пальцем назад. — Пре-хе-дсе… Премь-хе-хе-ер… И со-хо-хо-ветница! Вот черт, ну и дела…
Селим высунул голову в коридор. Он вздрогнул, увидев Звонко и его мрачного коллегу, но потом заметил рядом с лестницей премьера:
— О, братан, я тя с Лиссабона не видель!
— Фейз… Ферхатович? Ты?! — удивленно пробормотал премьер, потом раскинул руки и направился к Селиму.
— Привет, солнц, — сказала, выбегая, Зехра и быстро поцеловала изумленного Синишу в губы. — Если б ты ток знал, как я хочу писать… — добавила она и побежала вниз по лестнице мимо обескураженной Жельки.
— Ну, вот и все, — закончил Синиша. В офисе сидели только они с премьером.
— Честно сказать, когда ты начал рассказывать, я думал, что будет страшнее. Ферхатовичу я в любом случае помогу: это плут и лохотронщик, каких мало, но я уже давно задолжал ему услугу, задолжал услугу… С вышкой тоже проблем не будет: я отправлю письмо, и все решится за неделю-две, можешь не беспокоиться.
— Хорошо, пусть приезжают с антенной и экскаваторами, но не прямо сейчас. Надо будет это как-то встроить в общий ритм с организацией выборов. Чего мы достигнем, поставив им антенну еще до голосования?
— Конечно, конечно… Значит, когда мы с этим разберемся, ты вернешься на работу в Загреб?
— Разумеется. Как только Селим и Зехра дадут мне о себе знать из какой-нибудь третьей страны: не из Хорватии и не из Италии.
— Отлично, тогда договорились. Значит, я могу рассчитывать на тебя где-то через месяц. Поехали на яхту, пообедаем.
— Еще кое-что… Вы можете постоять на якоре перед входом в бухту, так же как вы стоите сейчас, до утра? Прямо с полицией? Чисто чтобы боснийцы успели собрать вещи, все дела.
— Даже не знаю, мы планировали быть в Загребе уже завтра вечером.
— Успеете, главное, чтобы шкипер был готов выйти не позднее семи утра.
— Им что, до вечера времени не хватит? Кто собирается по ночам?
— Могу я рассчитывать на приватность? Все случилось так быстро, а я бы…
— А ты бы хотел провести прощальную ночь с этой бритоголовой малышкой, да? Ну хорошо, ну хорошо…
Пока Синиша закрывал свой офис, премьер спросил его:
— Они что, правда хранят внутри гробы?
— Ага. Это логично. Кто у них сможет сделать гроб за один или два дня?..
— А ты, ты правда подрабатываешь могильщиком? Подрабатываешь могильщиком?
— Да не то чтобы подрабатываю, но… За последние полтора месяца умерли два человека, а мы с Селимом здесь самые молодые и самые сильные, вот нас и попросили. Раз уж мы заговорили об этом, могу я вас попросить еще кое о чем?
— Эй, смотри только, чтобы это не вошло у тебя в привычку, знаешь ли… Что еще?
— Не затруднит ли вас сходить со мной ненадолго на кладбище, очень быстро. На одну из упомянутых мной могил.
— Хватит, прошу тебя, ты уже целый час мурыжишь нас своими ужастиками, а теперь хочешь, чтобы я пошел еще и на кладбище, еще и на кладбище… Чья это могила, которую нужно почтить, кто в ней?
— Самый верный и ревностный сотрудник, когда-либо служивший нынешнему правительству. Тонино Смеральдич, мой переводчик и палочка-выручалочка для всех на этом острове.
— Подожди, по документам, если я правильно помню, этот тип должен быть твоим ровесником, верно? От чего же он умер?
— Он откусил себе язык во время приступа эпи…
— Ладно, ладно, хватит, хватит! На этом острове есть хоть что-нибудь хорошее, что-нибудь нормальное?! Нет, я не пойду на могилу: отнеси человеку венок, цветы, что-нибудь от моего имени и от имени правительства, а я сейчас хочу попасть обратно на яхту, хочу пообедать и немного расслабиться, немного расслабиться. Я тебя, разумеется, приглашаю, но только при условии, что ты не будешь рассказывать свои жуткие истории, по крайней мере за едой.
— Поверьте, для него это бы много значило, да и для меня тоже, потому что…
— Прошу тебя! — перебил его премьер. — Мы можем сделать это в другой раз. Это может стать частью нашей кампании, нашей кампании. Да, точно: запустим в эксплуатацию сотовую вышку и положим конец тысячелетней изолированности Третича и его жителей! Я договорюсь с сотовой фирмой, чтобы они позвали меня просто так, независимо от предвыборного турне, и мой приезд удачно, совершенно случайно совпадет с тем, что здесь наконец будут проведены муниципальные выборы. Тогда-то мы и сходим на могилу этого твоего переводчика, скажем, что он был, не знаю, самым упорным борцом за благо своего острова, своего острова, маяком на пути Третича в двадцать первый век. А? Ну что, что ты хмуришься?
— Ничего… Ничего, просто размышляю над этой идеей.
— Тогда поехали обедать.
— Спасибо, шеф. Я вас закину, а сам вернусь, чтобы объяснить все боснийцам, помочь им, и все остальное.
— Как хочешь.
— К тому же, мне нужно помочь Эли, это очень милая женщина, австралийская аборигенка. По вторникам и субботам мы с ней купаем старого Смеральдиця, потому что она не может в одиночку переместить его из инвалидного кресла в ванну, помыть его, вытереть и вернуть…
Премьер молча развернулся, быстро преодолел оставшиеся ступеньки и вышел на свежий воздух. В это время дня перед Зоадругой обычно еще не было никого, кроме двух-трех медлительных кошек. Теперь же вокруг длинного стола, под сенью распустившейся листвы бугенвиллей, собралось довольно много народу. С одной стороны сидела немногочисленная компания людей, прибывших с Синишей и премьером, а с другой, заняв свои обычные места, сражались в карты Анрико, Тома и Барзи. Рядом с ними густо столпилось еще человек двадцать островитян, которые делали вид, что их не интересует ничего на свете, кроме этой карточной партии. В тот момент, когда премьер вышел и остановился, глядя на эту картину, Анрико хлопнул ладонью по столу и хрипло зарычал на Тому:
— Цой кенса! Нахе кенсу!
Телохранители тут же вскочили из-за стола и потянулись во внутренние карманы своих курток. Синиша жестом успокоил их, а потом трижды хлопнул в ладоши:
— Трецицьуоне! Вуот воам шьор премьер, пиорвый воа всей истуории, цьто приехоал ноа Трециць!
Все, как один, повернули головы в сторону премьера и пробормотали «Бенарриватовать», потом продолжили делать вид, что сконцентрированы на том, как Тома тасует карты.
— Господа, — обратился к ним премьер, — к сожалению, данный мой визит очень короткий и носит лишь ознакомительный характер. Я и раньше слышал много хорошего о Третиче, но теперь я поистине впечатлен, поистине впечатлен. Ваш поверенный, господин Месняк, очень вас хвалит и уверяет меня, что ваше плодотворное сотрудничество скоро принесет пользу обеим сторонам, но в первую очередь — пользу этому великолепному острову. Продолжайте в том же духе, мы вас полностью в этом поддерживаем: и правительство Республики Хорватии, и я лично. Через несколько недель я планирую приехать вновь, чтобы пообщаться с вами в том формате, в котором мне бы этого очень хотелось, и обещаю вам, что мы так и сделаем. Сейчас, как я уже сказал, мне, к сожалению, нужно уезжать. Спасибо вам большое и, повторяю, продолжайте в том же духе, в том же духе. До скорого свидания.
Третичане все вместе молча кивнули и вновь напряженно склонились над игроками. Премьер посмотрел на Звонко и слегка качнул головой, после чего обратился к Селиму:
— Синиша тебе все расскажет, до завтра.
— Идите домой и начинайте собирать вещи, — шепнул поверенный Селиму и Зехре. — Завтра вы поедете с ним, а он сделает вам документы и отправит вас, куда захотите. А теперь давайте домой: я приду через часа два-три.
— Щайтан возьми, скажи, щто ты нас не разыгрывайщь! — обрадовался Селим.
— Не разыгрываю, мы наверху обо всем договорились.
— А могу я сперва сходить к Тони на могилк? — тихо спросила Зехра.
— Дамы вперед, — сказал премьер и предложил Жельке первой забраться на «Аделину». — Мы с Мирко хотим еще немного насладиться этим островом жутких историй.
Звонко вновь деликатно ушел на нос катера, а Желька осталась рядом со штурвалом, напротив Синиши.
— Давай не очень быстро, — сказала она, когда лодка тронулась. — Сорри, я так ошибалась на твой счет. Я думала, что ты жаришь островитянок, а ты жаришь босниек.
Синиша молча увеличил ход.
— Я серьезно, давай помедленнее, мне кажется, я должна тебе кое о чем рассказать… Я имею в виду, что раз уж ты возвращаешься, то должен знать, куда ты, собственно, возвращаешься.
— Да? И куда же?
— Вся эта ерунда с выборами — они разыгрывают ее вместе с Цици. Это все спектакль, причем очень дешевый. Они смекнули, что откусили больше, чем смогут проглотить за четыре года, из-за чего могут запросто просрать следующие выборы. Неисполненные обещания и прочая фигня. А если просрут, то приватизацию будет заканчивать кто-то другой, а не они, прикидываешь? А кому в таком случае достанутся их проценты?
Синиша уменьшил ход до минимума.
— Тогда они договорились, что Цици будет принципиально шантажировать правительство, — продолжала Желька, — чтобы форсировать проведение внеочередных выборов сейчас, два с половиной года спустя. Мы получим много голосов, так как мы все-таки запустили маховик: типа, мы движемся вперед, но нас тормозят клоуны в собственных рядах, вернее, партнеры по коалиции.
— А Цици, конечно, за свою принципиальность тоже в обиде не останется?
— Да. И ему неважно, будет это десять, семь или двенадцать с половиной процентов. Главное, что он и еще два-три его суслика останутся в игре, остальные — расходный материал. Мы все еще не можем составить правительство в одиночку, поэтому после выборов будет организована трогательная примирительная встреча: ах, все это было одно большое недоразумение, все друг другу всё простили. Смекаешь? Они сейчас просто продлевают свой первый мандат.
— Шесть с половиной лет вместо четырех. А за это время…
— Точно. Башка у тебя еще варит, как ни странно. За это время уже наверняка появятся какие-нибудь позитивные результаты, с которыми можно будет пойти на следующие выборы и постараться выцарапать еще четыре года.
— Пес бы их подрал… — сказал Синиша. — Ты абсолютно уверена в том, о чем мне только что рассказала?
— Звонко! — крикнула Желька в сторону носовой части катера. — Я знаю, что ты все слышал, скажи ему, ты ведь был на тех же самых встречах и ездил в тех же автомобилях, что и я.
Звонко сочувственно посмотрел на Синишу и спустя несколько секунд молча кивнул.
— Ох, черт… Ёлы-палы, ради чего все эти игры? — застонал от отчаяния поверенный.
— Монополия, дорогой мой.
«Аделина» нежно прильнула к яхте, а шкипер сверху сразу же сбросил металлическую цепную лестницу.
— Шикарный был тот имейл от тебя, серьезно… Если бы я могла, приехала бы в тот же день и изнасиловала тебя на глазах всех твоих старух и босниек прямо посреди деревни… Когда ты вернешься? Я бы хотела снова работать с тобой, правда…
— Понятия не имею. Спасибо тебе.
— Не за что, я подумала, что тебе стоит знать. Дай мне знать, когда определишься с датой приезда.
— Хорошо, пока… Береги себя.
Она поцеловала его в щеку и стала медленно подниматься на яхту. Синиша оттолкнулся от яхты и медленно пошел обратно. Будь его воля, он бы сделал десять кругов по бухте, прежде чем забрать шефа.
— Не знаю, что случилось: еле едет, а прибавить газу я тоже боюсь, чтобы не всосало больше топлива, чем нужно, — соврал он премьеру, извиняясь за задержку.
— Главное, что едет, — крякнул премьер, когда Мирко подсадил его на палубу «Аделины».
— Слушай, — продолжал он, садясь рядом с Синишей. — Мы еще пересечемся завтра с утра, когда ты привезешь Ферхатовича и малышку. Если я, конечно, встану в такую рань… Я хотел сказать, чтобы ты, если у тебя есть время, начинал готовиться, намечать проекты, планировать, — как только ты вернешься в Загреб, я отправлю тебя на передовую, сам понимаешь.
— Понимаю, и уже думал об этом: мне кажется, что самое верное для нас сейчас — это ударить по Цици из всех орудий. Любые пикантные случаи, связанные с ним или с кем-нибудь из его партии, особенно с молодыми, собирайте, пожалуйста, для меня в отдельный файл — я уже и Жельке сказал…
— Смотри, я не уверен, что нужно прямо-таки палить из всех пушек, всех пушек. Мы должны атаковать его, наступить ему на ногу, но есть одна чертова загвоздочка… Не обижайся, но даже с твоей помощью мы не сможем получить достаточно голосов, чтобы в одиночку сформировать правительство. Нам придется снова влезать в коалицию, это точно. А Цици, черт бы его побрал, все-таки идеологически нам ближе всего, и он точно наберет процентов десять — больше, чем кто-либо другой из наших потенциальных партнеров. Понимаешь, если мы слишком сильно на него наедем: на него или на всю его партию, — он может переметнуться к той банде, и тогда мы в пролете. Мы слишком много начали делать в этой стране, слишком много реформ и проектов, чтобы позволить себе роскошь утопить это все из-за чьих-то детских капризов. Кроме того, лично я не люблю оставлять после себя незаконченные дела, незаконченные дела.
— Значит, как? Мы снова будем с ним в коалиции? И будем опять ждать, когда же Цици повернется к нам спиной: завтра или послезавтра?
— Он больше не станет этого делать, я уверен. Если после выборов мы объединимся в коалицию, то выдвинем ультиматум, причем еще до подписания соглашения.
— Но во время кампании он будет долбить нас как сумасшедший, это совершенно точно.
— Не думаю, не думаю. Поверь, я знаю его лучше тебя, лучше тебя.
— Я в курсе.
— Ну, давай тогда, увидимся утром, а потом через несколько недель, — резюмировал премьер, когда они подошли к яхте. — Ты уверен, что не хочешь пообедать с нами? У нас есть ризотто с чернилами каракатицы и свежевыловленный лаврак.
— Да нет, спасибо, у меня правда много дел, — рассеянно ответил Синиша. — До встречи утром.
— А щто, еси появится Джамбатиста? — спросил Селим. — Щто ты ему про нас скажещь?
— Первым делом завтра мне нужно будет переехать обратно к Тонино, как минимум перевезти самые необходимые вещи. Всем на острове я скажу, что вас увезли телохранители премьера и полиция, без объяснений, куда и почему. Ты заказывал что-нибудь на следующую пятницу?
— Да, Барзи вчера передаль им целый списк и бабки.
— Отлично, мы им все вернем и объясним, что тебя вместе с Зехрой увели копы. Вот номер моего мобильника. Как только выедете из Хорватии, начинай каждое утро, около восьми, отправлять мне какое-нибудь сообщение, чтобы я знал, что у вас все нормально. Мне сейчас нужно будет довольно часто выходить в море, из-за сигнала, и в какое-нибудь утро я обязательно его получу. Поэтому пиши каждый день, понял, до тех пор пока я тебе не отвечу. Потом можешь перестать и начинать радоваться жизни. Даже если, не знаю…
— Щто? Думайщь, он можт нас кинуть? Не переправит черз границу?
— Да нет, не в этом дело. Я о другом, вы здесь ни при чем. Мне важно знать, что с вами обоими все нормально, вот. Мне не обязательно знать, где именно вы будете, главное — за границей. Я сказал ему, что, пока не получу от вас известия, я не вернусь в Загреб.
— Погодь, он щто ль за тобой приезжаль? Щтоб забрать тя в Загреб?
— Ага.
— А ты ему подсунуль нас? Да ты гений! А щто ты сам не едещь?
— Да не знаю, мне просто кажется, что с этой сотовой вышкой мне здесь наконец удастся провести какие-никакие выборы, а я, как сказал бы твой приятель из Лиссабона, не люблю оставлять после себя незаконченные дела… У тебя есть еще капля той твоей сливовицы?
— Есь, братан, на кухне еще пол-литра, ща буйт… — Селим поднялся и пошел к двери, потом остановился. — Сущай, у меня есь еще децл последнего провода, разделим, еси хощь, на прощание.
— Спасибо, не надо, принеси только сливовицу.
— У меня никогда не было такого друга, как ты, — сказала Зехра, когда Селим вышел из комнаты. — Вашу ж мать, никогда…
Уже более получаса Синиша сидел на диване, а она свернулась рядом, положив голову ему на колени. Разговаривая с Селимом, он гладил ее пальцами по макушке, шее, плечам и худеньким предплечьям, как будто убаюкивал ребенка.
— А Тонино? — спросил он.
— Тони — эт другое. Он был моей любовью, а ты друг, ты мой брат.
Она села, потом встала коленями на диван и посмотрела ему в глаза:
— Пойдем посмотрим утром в последний раз на бедную тюленьку? Ты и я? Я две недель там не была.
— Пойдем, — улыбнулся Синиша. — Знаешь, я и сам хотел тебя об этом спросить. И знаешь, что еще? Сегодня утром Брклячич мне что-то кричал с берега, я не уверен, что именно, но мне показалось, что к нему вернулась и вторая медведица тоже.
— Не думаю, — ответила с сомнением Зехра. — Ты наверняка его плох понял.
Слева от Лайтерны, перед самым Пиорвым Муром, на волнах покачивались яхта премьера и один из двух полицейских глиссеров, на корме которого попеременно загоралась то одна, то другая сигарета. Синиша вдруг приглушенно засмеялся.
— Чё т ржешь?! — шепнула Зехра.
— Ё-моё… — отвечал он, давясь от едва сдерживаемого сиплого смеха. — Представь, как эти двое… На глиссере… Дежурят… Представь их фейс… Когда Брклячич тут… Когда на… Когда он начнет «О со… О соле мио!»… Они, на фиг, ракеты… Сигнальные ракеты пустят… На помощь, SOS. Сос-с-с-с… Ха-ха-ха, блин…
Они сели под ближайшей сосной, обнялись и истерически смеялись, уткнувшись друг другу в шею, пока Зехрин смех не превратился во всхлипывающий плач.
— Что такое, малышка? — спросил озабоченно Синиша.
— Ничего… Что со мной буит? Что я буд делать?
— Ты возвращаешься к жизни, к людям, блин… Вспомни, сколько времени ты провела, как в заключении, в том доме…
— Что мне делать с собой, со своей жизнью? Пойду опять в порнушк, в криминал, ты не знайшь, каково это… Куда мне еще идти?
— У тебя есть брат в Норвегии.
— Как его найти? К тому ж, у него жена, двой детей, ток меня им и не хватало.
— А как же твое парикмахерское мастерство?
— Глянь на эт мастерство у меня на голове! Мне больш ничего не остается, душа моя, кромь как опять в порно и блядство иль же в аферы с Селимом. Иль все сраз. Больш нет вариантов.
— Ну, в таком случае я могу сказать, чего желаю тебе я.
— Чего ты мне желайшь, солнц? — перебила его Зехра, вытирая слезы и нос тыльной стороной ладоней. — Скажи, чего ты мне желайшь?
— Я желаю тебе богатого, чертовски заботливого и чертовски статного трахаля с во-о-от таким стволом в штанах.
— Да ты еще больш идеалист, чем я, — улыбнулась она. — Скажи-к, эта с яхты — эт твоя курочка?
— А… И да, и нет.
— Глупенькая. Полторы дурехи.
— Да нет… Пойдем вниз, сейчас появится медведица, — сказал Синиша, крепко обнял ее и повел вправо от Лайтерны. — Она не глупая, она просто… Как девочка-подросток, которой кажется, что она умеет общаться со взрослыми на равных.
— Как и я.
— Ну… Как-то так, да. Как и ты.
Он нежно поцеловал ее колючую макушку.
— Слушай, Тонино как-то раз показал мне одно стихотворение, которое он тебе написал. Не знаю, видела ты его или нет, но… Я через день бываю в их доме, поэтому немного покопался в его вещах и нашел его. Его и много других стихотворений, но я хочу подарить тебе это, потому что оно написано именно для тебя. Только обещай мне, что прочитаешь его не раньше, чем окажешься на яхте.
Он достал из нагрудного кармана рубашки сложенный пополам запечатанный белый конверт.
— Оно красивое? — спросила Зехра, принимая его из рук Синиши.
— На мой взгляд, великолепное.
Зехра убрала конверт в задний карман джинсов и крепко обняла поверенного. Так они стояли, прилепившись друг другу на вершине крутого спуска рядом с Лайтерной, около минуты, пока снизу не послышалось ужасающее блеяние Брклячича: «Ке бела ко-оза, ла юрната фреска-а-а…» Оба прыснули от смеха и закрыли себе рты ладонями, потом, помогая друг другу, стали спускаться к морю.
Брклячич стоял на своем обычном месте, но стихи, которые он декламировал этим утром, отличались от привычного репертуара.
— Когда я был — три моих брата и я, когда я был — четверо нас…[22] — кричал он все громче.
— Ты был прав, вон вторая, вернулась! — в восторге прошептала Зехра, и в этот момент рядом с двумя качающимися головами появилась третья: она выглядела точно так же, но была раза в два меньше. Она повисела несколько секунд над водой, а потом снова нырнула.
— Боже… Да… Да это… — произнес, заикаясь, Синиша.
— Она окотилась! Она родила маленького, тюленика! — завизжала Зехра и хлопнула в ладоши. — Ха! Мы думали, она погибла, а она ушла рожать! Ха! Помнишь, когда эт было, когда она пропала?
Синиша молча сидел на камнях и смотрел на море между двумя скалами.
— Мой брат, мой брат и мой брат! — декламировал сияющий Брклячич, поднимаясь к ним и показывая двух рыб. — Сенпьери!
— Эт был детеныш с ними? — спросила его Зехра, и он с гордостью кивнул. — А вы знаете, когда она окотилась? Я знаю!
Брклячич кивнул с еще большей гордостью:
— Зноаю! Знаю, печальная моя, знаю. Вернее, у меня есть весьма вероятное предположение. Вы не станете возражать, если я нареку этого потомка Тристана и Изольды именем Тонино?
Зехра бросилась обнимать смотрителя маяка, едва не сбив его с ног. Сидевший у них за спиной Синиша медленно встал. Продолжая смотреть на море, он несколько раз медленно кивнул.
«Аделина» в очередной раз кокетливо заурчала, стартовав с первого раза, как старая подруга. Зехра села на крышу надстройки, обняла руками колени, натянув на них свой джемпер, и стала смотреть вперед поверх носа катера. Селим сел напротив Синиши и уставился на две сумки, которые ему накануне отдал поверенный. Они были доверху набиты вещами боснийца.
— Вот так я как-т раз бежаль с Гаити… — начал было он и глубоко зевнул. Даже если бы он кричал, Синиша бы его все равно не услышал. Заметив это, Селим решил оставить историю до более подходящего случая. Они сидели молча, пока не подошли к яхте на расстояние нескольких метров. Наверху никого не было, поэтому поверенный заглушил мотор, взял крюк и с его помощью подтянул «Аделину» к белому судну.
— Добро ютро, море! — крикнул он.
— Доброе утро, — ответил ему с глиссера полицейский.
— Доброе утро, доброе утро, — послышался голос премьера из каюты. — Уже пора выдвигаться?
Меньше чем через минуту он появился на палубе вместе со шкипером и двумя телохранителями. Первой с «Аделины» стала подниматься Зехра. Она молча поцеловала Синишу в губы и ловко, как гимнастка, в два движения забралась на яхту.
— Спасиб за сумки, — сказал Селим.
— Господи, ну не мог же я отправить тебя в Европу с этим твоим чемоданищем.
— Спасиб тебе за все эт. Когда хощ, еси щто нужно, позвони Селиму, и Селим придет к те в течение двадцати четырех часов. Я те серьезн говорю.
— О’кей, но куда я буду тебе звонить? В Мадрид, в Куала-Лумпур, в Хельсинки?
— Я буд те сообщать, где я, не парьсь. О любой смене адреса и тельфона ты бущ узнавать первый, даж раньще Северины.
— Ох, мать твою, да я и впрямь вип-персона.
— Сам знайщь, так и есть.
Они крепко обнялись, и Селим тоже перешел на яхту. Из каюты, жмурясь, выползла Желька. Синиша молча помахал ей, она ответила ему тем же.
— Погоди секунду! — крикнул премьер, потом продолжил, но уже тише:
— Ты что такой смурной, еще со вчерашнего дня? Мы обо всем договорились, тебе все ясно? Я работаю в столице, ты здесь, периодически созваниваемся, а когда ты закончишь, за тобой приедет Звонко.
Синиша улыбнулся и посмотрел в сторону Лайтерны.
— Что такое? Все в порядке или нет?
— В порядке, в порядке…
— Значит, как только мы с этим разберемся, ты возвращаешься в Загреб и мы их всех размажем. Договорились?
Синиша посмотрел сначала на премьера, потом на Жельку, потом на Звонко, который стоял на корме, потом на Мирко, расположившегося на носу яхты, потом на улыбающегося Селима, потом на Зехру, которая в одной руке держала разорванный конверт, а в другой «Молитву» Тонино.
— Какж еще! — крикнул он и с силой оттолкнулся крюком от яхты.
Район в западной части Загреба
Район в северо-восточной части Загреба.
Вечнозеленый кустарник, распространенный на Средиземноморском побережье.
Св. Евсевий и св. Поллион — христианские мученики, жившие в конце III — начале IV в. в римском городе Кибала (Цибала), на месте которого расположен современный город Винковци на востоке Хорватии.
В итальянской архитектуре — наружное помещение, в котором одну, две или три стены заменяет колоннада либо аркада.
Югославский аналог сельпо.
Хочу женщину!
Лови момент!
Сотая часть хорватской куны.
Алия Сиротанович (1914–1990) — югославский шахтер, этнический босниец, ударник труда и зачинатель движения, аналогичного стахановскому, в Югославии.
Милосердный
Пожалуйста; милости прошу!
Хорватское Загорье — регион к северу от Загреба.
Пончики в виде маленьких шариков.
Кардинал Йозеф Ратцингер, будущий папа римский Бенедикт XVI.
Каждый год 1 января около одиннадцати часов утра в Хорватии по телевидению передают прямую трансляцию концерта в Венской опере.
Покойная
Плавац мали считается одним из лучших в Хорватии сортов винограда, используемых для приготовления красного вина.
Анте Старчевич (1823–1896) — активный деятель движения за независимость Хорватии.
Легка на помине
Персонаж одноименного югославского мультсериала.
Цитата из стихотворения «Три моих брата» хорватского поэта Йосипа Пупачича (1928–1971).