Как много в этом звуке! Для меня оно всегда было чем-то зловещим, хотя я никогда тут не был. Это была неприступная цитадель на далеком высоком берегу моря – если в Безымянном выйти на моpской пляж, оно было далеко справа, на изгибе береговой линии. Оно несколько раз переходило из рук в руки в результате жестокой рубки. Потом договорились сделать его нейтральным. Войска ДНР отошли. Украина тут же вошла, возмущения «мы договорились» и «вы же обещали», естественно, результат имели никакой. С тех пор – с 2015 года – там базировались националисты. Надо сказать, что южный фронт ДНР всегда был максимально жестким, тут обмены артиллерийскими ударами проходили всегда, даже когда сверху категорически требовали тишины. Гасить обстрелом обстрел можно было только с фиксацией происходящего и отправлять отчет начальству. И командиры с остервенением лупили друг по другу, снимая это на телефон и отправляя наверх эти съемки и отчеты-отписки.

А доставалось мирным в первую очередь, конечно же. В Широкино в результате ни одного жителя не осталось. Такой вот морской курорт, который Украина превратила в неприступную крепость. Это был какой-то азовский приморский Минас-Моргул[1]. Я говорю исключительно о своих ощущениях. Форпост обороны Мариуполя теперь стал точкой, где Мариупольская операция планируется. Мы снимаем, как Глава ДНР награждает в освобожденном Широкино отличившихся бойцов. Есть и специфика момента: награждаемые называются по имени и отчеству, и все. Георгиевские кресты получают прапорщик Максим Павлович и старший сержант Антон Витальевич. Снайпер говорит: два дня не спал, но спать не хочу. Командир с элегантным позывным Пикассо: «Мы на связи с нашими людьми в Мариуполе. Это опасно для них, но мы переписываемся. Нас ждут, нас очень ждут!» Про сложную ситуацию в городе, думаю, все знают. Про минирование заводов, про то, что националисты не выпускают не только гражданских, но и военных, которые хотят сдаться. Развязка Мариупольской осады и котла близка.

Большой поселок. Если кто помнит провокационную историю со Старомарьевкой в ноябре, она от Гранитного на том берегу Кальмиуса. Фактически это единый населенный пункт, хоть и по Кальмиусу проходила линия разграничения между ДНР и Украиной. Но в магазины ходили в Гранитное, а на машине в Старомарьевку можно было попасть только из ДНР, так как автомобильный мост в Гранитном ВСУ взорвали еще в 2015 году. А пешеходный мостик украинские военные, отходя, взорвали только сейчас. Но его восстановят на днях.

Тогда, в ноябре, громкая перемога возникла из ничего: по минским соглашениям в Старомарьевке позиций ДНР не было, так как держать оборону в низине – это тактически неверно, и дома деревни оказываются на линии огня. Позиции были оборудованы выше. В итоге украинские военные туда тихонько по мостику перешли, флаг повесили, а потом стали думать, зачем они это сделали. Шумиха была грандиозная.

В Тельманово нам тогда рассказывали, что украинские военные ходят по домам, проверяют документы. Гнобят людей за паспорта ДНР и РФ, а российских граждан там более тридцати человек.

Перемога была поддержана медийно – «репортаж из ДНР» украинского журналиста Цаплиенко начинается с того, что он попил водички «в серой зоне» и сразу вспомнил русский язык. Но общаться с ним все равно никто не захотел, кроме дамы, представленной как Виктория Петрухнова. Она много и охотно озвучивала нужные журналисту Цаплиенко тезисы: как все рады приходу Украины, какие плохие сепаратисты, как все якобы в Старомарьевке вздохнули с облегчением. И вот сегодня мы попытались эту барышню разыскать. Такой тут никто не знает, хотя друг друга знают все. Приезжее интервью. Такая вот перемога с непонятным послевкусием. Хотя теперь-то уже какая разница, и Старомарьевка, и Гранитное – это ДНР.

Памятник на площади, все трансформации последних лет его затронули максимально. До 2014го это был стандартный поселковый Ленин, смотрящий на сельсовет. Потом с приходом Украины, Ленина декоммунизировали. Опустевший постамент раскрасили в державные цвета и установили на него флагшток с флагом. И вот на днях, денацифицировали и эту конструкцию, причем с запасом: написали на постаменте не только ДНР, но и СССР.

Надо помнить еще одну важную вещь. За неделю до того, как Украина отсюда убралась, в поселковом кафе «Кирпич» что-то праздновали двое украинских военных. Перебрали. Всех присутствующих стали громко называть «сепарней», требовали признать собственный героизм в защите украинства и взывали к чувству благодарности, которое в их адрес у присутствующих должно быть априори. В итоге, когда их попросили заведение покинуть, вытащили пистолеты и открыли стрельбу. Просто беспорядочную. Погиб муж поварихи и молодой человек, который просто на улице что-то делал в капоте своей машины. Патроны кончились. Если бы не кончились, они бы продолжали стрелять. Татуировки соответствующие, лица – одухотворенные, посмотрите фото. Они есть в интернете. Наверное, их амнистировали сейчас, дали оружие и выпустили на улицы Киева. Погибших хоронили всем селом.

Храм в Гранитном – УПЦ МП. Патриарха Кирилла поминали за богослужением все эти годы. ПЦУ присылала в войска своих капелланов, а ближайший храм ПЦУ – в каком-то далеком поселке.

Техники украинские военные побросали в округе уйму. У грузовика под военными номерами оказались гражданские из Днепропетровска.

Уходя, старались нагадить. Подорвали трансформаторы, заминировали линии электропередачи. При разминировании погиб сотрудник МЧС. Поселок пока без света.

Магазины официально бивалютные. Продавцы быстро переводят рубли в гривны и обратно. Рубли берут охотнее. ЦБ ДНР гривну принимает, курс 2,7. Урны все забиты использованными сухпаями военных.

Люди подходят, плачут и обнимаются, потому что у меня в руке микрофон с надписью «Россия». Нас ждали, все эти восемь лет. Смотрели тайком российское ТВ – тут оно очень по-другому воспринимается, многие об этом говорят. И вот свершилось. Вопросов миллион, но все они решаемы. Главное для Гранитного уже позади.

Между Новоазовском и Мариуполем очень живописный берег Азовского моря. Местами он поднимается высоко вверх, но вдоль всей береговой линии ласковые, невероятно манящие пляжи, как из рекламных проспектов.

Все самые лучшие частные виллы первой линии националисты заняли еще в 2015 году. Размещались с комфортом – в каждой комнате обязательно так или иначе присутствовал кондиционер. По стенам везде огромное количество детских рисунков – повертайся живым, Тарас Шевченко, злой москаль против доброго казака, героям слава. Везде значки правого сектора, расписанные флаги – ми переможемо, подписи и телефоны, один такой я подобрал – и о нем будет идти речь ниже.

В одном из домовладений даже после всевозможных трофейных команд, побывавших тут после бегства националистов, горы оружия и боеприпасов. Выстрелы к РПГ, БМП, патроны, противотанковые и противопехотные мины. Целая мастерская работала над тем, чтобы доставать из боеприпасов взрывчатку, из патронов – порох, выплавлять пятилитровыми баклажками пластид. Коробками получали подшипниковые шарики – поражающие элементы. Получали, кстати, по почте – есть и отправитель, и получатель. От Лугового Анатолия Ивановича из Харькова Лобчуку Зиновию Ивановичу в Мариуполь. Думаю, к ним обоим скоро придут с вопросами про эту посылку. Пластиковые стабилизаторы-хвостовики, распечатанные на 3D-принтере. Кейсы от квадрокоптеров. Все эти восемь лет именно тут клепались смертоносные самоделки, которые сбрасывали на позиции ДНР, в том числе и когда там работали мы, журналисты. Ранения и смерти, поставленные на подлый поток, исподтишка. Часто эту дрянь сбрасывали и просто на мирных людей: стоят вместе три-четыре человека у магазина, у почты, на остановке – и они становятся мишенью. Здесь это делали просто километрами.

Зачем-то огромные емкости с украинскими пятикопеечными монетами. Для чего использовали их – непонятно, но вряд ли это было что-то хорошее.

Местным жителям запрещали купаться и вообще выходить на пляж. Сами себе в этом удовольствии не отказывали, естественно. О том, чтобы выплыть на лодке, речи вообще быть не могло, везде плакаты о том, что акватория заминирована. По первому требованию надо было предъявлять паспорт; если он в доме, в машине, в кармане одежды на берегу – нарушение. Могли забрать в какую-то комендатуру, прокомпостировать мозги и выписать штраф. Много пили, одно подразделение трезвым не было вообще никогда поголовно, постоянно докапывались до местных – вы сепары, вас надо убивать. А в устах пьяного человека с автоматом это в высшей степени неприятно. Вообще вели себя странно. С криками о том, что они тут хозяева, всегда ходили с опущенной головой, по два-три человека, всегда с оружием. И вообще никогда не здоровались – это самое странное. С ними ни о чем нельзя было поговорить. Мужики местные рассказывают: ну вот с нашими солдатами, ДНР, и поздороваешься, и парой слов перемолвишься, хоть о погоде, хоть о чем. И он тебе ответит. Эти – не ответят никогда.

Дома, жители которых уехали, разграблены под ноль. Даже обращения на двери – уважаемые мародеры, в доме ничего нет, перестаньте все курочить.

Но все равно курочат. Со столбов снимают провода, снимают поселковые трансформаторы. Дома подрывают просто так, причем несущие стены и перекрытия, чтобы здание не подлежало восстановлению. На турбазе «Алые паруса» в Широкино (обитаемых частных домов тут не осталось) прямо в корпуса для отдыхающих через окна заезжали на БМП – так решали проблему маскировки. Руны и свастики по стенам везде. Но уходили в спешке – в бане оставили даже белье, на вторых этажах везде разложили взведенные гранатометы, чтобы устроить при штурме «карусель», но они так и остались лежать по подоконникам. Удирали в итоге без боя, все побросав.

Немногочисленные жители поселков стоят на улице и смотрят строго на запад вдоль моря – там Мариуполь. В нем дети, внуки, родственники, близкие. Мосты в сторону Новоазовска (ДНР) заминированы или взорваны. Украина вообще не рассматривает направление эвакуации в эту сторону.

С «нашими» вообще потрясающая история, прямо в духе Второй мировой войны: провокации подлости уровня Волынской резни. Вышедшие из Мариуполя люди уже в палатке МЧС рассказывают: утром стук в окно, все сидят в подвале, глава семейства идет смотреть, кто там. Военные. Хлопцы, вы кто? Наши. А кто наши? ДНР. Смотрю, говорит, и шевроны ДНР. Кошмар в том, что нацики иногда выдавали себя за дэнээровцев и проверяли реакцию людей. За радость встречи расстреливали, и это не преувеличение, к сожалению, это факт, которому есть свидетели. Но это оказались настоящие наши («а не те уроды»), показали им, как выйти на блокпост, где уже ждал автобус в тыл. А люди, выбиравшиеся на машинах, и подрывались целыми семьями, и их расстреливали, тоже целыми семьями. Об этих преступлениях сейчас рассказывают живые свидетели – те, кому удалось спастись. Еще из реальных рассказов непосредственно нам: семья укрывалась в заброшенных рыбацких домиках у пруда, где была когда-то платная рыбалка. Куда и как ехать – непонятно, дороги раскисшие, машины буксуют. Стрельба отовсюду. Сидели в яме, которая как-то укрывает от осколков. Машины все уже изрешечены. Подлетает коптер, зависает и смотрит на эту группу испуганных людей своей злой бездушной камерой. Мужчина поднимает ребенка и показывает в камеру: дескать, мы мирные, смотрите. Коптер улетает. И сразу по домикам рыбака начинается минометный обстрел, из-под которого выводили опять же солдаты ДНР. И спасали дальше, помогали выбраться.

Квартал за кварталом Мариуполя сейчас начнут занимать наши солдаты. И людей, которым они в прямом смысле спасли жизнь, будет все больше. И страшных историй, которые не умещаются в голове, будет все больше и больше. Понимания, с какими чудовищами из полка «Азов» мы столкнулись, – видимо, тоже.

В поселке Сопино уцелел многоквартирный дом. Все жители сгруппировались в его подвале в своеобразную коммуну, в основном пенсионеры. Командует ими фельдшер – не сбежала, не бросила своих пациентов. Вместе готовят еду, у всех приезжающих просят свечей и батареек. В первый же день освобождения со стороны ДНР привезли хлеб и сотрудника пенсионной системы – первая выплата пенсии уже на днях. Флаг на остановке сшит из подручных материалов, цветов ДНР – черный, синий и красный.

Противотанковые рвы и позиции, которые пересекали все дороги со стороны Новоазовска, уже засыпаны. На этих территориях начинается новый период жизни. Но на разруху и неустроенность всем, ну буквально всем, сейчас плевать. Сердца и мысли абсолютно всех сейчас – с детьми и родственниками в Мариуполе.

Волноваха – среднего размера городок посередине шоссе Мариуполь – Донецк. Сражение за нее длилось довольно долго. Вроде как заняли, но ехать еще нельзя. Значит, не совсем. Отчаянные журналистские головы ныряли туда прямо с воюющими подразделениями, но это особая порода людей. Тогда же, около пятиэтажек за рекой (район Стоквартирный), тут и погиб Воха. К слову, Генштаб ВСУ до самых недавних пор сообщал, что бои за Волноваху в самом разгаре, и русские войска только пытаются зайти на окраины. На тот момент город был уже зачищен. Сейчас они просто перестали о нем что-то рассказывать. Значит, все, смирились.

Но впервые мы заехали туда, когда еще вовсю грохотало. В городе были слышны перестрелки, рвались мины, были слышны выстрелы из БМП-2. Выстрел – разрыв. Автоматически пытаешься угадать направление стрельбы. По улицам ходят группы разведчиков с неожиданным за спиной – у одной из них, например, у командира был длинный моток очень толстой веревки. Он подсказал нам, куда и как лучше проехать. В первый день мы доехали до пятиэтажек, но наш «старший» резонно заметил, что они с краю города, а это неприятно, лучше вернуться в центр. И мы вернулись в район МРЭО и Первой школы. До основного замеса у автовокзала тогда не добрались.

Когда город только-только взят и зачистка еще идет, в нем совершенно особый микроклимат, который ни с чем не спутаешь. Все еще горит, дымится. Пожарища – теплые. Все улицы усыпаны мелкими фракциями – комья земли от взрывов, щепки, битое стекло, какие-то рваные железки, битый кирпич, мотки рваных проводов, упавшие и в кисть разорванные стволы деревьев. Ровной поверхности найти невозможно.

Военные регулировщики с красными повязками и деревянными палками-жезлами (палками буквально, отломанная от дерева ветка с сучками) стоят на всех перекрестках и показывают направление движения – нескончаемые колонны техники сквозь город едут в развитие наступления на передовую, и, когда пытаешься что-то у такого регулировщика спросить, как правило, это бессмысленно. Он показывает только, как проехать на передок, и больше ничего не знает. Они дико усталые, измотанные, оглохшие, прокопченные. У всех командиров совершенно сиплые, севшие голоса. Говорить им тяжело физически.

В первый раз людей мы практически не встретили. Все прятались и еще опасались выходить. Мое внимание привлек разбитый МРЭО с флагом, но во дворе соседнего дома случайно, краем глаза я заметил сгорбленную фигуру на скамеечке. Мы подошли. Это был Александр. У него парализованы ноги, перемещается он по двору, переставляя скамеечку. Живет один, на инвалидную пенсию. Мать умерла. Дом совершенно разбит – ни окон, ни крыши, ни потолка. Ютится на летней кухне, без отопления. Спит во всей одежде. Выйти за калитку не может, потому что там начинается та самая каша из битого кирпича. Во двор вышел подметать – и двор чистый, ровный. Мы заметили его случайно. В машине был хлеб, которого он не видел неделю. Улыбка была совершенно неподражаемой – ой, какой мягкий! Сейчас я его весь съем!

Кстати, Первая школа находится на улице Героев 51-й бригады. До недавнего времени это была улица Первого Мая. Потом прогремел 2014 год, и Стрелков размотал эту по сусекам слепленную бригаду ВСУ, которую даже одеть нормально не получилось, не говоря уже об исправной технике в достаточном количестве, как раз в районе Волновахи. Бригада в итоге была расформирована – почитайте о ее боевом пути, очень показательный собирательный образ подразделения ВСУ образца 2014 года. Теперь улица снова имеет название Первого Мая, топонимы специальным указом откатили на дату мая 2014 года, в связи с чем мне очень жаль только пгт Нью-Йорк[2], который теперь опять пгт Новгородское (но он еще под контролем Украины).

На входе в школу – табличка с погибшим выпускником, воином-интернационалистом. Провисела все эти непростые годы, но при спешном покидании города кто-то напоследок нашел время и разбил ее. Памятник воинам-афганцам в сквере – тоже.

Кстати, танк Т-34 с постамента на площади автовокзала пытались убрать. Это первый танк, ворвавшийся в Волноваху во времена освобождения Донбасса от фашистов. Но жители встали горой на его защиту – и отстояли. Теперь вся площадь забита танками Т-64 – и украинскими трофейными целыми, и сожженными частично или целиком, и армии ДНР. Одни тянут в ремонт другие. Будут ставить на ход, рисовать «Z» и пускать в бой. Исправных брошенных танков много. Сожженных тоже. В сквере за танком – трупы в украинской форме. Прошу танкиста ДНР показать на камеру, где будут рисовать «Z». Смотрит на меня недоуменно – везде!

Все, абсолютно все, в один голос говорят: город разносила именно украинская армия. Прямая речь: когда они заходили в 2014-м, то прямо сказали – если из Волновахи будем уходить, мы сотрем город в порошок. И сдержали обещание. Все жители видели, кто, из чего и в какую сторону стрелял. Украинскую технику ставили вплотную к домам. И им доставалось, разумеется, при штурме. Но украинцы и лупили по городу просто так – из артиллерии, из «Градов» со своей стороны, из танков. Это рассказывают все. С каждым встречным, если поговорить, будет такая история. И еще много историй из серии, как забирали машины, как грабили магазины, как унижали всяческими вариациями обвинения «сепар». Люди терпели и помалкивали.

Но самая чудовищная история произошла в больнице. Они ее заняли в первый день обострения, разместив то, что им надо, – и где им надо. Врачей, естественно, не слушали. Возражений не воспринимали никаких, и в том числе с территории больницы стреляли и из минометов, и из артиллерии, и из «Градов». В больнице все это время были люди и шли операции. Вокруг здания стояло несколько танков. Танкисты жили в помещениях больницы и даже пили с персоналом чай. Уходя, они пришли в подвал посмотреть, где сидят люди. Сели в танк, отъехали. Развернулись. Опустить пушку на уровень земли танк не может, поэтому он задом наехал на препятствие. И влепил прямо в подвал. Каким-то чудом – в другую секцию, где людей не было. Эту дыру можно найти и посмотреть сейчас. И рассказы этих людей – пациентов, врачей, медперсонала – можно услышать. Главврач Виктор Саранов, кстати, переназначен республиканским Минздравом на свою должность. О провокации с роддомом в Мариуполе он не слышал и не знает, так как связи нет вообще никакой. Я спросил ради любопытства о зарплате – больше или меньше будут платить и он совершенно искренне сказал, что это не имеет никакого значения.

Погибших очень много, лежат прямо на улицах. Иногда прикрыты, иногда – нет. И мирные граждане, и украинские военные. Несколько тел военных – в палатах больницы. Лежат прямо на полу. Характерная особенность – документов при них нет. Все они были раненые. И все – добиты выстрелом в висок или затылок. Их не забирали. И не оставляли живыми, чтобы не рассказали лишнего, возможно. Ведь в больнице между ними часто была слышна английская и грузинская речь…

Но жизнь продолжается, как ты, дьявол, не хоти обратного! Во время штурма города, активная фаза которого шла около недели, в течение которой врачи больницу не покидали, в родильном отделении, вернее в его подвале, родилось семь малышей. Четыре мальчика и три девочки. И новорожденные, и мамочки чувствуют себя прекрасно!

Для каждого, кто болел за Русскую весну 2014 года, Мариуполь – это город большой демонстрации на 9 мая, неповиновения, вроде бы даже перехода милиции на сторону демонстрантов, когда возникли баррикады, через которые в знаменитом видео перелетала БМП с украинским флагом на антенне, а потом город оказался пуст. Войска ДНР из него вышли или не вошли, когда могли бы запросто это сделать, – таковы общепризнанные тезисы; еще упоминают олигарха Ахметова и то, что это оставался последний азовский порт для вывоза морем продукции всех его сталелитейных предприятий. Во всех разговорах фигурировал обычно объем чемодана переданной наличности – миллиард долларов! Это или не это было причиной, но на восемь лет Мариуполь оказался там, с той стороны. Теперь – все по-другому. Совсем.

Важно еще понимать, что именно в этот город поступил приказ выезжать областному МВД в 2014-м – на патрульных машинах, с документацией и компьютерами. Тогда произошло очень резкое разделение – на тех, кто подчинился приказу, и тех, кто этого не сделал и вернулся уже в ДНР (до того, как объявили АТО). В основном уехавшие найти себя не смогли (это я знаю по рассказам их бывших коллег), там они пришлись не ко двору – сепары и предатели. Сюда и хотели бы вернуться, а уже все, не выйдет, и тут их считают предателями. Поезд ушел. Те, кто остался, фактически с нуля создавали новые государственные органы – паспортную систему, ГАИ и все милицейское прочее, – и сейчас продолжают служить – и стране, и народу.

Заводы Ахметова в Мариуполе все это время продолжали работать. Резиденция Ахметова стояла в Донецке нетронутая и под охраной (и стоит по сей день). В воздухе витал аромат какого-то договорняка. Пока не началось то, что началось.

Азовцев довольно резво вышибли из Широкино, о чем я писал выше, они побросали все и отошли в Марик, как между собой ласково называют Мариуполь, поклявшись превратить город в крепость.

Все случилось очень резко, и выехать из города никто не успел. Ситуация типичная: дети с внуками живут в городе, родители-пенсионеры – в пригородном поселке. И когда все уже полетело, многие дети звали своих стариков в город отсидеться, ведь через поселки пошло движение фронта. А потом связь пропала. Полный город народа. Выезды перекрыты в несколько эшелонов – мы это видели на улице Шевченко. Собой она представляет скорее проспект с широченным бульваром посередине. Она была сначала перегорожена коммунальной техникой и автобусами. Причем по газонам тоже объехать нельзя никак. С минами по бокам – для проезда оставалась только одна полоса, которую контролировали автоматчики. Всем говорили, что выезд закрыт, потому что там небезопасно. Дальше, в районе Запорожского шоссе, дорога опять была перекрыта минами и блокпостами, причем внутрь города. И еще дальше – еще блокпост, уже на выезде. И только через километр, наверное, начинались укрепления «наружу».

На минах этих заграждений внутри города машины подрывались, и теперь они лежат на боку. Перед цепочкой сожженных автобусов – расстрелянная машина с двумя сгоревшими людьми, не сразу понятно вообще, что это люди. В районе магазина «Метро» – белая ВАЗ, 2106 с расстрелянными людьми и пес, ставший местной знаменитостью, мариупольский Хатико. В «шестерке» – трое погибших. Причем стреляли прицельно – сначала в водителя, в результате чего машина врезалась в какой-то неподвижный объект. Затем расстреляли пассажиров. Собака выпрыгнула через разбитое стекло и с тех пор не отходит от своих погибших хозяев. Лежит у машины, лает, не дает к ней подходить. На земле разбросаны вещи – одежда, какие-то одеяла и сумки. Пес подходит, нюхает знакомые запахи, виляет хвостом.

Трасса становилась все оживленней – по ней пошли уже колонны беженцев по гуманитарному коридору в направлении Запорожья, туда и сюда носятся машины, военные грузовики, тучи пыли, – и со временем разбитая машина оказалась посреди оживленной трассы.

Собака уходила в траву, далеко на обочину, отдалялась метров на двадцать от дороги и оттуда смотрела за машиной и, если кто-то подходил к ней, лаяла издалека. На шее собаки рана, сочится кровь. Мы рассказали о ней в нашем репортаже – отклик был совершенно неожиданный.

Как выглядят крайние дома по улице Солнечной, все уже, наверное, видели. Полностью выгоревшие, от первого этажа и до последнего. Никакие пожарные команды ни на какие пожары, естественно, не выезжали. Во дворе огромного девятиэтажного дома из пятнадцати подъездов, стоящего полукругом, застаем всего несколько человек. На невесть откуда взявшихся мангалах они кипятят чайник и варят что-то, раздобытое где-то. Жгут обломки оконных рам и мебели. Обращаемся к дяде Саше – хорошо поставленным голосом с интонациями он сначала говорит, что разговаривать с нами не хочет, потом рассказывает, как было дело: украинские военные в сумерках, на гражданских машинах, подъезжали к соседним домам, лезли на крышу. Или на последние этажи. С огромным количеством всякого противотанкового хозяйства. Стреляли по наступающим танкам. Получали ответку такую, что зачастую сносило весь этаж. Танки ехали дальше. Дом загорался – и выгорал.

Ближе к центру города таких полностью черных домов уже меньше. Но все больше домов с повреждениями с внутренней стороны. То есть лупили изнутри города – обороняющиеся. И так, что сносило не один этаж, а два, то есть танки и артиллерия. Свидетельств, как от школ и детских садов стреляли из минометов, множество. От образовательных учреждений вообще все старались держаться подальше. Потому что хорошего там не было ничего, а наоборот. Свидетельств, как из пушек и танков ВСУ били по домам, как стреляли по тем, кто пытался вырваться, множество, это мы слышали неоднократно, еще до того, как удалось попасть в сам город – от беженцев в Новоазовске. По характеру повреждений домов СЦКК тоже подтверждает – множество из них получены в результате стрельбы именно изнутри города.

В минуты, когда мы вместе с российскими военными раздавали гуманитарную помощь, артиллерийский обстрел шел через наши головы – из глубоких полей как раз в районе запорожской трассы, через улицу Шевченко, все очень сильно прилетало по «Азовстали». Там окопался наиболее дееспособный отряд националистов, обороняющийся в заводской застройке, остальные меньше и будут уничтожены быстрее. Большой привет Ринату Ахметову, честно говоря, сложно представить, что это когда-то снова заработает. А это коллективы, зарплаты, семейные бюджеты.

Мариуполь – гигантский, именно промышленный город, где находится не один огромный металлургический комбинат, а два огромных металлургических комбината – «Азовсталь» и имени Ильича. А то, что националисты были на зарплате у Ахметова, – факт известный настолько, что его не считается необходимым как-то дополнительно подтверждать. Вот так система сдержек и противовесов, попытки «и вашим и нашим» всеми сдержками и противовесами ударила в итоге по своей кормящей руке. Если бы в городе не было националистов, всего этого кошмара не было бы. А были они тут, потому что посчитали, что им должны платить. И их условия приняли. Вот такой вот бизнес на патриотизме – с руинами в результате. Кричалки и мантры о деблокаде достаточно забавны, когда проезжаешь через колоссальные порядки окружения города. Националисты обречены, хотя погибать им явно не хочется.

На раздаче гуманитарной помощи к нам подходит огромное количество совершенно ничего не понимающих людей. А что будет дальше? Мы теперь ДНР? А как все это произошло? А как я буду сегодня спать – у меня завалило квартиру и нечего даже постелить? Куда мне идти? Где мы можем хоть что-то узнать? Единственное, что я мог отвечать, – выходите к заправке на запорожскую трассу. Там на автобусе отвезут в Никольское, а там уже МЧС, палатки, еда и возможность принять решение, что делать дальше, возможна эвакуация в Россию. Огромное количество просьб – позвоните нашим родственникам, сообщите, что мы живы. Все люди закопченные, с черными руками – из-за постоянных костров. Приличные люди в приличной одежде выглядят дико, как будто после бега по угольному складу. «Я попала в фильм ужасов», – говорит женщина, мешая похлебку из картошки и фасоли на очередном мангале во дворе, в который, ловко ломая их руками, она бросает рамки для фотографий.

Очень показательная и страшная история… Отец варил суп у подъезда на костре, жена и двое детей – одиннадцати и трех лет – в подвале. Прилет мины – ранение, кровопотеря. Жена умудрилась как-то довезти его до больницы, дети с соседями остались в подвале. Врачи говорят – у нас ничего нет, надо то и это. Жена идет на поиски того, что они сказали, и миной убивает ее, недалеко от дома. Соседи хоронят ее прямо во дворе. Детям не говорят. Отец в больнице тоже ничего не знает, и прогнозы врачи дают плохие. Через десятые руки кто-то дозванивается до брата раненого – он из Донецка прилетает сразу, как только открывается возможность въехать в город, и забирает брата. Выясняется, что соседи по подвалу посадили детей в гуманитарные автобусы в Запорожье, на Украину, то есть за линию фронта. Одних. И они уехали. Раненому решают этого ничего не говорить – и он ждет встречи с женой и детьми, думая, что они по-прежнему в подвале.

Как нам жить дальше, кто это все и каким образом будет восстанавливать – это основной вопрос, и на него я ответить не могу. В ответ на общие ободряющие слова, если у тебя нет сигарет, люди сразу теряют к тебе интерес. Вы не понимаете, у вас не сгорела квартира и не погибли родственники. Многие подходят и сразу начинают разговор, как все неправильно было при Украине, а в последние ее дни здесь – особенно. Но одна женщина вкрадчиво и лично мне начала говорить: спасибо России, посмотрите вокруг. Ее речь проникнута горькой издевкой по отношению ко мне лично, потому что у меня в руках микрофон, на котором написано «Россия». По мне видно, что я могу помыться, поспать в кровати и нормально поесть. И попить воды, когда захочу и сколько захочу, и даже не воды (кстати, в городе очень много пьяных – обнаружен нетронутым большой соответствующий склад). А эти люди не могут, и дворы домов ближе к центру, где уже не грохочет, заполнены людьми.

Людей очень много. Гуманитарные действия срочного характера просто необходимы. Я уверен, что как только стрельба в городе закончится, а это вопрос ближайших дней, это будет сделано. Аховая ситуация в больницах (в частности, № 2) – врачей мало, лекарств нет, воды нет, тепла нет, ничего нет, а раненых море, забиты все коридоры. Ко мне подходит мужчина в клетчатой кепке и с длинными волосами, все в нем выдает представителя интеллигенции, и, наверное, творческой. Лицо в саже и закопченные руки – традиционно. «Вы понимаете, что люди отвернутся от вас, если вы срочно что-то не предпримете?» Я понимаю, но что я могу сделать, кроме как рассказать о происходящем? Что я, кстати, делал даже в эфире программы «60 минут», которая в представлении для читателей нуждается вряд ли. И все происходящее надо документировать, и рассказывать, и объяснять – кто виноват и что к этому привело. Преступлений националистов огромное количество, просто бессудные расстрелы, пока тела еще прикопаны, выглядят не так страшно, как сгоревшая многоэтажка. А только сегодня взяли Мариупольский аэропорт, на территории которого располагалось самое зловещее заведение на юге – следственная тюрьма СБУ, где людей калечили, убивали, выбивали показания, издевались и мучили по лучшему американскому образцу. Кому удавалось оттуда спастись, рассказывают страшные вещи про эту так называемую «Библиотеку». И это все надо предавать гласности, убедительно и немедленно. Ведь именно против этого и проводится все то, что сейчас проводится.

Количество выходящих пешком растет ежедневно. Еда в городе заканчивается. На машинах едут – без стекол, в расстрелянных, с продавленной крышей. На въезд огромный поток тех, кто ищет родственников. Основная задача блокпостов на выезде сейчас – это выявлять именно нациков и вэсэушников. Они переодеваются, смешиваются с толпой, иногда даже берут в попутчицы даму с ребенком. Первый тест – покажи руки, пальцы, плечи, интересуют татуировки и характерные потертости от бронежилета и оружия. Покажи трусы – многие бегуны без трусов, потому что форменные трусы выкидывают, и если гражданские штаны найти еще как-то можно, то трусы уже сложно.

Так что человек без трусов в Мариуполе обречен на тщательные проверки.

Мариуполь сейчас невероятно нуждается в белых КамАЗах МЧС. И я верю, что они уже готовы к отправке. По-другому нельзя.

А история мариупольского Хатико развивается. Пса забрали неравнодушные волонтеры, его лечат, и он в хороших и надежных руках, у него будет новый дом. Кличку дали – Марик, старую ведь никто уже, видимо, не узнает.

Мы идем по дороге от Мариупольского аэропорта к шоссе. Уже сумерки, позади очень тяжелый и очень насыщенный день. Ноги ноют – попробуйте походить по территории аэропорта из конца в конец, да еще в бронежилете. Дорога абсолютно пустынна и так же абсолютно безжизненна. Возможно, потому что мы знаем – она заминирована. В самом начале, на съезде с шоссе на Мангуш, по асфальту в шахматном порядке расставлены здоровенные плюхи противотанковых мин. Пройти между ними можно, а проехать – нет. В кустах стоит подорвавшийся грузовик с открытой дверью кабины – заглядывать туда мы не пошли, еще днем было заметно, что грунтовая дорога заминирована тоже, не только асфальт. И если на асфальте все видно, то на земле можно и не заметить, водитель грузовика поплатился.

Кто-то постарался на славу. На самом шоссе, уже в сторону Мангуша, подорванная гражданская машина, водителя выбросило, он лежит на обочине. Сначала мне показалось, что птицы что-то ищут в горе тряпья с фиолетовыми пластиковыми тапками, потом только стало понятно, что это не тряпье, а кто-то еще совсем недавно бывший живым. Мое отношение пугает меня самого, я ловлю себя на этой мысли уже не впервые, и не на первой войне, но думаю об этом всего секунду – слева, со стороны Мангуша, начинает бить артиллерия.

Когда раздаются трескучие и громкие выстрелы САУ, вздрагиваешь все равно, несмотря на то, что внутренне вроде как к этому готов. Когда мы подошли к дороге, почти стемнело. Машины стояли там же, где мы их и оставили, – у стелы со стрелкой «Аэропорт» в сторону. Автоматически начинаешь считать выстрелы. Раз, два. Пауза. Три и четыре почти сливаются, и сразу пять. Слышно, как снаряд, прямо ощутимо набирая скорость у тебя над головой, с шелестом, как будто за ним развевается кисть целлофановых хвостов от воздушного змея, уходит в сторону города. Через пару секунд его уже не слышно, но он продолжает лететь. Еще пару секунд тишины – и раздается ужасный грохот прилетов, который усиливает городское эхо. Они долетели. Раз, два. Пауза. Три и четыре почти сливаются, и сразу пять. «Азовсталь» сносит огненный вал. Если мне страшно думать о разрушительной мощи того, что сгружают на голову окопавшихся на заводе на расстоянии десяти-пятнадцати километров, то что же чувствуют там они? Но в этой ситуации сочувствия к ним нет. Амбиции и зашоренное куриное мировосприятие, формируемое примитивными нацистскими кричалками (и что из этого причина, а что следствие – я знаю, что этой фразой будут возмущаться), им хочется желаемое выдать за действительное – и в угоду этому приносят в жертву город. Не их город. Гекатомба получается за чужой счет – даже с учетом того, что сами они тоже погибнут, хотя очень даже пытаются и выскочить: жить хочется всем.

Перед тем как садиться в машину, я смотрю на Мариуполь. Черный дым через весь город наклонными струями поднимается с севера на юг, его видно даже на фоне потемневшего вечернего неба. Город горит. На верхних этажах видно зарево пожаров. В сгущающейся темноте это как будто жерло вулкана в стене дома. Оно очень яркое, и огонь живет там своей жизнью, пожирая все, кроме бетона, и медленно, но уверенно делая здания черными с первого до последнего этажа, но это будет видно днем. Красная плазма как будто рождает какую-то новую сущность. Над потемневшим городом, погруженным во мрак и освещенным только всполохами огня, начинает рваться «салют». Разноцветный, много и сразу – над уровнем крыш. Огонь добрался до какого-то пиротехнического склада и продолжает свой безумный безудержный пир.

Это был Мариуполь.

Утро этого дня – оно имеет свои запахи, и в городе, в котором идут бои, тем более. Свежесть, перемешанная с запахом дыма и горелой пластмассы. Проезжают несколько танков – поднимается пыль, и ударяет струя мощного выхлопа солярки. Запорожское шоссе не меняется. Такое же броуновское движение – одни возвращаются с поисков еды со стороны складов, везя тележки, на которые нагромождены какие-то невероятные по несовместимости вещи. Ящик шампанского, упаковка консервированной фасоли и рулон утеплителя. Крепкий алкоголь разбирают быстрее. Другая толпа – направляются на выход из города. Пешком, многие тоже с тележками из супермаркета. Дети, кошки, собаки, тюки, сумки… Попробуйте провезти груженую тележку по асфальту хотя бы метров сто, не говоря уже о нескольких километрах. Народу на улицах становится с каждым днем все больше. На бензоколонке, где люди ждут автобуса на выезд, стоит толпа, люди, как на перроне в час пик, ждут поезда. Понятно, что такое количество людей не влезет в один автобус и даже в два. Чуть в стороне военные ведром с веревкой из подземной емкости достают бензин тому, кто в нем нуждается – своей очереди ждут несколько машин с людьми.

«Шестерка» с расстрелянными хозяевами пса Марика стоит так же, убитая женщина так же лежит рядом. Сейчас это уже сильно запыленный объект посреди многополосной оживленной дороги. Частный транспорт с белыми лентами, военные грузовики, бронетехника – все огибают этот островок скорби. Полиэстровую ткань, которой она была накрыта, с женщины все время сдувает. Мы останавливаемся, я накрываю ее, придавливая несколькими кирпичами. Кстати, один из украинских пленных, сдавшийся на днях, рассказал, как именно была расстреляна эта машина: с того самого блокпоста, где сейчас проверяют выезжающий и въезжающий в город транспорт. Командовал там азовец с позывным Дед.

Перед улицей Шевченко сворачиваем направо, вдоль сгоревшего «Порт-Сити» и трамвайных путей. Троллейбусные и трамвайные провода висят и валяются лохмотьями, между поваленными столбами дорога вьется змейкой. Девятиэтажные дома по левую руку – сгоревшие. На перекрестке с Троицкой, перед церковью, сворачиваем налево. Огромная куча сгоревшей коммунальной техники – видно, что здесь был сильный бой, все очень сильно покорежено и на скорую руку раздвинуто так, чтобы можно было проехать. Предполагаю, что выезд был перегорожен грузовиками городских служб, чтобы никто ни мог не выехать, ни заехать, пока не приехали танки и не заехали, уже не спрашивая.

Справа начинается комплекс зданий городской больницы, у которого просто толпы людей. На крыше – российский флаг. Надпись на больнице – «Областная». Хотя областная в Донецке, но, когда он был, по логике Украины, оккупирован, областной сделали бывшую городскую. Ощущение, что мы приехали на вокзал. Люди ждут гуманитарку и быстро, по закону джунглей, начинают со всего сквера перед входом быстро стягиваться к крыльцу. По виду нашей колонны они безошибочно угадывают – сейчас будут давать еду. И они не ошибаются. Мы привозим в больницу лекарства, продуктовые наборы. Выстраивается очередь – все очень организованы и записывают номера на руку. Сразу они становятся уже трехзначными. Кто подходит с опозданием, интересуются текущими номерами и, умело оценивая объем нашего грузовика, понимают, что не хватит. «Да и х… с ним…» – краем уха слышу реплику самому себе пожилого мужчины, понявшего, что зря ускорялся в сквере.

Мы в это время пишем интервью мамы со школьником… Спрашиваю, что у них тут происходит, получаю от школьника ответ: «У нас тут происходит дурдом». Не могу с ним не согласиться. У них нет вообще ничего, кроме того, что на них надето. Пришли они записываться на отъезд – от больницы начинается погрузка каждое утро на автобус в какую-то другую жизнь. Причем, насколько я понял, этот автобус организовывают какие-то стоящие в больнице русские военные своими силами. Нашли автобус, нашли водителя и сажают в него женщин и детей. Мужчин не сажают. «Только бабы и дети, так вашу мать, непонятно, что ли…» – из двери орет бородатый военный с автоматом и осетинским флажком на рукаве. Невольно вспоминаешь вечное из «Титаника»: «Ladies and children first».

Записываем с ним интервью, на которое он неожиданно легко соглашается. С военными это обычно сложно; но при этом вид у него скорее ополченца ДНР, и придется поверить на слово, что российское Министерство обороны. Война довольно быстро сглаживает все предрассудки относительно форменной одежды. Представляется Эдиком, по всем вопросам больницы он главный по военной части. Категорически отказывается сажать в автобус мужей – они могут выбраться сами. Женщин – только с детьми. Только для стариков и старух нет никаких ограничений. Автобус окружен людьми – к нему не подойдешь. Через стекла видно, что заполнены уже все места, но продолжают сажать по каким-то спискам. Другие люди расходятся, чтобы завтра прийти сюда снова.

Я всегда ношу в руке микрофон с ветрозащитой, на которой яркие буквы «Россия». Это сразу позволяет твоему собеседнику сформировать отношение к тебе.

Мы встречаем позитивное отношение? Безусловно да. С готовностью вешать флаги ДНР, рассказами, как нас – Россию – ждали все это время.

Мы встречаем негативное отношение? Тоже да, от человека с разбитой квартирой или погибшими близкими вполне естественно такое ожидать. И в этой среде, у больницы, оно было всяким – и безразличным, и в разной степени негативным, у некоторых выражено очень ярко. И здесь важно понимать одну простую вещь. Первые прорвавшиеся из Мариуполя беженцы рассказывали про «Азов» очень много. Как их разворачивали на блокпостах, как минировали дороги, как в итоге стреляли им вслед. А те, кто поехал из города позже, уже не встречали на своем пути азовцев, которым стало не до того, их начали сильно бить, и ничего не могут про них сказать. Но это не отменяет того, что они творили с беженцами первой волны. Они изнасиловали, избили, унизили не весь город и не у всех отобрали машины. И, соответственно, не все об этом могут рассказать, но те, с кем это случилось, рассказывают много, и ярко, и очень жутко.

В городе начали работать правозащитники именно по фиксации преступлений «Азова». И это нужная и важная работа, от некоторых рассказов и свидетельств стынет в жилах кровь. Социология на войне вещь невозможная, нельзя голосованием выбирать варианты ведения той или иной операции.

Она уже идет, и вашего или моего мнения спрашивать не будут. Преступники – националисты, все происходящее спровоцировали в первую очередь они, уже не говоря о том, что львиная доля бессмысленных разрушений нанесена их оружием. И сейчас артиллеристы их разносят уже на «Азовстали», не стесняясь, – в месте, где они получали зарплату от Ахметова. Колесо каких-то исторических закономерностей совершает свой оборот. Очень важно иметь четко и ясно выстроенную смысловую систему координат и не отступать от нее.

«Пойдем, покажу тебе пленного азовца…» – меня трогает за рукав Эдик.

Фойе больницы напоминает какую-то темную преисподнюю, через которую мы пробираемся за Эдиком, как на вокзале. К нему постоянно кто-то обращается, и он кому-то отвечает. Толпы людей, каждый со своей задачей, но не объединенные каким-то общим порядком никак. Все стены исписаны: «Мы в больнице возле рынка каждый день в 17:00, комната, дети – Устенко». В городе, как вы понимаете, нет ни связи, ни электричества. «Папа Кулик Александр, стой завтра на видном месте». «Максим, мы в кардиологии – Левины». «Таня, мы уехали. Белосарайка». «Битюгов Герман и Калинины – Володарск – Россия».

Как же быстро мы, как общество, возвращаемся к актуальной наскальной живописи, где не изящный бегущий олень, а разлука и неизвестность, возможно, на годы! В личку сейчас все журналисты получают огромное количество просьб проверить адрес и найти там какого-то человека, связь с которым потеряна с начала марта. Очень многие видят своих близких в наших сюжетах и просят прислать поподробнее, на какой машине был этот человек, кто был с ним… Мы показали девочку, которой военные дали шоколад, ее дядя и тетя ничего не знают о ее родителях. На коленях она сидит у незнакомого мужчины. За рулем незнакомый мужчина. Но на заднем сиденье вторым рядом в глубине салона на наших фотографиях разглядели маму девочки – и успокоились.

Поднимаемся на третий этаж больницы. В коридорах – окровавленные люди в несвежих перевязках. Но все врачи и персонал в белоснежных одноразовых костюмах на молнии. Две девушки в таком белоснежном белом сидят на кровати и режут марлю, складывая ее в повязки. Студентки-медсестры. Из разговора – могли бы уехать, но решили остаться. На вопрос «почему» одна из них задумывается и говорит: ну, во-первых, это опыт, которого больше не будет никогда. А во-вторых, поняла, что должна помогать.

«Эдик!» Через коридор к нашему сопровождающему направляется решительная женщина, в которой угадывается хирург. Навстречу ей пожилой медбрат везет столик на колесиках с разложенным всем хирургическим. Жестом показывает мне – дай курить. Эдик дает пачку. В коридорах курят все, но за отсутствие бахил Эдик извиняется – за себя и за нас. «Когда воду привезешь?» – «Сегодня, сегодня, клянусь!» – «Да я тебе не верю, ты обманщик!» – «Дай я тебя обниму», – лезет к ней обниматься, она его отталкивает, но видно, что грозному врачу приятно, все смеются. Я вытягиваю вперед микрофон, понимая, что сейчас будет хорошее интервью, и врач начинает просто без паузы рассказывать, как они тут живут. Нужна вода, не питьевая, а техническая, много. Больница без воды не может. Нужны лекарства и антибиотики. Бинты и марля, врачи – перечисляет все специальности врачей, которые нужны срочно, и их много. Те врачи, которые есть, спят урывками по полтора-два часа. Ряды Пирогова, все как в учебниках. Основная часть всех операций – ампутации, бесконечные ампутации. Нужны продукты. Нужно все. Я ловлю себя на мысли, что в коридоре светло. Спрашиваю про электричество – у больницы чудом сохранился работающий генератор, мне его потом показали. Обложен мешками с песком и тарахтит у главного входа. Вокруг множество людей, это та самая «привокзальная» площадь. Если сюда прилетит снаряд, погибших будут сотни. Но генератор благодаря мешкам с песком продолжит работать даже в этом случае.

Заходим в палату, где стоят пять кроватей. «А этого почему не унесли?..» – спрашивает Эдик у кого-то сзади нас, но сзади нас уже никого нет. На одной из кроватей пациент недвусмысленно накрыт простыней. Азовец – у окна. «Ну что, слава Украине?» – спрашиваю. Отвечает: «Так точно!» Попал в плен с пулевым ранением, сделали операцию. Представляется с достоинством.

Эдик за спиной следит и, если что, громко поправляет, создавая по звуку уверенный брак. Ты рассказывай, рассказывай давай, не юли!

Тот рассказывает, что пошел служить из-за денег, идеологию не разделял. Опять игра в почтальона – я почту носил. Рядом через койку лежит раненый резервист ДНР и смотрит в потолок. Мобилизовали с работы. Прослужил меньше месяца и был ранен. Я спрашиваю у него: «Ну и как вам в одной палате с этим товарищем, вы же стреляли друг в друга и убивали друг друга?» Задумывается. «Да срать мне на него». Опять просят курить.

Сигареты надо носить с собой рюкзаками.

Еще у нас один у двери сидит… Эдик, как смотритель в музее, показывает всю свою коллекцию. Срочник. Бросили без еды и без воды на позициях, ничего не объяснив. Сдался сразу, теперь вот непонятно, что с ним делать, сидит у входа и помогает с транспортировкой лежачих больных.

Эдику по рации что-то говорят, и я четко слышу слово «гроб», он поясняет: сейчас будут хоронить ребенка.

Мы выходим из больницы и обходим ее вокруг. В стене я вижу огромную дыру от попадания, размером с этаж. Целого ни одного окна нет; понимаю, что вся деятельность и больные поэтому сосредоточены в другом крыле. За зданием хаотично разбросаны свежие могилы. Эдик поясняет: «Я решил детей хоронить у церкви, внутри ограды». Храм действительно стоит рядом. Ворота покорежены и вырваны, самому храму тоже досталось. Священник, насколько я понял, в глазах Эдика авторитета не имел никакого и пользовался правом исключительно совещательного голоса, хотя он и был против захоронений – могила была уже вырыта. Четверо мужчин несут на шторах маленький гроб, сделанный из дверец офисных шкафов. Крест с белой табличкой, но выясняется, что нет не только маркера или ручки, но и понимания, что писать, в принципе. О ребенке известны только дата смерти и возраст. Они с мамой, папой и братом вышли из подвала, чтобы идти к автобусам. Попали в какой-то вихрь то ли атаки, то ли контратаки. «А что делают нацики?» – поясняет Эдик. Когда атака на них развивается успешно, они начинают стрелять мирных, именно женщин и детей. В городе мишень можно найти всегда. Кровь, крики… Атака прекращается, потому что бойцы ДНР начинают оказывать помощь и вытаскивать раненых гражданских. Эту девочку убили снайперской пулей, в грудь. Мать ранили. Позже она скончалась в больнице. Отец, с младшим ребенком за руку, в прострации ушел в сторону бензоколонки, где собираются на отъезд. «Он ничего не понимал».

Какого-то человека с окладистой бородой попросили прочитать какую-нибудь молитву, хотя он упирался, но в случае с Эдиком – не на того напал.

«Имена же их ты сам веси» – молитву прочитали по неизвестному погибшему ребенку. Шторы бросили в могилу прямо на гроб из офисной мебели.

Все это производит настолько глубокое впечатление и в то же время настолько буднично происходит, что начинается небольшая шизофрения. Остаться прежним уже не получится, хоть это и происходило неоднократно.

Я иду вдоль дома, из которого взрывом на улицу выбило все домашнее нутро, вместе с частью стены. Оператор Игорь впереди меня цепляется за что-то ногой и пытается стряхнуть расплющенный моток проволоки с ботинка. Когда ему это удается и предмет летит в сторону, я замечаю в центре зеленый комок и понимаю, что это была клетка и ее обитатель.

Очень красноречивый факт про нацгвардию Украины. Судя по скоплению брошенной техники, они имели какое-то отношение к больнице и, видимо, там базировались. В том числе на спущенных колесах и с разбитыми окнами стоит автобус с надписью на борту «Национальная гвардия Украины». Но эта надпись заклеена малярным скотчем. И эмблема спереди с факелом – тоже. Чтобы никто не понял, что это нацгвардия. Номера у нацгвардейцев тоже отличаются. Они тоже с эмблемой в виде факела. И этот факел на номере замазан грязью, чтобы никто не заметил, что это автобус нацгвардии. Они стеснялись или боялись своих собственных сограждан.

Эдик сдержал слово, данное хирургу. Воду привезла огромная пожарная машина из Мангуша. Весь гарнизон спасателей там в полном составе перешел на службу в МЧС ДНР, пожарное депо осталось совершенно целым. На номере тоже заклеены скотчем флаг Украины и крест МЧС с тризубом. Но совершенно из других соображений.

Мы покидаем больницу – едем в аэропорт. Знаменитая «Библиотека».

Тема сложная. Бои там только отгремели, и все заминировано, как я писал в начале. О некоторых моментах я не могу пока писать из соображений «государственной тайны», чтобы моя информация не принесла вред. Но в целом – место мрачное. В 2014-м после того, как Русская весна в Мариуполе была подавлена, аэропорт был выбран местом, где держали арестованных прорусских активистов, которых сюда свозили со всего города и начинали тут мучить и ломать. Пик этих процессов пришелся на осень 2014 года. Людей бросали в темные ямы, и они ждали своей очереди на допрос. Особо несговорчивых бросали в ямы с трупами. Это рассказывают те, кто все сам пережил… Посмотрите и почитайте в интернете эти ужасы: про бензопилу, паяльник, электричество, воду и тряпки, пакеты. Затем, после того как воля была сломлена, связанного человека грузили в вертолет и перевозили в другие города Украины, где с ним начинали работать уже товарищи из СБУ. Несговорчивым так и говорили: чего, обратно захотел в «Библиотеку», к «Азову»?

«Библиотека» – так это место называл самый страшный из здешних садистов, с позывным Мясник. Потому что каждый человек – это книга, говорил он. Которую надо прочитать. И много, много самых преданных русской идее людей прошло через это место – сколько, сказать трудно, но люди в Мариуполе пропадали. Возвращались покалеченными – и физически, и, конечно же, морально. И, наверное, в 2014-м нацикам удалось выбить городской актив наших людей, заставить их замолчать. И последствия этого будут ощущаться еще долго.

Конечно, эти упыри забирали лучших. И в какой-то степени обескровили в городе русскую идею. После этого надобность в конвейере пыток отпала, и в аэропорту просто дислоцировался украинский спецназ, как раз той самой нацгвардии, и какие-то морячки. По сути, мы застали обычную брошенную располагу, с рисунками на стенах, оружейками, брошенным б/к, листовками типа «проект Новороссия провалился». Дико голодные кошки и собаки. Не везде по территории ходить безопасно, и ее еще будут обследовать специалисты – как саперы, так и те, кто умеет находить ямы с телами казненных. Несколько камер есть, но это, видимо, что-то типа линейного отделения полиции на транспорте.

Уже в темноте мы едем по территориям, где еще совсем недавно была Украина. У меня не идет из головы пара у автобуса, рядом с больницей. С коляской и двумя чемоданами, они стояли чуть в стороне с отрешенным выражением на лицах. Подходим разговаривать… Анечке пять месяцев, носик покарябан, за край коляски держатся ручки с грязными пальчиками, она спит. Белый комбинезончик уже не белый. В стороне сильно и громко бахает, но она не просыпается и не вздрагивает. Руки тут грязные абсолютно у всех, это понятно. Квартиры у этой семьи больше нет. Вся жизнь – в дочке и этих двух чемоданах. Больше нет ничего. Маму с дочкой военные сажают, мужа – нет. «Вы бы поехали одна, без мужа?» – спрашивает она меня, и я молчу. Думаю, как бы сформулировать вопрос к мужчине, и решаюсь, хотя мне и страшно произносить все это вслух. «Каково быть главой семьи в такой ситуации?» Он задумывается, потом отвечает: «Надо держать все нервы в кулаке и не давать паниковать – ни себе, ни родным». – «Это возможно?» – «Возможно. Надо просто быть мужиком». При этом мой собеседник вообще не производит впечатление какого-то харизматичного брутала. Обычный парень, в шапке и куртке – таких вы ежедневно видите в метро. Только с грязными руками и возросшей до небес в одночасье ответственностью.

Было понятно, что они никуда не уедут, по крайней мере в этот день – точно. Дочка спит, они просто отошли в сторону со своими чемоданами и стоят обнявшись под невысокими мохнатыми пихтами – сквер у больницы когда-то был очень живописным.

История все расставит на свои места, и в ситуации, когда ее пишем мы, а сейчас это так, мы сможем назвать преступниками преступников и должны это сделать. Мы установим и зафиксируем все факты мучений, издевательств, убийств, бессмысленной стрельбы по собственным домам, стрельбы из-за спин женщин и детей. Это случится обязательно, и то, что уже сейчас происходит в городе, позволяет заполнять первые страницы этой большой книги – о человеческом горе, которое приносит страшный коктейль радикализма, нацизма и ненависти.

Надо просто держать все нервы в кулаке. И не давать паниковать – ни себе, ни родным.

Один день одного корреспондента

Следователь на камеру бубнит: «…время такое-то, в присутствии понятых таких-то и эксперта такого-то я, следователь по особым делам…»

В этот момент раздается нарастающий свист, и вся наша группа бросается ничком на битый кирпич. Перед моими глазами – огромное колесо машины. Таким оно кажется, если смотреть на него снизу. «Азовсталь» совсем рядом, мы на окраине территории. Там оглушительно грохает прилет. По звуку ощущение, что какая-то небесная кухарка рассыпала стопку гигантских чугунных противней. Над одним из цехов поднимается облако пыли от взрыва.

Мы встаем, отряхиваться смысла нет. Следователь продолжает читать на камеру одному ему нужное заклинание. Перед ним стоит, опустив голову, человек с руками за спиной. Это следственный эксперимент, на который мы приехали в столь неуютное место. Группа минимальная: прокурорские, эксперт, мы – журналисты, спецназ и местные военные, в руках у них лопаты.

Но это было сегодня, я хотел рассказать о другом дне, начался он не так.

От водителя Димы разит спиртным так, что можно прикуривать или похмеляться. За руль он садиться не может, и как доехал до нас – загадка. Дима работал в такси все это время, и иногда мы просим его нас возить. Сегодня надо опять ехать по дороге, которую мы уже, кажется, знаем наизусть, и за руль приходится садиться мне.

Работа с событиями в Мариуполе приобрела уже такой график и расписание, что, если бы мне об этом сказали какое-то время назад (до 24 февраля), я бы вообще не поверил, что такое в принципе возможно. Так я не работал никогда. Чтобы каждый выпуск от тебя что-то хотели, а на вечерний желательно что-то отдельное – это сложно. Спать некогда, писать заметки для книги – тоже. Но тут есть один интересный момент. Ровно два года назад я прекратил пить и курить, резко, в один день. Это было во время длительной командировки в Сирию. Жизнь очень сильно изменилась в лучшую сторону, но я к тому это все говорю, что, если бы сейчас надо было еще и пить, и курить, я бы точно не справился. Каждый день независимо ни от чего вставать в шесть утра и писать большой и предполагающий определенную технологическую подготовительную работу текст – это не так просто, как кажется на первый взгляд.

Едем в Мариуполь. Сейчас уже очень многое, и даже по дороге, говорит о том, что ситуация в городе и вокруг него изменилась. Везде огромные очереди из машин с еврономерами АН (бывшая подконтрольная Украине часть Донецкой области). Машины уже в основном целые. Расстрелянные и без стекол, но на ходу – скорее исключение. У огромного количества автомобилей украинский флажок на номере заклеен чем попало, но в основном скотчем или изолентой. В очередях, когда есть время, я интересуюсь, зачем люди это делают, ведь номер – это формальность. Люди в ответ у меня интересуются, где в Донецке МРЭО и насколько там сложная процедура перерегистрации, как получить номера ДНР. Самый распространенный, усредненный ответ: после всего того, что с нами делала «эта страна» (да-да), мы не хотим иметь с ней ничего общего. Видимо, это какие-то флэшмобские законы – увидел у кого-то и решил сделать сам, но люди с заклеенными номерами очень активно высказываются о том, что Украина им никакая не родина, потому что Родина со своими гражданами себя так не ведет.

По дороге в Мариуполь – райцентр Тельманово, в современной украинской картографии – Бойково; правда, я сейчас совершенно не вижу никакой даже приблизительной вероятности, чтобы этот украинский топоним получил какое-то реальное наполнение. В Тельманово есть у дороги толстое дерево, у которого стоит бабушка и продает молоко, я всегда у нее его покупаю. Купил и сейчас. Заходим в магазин – в Мариуполе может очень резко настигнуть чувство жгучего стыда, если вдруг ты мог купить воды, макарон, консервов, хлеба, шоколадок детям – и не сделал этого. Это может и не произойти, если не встретишь того, кому это реально нужно. Но если встретишь, а дать ничего не можешь, на душе становится очень гадливо. Поэтому лучше в магазин заходить.

В Безымянном, где мы когда-то давно снимали две палатки МЧС для беженцев, сейчас огромный палаточный город, на сотни, если не тысячи человек. Машины вдоль обочин стоят чуть ли не на километр за околицей, в сторону Мариуполя. Здесь медицина, питание и вода, помощь детям, внесение в базу МВД. Народищу – толпы. С воем в сторону Мариуполя и обратно носятся скорые, очень много скорых. Их три типа: новенькие «газели» или «уазики» с высокой крышей, «фиаты» и «ситроены», которые остались, я так понимаю, еще с украинских времен (но бортовые надписи сделаны по-русски). Один раз я видел кавалькаду автомобилей ФМБА. Вспоминая хаос и нерв во 2-й больнице, которые мы застали в один из первых дней, когда только попали в город, я радуюсь, и на душе становится спокойнее – тем святым врачам, которые все это пережили, подмога пришла, не бросили. И я имею информацию, что в Мариуполь приехали во множестве специалисты из Донецка, которых как раз так не хватало, и уже ведут работу на постоянной основе.

Переезжаем бывшую линию боевого соприкосновения – противотанковые рвы уже давно засыпаны. Трехметровые волнорезы треугольной формы, которые Украина расставляла во множестве на пути в Новоазовск и через которые надо было проезжать змейкой, уже просто отодвинуты с дороги в кювет, судя по следам – не так давно и решительно. Видимо, танкистам ДНР надоело вырисовывать замысловатые зигзаги между ними. Поверх украинской символики, которыми они были разукрашены, размашисто написано «Ахмат – сила!». На всех.

За горизонтом начинают виднеться девятиэтажки Восточного, но мы сворачиваем влево, на Сопино и Пионерское. В город заезжаем через Виноградное – большой величественный красный храм Архистратига Михаила на высоком берегу. На уровне него дорога перегорожена сожженной и развороченной коммунальной техникой, в которой сделан проезд. Под холмом стоит наш русский «Тайфун» на спущенных колесах – машина, с которой мы столько всего пережили в Сирии. Этот «Тайфун» доехал только досюда.

Накануне мы случайно проехали прямо, вдоль берега. Там скверик и набережная с недавно посаженными соснами, многие не прижились. Пляж, кафешки, прибрежные виллы. Еще чуть вперед – террикон «Азовстали», и фонтанчики пыли – это прилеты. Бегущий нам навстречу военный с автоматом в руках, всеми возможными жестами показывающий – сюда нельзя, уезжайте быстрее. У нас и так все сложилось, мы развернулись и уехали, конечно. Быстрее, чем в обычном режиме. Случилось то, что довольно часто случается в городе, где идут боевые действия, – мы не туда заехали.

По программе сегодня у нас съемка в школе в районе Восточный. Там очень колоритная директор взяла в свои руки бразды правления, наладила поставку, учет и раздачу гуманитарной помощи и вообще всех жизненных процессов, сюжет должен был получиться хороший. Но на въезде в город встречаем коллег с других каналов. Вроде бы есть возможность поговорить с людьми, которых загнали на «Азовсталь» националисты. Зловещие разговоры об этом идут все это время: что не выпустили последнюю смену, что специально свозили туда людей. Ожидать от этих выродков чего-то такого можно вполне, ведь мы все помним полный театр женщин и детей со штабом «Азова» в подвале. В театре мы, кстати, побывали. Зрелище очень тяжелое, тел лично я не увидел и трупного запаха не почувствовал, но в любом случае – во всем произошедшем должны разбираться и разберутся специалисты.

В поисках этих людей, которых вроде бы вывели с завода, едем все глубже в пыль и грохот, опять, по ощущениям, опасность возрастает все более. Разбитый кинотеатр. В подвале – люди. Истории стандартные: обстрелы сильные, сидим месяц, во времени потерялись, ничего не знаем. Вышедших с «Азовстали» нет. На кровати в полузабытьи лежит раненый. Получил осколок у входа в подвал, нога выглядит плохо. Человек – тоже. Никакой помощи не получал и не получает – рана замотана грязной тряпкой. Решаем его вывозить. Это первый и, наверное, единственный раз в моей жизни, когда телеканалы Первый, «Россия», НТВ и «Звезда» что-то делали совместно и вообще не в интересах телевидения. Погрузили раненого в багажник. И уезжать, уезжать быстрее. Сопровождающий военный обещает остающимся, среди которых есть и люди с детьми, что за ними обязательно приедут. Сегодня. Люди остаются и верят. Дети смотрят на нас с интересом и надеждой. Больше я о них на настоящий момент ничего не знаю.

Коллеги с НТВ отправляются с раненым в багажнике в Новоазовск. Человеку получилось помочь, хотя уже в приемном покое он от избытка напряжения и общего истощения теряет сознание. Потом уже я узнал – ногу ему сохранили.

Мы пытаемся вернуться к своему первоначальному плану – едем к 5-й школе. Большой проспект, где надо ехать по встречке, потому что наша полоса завалена. Останавливает боец – кто такие, куда. Спрашиваем проезд – показывает. На всякий случай интересуемся: там нормально? Нормально. Но опять доехать не получается. Встречаем машину, которая кажется мне знакомой, за рулем ее человек, который тоже мне кажется знакомым. Выходим.

Это сотрудник МВД ДНР, с которым мы задолго до 24 февраля пересекались по съемкам на какую-то совершенно мирную тему, не имеющую отношения к войне. Сейчас он похож на какого-то очень серьезного спецназовца, хотя, повторюсь, тогда такого впечатления не производил. И главное – сейчас он не просто так выглядит, от него исходит ощущение мощной уверенности в своей правоте и своих возможностях, это чувствуется и дорогого стоит. Разговор в стиле «как ты поживаешь» переходит на рекомендации передвигаться по городу аккуратнее – переодетых азовцев вылавливают постоянно. Я успокаиваю – мы работаем оперативно, с раскрытым ртом не стоим. Повнимательнее, говорит, могут к машине подойти и в окно запросто гранату кинуть, а распознать такого заранее сложно, все уже по гражданке и с белыми повязками. Хм, ладно.

Подходит боец: «Командир, дом полон укровской формы». Идут смотреть, нас просят пока не заходить. Входят со всеми предосторожностями. Никого. Форма действительно скинута, несколько комплектов. Естественно, трусы тоже. Почему это происходит, я писал ранее. Судя по интерьерам, жили тут пенсионеры, салфеточка на телевизоре, соответственный гардероб в шкафу. Боец на вытянутой руке прикидывает на глазок размеры штанов и куртки с украинским флажком. «Будем теперь по городу их искать, в бабушкиных стрингах». На кухне – какие-то недоеденные блины.

Школа номер 5, до которой мы в итоге доехали, – огромное здание позднесоветской постройки, как и весь район Восточный, на несколько сотен учеников. Разбит только третий этаж с одной стороны, остальное – целое. В окно разгружается огромный «поднятый» КамАЗ с водой, крупой, консервами. Находим директора. Ничего объяснять не нужно, она все понимает. Виден опыт, контроль и страшная усталость. Рассказывает про наборы. Получателей – 5000 человек. Все учтено, списки на детей – отдельно. Пока в каждом наборе не будет мясных консервов, раздачу не начинают, чтобы было одинаково у всех.

Цепочкой мужчины перекидывают баклажки с водой. Протекающая называется «раненый», ее отставляют в сторону. Все очень споро и четко. Снаружи стоят люди и спрашивают: когда начнут раздавать. Интересуюсь у директора – не влезут ли. Она кивает на ополченца с «мосинкой» и ОП-6, который сидит на диване и чистит ее. На ногах – сапоги «дутики». Сам – электрик, сильно немолодой, пришел в военкомат по собственному желанию. С коллегами – на охране школы.

Директор показывает пункт помощи для детей. Он отдельно, в соседнем здании. Так же все посчитано и учтено. Детям выдают сгущенку. Это главная валюта (после сигарет). Потому что воды нет, молока нет. Рядом ящики с вещами – люди из уцелевших квартир приносят что есть для тех, у кого нет ничего и квартира не уцелела. Семейная пара набирает вещи для детей… Пятимесячный – умница-мальчик – спит в коляске, девочка пяти лет тоже умница. Она сразу берет в руки батон колбасы «Чеченская халяль» и все это время, пока мама роется в коробке с вещами, уже не отпускает ее.

Спрашиваю у директора про смысл, что думают люди, о чем они думают. Вздыхает и задумывается. Люди за этот месяц пережили столько, что сейчас им будет очень сложно навязать как-то позицию, с которой они не согласны. Конечно, из тех, кто выжил. Наша беседа происходит на фоне импровизированного кладбища, которые сейчас в каждом дворе – холмики, самодельные кресты с написанными маркером именами и фамилиями, датами жизни. Дожди, конечно же, смоют эти надписи, они уже начали расплываться. Я разговаривал об этом явлении с работником Прокуратуры ДНР – город ждет волна масштабной эксгумации. К нам подходит мужчина: а вы не раздаете газеты? Я, говорит, все время не успеваю за газетами. Интернета нет, а хочется новостей. Книги в каждой квартире есть, но что там в мире? Киев не взяли? Я, честно, очень долго собираюсь с мыслями, чтобы ему ответить.

Другой мужчина подходит и с торжествующей улыбкой показывает начищенную пряжку ремня ВМФ СССР, с якорем. «При Украине это была реальная уголовка – такое носить. А уроды могли и убить». Уроды – это азовцы. Женщина на электросамокате – в обесточенном городе это является определенным манифестом. Подходим поговорить – заряжать разрешают военные, от генератора. Пешком не находишься. Рассказывает, как пыталась покинуть город с детьми и больным отцом. На выезде, перегороженном коммунальной техникой и с заминированным участком дороги, стояли азовцы и издалека кричали: «Вертайтеся до дому. Выезда нет, там опасно. Вертайтеся до дому. Або с детьми садиться в автобус, мы вас вывезем». Три автобуса стояли рядом, в которых сидели люди. Куда повезут – никто не говорил. Так и уехали они – никто не знает куда.

Вспоминаю театр и разговоры о гражданских на «Азовстали». «А вы почему не сели к ним в автобус?» – «Я им не поверила. Человеку, которому не веришь, станешь разве доверять жизнь своих детей?» Отец в итоге все это не пережил – инфаркт. Дети живы. Самокат на ходу и заряжен. Кстати, «Теслу» я в городе встречал неоднократно, дважды разные – на ходу.

У подъезда мужчина варит в кастрюльке гороховый суп. «Супруг вот мой…» – кивает на него школьный директор. Супруг, по профессии водитель, рассказывает: «Она у меня девушка решительная, я с ней не спорю». На всех раздачах и учетах, кстати, сидят школьные педагоги. В случае критической ситуации – это невероятно гибкий кадровый резерв, способный на четкое решение любых, самых нетривиальных задач. И просто очень порядочные люди.

Директор сама, кстати, учитель русского языка и литературы. В матрице новой украинской государственности – не имевшая профессионального будущего.

Чеченцы привезли в школу медикаменты. Уважаемый аксакал, глава конкретно этой миссии, произносит обязательную мантру: фонд имени Героя России Ахмада Хаджи Кадырова по распоряжению Героя России Рамзана Кадырова… Просто имена и фамилии лидеров Чечни, без регалий, их не называют – своя специфика. Терапевт, назначенная командовать фельдшерским пунктом, перечисляет, в чем самая большая потребность. Именно это чеченцы и привезли. Записываем интервью с еще одним командиром, имеющим отношение к лекарствам, которого с собой подвел, в свою очередь, чеченский командир. Какие там взаимоотношения и политесы – разбираться некогда. Капитан, с морпеховскими нашивками. В процессе этого интервью я понимаю, что он рассказывает что-то невероятное. Морпехи-черноморцы прямо сейчас проводят эвакуацию из больницы номер 4, где идет бой. На бэтээрах вывозят за два-три квартала, где нет стрелкового и прямой наводки, там перегружают в гражданский транспорт волонтеров, которые уже вывозят из города. Неходячие люди, после операций, с ампутированными конечностями, в тяжелом состоянии, застрявшие в больнице с начала марта. Среди них дети, которых с утра вывезли уже шестнадцать, а всего – уже больше ста человек. Весь район, в том числе и где происходит перегрузка, – под сильным минометным обстрелом. «Поехали, посмотришь…» – приглашает меня командир морпехов и замолкает.

И тут наступает достаточно тонкий момент, который есть в работе каждого журналиста. Очевидно, что об этом рассказать нужно. Очевидно, что история нетривиальная. Очевидно, что опасно. И в какой пропорции эти ингредиенты коктейля нашей работы смешаются сейчас, должен решить именно я и именно в этот момент. Смотрим карту (без офлайн-карт не суйтесь никогда в город, в котором идет война, но их наличие, конечно, ничего не гарантирует). Вроде бы район нормальный, насколько он может быть нормальным вблизи «Азовстали». Но гораздо ближе к заводу, чем кинотеатр, где мы были совсем недавно, но, кажется, уже так давно. Я решаю ехать. Наш водитель Дима, впервые для себя попавший вообще в такой тугой переплет, лепечет что-то про «поехали отсюда», ему все не нравится. За морпехом на запыленном «каблучке» Kangoo едем на точку эвакуации – ко второму роддому.

Как понять в воюющем городе, что ты едешь не туда, куда надо? Во-первых, все становится сильно громче. Во-вторых, с улиц пропадают люди. Те редкие из них, которых встречаешь, не идут куда-то, а перебегают. Домашние животные – растерянные и убегающие как раз в обратном направлении от того, куда направляешься ты.

Kangoo с капитаном ускоряется – мы следом, я тоже хочу уже доехать до какой-нибудь стены, за которой можно остановиться и убраться с широкого и совершенно безжизненного проспекта, со свисающими до земли проводами, между которыми надо лавировать, и с сожженными машинами, которые надо объезжать, в конце него – заводские трубы и смог от разрывов. Там – «Азовсталь». Глаз выдергивает угловой магазин – видимо, там торговали одеждой, или это был какой-то склад. Взрывом через выбитое окно из него выбросило гору манекенов телесного цвета, теперь разбросанных по земле в нелепых позах, а у стены – сваленных бесформенной массой. У них стоит пес и смотрит на единственные подвижные в округе объекты – наши машины. С тоской и раздумьем на морде. Пес с ошейником, на коротких ножках, глаза умные. Он явно домашний, и явно он уже очень давно совсем один. В клубах пыли передняя машина заворачивает между домов, и пыли становится еще больше, едем уже поперек каких-то газонов, смятых детских площадок, прямо по земле – сыпучей, как мука.

Каре сталинских двухэтажек – когда-то это был уютный дворик. Машины ставим за дом. Посередине двора – наезженные загнутые огромные колеи. Я понимаю, что это разворотный круг бэтээров. У подъезда – очаг, закопченный чайник, люди. Большими буквами на двери подъезда – дети, люди. На земле – носилки с людьми, они в отключке. На стульях сидят тоже. С забинтованными руками, ногами. С ампутациями. По нашим следам прилетают два микроавтобуса. У водителя «газели» полный рот золотых зубов, улыбка в белой бороде – блестящая. Машины свои, бензин и кормежка – откуда придется. Люди мотивированы на помощь очень сильно, хотя история для них совершенно бескорыстная – никакого заработка не то что нет, но можно еще и машину потерять или жизнь.

Невдалеке очень громко. Начинается очень сильный стрелковый бой, что-то явно происходит. Приходит солдат – в толстовке, с автоматом, одетый просто с невероятной небрежностью. Стоим за стеной. Оператор снимает погрузку, я лихорадочно думаю над текстом стендапа, а ему хочется поговорить. Он из девятого полка. Кто следит за событиями – поймет примерное направление нашей дальнейшей беседы, но мне уже некогда – в клубах пыли из-за домов с тихим и уверенным урчанием, почти бесшумным для своих габаритов и в шуме канонады, показываются два бэтээра. Я понимаю, что они как-то очень странно выглядят, и не сразу понимаю почему. На броне, прямо сверху, навалены люди, на вещах, на одеялах. С перевязками. Такие же, как только что сидели у подъезда на стульях и которых только что увезли на микроавтобусах. Бэтээры останавливаются на кругу, который я так безошибочно определил как место разворота. Откидываются боковой люк и ступенька. В проеме появляется миниатюрная бабушка в зимней шубе.

Я даю ей руку, пытаюсь что-то спрашивать, но интервью не идет (много лишнего, а сбить человека на нужное не получается, а на рассказ «от Адама и Евы» времени просто нет, запоминаю только фразу: я видела, как украинцы подорвали вход). Начинают снимать лежачих с брони. Прямо в процессе этого подскакиваю к солдату – рассказывает, что обстановка сложная, сильные обстрелы, и из минометов бьют сильно. Вывозим сколько получается, в первую очередь – женщины и дети. Людей еще очень много. Из-за корпуса БТР появляется командир – отставить никому не нужную в данный момент времени фотосессию и немедленно продолжить разгрузку раненых с другой стороны боевой машины. Эта команда раздается полностью матом, печатного слова нет ни одного. Солдат слушается, и меня больше для него не существует. С противоположной стороны вынимают и вынимают людей – измученных, обессиленных, окровавленных, загипсованных, забинтованных, с аппаратами Илизарова. «Быстрее!» – так же подгоняет командир своих бойцов. Бэтээры уносятся в клубах пыли с таким же негромким и уверенным урчанием, а я еле-еле успеваю на их фоне записать стендап, попытка была единственной.

Водитель Дима стоит за стеной совершенно протрезвевший, вздрагивая от каждого взрыва, и тихо говорит, практически сам с собой: поехали, пожалуйста. Пишем интервью ждущих на стульях отъезда на микроавтобусах волонтеров. Истории рассказывают страшные. Азовцы, заходя в больницу, сразу предупредили: вы для нас скот, если будете мешать – убьем. Делайте что хотите. Все.

Люди спустились в подвал. Из врачей осталась только семья Щепетильник – отец, мать и сын, все трое – врачи. Помогали, как могли. Далее дословная расшифровка женщины в розовой куртке (говорит очень эмоционально, срываясь на плач): «Пусть вы прокляты будете, вэсэушники, которые нас якобы защищали! Вы стреляли в нас, сидели на четвертом этаже… Говорите, что вы нас защищаете, да вы стреляли в нас… Пусть вы прокляты будете… Зеленский, если бы ты знал, как они тебя обсирали». (Это уже в сюжет не вошло.) И далее, она же: «Вот, на старости лет…» (Показывает культю ноги.) «Зеленский, пусть твои дети будут в ответе за это за все».

Все – абсолютно все – рассказывают, что приход наших войск был как глоток свежего воздуха. Добрые и отзывчивые, пришли помогать. Первым делом дали воды, многие не пили вдоволь и нормального качества воды с самого начала событий.

Кто желает порассуждать об ответственности за все происходящее, знайте, пожалуйста, что в полностью разрушенном городе наши, русские войска встречают как освободителей. Украинцы вели себя как оккупанты и даже хуже. Я объясню. Обычные оккупанты не ненавидят людей на захваченной территории, они им, как правило, безразличны, и задачи, которые они решают, лежат никак не в эмоциональной плоскости. Эти же ненавидят все русское, и в первую очередь русских людей и русскую землю, которой, безусловно, является истерзанный и уничтожаемый именно ими и именно поэтому Мариуполь. «Донбасс будет украинским – или безлюдным». Ведь были эти слова, мы их помним. И не дай бог им сюда вернуться для воплощения своего черного и пещерного украинства (против которого в здоровом и нерадикальном ключе лично я ничего против не имею). Мариуполь сейчас – город неожиданных встреч. Уже уезжая, встречаем депутата Саблина (Шпагина, как его называют в шутку чеченцы, показывая жестами фехтование). Он сам родился и вырос здесь, сейчас отвечает за межпарламентские контакты с ДНР. И привозит, и привозит сюда тонны еды, воды, лекарств… Лучший друг директора школы номер 5 и всех, кто имеет отношение к гуманитарной помощи и ее распределению. Записываем интервью, говорит он много, но я спрашиваю главное, что интересует лично меня. Как город будет входить в зиму. Ответ получился интересный – в зиму однозначно город будет входить с отоплением, водоснабжением, электричеством, газом, канализацией и прочими благами цивилизации. Я хочу в это верить, очень. Но возможно ли это? Сейчас, отвечает, мы делаем за два дня то, на что обычно уходит два месяца. Время невероятно сжалось.

Мы прощаемся, едем на выезд из города – по его широким и пустым проспектам, уворачиваясь от лохмотьев свисающих и валяющихся проводов. Я вспоминаю, что мы так и не отдали ни воду, ни хлеб, ни шоколад. Проезжая перекрестки, встречаем людей с детьми. Чем дальше, тем больше. Даем им шоколадки – они радуются. Родителям предлагаем хлеб – они радуются тоже. Малыш на трехколесном велосипеде от избытка чувств предлагает мне свою змейку из треугольничков. На Олимпийской улице, за которой уже поля, видим женщину, стоящую у калитки дома, разрушенного полностью. Ситуация распространенная, значит, что люди живут или в летней кухне, или в каком-то сарае. Останавливаемся и предлагаем хлеб. Женщина, хромая, начинает идти к нам, и я понимаю, что мы сделали все правильно: с такими ногами ни за какой гуманитаркой она не доковыляет. Она начинает плакать и обнимать оператора, который сидит на пассажирском сиденье. Просит воды – мы даем ей и воды тоже, конечно же. «Когда это все кончится, милые, родные, когда, скажите?»

Она держится за руку оператора и не хочет его отпускать – в нас она, наверное, увидела островок какой-то нормальности, который ей напомнил прошлое, когда вся система координат еще не была нарушена. Что я могу ответить? Скоро. Скоро все кончится. Женщина, утирая слезы, задает какие-то следующие вопросы – про документы, про выезд, про связь, про информацию о родственниках и когда можно будет пройти на улицу Кирова. Я могу только направить ее к своему знакомому в РОВД, оно уже работает и открыто на Восточном (с гордостью, кстати, мне сообщили, что есть и главное, без чего не может работать ни одна дежурная часть – прошитая книга учета преступлений). Про РОВД – это для нее новость, но хорошая. Это начало новой нормальности.

Мы прощаемся и едем уже домой. Время – середина дня, но по моим ощущениям прошло часов шестнадцать, не меньше. Мы вымотанные, пыльные, голодные, усталые. На камере и в голове – вал информации, которую мне предстоит обработать и понять, как преподнести редакции. Сколько сюжетов получится сделать из всего этого? Два? Три? Больше? Что оставить на утренний выпуск, а что на вечерний?

В этих раздумьях мы проезжаем крайние дома, сожженные. Все крайние дома пострадали больше всего. Находящиеся в центре микрорайонов пострадали гораздо меньше, многие (действительно многие) – не пострадали вообще, но их никто не показывает – сгоревшие выглядят, конечно, эффектнее. Мы пропускаем несколько военных грузовиков – для этого надо остановиться.

Я смотрю по сторонам – сгоревший ряд автомобилей напротив подъезда девятиэтажки, за которыми открывается море, сверкающее, безмятежное, безбрежное. Его спокойствие и диссонирует с происходящим, и в какой-то мере компенсирует, оттеняет его ужас.

Грузовики проехали, нам можно ехать. Но я не трогаюсь – что-то привлекло мое внимание у крайнего подъезда, и я не могу понять, что именно. Выхожу из машины. Только подойдя вплотную, понимаю – весь двор усыпан битым кирпичом, кусками бетона, арматурой, рваными железками. Кусками земли, расщепленными деревяшками, палками, стеклами. Гильзами самого разного калибра и патронами. Обычно – после окончания боевых действий – здесь же валяются и выстрелы к гранатомету и БМП-2, которые не успели израсходовать, но их нет – такое, конечно, собирают. Но и всего остального, что тут должно быть, нет тоже. Чистый асфальт, хотя бы квадратный метр которого не говорил бы о войне, за этот месяц я тут вижу впервые. Кто-то метлой или веником аккуратно подмел все пространство у подъезда и вокруг машин – тоже. Совершенно нежилого подъезда, но жильцы которого уже сделали первый шаг, чтобы он вновь стал жилым.

Мне очень много пишут, в том числе и мои друзья, желая, чтобы с моих глаз «спала пелена» и я наконец осудил бы войну. Никто из обращающихся с этими призывами не хочет услышать и понять, что войну я осуждаю, да еще побольше, чем они, наверное, потому, что вижу сейчас каждый день ее страшные последствия, не с дивана, а своими глазами. И в Донбасс в командировки я начал ездить задолго до событий последнего месяца. И все это время здесь была война. Никто нормальный в принципе одобрять ее не может. Происходящее сейчас – завершение длящейся восемь лет шизофрении и окончание тридцатилетнего периода неопределенности, когда все усиленно делали вид, что Россия может не быть Россией. Россия будет Россией, поверьте, это видно здесь, и вам скажут об этом большинство людей. Я говорил многократно и повторю еще раз: Россия – это не РСФСР, мы сейчас переживаем период трансформации нежизнеспособных и абстрактных советских границ к реальности.

Происходящее – не результат 2014 года, это результат целой цепочки провокаций и обмана, нежелания слышать голос нашей страны, а желание, наоборот, всеми силами зафиксировать ее в нижней мертвой точке. Есть такое понятие в механике. Но неумолимое движение вверх началось, как бы и кому этого ни не хотелось. Большой привет бескровному развалу СССР, который догнал нас спустя столько лет. Сегодняшние события были запрограммированы тогда, и сама Украина выбрала худший из возможных для нее путей – путь ненависти и разделения собственных людей, а не объединения их общей идеей.

Кто хочет за меня молиться, за мое просветление и прочее, прошу вас, помолитесь лучше за морпехов на бэтээрах, за семью врачей из больницы № 4, за мужика-волонтера с золотыми зубами, за директора школы и ее мужа-водителя, за семью девочки с чеченской колбасой в руках и за чеченцев, о которых тут можно услышать огромное количество теплых слов благодарности. За детей женщины на электросамокате и за хромую женщину на объездной. За моего знакомого милиционера, кабинетного работника, которого я встретил с автоматом на зачистке. А если не хотите, я сам за них помолюсь. И за весь город Мариуполь. Город-герой и город-мученик.

Следователь продолжает читать на камеру одному ему нужное заклинание. Перед ним стоит, опустив голову, человек с руками за спиной. Это следственный эксперимент, на который мы приехали в столь неуютное место. Группа минимальная: прокурорские, эксперт, мы – журналисты, спецназ и местные военные, в руках у них лопаты.

Обвиняемый спокоен. Это пленный. Зовут его Антон. В результате, как говорится, «комплекса оперативно-следственных мероприятий» было установлено, что он, до того как сдаться в плен, убил человека. После того, как сдался, помалкивал, но были свидетели, и это стало известно. Сегодня он должен показать место, где совершил убийство, и место, где спрятал тело.

Это бывшая украинская воинская часть. Самая окраина Мариуполя и периферия территории завода. Недалеко – женская колония. Стены ее разрушены прямыми попаданиями, говорят, что часть женщин-заключенных разбежалась, часть осталась сидеть в помещениях без части стены. Убитая вроде бы и была оттуда. Задержана, потому, что «была за Россию и обладала информацией о передвижении русских». Это он так рассказывает. Какой информацией может обладать человек, вышедший из колонии через пролом в стене? Арестованный просит отстегнуть ему наручники, чтобы сходить в туалет. Его просьбу выполняют, и, пока возятся с ключами, я смотрю на крупные рабочие руки, кажется, что грязь в них въелась. Он потирает запястья. Кажется, что взгляд все время обращен куда-то далеко, он смотрит на все не конкретно, а куда-то за горизонт, сквозь тебя и сквозь себя. В ДНР ведь есть смертная казнь.

Находим воронку от попадания, из-под присыпанной земли на глубине торчат ноги женщины. Он рассказывает, как сделал выстрел – ему было немного интересно, как человек умирает, раньше он этого никогда не видел… Это он спокойно рассказывает прямо на камеру, в интервью. Но она в последний момент дернулась и пыталась закрыться – это естественный рефлекс, об этом говорит судмедэксперт. Выстрел пришелся в теменную часть. Солдаты с лопатами спускаются в яму, несколько движений – и они достают тело. Один из них сразу отбегает к дереву, его рвет. На улице тепло. Мы все стараемся дышать ртом.

Обстрел не прекращается – с каждым новым «выходом» и свистом мы инстинктивно все время падаем, приседаем, забегаем хоть за какие-то стены. Куда прилетит – никто ведь сказать не может, а летит энергично. Подразделения ДНР, дислоцированные здесь, предпочитают находиться в цехах. Там жгут костер и посмеиваются над нашими реакциями – говорят, мы сейчас находимся в самом центре артиллерийской дуэли. Одна батарея лупит по другой, которая отвечает. А мы где-то посередине между ними.

Второй обвиняемый. Второй следственный эксперимент. Дело происходит в поселке Мирный – тоже недалеко от «Азовстали». Он остановил двоих мужчин тридцати пяти – сорока лет для проверки, одному из них велел сказать «паляныца»[3]. Был послан, мужчина попытался уйти, но был убит очередью из трех выстрелов. Убийца говорит, что хотел стрельнуть одиночным под ноги, но автомат стоял на стрельбе очередью, и из-за отдачи ствол повело вверх. Кроме того, был пьян. Считал тогда, что поступил правильно. Сейчас так не считает. Мы беседуем о наказании – каким оно может быть в этой ситуации? Он смирился уже со всем – просит его судить. Я спрашиваю: и что? Сидеть в тюрьме, смотреть телевизор и получать трехразовое питание? Нет, говорит. Я согласен на расстрел. Он в курсе, что такая статья есть в УК ДНР.

У обоих убийц семьи и детей нет. Оба с востока Украины, один из Кривого Рога, другой вообще из Бердянска. В мирное время работали бы по своим мирным специальностям – один докером в порту, второй электриком. Но все вышло вон как, совсем по-другому. Очень невеселая съемка, вообще веселого крайне мало последнее время.

Мне теперь становится понятно, почему местные солдаты армии ДНР, которые и доставали тело, ездят на машине с прицепом. Собирают по району тела.

Прокурорские под обстрелом решают не заполнять какую-то ситуационную схему, а сделать это потом. Нарушение признано незначительным, всем нам хочется поскорее убраться из этого места.

«Азовсталь» – это уже целый набор пейзажей в дыму с высоченными трубами, который мы наблюдали в разных ракурсах и конфигурациях с разных точек города. Мы уже были везде вокруг него, но пока не были внутри. Но это неминуемо произойдет, все к этому идет.

Кто был на металлургических предприятиях, понимает, о сооружениях каких масштабов идет речь. Доменные печи высотой с многоэтажные дома, причем во время сьемки мы находимся, как правило, примерно в середине конструкции, то есть вниз еще столько же, ведь туда должен подъехать локомотив со специальными вагонами, в которые после выпуска польется чугун. Сам так называемый «выпуск» – очень красочная и зрелищная процедура. Специальным длинным сверлом внизу печи протыкают какую-то технологическую корку, начинают бить искры, и в их фонтане можно с удивлением заметить человека, кажущегося в этот момент просто невероятно маленьким, который в специальном войлочном костюме, не боящемся капель раскаленного металла, поправляет бур и пускает чугун. Потом он стоит рядом с нами и смотрит на эту льющуюся реку красного металла, которая отражается у него в специальных очках, – это самая распространенная фотография металлурга за всю историю фотографии. Такой же горновой (памятник) со своим инструментом стоит на въезде в Мариуполь со стороны Донецка. Своими глазами я его еще ни разу не видел. Но очень жду этого момента. Это своеобразный символ, дух города.

В мариупольском порту все завалено железом Ахметова. Везде написано Azovstal. И страна-получатель – Турция, Европа. Металл – в огромных катушках и листах. Между ними и ногами кранов можно ходить долго – пространства огромные. На окраине территории порта в сторону «Азовстали», которая отсюда видна тоже, идет сильный бой. Это и громко, и мощные прилеты видны даже не вооруженным взглядом. Мы приехали сюда снимать эвакуацию моряков с кораблей, которые стоят в этой части причала и к которым сейчас можно приблизиться. Поднимаемся на огромный сухогруз «Азов. Конкорд». Флаг Мальты, но вся команда – русская, кроме двух азербайджанцев, которые улыбаются широко, но рассказать что-то связное не получается, несмотря на то, что желание сделать это явно есть.

Беседуем с капитаном на мостике. Показывает запись в судовом журнале – говорит, я это все рассказывать не хочу, там все написано, читайте.

Читаем. 24 марта, 12 часов дня. Поднялись на борт 7 вооруженных человек. Команду собрали в рубке, положили лицом вниз. Капитану и старпому надели наручники. По очереди брали каждого члена экипажа, вели в каюту, надо было выдать: паспорт загранпаспорт, удостоверение личности моряка, СНИЛС и все, что есть еще. Телефон и ноутбук тоже. Деньги – тоже. Когда все это собрали, говорят: а теперь давайте выбирать, что делать – выведем вас на «Азовсталь», разденем и привяжем на самом видном месте. Или в городе – тоже разденем и закуем в цепи в центре. Чтобы вас убили ваши же. (Что-то с раздеванием у них там не порядке на ментальном уровне.) Или просто расстреляем вас.

У боцмана и еще нескольких членов экипажа паспорта крымские. От них азовцев вообще корежило.

Боцман, подавая по трапу свой чемодан нашему военному: «Вы не представляете, что это такое было!» – когда наши пришли. Он очень широко улыбается. «Когда на борт поднялись и сказали, что из ДНР, я думал, у меня сердце выпрыгнет из груди. Когда лицом вниз лежали, они рассказывали, как нас убьют, а потом еще нашли мой крымский паспорт, то думал – все». Он рассказывает, что глазами встретились с механиком, только перемигнулись, незаметно пожали руки, которые лежали рядом. Потом азовцы начали разбивать автоматами навигационное оборудование и связь, так как считали, что поскольку экипаж русский, то он помогает корректировать огонь нашим кораблям. Идея странная, так как связь у моряков открытая – и слышать это могли бы все в порту. Но это уже агония, они не понимают, что предпринять, как спастись. Ушли так же неожиданно и быстро, как и пришли. Бой в это время разгорелся с новой силой, команда спустилась в машинное отделение. Несколько мин по кораблю попали. Капитан, показывая вмятины и дыры на своем «пароходе», как он его называет, вдруг говорит: а вон мина, видите?

Действительно, на волнах качается черный шипованный шар. Кстати, прямо за кормой украинского корабля. Если мину сорвет с якоря, первым, обо что она стукнется, будет он.

С экипажем украинского корабля у русского было полное взаимопонимание. Беды были общими, и преодолевали их сообща, делились продуктами и водой, когда можно было высунуть нос и перебежками сбегать с корабля на корабль. К тем азовцы не приходили, так, по крайней мере, говорит команда. Мы тоже к ним поднимались, с некоторыми разговорились, но тут выбегает их капитан – никаких комментариев! Покиньте немедленно территорию судна (государства Барбадос, я так понимаю).

Но следом на территорию Барбадоса поднялись российские военные, и капитан погрузился в обсуждение технических моментов – что и как остается на судне, как запирается, где ключи и так далее. Я слышал этот разговор – доброжелательный, предметный и содержательный, разумеется, на русском. Но на просьбу дать небольшое интервью на камеру он переходит на английский: «Its strictly prohibited for us to speak with journalists. No comments». Я решаю поднять градус: «Can you please tell us just one word – palyanytsa?»

Он в медицинской маске, почти полностью закрывающей лицо, и только глаза сверкают с ярко выраженной, мягко говоря, недоброжелательностью. «Palyanytsa! Palyanytsa!!» – очень едко, прямо в лицо мне. Потом, без камеры, мы разговорились. Сам он родом из Мариуполя, и я представляю, каково это – с моря наблюдать, как уничтожается твой город, в котором родственники, друзья, дом. «Я видел, я видел, кто стрелял. Это ваши русские корабли запускали ракеты, они прямо через нас летели». Мы пытаемся объяснять, что русские ракеты летели в азовцев и их укрепы, а азовцы как раз лупили во все стороны, в белый свет как в копеечку, прикрываясь мирными людьми. Это расскажут и подтвердят множество свидетелей, когда украинский капитан с ними встретится. Молчит. Он же тоже видел, как стреляли из порта, как и куда летело с территории «Азовстали». Но явно – полный продукт украинской пропаганды.

Собирается с мыслями и спрашивает: «А по такому-то адресу не знаете, что сейчас?»

Смотрим карту – это глубокий тыл, и вполне возможно, что дом целый – в этом районе я помню много целых домов. Опять думает и говорит: «Вот я до интернета доберусь – и все узнаю». Это один из тех, за кого нам предстоит борьба. Потому что ему в интернете там расскажут, конечно, там есть деятели. Спрашиваю: «А паспорт ДНР пойдете получать?» – «Никогда». – «А как же работать? Мариуполь – ведь это теперь ДНР». – «Я на пенсию выйду, не буду работать». – «Хорошо, а пенсию как получать?» Опять молчит. «В Россию не поеду».

А чего в Россию ехать – она сама к вам приехала.

Когда мы из порта уезжали, записали интервью военного, который со стороны ДНР контролировал операцию по вывозу моряков. Он все рассказал – сколько, из каких стран. Заверил – всех будут проверять, потому что с документами вон что происходит. В конце для формы спрашиваю позывной, отвечает – «Одиссей». Позывной очень нетипичный. Я удивляюсь:

– Хм. И Пенелопа у вас есть?

– Конечно.

– Ткет?

– Ткет, обязательно.

– И Телемах есть?

– Двое.

– Ну, желаю вам побыстрее вернуться, чем в античности.

– Спасибо, вы приятный собеседник.

– Взаимно.

После этого азовцы захватили в заложники экипажи двух других кораблей, с палубы которых начали бить из минометов. Порт настолько огромный, что в одном его конце люди с чемоданами и журналисты, а в другом – война.

Кстати, здесь же, и больше нигде, я видел, как Град бьет прямой наводкой, становясь боком, чтобы не мешала кабина, и ракеты летят параллельно земле прямо в объект, который виден, и в котором в этот момент кому-то приходится совсем несладко. Сопровождающие нас военные тогда попросили это не снимать, но выглядит невероятно эффектно, ярко, и очень запоминается.

Встречный воздух гонит по стеклу капли дождя. Мы едем в Мариуполь на автобусе – на его борту написано «PRESS», я сижу у окна в районе буквы «Е», и ее горизонтальные составляющие мешают мне смотреть на бескрайние поля, через которые проходит дорога, и приходится нагибаться. Многие поля возделаны – зеленеют озимые, по которым четко видны темные следы прохождения военной техники, расходящиеся, как ветви, на батареи; по гильзам или ящикам боеприпасов можно определить, кто здесь, что называется, работал: после артиллеристов остаются горы серых, как будто пыльных цилиндров, после «Градов» – продолговатые ящики от «карандашей», а желтое пятно в зеленом окружении – след от огненного выдоха. Скоро наверняка приедет грузовик с резервистами, и ящики заберут на хозяйственные нужды – материал хорош для любого обустройства, древесина качественная. Чаще всего из них строят блокпосты.

На окружной Мариуполя их сейчас много. На всех развеваются новенькие флаги – России и ДНР. Рядом на фоне неба полощутся ветром – выглядит очень эффектно. У поворота на Старый Крым стоит трофейная украинская БРДМ. Еще в пиксельной раскраске, но эмблема батальона «Донбасс» уже закрашена, и со всех сторон нанесена большая белая «Z».

Эмблема, кстати, очень странная – птица летит головой вниз, образуя таким образом вожделенный трезубец, но как будто хочет разбить о землю свою глупую голову. С другой стороны, очень символично.

Бывшие украинские поля по диагонали перегорожены цементными противотанковыми пирамидками, как я понимаю, не повлиявшими вообще ни на что. Через многие такие заграждения дороги пробиты, пирамидки просто расставлены в стороны.

Блокпосты мы проезжаем, естественно, не останавливаясь – впереди и позади нас бронеавтомобили «Тигр» российского Минобороны, замыкают процессию два медицинских «уазика», а возглавляет – громкая и крикливая, но очень маленькая машина ВАИ ДНР, от всех требует остановиться и пропустить нас.

Просто глядя в окно от нечего делать, я с удивлением замечаю группу спецназа, которая по-настоящему, лежа и по-боевому, держит под прицелом дорогу, по которой мы только что проехали. Успеваю заметить снайпера и пулеметчика, вдалеке за ними вижу их транспорт. Такого раньше тут не было – потом мы узнали, что это была как раз попытка прорыва с завода Ильича, когда не захотевших сдаваться, но захотевших попробовать уйти ловили по окрестным полям и «шлепали мухобойками», как выразился один мой коллега. Эта группа, получается, и была одной из таких мухобоек. Надо понимать, что это глубокий тыл, и куда-либо добраться на Украину, даже если из окружения и удастся выйти, нереально. Им, как мы знаем, и не удалось, но меры были приняты суперперестраховочные.

Это первый выезд иностранных журналистов в Мариуполь. Их специально привезли из Москвы, собирали пул, и попасть в него было несложно, насколько я понимаю – было бы желание. Естественно, с удовольствием это сделали разные левацкие товарищи, а также коллеги из арабского мира, Латинской Америки и Индии. А также и уважаемые европейские СМИ были замечены тоже. Я общался с журналистами из ТФ1 и «Фигаpо», что, кстати, показательно, ведь во Франции, особенно в преддверии второго тура выборов президента, тема пересмотра отношений с Россией очень и очень находится в повестке. Из немцев – Томас из «Антишпигеля», личность, безусловно, примечательная и яркая. BBC и CNN, разумеется, не было.

Дорогу я знаю уже очень хорошо – напрямую по автостраде нас не повезли, хотя проезд уже давно открыт. После Еленовки сворачиваем на Докучаевск, и становится понятно, что будет долго. Своими машинами ехать запретили, поэтому, собственно, мы и находимся в этом автобусе.

По дороге, уже на Мариупольской окружной, есть интересное место – полотно асфальта проходит между двух холмов, справа и слева. Каждый раз я отмечаю взглядом – совершенно идеальное место для засады. И в этом месте очень много следов, говорящих о том, что здесь что-то было, довольно серьезное. В холмы упираются гусеничные следы, многочисленные развороты видны на асфальте, какая-то «коробочка» ломанулась прямо через деревца, но потом изменила направление, оставив после себя загнутые и сломанные стволы с белыми заломами. Все усыпано гильзами – мы как-то останавливались в этом месте. Пятно вытекшего масла, следы чего-то сгоревшего, разбросанный хлам и тряпье – как будто со старой антресоли на даче вытряхнули самый старый и забытый ящик. Сожженной техники нет, бинтов и крови не видно было тоже, что тут произошло – мне так и осталось непонятным, но здесь было что-то очень резкое, очень интенсивное, очень быстротечное. Очень опасное.

Перед отправлением от «Парк Инна» в Донецке в салон заходит командир спецназа для проведения инструктажа. Его пытаются снимать, но он возражает. Прежде чем он начинает говорить, представитель пресс-службы Минобороны просит через переводчика донести до всех присутствующих, что все вольны автобус покинуть, а если мы остаемся, то этим подтверждаем, что осознаем опасность мероприятия и возможные последствия. Никто не вышел.

Дальше слово берет командир «тяжелых». Если свистит – падать на землю и искать глазами его ребят, которые выведут в безопасное место и скажут, что делать дальше. Голову накрывать руками, открывать рот, можно орать – это облегчит возможные последствия контузии. Из кольца спецназовцев не выходить, не разбредаться. Без бронежилета и каски находиться нельзя. Если говорят бежать – надо бежать. Инструктаж очень короткий, но чрезвычайно насыщенный по энергетике. Коллеги переводили на английский. Один человек в итоге вышел.

В первый день мы всем этим табором ездили в Волноваху. Во второй день – в Мариуполь. Естественно, ведь он сейчас в топе мировых новостей, и попасть сюда – профессиональная удача для любого журналиста. Это совсем не то, что рассказывать о происходящем дистанционно, а о происходящем сейчас так или иначе рассказывают все.

Пунктов для работы предусмотрено три. Это гуманитарный центр на въезде (в просторечии «Метро», по названию бывшего магазина, на базе которого все и происходит, но в Минобороны избегают этого названия, так как компания объявила об уходе из России, и «нечего ее лишний раз пиарить»).

Людям раздают продуктовые наборы и хлеб. Что тут снимать нам, я, честно говоря, не понимаю – накануне мы сделали репортаж о всем этом журналистском Вавилоне, раздачу гуманитарки снимали неоднократно, во Второй больнице были (это вторая точка) и в драмтеатре – тоже (третья точка). Сюжеты были отовсюду. Поэтому я просто слоняюсь с микрофоном, заткнутым за бронежилет, оператор снимает что-то невразумительное: если моя команда предоставлена сама себе, результат получается соответствующий.

Иностранные журналисты выпадают, конечно, в совершенный осадок – ничего подобного они никогда не видели. Это самый выезд в город, где все дома черные, сгоревшие, как раз на этих крышах и сидели первые украинские птуристы-джавелисты, встречая наши танки. С крыш их выкуривали – зачастую с самими крышами. Люди дисциплинированно выстраиваются в очередь, своей деловитостью и обыденностью для них происходящего увеличивая градус сюрреализма. Подходить и общаться можно со всеми, но я уже очень хорошо знаю, что будут говорить эти люди. Как правило, ничего – они слишком замучены и устали ото всего, что ворвалось в их жизнь без всякого предупреждения чуть больше месяца назад. Понятно, что могут наговорить и совершенно некомплиментарных вещей. И я с удивлением и некоторым удовлетворением отмечаю, что иностранцев никто не «пасет» и особо не слушает, что они там снимают. Кстати, негатив резко пошел на спад, как только в городе закончилось спиртное – алкогольный склад, найденный после штурма целым, быстро опустошили, и первое время было непонятно и не очень приятно, как в такой ситуации может находиться такое количество совершенно пьяных людей. Но спиртное кончилось. Пьяных нет.

Женщина с плачем рассказывает что-то испанцам. Я потом аккуратно интересуюсь – о чем была речь. Она рассказывала, что в их районе приходится ловить голубей – настолько ситуация с едой сложная. Мы рассказывали об том тоже, и в нашем сюжете я показывал даже самодельное приспособление для ловли птиц. Хорошо жить рядом с «Метро», но в отдаленные районы, а особенно в которых еще грохочет, гуманитарка добирается, как правило, или плохо, или редко. Люди приезжают сюда на велосипедах. Замечаю женщину с грудничком на руках. Папа стоит рядом с двумя пакетами, довольный. Рассказывают, что живут в частном доме, события пережили в подвале и совершенно неожиданно для себя оказались обладателями богатства – собственного колодца. Называют адрес – мы там были на съемках, район, действительно, сильно на отшибе. Мне там запомнился сгоревший ЗИЛ-131, на двери его кабины кто-то, возможно, утомившийся от буквы «Z», написал белой краской букву «Ы». Кстати, если вы в городе увидите толпу людей, то если это не гуманитарка, то скорее всего – очередь к колодцу. Больше поводов собираться у людей нет.

Рядом стоят две девочки-подростка, тоже с пакетами, это старшие сестры малыша. Получили на всех. Уезжать не собираются – куда? Зачем? Искренне не понимают вопроса. Слава богу, живы, слава богу, есть крыша над головой. Работа, будет, это в городе, который сейчас в таком состоянии, понятно. Тут же пообщаться с нами подъезжает мэр Мариуполя – Константин Иващенко. Это бывший депутат горсовета, бывший директор «Азовмаша». Мы с ним общались еще когда первый раз прорвались к больнице и вокруг все еще дымилось. Тогда он был небритый, закопченный, с грязными руками, как все, и я искренне ему пожелал удачи в начале сложного и кажущегося сейчас невероятным пути возрождения уничтоженного Мариуполя. Из города он не уезжал никуда (предыдущий мэр Бойченко сбежал и до сих пор записывает какие-то видеообращения к горожанам на фоне украинского флага). Конечно, сейчас Мариуполь может возглавить только тот, кто вместе со всеми все это пережил. Мы здороваемся как старые знакомые.

– Вы побрились.

– О да! – он с удовольствием проводит ладонью по щеке.

Я сразу перехожу к главному – ведь передо мной мэр.

– К зиме тепло будет?

– Да.

– Вода будет?

– Вода будет раньше.

– Электричество?

– Уже совсем скоро.

Он уверенно рассказывает об уже подготовленных проектных решениях. Интересно, что такое внимание к Мариуполю сейчас именно со стороны Чечни. Ведь, если вдуматься, восстановление Грозного – это уникальный опыт, который здесь будет невероятно востребован: собственные шишки набивать просто некогда. И, что еще интересно, так это будущее «Азовстали» и «Ильича», и вообще всего мощного промышленного кластера города. Что-то мне подсказывает, что Ахметова, на котором, безусловно, лежит часть ответственности за произошедшее, тут увидят уже вряд ли.

К нам подходит сильно пожилой мужчина. Он с каким-то перевязанным жгутом рюкзаком и длинной палкой, на конце которой насажен большой кусок пенопласта, видимо, символизируя белый цвет (мирный). Он безошибочно идентифицирует командира происходящего и начинает ему что-то объяснять. Я подхожу послушать. Рассказывает, что он из поселка такого-то (называет дачный массив). «От нас били те, и к нам прилетало от этих. Я пошел из города уходить, не могу больше. Но у нас там они сидят. Давайте я покажу где».

Полковник открывает карту в телефоне, дед начинает руками показывать, как там параллельно стоят две горизонтальные емкости и как относится к ним ложбинка. Очень четко структурировав вопросами этот поток объяснений, полковник получает в итоге точку, о которой говорил дед. Пошел в «Тигр», я так понимаю, доложить об этой информации по связи. Дед вслед просит «долбануть посильнее по этим бл…, чтоб уж наверняка».

Приезжаем к больнице. Народу тут уже существенно меньше – она перестала быть единственной точкой решения гуманитарных вопросов в городе, как это было раньше. Проблемы есть, но в целом проблем нет – общий смысл интервью главврача. Он представляется как временно исполняющий обязанности, на вопрос, был ли он тут во время событий, отвечает отрицательно. Понятно, что прошлый главврач сбежал, этот, скорее всего, из Донецка. А героические медсестры и хирурги, которых в вытаращенном состоянии мы видели в первый свой приезд, работали в состоянии какого-то самоуправления.

Интересный ответ на мой вопрос: уменьшается ли количество раненых со снижением интенсивности боевых действий (а в городе уже ощутимо тише)? Количество поступающих пациентов зависит исключительно от возможностей санитарного транспорта – докуда могут доехать, столько раненых и будет. То есть их количество не снижается, но кого-то просто не могут доставить в больницу.

К нам постоянно подходят люди и просят позвонить их родным, дают бумажки с номером и текстом «Дима. Все живы-здоровы». Звонишь или пишешь вечером: вы знаете Диму из Мариуполя? На том конце истерика – что с ним? Я теперь первым делом говорю – с Димой (Петей, Васей) все в порядке. А потом уже спрашиваю: вы знаете такого? «Да, – кричат. – А как Настя? Что с бабушкой?» Я на все эти вопросы уже ответить не могу, не знаю ничего ни о Насте, ни о бабушке. Просто передаю текст записки и посылаю фотографию улыбающегося Димы. Всех, когда я фотографирую для этого «Жди меня – экспресс», я прошу улыбаться, люди не понимают, чего улыбаться-то, когда вокруг такое. Стараюсь как-то людей растормошить, фотографию изможденного человека присылать не хочется. Часто, особенно когда пишут российские номера, путаются в префиксах и пишут лишние цифры. Приходится методом подбора рассылать послания сразу нескольким получателям. Взрывается ответами, разумеется, только один и начинает засыпать меня вопросами – значит, сообщение попало адресату. Но рассказать я могу только, где я видел этого человека и в каких обстоятельствах.

Энергичная женщина разыскивает журналиста-американца и допрашивает каждого, как его найти. «Так», – обращается к нам, но, увидев наш микрофон, проходит насквозь, переключив интерес на других и походя обронив довольно обидное лично для меня междометие. Я, разумеется, не обижаюсь, нежелание общаться с нами – это стандартная часть работы журналиста, но весь образ ее настолько цельный и преисполнен такого напора, что я невольно начинаю следить за развитием мизансцены. Американца она нашла – это действительно настоящий американец, выглядит очень эффектно, по-русски не говорит вообще. «Так, записывайте…» – она безапелляционна. Джон записывает. Женщина начинает рассказывать предысторию конфликта на Украине, переводчик старательно переводит. Заканчивается все требованием передать Байдену, что это он лично во всем виноват. Джон соглашается. Он бывший полицейский, которому в России предоставлено политическое убежище. Ведет свой видеоблог, и с ним было интересно поговорить – альтернативной позиции в американских медиа не предусмотрено в принципе, единственная альтернатива – это он, Джон Марк Дуган. (А как же «Фокс-ньюс» – возражаю я, но, как он сказал, эти не в счет, но я не большой знаток того медийного ландшафта.) С тем, что Байден во всем виноват (коллективный Байден), я думаю, он согласен. До Байдена его репортаж дойдет, конечно, вряд ли, но энергичная женщина была удовлетворена.

Следующий пункт – это театр. Место довольно мрачное и гнетущее, объяснять в очередной раз, надеюсь, не нужно. Когда мы были тут в последний раз, стрельба была очень уверенная, и прямо приходилось бежать в некоторых местах. Коллеги, которые приезжали сюда позже, высунуться на площадь вообще не смогли и ограничивались обозреванием развалин с расстояния. Сейчас в соседний двор мы подъехали на автобусе. Жители, конечно, высыпали сразу, такого тут в текущих реалиях не видели. Нас разделяют на группы и водят в ускоренном темпе через площадь. Через пару кварталов – отчетливая стрельба. Мы попали во французскую группу – естественно, театр им надо было снимать со стороны, но спецназовец прямо бесцеремонно подталкивает французов к зданию – не на прогулке, и даже добавляет словцо. Француз улавливает смысл, но интересуется у меня, что только что было сказано. Словцо непереводимо, конечно.

В самом здании офицер народной милиции все рассказывает и показывает, в том числе есть возможность подняться по лестнице на три пролета вверх, что мы, будучи здесь без сопровождения, делать не стали. Оттуда видно обвалившийся потолок и ту самую люстру, которую мы все привыкли разглядывать перед началом спектакля. Она помята, и ее золото очень поблекшее, матовое. В моей памяти она стала своеобразным символом гибели театра, зрительного зала, людей, для которых он был построен. Лично у меня есть определенные вопросы к организации посещения этого места, но я их оставлю при себе: критиковать, конечно, всегда проще, чем что-то делать, поэтому заниматься этим не буду. В целом вывоз всего этого измайловского зверинца, в том числе и российских групп, в реальную боевую обстановку, с посещением важных и значимых мест в самой востребованной локации конфликта, дорогого стоит, и здесь организаторам можно только аплодировать, особенно с учетом того, что все обошлось без происшествий. Все потерявшие дар речи во время проезда по улицам коллеги, к слову, свои сухие пайки отдавали встречающимся нам людям, а выданы они были каждому на целый день. В Донецк мы все возвращались дико голодные.

Узкие дорожки объезда через Докучаевск, по которым мы возвращаемся уже вечером. Целый день на горизонте горит трава, поднимая вверх густой белый дым – похоже на то, как это происходит, когда идут боевые действия, но в этот раз это не то. Поля между бывшими позициями ДНР и Украины, естественно, не пахали, и трава там – настоящий бурелом. Здесь только приступили к разминированию, и в стороне от дороги то и дело попадаются стойки из проволоки и красно-белая лента. Значит, там нашли мину. Пока мы работали в Мариуполе, пожар добрался до естественной преграды – асфальта, – и на нем закончился, поле черное. Я понимаю, что в огне исчезли ленточки, обозначавшие мины, которые от огня не взрываются, а остаются ждать в земле своего часа. И уже понятно, что это очень, очень надолго.

Мы останавливаемся на обочине, чтобы пропустить колонну военной техники. Наш водитель приветствует встречные машины взмахом руки, тут так принято, и он даже высовывает ее в окно, чтобы виднее было. К одному из грузовиков на жесткой сцепке, то есть почти вплотную, прицеплен на буксир автобус без лобовых стекол. Колонна двигается достаточно быстро, и этот автобус, соответственно, тоже. За рулем его я замечаю водителя – он весь закутан пыльными тряпками, ставшими в пыли однотонными, как у мумии. На закутанном лице – горнолыжные очки. В какой-то момент наперерез очередному грузовику бросается деревенская собака – водитель сигналит и совершает довольно резкий маневр. Если в кузове ехали солдаты – прогнозирую их недовольство. Собака продолжает трусить по непонятной и нелогичной траектории. Собаки попадаются глухие и контуженые, видимо, это одна из них, они не понимают, что происходит, и им бессмысленно сигналить. Я слежу за реакцией в кабинах, несущихся навстречу в клубах пыли. Все эффектно подсвечивается лучами заходящего солнца, играющего бликами на кабинах и бьющего встречным водителям в лицо, – оттого я их так хорошо вижу.

Инстинктивно понимаю, что что-то привлекает мое внимание, но не могу понять, что именно. Военные водители отвечают нам так же взмахом, но в каждой кабине сидят по трое, и двое – неподвижны, в каких-то странных позах. Я начинаю ждать взглядом следующую кабину, следующую, потом следующую. История повторяется – ответный взмах и неподвижные попутчики. Я в итоге понимаю, что они спят.

Вместе со спецназом мы заходим в один из дворов девятиэтажки в Мариуполе. Весь двор засыпан крупными цементными обломками – двух верхних углов у дома нет. Поэтому идти трудно, из обломков торчит арматура. Обычная картина – двор заставлен посеченными и сгоревшими машинами. На деревьях – свежие сломы и зазубрины. Один из наших сопровождающих с соблюдением всех предосторожностей заглядывает за угол, чтобы оценить там обстановку. В этот момент он оказался на фоне стены, на которой написано изречение: «Долго ли ждать перемен к лучшему? Если ждать, то долго». Подпись, если кто не понял, – мудрость. Видимо, это был такой креатив городских властей, которые не понимали, с чем шутят… Подобные глубокие изречения я видел и на других домах, и все они в свете происходящего получили крайне объемное и часто щемящее звучание.

Военные действуют четко – дверь в подъезд открывает один, двое сразу берут на прицел открывающуюся черную зияющую пустоту подъезда. По ощущениям скорее, которые улавливаются еле заметно, кожей, сразу понятно, что там никого нет.

Но подъезд зачищают заново – площадка за площадкой и квартира за квартирой, прикрывая друг друга и обмениваясь четкими командами. Повод для проверки был – по информации местных жителей, в одной из квартир видели неприветливых и незнакомых людей. Ситуация распространенная – украинские военные скидывают в таких квартирах форму, по шкафам ищут гражданское, переодеваются. Могут отлеживаться несколько суток, что-то есть, чего-то или кого-то ждать, что-то прятать. В городе такое происходит сплошь и рядом. В одном из наших сюжетов главными героями были пять мешков с секретными документами СБУ, которые такие же неразговорчивые люди во взломанной квартире прятали и ждали команду на эвакуацию. Ну, поскольку мы снимали про это сюжет, план у них не выгорел, документы попали в какие надо спецслужбы для изучения, причем документы эти были невероятной важности, насколько я понимаю из того, что мне удалось увидеть, не зря ведь была задача именно вытащить их, а не уничтожить. Так что все сообщения проверяются – и правильно, конечно.

Спецназ на этой проверке действует красиво и как в учебнике, происходящее мы снимаем, и кадры получаются настолько удачными, что их потом много раз крутят по всем нашим каналам, вставляя к месту и не к месту. Захожу следом в одну из проверенных квартир, где-то в середине дома по высоте – четвертый или пятый этаж. Окна разбиты, на улице свежо, и в квартире тоже. Все шторы колышутся. За спиной раздается дикий грохот – входная дверь захлопывается из-за сквозняка, но я краем глаза уловил это движение и не реагирую, но реагируют спецназовцы, вернувшиеся меня проверить. Шкаф, диван. Постельное белье на кровати, с краю отогнутое. Кто-то садился в уличной одежде. Шкаф открыт, вещи с вешалок разбросаны, но на полках – лежат. Я вспоминаю – где-то читал о том, что домушники в первую очередь проверяют как раз полки, а тут наоборот. На стене висит плазма, на столе – монитор, под столом – компьютер. Холодильник открыт и совершенно пуст. Окинув взглядом кухню, замечаю посудомоечную машину. Отмечаю, что она полноразмерная, хотя квартира двухкомнатная. С этими мыслями автоматически открываю ее – посудой загружен только верхний лоток. Видимо, два человека позавтракали и ушли на работу… Я вижу две тарелки, какие-то вилки и ложки, чашки, ковш. Посудомойка помыла посуду. Но потом уже никто о ней не вспоминал, кроме меня вот сейчас.

На полочке в прихожей стопка газет и квартирных квитанций. Если в этой квартире вставить окна и дверной замок, об апокалипсисе снаружи не будет говорить ничто.

Поднимаемся выше. Здесь квартиры уже выгоревшие. Цемент и каменная крошка на полу. Плиты последнего этажа сложены как карточный домик. Здесь можно записать интервью – пейзаж красивый, внизу ездит бронетехника. Вдалеке дымит и грохочет «Азовсталь». Находим гитару и табуретку, один из бойцов исполняет матерную песню про нелюбимую и не любящую мать-Украину, переставшую быть матерью.

Наш спецназ – это таможенники ДНР. Люди, вышедшие из кабинетов 24 февраля, отложившие в сторону декларации и взявшие в руки автоматы. Все местные, все помнят Майдан и события 2014 года, что делать сейчас – вопроса не стояло ни для кого. Работают настолько четко, что тружеников кабинетного жанра узнаешь не сразу.

Эта квартира с полощущимися шторами… Наверное, таким мне и запомнится Мариуполь перед отъездом. Взломанная, покинутая. Оскверненная, но ждущая своих хозяев. С уничтоженными и сгоревшими верхними этажами, распахнутым, как опустошенная душа, холодильником, но сохраненными тарелками в посудомойке и мирными газетами и квитанциями в прихожей. Приехала смена, и эта наша съемка – завершающая эту командировку.

«Ми вас чекаемо! Повертайтеся живыми! Разом переможемо! Кохання, богатства, здоровья, щастя, мира!» И телефоны – огромное количество номеров телефонов, по префиксам понятно – украинские, конечно же.

Это стандартный «расписной» флаг, брошенный в одной из спешно покинутых украинских частей. Люди писали военным свои пожелания, и флаги такие считались своего рода талисманами. Не помогло конкретно тем, кому пожелания писали именно на этом флаге, – уходили поспешно, причем в Мариуполь (сама часть – в пригороде). С перспективами, сейчас уже известными, но тогда на что-то, наверное, они рассчитывали.

Вбиваю номера с флага в записную книжку своего телефона: флаг 1, флаг 2, флаг 3 и так далее. Всего около семи номеров. Открываю вайбер – три телефона находятся, с аватарками. Щекастенький мужчина лет тридцати на фоне полированного деревянного шкафа, с ярко-синим галстуком. Женщина в белом платье с пышными формами, с каким-то большим красным цветком, широко улыбается. И какая-то бессмысленная картинка из аниме. Пишу всем троим одинаковый текст: «Добрый день, вот нашли ваш телефон на флаге». И прилагаю фото самого флага.

Все трое сообщение получают, прочитывают – и молчат. Вайбер у меня зарегистрирован на донецкий номер, Феникс.

Дубовые листья и значок «Азова» на воротах, но на флагштоке на фоне неба уже флаг ДНР, создающий определенный визуальный диссонанс. Это как раз то место, из которого украинский флаг с телефонами. Бывший пансионат на берегу моря, который в 2014-м азовцы мобилизовали под свои нужды. Территория его огромная. Несколько корпусов – жилой, административный, столовая, гараж. Бассейны под открытым небом, но ими не пользовались. Выход на морское побережье и пляж перегорожены забором из листового железа, у ворот стоит гаубица Д-30. Забор по всему периметру зашит листами железа, поверху пущена колючая проволока. Очень не хотели в этом курортном месте, чтобы происходящее на территории могли рассмотреть какие-то посторонние глаза. Как говорят люди, которые разбираются в происходящем и владеют фактурой, здесь или в каких-то подобных местах, скорее в технических и тыловых подразделениях, вполне возможны страшные находки. Люди ведь пропадали, активистов мариупольской Русской весны 2014 года мучили, пытали, убивали, чему свидетельств – множество. И наверняка есть место, скрытое от посторонних глаз, где можно было привести бессудный приговор в исполнение и спрятать тело или тела. Ведь все они были уверены в своей безнаказанности и незыблемости их миропорядка, хотя уже сейчас понятно, что маховик событий раскручивался настолько стремительно, что ничего постоянного в получившейся конструкции быть не могло.

Украина готовила молниеносные операции на территории ДНР и ЛНР – рассечение республик и окружение крупных агломераций, с выходом на границу, а страны НАТО – молниеносное разворачивание на Украине своих баз. И все, вопрос был бы решен совершенно не в ту сторону, в которую он решается сейчас. Наступление на Новоазовск и Донецк, их молниеносное окружение, превентивная зачистка всех не агрессивно настроенных по отношению к России СМИ в Европе и прямая атака – на пророссийские СМИ. Мы даже ничего не могли бы рассказать о происходящем. А последствия пришлось бы разгребать под стройный и озабоченный вой мировой общественности. Но на всех настенных календарях красные рамочки остановились на 23 февраля. В этот день время изменило свой ход.

Везде, конечно, что-то интересное. В административном здании, в коридоре, какие-то портреты военачальников. Судя по датам жизни и смерти, какие-то участники движения за украинскую самостийность послереволюционного периода, причем сторонники как буржуазной концепции, так и анархической. Герои, так сказать.

В Мангуше мы снимали интервью с учителем истории в одной из школ. Вменяемый и умный человек, все последние годы вынужденный играть в эту безумную игру под названием преподавание украинской истории.

Естественно, с 2014 года преподавание происходит на украинском языке в полностью русскоязычном регионе – это как бы понятно, привет Порошенко. Украинская история в целом – это такой предмет, требующий для изучения изрядной гибкости ума. Украина была всегда, но при этом ее никогда не было. Революция 1917 года, кстати, она была украинской, если кто не в курсе. Гагарин в космос полетел из абстрактной страны, без надписи СССР на шлеме. Владимир Вернадский – украинский ученый. При этом Богдан Хмельницкий – национальный герой, хотя по извращенной логике должно быть как раз наоборот. Великой Отечественной войны не было, была Вторая мировая. И было два параллельных движения сопротивления – партизанское и ОУН-УПА, да. Гетман Сагайдачный – наше все, конечно. Памятник ему именно полк «Азов» установил в Мангуше, у сельсовета – с соответствующей сопровождающей подписью. Он там до сих пор стоит – с мечом на вытянутых руках. Интересно, как сложится его дальнейшая судьба. Там же и крест погибшим воинам АТО. Пока тоже на месте. Готовность забивать мозг детям несуществующей историей выдуманной страны просто потрясающая.

Раз в определенный период всех учителей истории Донецкой области Украины собирали в Краматорске на соответствующую политинформацию, которую проводило Особое совещание – так сказать, тройка. Девушка и юноша из Института национальной памяти, тут мозги определенного склада, не предполагающие альтернатив. И мужчина в возрасте, явно заставший Советский Союз, но на любое приглашение к дискуссии, даже в рамках мероприятия, дискуссионность не предполагающего, встававший и провозглашавший на весь зал: у меня сын погиб в АТО. Да и дискутировать вряд ли кто имел желание. Сейчас учителя едут в Крым на ускоренную переподготовку, опыт такой работы есть и в ЛДНР. Учителя, с которыми мне приходилось общаться, самые искренние и прорусски ориентированные люди, которым в их мироощущении позавидовали бы многие московские рефлексирующие интеллигенты, не понимающие точно, что не так, но не одобряющие. Разговоры с такими людьми очень отрезвляют, с историями, как к ним относились и Украина, и политические украинцы. Директор школы Мангуша, кстати, всех заставлявшая говорить на мове (а математику и физику преподавать на ней просто невозможно), уехала сразу на Западную Украину. Державные украинские символы в фойе школы сняты в первый же день СВО и отнесены в подвал.

Разгадка непонимания происходящего для европейцев, что же такое Украина… Они исходят из понимания и принятия той самой выдуманной истории и выдуманной страны. Он не понимают проблемы русского и украинского языка – желания заменить один другим приказом по стране в один день. И во время визитов высокопоставленных европейских чиновников в образцовые военные части те же азовцы им, разумеется, хором это все подтверждали, и тот же Джонсон был потрясен их желанием защищать Украину. Но эта Украина не их, не только их, а юго-восток – так не их вообще. Шанс на общую страну и общую идею был, да весь вышел, но все они, во главе с чучелом Джонсоном, до сих пор этого не могут понять. Вслух высказать какую-то другую точку зрения было невозможно, на официальном уровне – тем более. Русской Украины для них не существовало, и никто им о ней не говорил. В том же Мариуполе, Харькове и Херсоне ее не было. Только украинская Украина, пускающая свои щупальца везде и всюду, ну, получилось так, что до поры. А русская Украина пока молчит, ждет своего часа. Но еще, безусловно, скажет свое слово, тот же Николаев. Притом что Украина-то всегда и была… русская. Процесс этого преображения и сбрасывания морока мы сейчас и наблюдаем.

Важная мысль для тех, кто мне пишет, что я одной рукой даю детям шоколадки, а другой – бомблю их дома. Здесь нужно понимать даже не только то, что многие дома пострадали и страдают сейчас именно от украинских снарядов и от провокационных действий именно украинских сил, ведущих себя реально хуже оккупантов – да, поговорите о них с жителями Мариуполя и того же Харькова (когда мы в него придем). Важно понимать, что ответственность за весь этот кровавый бедлам лежит на киевских властях. И руки в крови у них. Устроили это все они, а шире – спровоцировали англосаксы, именно, а даже не европейцы. Они воспитали из молодого государства без мозгов агрессивную бешеную тварь, науськивая и нацеливая ее на нас. Все происходящее сделали британцы и американцы. И кровавая не смешная карикатура, которую представляет сейчас киевский режим – эта затянувшаяся петлюровщина в матери городов русских, в источнике нашей цивилизации и самосознания, которую застал и от которой оторопел в свое время Булгаков, должна быть и будет вычищена, в то время как именно на это агрессивное невежество и делается ставка оппонентами. «Вы же понимаете, что без Киева это все бессмысленно?» – это мне сказал мужчина на раздаче гуманитарки, которую мы снимали с иностранцами. Образованный, имеющий емкую специальность и имевший сложную работу в IT-сфере. Я – понимаю. И, надеюсь, остальные понимают тоже. Главное, это понимает он.

Но, конечно, сделано за тридцать лет много. Мозги людям загадили, и с мозгами придется работать долго и, главное, последовательно. Смысловой вакуум, с которым мы оставили Украину существенно раньше 1991 года, недопустим, потому что он заполняется всем тем бредом, который мы диагностируем ныне. Который мы наблюдали в какой-то степени в Чечне в начале девяностых. И самое неприятное, что это же все мы видим и в Прибалтике. Вопрос: как ситуация будет решаться? Потому что проблема Калининградской области таит в себе огромный потенциал для конфликтов, в том числе и военных. Европейцы никак не понимают простейшей вещи – отгораживаясь от России и создавая различные союзы и механизмы сдерживания вокруг нее, они собственноручно погружают макси-регион, тот самый – от Лиссабона до Владивостока, во все новые цепочки последовательных конфликтов, выхода из которых нет, чем дальше, тем больше. И единственный способ это все прекратить – это перестать отгораживаться от России, на что мы перестали бы реагировать тем, что так ужасает Европу сегодня. Интеграция с Европой – это путь к окончанию конфликтов и процветанию, но такое развитие событий не устраивает заокеанских партнеров, у которых просто сбывается мечта – в центре Европы русские убивают русских. Сегодня ведь не имеет особого принципиального значения, кому принадлежит Эльзас и Лотарингия. А вот Северная Ирландия или Клайпеда (Мемель, прошу прощения) – значение все-таки имеет. И посередине Куршской косы проходит граница, которой быть там не должно. К дружеским и партнерским отношениям с Европой мы придем, это география. Вопрос: какую цену в итоге за это придется заплатить всем нам, всем европейцам?

В итоге отзывается один из «флаговских» телефонов, и у нас состоялась молниеносная переписка:

19:57. УкраинскийФлаг4: І шо?

19:58. Я: Бросили они флаг, как тряпку. Просто интересно, зачем вы писали телефон и откуда вы.

19:59. УкраинскийФлаг4: А ви звідки?

20:00. Я: Я пишу из Донецка. Флаг нашли под Мариуполем.

20:02. УкраинскийФлаг4: А що від мене потрібно?

20:02. Я: Просто интересно, откуда вы, зачем его написали и что об этом думаете.

20:03. УкраинскийФлаг4: Що ви маєте на увазі «зачем его написали»?

20:04. Я: Мне просто интересно, зачем на флаге писать свой телефон.

20:08. УкраинскийФлаг4: Що вам потрібно? Пишіть конкретніше.

20:09. Я: Мне просто было интересно, откуда вы и зачем писали телефон, вот и все. Но если писали не вы – вопросов больше не имею.

20:09. Я: Спасибо, что уделили внимание.

20:10. УкраинскийФлаг4: Пішов ти на х… слідом за вашим кораблем, йо… ви уроди!!

20:12. Я: Все будет хорошо, не волнуйтесь.

Это была улыбающаяся женщина с цветком.

Ночью я уже привычно сплю под звуки обстрелов. Когда особенно громко, во сне раздражаешься, не просыпаясь, на артиллеристов (причем, может, и на своих, так как «выходов» тоже много) – да как же вы уже надоели, дайте же поспать.

Перед отъездом подразделение таможни, с которыми мы работали, просят расписаться на своем флаге – на удачу. Ловлю себя на мысли о какой-то смысловой петле, из которой должен быть выход, наш выход – правильный. Обязательно он есть. Воздержаться не вариант, и я пишу на большом триколоре с огромным количеством разных пожеланий, и телефонов, кстати, тоже – «смотрите Вести».

– «Бабуля, бабуля, уходи отсюда, мы стрелять будем!» Я говорю: ты из этой комнаты стрелять будешь? А я буду в той комнате, я тебе не мешаю. Потом там легла на кровать, а он стрелял вот тут, – показывает подоконник и окно. Вот я говорю: скажи, сыночек, я тебе не мешаю? «Нет, бабуля, не мешаешь, а ты не боишься?» Я говорю: нет не боюсь.

Татьяна Николаевна настолько харизматично пересказывает свои диалоги с разными посетителями своей квартиры, что ее невольно заслушиваешься. Она очень довольна – квартира осталась целая, со всей обстановкой, потому что она ни на минуту не оставляла ее стен. И, видимо, харизма и сработала – соседние дома сгоревшие, во многих дыры размером с этаж от прямых попаданий. Ближе к «Азовстали», вниз по улице начинается просто парк остовов, которые трудно назвать домами и даже развалинами… За прошедшее лето трава, кусты и израненные деревья уже начали свое наступление на образовавшиеся руины, и, проезжая по узким накатанным дорожкам между ними, а съезжать с наезженного не хочется, можно себя вообразить героем фильма «Я легенда». То и дело попадаются сгоревшие и расстрелянные автомобили, тоже постепенно ржавеющие, зарастающие растительностью. Трава – густая и сочная, как в фильмах Тарковского про такой же сюрреализм, но идти в нее нельзя. Город хоть и разминирован, но наткнуться на что угодно вероятность далеко не нулевая.

Я специально не стал уточнять у Татьяны Николаевны, про кого она рассказывала – про наших военных или про украинских. Это ведь могли быть как те, так и другие. Но о ком она рассказывает с неизменным восторгом, так это чеченцы. Я знаю, что для определенной части аудитории этих записок это определенный триггер. Но повторю, в Мариуполе я о них не слышал ни одного плохого слова – ни в ходе штурма, ни сейчас, когда можно говорить вообще все что угодно, а тогда я слышал в свой адрес очень неприятные вещи. Сейчас – нет. Во-первых, чеченцы всегда приносили еду, чем спасали в самое тяжелое время. Они вытаскивали из опасной зоны людей – стариков, раненых, неходячих… Таких рассказов множество, и, как правило, спасенные не запоминают даже имен, просто говорят – чеченцы, и все. Ну а у Татьяны Николаевны они проломили стену в соседнюю квартиру, чтобы перемещаться по дому, не подставляясь украинскому снайперу. «Ну это же их военные дела…» – она разводит руками, показывая, что понимает – необходимость оправданная. Стену ей сейчас заделали тульские рабочие. А вскрывали все квартиры подряд, в том числе и ее, именно украинские военные, в самом начале штурма. Она подняла шум, отстояла и соседские квартиры на площадке, но выше и ниже они делали то, что считали нужным.

Мы опять приехали в Мариуполь. Последний раз я тут был весной, когда «Азовсталь» еще грохотал и о сдаче в плен остатков сидельцев речи не шло.

Настолько странно спокойно ходить по улицам, на которые раньше нельзя было даже выглянуть. Перекресток Азовстальской и улицы Украинского Казачества – до 2016 года улицы Орджоникидзе и сейчас опять Орджоникидзе, ведь все названия в ДНР автоматом откатываются в 2014 год. Тогда, весной, мы могли подойти только сюда и смотрели вниз, на далекие трубы «Азовстали», где все было в дыму, из-за которого проходную было не разглядеть, слышались непрекращающиеся разрывы. Военные ДНР тогда сидели за угловым домом, который их закрывал, и жестом нам показали: шли бы вы к нам, не надо стоять посреди перекрестка, да еще со штативом.

По улице шли два парня – гражданских, с белыми повязками. Без просьб сразу военным показывали документы и сумки. Военные их проверили без всякого интереса – им гораздо более любопытно было поговорить с нами, ведь мы были из внешнего мира. А на улице, кроме нас, их и этих парней, не было никого – хотя обе пересекающиеся улицы большие, явно когда-то до событий были оживленными, в сторону «Азовстали» поворачивали трамвайные рельсы. Через дом на обочине лежал труп украинского военного – уже посиневший, лицом вниз. Нам его показали в качестве достопримечательности перекрестка, но снимать мы не стали – зачем?

Теперь я знаю – своими ногами прошел: от этого места до выезда на завод было еще километра два, и все они – с жилыми домами по бокам, справа и слева. Кварталы трехэтажек, пятиэтажек, девятиэтажек и даже, по-моему, одиннадцати-двенадцатиэтажек, но про них точно сказать сложно, они стоят ближе к заводу и полностью разрушены, в разросшихся за лето джунглях высятся лишь апокалиптические бесформенные остовы, где наружу сейчас смотрят бывшие внутренние стены квартир – с открытыми дверями, остатками мебели, разноцветными обоями там, где все не выкрасил в черный всеядный пожар. Дом внутренностями наружу.

Около рынка, который раньше назывался Утренний, раскинулся штаб тульских строителей. Огороженная территория, около которой к девяти утра начинают собираться люди. Все они приходят за медицинской помощью – в нескольких модульных палатках прием ведут тульские врачи, с использованием сложной диагностической аппаратуры, тоже размещенной в палатках; по сложным случаям проводятся сеансы телемедицины с областной больницей – тульской, разумеется. Тут же и выдают все лекарства. На левом берегу с медицинской помощью все не очень – позже это прозвучало в беседе с мэром. И тульские врачи делают огромное дело. Как и тульские строители.

Наш сюжет в этот раз именно о них. Регион восстанавливает 16 многоквартирных домов Орджоникидзевского района – меняется крыша, полностью закрывается тепловой контур, то есть вставляют окна и двери. В случае если хозяев нет и про них неизвестно, квартиру вскрывает комиссия нескольких ведомств (МЧС, МВД) с фотографированием до и фотографированием после. И проводит все нужные работы, а именно замену всех коммуникаций – отопление, водоснабжение, канализация и, конечно, газ. Собственник помещения может и отказаться, но от замены окон и дверей. Несколько разбитых рам я видел – это как раз тот случай. А коммуникации, извините, надо делать, они общие.

Татьяна Николаевна, естественно, стала старшей по дому – на кухне у нее целое ведро ключей от всех квартир, с номерками. «Строители не должны ждать ни минуты». Пришли строители работать – она сразу открывает, а они сразу все делают. «Они навалились, как муравьи! – в ее голосе опять восторг. – Одни вставляют окна, другие тут же делают трубы, подоконники, подъезд – все мигом». Кстати, разнорабочие строительных специальностей из Средней Азии, но приехавшие по тульской линии. Ремонта в подъезде не было с шестидесятых годов, и на что он был похож раньше, можно понять, зайдя в такой же дом, например, на окраине Донецка. Избалованному москвичу гамму ощущений передать будет очень сложно.

Сроки происходящего совершенно нереальные. Как такой объем работ можно сделать в такие сроки, зная все бюрократические углы и пороги, совершенно непонятно. Но факт – котельная построена за месяц, с нуля, на новом месте. Беседуем с начальником участка стройки – вот год назад вам скажи, что котельную надо построить за месяц, вы бы поверили, что это возможно? Нет, конечно, – отвечает и смеется, – а оказалось, что возможно. Начальник всего тульского участка, ворочающий всю эту гору (кстати, совершенно обычно выглядящий, без бронзы, но жесткий), рассказывает, что в регионе сложился пул «понятных» подрядчиков, а «непонятных» в эту историю не брали.

Одна девятиэтажка стоит сгоревшая полностью – на фоне домов, которые уже приобретают хороший, правильный облик. На мой вопрос получаю объяснение: когда дом горит как факел, с первого и до последнего этажа, пламя создает такую тягу и температуру, что греется и плавится арматура внутри бетонных плит. Конструкция теряет несущую способность. Экспертиза определяет как раз это – какие из поврежденных домов имеет смысл восстанавливать, а какие – нет. Сгоревшую девятиэтажку решено не восстанавливать. А соседние такие же дома, где был снесен весь верхний этаж, надстроили. Или где снаряд попал в середину стены – заделали. Покрасят – и со временем, уверен, даже не будет заметно.

Строители, которые водят нас и все рассказывают, говорят с неповторимым южным оттягом конечных гласных, узнаваемым к югу от Москвы, начиная от Серпухова. Все, приехали, как сказал губернатор, и уехать теперь не могут. Самосвалы и экскаваторы – с тульскими номерами и тульскими водителями. Насколько я понял, командировочные все получают порядочные, никто не в обиде. Сухой закон, разумеется, жесткий. Особая гордость, наравне с котельной – детский сад. Его отстроили прежде всего. И детки уже ходят и вовсю репетируют осенний праздник – нам показали фрагмент выступления под тульское пианино. Спрашиваю у заведующей про то и про это, в конце концов, как это было. Она собирается с мыслями и напрягается – лучше не вспоминать. Мы забыли как страшный сон – и Украину, и что было потом. Конечно, было и хорошее, но финал этой украинской страницы истории региона – это кошмар. Детки и взрослые абсолютно русские, по-русски говорящие. Ведь родной язык – это тот, на котором с тобой в детстве говорила твоя мама. И та ломка через колено, которую в оставшейся Украине сейчас устраивают нацики во главе со своим фюрером, будет аукаться еще очень долго, годы и десятилетия.

А тульский губернатор Дюмин в ежедневном режиме вникает в прогресс стройки, и благодаря его настойчивости и последовательности все происходит именно так, как происходит. В том числе и с мебелью в общежития маневренного фонда, и с тульскими пряниками.

Это была краткая поездка в Мариуполь, но по ощущениям – сильно и многое меняется. «Азовсталь» – громада, которую я впервые увидел вблизи. Как это можно будет все привести в порядок и что это будет в итоге – разум понимать и принимать отказывается. Масштабы колоссальные, которые всей своей мощью создать могло ну никак не текущее образование под названием Украина, которая была просто эксплуатантом. «Теперь вот снова придется создавать. И не смочь нельзя…» Это даже не про завод – ходят разговоры, что территория будет перепрофилирована, – а про всю эту историю в целом, с нашим, русским Донбассом.

Мост между двумя частями города взорван, если ехать по навигатору, упрешься в недоумевающий блокпост посреди проспекта. На объездной – стена из зеленых военных грузовиков, вдоль которой едешь, и перерыва нет. Это сухопутный коридор в Крым, пока мост чинят, насколько я понимаю. Драмтеатр стоит, затянутый лесами. Строится. Видел его только издали.

А сталевар-памятник на въезде в город стоит, с русским флагом. Я обещал, что мы поздороваемся. И мы сделали это.

В Горловке мы встречаемся с командиром роты, одной из тех, что штурмовали Зайцево и сейчас уже заканчивают зачистку Майорска. У него задание – провести нам обзорную экскурсию. На нашей машине ехать отказывается категорически – только на своей, в которой абсолютно уверен. И только двое, чтобы по-быстрому свалить, если это будет необходимо. Садимся в видавшую виды «Ниву», без заднего стекла и с маскировочной сеткой на крыше. Обычный инструктаж: ходить след в след, предметы не пинать, в траву не сходить – это все понятно.

Зайцево! В этом поселке с 2016 года пребывает частичка моего сердца. Это была одна из самых первых моих съемок в Донбассе. В составе пресс-тура мы приехали в 15-ю школу, которая находится на выезде из поселка, по дороге на Жованку и Майорск, ну и далее – на Артемовск. Но тогда я этого ничего не знал. Нас привезли в обычную двухэтажную школу позднесоветской постройки. Мебель, парты, доски – все было на месте. В классах – портреты писателей, глобусы на шкафах. На всех подоконниках, в том числе в длинном коридоре, стоят горшки с комнатными цветами. Но все окна, которые смотрят на дорогу, выбиты, ветер колышет белые шторы из тюля, это была осень, очень прохладная. Было неуютно.

Коллеги-журналисты столпились у дерева рядом со входом. Я подхожу поближе – прямо из ствола торчит алюминиевый хвостовик от ракеты БМП. Директора школы заметно потряхивает – она рассказывает, что в момент обстрела дети были в классах. Когда началось, их стали выводить через заднюю дверь, из физкультурного зала. Я запомнил символику ДНР у входа и портрет Александра Захарченко в фойе. «Вы проводили тут референдум?» – «Конечно!» – директор отвечает с гордостью.

После повторяющихся снова и снова обстрелов занятия в школе прекратились, но напротив входа была конечная остановка автобуса – мы все это снимали. Старый ЛАЗ с неподражаемым звуком мотора (кстати, моторы во Львов возили на установку с ЗИЛа, «какая страшная москальская глупость – эта производственная кооперация!»). Автобус приехал, высадил людей, стал разворачиваться. Люди, кстати, пошли по дороге дальше, если я правильно помню, в сторону украинских позиций. На мой недоуменный вопрос мне пояснили, что местным так можно. Какие наивные и далекие были времена! Мы все еще тогда не знали, что будет дальше вообще и что предстоит зайцевской школе в частности.

У автобуса в заднем бампере было пулевое отверстие – получил он эту пробоину тут же, и интервью водитель давать не хотел, торопясь уехать.

Это были бесконечные перемирия, целая череда перемирий, когда силам ДНР было запрещено открывать ответный огонь. И это приводило к парадоксальным коллизиям. Уже в следующий мой приезд в Зайцево ситуация была совсем другой, фронт встал уже жестко. Ровно половина поселка была под контролем ДНР, а вторая половина досталась Украине. То есть буквально – улица, например, Карбышева, довольно длинная, начинается в ДНР, примерно посередине проходит фронт, и вторая половина, не менее длинная, уже под контролем украинских военных. И так все улицы поселка, идущие параллельно. Чуть выше этой условной середины улицы, на задах, и располагалась школа. При этом сама улица – жилая, в каждом доме – люди, в начале ее – сельсовет с флагом, магазин. Играют дети, с интересом рассматривают нас в бронежилетах.

В школу попасть уже было нельзя – хотя я просил военных сводить нас туда, но те категорически отказались. Говорили, что она далеко не целая, показывали фотографии – окон уже не было, все стены в выщербинах от пулевых попаданий, шифер на крыше разбит – мне почему-то это было как ножом по сердцу.

Дети на улице играют в футбол, глазеют на нас, машина ЗИЛ-130 от поселковой администрации привозит к одному из домов уголь, водитель разворачивается, и хозяин показывает ему, куда опрокидывать кузов. А ниже по улице идет бой, громкий, слышны отчетливо разрывы, очереди. Я задаю об этом вопросы людям… Как так? Как вы тут живете? Моим вопросам они удивляются. Ну а как нам жить? Но ведь дети же. Когда слишком сильно стреляют, загоняем их домой или в Горловку увозим. Успокоится немного – и все по-прежнему. А долетает? Конечно же долетает! Мальчик лет восьми понимает, о чем мы говорим со взрослыми, и, сияя, приносит мне пулю, которую нашел в огороде. Но дальше по улице дома стояли, имея все более прогрессирующий нежилой вид. Сначала начинаются ставни из фанеры. Потом посеченные ворота, затем выбитые окна, разбитые крыши, обвалившиеся потолки, сгоревшие гаражи и уже обрушенные стены. И очень громкая стрельба. Уже никого внутри остовов – растут кусты и молодые деревья. А улица все уходит дальше. Дальше не идем, говорят нам сопровождающие. А школа? Нет. Ну, нет так нет.

Но в школу я все-таки попал. Когда начались бесконечные пуски белых ракет в честь формулы Штайнмайера, тема Донбасса была очень востребована в эфире, сюжеты надо было делать каждый день, но из чего – непонятно. По картинке – это были сплошные пуски из Петровского. И тогда возникла очень благоприятная для журналистов ситуация, когда в штаб корпуса можно было передавать свои хотелки, что бы такого вы хотели бы поснимать. Догадайтесь, куда попросился я. Правильно, в зайцевскую школу.

Мы приехали туда с заместителем командующего корпусом Эдуардом Басуриным. Машины оставляли примерно там, где в прошлый раз разгружалась машина с углем. Улица была не безлюдная, но ощутимо все-таки уже менее оживленная. Если на расстоянии в двести-триста метров от вас будут стрелять из крупного калибра, из БМП, если в огороды будут ложиться мины, все-таки вы, думаю, рассмотрите возможности переезда, даже если ехать вроде как некуда. Оставались в основном старики, общий посыл в разговоре был такой: куда я, сынок, поеду? Дайте мне уж умереть в собственном доме, в своей кровати.

Одну старушку, от которой я услышал эти слова, помню очень хорошо. Это было крепкое хозяйство, оно чувствовалось во всем, все было обстоятельно – большие тиски в гараже, удобный верстак и наковаленка на устойчивом пне. Но видно, что мужских рук уже нет – постепенно все добротно сделанное захиревало. Хозяин погиб в огороде от осколка. Хозяйка осталась одна, в ходе интервью расчувствовалась, расплакалась. Речь – из причудливой смеси русских и украинских слов. Показала и яму, и направление, откуда прилетело – оттуда, из-за школы. Огород она с тех пор уже и не копала. Ходила с трудом.

Дальше дома уже брошенные и разрушенные, все более и более. В одном из них мы заходим в окоп, который начинается прямо из подвала и уходит под землю, превращаясь в настоящий тоннель. Долго и извилисто идем и подходим к школе с задней стороны. Я вижу ее снизу – тоннель опять превращается в глубокий окоп, ниже уровня фундамента. Она полностью разбита. Вместо окон проломы, стены сохранились лишь частично. Крыши нет даже намека, перекрытий нет, из подвала смотришь прямо в небо, голубое, безоблачное. В вышине летят птицы. Входим прямо в фундамент и попадаем внутрь. Делать тут совершенно нечего, даже нет никаких обжитых помещений, потому что по школе лупят постоянно. Помещений нет вообще никаких. По стенной росписи понятно, что мы попали в столовую, надпись – «Смачного».

Я не очень понимаю, зачем мы здесь, о чем спрашивать бойцов. Впечатление очень гнетущее… Я смотрю по сторонам, и перед глазами та колышущаяся штора и цветы на окнах. Интервью получилось дежурное – враг вон там, мы огонь не открываем, у нас перемирие. А школа как раз и получилась разрушенной именно из-за этих перемирий, в ходе которых ВСУ улучшали свои огневые позиции, подкапывались, подкрадывались – и ничего им противопоставить с чуть ли не опечатанным автоматом было нельзя.

«Не стойте напротив проема… – боец сдвигает меня на метр в сторону. – Вас видно».

А сегодня мы сели в машину и проехали улицу Карбышева насквозь! Вы видели когда-нибудь обратную сторону Луны? Я сегодня видел. Это была обратная сторона Зайцево.

По улице все ровно в обратном порядке. Середина, условный нуль – это ров, сейчас засыпанный. Потом начинаются разрушенные дома. Потом – уже украинские позиции. Покинутые окопы очень быстро становятся совершенно неинтересными. Еще вчера все здесь было обжитое и крепкое. Как только через них перешагнул вихрь боя, они уже никому не нужны и похожи на какую-то цепочку заполненных не пойми чем помойных ям. Передний край – их передний край. Я стою напротив позиции, в сторону которой раньше даже нельзя было высунуться, чтобы посмотреть. Бревна, мешки, цементные блоки, пулеметные гнезда, брошенная одежда – очень много брошенных штанов почему-то. Указатели с расстояниями – Киев, Белая Церковь, Харьков. Ящики из-под б/к, цинки, полные патронов, заполненные водой. Выстрелы РПГ в целлофане. На одном из ящиков, из которых сделана стена, на входе в блиндаж замечаю фразу на латыни, фотографирую ее. Интернета нет, и как же жаль, что я не могу посмотреть, что же эта фраза значит! Уровня образования не хватает, вот досада, получается, что у кого-то на этом блокпосту он был достаточным для того, чтобы написать это. А я не могу прочитать, а, возможно, мог бы придумать что-то интересное в кадре, если бы понял. Но нет. Я чувствую раздражение в адрес неведомого вэсэушника. Потом взгляд упирается в одни из брошенных штанов. Я мысленно прощаю его.

Начинаются менее разрушенные дома и сожженные автомобили – это уже имущество украинских вояк и дома, в которых они квартировали. Заходим.

Все стандартно. Матрасы вповалку, сдвинутые кровати и сколоченные нары, опять штаны, боеприпасы, детские рисунки на национально-патриотическую украинскую тематику. Я смотрю, откуда были школьники – все рисунки с подписями, пачкой, явно из одной школы. Это Бахмут, Артемовск. Город, который будет взят со дня на день и который контролируется уже примерно на треть подразделениями «музыкантов»[4]. Этим школьникам предстоит переоценка многих вещей, если они остались в городе, и радикализация всего, что есть в голове, если они уехали в глубину Украины. На наших позициях во множестве мы встречаем такие же письма школьников из России, раньше были от школьников ДНР. Отличаются они только цветами нарисованных флажков, ведь пишут их одни и те же дети, просто оказавшиеся по сторонам того радикального разделения, которое нам было навязано извне. Пачка таких писем на украинской стороне – это всегда тяжелое впечатление, за такой пачкой стоит трагедия семьи, педагога, самого формирующегося гражданина, которого ситуация и окружение подталкивают идти против самого себя, своей истории, своих корней. И зачастую педагоги и родители это видят и понимают, но поделать не могут ничего. Все ведь имеет последствия.

На стене – огромная свастика. Черная, геометрически безупречно прорисованная. Кто это рисовал, зачем? Руководствуясь чем? И знал ли это школьник, который писал письмо украинскому солдату? Рядом стишок про то, что москаль нам не брат. И нарисованные фигурки – большая с поднятой вверх рукой, и лицом к ней маленькие, с таким же образом поднятыми руками. Взрослый дядя учит маленьких детишек нацистскому приветствию, прекрасно. Самая середина «свастона» сорвана – художество это исполнено на обоях. Рядом, предполагаю, что уже нашим бойцом, коряво, видимо в спешке, нарисована звезда с серпом и молотом. Арена битвы символов в пустом, сыром, холодном и разрушенном доме. Жилым и уютным он теперь станет явно не скоро, а может, не станет таковым вообще никогда.

Наш провожатый торопит – на точке зависать не надо. Отснялись и быстро поехали дальше, чтобы не срисовала птичка. Все ведь пристреляно, могут вполне и навернуть. Это тактика отходящих укров – подождать, пока наши зайдут на оставленные рубежи, и начать ровнять их с землей, вместе с поселком, домами и мирянком, разумеется – привет Зеле в Херсоне и Изюме).

Мы подъезжаем к двухэтажке, на подвале надпись огромными зелеными буквами: «Люди, дети». Сопровождающий рассказывает, что несколько семей из этого многоквартирного дома по каким-то причинам отказались уезжать, решив переждать. Не уехали в глубь Украины, не согласились уезжать в нашу сторону, когда их предлагали вытянуть подошедшие передовые разведчики. А укры все время летают здесь птичками – ищут цели для артиллерии. И людей этих они прекрасно знали, так как прожили с ними восемь лет. И с коптера нельзя перепутать – это мирные. Колодец, утки в загоне у сарая. И эти самые украинцы взяли и расстреляли из арты этот дом, уничтожив его полностью. Воронки не оставляют сомнений – били со стороны Майорска и Артемовска, то есть это их артиллерия.

Кучно, не одним залпом. Были и погибшие, и раненые. После этого выехали все, в Горловку, подвал теперь пуст. Утки пасутся, их приезжает подкармливать хозяин на велосипеде. Из подвала выходит огромный черный пес, он явно нам рад и хочет идти с нами дальше куда угодно, ему скучно. Кот на опрокинутой скамейке совершает свой безмятежный туалет. С псом они не обращают друг на друга никакого внимания – пережили, наверное, и не такое. Я замечаю, что у кота неестественно выгнута лапа, когда он решает уйти, хромая. Лапа перебита.

Ищем каких-то людей, чтобы поговорить, улица совершенно пуста, но один дом явно жилой – натоптано и плотно законопачены разбитые окна. Заходим. В прихожей – картошка на полу, выпитый компот с оставленной в банке вишней на столе, у двери – западный зелено-желтый гранатомет и пулемет с трезубцем, выбитым на коробке. Заслышав нашу возню, из дома высунулись обитатели, неприветливые и сонные. Интервью не вышло, но зато я впервые своими глазами увидел тех самых «музыкантов». Я не расстроился, что интервью не получилось. Они, полагаю, тоже. Оно было бы не эфирным.

Местных мы нашли. Среди сожженных, разрушенных домов, с постоянно попадающимися брошенными «располагами» украинских вояк, без света, газа, без стен и нормальной крыши, без ничего… Я заговаривал с опаской, ведь услышать можно разные вещи, особенно учитывая то, что в руке у меня микрофон с надписью «Россия». Так, по-разному, было в Мариуполе. Как тут?..

Женщина везет по дороге пустую тачку. Заходит во двор, где целого нет ничего, но по тому, как она открывает калитку, понятно, что это ее дом, вернее, развалины дома. Могут вам наговорить, предупреждает водитель. Я понимаю, разговор начинается с какой-то почти ощутимой взаимной опаски, с того, что как жить теперь – непонятно. Но постепенно в микрофон начинает нестись: «Мы вас ждали, все восемь лет, все это время». Укровоины все были приезжими, на украинском говорили таком, что продавщица в магазине их не понимала. Видимо, какой-то «карпатский украинский». Не смотрели как на людей, называли в лицо сепарней. Да, родственники в ДНР, в Горловке, и туда, куда езды пятнадцать-двадцать минут, как приехали сегодня мы, ездили через Россию и Белгород, за семь-десять тысяч, больше суток в пути и три границы. В разговор вступает мужчина: и негры тут ходили, и американцы, и поляки – кого только не было! А украинцы все лазили по окрестным домам, из которых хозяева уехали. Я у него спрашиваю: куда ты лезешь? А он: я тебя сейчас застрелю, и мне ничего не будет, вы сепары, валите в свою Россию!

Уроды. Он сплевывает. Политинформация от женщины: когда хотят ослабить сильного, поддерживают слабого и натравливают на него. Они здесь, в этих развалинах, абсолютно все понимают, кроме того, как теперь жить дальше.

Надпись на воротах: «Бандера приде – порядок наведе». Почерк красивый, уверенный. Так не будет писать неуч. Дальше по улице пожилой мужчина колет пень на дрова, причем не топором, а клином. Физически ему явно это дается трудно. Я опять опасаюсь, что он не захочет с нами говорить, он и не хочет поначалу. Я спрашиваю про пенсию. Конечно, мне хочется, чтобы наша пенсия была больше и лучше, чем украинская. Он машет рукой – какая пенсия! Посмотрите вокруг – что я теперь смогу на эту пенсию? Его дом тоже разрушен. Я спрашиваю: кто написал на воротах? Он отвечает: «Понятно кто – нелюди. Ходили с волчьими хвостами». Я пытаюсь вырулить на конкретику – ну почему нелюди, объясните. «Ну вам так и не объяснишь, сложно. Зомбированные. Вместо здравствуйте – слава Украине. А отвечать надо? Надо. Но мы молчали. Что тут ответишь, кому слава? Бандере? Нет. Не любили они все русское». – «А в чем это проявлялось?» Он задумывается и переходит вдруг на украинский, с подражающей издевательской интонацией: «Уце мы тут постоялы, бачим, що вы гарны люди, а якщо нам скажуть по вам стреляты, мы будем стреляты. Вот так. Понятно вам?»

Мне понятно, но надо, чтобы понятно было всем, я вставлю это в сюжет, но кто сейчас из тех, кому непонятно, смотрит телевизор? Может, хотя бы эти записки помогут кому-то понять, что происходит? Только для этого я их и пишу.

И женщине с тачкой, и ее спутнику, и пожилому мужчине с дровами задаю вопрос, от которого щемит внутри. «А вы не боитесь, что они вернутся?» Конечно, боимся – они отвечают одинаково. А что нам остается делать?

Вы ведь не будете уже уходить от нас?

Эти диалоги, оказывается, были прямо напротив школы поселка Зайцево – мы приехали сюда неожиданно, в обход, в ходе долгой экскурсии. Сюда когда-то давно шли пешком от конечной остановки люди с автобуса. Я впервые посмотрел на школу с обратной стороны.

Я вспоминаю про латинскую фразу на ящике бывшего украинского передка, мы стоим на самой вершине холма – и школа, и дорога в бывшую украинскую сторону спускаются от этой точки вниз вперед и назад. Столбы линии электропередачи повалены. Я выключаю авиарежим у телефона и лезу в Яндекс – к счастью, здесь он открывается.

Fiat iustitia et pereat mundus!

Пусть восторжествует справедливость, даже если мир погибнет!

Хм. Я не согласен. Пусть погибнет мир ненависти, разделения, выдуманной истории, вывернутых наизнанку фактов, коварнейшего обмана и провокации. А наш мир пусть будет существовать. И Зайцево, и наша, нормальная Украина, а не сошедшее с ума сборище бесноватых русофобов и чертей, накручивающих себя все больше, и все больше – накручиваемых извне, и сотворенных извне, захвативших в заложники часть нас, часть нашего народа. Это пройдет, как морок. Я верю. Ведь невероятным был этот путь в 150 метров от школы. И я прошел его спустя годы.

Historia est magistra vita.

«Давай, гони, гони! Не останавливайся!» Мы мчимся по Красноармейскому шоссе, скорость под сотню, машина полная – пятеро здоровых мужчин, двое из которых вооружены по полной программе. Очередной противотанковый ров, перед которым надо с пылью и скрежетом тормозить, наспех засыпан, но мы же не на БМП, чтобы преодолевать такие препятствия чуть качнувшись, как лодочка на небольшой волне, и мчаться дальше. Скорость после такого препятствия сильно груженная машина набирает, словно нехотя.

Впервые я еду в Пески за рулем, в багажнике – пластиковая двадцатилитровая канистра с бензином. Дорога прямая, никаких кустов, или деревьев, или строений по бокам нет, и я понимаю, что мы сейчас как на ладони, а все тут, понятное дело, давно пристреляно, и птички летают разные, небо ведь общее (так иногда отвечают на дурацкий вопрос: чье небо?). А канистра добавит ярких красок, если что, не дай бог, конечно. Я смотрю в боковое зеркало – заднее колесо спущено, и я чувствую – машина едет все более вяло, каждый раз, когда на асфальте начинаются неровности, ощущаются они очень четко. А ведь говорил сопровождающий нас офицер несколько раз в ходе этой поездки – не съезжай на обочину, осколок поймаешь. Колея-то прокатана одна, и, если попадается встречная машина, разъезжаться надо прямо бампер в бампер, некоторое время как будто идя на таран друг друга, а не заранее перестраиваясь в сторону, как будто вы едете по обычной полевой дороге в деревне. Это дорога не обычная, и все встречные водители приветствуют меня взмахом руки, хотя мы и не знакомы. Но чужие тут не ездят в принципе.

«Не вздумай останавливаться! Есть же запаска?!» – все поторапливает меня тот же офицер.

Запаска есть, даже две. Но как же медленно едет наша машина! И я будто вижу ее сверху, еле ползущей, на прямом и пустом отрезке Красноармейского шоссе – между «Вольво-центром» и въездом в Пески, где поперек стоит разбитый и расстрелянный ЗИЛ-130. Смотрю на спидометр – скорость опять подползает к сотне, хотя кажется, будто она километров двадцать в час, не больше. Я смотрю в зеркало на колесо и не пойму, спущено оно в итоге или нет?

Пески – именно с ударением на «е». Долго поселок был украинским передним краем на направлении донецкого аэропорта им С. С. Прокофьева (это известный, видимо, украинский композитор, так как здесь он родился). Именно из Песок постоянно нависала угроза над аэропортом, отсюда лупили по Октябрьскому, Веселому. Постоянно в сводках звучал «Вольво-центр» – большой дилерский сервис, находящийся примерно посередине, между последним домом на 2-й площадке улицы Софийской и Песками. Для меня «Вольво-центр» всегда был загадкой – я его никогда не видел и даже не мог представить, что это. Линия фронта рисовалась в моем воображении проходящей чуть ли не по ремзоне. Я себе отчетливо представлял окопы, которые тянутся прямо между стойками подъемника. Смешно и наивно, конечно же. Реально это оказалось обычное уничтоженное восьмилетним артиллерийским вихрем производственное здание, скорее его развалины, и на фасаде – испещренном, обрушенном, – только зная, что ищешь, можно было разглядеть еле заметные следы от некогда больших букв – Volvo.

Украинская пропагандистская индустрия из Песок раздувала легенду после того, как кончилась и замерла в их сознании легенда аэропорта. Видео из Песок украинского периода множество. Как героически они держат там оборону, как там впереди – вон в амбразуру аккуратно посмотрите – сидят страшные сепары. Мы в этот момент с другой стороны – из здания аэропорта, с третьего-четвертого этажа, через пробоины в стене – аккуратно выглядывая, смотрели на «красную церковь». Сверху было видно две церкви – белую и красную. Белая, которая ближе, это Иверский монастырь, полностью разбитый, наш, где мы снимали неоднократно. А красная церковь, подальше, это уже Пески, стоит на площади, образованной торцами советских пятиэтажек, между ними – километра полтора, наверное, вряд ли больше. Потом я узнал, что это храм Жён-мироносиц, так и не достроенный до войны.

Давно, еще году в 2017–2018-м, мы как-то пешком пришли на Октябрьский, в качестве прогулки. Это крайний район Донецка, самый близкий к аэропорту и, соответственно, к Пескам. Был свободный день, и коллега и товарищ Руслан захотел посмотреть на мечеть, которая находится в самом конце обитаемого участка проспекта Жукова, построенную Ахметовым и турками. Мечеть очень красивая, с полностью керамическим убранством внутри, но прилетами на территории и дырой в куполе. Очень общительный и отзывчивый сторож с удовольствием провел нам экскурсию. Дальше, уже за мечетью, проспект был завален бревнами, шпалами, блоками, через повороты под прямым углом в которых ездят только разбитые машины без номеров, а часто – без стекол и дверей, да и вообще, без многих других деталей, которые могут казаться необходимыми только на первый взгляд. Это машины снабжения военных на передке, которые не жалко, и их функция – только перемещение из точки А в точку Б, в ходе которого если с ней что-то случится, то и не жалко. Подобное транспортное средство носит несколько неожиданное, но емкое и хлесткое название – ры́гало.

Девятиэтажки Октябрьского, стоящие окнами на мечеть, уже тогда были в полулетаргическом состоянии. Множество квартир брошены, с выбитыми окнами. В обитаемых жильцы как тени, по этим домам все время прилетало, по району все время прилетало, опасно было быть дома, опасно из дома выходить. Окна именно жилых квартир были закрыты фанерой, стекла вставлять бессмысленно. Отопления нет, холодина. Мы поднялись на девятый этаж – пешком, разумеется, – и с лестничной площадки долго рассматривали здания Октябрьского рудника с двумя характерными высоченными прямоугольными шахтными стволами (копрами), и Пески где-то вдалеке за ними, но их, разумеется, почти не видно.

К нам вышла женщина – выяснить, кто мы, посторонних людей тут встретишь нечасто. Это был период «независимого» Донбасса, размер пенсий и зарплат какой-то совершенно символический, прожить на них можно было непонятно каким образом. С женщиной мы разговорились и в итоге дали ей сколько-то денег, и ей не пришло в голову потратить их на себя – она сразу решила, что нужного купит на них безногому соседу, за которым присматривает. Она была немного блаженной, не от мира сего. Другие там, видимо, существовать не оставались; как и безногому соседу, идти ей было совершенно некуда. Все было довольно безрадостно, она рассказывала о своей непростой жизни очень спокойно и обыденно, но мне хотелось, что называется, застрелиться, ведь даже в пятнадцати минутах ходьбы от этого места, перейдя железнодорожные пути по переходу под вокзалом, попадаешь на шумный рынок, автостанцию, конечную остановку трамвая и троллейбуса, с разнообразными кафе и общепитом на любой вкус, шумными толпами людей. А тут – как в замедленном сне, в котором еще и стреляют, причем не замедленно.

Сфера торговли и услуг представлена небольшим рыночком в полтора ларька на остановке и кафе «Арзу» – потрясающее по колориту место, с холодным залом, засаленной мебелью, устойчивым запахом мокрой мешковины с тонкими нотками мочи и ассортиментом из чебуреков (с облегчением отмечаешь, что они в запаянном пластике), с водкой на розлив – 5 рублей стоил стаканчик 50 граммов. Хозяину заведения вы не интересны – он смотрит телевизор, находясь в зале. Изображение и звук идут с жуткими помехами, но хотя бы канал наш, отмечаю я про себя. Он понимает, что мы не его клиенты, и даже не утруждает себя хотя бы формальным интересом в наш адрес. Местные называли эту точку «наш ТЦ».

У остановки – мраморный обелиск, на котором выбиты под две сотни фамилий. Это жители Октябрьского, погибшие в 2014–2015 годах. Некоторые фамилии идут подряд трижды и даже четырежды – это семьи. Список детей – отдельный, и он утопает в посеревших и размокших мягких игрушках.

Настроения здесь можно встретить самые разные – люди, живущие фактически на передовой, редко этому рады, хотя и не вздрагивают при каждом выходе или входе, но винят в происходящем кто тех, а кто этих.

И здесь, в Октябрьском, мы сталкивались с позицией «как же все было хорошо, пока вы не появились». И как будто во всем виноват лично я (хотя некоторые люди из моего окружения именно так и считают). Это еще одно проявление того, что сложная ситуация не предполагает простых решений, в результате кто-то Русскому миру рад, кто-то не очень. Кто-то не рад совсем, в массе это те, кто уехал на Украину и погрузился там в тот гипноз вывернутых наизнанку ценностей и понятий. Но так же ведь и в адрес Украины – оценки диаметрально разные. Ярко выраженные симпатизанты, если и есть, то помалкивают, а вот тех, кто ее не ждет точно, абсолютное статистическое большинство, что показал не только референдум… И если у кого-то есть задача ему не доверять, то невооруженным взглядом это видно и абсолютно ощущается. Понятно это и самим укроголовым с той стороны. Они принимают, что Донбасс не их и не был их никогда. Но теперь так, чтобы все были довольны и счастливы, уже не будет. Не надо было заводить ситуацию в радикальное противостояние «или – или». Но вот компромисс надо было искать раньше. А теперь – надо быстрее заканчивать уже его поиски. Угодить абсолютно всем невозможно, и это придется принять причем тоже принять всем.

В Октябрьском работает больница, в которую часто попадает. Персонал – героический, один раз мы писали интервью, и старшая сестра показывала, куда прилетели натовские снаряды 155 мм – в пищеблок. Кстати, осколки от них мерзкие, характерные, совершенно не наши, не советские 152-миллиметровые. Прямо в ходе интервью раздается свист – и опять падает, грохает совсем рядом. Естественный порыв в такой ситуации – быстрее зайти в помещение, и получилось, что я сделал это торопливо, а она – спокойно и с достоинством. Ведь десять-двадцать секунд между выстрелами у вас есть точно, бежать смысла нет. Она это знает, а у меня просто пульс бьется в ушах, и адреналин зашкаливает. Перед этим прилетом она говорила хорошие слова, что свой пост они оставить не могут, а к обстрелам, с одной стороны, привыкли, а с другой – привыкнуть к такому, разумеется, невозможно. В этот момент раздается «Ба-бах!», я мелькаю перед объективом и всасываюсь в дверь, а она произносит ту самую фразу, после которой я понимаю все, и произошедшее видится уже как бы замершим фотоснимком. Мне и стыдновато за свою реакцию, с одной стороны, а я еще и в броне и каске стою перед женщиной в халате, но с другой – ясно, что именно этот фрагмент и пойдет в вечерний репортаж. Фраза – вот видите, вы торопитесь, а я спокойно зашла. Вместе с предыдущими словами, взрывом и таким завершением это именно то, что надо для нашего материала.

Вернувшись из того пешего похода на Октябрьский, я стал искать в Ютубе, как же выглядят эти Пески, ведь все летит оттуда, с того направления. Среди прочего нашел видео, которое запомнил – два украинских солдата с крыши одной из пятиэтажек пускают ПТУР как раз в сторону аэропорта и двух копров Октябрьского рудника. В сторону грустной женщины и ее безногого соседа. Делают это задорно, с огоньком, звучат, как говорится, шутки, смех, веселье. Ракета улетает, и где-то вдалеке раздается взрыв. Веселые и довольные солдаты с крыши уходят – ответку ожидать где-то, видимо, в более подходящем для этого подвальном помещении. В кадр попадает та самая «красная» церковь – стоит она рядом с пятиэтажкой. Впервые на этом видео я настолько четко и подробно увидел эту географическую экспликацию, где, казалось, я знаю каждое здание – с обратной стороны.

В самом начале СВО, в первый день, у каждого было множество вопросов, и у меня тоже, ведь я этот день встретил в Донецке. На большинство – ответов не было. Но один из этих вопросов был такой: неужели же я теперь попаду в Пески?

Потом был Мариуполь, потом я уехал с Донбасса, меня сменил коллега, и в его сюжете довольно буднично прозвучало: Пески взяли, поселок наш.

Я разволновался, долго не находил себе места и в конце концов позвонил ему – ну что, как там, что в Песках?

Ответ был абсолютно безэмоциональный. Ему было нечего мне рассказать, и это чувствовалось. Потом я уже сам опять приехал в Донецк, уже на смену ему, и в Пески все никак наша дорожка не прокладывалась, и я, честно, немного забыл о них думать.

Потом нас довольно неожиданно и без долгих рассусоливаний отправили туда на БМП.

Мы проехали с ветерком на броне и «Вольво-центр», и проехали вплотную к красной церкви. Подобно какой-то инсталляции, в развалинах колокольни на погнутых рельсах я отметил висящий боком, но целый колокол. Церковь разбита, в ней так и не провели ни одной службы, причем достроена она была накануне войны почти полностью. БМП, уверенно урча, пробирается между остовами пятиэтажек и частных домов, резко останавливается, водитель машет руками – спрыгивайте быстрее! Из ближайшего подвала к нам уже бегут бойцы – в протянутые руки сгружаются ящики с б/к, мешки с едой, блоки сигарет. БМП срывается задним ходом и, разворачиваясь, как будто на льду, уносится. Проводить здесь даже лишние двадцать секунд опасно, и из Первомайского, за которое сейчас идут ожесточенные бои, действительно начинают накидывать. Мы уходим в подвал. Так я попал в Пески впервые – даже толком не успев это осознать.

В подвале тепло и людно. Нас с интересом расспрашивают: что там? Связь с внешним миром – только по рации, но не станешь же по ней обсуждать новости. Бойцы удивляются новостям про Херсон. Видно, что командир досадует – мы приехали в его мирок, рассказываем его подчиненным непонятные вещи, на которые он, как командир, как-то должен реагировать. Он сидит у печки, смотря на свои сцепленные руки. «Это маневр…» – в итоге говорит он убежденно. Убеждать пытается, видимо, всех нас, солдат, себя. Я поддерживаю его – мы вернемся, обязательно, Херсон будет наш. Бойцы успокаиваются, переводят взгляд с меня на огонь, который подсвечивает намертво сцепленные руки командира. Конечно, вернемся, а как иначе-то?

На улице вроде бы успокаивается. Командир предлагает пройтись с ним – мне одному. Толпой ходить нельзя. Я беру «гоу-про», оператор и инженер остаются в подвале судачить. У меня в голове всплывает, что этого командира кто-то в шутку и с улыбкой называл пионервожатым, хотя позывной у него никак не связан с педагогической тематикой. В его солдатах и правда есть что-то объединяющее – они открыты, в чем-то немного наивны, очень общительны и интересуются всем, хотя возраст самый разный: и двадцатилетние юнцы, и взрослые пятидесятилетние мужики. У всего этого, вертится в голове, есть какая-то разгадка, но я никак не могу ее ухватить.

Мы подходим к одной из пятиэтажек, у которой стены обвалены целыми подъездами. Командир сюда и привел меня, чтобы это показать. «Это все они, ”Градами”…» – он показывает направление стрельбы, и действительно, разрушения и обвалы располагаются таким образом, и хвостовики ракет торчат в ту сторону, от Донецка. Излюбленная тактика ВСУ – населенный пункт, из которого они только вышли, сравнивать с землей, когда в него заходят наши. Поэтому так торопился уехать мехвод БМП, я прочувствовал атмосферу и уже прекрасно его понимаю. Когда наши заходили сюда, поселок был еще относительно цел, по крайней мере, пятиэтажки стояли. Теперь это уже только намек и на дома, и на поселок.

С командиром мы идем по бывшей улице Ленина. Дома не то что повреждены – их нет, это кучи битого кирпича. Из подвала под одной из этих куч мы и вышли. Я пытаюсь писать командира на камеру, идя немного по диагонали от него, но он меня все время возвращает в свой фарватер – за мной, за мной. Идти след в след. Так что на видео у меня только широкая спина в бронике. Вдруг она замирает. «Выход», – и он прислушивается. Я, естественно, замираю тоже. Слышен нарастающий свист мины, от которого хочется бежать. «Не наш…» Командир отворачивается от меня и спокойно идет дальше, мина разрывается в стороне. Я опять задаю какой-то вопрос, на который он начинает отвечать, но я ничего не понимаю, мысли пляшут и прыгают в голове, пока не бьются опять об это слово, произнесенное после далекого и не очень отчетливого хлопка, который тем не менее уже и я услышал. «Выход…» – мы опять замираем. Секунда, нарастающий свист. Я опять явственно вижу себя со стороны бегущим хоть к какому-то укрытию, но я знаю, что бежать нельзя, и изо всех сил стараюсь считать командира, ведь его реакцию мне сейчас придется повторять. «Не наш…» В стороне раздается взрыв, мы идем дальше. В происходящем я не очень отдавал себе отчет в тот момент, понимая, что, если будет не «не наш», а «наш», надо будет следом за ним падать на эту землю, на которой он то и дело показывает мне ВОГ, «лепестки», осколки, торчащие хвостовики – не чтобы я посмотрел, а чтобы не наступил, конечно. Но по видео это был один из самых напряженных моментов не только всей съемки и репортажа, но, не исключаю, что и всей моей телевизионной карьеры – секунда замершей тишины с отчетливым свистом, потом дежурное «не наш», разворот и следующий шаг, как будто вы спросили у прохожего, который час, а он задумался на секунду, помолчал, посмотрел куда-то в сторону и только потом ответил и пошел дальше.

Записав интервью с бойцами в подвале, мы тогда уехали, сюжет вполне получился. Опять, правда, с какими-то странностями. Все рвались передавать приветы родным, сильнее, чем это происходит обычно. Мама, отец, сестры, братья, жена, дети, я жив, у нас все хорошо, побеждаем и победим. Особенно мне запомнился самый молодой, совершенно безусый солдат, который просил бабушку не переживать за него. «У меня больше никого нет…» Он смутился моему вопросу, где же живет наша бабушка, и тихо ответил: в Шахтерске. Люди передают приветы как будто через толщу световых лет в другую галактику, пытаются докричаться до своих близких через наш микрофон. Я не очень понимаю природу столь четко уловимой мощной эмоции и спрашиваю: «Вы когда виделись-то в последний раз?» Ответ еще более неожиданный: «Давно!» – и отводит глаза. Я окончательно путаюсь и не понимаю шуток, которыми они поддевают друг друга на эту тему.

Уже потом, через неделю или две, я случайно узнал, что тот командир серьезно ранен осколком, возможно, потеряет ногу. Какой-то выход мины все-таки получился «наш». Тогда же и прояснились все мои недоумения, и я наконец понял шутливое «пионервожатый». Это был отряд заключенных-добровольцев из колоний ДНР, которые пошли воевать еще задолго до того, как это стало широко известным явлением под названием «музыканты», и к тем «музыкантам» они не относятся. Это местные. Бабушка ведь у нас из Шахтерска.

Второй наш приезд в Пески – опять с ветерком мимо «Вольво-центра». Мы несемся уже на БМП-3 – новейшей машине, которую я не на параде увидел впервые. Кстати, водители БМП – удивительно приятные, спокойные и интеллигентные ребята. Я не знаю, с чем это связано, или это была случайность и совпадение, но с ними есть о чем поговорить, можно обсудить книги и даже какое-то артхаус-кино. А, например, с танкистами главное – найти разговорчивого человека. И он все расскажет, но на определенном витке беседа, скорее всего, уткнется в тупик, в то время как мехвод БМП ее, вполне возможно, и поддержит.

Это другая сторона поселка относительно пруда – пятиэтажки и красная церковь на том берегу. Здесь – Золотые Пески, коттеджный поселок. Скит того самого Иверского монастыря – белой церкви у аэропорта, который со своей «корневой» обителью все восемь лет был разделен линией фронта. Храм большой, и он разрушен. В куполе дырка, весь пол усыпан битым кирпичом. Заглядываю в алтарь – престол на месте, накрыт тканью, но она съехала набок. На нем ничего не стоит и не лежит.

В доме причта – судя по обстановке – были архиерейские покои. Все поломано и брошено, но интерьеры богатые, множество картин, в том числе и портретов иерархов. Они пыльные, упавшие со своих мест на стене, рамы разбиты. В какой-то момент я вздрагиваю – с каминной полки на меня смотрит павлин. Он неподвижен, но глазом моргает. Я протягиваю к нему руку – с диким и страшным криком он, раскрыв крылья, низвергается вниз и, продолжая негодовать, убегает к разбитой чаше фонтана.

Птичек подкармливают наши военные, и в целом, полагаю, павлина в его жизни сейчас все устраивает, ведь он, скорее всего, контуженый и глухой и канонаду не слышит. Коттеджи почти все сгоревшие, все – расписанные украинскими лозунгами, Ивано-Франковск, Винница. На каких-то воротах вообще «Achtung – Minen!» – немецкое «Внимание – мины!». Совсем охренели, что ли, с этими крестами на танках? Будет вам и «ахтунг», и изгнание с Донбасса, как в 1943-м.

Мы поговорили с военными, сняли, как они работают с коптерами – и в качестве разведки, и в качестве ударного оружия. Интересно, что почти у всех коттеджей – территории, сильно заросшие сорняками и кустарником, они опустели еще в 2014-м. Их обитателям было куда свалить, и свои хоромы они по факту предоставили квартирантам из ВСУ, даже если и не имели этого в виду.

Обитаемых мирных домов осталось только два, с их жителями мы записали интервью, эмоционально очень насыщенные. Но много рассказывать не буду, из определенных соображений… Один из жителей попросил привезти ему канистру бензина для генератора. И наша третья поездка на машине, как раз с канистрой, и была реализацией этой просьбы. Но канистра уже не понадобилась. Как уверены жители, после предыдущего интервью по ним стали бить целенаправленно, дом сгорел, гараж с генератором – тоже. Переубедить их, что интервью ни при чем, невозможно. Боятся украинцев и, как следствие, боятся нас. Мы просто передаем пакеты с продуктами, особенно радуются хлебу, мнут его – мягкий! Мы обещаем не показывать больше эту семейную пару по телевизору, конечно, я не хочу подставлять хороших и светлых, измученных людей, потерявших все, кроме друг друга. Они просят приехать потом, «когда выйдете на границы», и я с удовольствием приеду, принимаю приглашение. Но, послушайте, разве украинским артиллеристам, которых самих бьют и заставляют отползать с боями в кровавых соплях, будет дело до какого-то там деда, который что-то сказал российскому корреспонденту? «А вы знаете, какие они злопамятные?»

Неужели это и правда столь запущенный психиатрический случай? А что, если это и правда так?

Я обязательно приеду – в Пески, а ни в какие не Пiски. В желтую церковь Турковицкого скита с павлинами. В красный храм Жён-мироносиц, который достроят и освятят, и повесят колокол ровно. В Иверский монастырь около аэропорта. Ну и к пенсионерам, которые уже ничего не будут бояться. С вкусным тортиком из лучшей кондитерской Донецка. Как и обещал, когда выйдем на границы. И тогда и запишем интервью.

А колесо у нас не спустило. Мне показалось.

– Ахмат, пять человек!

На марьинском направлении суматоха – машины разгружаются, загружаются. Клубы пыли еще не осели вокруг остановившегося бэтээра, которого водитель осадил, как породистого жеребца, и зовет своих следующих пассажиров. По уверенному урчанию мощного мотора даже в темноте понятно, что машина совершенно новая.

– Я Ахмат, журналисты, эй!

Это кричит Киллер, наш сегодняшний проводник. Он чеченец, и по всему видно – плоть от плоти этой войны, происходящее – это его среда, и в этой воде он как рыба. «Как же я устал…» – наш с ним разговор незадолго до этого в машине. По нему видно, что не спит он и правда сутками. «Хоть погибну – не так обидно будет». Я не понимаю: «Почему?» – «Да потому что устал».

Даже в темноте я все время понимаю, где он, потому что он постоянно общается со всеми вокруг, и если не узнает какую-то информацию, то ругается – совершенно не злобно и не обидно, но очень громко. Он отвечает за нас и за нашу доставку в Марьинку – к месту нашей предстоящей работы.

– Куда ты столько грузишь? Ты что, переезжаешь? Жену еще и шкаф давай захвати, с двумя дверцами и зеркалом! Купе-шкаф! Он торопит отъезд, и я понимаю почему – слишком жирная мишень и слишком долго она неподвижна.

Мы сидим уже на броне и ждем, пока внутрь бэтээра закинут последние упаковки воды и ящики консервов и закроют боковую дверь. Машина сразу дергается с места, и свет никакой никто не включает. Вокруг нас полная темнота и тишина, которую нарушает только шорох шин по мелкой, как мука, пыли и еле слышный ровный рокот мотора. Дома вокруг похожи лишь на еле заметные темные тени на фоне самую капельку чуть более светлого неба. Бронетранспортер набирает скорость и едет уже очень быстро, так и не включая никакие фары.

Все вокруг очень сильно изменилось. И дело даже не в темноте. Я помню это довольно большое село опрятным и аккуратным. Работающую школу и магазин, почту. На школьном дворе дети играли в футбол – поле было огромным, ворота тоже, но юных спортсменов это не смущало. Мяч улетел куда-то в сторону, нам под машину, и один из мальчишек попросил меня вернуть его в игру. На чистом украинском языке. Я мяч вернул и пошел постоять на бровке поля, погреть уши. Между собой в процессе игры ребята общались на причудливой смеси из русских и украинских слов и фраз. Это известный факт, как я узнал позже. Именно на запад от Донецка много поселков, где сильно распространен украинский язык. Я у главы сельсовета спрашивал потом про это – он, естественно, в курсе. «Да-да, и у меня жена хохлушка. Так что я умею с ними». – «Ну и как?» – «Как? Да вот так!» Он разводит руками.

Но я понимаю, что он не имеет в виду ничего плохого, хоть он и человек довольно решительный, а как иначе еще в прифронте. Но как раз то, что он имеет в виду, – это и есть тот веками выработанный способ сосуществования и взаимного проникновения двух культур, фактически являющихся двумя ветвями одной, единой культуры, когда нет заострения внимания вообще, и тем более с пеной у рта доказывания и цепляния за лацканы. И он, и эти ребята-футболисты сформировались и выросли до того момента, когда во главу угла был возведен искусственный сегрегационный принцип, когда мальчика-футболиста взрослые дяди начали трясти до истерики и орать на него с вопросом: ты украинец? И это даже перестало быть вопросом там. Тут эти ребята просто послали бы какого-нибудь мудака – Карася из С14, например. А в соседней школе, западнее, уже в Донецкой области вне ДНР, где этот весельчак и убийца формировал политику целого государства, Украина в национальном вопросе…

Теперь же ничего мирного хотя бы отдаленно в этом поселке нет. Магазин – с проломанной крышей и сгоревший, школу я увидел лишь издалека темной громадой, в каком она состоянии – непонятно, но чувствуется, что необитаема. Вся территория и то футбольное поле заросли травой по пояс. Все, что я видел вокруг, говорит о том, что она, скорее всего, не осталась целой. У главы администрации, когда поездка только планировалась, я спросил: «Есть ли вариант оставить где-то машину?» Он рассмеялся, причем довольно безрадостно. «Вы, наверное, давно у нас не были. Пакет гречки может высыпаться в любой момент». – «Пакет чего?» – «Да ”Града”, пакет ”Града”». Война прошла через этот поселок и пришла в него уже прочно. Если раньше была только в конце улицы, то теперь она тут уже везде. И конечно же, дороги. Колеи такие, по которым легковушкам надо очень аккуратно прокрадываться, настолько они и широкие, и глубокие, а на поворотах гусеницы вырывают ямы, делая уклон чуть ли не в сорок пять градусов. Окна в домах темные.

И вот мы мчимся на броне по этой темной, абсолютно прямой улице с настолько большой скоростью, которая кажется в полной темноте невозможной. Я все время думаю о водителе – как же он это делает? «Держимся!» – раздается крик спереди, бойцы передают его вдоль брони по цепочке. Я хватаюсь за какую-то антенну и очень вовремя: не сбавляя скорости, БТР ухает в такую поворотную яму, завернув под прямым углом. На дороге впереди я почти интуитивно различаю какую-то громаду и слышу лязг гусениц. Это же БМП или даже танк! Мы едем, повторяю, очень быстро и в абсолютной темноте. Как же мы сейчас будем разъезжаться, что за глаза там у этого водителя?

В этот момент впереди загорается и тут же гаснет огонек. Сразу же загорается и так же сразу гаснет огонек у левого переднего крыла нашего БТР, ему опять отвечает огонек на встречном темном слонопотаме. Водители таким перемигиванием ручными фонариками обозначают друг для друга габариты своей техники, в первую очередь – передний левый угол, и, практически не сбавляя скорости, они разъезжаются. Нам навстречу ехала, как оказалось, БМП с огромным количеством солдат на броне. «Камикадзе, камикадзе…» – бормочет Киллер и смотрит вверх. Он нас предупреждал, что это главная опасность нашего путешествия – украинские беспилотники-убийцы активно догоняют нашу технику, их сбивают, но какие-то и нет. Киллер показывал свою рассеченную бровь – понятно, что последствия могли быть и хуже. Но я понимаю, что, видимо, мысли о беспилотнике ему навеяла встречная БМП. Выходящую технику технически проще догнать и попасть «в яблочко», чем ту, что движется навстречу. И с этой БМП больше шанс, что оператор-камикадзе выберет ту машину, а не нашу. В темноте я различаю, что Киллер держит свой автомат поднятым. Кстати, на передке очень распространены обыкновенные охотничьи ружья, двенадцатого калибра, и патроны с дробью номер 9, все это просто берут из дома. Собственно, на птицу. На коптер…

«Приехали!» – кричит из люка водитель и опять осаживает БТР. Все вокруг в клубах пыли, и, если бы я не взял взаймы у нашего хозяйственного и запасливого инженера Гены баф[5], я бы отплевывался килограммами пыли. Южные ночи такие пыльные и теплые. Небо усыпано звездами.

«Добро пожаловать в Марьинку, парни…» – мой сосед по броне спрыгивает и уходит в темноту. Это связист – мы успели поговорить по дороге, он заходит на один-два дня, чтобы наладить связь. «Быстро-быстро, пошли!» – Киллер утягивает нас подальше и побыстрее от БТР.

«Если они будут так же разгружаться, как загружались, точно камикадзе дождутся». Мы уходим за угол, на соседнюю улицу. И уже издалека я слышу, как БТР заводится и уезжает, мы остаемся с Киллером и двумя его спутниками в абсолютной тишине и темноте на улице, по бокам которой угадываются темные и безжизненные развалины. Разбиваемся на цепь с расстоянием метров в пять-семь и начинаем идти, я пытаюсь повторять траекторию Киллера и в такт шагам читаю по кругу «Царю небесный» и «Правило веры и образ кротости». Каждый шаг кажется очень громким – идем по битым кирпичам, ошметкам, рваным железкам, осколкам, гильзам всех диаметров, вплоть до танковых.

Марьинка – небольшой городок, райцентр в довоенных десять тысяч человек. Фактически это продолжение Петровского, самого дальнего района Донецка. Между Марьинкой и Петровкой и пролегала все эти годы линия фронта. Но автостанция Трудовские работала, и из центра города сюда можно было доехать по талончику за десять рублей на государственном автобусе, хотя ехать почти сорок километров и больше часа. Сейчас уже эта автостанция полностью разбита и заброшена, автобус останавливается и разворачивается, не доезжая почти километр, хотя люди на Трудяге живут. Я запомнил безногого старика, дядю Сашу. К нему мы попали вместе с социальным работником до начала СВО, когда на Трудовских еще стоял блокпост, а нам надо было сильно за него. Фактически дядя Саша жил в серой зоне, и только благодаря соцработнику мы туда пролезли – отважная женщина с фиолетовым меховым воротником и таким же маникюром на грани угрожающего вида знала обходные тропинки за блокпост.

Это была зима, шел снег, какое-то время до СВО еще было, и я отметил, что дорожка к дому от ворот не протоптана, да и улица не протоптана – большинство домов пусты, и окна заколочены фанерой. Дядя Саша готовил еду, дома у него было тепло, он чистил картошку, чтобы варить суп. Безукоризненно выбритый, без ног, на маленькой тележечке, он был очень опрятно одет. Ноги он потерял в результате какого-то заболевания, всю жизнь проработал электриком на шахте. Дети есть, но где-то далеко и в его жизни не участвуют никак. Рассказал, что летом его ранило осколком в огороде, в спину. Он еще и огородом умудрялся заниматься. От госпитализации отказался. «Само все вылезло».

Интервью мы записали, но он все не мог понять, чего я от него хочу. Стреляют? Ну конечно, стреляют, если ты живешь на линии фронта. Он воздерживался от оценок, сдержанно поблагодарил за пакет еды, который мы ему принесли, но демонстративного удовольствия от общения с нами не испытывал. В комнате громко говорило радио «Новороссия». Правильно все радио говорит? – делаю я еще один заход. Он машет рукой и не отвечает.

У ворот встречаем соседа. Он приехал проведать дом, постоянно тут не живет. Сниматься не хочет (как правило, это объясняется родственниками «на той стороне», и я не настаиваю), но с удовольствием общается. «Хотите свожу вас в Марьинку, прямо сейчас?»

Напомню, что никакой СВО еще и в помине нет. «Там же укропы…» – я сомневаюсь. «Ага… – он очень доволен. – Вот прямо рядом с вами будут разговаривать, и все слышно будет».

Я в итоге отказываюсь – авантюра с неизвестным результатом в редакционное задание не входит никогда.

Эту улицу мы проходили уже осенью 2022-го, почти через год, в разгар всевозможных событий – в частности, мы тогда впервые шли в Марьинку, пешком, в сопровождении бойцов отряда Святого благоверного князя Александра Невского. Дома преимущественно были уже разбиты. Что там с домиком дяди Саши и им самим – проверить возможности не было. А вопрос этот свербит до сих пор, хотя он наверняка опять не будет понимать, чего я к нему приперся.

Та зимняя прогулка началась с перехода ручья, который и был «нулем», и потом, на подъеме, уже первые дома Марьинки были похожи скорее на цементные укрепрайоны: все изрыто окопами и блиндажами. Прошли мы и мимо тех коровников, на которые давным-давно смотрели с Эдуардом Александровичем Басуриным издалека, из Александровки, и в которых была лежка украинского снайпера. Мне сложно предположить его мотив, но он стрелял по мирным жителям, не знаю зачем. Например, его целью стал мужчина, который вышел во двор покормить кур. Он так и лежал в темноте с миской зерна, уткнувшись во вскопанную землю, а в огороде суетились следователи, наш брат журналист. История была очень неуютной. И вот я на той стороне этого большого оврага и вижу надпись на воротах: «Побережно, снайпер!» Значит, наш снайпер гонял этого козла с украинской стороны, и погибшие с нашей части оврага, возможно, и отмщены. Но тогда, зимой, поход в Марьинку так и ограничился прогулкой между фундаментами и обрушенными стенами домов частного сектора. Один раз пришлось заскакивать в подвал – 155-миллиметровый прилетел очень близко. В общем-то, зритель должен был тогда поверить мне на слово, что те груды битого кирпича – это и есть Марьинка. Другого видеоряда у нас не было.

И вот по главной улице города – улице Прокофьева (кто не знал, это, оказывается, украинский композитор, как и Куинджи с Репиным – украинские художники) – я, спрыгнув с БТР и идя по возможности след в след за Киллером, зашел настолько далеко на запад, насколько не был никогда. Я скачал офлайн-карту и тихонько подглядываю, где мы, когда слева в одной из руин что-то громко падает, и Киллер тут же орет в темноту: «Чего уронил, эй?» В ответ, после паузы, раздается: «N-ский полк». «Чего уронил-то?» – не отстает от него Киллер, но мы уже уходим дальше, к понтонному мосту. На окрик тут принято отвечать, что за подразделение – это я понял уже потом. На мосту встречная колонна солдат, идут так же с дистанцией, по одному… Они вымотанные, уставшие, даже в темноте понятно, что грязные. Здорово, мужики! Здороваются, но без какого-либо огонька, конечно. Выходят на ротацию.

Сзади раздается громкий взрыв, от которого в ночной тишине я буквально подпрыгиваю, хотя внутренне, после Мариуполя, был готов к такому. Это «выход» – над головой я слышу шелест воздушных волн, которые энергично собой раздвигает снаряд, и как будто он тянет за собой те самые трепещущие целлофановые полоски. Раз, два, три, четыре, пять – я считаю про себя, через сколько раздастся взрыв, это может дать хотя бы примерное понимание, насколько далеко ты находишься от врага, ну или хотя бы иллюзию такого понимания. Цель же может быть и в тылу противника. Горизонт озаряется яркой вспышкой – в полной тишине. Досчитал я не сильно до большой цифры. Грохот взрыва раздается совершенно отдельно от вспышки, они как будто вообще не связаны между собой.

«Пойду утром на штурм, – Киллер продолжает рассуждать сам с собой. – Командир не пускает меня на штурм, сказал вас привезти и отвезти, и все, а я пойду на штурм с пацанами». – «Почему не пускает?» – «Мне две недели осталось, в отпуск домой поеду. Боится, что со мной что-то случится. А со мной же ничего не случится!»

Он заливисто смеется и упирается в своего земляка, который стоит на очередном перекрестке, которые все абсолютно одинаковые, с геометрически безупречными пересечениями в девяносто градусов. Они явно не понимают, куда идти, и начинают спорить на своем языке так, что слышно, наверное, в Курахово. Из знакомых слов я слышу слова квадрат, проводник и одно матерное. Опять грохает гаубица. В темноте мы переглядываемся с оператором и понимаем, что переглядываемся, хотя и не видим этого. Мы кучкой стоим посреди дороги, в результате бурной дискуссии один отправляется вперед на разведку, я хочу отойти на обочину, чтобы хотя бы встать под остатки дерева. Через какое-то время издалека раздается неизменно задорное: «Корреспонденты, сюда!» Остальные чеченцы молча уходят в другом направлении. Я понимаю, как же дико я устал и как хочу спать.

Прифронтовая обстановка – это то, что не перепутаешь никогда и ни с чем. Накурено, диссонанс раций, замусоленная карта, над которой разгар спора – мы входим в помещение как раз в такой момент. С нами здороваются, интерес мелькает и испаряется – карта важнее (да, она бумажная). Я мысленно радуюсь такой реакции – это значит, что корреспондентов до нас тут не было. Киллер кричит позывные своих знакомых и начинает ко всем приставать с разговорами. В этом помещении он единственный чеченец, остальные – славяне, и все – сотрудники спецназа «Ахмат». Я понимаю, что планируется та самая атака, в которую собрался идти Киллер. С артиллеристами обсуждаются цели и время, назначено все на три утра.

«Как куранты эти артиллеристы, чего они не могут в другое время стрелять?» – Киллер высказывает вслух очередные свои соображения.

Это надо снимать, потому что вот она жизнь, которую никогда не поймаешь на постановочной съемке. Но я понимаю, что на самом деле снимать это нельзя, потому что показывать из этих обсуждений нельзя ничего.

Я успокаиваю себя мыслью, что все снимем засветло на следующий день. На стене картина – смешная и со смешной подписью, но о ней придет время рассказать, когда отсюда уйдет фронт. Операторы коптеров принимают в совещании деятельное участие – ребята очень молодые, и я поражаюсь, насколько они на своем месте и насколько серьезное дело делают абсолютно профессионально. У одного из них прямо на бронике забавный шеврон по мотивам соответствующего мультфильма и его позывной – Карлсон. Происходящее было наглядной иллюстрацией того, что без дронов никуда, и дроны – это расходник. Стоят они правда коробками со скотчем «Для хороших парней».

Грохот выстрелов снаружи усиливается, и я уже явственно различаю прилеты – звук совершенно другой. Но я укрываюсь спальником и буквально вырубаюсь – под обсуждение предстоящих событий и канонаду снаружи, сообщения по рации, где передают команды завтра не отходить с позиций, на которые предстоит заскочить, даже под определенным предлогом, который упоминать не буду, и фоновое бормотание Киллера («Хохлы и комары – вот зачем это в Марьинке? Самое противное тут» и «Передайте тогда наверх, что Киллер весь штурм просидит в одном интересном месте, если ему в бой вдруг запрещено идти»). Последнее, о чем я успеваю подумать, ударившись о батарею над головой: при очередном попадании вблизи дома, от которого стены подпрыгнут (а они ощутимо передают вибрацию именно от прилета), если батарея свалится со стены на головы спящих телевизионщиков, наверное, это могла бы быть уверенная номинация на премию Дарвина. У шкафа стоит ружье – «антидроновое», двенадцатого калибра. Как у меня дома, отмечаю я и, засыпая, думаю об охоте в осеннем лесу, когда я стою на номере, и идет слабый снежок, и тишина. Это что-то настолько недостижимое сейчас. Неужели такое бывает? Охоту в прошлом году я пропустил из-за коллеги, с которым не смог вовремя поменяться в Донецке, и о чем до сих пор жалею.

Или во сне, или в реальности, или в каком-то их переплетении гул стрельбы снаружи нарастал и усиливался, кто-то громко спорил над картой, Киллер показывал квадраты с номерами домов, потом еще кто-то вынимал свой рюкзак из-под меня и китель из-под моей головы, прилеты были то ближе, то дальше, но я спал, спал и спал…

«Киллер! Где Киллер?»

Представить себе, что Киллер промолчит, было невозможно. Значит, в помещении его не было. Позднее утро, я завожу часы. Я выспался так, как не высыпался очень давно и как в Донецке не высыпался никогда. У входа стоит высокий белокурый офицер с открытым и довольно добрым, как мне показалось, взглядом и с интересом разглядывает нас. Больше в помещении никого нет. Я окончательно просыпаюсь. «Куда дели Киллера?»

Его взгляд смеется. Я понимаю, что этот человек здесь главный, и поддерживаю шутливый тон – «если Киллер что-то решил, то удержать его невозможно, вы же сами это знаете». Я понимаю, что именно его надо грузить своими хотелками по поводу съемок. Ведь я посмотрел заранее, где исполком и где милиция, где центральная площадь с Лениным (снесенным, естественно). «Вы сходите с нами?» – «Конечно, – он отвечает сразу. – Одних я вас не отпущу».

Честно говоря, я вздыхаю немного с облегчением, потому что при всей емкости образа и внутреннего мира Киллера, какой бы у нас с ним получился сюжет на выходе, было для меня абсолютной загадкой. А еще и позывной хороший, из церковного обихода. Мои пожелания он выслушивает и задумывается; заходит еще один офицер, до меня долетают обрывки фраз: «…я не возьму на себя ответственность, туда прилетает, какая, на хрен, милиция?» Ну а все остальное – это те же груды кирпичей, которые мы уже показывали осенью. Единственное, что имеет смысл, – это дойти и показать какой-то значимый объект, который говорил бы о нашем продвижении и иллюстрировал бы то, что мы находимся в центре Марьинки.

В итоге определяют объект, где есть наши позиции и куда можно относительно безопасно попасть. Это определенный компромисс с моими наполеоновскими пожеланиями, но лучше, чем ничего. Идти договариваемся в обед, когда немного стихнет – на улице продолжает усиленно бухать. Штурм утром прошел, насколько я понял, вполне результативно. Наши продвинулись и улучшили свои позиции. И я с облегчением глубоко засыпаю опять, хотя и проснулся полностью выспавшийся. Где же и вправду все-таки Киллер?

Киллер всю ночь возился со своей экипировкой и не спал – краем глаза я это видел каждый раз, когда ворочался и бился головой о батарею в течение своего такого длиннющего сна, продолжительностью двенадцать-тринадцать часов, невозможного в Донецке. Кстати, батарею мы в итоге все-таки сняли и убрали в угол, чтобы не было потом мучительно больно и обидно, если что, хотя мой коллега и выразил готовность спать в каске.

Экипировка Киллера заслуживает отдельного рассказа. Он очень жилистый, и количество всего, что он несет на себе, как будто равно его собственному весу. Восемнадцать полных рожков 5.45 в разгрузке – он их заряжал и перезаряжал. Подствольник – его он снимал, то ли смазывал, то ли еще что-то делал и ставил потом обратно. К подствольнику штук сорок, наверное, гранат – в специальных карманах, которые пристегиваются к верхней части ноги. Рация… С бормотанием («Кто контролирует Марьинку? Киллер контролирует Марьинку») он продевал антенну через клапан плеча разгрузки, чтобы она не мешалась, и в это же получившееся расстояние пропихивал потом провод USB от пауэр-банка.

Киллер всегда и со всеми на связи, даже там, где связи, казалось бы, быть не может. Он все равно общается, записывает голосовые, отправляет их, половина – на чеченском языке. Я, когда вижу экран его телефона, понимаю, что кружочек крутится и ничего никуда не отправляется – представьте, что вы находитесь в середине арктической пустыни, какой телефон у вас там и что будет отправлять? «Киллер, ведь связи нет». – «Ну и что? Потом отправится, а так я забуду». Судя по аватарке, он что-то отправлял даже своей бабушке – я видел, как он с ней общался еще когда была связь, и запомнил картинку. В общении с ней среди потока чеченской речи промелькнуло «охота и рыбалка» – он тогда мне пояснил: мол, она не знает, где я.

Когда я встал попить кофе, Киллер обрадовался, он не спал всю ночь и, видимо, соскучился по общению. В этот момент он развинчивал газовым ключом ВОГ, упирался в него ногой, прилагал большие физические усилия. Я, когда понял, что именно он откручивает или прикручивает – чуть ли не взрыватель, – сделал попытку уйти: человек, конечно, знает, что делает, но выглядело очень неуютно. Он, естественно, пошел за мной, ведь ему хотелось поговорить, вместе с тем, что у него было в руках.

И вот по итогам всех этих приготовлений Киллера нет, а нам надо собираться на выход. Все проверили, подтянули, застегнули. Инструктаж: смотреть на небо, слушать ушами по сторонам, смотреть под ноги, с протоптанного не сходить, ничего не пинать, глазами постоянно искать укрытие, в которое, если что, прыгать. Как только прошли одно укрытие, сразу искать глазами следующее. Идти цепочкой, с расстоянием в пять-семь метров. Если будет сброс, чтобы из строя вышел один человек, а не сразу двое. Тогда целый будет иметь возможность оказать помощь раненому, а не два раненых будут лежать рядом беспомощные. Ножницы и жгуты закреплены снаружи броников. Аптечки есть? Есть, понятное дело.

Кстати, сколько времени имеется для того, чтобы оказать помощь раненому, у которого артериальное кровотечение, знаете? Сорок секунд. Через сорок секунд он истечет кровью, и все. Так что десять секунд на то, чтобы достать жгут и разрезать, предположим, штанину ножницами, которые не надо искать, вполне могут оказаться решающими. Все очень разумно и кровью написано.

Днем улицы Марьинки все-таки другие. Да, все разрушено, и целого дома, у которого хоть в каком-то виде осталась крыша, нет ни одного. Но, по крайней мере, понятна конфигурация улицы, строений, участков и бывших заборов. Кстати, пути-дорожки, по которым ходят военные и по которым идем сейчас мы, проложены, вообще никак не соотносясь с довоенными путями. Наша дорога может проходить поперек участка и сквозь какое-то строение, вдоль сарая, где никто никогда не ходил, и по поваленному забору.

«Здорово, бандиты!» – сопровождающий нас офицер, тот самый, со смеющимся взглядом, обращается к безжизненному фундаменту и остаткам стены. «Здорово, командир», – отзывается фундамент, и я вижу мелькнувший в подвальной щели шлем и глаз, который на нас смотрит. Не только по всей окружающей обстановке, но и по этому взгляду становится понятно, что человек вооружен, и оружие у него наготове. «Ахмат» – «N-ский полк» – происходит обмен данными, и я вспоминаю вчерашнее «Чего уронил?» на всю улицу. К первому цепкому взгляду добавляется вторая пара глаз. Они рассматривают очень пристально именно меня, и я понимаю, что их внимание привлек микрофон «Россия», заткнутый за мой броник.

Яркий, красный с синим и белым, он выделяется на фоне окружающего серо-зеленого пейзажа и нашей одежды, являясь цветовым пятном из какого-то другого мира. Конечно, хорошо он заметен и сверху. Другие телеканалы уже изготовили себе «тактикульные» ветрозащиты на микрофон, где цветовая гамма состоит из двух цветов – серого и светло-серого. Я же гордо несу по Марьинке сочные цвета государственного флага России. Зеленые микрофоны нам в итоге выдали, но позже.

«Будете говорить?» – я вынимаю микрофон и показываю, куда именно следует говорить.

«Сразу Путину на стол идет, прямая связь…» Про встречу президента с военкорами я еще не знал, но вдруг он и вправду посмотрит нашу программу? В подвале смеются и отказываются, у меня щелкает в голове название подразделения и приветствие нашего командира – «бандиты». Ого, да это же зеки, прибывшие кровью искупать свою вину и в окопах (подвалах) зарабатывать досрочное освобождение. «Я буду, я скажу!» – из подвала выбирается и спешит к нам маленький человечек. Сопровождающий смотрит вверх и на меня. Я киваю – все надо делать быстрее, я понимаю.

Собеседник – человек в возрасте, с морщинистым лицом и мозолистыми руками. Рассказывает хорошо: как стоят, держатся, ходят «в накат» и отражают «накаты», понятно, что он здесь делает и для чего – воюет с нечистью; в окопах никаких рефлексивных заламываний рук, свойственных самопровозглашенной совестью нации части интеллигенции больших городов или уезжантам «Ташкентского котла», нет. Тут ты делаешь все, чтобы быстрее убить того, кто убьет тебя, если ты промахнешься. И в окопе напротив рефлексий тоже нет вообще никаких. Донбасс они там ненавидят, потому что он – это осиновый кол, забитый в украиноцентричную картину мира. Собеседник, кстати, из Крыма. То есть тот, которого они тоже считают своим гражданином, щирым украинцем (понятно, что этого нет ни на молекулу, передо мной совершенно и абсолютно русский человек), или что там у них в голове?

Собеседник мой не сомневался ни секунды, записался сразу, хотя сидеть оставалось полтора года, а воевать – это минимум шесть месяцев.

«Даже пусть я погибну, но я на войне погибну, за Родину, не в тюрьме…» Слово «Родина» он произносит со смысловым акцентом, явно именно с большой буквы.

«Не хочу возвращаться домой из тюрьмы. Я хочу, чтобы моя дочь… моя дочь…» Неожиданно он начинает плакать и пытается отвернуться. Я смотрю в экран камеры и вижу крупный план, который передает все эмоции этого человека.

«…Чтобы она знала, что ее отец, ее отец…» Он машет рукой и отворачивается.

«А она знает, где вы сейчас?» – «Не знает. Потом пусть все узнает».

Он одет во все «государственное». Добротное, но очень незамысловатое, никакой «тактикульности». Самый простой, видавший виды «калаш» и чуть ли не те самые «железные каски» и дубовые берцы.

Видимо, самостоятельно сходить в магазин и потратить какие-то свои деньги, как у остальных, чтобы подогнать снарягу под себя, тут возможности не было.

«Она же вас увидит по телевидению, поймет все». – «Да, я так и хочу». Он переводит взгляд с меня в камеру, поднимает руку и говорит женское имя. После этого у него опять заканчиваются слова, и он молчит. Катится слеза – это штамп, но она катится, по морщинистой и задубелой щеке.

«Уходим!» – нас поторапливают. Я жму руку собеседнику и желаю ему удачи – вернуться домой, к родным, в другом качестве, переродиться, превратиться в героя, вышедшего из огня и переплавки, и в первую очередь в собственных глазах. Я успел между делом спросить у него про статью. Ведь это, наверное, не менее важная цель участия в СВО «специков» (спецконтингента), чем непосредственно сами боевые действия.

«До того угла перебегаем, ты первый…» – меня довольно бесцеремонно выдергивают обратно в реальность из моих мыслей.

Я, разумеется, бегу – как тут не бежать. Когда уже бегу, понимаю, насколько это открытый участок, вправо и влево – широкие и прямые полосы пустоты. В своих размышлизмах я оказался прямо посередине проспекта Дружбы – это главная улица Марьинки. Сам населенный пункт вытянут строго на запад, и вдоль него идет самая обычная улица Прокофьева. Поперек – с севера на юг – город делит проспект Дружбы, бывший проспект Ворошилова. Здесь находятся все главные здания: райисполком, милиция, суд, налоговая, ДК. Я давно смотрел и изучал довоенные фотографии Марьинки, с сонным и неровным асфальтом, уходящим к горизонту, к старому копру шахты, перед которым дорога поворачивала направо – и в течение минуты вы оказывались на конечной остановке «Трудовские», проехав мимо домика дяди Саши. Вижу тризуб незалэжности на въезде – он покорежен попаданием, но это визуальный образ, который узнаваем, и я его уже видел на мирных фото, то есть мы дошли, дошли до центра.

Представьте себе, что вы стоите посреди МКАД, или Новой Риги, или любой четырехполосной магистрали, с газоном посередине, типа М-4 «Дон». Вправо и влево она уходит так далеко, что вам некогда рассматривать точку на горизонте, так как времени у вас очень мало. Но эта огромная дорога угадывается лишь интуитивно. Визуально о ее существовании не говорит ничего. Асфальта или нет, или его не видно – полосы усыпаны битым кирпичом и прочим мусором войны, который я постоянно описываю через запятую: гильзы, осколки, неразорвавшиеся снаряды, торчащие и валяющиеся хвостовики, стекло, обрывки железа, катки от БМП и что-то неожиданное, например, кукла или детская коляска, что гарантирует эффектный кадр с глубиной перспективы, но который так и не будет сделан в результате крика в спину – «Хрен ли встал, не стоять!»

Я бегу, лавируя между воронками, в которые, если засвистит, надо прыгать. Когда бежал оператор Дима, засвистело, и он прыгнул. Это вошло в сюжет, потому что в таких местах камеру выключать, конечно, не следует. Произойти может что угодно в любой момент, и, если это не будет снято, значит, этого как бы и не произошло. Я преодолеваю в конце концов проспект, который кажется по ширине безграничным, – не зря я сравнил его с МКАД. Я вижу цель, куда бегу, ко мне тянется множество рук, помогающих преодолеть последнюю ступень. Когда я заберусь на нее, буду в безопасности, относительной, конечно, но все же. Проскакивает противная мысль: а вдруг силы меня покинут и я не смогу сделать этот последний рывок? Я очень не хочу остаться вне этого спасительного контура, откуда мне протягивают руки, и это похоже на паралич во сне – остаться на проспекте сейчас для меня настолько страшно, что я не хочу об этом думать. И через долю секунды я уже внутри. «Здорово, мужики!»

Это большой опорный пункт, я не буду писать, в каком здании он находится… Противник это знает прекрасно, потому что лупит в него все время.

А остальным, кого это не касается, это знание ровным счетом ничего не даст.

Это передовые позиции «Ахмата». Про это здание и квадраты вокруг я слышал сквозь сон во время ночного «совета в Филях», на котором присутствовал в полусознательном состоянии. Есть позиции, конечно, еще более передовые, совсем прямо «передовые-передовые», и как раз в эту минуту оттуда звучат цифровые коды позиций и координаты – просят поддержать огнем, потому что враг кроет с флангов и вообще тяжко.

«Погасите этого пулеметчика уже…» – и в рации с хрипами называют ориентир. Просьба-требование звучит громко и напряженно, я спрашиваю, где они сидят – мне показывают направление, откуда слышна сильная стрельба, там идет бой, самый настоящий бой. В отдельную рацию связываются с танкистами, которые находятся у нас в тылу. Мы их снимали много раз, как они стреляют с закрытых позиций куда-то далеко вперед, «поддержать пехотинцев в Марьинке». И вот теперь я оказался среди тех самых пехотинцев. По радиообмену я понимаю, что танковый экипаж получил координаты и сейчас приступит к выполнению просьбы «погасить этого пулеметчика». Оператор наводится на место, куда должно прилететь. Мы слышим за спиной глухой «бум» – это выход (выстрел) нашего танка. Через пару секунд над головой свистит – стреляют на максимальную дистанцию, и поэтому деривационная кривая максимально приближена к горизонту и нашим головам. В момент пролета кажется, если смотреть вверх, что снаряд видишь и, подняв руку, можно до него дотянуться. Но, конечно, это не так, и сейчас взгляд всех прикован к точке, куда снаряд должен прилететь. В полной тишине поднимается огненное облако и столб пыли – прилетело. Через секунду раздается звук взрыва. Кстати, телевизионщикам часто приходится совмещать картинку взрыва и звук. Потому что, если показывать «по-настоящему», выглядит дико неестественно, как будто это монтаж. И наоборот – если чуть подмонтировать, выглядит нормально.

«Курицы у нас тут живут…» – показывает Шустрый, один из наших вчерашних ночных попутчиков, с которым так громко спорил Киллер. Курицы ходят посреди этого полного апокалипсиса как ни в чем не бывало. Белая всегда впереди – она более наглая и требовательная, чем рыжая. Дима ловит мой взгляд и снимает их. «Не споткнитесь!» Шустрый за рукав отодвигает меня в сторону, чтобы я не задел человека, который спит у стены на какой-то тряпке, ею же он и укрывается. Автомат лежит рядом, рожок пристегнут, человек в разгрузке, полной рожков.

«После ночного спит», – поясняет Шустрый. Он чеченец, и мы пишем с ним интервью: и про куриц, и про происходящее. Рассказывает, что он воин, и воевать для него – это его долг и честь. Защищать родных и близких. «Жители Донецка для вас родные и близкие?» – «Конечно!» Он говорит с характерным кавказским акцентом, очень горячо и убедительно. Контракт заканчивается, и он намерен его продлевать. В этот момент над головой летит следующий подкорректированный снаряд, раздается взрыв попадания. Шустрый поднимает над головой автомат и орет что есть мочи в сторону противника: «Аллаху акбар!!»

Где Киллер, он не знает, с ночи его не видел. Наш сопровождающий нас не торопит – здесь мы можем работать без ограничений, в разумных пределах, конечно. Он присаживается к маленькому костерку, вокруг него собираются бойцы, он является для них носителем сокровенного знания из штаба.

Мы с Димой работаем – я в микрофон произношу какой-то очередной текст, который, может, войдет в будущий сюжет, а может, и нет… «Вон там в тех окопах впереди…» В этот момент я слышу два слабых щелчка на стене справа, как будто на асфальте под башмаком лопается белая пухлая и гладкая ягодка с куста из детства. И тут же стоящий рядом солдат молча прыгает мне на плечи и валит в пыль и обломки пола. Некоторое время мы смотрим друг на друга. Видимо, в моих глазах он читает вопрос. «Так снайпер же!»

Пригибаясь, мы отползаем за угол.

Уже в задней части здания, тыловой, я замечаю солдата со «Светланой Владимировной», то есть СВД. Она закутана обрывками всякого тряпья, как и сам человек. В характере его занятий сомневаться не приходится – это самая загадочная и самая зловещая и неуловимая профессия на войне. Нам удалось потом даже записать с ним интервью (такое в моей биографии произошло впервые), и уже за кадром он рассказал о том, что произошло тогда. Его попросили одновременно с танком решить вопрос того самого «кулэмэтника», и ему удалось засечь точку, и более того – поймать его на движении. Причем выстрел у этих специалистов – это четкая последовательность действий, в том числе и физиологического характера: выдох, фиксация, начало движения пальца на спусковом крючке… И в этот момент он заметил снайпера, своего визави, который отработал по нему, то есть и тот его заметил тоже. Это и были те самые два щелчка в стену. Получается, что украинский пулеметчик работал для украинского снайпера своего рода приманкой, чтобы вытащить на позицию нашего снайпера. Пулеметчик, кстати, замолк. Вопрос с ним решили. Не исключено, что танк решил вопрос и со снайпером тоже. Я вспоминаю рассказы Киллера: «Лежала там снайперша одна, полячка. Красивая. Ну как красивая? Не совсем, конечно, уже». – «А откуда ты знаешь, что полячка?» – «По шеврону». – «А где?» – «Впереди там, далеко». – «Киллер, а докуда ты доходил вообще?» – «О, я везде доходил. Киллер контролирует всю Марьинку, помнишь, я тебе говорил?»

Отряд спецназа «Ахмат» изначально был одним из самых простых способов попасть на эту войну для того, кто посчитал своим долгом это сделать. Надо было всего-навсего приехать в Грозный и прийти там по адресу Института спецназа. В этом случае вам были обеспечены минимальная бюрократическая волокита, качественная подготовка, отличная экипировка и порядок с выплатами. Кстати, именно это для многих стало решающим: при зарплате в Народной милиции ДНР двадцать – двадцать пять тысяч не все были готовы идти воевать, потому что непонятно, а что будет есть семья. Сейчас для тех, кого это сдерживало, вопрос решен. Ну и поэтому люди здесь со всей России. Разумеется, ни о какой моноэтничности речи не идет. Шустрый с Киллером – самые шумные и заметные, конечно, но остальные – совсем другие.

Сидим, беседуем с бойцом с позывным «Ермак» – он из Сибири. Когда примеривались к интервью, я чуть не сел на очередную груду тряпья, оказавшуюся еще одним спящим. «Как можно сидеть дома и называть себя мужчиной, рассуждать о том, что происходит здесь или не происходит, когда здесь происходит истребление твоего народа?» Да, эти слова вошли в сюжет. Мне они кажутся важными.

Я пытаюсь «выдоить» локацию максимально, если мы отсюда уходим и этим съемка ограничится. Наш сопровождающий, поняв, что мы заканчиваем, начинает собираться, и я понимаю по его приготовлениям, что мы не идем домой, а маршрут будет другой.

«Вы же хотели к исполкому? Пойдем к исполкому». Видимо, он выяснил что-то из оперативной обстановки, что сделало возможным исполнение наших пожеланий. Конечно, я не спорю, прощаюсь со всеми рукопожатием «по-донецки», искренне желая вернуться домой целыми и невредимыми. Понятно, что народу много, и каждому из нас уже уготована своя, никому не известная, кроме Бога, судьба. Всем им я смотрю в глаза и стараюсь запомнить эти лица – простых русских мужиков, принявших решение оказаться здесь. И стоящих теперь лицом к лицу с врагом.

По дороге к исполкому в одном из разрушенных зданий слева я слышу возмущенные вопли с характерными интонациями. Слышит их и наш провожатый. «Киллер, ты там?» – «Там… Где же еще мне быть?»

Из импровизированной амбразуры раздается выстрел из подствольника – примерно в направлении, куда стрелял танк, с оглушительным взрывом. Киллер решил личным участием решить проблему поддержки передовых позиций. В здании полно наших солдат (именно из «Ахмата»), но кипучая деятельность ведется лишь им одним. Это, видимо, то самое «интересное место», куда он грозился уйти поддерживать штурм, в который ему идти запретили. Остальные солдаты восторга от происходящего не испытывают – огонь ведь, как известно, вызывает ответку, которая летит по их позиции, на которую он пришел и с которой уйдет, а вот они останутся.

Я забираюсь на гору битого кирпича, откуда открывается вид на центральный сквер Марьинки с храмом Казанской иконы, от которого осталось лишь полторы стены и скелет купола, некогда обшитого золотыми листами. Мы записываем стендап: я показываю происходящее за спиной, оператор делает камерой панораму. Но договорить у меня не получается – в кадр сзади меня, как будто подкрадываясь, входит Киллер и делает выстрел из «Мухи»[6] в сторону врага, затем отбрасывает дымящуюся трубу. Потом проходит мимо нас – надо уходить.

«Киллер, ну мы же не закончили». Он пожимает плечами: дескать, уходим. Уже в помещении он спрашивает у тех, кто здесь квартируется: «А еще ”Муха” есть?» Ему отвечают отрицательно, и этот ответ для меня не был неожиданностью. А «Шмель»? Нет. И даже РПГ нет? Ничего нет. Из пролома в полу, который ведет в подвал, ощутимо тянет мертвечиной, запах этот не спутать ни с чем.

У исполкома недвижимо стоит БТР, сползший в воронку, с задранными колесами, пушкой в небо. У него наша экскурсия завершается – слава богу, без происшествий. Я вижу, как по параллельной улице медики выводят в тыл раненого с перебинтованным плечом. Киллеру не нравится стоять у БТР – слишком открытое место и слишком пристрелянное. Он занимает позицию под разбитым в щепки огрызком векового ствола, целясь вверх – там жужжит коптер. Звук этот не нов – наш сопровождающий каждый раз в такой ситуации запрашивает Карлсона с вопросом, чья птичка. Птичка наша. «Киллер, не стреляй, наша птичка». – «А я им никому не верю».

Киллер не убирает автомат из положения «на изготовку» и смотрит на коптер с явным неодобрением. Кстати, случайно я узнал в ходе написания этих записок, что с Карлсоном у нас есть общие знакомые, и он из большой многодетной православной семьи. Через некоторое время Карлсон погиб.

Какие-то комментарии назад заламыватели рук и условные «нетвойняшки» просили меня по пунктам зафиксировать, что сейчас происходит в Донбассе, и мою оценку – и произошедшего, и предстоящего. Извольте.

Россия делает сейчас то же самое, что она делала всегда – борется за свои земли, людей, за свои возможности, за свое будущее. Борется с шулером, который возглавляет целую банду шулеров. С улыбкой на лице они будут затягивать вам веревочную петлю на шее и успокаивать, глядя в глаза: все хорошо, не переживайте! Но мне не нравится, когда мне на шее затягивают веревочную петлю, прекратите! Попытки петлю сбросить вызывают крики: «Вы не имеете права». Простите, а что такое это ваше НАТО и забор со звездочками ЕС, который растет везде вокруг нас? Да, всего этого можно было бы избежать, если бы забор был убран, вообще. Ведь известно, что Россия даже предлагала НАТО рассмотреть возможность нашего приема в организацию. Но нет, а ПРО – нате. То есть спасибо, вас не надо, а половину вашей «иннерланд», внутренней страны, мы в себя примем. И переформатируем так, что вы никогда не узнаете ни эту страну, ни этих людей. Ни этих детей. Ведь Малороссия – это не маленькая Россия, а внутренняя Россия, наш детинец. Это наш Киев – мать русских городов, из которого, по их плану, должна была получиться в итоге злобная и уродливая карикатура. Убери сейчас Лавру – и она уже, считай, состоится. Директория 2.0, Петлюра и Скоропадский на максималках, у которых все получилось. Но ведь не получилось и не может получиться.

Это я все очень хорошо увидел один раз в Ираке в 2003 году, где мы работали с польским контингентом, который выполнял роль пресс-службы всей большой натовской группировки. Нас сопровождали подполковник и лейтенант, условно говоря, два офицера – старше и младше меня. Подполковник был сформирован Организацией Варшавского договора и социалистической Польшей, много раз был в России и Москве, лейтенант родился и вырос уже в капиталистической, постсоветской стране. С одним нам было о чем поговорить, и нам интересно было общаться, он высказывал очень много здравых мыслей: про Аль-Каиду и опыт контртеррористической борьбы России, который она имеет по итогу двух чеченских кампаний. Говорили мы, понятное дело, по-русски.

Молодой же демонстрировал мне свое презрение с самого начала, отказавшись даже здороваться, общался через губу и демонстративно по-английски, под конец вообще уйдя на турники подтягиваться. Я не расстроился – и бог бы с ним, но вот такую Украину и такое украинское общество мы должны были бы в итоге получить через поколение. Обиженное на все на свете, надувшееся, не помнящее ничего и во всех своих бедах винящее понятно кого. Извините, но Украина – это часть моей страны. Произошедшее в 1991 году не поменяло этого факта. Не надо в НАТО принимать Рязанскую область, делать из нее кривое зеркало российской действительности, выворачивать наизнанку все смыслы, начиная с Пушкина и Булгакова и заканчивая Девятым мая и военными базами в Очакове. Это вы пришли ко мне в дом и начали гадить, господа хорошие. Вы не соблюли правила игры, а мы лишь защищаемся. И сколько бедной и несчастной Украины вы доломаете своими танковыми и прочими подачками – зависит от вас, и ответственность за это лежит на вас, и только на вас. На тебе, Мыкола, палку и иди убивайся об Россию. Потому что Крым – не Россия, Донбасс – не Россия, русские – не Россия, потому что мы, белые господа, решили, что так правильно и нам виднее. Нет, так не получится.

К сожалению, реализуется самый разрушительный сценарий, которого можно было бы и так хотелось избежать. Но Донбасс, Харьков, Одесса, Николаев, Чернигов, Киев, Кривой Рог, Днепропетровск, не говоря уже про Запорожье, Херсон и Тирасполь и прочее и прочее – это Россия, и теперь выбор сделан, и цветочек сорван. Россия вновь изгоняет со своей территории немецкие «Леопарды» с белыми крестами – только идиот мог придумать такой визуальный образ и закольцовывание истории, нашей истории, истории нашего Отечества.

Я все-таки поговорил с водителем БТР на обратном пути, когда он нас вывез из Марьинки, следующей ночью. Как же вы все-таки видите в темноте? Он хитро сощурился: «Мой позывной – Акула, а эта рыба видит везде. Мы будем ездить столько, сколько надо, и выполним задачу командования, чего бы нам это ни стоило…»

Я не просил его ничего этого говорить, спросил только про темноту и про зрение. Но он ответил таким образом, это есть в сюжете, как и про глаза акулы, которые видят все, но их надо смешно таращить, и он даже показывает – как. Этот человек рискует совершенно реально и осознанно, каждый свой выезд. Он в своей машине – цель для врага и конкретного смертоносного механизма. Но это не останавливает его от выполнения своего долга на том месте, где он должен это делать.

Мы все сделаем нормально и все доведем до конца, не сомневайтесь. Ведь все это уже было, в том числе и здесь же, не только географически, но и по смыслу. И потом все тоже будет хорошо, обязательно. Ведь это Россия.

На въезде в Дебальцево, если ехать из Донецка в Луганск, огромный перекресток. Впервые я сюда попал, когда Дебальцево еще дымилось от недавнего «срезания выступа» и «Минска-2». Люди были все с вытаращенными глазами, рассказывали очень яркие и емкие истории про сбежавших «захыстникив», центр сильно разбит. Но населенный пункт уже вернулся в семью городов ДНР, начинались восстановительные работы – тогда, в 2016 году, никому было не ведомо, что вообще будет дальше. На перекрестке – огромный (заснувший) пост ГАИ, и по всем признакам понятно, что перекресток в «нормальные» времена был очень оживленный, там стоял указатель «Харьков» и расстояние – несколько сот километров. Тогда это было все равно, что указатель «Планета Марс – 500 световых лет». Дорога была перекрыта бетонными блоками, асфальт засыпан мусором – понятно, что не ездил туда никто и как будто бы никогда, и непонятно было, поедет ли.

На одном из восстановленных после череды подрывов мостов этого направления в ДНР мы тогда же, очень давно, записывали интервью с исполняющим обязанности главы ДНР Денисом Пушилиным. Это было сразу после гибели первого главы ДНР Александра Захарченко. Когда мы стояли на этом мосту, интервью я строил на том, что у нас за спиной, а что впереди – это была игра слов и игра смыслов. Я имел в виду не только географию, а вообще – что впереди у всех нас? Я тогда этого не знал и ни в каких самых смелых мыслях не мог предположить вообще ничего. Но очень хорошо я запомнил один момент: Пушилин тогда очень внимательно посмотрел на меня, и, видимо, понял и принял предложенную ему игру подтекстов. Так что у нас позади? Позади у нас Россия (а географически трасса действительно выходила на М-4). А что впереди?..

Дениса Владимировича я очень уважаю, специально отмечу это для некоторых постоянных комментаторов моих заметок, могу подробно остановиться на том, за что именно.

Тогда он очень внимательно посмотрел мне в глаза (на дворе 2018 год, напомню), выдержал паузу, камера все это беспристрастно фиксировала. И затем он ответил: «Впереди у нас Харьков».

На окраине Дебальцево мы много раз писали стендапы, общий смысл которых сводился к показыванию рукой на горизонт и словам типа «вот она, Светлодарская дуга». Далеко-далеко у горизонта были видны гигантские узкие и высоченные трубы – про них я говорил: вон она, Светлодарская ТЭЦ. Она была такой далекой и недостижимой, через дрожащий воздух горячих южных степей ее трубы казались дрожащими и довольно опасными, какими-то угрожающими. Светлодарский выступ был одним из самых напряженных отрезков линии фронта все эти годы.

И вот мы встречаемся с нашими сопровождающими на Дебальцевском кресте и выезжаем в сторону той самой дороги, когда-то перегороженной блоками. В сторону Харькова. Прямо на трубы ТЭЦ. Всю дорогу они маячат слева и становятся все более высокими и вытянутыми. Проезжаем поворот на Светлодарск, здесь стоит блокпост, на котором очень серьезно вникают, кто едет и куда, зачем. Становится понятно, что это крайний блокпост перед попаданием, что называется, «в район» – на милицейском сленге так называется район ведения боевых действий, район со сложной оперативной обстановкой, здесь заканчивается более-менее понятное. Солдат с нарукавником «Военная полиция» заглядывает и в наш салон, изучающе смотрит каждому в глаза, листает документы, спрашивает пароль для проезда. Никакого пароля мы, понятное дело, не знаем, он улыбается, видит, что свои, и с надеждой подсказывает: «Ну, рыба такая». Какая еще рыба? Но из передней машины все формальности улаживают, и мы проезжаем дальше.

Дорога очень грязная и замусоренная, фактически движение по одной полосе. Все едут быстрее, чем по таким колдобинам следовало бы. По сторонам – сгоревшая и расстрелянная техника, сброшенная в кюветы. Это грузовики, микроавтобусы, гражданские легковушки. Ну и танки, БМП, сожженный подъемный кран ВСУ – такой вывод я делаю, потому что он на базе древнего КрАЗа, с квадратной рубленой кабиной.

Краем глаза я замечаю колонну, которая стоит на перекрестке, – нашу колонну. Господи, это же прифронт – все уже очень хорошо слышно и шкурой ощущается. Но и головой ведь понятно, сколько до противника (совсем немного). Полтора года уже воюем, как старших колонн отучить ездить колоннами, как отучить назначать таких старших колонн старшими – мы все это обсуждаем, и я отмечаю, что машина сопровождающих ускоряется – понимаю почему. Рядом с колонной находиться не нужно. Стоять и курить у бампера кучей не нужно. Стоять колонной не нужно. На большой скорости мы резко сворачиваем направо – это поворот на Соледар.

Отмечаю детские пыльные коляски и инвалидные кресла, сваленные в кучу – тут явно был какой-то пункт перехода из одной реальности в другую. Еще одна эффектная фотография могла бы быть сделана и сделана не будет – сопровождающая машина ускоряется еще сильнее, хотя и так, казалось бы, куда больше. Но нас предупреждали – в районе завода «Кнауф» на въезде будет простреливаемый участок, его надо проскакивать быстро. Деревья по бокам дороги обгоревшие и безжизненные, голые растерзанные стволы торчат из кустов, которые, наоборот, контрастируют своей буйной и неуемной зеленью. По этим мертвым остаткам стволов понятно, какой огненный вихрь из всех калибров носился тут, когда фронт двигался через эти места. Из кустов постоянно грохает – понятно, что они обитаемы, и через нашу голову на запад, в сторону врага летит и летит. Добро пожаловать в Соледар – это северный фас артемовских флангов.

Въезжаем в город. Всякого я видел уже тут, но впечатление очень гнетущее. Покинутые и безлюдные улицы, по которым ездит военный транспорт разных видов и конфигураций, по косвенным признакам я отличаю обитаемые развалины от необитаемых. Обитаемых очень много, плотность войск очень большая. Разбитые и перевернутые машины. Пятиэтажки какие-то сохранились хорошо, какие-то – превратились в груду обломков. По городу уверенно летит: и громкими и шумными «Градами», и свистящими и грохающими одиночными снарядами 155 мм – слышны прилеты тут и там, между которыми мы едем. Несколько крутых поворотов, и я понимаю, что у нас спущено колесо. Солдат на очередном блоке «под крышей» подтверждает мои догадки – он машет и обращает мое внимание на переднее левое колесо. Но машина сопровождающих ждать не будет, останавливаться тут и я не хочу, это просто невозможно.

Мои попутчики понимают, что случилось, мы переглядываемся, и на спущенном колесе я ускоряюсь, чтобы догнать переднюю машину. Понятно, что резине хана. Запаски у нас собой всегда, к слову, две штуки. И хорошо. Потому что когда мы прячемся за стеной дома от противника и выходим из машины, переднее колесо спущено в хлам. Заднее сильно шипит. Ориентироваться в пространстве приходится на уровне ощущений – где враг и откуда летит, надо все время контролировать, чтобы отгородиться домами или развалинами, в тени которых можно остановиться и относительно безопасно, скажем, поменять колесо.

Безопасность, конечно, совершенно условная – в городе стоит канонада от выходов и входов (плохая погода, обильные осадки – так говорят об этой обстановке в радиоэфире), но, когда начинает падать рядом и совсем громко, земля, стены и развалины гулко подпрыгивают, уши заложены, невольно испытываешь животный ужас, и хочется бежать, прятаться. Мы и прячемся в одном из подъездов, и сопровождающие наши тоже. Если бы построек не было, надо было бы слиться с землей, представлять из себя макимально меньшую площадь в горизонтальной проекции. Я присаживаюсь прямо на пол между двумя толстыми стенами в коридоре, подальше от внешних стен здания, гул падающего «Града» нарастает, звуки эти и ощущения ни с чем не спутать и сложно передать. Длится это вроде и секунды, но вроде и часы. Сколько на самом деле, в астрономическом исчислении, наверное, и не скажешь. Все будет ошибкой.

Подразделение, в которое мы приехали, – это бригада «Невский», и с нами привезли каких-то очень специальных товарищей. У меня работает камера «гоу-про», товарищи категорически не готовы попадать в ее объектив, поэтому все время находятся с нами, не снимая балаклав, неодобрительно сверкая глазами на красный огонек в районе моего плеча (камера закреплена у меня на груди). Но «гоу-про» я не выключаю – произойти может все что угодно, и это хотя бы должно быть снято. А там – разберемся. Кстати, потом я выяснил, зачем приезжали в бригаду эти ребята. Функция очень интересная, неожиданная и при этом довольно прозаическая, но и необходимая. Но об этом я расскажу когда-то потом, возможно, после войны.

Заходим в помещение, на входе в которое нас очень внимательно изучает постовой – делает он это полностью по-боевому, не формально, а вполне серьезно. Мы находимся у него на линии огня, пока точно не установлено, что все пришедшие – свои. Обстановку я сразу угадываю – штабной воздух воюющего подразделения густой, его психологическая температура и густота не меняются в зависимости от времени суток, иногда накаляясь и начиная звенеть, когда на участке ответственности происходят какие-то серьезные события. Нас знакомят с командиром – видно, что он не спал последние сутки точно, интервью, понятно, не сейчас, он просит поспать. Тут же он ложится в углу гудящего штаба и мгновенно крепко-крепко засыпает. Но я успеваю спросить: можно ли тут снимать? Обычно такое снимать не разрешают, и это понятно почему. Слишком многое врагу тут знать совершенно необязательно. Сейчас же – на удивление – нам разрешают работать без ограничений, и я не верю своим ушам. Разумеется, кроме очевидных вещей – оперативной карты крупным планом и тому подобного.

В штабе, как на капитанском мостике корабля, находятся все необходимые специалисты. «Летчики» – это БПЛА, метеомен, парочка группы управления артиллерией, офицер группы связи. Постоянно поддерживается связь с соседями справа и слева. Все друг другу помогают артиллерией, синхронизируется через довольно любопытный алгоритм общая для сектора сетка целей. К тому же моя совесть в этом случае чиста – еще перед тем, как командир выключился на своей кушетке, мы успели проговорить, что никаких публикаций и эфиров не будет, пока он сам, лично, не отсмотрит готовый материал. И любопытный момент: как я узнал потом, нас использовали немного втемную – мы должны были кое-что снять, ну мы и сняли, и в репортаж это включили. То, что надо было специально показать врагу. И как показало дальнейшее развитие оперативной игры, на эту такую простую уловку противник купился, то есть наши репортажи и мои тутошние вирши там отслеживают. Так что прекращайте это дело, товарищи украинствующие русские, сопротивление бесполезно.

Кстати, стала понятна и серьезная настороженность «вратаря» на входе. Из радиоэфира я слышу, что по городу передвигается троица ДРГ, в нашей, советской форме. Один из них представляется позывным «Святой». Ну а мы не святые, слава богу.

В штабе один персонаж колоритнее другого. Сразу по наметанному взгляду я угадываю коллегу-телевизионщика, он сидит на связи и очень точно и метко помогает нам найти нужные акценты и выстроить работу, неожиданно и приятно было почувствовать подставленное плечо коллеги на этой локации. Кстати, он ведет телеграм-канал «Оренбургский военкор». Хотите посмотреть на жизнь штаба изнутри – подпишитесь.

Но выделяется и приковывает к себе взгляды, конечно, как вопросили бы Ильф и Петров, «кто этот мощный старик?», причем без нотки комизма. Это Лукич. Он сидит одновременно на пяти рациях и командует всей артиллерией бригады. Командует уверенно, со знанием дела и потрясающе громко (вспоминается даже анекдот: он что, по телефону позвонить не может?) Когда впоследствии мы писали интервью командира в соседнем помещении, довольно далеко от Лукича, он вполне уверенно своими командами обеспечивал нам интершум во время интервью. Командир, к слову, поспал как Штирлиц, ровно сорок минут.

Лукич – преподаватель артиллерийского училища в Коломне. Конечно, отставной, в последнее время – учитель географии и пенсионер. Но сколько поколений артиллеристов он вырастил; не исключаю, наверное, что чуть ли не каждый второй кадровый командир батареи в зоне СВО – его выпускник. Я спрашиваю, конечно: встречал ли выпускников своих, как научил? Он смущается – да, встречал, и научил вполне хорошо.

Передо мной классический полковник на пенсии, причем полковник-интеллектуал, чувствуется огромная начитанность. Аккуратный, подтянутый, четко понимающий, что и в какой последовательности он делает. «Лукич, с направления Ы54 по позиции ЗЮ6 работает миномет» – цифробуквы, разумеется, условны – это связист передает донесение передовых разведчиков, которых указанный миномет в эти минуты кроет мина за миной. Лукич смотрит на карту, прикидывает там что-то штангенциркулем или чем-то похожим, потом пододвигает к себе электронный планшет, где на физической (спутниковой) карте нанесены разноцветные точки – цели и позиции. Офицер-связист шепотом мне поясняет, что сейчас он выберет, чем и откуда может накрыть этот миномет, исходя из того, что у него есть «под рукой». Рядом с Лукичом сидит офицер Вилли – это его правая рука, он быстро делает необходимые расчеты, но сейчас я вижу, что можно пообщаться – интервью выйдет живым, и в кадре мы увидим, как над вражеским минометом сгущаются тучи – погода, что называется, начинает портиться.

Вилли рассказывает, что он системный администратор, компьютерщик. К слову, и Вилли, и Лукич одеты в штатную форму ВКПО, без раздолбайства и тактикульного улучшайзинга. Чье это решение – очевидно. И напомню, что в «Невском» все, кто служит – люди, принявшие это решение самостоятельно и инициативно вступившие именно в это подразделение.

«Раньше я никогда бы не подумал, что в окоп можно попасть с двадцати километров, – рассказывает мне Вилли, – а вот к Лукичу пришел, и он меня научил». Разведчики через связиста орут: где там ваш Лукич, чего он копается? Все на нервах, понятно, ситуация серьезная.

Связист Лукичу: ну что, гасим этот миномет? Лукич уже закончил расчеты и придвигает к себе свою тетрадочку: да, гасим. Он берет тангенту рации и начинает выдавать четкие, с интонациями Левитана, команды. По позывному я понимаю, что он выбрал БМ-21 (РСЗО[7]). Расчету велено выдвинуться на определенную позицию, зарядиться определенным типом боеприпасов (это все – части его уравнения, в ходе расчета он спросил и метеоданные), навестись по указанным координатам, которые он диктует с отскакивающим даже в хрипящем эфире звоном, и по команде открыть огонь. Он все от него зависящее сделал и подзывает меня к себе. Я не понимаю, для чего.

В своей тетрадочке аккуратным почерком он записывает мои фамилию, имя и отчество и просит оставить автограф – такое у меня впервые, но Лукичу я отказать не смог. Артиллеристы РСЗО навелись, разведчики подтвердили, что наблюдают. Птица корректировки висит в воздухе. «Расход три огонь». – «Расход три да». Слышу с улицы, как пошли три ракеты – значит, установка где-то совсем недалеко. Миномет заткнули. Разведчики благодарят, Лукич откидывается на спинке стула и снимает узкие очки, касаясь дужкой нижней губы. Глаза его светятся удовлетворением от хорошо сделанной работы, и он этого не скрывает, беря в руки тангенту. «Лама-83, ветер» – тут же звучит хриплое подтверждение получения команды: «Лама-83 ветер да». Я у связиста шепотом интересуюсь: «Ветер – это что?» – «Это значит – сваливаем». Это не учения, это не постановочные стрельбы, которые мы снимаем так часто. Это реальная опасная боевая работа. Настоящая мужская работа, только для смелых и отважных, правильных мужчин.

Говоря о «галерее ЖЗЛ» КП бригады, нельзя не упомянуть еще одного, совершенно невероятного персонажа. Первый раз я его увидел случайно, проходя мимо, когда вдруг осознал, что ничего не ел с утра, а в глубине располаги идентифицировал большую и вполне перспективную кастрюлю. На стуле в углу помещения сидел, судя по позе, очень уставший человек, с большим и пухлым, совершенно неуместным в окружающей обстановке кожаным портфелем. Человек при этом довольно пожилой, с длинными, как у хиппи, волосами и бородой. Как будто какой-то церковный персонаж с картины Нестерова. Взгляд его был устремлен в пустоту. «Интересно, кто это такой?» – подумал было я, но переключился на кастрюлю.

Когда с проснувшимся командиром потом мы обсуждали, чего бы еще можно было снять из того, что можно, всплыли танкисты. Это единственная добровольческая бригада, у которой есть собственное бронетанковое подразделение. Да, это всегда интересно, тем более что танкисты тут боевые, сдерживают неослабевающие нахрюки хохла, работающие не только с закрытых позиций, но выезжающие вполне себе и на прямую наводку.

«Вызывайте Сорок Девятого», – командир дает команду связисту, и тот начинает вызывать. Мне со всех сторон начинают рассказывать, что 49-й – совершенно невероятный человек. Во-первых, его позывной – это его год рождения, то есть человеку, пардон, 74 года, а он командует танковой ротой, в данный момент трансформируемой в батальон. Это тот самый уставший человек с пухлым портфелем, но уставший не из-за возраста, а из-за ситуации – такими усталыми здесь являются все, начиная с командира и заканчивая таким посторонним человеком, как ваш покорный слуга.

Сорок Девятого вызвали, и командир ставит ему задачу: вот журналисты (это мы), им надо озвучить по пунктам это, это и это. Я досадую, конечно, потому что когда человеку заранее говорят, что он должен сказать, получается картонно и «воняет синтетикой», как выразился командир, и я взял эту хорошую фразу на вооружение. Сорок Девятому было велено, чтобы «синтетикой не воняло». Как хороший охотничий пес, он сразу включается в уяснение и реализацию поставленной задачи. Усталость моментально улетучивается, мы начинаем прикидывать, к какой машине можно подобраться, чтобы отработать с экипажем, ведь все находятся на боевой задаче, и часто даже добраться к ним проблематично. Танк рядом есть, но он стоит в руинах и специально засыпан хламом, в маскировочных целях. Я говорю: о, отлично же! Но ему не нравится – естественно, он хочет показать «товар лицом», ведь все танки в подразделении совершенно новые, пробег ноль, и пахнут автосалоном. Как можно в такой ситуации показывать кучу мусора с торчащей пушкой? Определяем позицию, до которой можно добраться, но туда идти метров восемьсот, при этом начинает темнеть, рабочего времени остается совсем немного.

Он решает ехать туда на машине – «сейчас уже не опасно», хотя только что речь была о том, что опасно. Садимся в «буханку», начинается бешеное ралли по ухабам, причем я понимаю, что едем туда, куда недавно из пятиэтажки нам показывали направление – «вон там хохол». На очередном повороте видавший виды «уазик» глохнет, но происходит это еще в городе, среди домов. Аккумулятор мертвый, 49-й начинает по-старчески, совершенно по-настоящему ворчать на водителя, как будто он лежит на печи и руководит процессом запуска двигателя. Водитель понимает, как противостоять этому потоку недовольства, с которым знаком явно не первый день, и отвечает миролюбиво и односложно, пытаясь успокоить и нейтрализовать источник беспощадной критики. Причем 49-й употребляет вполне современные и очень емкие термины, но водителю некогда обижаться. Мы начинаем толкать. Вообще, дедом командира танкистов можно назвать лишь условно – например, он постоянно ходит в бейсболке, причем козырьком назад. Когда мы в итоге добрались до танкистов, с командира машины он снимает черный танкистский шлем, потому что командир велел ему быть в шлеме, со словами «давай сюда говорящую шапку».

Танк, действительно, совершенно новый. Мне впервые демонстрируют такой девайс, как ключ от него. Начинаем писать интервью с 49-м, и он гладко, без усилий, в свободной разговорной манере, разворачивает мне все тезисы, которые были озвучены командиром. Я в изумлении смотрю на него – с высоты своего журналистского опыта я был уверен, что сейчас попрет «синтетика», но ей и не пахнет. Он замечает мое замешательство, в глазах его начинают мелькать искорки торжества, видимо, он уловил его природу, и, не давая мне расслабиться, он продолжает бить козырями: ведь у меня огромный боевой опыт, и, кроме всего прочего, я окончил Академию бронетанковых войск. Я понимаю, что интервью, в принципе, записано, но не могу не спросить: как это все вообще? Он спокойно отвечает: да, взрослые внуки и на подходе правнуки. В военкомате покрутили пальцем у виска и сказали: дед, иди домой. Но потом догнали и дали нужный телефончик, через который сюда попадают.

«Я же не мог сидеть дома, я думал о том, что могу быть полезен Родине, это не высокопарные слова. Это так и есть…» Он смотрит прямо мне в глаза, и я понимаю, что так оно и есть, правда.

Танкисты этого танка ловят каждое его слово, авторитет ощущается бесспорный. Я прошу попозировать и инсценировать небольшое «производственное совещание» на полу старого ангара, у гусениц. Он берет палочку и начинает чертить, кто как выходит на огневой рубеж позиции номер такой-то, в какой момент какую скорость включает механик, как синхронизируются действия всего экипажа в этот момент и, в конце концов, как поразить цель, предугадать действия противника и свалить из-под ответного огня, который тут начинается через долю секунды, за которую и надо все успеть сделать. Взрослые бородатые танкисты, матерые мужики слушают открыв рот и наматывая на ус – бутафорское и постановочное совещание для камеры превращается с самое настоящее, в реальный и ценный инструктаж.

Танк в ангаре снять невозможно, не засветив ангар. Разумеется, противник идентифицирует локацию, танкисты это понимают и позицию будут менять, нам разрешают не стесняться и «палить» место. Мы снимаем танк красиво – он сам по себе, помимо того, что новый, укомплектован по полному разряду – до ключа, всех резиночек и шайбочек. Не говоря уже о специальных прибамбасах, типа модуля «Сосна», который видит то, что не видно. Кто когда-либо принимал новую технику по линии Минобороны, может рассказать, что это за взрывоопасное мероприятие, где постоянно могут возникнуть условия для мордобоя, потому что зачастую принять надо непринимаемое и укомплектовать некомплектуемое. Здесь же даже государственный топор заткнут за обшивку в положенном месте, а сам танк вообще как в автосалоне как в автосалоне можно было ходить и выбирать, о чем с гордостью рассказывал механик – 1200 кобыл под капотом, на глиссер встает с места! В глазах его восторг, это понятно.

Если у читателя возникнет впечатление, что «Невский» – это что-то типа кружка «Московское долголетие», то это далеко не так. Никаких бабушек у подъезда тут нет. Тот же начальник разведки подразделения – личность не менее примечательная, за спиной там все главы новейшей истории спецслужб и обширнейшая конфликтная география, но он на то и начальник разведки, чтобы не попадать на камеру и в эти заметки. Все на своих местах, задорная молодежь вполне присутствует, а аксакалы типа Лукича и 49-го обеспечивают передачу лучшего из своей практики прямо в клювики алчущим опыта современным, рождающимся в войне молодым орлам, прямо сейчас расправляющим крылья в настоящих, грозных орлов, уже матерых. Опыт этот нужен и востребован, при всем уважении сомневаюсь, что его мог бы дать удовлетворяющий возрастным параметрам военнослужащий, в отношении которого у виска в военкомате пальцем не покрутят. И, например, тот же Лукич в нестандартных ситуациях отщелкивает команды, как монеты из разменного автомата, которые со звоном последовательно и четко по рации падают в лоток сознания командира орудия, и ему надо их просто исполнять, а в критической ситуации, например, несрабатывания затвора пушки, когда может разорвать ствол к чертовой бабушке из «Московского долголетия», это дорогого стоит.

Пишем интервью с командиром – на фоне флага бригады, с профилем святого князя Александра Невского. Долго выставляем свет – получается красиво, но в условиях ограниченного места мимо нас невозможно пройти, и почти получасовое интервью слушают все «мимо крокодилы». А послушать есть что.

Я понимаю, что эти заметки будут читать ребята из «Невского», может, даже и сам командир, «несмотря на огромную занятость». И мне несложно писать комплиментарные вещи, потому что это будет честно. Как я уже давно для себя понял и уяснил, в Донбассе и, наверное, шире – в условиях СВО – двух одинаковых подразделений быть не может. В каждом все полностью абсолютно не так, как в каком-то, условно говоря, подразделении, которое можно было бы считать близнецом. Нет тут никаких близнецов, и то, что собой представляет подразделение, – это то, что собой представляет его командир. Как все организовано, как люди общаются, какое настроение висит в воздухе, что в кастрюле, как люди спят и, конечно, как они воюют – это все идет только из одной головы. Все остальные – реализаторы готовой концепции. В «Невском» то, что видел я, заслуживало высшей оценки и похвалы. В других подразделениях я зачастую видел очень всякое, о чем даже и рассказывать не хочется.

В случае «Невского» командир не скрывает ни имени, ни фамилии. Желающие эту информацию найдут. Родился он и вырос в Киеве. И в словах, которые пишет наша камера, такой пласт густоты горя и злости на то, что сделали с его страной и его городом захватчики, вывернувшие все наизнанку. Человек он верующий – и, конечно, в произошедшем нельзя не усмотреть бесовскую издевательскую мерзость: русский Киев, мать всех наших городов, превратить в помоечную карикатуру, заставлять поклоняться дикости, над которой в любое обычное, нормальное время только посмеялись бы, да вот совсем не смешно вышло. Проблемы языка нет, ведь на двух языках говорят не только в Киеве, но и на самой-самой Западной Украине. А родной язык – это тот, как известно, на котором в детстве с тобой говорила мать. Современная Украина же провозгласила, что ни детства, ни матери ни у кого там не было. Конечно, добром это кончиться не может и не могло.

У командира там остались родители и младший брат, общение с ними прервано. По брату он скучает, но условий, чтобы они обнялись, даже если встретятся, пока нет. Кстати, это распространенная и реальная трагедия. В разговоре один офицер, с которым раньше общались и даже снимали его, недавно категорически отказался что-то говорить даже спиной: «У меня брата с той стороны мобилизовали». Ну он же нормальный, все понимает? Нормальный, понимает, но от этого ситуация не легче. А ведь бывает, что и не понимает.

Командир «Невского» – наш человек совершенно. И поскольку он немного с Украиной «изнутри», я спрашиваю то, что сейчас волнует, наверное, всех: что же будет дальше, как это все завершать, фарш чем дальше, тем больше невозможно провернуть назад. Шуточные слова из песни Пугачевой стали страшными из-за своей, возможно, бредовой, но буквальности.

«Только полностью Украина». – «До Львова?» – «Да, до Львова включительно». И лечить, каленым железом выжигая ненавистническую идеологию, которую привили всему молодому поколению гребаные западные партнеры, создатели и реализаторы концепции «политической нации», воспитавшие из страны чудовище и спустившие в итоге сдерживающую его цепь, продолжая науськивать этого Франкенштейна на самоубийственное противостояние – самоубийственное в буквальном смысле. Украину убивают об Россию, только для того, чтобы неизбежно возрождающейся исторической России-фениксу было больнее и кровавее потом возрождаться. Но мы сможем, у нас нет вариантов. Так же, как и у командира «Невского», к которому враг пришел в дом и вымазал своими мерзкими экскрементами стены, сейчас вообще взявшись за Лавру. Мы сможем, и не только Каховскую ГЭС отстроить, но и все остальное. Несмотря на все ужасы, которые они делают с нами, мы из этого огня выйдем опаленными и обновленными.

Ужасы – это я сейчас, например, говорю о кассетных боеприпасах, которыми старый маразматик хочет теперь засыпать Украину. Сколько подорванных людей, детей, машин, тракторов будет на них – и все это будет на совести американских друзей Ющенко, Порошенко, Зеленского. И за каждый такой взрыв, калечащий и уносящий жизни, делающий территории непригодными ни для чего, все они будут прокляты, а старый маразматик – отдельно. Но мы справимся. Как я уже писал неоднократно, все это было, и Россия все это уже проходила, и почти дословно. Ну и Невский, помимо того, что отсыпал шведам и сказал про меч, княжил ведь не только в Новгороде, но и в Киеве.

Рассказывать про ребят из бригады «Невский» хочется про каждого. Нельзя не упомянуть летчика-артиллериста, которому я задал вопрос, вызвавший неподдельный и искренний смех, его я и взял в сюжет, конечно же: похожа ли артиллерия на авиацию (нет, совсем не похожа). Командир орудия Голова с его яблочком и «нельзя расстраиваться, потому что тот, кто расстраивается, никуда не попадет». Нельзя не упомянуть медиков Жгута, Градуса и Фрица, ну и иеромонаха Константина из Оптиной, конечно. Этой колоритной банде лепил с помощью моего товарища отца Николая Арзуманова сейчас производится сбор на «буханку»… Спешите принять участие! Нельзя не упомянуть Гочу и его парней, водивших нас по городу и неожиданно полностью «по-боевому» начавших играть в футбол непонятно откуда взявшимся посреди апокалипсиса мячом. Хочется рассказывать и рассказывать обо всех, но тогда эти записки станут похожими на бесконечный разматывающийся рулон, что, в общем, в какой-то степени, наверное, и происходит – бедные подписчики отваливаются десятками с каждой такой публикацией «многабукаф». Я старался показывать их всех в своих сюжетах – пересмотрите их, посмотрите, какие крутые и замечательные люди делают это большое, тяжелое, сложное дело.

С командиром мы немного перемигнулись и по мотоциклетной теме, и с некоторыми людьми из подразделения наверняка общение продолжится – с коллегами-телевизионщиками, например, кстати, с разных ГТРК нашей необъятной Родины, просто взявшими в руки автомат, потому что решили, что так надо и так правильно.

Будете солить еду в кастрюле в следующий раз – смотрите, откуда соль в вашей пачке. Скоро – вот увидите – предприятие «Артемсоль» города Соледара Донецкой Народной Республики Российской Федерации, на всех полках супермаркетов нашей страны.

Водитель за рулем нашей машины – очень молодой парень, на взгляд ему лет восемнадцать. Едет он очень странно – как будто пьяный. То ускоряется, то замедляется, дорога ровная, но он едет зигзагом – сильно вправо, потом сильно влево, при этом постоянно меняя скорость. Машина хорошая и едет хорошо – это «Мицубиси L200», и я все не могу понять, чем вызвана такая манера передвигаться. Уже глубокая ночь – луна висит над полем слева полным огромным желтым «Куинджи» и освещает нам дорогу. Где-то далеко видны огненные следы выходящих в темноте под углом сорок пять градусов ракет РСЗО «Град». «Деревня Градово», – безэмоционально шутит водитель.

Периодически он спрашивает в рацию – как погода? Ему отвечают – погода теплая. Его, видимо, успокаивает такой ответ. Теплая – это значит не ласковая осень, как можно было бы подумать, а камикадзе в воздухе не фиксируются соответствующими специальными товарищами.

«Вот машина моя», – проезжаем мимо замятой металлической груды, покрытой, кажется, уже вековым слоем пыли. Естественно, я задаю уточняющие вопросы – ехать молча такими зигзагами уже невозможно, и водитель рассказывает.

Это был совсем недавно УАЗ «Фермер» с тентованным кузовом и кабиной – сейчас этого всего понять уже невозможно. Он вез на нем людей. Помимо водителя в кабине находилось четверо. Камикадзе прилетел сзади в кузов и так удачно взорвался, что все смогли выскочить, но машина сгорела за минуту. Потом уже ее пару раз подвинул танк, чтобы не мешала проезду, потом какой-то танк по ней проехался – и теперь она выглядит так. Произошло это две недели назад, но, если бы меня спросили, когда это случилось, я бы ответил, что прошло как минимум полгода, настолько ржавая, искореженная и запыленная получилась эта груда металла. На фронте все очень быстро происходит.

Их тогда пытались добить артиллерией – явно корректировка с воздуха осталась, но они рассредоточились в зарослях, по рации удалось вызвать машину, в которую попрыгали и быстро свалили. Итог – только сожженный несчастный УАЗ.

«Если слышишь или видишь камикадзе, сразу выпрыгивай, даже на ходу…» – это нам говорили неоднократно, и инстинктивно после таких напутствий руку держишь на ручке двери. Но увидеть его можно только за секунду или максимум – пару секунд, а из легковой машины, с заднего сиденья, в броне быстро выскочить невозможно, даже если передние сиденья не отодвинуты. А они ведь отодвинуты, потому что там сидят, как правило, здоровенные парни в полной экипировке.

Впрочем, водитель водителю рознь. С кем-то мы ехали с музыкой на полную громкость, до хрипоты в динамиках, и по прямой через все ямы, на огромной скорости, только успевай держаться. Речи о том, чтобы смотреть по сторонам и пытаться как-то слушать небо, в этом случае не было вообще.

Из нескольких уст я слышал историю о сгоревшей машине марки УАЗ «Патриот». Там камикадзе прилетел прямо в лобовое стекло и взорвался уже внутри салона. Погибли все, в том числе и женщина-врач, спасшая множество жизней, работавшая в прифронтовом госпитале – самом ответственном звене военной медицины. То самое правило «золотого часа» вершится именно в этом подвале, где работала она и ее коллеги. Ни ее имени, ни даже позывного я не знаю.

Разговор с нашим молодым водителем в итоге и объяснил его манеру вождения – он стал ездить быстрее (это я заметил, ехали неоправданно быстро), но самое главное – зигзагами. На скорости если от камикадзе уйти невозможно – все равно он летит быстрее, его скорость 150–200 километров в час, – то такими хаотичными маневрами обмануть его вполне получается, так как на своей финальной траектории он летит по прямой, как стрела. Тут-то постоянные упреждающие движения рулем и могут спасти, и уже переживший такое один раз водитель теперь старается изо всех сил и не жалеет вестибулярный аппарат ни наш, ни свой, да мы и не против. Так за разговором мы и приехали, куда ехали – к артиллеристам, снимать ночные стрельбы из «Града». Зрелище очень мощное и впечатляющее, Куинджи игрой света и теней на фоне огромной луны точно был бы впечатлен.

В город мы приехали, получается, после лета. Тогда мы еще приезжали сюда самостоятельно, на своей машине, меняли два пробитых колеса под обстрелом, забегая пережидать особенно близкие прилеты в ближайший подвал. Такого фактора, как камикадзе, в самом городе еще не было. Может, эта тенденция только начинала тогда набирать обороты, но не оформилась столь явно, как сейчас. По городу можно было ходить и ездить, не справляясь постоянно у синоптиков, что с погодой. В этот раз все не так. Враг, из каких-то своих соображений и получив такую возможность, решил просто завалить город камикадзе.

Город совершенно пуст. Гражданских – никого. Военные – понятно, есть, и много, но все попрятались, и никто особо не высовывается. Артиллерия на работу выезжает и потом сразу маскируется. Все расположения, в которых мне удалось побывать, сделаны очень грамотно – с тем расчетом, что, даже наблюдая с воздуха, не поймешь где кто есть, и это правильно. Несколько хитростей настолько остроумны, что очень хочется о них рассказать, но делать этого пока не стоит.

В этот приезд мы работали с двумя добровольческими подразделениями – бригада «Ветераны» и бригада «Невский», с которой читатель этих записок уже знаком.

Я уже писал выше, что каждое подразделение – это всегда и есть его командир. Двух одинаковых подразделений найти невозможно. Интересно, что сейчас это получилось прочувствовать очень сильно – сравнений кто лучше, кто хуже я делать не буду, но все разные и абсолютно всё по-разному, хотя суть и исходные данные, насколько я понимаю, были довольно близки.

Начиная с того, как выглядит туалет. Представьте, что вам нужно организовать этот процесс скрытно, для неединичного посещения, при этом чтобы ситуация оставалась в рамках разумного с точки зрения общей санитарии и удара по психике через обоняние. Несколько очень смелых решений в этом вопросе я увидел именно в Соледаре. В одном случае это было довольно большое по площади помещение, полностью расчищенное, хотя обычно все помещения завалены фаршем из бывшей мирной жизни, а тут – чистое и пустое; оно даже было оформлено картинами, как в гостиной П. М. Третьякова, то есть с пола и до потолка (снесены они сюда, понятно, были со всей округи, поэтому собрание очень разномастное), а рядом непосредственно с троном, размещенным посредине помещения, стояла статуя – опирающаяся на какую-то античную тумбочку обнаженная нимфа из белого мрамора держала поднос, на котором покоилась пачка гигиенических салфеток и освежитель воздуха (да-да!). С хорошо читаемой нежностью и одобрением во взгляде она как будто смотрит на посетителя в течение всего процесса. Мое любопытство взяло верх, и я все-таки выяснил, куда же все девается в итоге. Контейнером выступает положенный горизонтально холодильник (их в городе, понятное дело, множество), который просто меняется по мере заполнения, а заполненная капсула закрывается и получается практически герметичной емкостью для хранения почти ядерных отходов. Дальнейшее использование этого холодильника по прямому назначению вряд ли возможно, но это уж издержки войны, понятно. И надеюсь, никому не придет в голову открывать этот получившийся септик.

«Дева, над вечной струей, вечно печальна»… стоит.

Началось все с того, что мы приехали рано-рано утром (из-за камикадзепада самое безопасное передвижение – ночью), и нам сказали полежать и поспать, что мы с удовольствием и сделали. Сквозь сон я слышу никогда не прекращающееся жужжание штаба, но ни снимать это, ни записывать сил особо нет, какие-то заметки я набросал, только проснувшись через некоторое время. Вот они, немного бессистемно.

«Тащ командир! Подразделение такое-то, пришел (должность) для синхронизации (параметров)».

Садятся с командиром и шушукаются, смотрят записи, сверяются с разными планшетами, зовут на определенном этапе профильных «домашних» специалистов для беседы с гостем. Разговор небыстрый, в итоге он уходит, они обнимаются, он желает удачи, командир поправляет: «Успехов! Удача женского рода и изменяет как бл… последняя…»

Позывной самого штаба при этом настолько курортный, что вызывает только положительные ассоциации – море, пальмы, вкусный коктейль, отпуск и полное отсутствие проблем; потом открываешь глаза и возвращаешься в окружающую действительность, но с очень приятным послевкусием от пережитого, хоть и мысленно.

«Вышли два “карандаша”, посмотрите…» – это могут быть как двое пеших военнослужащих, так и выстрел двумя ракетами из «Града», зависит от контекста. Какой контекст был в этом случае – сквозь сон я не уловил. «Фломастеры» – это ракеты большего диаметра, «Смерчи» или «Ураганы».

Неожиданно обнаруживают группу пехоты врага, рассредоточившуюся по рощице. Рощица обречена. «Разбирай эту полку» – это говорится начарту. Идет череда команд, и туда начинает лететь из всех калибров. «Будут еще давить – с утеса он полку эту пройдет». (Речь о тяжелом крупнокалиберном пулемете «Утес».)

«Пять по-боевому ко мне» (пять бойцов, готовых вступить в бой). «Птица идет на кормежку» (БПЛА возвращается менять батарейки). «Плохо, быстрее, а то сейчас в ненужный момент один глаз останется».

Штаб с курортным позывным при этом регулярно сообщает о том, где будет работать беспилотник нашего подразделения, чтобы свои были в курсе. Названия позиций потрясающе случайны (из женской моды), сам беспилотник в эфире называется фамилией человека, вызывающего ассоциации вообще из другой области, типа Фрейда примерно. Но понятно, над первоначальным смыслом слов никто и не задумывается.

«Пятерка, ко мне бегом, ко мне, бл…» – орет в рацию, это про тех, по-боевому. Наконец они приходят. Командир отделения приходит получать задачу. «Успехов, не удачи». В рацию: «К тебе пошла пятерка. Вторая пятерка идет, как разбираешь?» – «Разбираю хорошо», – собеседник произносит это с явным удовольствием, растягивая слова, и слышно, что он широко улыбается. Пояснение происходящего мне: «Соседи пошли в наступление неожиданно. Ночь прошла без потерь, ребята закапываются, задачу выполнили, поэтому доброе утро!» В рацию: «Сосед, АГС сейчас будет работать навесом по направлению (такому-то)».

Докладывают о трехсотых – легкие, оказать помощь на месте, эвакуация позже по возможности.

Позывной стойла коптеров при этом вообще потрясающий и волнующий – здесь и азарт, и удача, и лотерея, и волнение с нотками нелегальщины. То есть тем, кто всем этим занимается, подходит идеально.

Командир поясняет какой-то важный параметр с передка, речь, видимо, о какой-то чересполосице: «Размазаны как говно с маслом, масло – говно, говно – масло».

Из радиообмена: «Коала, ответь Монаху».

Просят включить телевизор: «Включи уставной канал, а то вдруг там ”Лебединое озеро”, а мы его прое…м». Уставной канал при этом – это наш канал.

Понятий «Икс» и «Игрек» нет. «Харитон» и «Ульяна».

Из радиообмена с минометчиками 120-миллиметровых: «Подготовь еще пять штук по тем же координатам!» – «Не прошло, повтори». – «Подготовь еще десять штук по тем же координатам!» – «Есть подготовить еще десять штук по тем же координатам!»

«Где хозяин курятника?!» – это куда-то отошел старший офицер БПЛА.

– Позывной?

– Позывной Чур.

С моим собеседником мы идем вниз по широкой и прямой улице Соледара, одной из центральных, ярко светит солнце. Когда я спрашивал про позывной и получил ответ, я не знал, как это запишется на камере. Всегда просишь представиться того, с кем говоришь, в начале или в конце интервью, и это скорее технический момент, чтобы потом не запутаться. Я не знал, что с этого записанного криво-косо эпизода я начну потом сюжет про этот день и про этого человека, который последние свои минуты на этой земле провел с нами, и все, что мы планировали сделать, мы так и не сделали. А он потом планировал ехать домой, всего через несколько дней у него завершался контракт. Он из Саратовской области, из города атомщиков Балаково. Но вот Соледар стал для него последней точкой на этой земле, теперь он на небесах, а у меня снова еще один день рождения, уже третий. Первый – в паспорте, второй – в Дейр-эз-Зоре, третий – вот теперь в Соледаре.

А все, что я напишу дальше, посвящается ему, Чуру. Бережной Олег Витальевич – позывной у него теперь небесный, а по земному паспорту его звали именно так.

Собственно, работа сапера подразумевает опасность. Ведь ты сам постоянно, день ото дня, берешь в собственные руки смерть. Ведь ТМ[8] разрывает танк. А он и его подразделение ночами минировали направления, где был возможен прорыв. Противопехотные мины, противотанковые – разных типов. Все это он нам показывал – где лежит и как работает. Интересно, конечно, но лично мне было довольно страшно. Краем глаза я даже подсмотрел, как размещено подразделение – все показалось довольно грамотным.

При этом сам Соледар сейчас место чрезвычайно взрывоопасное. В городе не проводили сплошного разминирования, только очаговое, так что валяется и осталось всего навалом. Кроме того, какое-то время здесь стояли, как мы помним, «музыканты», а их саперы – одни из самых суровых саперов, которые после себя очень много чего оставили, и в том числе – явно показывая, куда они не хотели бы, чтобы кто-то лез. Разгадка таких взрывоопасных ребусов – одна из задач, которые приходится сейчас в Соледаре решать простым, обычным, не музыкальным саперам.

В прошлом Чур был майором милиции, причем застал еще времена не только ОБЭП, но и ОБХСС. На пенсии сидеть не стал, пошел добровольцем. Бывает так, что с человеком мгновенно возникает чувство эмпатии – мы шли и разговаривали, обсуждали то, что видим по сторонам. В своем саперном подразделении он обладал непререкаемым авторитетом – опять же, как командир он и представлял собой это подразделение. И тем более в безвоздушном пространстве оказались его ребята, когда его вдруг в одночасье не стало. У суровых парней и даже мужчин на глазах наворачивались слезы, когда они рассказывали о количестве дней, которые остались Чуру до отъезда домой. «Как же так, ну как же так?» – никто не мог этого понять. Но это война, логику того, как и кого она забирает, когда – проследить или предсказать невозможно.

Мы выпустили сюжет о Чуре из того материала, который успели снять. Это то, что мы можем сделать в память о нем. Сюжет этот я выкладывал в своем канале, и я полагаю, его нашли взрослые сын и дочь Чура. Они с очень большим самообладанием и в то же время эмоциональностью написали тогда, что гордятся своим отцом, знают, что жизнь свою он сложил за правду, которая на нашей стороне. Я же лишь еще раз могу сказать о нем, что он был очень достойным человеком, до последней секунды спокойно и уверенно смотревшим опасности в лицо. И конечно же, с легкой иронией.

На «уазике» мы несемся на бешеной скорости по улицам Соледара в сторону одной из окружающих деревень, где начинается прям уже передок-передок. Происходит все реально на огромной скорости – в повороты мы входим в контролируемом заносе и, когда водитель переключает скорость на пониженную, завершаем мы эту дугу уже с буксом.

Некоторые места я узнаю по прошлой поездке и понимаю, что количество сгоревших единиц техники прибавилось, причем и легковушек тоже.

Обычный «уазик» ехать так явно не может, с ним что-то явно сделали, хотя кузов старый и видавший виды, запыленный, ржавый и мятый. Задаю вопрос – так и есть, двигатель стоит от «тойоты».

В эту поездку мы пообщались и с танкистами, и с медиками, и с бойцами в окопе – прямо вдоль дороги на Славянск, до которого всего 22 километра. Тут же и интересный рассказ разведчика с позывным «Мексиканец»: удалось посадить вражеский коптер. И с него получили интересные съемки – этот аппарат должен был сопровождать в атаку БТР с пехотой. Их старт к светлому будущему он и снял, но с одним интересным происшествием. Перед атакой один из бойцов в момент погрузки на БТР увильнул в кустики и прилег там. В атаку его товарищи поехали без него. «Боятся…» – так резюмировал Мексиканец.

Поговорили и с пленными. Их было больше, но для общения нам выделили четверых. История эта эмоционально довольно непростая всегда, потому что видишь перед собой таких же людей, как и ты сам, как и те, кого ты знаешь. В плену весь лоск «не-русскости» слетает быстро, хотя один упорно твердил: я украинец, я украинец. При этом говорил на чистейшем русском, а сам из Николаева. Какие там украинцы, понимает любой, кто хоть немного интересовался вообще происходящим в этой стране.

В один голос заявляют, что воевать не хотели, их заставили и так далее. Я записываю слова, которые войдут в сюжет: «Бригада ”Ветераны” молодцы, все четко сделали: раз – и все, и я уже в плену». – «Сколько ты провоевал, получается?» – «Пятнадцать минут». Мотивации – ноль, навыков – ноль, вышли в магазин, что называется, за хлебушком.

При этом я стараюсь не включаться в сочувствие, в которое очень легко скатиться в такой ситуации. У меня один раз был такой случай. Один из пленных, которым мы задавали аналогичные вопросы, улучил момент и тихонько так мне говорит, чтобы конвоиры не слышали: нас тут пытают, бьют сильно. Руки и ноги при этом целы, человек не выглядит избитым, явно не голодает. И вот что мне, получается, делать в такой ситуации, скажите, прекрасные обладатели белого пальто?

Я тогда подошел поговорить на отвлеченные темы с командиром конвоя. Из этой беседы стало понятно, что человек он явно хороший и порядочный, но очевидно, что вообще не ведет с пленными никакой работы за пределами алгоритма «покормить – помыть – посчитать по головам». Уже потом, позже, я в совершенно другой обстановке смог задать вопрос командиру именно того подразделения, которое и взяло этих пленных и, как мне и пожаловался один из них, «работало» с ними дальше.

Я начал с того, что взял с него слово офицера, что никто не пострадает в результате моего вопроса. Он пообещал. А пострадать могли не только пленные, но и командир конвойных, хоть время и прошло, но все-таки это он допустил неконтролируемое общение пленных и такого опасного человека, как я. Причем, зная взрывной характер этого командира, еще неизвестно, кому бы из этих двоих досталось больше.

Он сразу понял, о ком идет речь. Этот, что обратился ко мне, оказался совсем не таким душкой, как представлялся. Он был из спецназа, причем связист. То есть он владел всей картиной на поле боя: где кто базируется, у кого какой позывной, пути и время подвоза б/к, места его накапливания, и что украинские командиры предпочитают на завтрак в этом районе – это он все знал. И, естественно, эта информация представляла ценность для наших подразделений, именно здесь и сейчас, потому что это сохраненные жизни наших бойцов. Естественно, эту информацию от него получили, и естественно, несмотря на то, что он поначалу пытался изображать из себя героя. Получили довольно быстро.

«Но мы без беспредела», – командир сразу оговаривается. Я уточняю и задаю прямой вопрос, на который получаю прямой ответ: половую неприкосновенность товарища не нарушали. А что делают с нашими бойцами в украинском плену? Эти истории я приводить не буду. Не хочу, но наказаны за это будут все, и без срока давности. Это наши «органы» делать умеют.

Сдержал или нет этот командир свое слово и получил кто-то из-за меня по морде или нет, возможности проверить у меня не было. Но, зная этого офицера, я уверен, что данное мне слово будет его сдерживать, даже если ему кому-то очень и захочется дать, что называется, в табло. Но вот если кто-то провинится уже вне этой договоренности, тут уже можно будет только посочувствовать.

К вопросу о том, как все может быть по-разному. В одну из ночевок в Соледаре спали мы в большом помещении, кровать – вполне обустроена, спальный мешок – хороший, тепло. Да вот незадача – мыши бегают прямо по тебе, не стесняясь совершенно. Поля вокруг не засеяны, еда осталась только в городе, тепло и вкусно рядом с человеком, вот они все и потянулись в город. Спать с непривычки невозможно совершенно, хотя поначалу я в спальник полностью застегнулся, с головой, но даже так это совершенное безумие с наркоманскими прерывающимися снами, как полный калейдоскоп. У оператора они вытащили из кармана и стали грызть пачку мясных чипсов – прямо тут же, при нем. В итоге он был вынужден уйти в более светлое и обитаемое помещение, вообще не приспособленное для сна, и спать сидя, но даже тут у него эти наглые морды лазили прямо по карманам штанов, которые были на нем.

Кошки при этом есть. Ухоженные, сытые. В мисочках – мясо, молоко, творог, сметана – на выбор. Мисочки раздельные. Кошка спит и потягивается на пуфике рядом с караульным и меняет дислокацию только в случае уж совсем сильного увеличения обстрела. Да, я задал вопрос: зачем их кормят. Ну, во-первых, их кто-то будет подкармливать в любом случае, как это ни запрещай. Ну а во-вторых, в этом случае они уйдут просто в другое подразделение, в другие развалины. Так хоть ради развлечения мышь иногда ловят и хоть как-то влияют на что-то самим фактом своего присутствия. А если уйдут, с мышами подразделение останется вообще один на один, а это неприятное противостояние очень, доложу я вам.

Еще немного записок из штаба. Приехал с какими-то учетными делами некий полковник «извне». От замкомандиров подразделений ему нужна простая бумажка со столбиками, в которых забиты определенным образом определенные параметры. Казалось бы, все просто. Но действительно, все по Толстому – понятно, что каждый из них сделал ее неправильно, но каждый сделал неправильно по-разному. Эпопею эту я наблюдал сквозь сон и сквозь работу в течение почти суток, со второй попытки не справился тоже никто, с третьей – тащ полковник начал уже закипать, и пошли разговоры, что «медведь в цирке на велосипеде», со следующими попытками пошли уже вопросы «ты кем работал?». Один из пришедших оказался в прошлом инспектором ГАИ, что вызвало новую волну негодования – уже чуть шутливого, но тем не менее заулыбался из-за своих раций и компьютеров уже весь штаб. Другой – связист, родом из Горловки. Тоже находится в противостоянии с таблицей, приносит пятый или шестой раз. «Ты долбо**?» – «Никак нет, тащ полковник». – «Ну в следующий раз я же тебя укушу уже». Отвечает, смотря в угол под потолком: «Вам не понравится, тащ полковник».

В какой-то момент мы возвращаемся с выезда, в штабе тихо. Разгар дня. В офисном кресле, откинувшись, спит начальник артиллерии Жук. Командира нет. Полковник «извне» сидит и довольно мрачно пересматривает принесенные ему таблицы. Я в порядке вежливости интересуюсь, как обстоят дела. Вот, Жук храпит, значит, то ли мы на все забили, то ли на нас все забили. Жук слышит упоминание своей персоны, просыпается и начинает включать планшет, который лежит перед ним на столе.

Личность он очень примечательная. Внимательный читатель помнит про Лукича и Вилли из «Невского». Жук – и. о. начарта и невероятная их противоположность во всем, по крайней мере, по внешним параметрам. Это совсем молодой парень, ему чуть более двадцати лет. За год он прошел путь от номера минометного расчета до командира сначала расчета, потом батареи – так хорошо научился целиться и попадать, и теперь он начарт уже целой бригады «Ветераны». То есть у него в подчинении, и РСЗО, и ствольная артиллерия, и самоходные гаубицы, и минометы. Своим команды он отдает через радиста – и только в этом случае мы услышим Харитона и Ульяну, а вообще все он старается делать молча; с командирами (я так понимаю, с начартами-коллегами из соседних подразделений) у него связь через интернет, координаты, залп – все это происходит там, а вслух он произносит только «подарок в небе», то есть выстрел состоялся (иногда мы и слышим глухое «бум» снаружи), а полет снаряда – тридцать-сорок секунд. Он щелкает секундомером-луковицей – время пошло. Оператор Залы держит квадрат, куда сейчас вот-вот прилетит… Посреди ночи мы застали момент, когда эта самая Зала своим тепловизором обнаружила группу пехоты противника, идущую гуськом, а так делать нельзя. Но, видимо, или фонарь, или тепловизор был на группу только один. И Жук начал за ними охоту, притом что с помощью Залы мы все видели: и как они присели после первого прилета, и как попробовали спрятаться и переждать (от тепловизора, да), и как совершили очередную ошибку и не рассредоточились. Наказание на фронте прилетает очень быстро, и оно неотвратимо.

«Жук, а в школе у тебя по математике была пятерка?» – спрашиваю его. Он смущается и слегка так улыбается, удивляясь моему вопросу (а я такие люблю). «Не-ет, тройка твердая» – это и пошло в сюжет.

Так что, если Жук храпит, значит, и правда ничего не происходит. До этого, насколько я знаю, в этом кресле, не отлучаясь на сон, без сменщика, он провел более двух суток. Сменщика вызвали получать награду – орден Мужества. Его он и привез под наш отъезд, с горой коробок суши и пиццы из цивилизации – проставлялся, их и поставили прямо на огромную карту местности на столе, распечатанную на плоттере.

Выезжаем из Соледара так же ночью. Нас везут на прыгающем джипе два веселых солдата, очень быстро и по очень плохой дороге. Держаться надо очень крепко. Периодически мы сворачиваем не туда – ночью все одинаковое, ориентиров никаких, но они быстро понимают, что не туда едем, и разворачиваются. Один раз уперлись в темную неподвижную громаду сгоревшего танка.

«Давай заправимся» – это говорит один другому. Звучит как шутка, но второй, который за рулем, смотрит на стрелку бензобака, опускает козырек, берет оттуда путевку, смотрит что-то в ней. Я понимаю, что они действительно собрались заправляться – в чистом поле, в полной темноте, на окраине какого-то черного необитаемого уничтоженного села. По пыльной дороге иногда проносится военный грузовик – задних красных фонарей не видно из-за пыли, впрочем, передние фары у многих тоже залеплены красным скотчем – красный свет в темноте не видно, и впечатление немного фотолабораторное. Вдали какая-то цепочка желтых огней – я не понимаю, что же это может быть? Ведь в таком месте и в такой ситуации никто не будет зажигать цепочки гирлянд, как будто рядом кафе на модном городском водоеме, и не сразу, но я понимаю, что эти цепочки огней, на расстоянии, которое очень сложно определить в полностью окружающей тебя темноте, – это горящие и уже догорающие поля. В воздухе отчетливо узнаваемый запах гари, перемешанной с пылью.

– Да где это, ты не помнишь?

Мы едем по темному селу, и на фоне темного неба видны только контуры темных руин. Вот-вот, сюда – мы паркуемся задом к одной из развалин, выходим из машины. «Воины», – отчетливо обращается ко мне развалина, и я вижу автозаправочный шланг, который мне протягивают из непонятно откуда взявшегося и открытого окошечка. Я туплю и не понимаю, что мне делать. «Подходим, не стесняемся, берем хобот», – так же вкрадчиво продолжает увещевать меня голос. Я опять туплю – ведь машина стоит от этого волшебного окошечка, наверное, метрах в пятнадцати, если не больше. Здесь неловкую паузу прекратил один из сопровождающих нас солдат – он взял «хобот» и уверенно начал тянуть его к машине. Заработал насос, бензин наполнил шланг, солдат и заправщик начали производить какие-то манипуляции с путевкой и росписями.

«Добро пожаловать на сеть АЗС ”Пи…ц”», – усаживаясь и убирая путевку под козырек, комментирует наше удивление водитель.

Потом мы разговорились. Судьба у человека оказалась невероятно удивительной. Родом он из Донецка. В 2014 году ему было шестнадцать лет. С самого начала вписался во всю прорусскую движуху – ему и не надо было включаться, так как он в ней и был, и все друзья, и родители. Люди здесь были за Россию задолго до 2014 года, это факт – собственно, это во многом и предопределило события 2014-го.

Но самое интересное началось потом, уже после Минских соглашений. Его вызвали наши специальные товарищи и предложили в Мариуполе поступить в институт. Ведь все донецкие институты и университеты якобы переехали в Мариуполь, который стал временной укровской областной столицей, но на самом деле переезд этих вузов был скорее бегством несогласных с происходящим сотрудников администрации с несколькими папками документов из деканата. Сами-то институты остались в Донецке и выдавали даже дипломы российского образца еще до того, как ДНР стала окончательно и юридически Россией.

Так вот товарищ поступил в Мариуполе в институт, ездил туда учиться, сделал себе все украинские документы. Для этого у него даже была специальная машина с украинскими номерами (то есть с двойным учетом). Все эти очереди, КПП, добро пожаловать в Украину и так далее. Сдавал сессии, учился, кстати, хорошо. Потом там надо было кое-что сделать, и он сделал то, что надо было. И сделал отлично. Но как всегда, из-за вероятного предательства человека, которого потом никто больше не видел, его задержали, на обратном пути, уже прямо перед шлагбаумом ДНР. Прямо как в известном видео: «Как вас задержали? – Блестяще!»

И вот уж тут и пытали, и допрашивали так, как это они умеют делать, учителя-то хорошие. Кстати, интересную вещь он сказал: чем лучше у представителя украинских органов русский язык, тем большую опасность представляет для тебя этот человек.

В тюрьме было всякое, было и отчаяние, но наши его не бросали, адвокат был хороший и дорогой, дело успешно развалил, «подогрев» в тюрьму шел исправно. В итоге его обменяли – дома дожидалась жена и ребенок, и, что немаловажно, дети потом появились еще (зря я там, что ли, сидел?). Человек вернулся воевать – никаких других вариантов для него просто не было и нет.

Очень сложно сейчас представить себе Соледар живым, благополучным и полным людей. Пока это город-призрак, как и Артемовск. Но мы помним, каким невероятным казалось восстановление Мариуполя, а сейчас этот процесс идет даже не семимильными, а семидесятисемимильными шагами.

Так же будет и здесь, ведь основное богатство маленького городка никуда не делось, это бесконечные залежи соли под землей. Как говорил неоднократно глава республики Денис Пушилин, инвесторы уже есть, производство готовы восстанавливать и вкладываться в него, а это и налоги, и зарплаты, и социальная сфера, не говоря уже про невообразимые потоки федеральных дотаций, которые преображают местность порой так, что дар речи теряю даже я.

Немного вскользь упомяну про шахты, использовавшиеся как хранилища Госрезерва в советское время. Вот уж где пещеры Аладдина! Там все очень интересно, каким-то образом цело и пока очень секретно.

Но восстановление и грандиозная стройка, какой край не видел со времен, наверное, Екатерины, или советской индустриализации, или последнего промышленного бума Украины Днепропетровского периода, – это все будет потом. Когда боевые действия или закончатся, или уйдут отсюда настолько далеко, что можно будет говорить о восстановлении. Фонтанах, лавочках, парках и ДК. Жилых домах, конечно, тоже.

Но дальше по прямой асфальтовой дороге – Славянск, колыбель восстания 2014 года, и всего в двадцати километрах. Славянско-Краматорская агломерация из четырех больших плотных промышленных центров, расположенных полуподковой – Славянск, Краматорск, Дружковка и Константиновка. Как все будет развиваться там – мы увидим. Думаю, довольно скоро. Как именно все будет, лично я вообще даже предположить пока не могу. Но мысли некоторые есть. Так что посмотрим.

Вместе со Злым мы идем вдоль песчаной гряды к опорнику напротив Крутой Балки – это давно брошенный массив домов частной застройки прямо на линии фронта. Слева от нас карьер, в который льется, как водопад по склону, вода из трубы огромного диаметра – это водовод Северский Донец – Донбасс, труба идет к Васильевской фильтровальной станции.

Потоки воды мощные, и невольно я замедляю шаг, чтобы посмотреть на движение воды, спешащей вниз по ярко-желтому песчаному склону, изменяя его ежесекундно своим движением, вливаясь в ярко-голубое озерцо идеально круглой формы на дне, как будто в желтке карьера – сердцевина неба. В очередной раз я убеждаюсь в том, что, если бы у происходящего в Донбассе был какой-то художественный руководитель, отвечающий за визуальную составляющую, подозреваю, что это был бы Тарковский. Настолько все здесь созвучно выглядит именно тому, что он показывал в своих фильмах, часто даже оставляя за кадром то, что мы видим на подсознательном уровне. В очередной раз я как будто бы попал в декорации к его фильму.

При этом именно из-за этой дыры в трубе и многих других, таких, как эта, в частности, в Донецке воды нет. (Ну и из-за перекрытых шлюзов в Краматорске тоже, конечно.) Вернее, как – вода есть раз в три дня (в последнее время – раз в два дня), и не до всех верхних этажей добивает напор. Подъехать сюда и заварить трубу ремонтники не могут, мы на передке и к опорнику подходим пешком, оставив машину в довольно далеких кустах – склоны и барханы тут не очень приспособлены к тому, чтобы по ним ездить. В небо смотрим и слушаем – напоминает Злой и сам то и дело посматривает наверх.

Однажды мы проходили примерно здесь с Эдуардом Александровичем Басуриным, еще задолго до СВО, когда ситуация начала ощутимо становиться все более напряженной, но никто, разумеется, ничего подобного тому, что началось, предположить не мог. А тогда оставили машину в положенном месте и пошли работать на самый передок. На обочине шоссе сидели солдатики Народной милиции ДНР и обедали – им привезли походный котел на отделение. В этом месте они что-то копали, обустраивая очередные укрепления. Все одетые не пойми во что, броню на жаре при физической активности скинуть хочется прежде всего. И многие идут навстречу этому желанию, что мы и отметили, поздоровавшись и пожелав приятного аппетита, и отправились работать дальше в сторону передовой.

В этот раз было все довольно стандартно – записали интервью, сняли картинку, сюжет был готов. И когда снимали в превосходно оборудованном блиндаже, наверху пошли мощные прилеты. Как хорошо, что мы в безопасном месте, подумал тогда я, а боец, который наблюдал через монитор за происходящим с помощью камеры снаружи, сказал, что как раз в район перекрестка ложится. Где сидели обедающие землекопы.

Мы переждали, попили чаю и стали выбираться. Когда мы шли обратно, все тогда безмятежно обедавшие сидели в полном обмундировании в укрытиях и только хлопали глазами. В ходе этого обстрела, слава богу, никого не зацепило. Конечно, мы пошутили про пропавший аппетит.

Жарко, солнце светит практически под прямым углом. Идем с расстоянием, быстрым шагом. Ноющее и неприятное чувство, когда хочется быстрее нырнуть в прохладу блиндажа, трубы авдеевского «Коксохима» всю дорогу торчат впереди, но отсюда, с этого своеобразного бруствера, комбинат уже весь как на ладони. Бойцы узнают Злого и торопятся здороваться. «Командир, противник такого морально-психологического воздействия может не выдержать, как твое присутствие», – шутит комроты Смит, они обнимаются и садятся в блиндаже рядом.

«Ну, рассказывай». Они общаются как встретившиеся хорошие товарищи, а в переводе на суконный военный язык – доложите обстановку.

Обстановка, понятное дело, сложная. Все эти девять лет она такая. Вот она Авдеевка, вот ее видно, но со стороны ясиноватского поста ГАИ и Промки все как было, так и есть, только в 20172018 году стало еще хуже, чем было в 2015–2016-м. Прямой наводкой бьют друг в друга на расстоянии двухсот, а иногда и ста метров. Обычно на передок попасть довольно сложно, это система ходов, укрытий, проходов через какие-то подвалы и посадки, пешком надо идти от машины довольно значительное расстояние – ведь он на то и передок, что к нему не подъедешь. И обычно командиры не очень горят желанием туда пускать журналистов. Во-первых, это довольно сложно организационно – привезти, отвезти, проводить, – а во-вторых, это довольно опасно: так называемое обострение (поноса у врага – довольно мрачно шутит один из бойцов) может начаться в любой момент, и, если что случится с этими гражданскими, объясняй это все потом.

А тут ты в бешеном ралли заезжаешь под одну из эстакад ДКАД, бежишь в какие-то системы нор под дорожным полотном, потом непонятно как оказываешься в большом старом фундаменте, где в бойницах стоят крупнокалиберные пулеметы (ДШК, огромные, да, на треногах). Вот тебе уже и передок!

Один раз мы так приехали – быстро, по ухабам, все как обычно, начинаем выгружаться из машины – в броне это не очень удобно, и я каким-то десятым чувством вдруг осознаю, не совсем, правда, сформулировано, что никого из людей я не вижу там, где они должны быть по всем ощущениям. В этот момент из какого-то подземного хода показывается человек, что-то кричит и начинает делать круговые движения рукой, как будто раскручивает барабан «Спортлото». Мы замираем, чтобы расслышать его слова, а он орет, оказывается: быстрее, быстрее, по нам работают! В дорожное полотно над головой в этот момент раздается «Ба-а-ам!» – мы приседаем, и все действия ускоряются, машина остается стоять с открытыми дверцами. Падает еще одна мина, опять грохот, с мостовых балок начинает неприятно сыпаться за воротник. Человек, поторапливавший нас, одет, кстати, довольно неожиданно. Военных элементов гардероба минимальное количество, и их минимальное количество вообще, но на это обращать внимание некогда; мы забегаем внутрь, и первым в глаза бросается огромный ковер на стене с Петром Первым. Над головой раздается очередной «ба-а-ам», но уже глуше, так как мы в укрытии; садимся поудобнее, будем пережидать.

В другом таком подвале, в квартале авдеевских дач (то есть административно – уже в Авдеевке) мы один раз наблюдали, как гасят активность противника. Мы так же, с приключениями и перебежками, часть дороги – под сеткой, чтобы нас не срисовали с воздуха, попали в аналогичное укрепление. Там довольно многолюдно (насколько это вообще возможно в такой ситуации), представлены все виды стрелкового вооружения, в том числе и неразговорчивый снайпер, сразу демонстративно надевший балаклаву и убравший в кейс «Светлану Владимировну» (так называют винтовку СВД, этот экземпляр, как я успел отметить, новенький и с великолепным обвесом). Ну не хочет разговаривать – и ладно, ничего страшного.

Помещение это было очень хорошо оборудовано в инженерном плане, подробностей писать не буду, но противник ничего не мог и не может предпринять неожиданно, его действия полностью отслеживаются. У них определенные возможности тоже, конечно, есть, не осталось незамеченным и наше движение по окопам и тропам – они начали накидывать прямо по нам, но с открытых участков мы уже ушли, а в укрытии это были глухие взрывы и бабахи – сверху и в стороне. Началась суета пулеметчиков прямо в момент интервью – звучат команды, номера целей, направления. Они снимают мешковину со стволов, щелкают затворами, открывают бойницы, и в условиях очень небольшого объема помещения начинается бешеная стрельба со всполохами огня, дымом и кучей раскаленных гильз, которые надо отгребать лопатами.

С непривычки, конечно, глохнешь и одновременно слепнешь совершенно. Пулеметчики – все пропахшие порохом, он въедается в поры. В темноте сверкают только глаза и зубы. Они все в наушниках, но на интервью постоянно переспрашивают – что? Это позиции «Пятнашки». Из репортажа многим запомнился глухой и контуженый котенок Гагарин, потому что от взрыва один раз он далеко очень летел, для него на пулемете привешена игрушка, и, когда стрельбы нет, он проводит с ней время часами. Самой стрельбы при этом он не боится, он же глухой. На этих позициях очень удобно нам работать – все нужные элементы есть, все в доступности и быстро. Авдеевка – вот она, противник – вот, движуха – пожалуйста. Бантик и вишенка на торте – глухой и контуженый играющий кот. Раз – и репортаж снят.

А напротив Крутой Балки история другая, там классические укрепления, врытые в землю. А это значит, что сюжет будет трудозатратным, и быстро все сделать получится вряд ли.

Первый раз со Злым вместе мы тут работали еще зимой, в январе, то есть спустя год после начала СВО. Его участок фронта, получается, справа от «Пятнашки», и на своем направлении они довольно уверенно продвигаются вдоль Авдеевки по восточной стороне и выше – уже начинают загибать северный фланг будущего окружения, взяв ту Красногоровку, другую, не которая у донецкой Петровки. Авдеевка, наверное, это самая большая загадка этой войны, ну, может быть, лично для меня. Столько всего уже случилось, столько всего уже произошло и ушло в прошлое, но маленький промышленный городок – спутник Донецка, примыкающий к индустриальному гиганту, в чем-то стал уже именем нарицательным. Отсюда метелят многострадальный Киевский район. Отсюда дальнобойной артиллерией могут доставать до центра, а не совсем до центра – «Градами». Например, Комсомольский проспект, это уже за Ильича. Мы снимали, как по дому прилетели чешские «Вампиры» из Авдеевки. Переезжая по Путиловскому мосту, на Стратонавтов и в аэропорт, фактически смотришь, как там поживает противник, а они смотрят, кто это и куда поехал. Здесь же, в конце Киевского проспекта, одно из самых первых и ярких моих впечатлений о Донецке – в крайних пятиэтажках на окнах были закреплены иконы, ликом на улицу. Дома при этом уже были преимущественно пустынны, сейчас они сильно разбиты, как и весь Киевский район. Иконы не помогли.

Правый фланг авдеевского фронта – это Верхнеторецкое и Красный Партизан. Еще во времена Минских соглашений там постоянно была какая-то нездоровая активность – ходили разговоры, что за определенную сумму можно было пересечь там ЛБС[9] по договоренности с сопредельной стороной, и как результат возникал мутный водоворот сигарет, какой-то санкционочки, алкоголя, подозрительных мятых личностей, в бесконтрольных и незадокументированных перемещениях чувствующих себя как рыба в воде. Я видел только эти непонятные машины, которые кучковались вдоль трассы. Что там было дальше – не знаю. Но вот со Злым мы проехали и затем прошли уже существенно дальше – линия фронта вытянулась вдоль всей Авдеевки, и сейчас можно осматривать бывшие украинские позиции; в лучших традициях тогда там были разбросаны их зеленые сухпаи в целлофановых пакетах, брошенная амуниция, детские рисунки с жовто-блакитными флажками, а сами наши опорники располагались в бывших украинских бетонных дзотах – цементные прямоугольники с массивными бронированными дверями закопаны в землю, там мало места и довольно промозгло, хотя и стоит печка, но, видимо, в большей степени безопасно, чем в выкопанных земляных укреплениях.

Злой – не очень разговорчивый крепкий мужчина примерно моих лет, с очень открытой улыбкой. На боевой выход он одет «по полной программе» – броня, шлем, пистолет, «ксюха» (АКСУ). Это все не формальность, и, когда я вижу, что человек к этому относится серьезно, понятно, что человек как бы вообще серьезный. Есть проблема только – камеру он не любит, старается от нее отворачиваться, и с нами он вообще согласился «работать» только по большой просьбе нашего продюсера, с которым знаком давно. С ним легко разговориться, и он очень интересный собеседник, но с камерой полный затык. Правда, мы его в итоге победили, позже расскажу как.

Основу его подразделения составляют выходцы из одного украинского города, из которого и он сам. Ну как украинского – это город ДНР, временно контролируемый сейчас Украиной. То есть абсолютно наш, русский город, как и все города ДНР. И в этот город мы, Россия, обязательно придем, это не обсуждается. Даже не просто потому, что надо, а в силу развития происходящих событий, как бы там ни пыжились укровоины и их партнеры. И Злой обязательно вернется в свой родной город, в котором он не был начиная с 2014 года. Тогда обычный строительный бизнесмен, имевший свой бизнес, собрал вокруг себя единомышленников, которые категорически не приняли то, что происходило в Киеве, и верили, что все быстро и нормально закончится, ведь они все нормальные, за нормальную жизнь. Кому нужны эти ненормальные скакуасы?

Без улыбки он рассказывал и о соседе – деде с Западной Украины, которого в 2005 году Ющенко приравнял к ветеранам Великой Отечественной войны. И выяснилось, что он воин УПА, сразу раздобывший соответствующую кепочку и ставший общаться со всеми свысока, употребляя какое-то обидное слово, – раньше от него никто ничего подобного не слышал. И вот поди ж ты. Тогда первый раз щелкнуло в голове – что-то происходит не то.

Там еще и всякие сложные аспекты замешаны, о которых можно будет только после войны рассказать. Ну или после того, как мы в этот город все-таки придем. Но ситуация совершенно душераздирающая.

Мы приехали на съемки в их расположение. Злой сразу говорит: «Что же вы мне не сказали, что корреспондент будет Гриша? Я бы на все согласился сразу». Подумал и добавил: «Ну, или наоборот бы…»

О съемках с ним договаривались через пресс-службу бывшей Народной милиции, которой уже нет, а пресс-служба осталась (теперь это все называется 1-й армейский корпус). Мне было очень приятно с ним увидеться, и я видел, что, несмотря на шутливое ворчание, ему тоже все-таки приятно, что корреспондент именно я – между нами давно установились приятельские и хорошие отношения.

Недавно ему присвоили высокое звание Героя ДНР (его до сих пор продолжают присваивать указом главы ДНР, и такое решение принято до окончания происходящих событий, как я понял). Я, когда об этом узнал, кратко поздравил в сообщении, а потом смотрю – в канале Сладкова дядя Саша с ними со всеми стоит на брусчатке Красной площади. Злой – в парадной форме, с золотыми звездами полковника, со звездой Героя ДНР на груди. В таком блестящем, каком-то чуть ли не фаворском обличье я его не видел никогда и даже не сразу узнал. Сейчас говорю: «Где звезда, надевай давай ее». Да что, говорит, разве я ношу ее. Подозреваю, что она даже и была в кабинете, просто ему, в силу природной скромности, не хотелось всего этого. Ну, звезды нет, и интервью было без нее. В одном из помещений натянули маскировочную сетку, на нее повесили старое знамя подразделения – еще в штатке Народной милиции ДНР это был 6-й батальон теробороны, что и указано на полотнище.

Поставили свет на задник, лайт-панель – на Злого. Его посадили на скамейку.

«Тезка, я все, я больше не могу, садись вместо меня давай». Рядом стоит его помощник Леха с таким позывным и, как может, успокаивает командира, который нервничает в свете софитов все больше и больше. Я тоже подбадриваю его: маленький укольчик – и все, это не больно.

«Гриша, вот придумаешь ты фигню». Мы еще не начали писать, а я вижу, что у него на лбу выступают крупные капли пота. Но ничего, справится.

Наконец все готово. Мы начинаем разговор, собеседник постепенно расслабляется, говорит – сказывается мой большой журналистский опыт, да. Ну и профессионализм оператора Димы, конечно, который молча понял мою задумку и, когда я сказал выключить камеру, не сделал этого. Мы условились об этом глазами. И Злой продолжил пояснять свою мысль, думая, что камера выключена. Тут и было записано именно то, что надо.

Он рассказывал еще зимой про 2014 год, как брали первых пленных украинских военных. Как никто не мог понять, что это все такое, что с этим делать. Как берут пленных сейчас, и какая огромная разница между теми и этими. То есть растерянные и случайные люди попадались и тогда, и сегодня, но сейчас в большей степени пленные очень удивлены, что их берут в плен. Ведь кацап должен бежать от великолепного украинского солдата. А тут происходит наоборот, но украинская пропаганда в первую очередь ведь беспощадна именно к своим реципиентам тем, что рано или поздно они сталкиваются с реальностью. В стране жить невозможно, страны по сути нет, есть уродливая кривая и искусственная конструкция, где мужиков ловят на улицах и бросают на фарш, что нет экономики, энергетики, дорог, что Украина – это фактически дорогая содержанка, которая чем дальше, тем дороже стоит, и содержать ее все сложнее и накладнее. Это неизбежно приведет к тому, что спонсоры начнут, что называется, спрыгивать с этой истории. Все это становится понятно в одночасье, как вспышка, когда человек попадает в плен. Снимали мы тут таких в колонии, родственники к ним приехали с домашними котлетками. Пленные эти были из Мариуполя – и с Азовстали в том числе. Я перед собой видел обычных, нормальных русских людей, к которым испытывал даже сочувствие. Но нельзя же забывать, кто они и как попали в такую ситуацию. Но главное – самому понимать истоки и условия, в которых сложилось это положение смыслового и национального паноптикума. Нашего паноптикума, с которым еще долго придется разбираться всем нам.

Но у Злого опыт общения с пленными, конечно, совершенно иной и гораздо более обширный, чем у меня. Один из лейтенантиков попадался ему даже дважды – в 2014-м и сейчас в Красногоровке. Помнишь, говорит, меня? «Вспомнил я его, и правда, – рассказывает Злой. – Тогда давно это был испуганный птенец, фактически ребенок, не понимавший, куда он попал и почему».

Курсантам какой-то украинской военной академии раздали автоматы и бросили оборонять ДАП. Ну, тогда им дали пинков под зад, сдали в соответствующие органы, и его по крайней мере Злой и забыл. Их обменяли. И тут вот он опять. Заматеревший, отъевшийся, в превосходном обмундировании и с богатым обвесом на оружии, с холодным и ненавидящим взглядом, только и шипящий: «Мы вас давили и дальше давить будем, весь мир с нами». Но что же ты делаешь в таком случае у нас в плену, дружок? Что вот такому объяснять, как с ним работать? Какое его будущее ждет в формате нового государственного образования, предположим? Кем он будет для нас через десять-двадцать лет? Директором колхоза, как выпущенные из лагерей оуновцы, которые и сформировали в итоге – причем еще при глубоком СССР – почву для произрастания нынешнего националистического украинского ренессанса. Очень благодатную почву причем.

В интервью Злой рассказал еще очень любопытные вещи. Например, про коптеры. Они на авдеевском направлении висят постоянно и круглосуточно в огромном количестве – все мониторят друг друга со всех сторон линии фронта. Выкатывается на позицию стрелять вражеская артиллерийская установка, например. Наши ее засекают, начинаются соревнования команд и целеуказания, какая цепочка пройдет быстрее, кто первый выполнит задачу – враг отстреляется и уедет, или наши успеют в контрбатарейку и поразят это орудие до отхода.

Коптер висит и смотрит, кто кого. Так вот, украинское орудие наводится по определенной цели и делает первый выстрел. Пошла корректура – соответственно, их коптер тоже висит в месте, куда «падает», и отслеживает, насколько точно падает. Все уже давно примерно понятно – кто куда стреляет и от кого здесь и чего ждать. Кроме того, что делают дальше украинские артиллеристы: отстреляв положенное по цели с наводкой и корректировкой, перед тем как сваливать, они не жалеют драгоценных минут и рискуют, но разворачивают ствол просто в город и стреляют бесцельно, просто по направлению домов – три-четыре снаряда, потом быстро сворачиваются и только тогда уезжают.

Стрелять с авдеевского направления можно много куда – веером перед тобой находятся Ясиноватая, Макеевка, Донецк. Получается, куда бог пошлет. А это оживленные улицы, транспорт, остановки, прохожие. И это вполне могут быть какие-то те из необъяснимых прилетов, когда убило женщину на остановке, убило мужчину в огороде, не дай бог, убило ребенка с бабушкой, которые шли на танцы, – мы же помним все эти дикие случаи разной степени громкости, но неизменной степени дикости.

И в Донецке, и в Макеевке, и в Ясиноватой до сих пор очень много детей. Когда их видишь на улице, в автобусе, сжимающих ручкой мамину ладонь, с интересом смотрящих по сторонам, держащих за руку сестру или брата, сердце сжимается, и невольно думаешь: Господи, води рукой этого артиллериста! Пусть он никуда не попадет. Но ежедневно в Донецке таким образом гибнет человек. Иногда не один человек, а двое. Иногда не двое, а несколько, и это может быть в разных частях города. Дома, во дворе, в магазине, в машине, в автобусе, на остановке. Непонятно откуда прилетевший снаряд, непонятно – зачем прилетевший? Вернее, понятно. Чтобы убить этого случайного человека, вышедшего на балкон или зачем-то севшего в свою машину и так и оставшегося на сиденье, откинувшись назад, с ключами в безжизненной и быстро ставшей бледной руке.

Злой дает распоряжение, и нам тащат огромную груду западного вооружения, взятого на отбитых позициях. Пулеметы, в том числе и крупнокалиберные, огромные, которые нужно носить вдвоем, даже без станины. Гранатометы, минометы. Спец по вооружению батальона, с позывным «Кулак», уже давно все разобрал, смазал и собрал обратно – полное говно, говорит. Наше советское лучше. Почему? Во-первых, очень большое количество деталей в оружии – это всегда плохо. Во-вторых – слишком плотно они прилегают друг к другу, пороховым газам некуда деваться, а если попадет грязь, то все заклинит, вот у нас специально между деталями оставлено дополнительное пространство. Короче, опять все как во Вторую мировую.

Едем к «злым» артиллеристам, а все в этом подразделении, по позывному командира, говорят: мы злые и страшные люди, – и широко улыбаются. С этим расчетом мы уже работали в тот приезд, зимой. Тогда меня поразил выкопанный под землей город – они практически все могли делать, не выходя на поверхность. Из жилого помещения сразу по-боевому по подземному проходу можно было попасть к пушке – она тоже была под землей и накрыта сеткой. Снаряды и порох сложены в специальных земляных коробах, как на ВДНХ. И вот ребята на новом месте. Тоже все закопано, еще сильнее, чем там, ведь ту их позицию нащупали и стали просто засыпать снарядами. Все выжили и остались целы, включая пушку, именно из-за старательно сделанных укрытий. Заряжающий орудия – настоящий чех. За что вы тут воюете? – спрашиваю. Как за что? За справедливость. Русский выучили? Ну так! – он говорит с сильным балканским акцентом. А мат? Мат, говорит, в первую очередь, к сожалению. Он так и сказал: к сожалению. На своей родине он в розыске, и светит ему пятнадцать лет тюрьмы. А тут он уже давно получил сначала паспорт ДНР, затем уже на его основании – русский паспорт. Он смотрит на меня очень внимательно, но он уже привык к состоянию умиления и ощущению некоторой забавности происходящего, которое испытываем мы, русские, узнавая его историю, которую рассказывает со своим характерным акцентом и, конечно, вворачивая сальные словечки. Взгляд его при этом чуть смеющийся, но совершенно спокойный и уверенный.

И все это сейчас – на новом месте. «Боженька нас тогда прикрыл…» Командир орудия – аккуратист, все это и затеявший, невероятный умница, чинит всю гидравлику в полевых условиях сам, с восторгом объясняет мне свои сделанные технические усовершенствования. Из этого разговора очевидно, что у человека с руками и мозгами в техническом плане все в порядке. С надеждой он у меня спрашивает: а ведь наше мнение, как эксплуатантов, кто-то выслушает? У меня столько есть мыслей для производителя оружия, я могу все оформить в письменном виде. Что ему могу сказать? Где я – и где «Ростех»? Но при случае, если мы когда-то вдруг будем писать интервью большого начальника, я ему обязательно скажу, что у орудия Д-30 1976 г. под Ясиноватой есть расчет с командиром, позывной «Ник». И он бы вам хотел передать замусоленную тетрадочку. Чистая лесковщина, конечно. Но что делать.

Новость последнего дня: в Авдеевке под наш огневой контроль взята последняя дорога, которой хохлы могли до этого момента пользоваться для подвоза всего в этот укреп – между Ласточкино и Орловкой. Примерно оттуда, кстати, и летит РСЗО по Донецку. То есть и этот фактор, хочется надеяться, наконец уйдет. Ну и когда Авдеевка все-таки состоится, а она состоится так или иначе, Донецк перестанет быть прифронтовым городом. Я и все, кому это не безразлично, вздохнут с облегчением такого долгого ожидания. Конечно, враг от города не отстанет, как он не отстает сейчас от Луганска или Мариуполя, находящихся в тылу, где люди начинают нормально и хорошо, наконец, жить без войны. Когтистая мертвяцкая лапа с западным оружием все равно тянется туда и тянется, и в Крым в том числе.

Но знающий, что такое артиллерийский обстрел, что такое приход пакета РСЗО, умной и длинной натовской ракеты уже не боится. Неприятное оружие, да, но с ним можно жить, его можно сбить или обмануть, можно хорошо маскироваться и не давать возможность найти и нащупать цель. Всего этого нельзя сделать с артиллерией и РСЗО, с ними ничего нельзя сделать вообще, кроме как отшвырнуть их на пятьдесят или лучше на сто километров от крупных городских агломераций, и в первую очередь – города-героя Донецка, десять лет живущего в условиях, когда в любую минуту могут раздаться свист и сразу взрыв. Скоро уже это случится – Авдеевка Шредингера перестает таковой быть, дела там у противника все хуже и хуже. И в этом есть непосредственная заслуга подразделения Злого и его самого.

Каждый раз в интервью я забываю у него спросить, почему же он Злой, ведь он на самом деле добрый, и вспоминаю его широкую улыбку. Потом вспоминаю историю про пленного украинского спецназовца со злым и острым взглядом, обещавшего убивать всех «нас», то есть и вас, уважаемый читатель, читающий эти строки. И как-то вопрос остается незаданным. Ведь лицо Злого может быть и без улыбки. Что подтверждается уверенным и результативным продвижением его подразделения по восточному авдеевскому флангу. Одна половина будущих уже читаемых клещей – посмотрите на карту – это будет его, удушающая оккупанта, пришедшего на его землю, уверенная в своей правоте рука.

Бахмут – это всегда было что-то далекое и очень абстрактное. Майорский блокпост на окраине Горловки находился как раз на этой дороге, ведущей в этот город с соответствующими указателями, когда я впервые попал сюда в далеком 2016 году. Тогда это были длиннющие очереди из машин на узкой двухполосной дороге, практически без обочин, к которым сразу плотно подступали густые кусты, через которые не было видно ничего. Дорога при этом была совершенно прямой, и создавалось такое впечатление, что очередь из машин бесконечная, до самого горизонта. На самом деле впереди был первый КПП для пересекающих ЛБС, и дальше – кабинки с сотрудниками МГБ, МВД, таможни, пограничной службы, чтобы потом после часов ожидания в очереди и процесса оформления, через километр идеально прямой и пустой дороги, начать проходить все то же самое в обратном порядке, только уже с украинским военным в окошечке.

Я смотрел по карте – впереди был поселок Майорск, дорога там делала изгиб, и кабинки украинских проверяющих служб разместились на большой площадке бывшего майорского авторынка. Некогда это было довольно известное и многолюдное представительное место, куда со всего Донбасса ехали желающие продать или купить автомобиль.

Пешим порядком шли и толпились в очередях тоже просто огромные, кажущиеся какой-то нереальной массовкой скопища людей. В этом было что-то библейское, потому что очень распространенной была картина, как четыре человека несут на каком-то самодельном одре древнюю старуху или на кресле-каталке кто-то более молодой везет почти мумифицированного старика, а часто можно было встретить пожилую пару, бредущую не спеша, за руку, с остановками на отдых и обвешанных какими-то истрепанными и засаленными котомками. Все, будто «чающие движения воды», больные, слепые, хромые, но самое главное – пожилые люди и, очевидно, сильно нуждающиеся, как правило очевидно сильно не здоровые. Здоровые и внешне благополучные, которые шли сами, конечно, так ярко не запоминались.

Это были времена «двухмесячных пенсионеров» – Украина настаивала тогда на том, чтобы пенсионеры из ДНР лично и с паспортом являлись в украинский пенсионный фонд не реже чем раз в два месяца, иначе с пенсии они слетали. Глава ДНР Захарченко тогда кинул клич пенсионерам – оформлять и по возможности получать две пенсии, и дэнээровскую, и украинскую. Внучки часто не только жили на две бабушкины пенсии, но и тащили бабушку через все эти очереди к украинским пенсионным звездам – ровно раз в два месяца, в любую погоду, слякоть и мороз.

В очередях я тогда заметил даже специально переоборудованные микроавтобусы, где были лежачие места для нескольких человек и сидячие – для сопровождающих. Беспокойный и сомнительный украинский административный гений распоряжался таким образом гигантскими людскими волнами по своему усмотрению, что привело к формированию целых бизнес-схем по тасканию пожилых людей через ЛБС туда и обратно.

Когда спустя несколько лет ранней и промозглой весной 2023 года мы неслись по этой бывшей разделительной нейтралке, прямой километровой полосе, с военными ДНР в сторону Майорска на разбитой и разрисованной из баллончика машине, у которой не было половины стекол, а к крыше веревкой примотана сетка, все обочины этой дороги были усеяны тележками самых разных калибров – и для багажа, и для перевозки людей. Видимо, скапливались они там все время, пока работал блокпост, и на этом этапе, когда позади была проверка одной стороны, а впереди – проверка другой, по каким-то соображениям они становились ненужными. Если я не ошибаюсь, Владимира Цемаха, которого Украина планировала сделать ключевым свидетелем в деле о крушении малазийского «Боинга», украинские диверсанты вывозили как раз здесь, на такой же коляске, под видом парализованного. Среди этих же толп.

На высокую майорскую пятиэтажку на холме мы смотрели из Зайцево, когда я впервые попал на бывшую украинскую его часть, и тогда наш сопровождающий сомневался, везти нас туда или нет. В итоге он отказался от этой идеи, потому что поселок очень сильно обстреливали. В результате не мы первые сняли ставшую через какое-то время довольно знаменитой канаву с телами погибших украинских солдат.

Это были укрепления бывшей первой линии обороны ВСУ, на самой окраине Майорска. Видно было по всему, что поселок покинут практически одномоментно – квартиры и дома еще были полны всем, что обычно исчезает из жилищ, если они какое-то время находятся на передовой. Здесь все было цело. Кроме, правда, самих украинских укреплений – они были перепаханы артиллерийскими попаданиями, некогда плотные и пышные кусты и деревья обглоданы и оборваны, в небо торчали какие-то безжизненные и расщепленные коряги, в которых невозможно было угадать никакую уже растительность, что говорило о плотности артиллерийского и стрелкового огня на этом направлении. И конечно, в поселке не осталось ни одного целого окна или неповрежденной крыши.

Майорск был взят солдатами комбата Остапа, сам он получил ранение и, опираясь на трость, давал нам интервью, рассказывая об этом. Мы тогда походили по домам – интересного в них ничего, такого спешно покинутого жилья лично я уже насмотрелся, но довольно интересно и информативно было в детском саду, где украинские солдаты организовали себе казарму, о нем я расскажу чуть позже. Там же размещались и украинские власти поселка. В нормальные, очень уже далекие времена Майорск был административной частью Горловки, а когда она оказалась подконтрольной ДНР, а Майорск – Украине, тут организовалась какая-то своя власть.

Этой холодной и неуютной зимой мы работали на бывшем украинском блокпосту. Там было тепло и в какой-то степени безопасно, по крайней мере, интуитивно – обстрелы с украинской стороны в нашу на этом направлении не прекращались полностью никогда, сейчас там, думаю, ситуация сложная еще более, ведь слева от Майорска, если ехать по этой длинной и прямой дороге, находится та самая пресловутая Клещеевка.

Но тогда про Клещеевку еще никто и не знал в широком смысле – с микрофоном в руках я рассказывал на камеру, что, если по этой дороге ехать в обычное, не военное время, в Артемовск вы попадете минут через пятнадцать, вряд ли больше. Тогда битва за город, которую впоследствии назовут Бахмутской мясорубкой, еще не началась.

Впереди был туман войны, в котором ничего было не понятно. Срок моей командировки подошел к концу, и я уехал из Донецка домой. Все драматические события по штурму города я наблюдал уже со стороны, не изнутри происходящего.

И к следующей моей командировке Артемовск был взят. Мы все помним, как сложно и драматично развивались там события последнего периода штурма, который заканчивали и никак не могли закончить товарищи из ЧВК «Вагнер», с которыми я до своего визита в Артемовск не пересекался ни разу. Даже в долгих и сложных командировках в Сирии. Они решали там свои задачи, мы – свои, и мы работали с Министерством обороны, они – в какой-то другой проекции сирийских событий, где не было ни нас, ни Министерства обороны.

И тут, буквально на следующий день после моего приезда в Донецк на следующую вахту, когда в сети только-только отгремели обращения Евгения Пригожина про боеприпасы, наш донецкий продюсер Андрей спрашивает: поедешь в Артемовск? Один, без оператора. Опасно, но мероприятие интересное – какое именно, информации нет. Он никогда не настаивает, оставляя дилемму выбора тебе самому. Да, я согласен.

Встречаемся в какое-то невообразимое время типа пять утра у «Донбасс Паласа». На стоянку лихо подруливает черный «уазик», от которого за версту ощущается, что это не обычная, а очень заряженная машина. На переднем сиденье сидят мои старые знакомые – это один из сотрудников охраны главы ДНР и его личный оператор, за характерный внешний вид и неизменный хвост-косичку его давно прозвали Индеец. Человек, который постоянно и повсюду сопровождает Дениса Пушилина в ходе всех его официальных мероприятий. Оба «по-боевому», и я, естественно, тоже. Опасное и интересное мероприятие начинает приобретать какие-то уже вполне конкретные очертания… Как пушечное ядро наш «уазик» несется через Путиловскую рощу, лавируя между остовами сгоревших машин и воронками от попаданий, как старых, так и вполне свежих, некоторые ямы – это лишившиеся крышек канализационные колодцы, с воткнутой и торчащей вертикально веткой. О какой-то другой эпохе напоминают обрывки троллейбусных проводов, висящие в хаотичном порядке на остатках столбов. Сейчас представить себе, что когда-то сюда ходил троллейбус, совершенно невозможно. Сегодня это дорога для любителей острых ощущений, желающих срезать пробки и светофоры Макеевки, причем уже в самой Ясиноватой можно срезать еще более, выехав на ДКАД, которая затем переходит в скоростное шоссе, – на виду у украинских позиций.

Конечно, эти два героических персонажа, не боящиеся ничего, поехали там, хотя те командиры, кто воюет на этом направлении (тот же Злой) говорили мне неоднократно: «не надо там ездить». Времена, когда на эту трассу выезжали в районе ясиноватского блокпоста, остались уже далеко позади, хотя я и их помню. Сейчас выезды на тот отрезок трассы пересыпаны кучами земли, чтобы никому в голову не пришло попробовать там проскочить и сэкономить около часа времени. Но украинские позиции настолько приблизились, подкопались к дороге, что ездить там перестали.

Я смотрю на спидометр – стрелка уверенно подползает к 160 километрам в час и продолжает ползти вверх. У этого чудо-«уазика» коробка-автомат и какой-то мотор, для которого этот автомобиль с тремя пассажирами в броне – сущая пушинка, а ямы и неровности он глотает запросто без какого-либо дискомфорта для подвески и нас. Честно, по ощущениям – я бы не подумал, что это УАЗ, но мои глаза говорили мне, что это так. Что это за сборка и модификация, можно только предполагать.

За интересным разговором и на скорости, совсем немного не дотягивающей до сверхзвуковой, мы в мгновение ока доносимся до Дебальцевского креста – большого перекрестка с постом ГАИ. Там спустя какое-то время из большого кортежа черных бронированных автомобилей и совсем не «уазиков» к нам быстро и без лишних представлений пересаживается уже полностью экипированный глава ДНР. Причем, поскольку места спереди заняты, он садится ко мне, назад. Здравствуйте, Денис Владимирович.

Я уже писал о своем отношении к главе ДНР. Кому-то он может нравиться, кому-то нет, но он не пирожное, чтобы нравиться всем. А что именно, в каком объеме и в какой ситуации он делает для республики, по диагонали перечеркнутой фронтом, проходящим по окраине столицы, и я, и многие другие видят. Знакомы мы давно, поговорить есть о чем, и дорога не близкая. Едем мы одной машиной в сопровождении единственной машины «музыкантов» спереди. Все.

И это время в пути я использовал уже по полной программе. Я у Дениса Владимировича все спросил: что же все-таки будет с Родиной и с нами? Конечно, мы записали необходимую часть протокольных слов на камеру, но совсем не это было самым интересным. Главное, что могу сказать, – это то, что его слова и информация, которой он обладает и поделился со мной, в какой-то степени меня успокоила и обнадежила – метаний не будет. Мы сделаем все правильно, как надо и до конца. Главное – последовательно. И это хорошо, считаю я. Потому что проблему надо решать на перспективу, причем решать полностью. Чтобы все, что произошло сейчас, не повторилось и не произошло снова через какое-то время.

Езды до Артемовска – минут тридцать, которые за этой беседой пролетели незаметно. После быстрых проездок по улицам города мы практически сразу, прямо на машинах, нырнули в туннели соляных шахт.

Город, который я увидел, конечно, значительно меньше Мариуполя, это буквально городок, очень компактный. Успокаивает лично меня еще и то, что до нас там уже побывал Марат Хуснуллин, в голове его видимо щелкнули все вычисления строительного калькулятора, и город он покинул со словами «мне все понятно». Это значит, что Артемовск восстановят очень быстро. К тому же уже есть информация об инвесторах, готовых вкладываться в максимально быстрое возобновление работы градообразующего предприятия «Артемсоль», «Комбината шампанских вин». У вас была дома пачка с надписью «СIЛЬ»? Почитайте, где произведено ее содержимое. Или, быть может, вы когда-нибудь пили Артемовское шампанское? Почитайте, где все это сделано. Кстати, Хуснуллин оставил о себе самое положительное впечатление у своих экскурсоводов-«музыкантов» – говорят, видно, что большой начальник, но «мужик отчаянный, пока своими ногами не пройдет то, что ему нужно, не успокоится».

Одно из немногих относительно уцелевших зданий – это милиция. Туда мы поехали первым делом. Там стояло какое-то подразделение «музыкантов», командовал ими персонаж в бейсболке и клетчатой байковой рубашке, поверх которой надета разгрузка. Когда мы вкатились во двор и стали выходить из машин, другим вооруженным обитателям этого двора он почти беззвучно скомандовал что-то типа «исчезните», и команду они выполнили – рассредоточившись, не мешая нам, что называется, «не отсвечивая», слились с пейзажем, но контролируя окружающую обстановку.

Потом я перекинулся с ними парой фраз – все в балаклавах, но по форме одежды все-таки больше похожие на военнослужащих, чем их командир в клеточку. Получилось, что стояли мы на крылечке хорошо узнаваемого по проволоке ИВС[10] – там были козырек и соответствующая табличка. У всех очень внимательные и цепкие взгляды, которые, кажется, довольно качественно и глубоко, но при этом быстро тебя сканируют. Ну как? – спрашиваю. Нормально, отвечают они. Временами даже интересно, когда еще в ментуре стекла побить доведется – и кивает головой на здание. Целого стекла в нем, и правда ни одного. На спине у одного из них замечаю грудную нашивку с американскими именем и фамилией – John Smith. На мой вопрос ее обладатель отвечает: да, сняли со жмура. Да, американец – документы были. Судя по всему, отставной военный, какой-то инструктор. «Отпускник».

В милицейских кабинетах все достаточно стандартно. Там, конечно, можно найти что-то любопытное, но с другой стороны – ничего любопытного найти там невозможно. Актовый зал с манекеном в форме украинского полицейского наблюдал за нами довольно бесстрастно, но при входе в помещение все равно вздрагиваешь; везде были разбросаны листовки с призывами вступать в ряды нацполиции Украины. На крыше глава республики водружает флаг России, а «музыканты» – свой ведомственный. Событие это не формальное и всегда довольно волнующее, не говоря уже о том, что на высокой точке находиться попросту опасно.

Едем дальше. На улицах большое количество сгоревшей техники, на тот момент и нашей, и украинской. На домах – торопливые граффити с угрозами русским. Интересно, кто это писал, причем по-русски же, а в Артемовске, как, собственно, и во всех городах Донбасса, население полностью русскоязычное. Трафареты с Залужным не помогли, да. Сфотографировались мы и у ставшего знаменитым по украинским съемкам панно «Бахмут – це Украина». Бахмуту не посчастливилось какое-то время быть Украиной, а теперь это Артемовск. Так Денис Пушилин во время интервью и поставил точку в вопросе названия города – Бахмут или Артемовск? До специального референдума по этому вопросу – Артемовск. В шапке документов у нашей, русской мэрии будет именно это название.

У памятника Кондратию Булавину, неизвестно как уцелевшего в украинском водовороте смыслов и их отсутствия, я подскакиваю к одному из сопровождающих нас «музыкантов» – он говорит общие слова по обстановке, которые пойдут в сюжет. При этом я не записываю другого нашего сопровождающего – из-за большой и хорошо читаемой характерной эмблемы, которую, я тогда уже это знал, на монтаже будут закрашивать у нас на работе. Это не ускользнуло от внимания всех, и все это поняли. Я почти ощутимо стал для них своеобразным чужаком в этот момент. Конечно, мне это немного обидно, но я знаю требования редакции, и напомню – все это произошло задолго до марша по М-4 и ростовских событий, перевернувших мое отношение к этой структуре. Тогда я, как и все переживающие за события на Донбассе, искренне болел за эту флибустьерскую клику с флером таинственности и романтики.

Для того чтобы набрать картинки города, я прошусь прокатиться в кузове сопровождающего нас пикапа. Картинка получилась разнообразная и в достаточном количестве – за более чем двадцать лет работы на телеке я впервые снимал весь сюжет полностью сам, и он вполне получился, на монтаже даже не было необходимости пользоваться картинкой личника Индейца. И начальство мне нашло способ выразить благодарность за красный титр в углу кадра «только на ВГТРК». Артемовск тогда был в самом топе новостей.

По итогам этой прогулки нас приглашают попить чай в одном из подземелий «Артемсоли», а надо сказать, помещения там вполне обжитые, с удобствами, по интерьерам как будто находишься в корпусе какого-то огромного завода, с лестницами, коридорами, облицованными белоснежной технологической плиткой, вереницами помещений – только без окон. Во время этого чаепития наши собеседники сняли наконец свои балаклавы, убедившись, что никто и ни на что ничего сейчас снимать не будет.

Я не говорил ничего – только слушал. Мне было очень интересно оказаться в обществе высокопоставленных командиров одной из самых загадочных на тот момент структур. Насколько мне удалось понять, все они были бывшими военными. И всех объединял сильнейший градус горечи, которую они испытывали в отношении нашего Министерства обороны (минка, как это называлось на их сленге). И если у всех нас есть какие-то соображения, как можно было бы улучшить родное МО, но другого МО у нас при этом нет, то у них оно на тот момент было. Другое. Где все сделано логично (на их взгляд), и отсутствуют одиозные проявления неповоротливости и чрезмерной отчетности, о которых не говорил за последнее время только ленивый. И дисциплина – железная.

Ни у одного из бойцов я за все время общения не видел ни разу никакого телефона, кроме одного высокопоставленного командира, которому функционально нужен был телеграм. С помощью которого я через некоторое время спрашивал у него в сообщении: что это, что происходит? Он читал, но не отвечал мне ничего.

Не знаю, увидимся ли мы с ним, но мне кажется, что вполне возможно, он и сам не понимал, что отвечать на мой вопрос. Возможно, он не знал ответа.

Но это было потом. Пока мы сидели в помещении с белыми стенами, залитом светом, за столом с чаем, к чаю предлагались пряники, сыр и колбаса. На полу стоял аквариум – видимо, стол от него для чего-то понадобился, рыбы плавали, и довольно большие, но без какого-либо энтузиазма.

Сюжет этот мы показали в вечернем выпуске в начале недели. У человека с телеграмом я спросил тогда: как попадают на съемку в город без уважаемого главы ДНР? Хотелось побродить, посмотреть по сторонам, попробовать снять обзорный сюжет. Попробовать почувствовать город. Он дал алгоритм, который мы реализовали. И нам одобрили вторую съемку в Артемовске. Уже самостоятельную, без кутерьмы. С оператором. В пятницу в семь утра мы должны были быть в Первомайске. Место знаковое очень во многих смыслах для тех, кто давно интересуется происходящим. К нам подъедет белая машина, и надо выполнять все указания ее водителя. Конечно же, он был в балаклаве.

Зачем мы встречались в Первомайске – для меня так и осталось загадкой, потому что в итоге мы поехали на тот самый Дебальцевский крест, который проезжали два часа назад по дороге сюда же, в Первомайск.

Это первое и единственное встреченное мной проявление такого родного лампового военного идиотизма (к которому мы все привыкли и которого во многих случаях и не замечаем) со стороны структуры, которая декларировала в том числе и его отсутствие как один из главных своих принципов.

В Дебальцево мы пересели к неразговорчивому водителю, оставили нашего инженера спать в нашей машине – про троих в приказе у нашего провожатого речи не было, да и инженер, в общем-то, не очень-то и горел желанием нас сопровождать. Я попытался было спросить хотя бы имя и получил ответ, что «это не имеет значения», больше имен я у них не спрашивал никогда, позывной так позывной. Балаклаву наш собеседник снимал только в одном случае – когда курил, при этом явно сожалея, что мы видим его лицо.

Я специально отворачивался в окно, чтобы он не переживал.

На одном из перекрестков нам в зад въехал «Урал». Водители устают и сильно недосыпают, явление распространенное. Погнули задний борт и крылья, разбили фонари, с моей головы улетела кепка. При этом выяснилось, что служба ГСМ очень интересуется пробегами автомобилей, и у водителей есть что-то типа путевок, так что бюрократия в какой-то степени и здесь есть тоже.

Я уже начал было расстраиваться, что с таким провожатым сюжет будет сниматься довольно мучительно, когда выяснилось, что он везет нас только до промежуточной точки, где нам дадут уже другую машину и других экскурсоводов. Когда мы с ними встретились, от сердца отлегло, ребята адекватные и разговорчивые. Без балаклав. Но купить их все-таки пришлось в ближайшем военторге (а они очень быстро начинают торговлю в самых неожиданных местах) – для съемок они предпочли их надеть, так у них положено. При этом никто из них не знал, что такое «Феникс» или «Лугаком» – телефонов действительно нет ни у кого. Единственный способ получения информации из внешнего мира – это гнусавая рация. Причем телефонов нет ни при себе, ни вообще где-либо, это я понял потом, когда меня просили передавать приветы родным и близким, давая их контакты. И из этих блиц-диалогов при моем посредничестве становилось понятно, что с родственниками они не общаются действительно месяцами, и те не имеют никакой информации – жив, например, муж/сын/ брат или нет. Я спросил про проступки и наказание. Естественно, мне не ответили, но я и так знал, что все довольно сурово, из рассказов представителя другой, в каком-то смысле параллельной структуры, которому я склонен доверять.

Нас предупреждают, что машина нас привезет в район кладбища, высадит и уедет – оставаться на месте нельзя, потому что дроны и потому что артиллерия. Основное путешествие нам предстоит проделать пешком – ну что ж, мы к этому готовы. Машина прокатила нас по центральным улицам – мы сняли планы, которые я уже видел в прошлый раз, записали какие-то рассказы за рулем. Затем нас высадили у неприметного дома, и машина с буксом умчалась, объезжая квартал, чтобы не разворачиваться.

Под навесом рядом с одним относительно целым домом здесь было устроено что-то типа перевалочного пункта, которым заведовали два очень пожилых, диаметрально разных по телосложению и темпераменту, умудренных жизнью «музыканта». Чем ближе к передовой, тем проще отношения между людьми, это известно. Тут никакого пафоса не было и в помине. Для передвижений эти Бим и Бом использовали найденный где-то мотороллер с маленькими колесиками, на котором – это было понятно – одинаково комично смотрелись они оба. Мы сели переждать обстрел – было невероятно жарко. У ног приветливо завертелся совсем молодой щенок. Наши сопровождающие стали что-то обсуждать про номенклатуру хранящихся на этой точке материальных ценностей, из чего я понял, что, если шальная мина залетит в этот навес, ландшафт Артемовска может сильно измениться. Что-то надо было вывозить с этой точки срочно, они спорили и обсуждали, а я немного по-другому стал смотреть на вход в подвал, куда планировал прыгнуть, если свист вдруг изменит характер и начнет падать не где-то в стороне, к чему мы уже даже немного привыкли, хотя гремело знатно и убедительно, а придется быстро прыгать в сторону, например. От улыбчивых и словоохотливых пожилых обитателей навеса и подвала захотелось уйти, хотя нас угостили паштетом, очень кстати. Из штатного армейского сухпайка.

Вроде стихло – можно выходить. Идем по двое, с расстоянием между двойками. Наш проводник показывает на далекие-далекие многоэтажки на самом верху холма, чернеющие пятнами на фоне неба. Периодически над какой-то из них поднимается дымок – это попадание, и нам надо как раз туда. Как же это далеко – кажется, что дойти туда будет очень сложно. Это самая окраина города, район Восьмерки, Тетриса и Самолета. Все, кто тогда следил за происходящим в Артемовске, знали эти точки, но своими глазами, в жизни, все это выглядит, конечно, по-другому. Тем более, когда смотришь издалека на линию, где обгоревшие контуры панелек образуют далекий скайлайн, вновь, в очередной раз ловишь себя на мысли, что от происходящего возникает абсолютное ощущение фантастического фильма. Но по большому счету ведь все так и есть.

Смотрим на небо, слушаем свист – он продолжается, но прилеты идут куда-то в сторону. Это беспокоящий огонь по номерным целям, поясняет мне мой сопровождающий. Урона он никакого не наносит (все уже разбомблено до нас), но расслабляться нам не дают, и это я подтверждаю.

За нами увязывается щенок. Выясняется, что это девочка, зовут ее Хохлушка («потому что она же хохлушка»), и, несмотря на предков-такс, она очень быстро бегает, наматывая вокруг нас круги.

Идем через кладбище, много попаданий прямо среди могил, и на месте самих могил встречаются воронки. «Не снимайте, откуда мы выходим» – это понятно и так. Жара стоит просто дикая, мы все обливаемся потом. Солнце в зените, и в городе не слышно вообще никаких звуков, кроме методичного: выход и через какое-то время – свист и разрыв. Причем по свисту совершенно непонятно, разрыв будет там же, где и раньше, или вражеские артиллеристы скорректировали огонь по беспилотнику, который, возможно, нас заметил. На небо мы посматриваем все время – и вдруг свист все-таки сместится в нашу сторону.

Подходим к железнодорожной насыпи. Это своеобразный Рубикон, который делит город на две части. Перебегать насыпь надо быстро, потому что за ней противник наблюдает, и незаметным для врага снабжение той стороны быть не может, поэтому в районе путей все время какая-то активность – кто-то что-то привозит и увозит, быстро перегружает, перетаскивает через пути и пытается перевести дух на той стороне под деревьями. БМП на ту сторону железной дороги уже не ездят, все надо нести на руках – генераторы и горючее, оружие и б/к, еду, воду.

Я иду мимо людей, они в полной амуниции – в броне и с оружием, все в касках, что встретишь на фронте не везде и не всегда. Они готовятся поднимать по склону тяжеленные ящики с патронами, баклажки с водой, канистры с бензином. Это подразделения снабжения – по большому счету носильщики. Но без их ежедневного изнуряющего, тяжелого и совсем не романтичного труда не получится вообще ничего на передовой. Мы здороваемся, и они смотрят на нас с интересом: мы единственные во всем городе безоружные, хотя и одетые в камуфляж – эпоха синих бронежилетов с надписью «PRESS» уже давно ушла в прошлое.

От железной дороги мы поднимаемся вверх по склону холма – через вишневые сады. Все деревья в завязях. Опять выходим на улицу частного сектора, в крайнем доме переводим дух и достаем воду из рюкзаков – пьем большими глотками. Собака с удовольствием сидит на руках бойца и снимается, как будто позирует осознанно. Минут пятнадцать или двадцать просто сидим, и никуда дальше идти не хочется, но понятно, что идти надо. Один из вагнеровцев в этот момент записывает в блокнот мой телефон – через несколько месяцев после этой прогулки он проявится и попросит скинуть фото того дня.

Наша дорога идет часто поперек огородов, заборов, домов, бывших дорог, которые стали непроезжими. Один раз мы натыкаемся на дымящуюся догорающую машину – тел внутри не видно, видимо, успели как-то выскочить. Это иллюстрация того, почему тут надо ходить пешком: если ехать, может получиться вот так. У наших проводников, проходящих этой дорогой уже не в первый раз, есть своеобразные вешки, которыми разделен маршрут, часто в их роли выступают трупы украинских солдат. Один завален в ремонтной яме гаража, из обломков торчит только рука в перчатке, как будто приветствуя прохожих. Другой лежит ничком лицом вниз, раскинув руки. Тоже в перчатках – открытых участков тела не видно, голова в шлеме, и вообще весь труп завален каким-то хламом от взрывов, которые произошли позже. Но всегда появление такого объекта в поле зрения предваряется тяжелым всепроникающим запахом, который узнаешь с самых первых ноток и от которого с приближением к его источнику начинает мутить, а потом и выворачивать. Жара делает свое дело, стараемся все это быстрее пройти, но через погибшего в яме гаража буквально надо переступить, и зачем-то я делаю фотографию этой руки в приветственном жесте.

На самом деле вся эта поездка и этот поход запомнятся мне одним-единственным чувством и впечатлением, которое я получу в тех самых многоэтажных домах впереди, куда идет наш путь. Последние зады последних частных домов перед многоэтажками буквально пробегаем, хотя от усталости кажется, что это уже невозможно, и я понимаю, что этим вечером от моего тяжелого инкассаторского бронежилета у меня очень сильно будет болеть поясница.

Здесь воронки в рыхлой земле уже совершенно свежие, мой взгляд падает на валяющуюся эмалированную табличку с номером дома. Я беру ее и тут же, конечно, выбрасываю – убирать ее в рюкзак возможности нет, руки держать занятыми тоже не нужно. Какой именно это был номер – информация стирается из моей головы мгновенно, и вообще создается впечатление, что течение времени очень ускоряется – меня начинают поторапливать и сзади и спереди криками «бегом, бегом». Я пытаюсь бежать, получается не очень, взглядом при этом стараюсь держать переднего провожатого. Он подбегает вплотную к стене разрушенной пятиэтажки, с разбега как будто в подкате ловко падает то ли на бок, то ли вообще на спину и моментально исчезает в узком подвальном окне, которое размером, как мне кажется, чуть ли не с крупноформатную книгу. Полное ощущение того, что я туда не смогу пролезть с рюкзаком и всей амуницией ну никак, а при этом сделать это надо быстро, и убеждать меня в этом не надо – ситуация такая, что это ощущается, что называется, шкурой. Из этого окна меня уже подбадривают – давай-давай, тянутся руки, у меня принимают рюкзак, который непонятно как снялся очень быстро, хотя обычно это не так просто, кидаю вперед каску и лезу сам – тоже головой вперед, в подвальной темноте разглядываю, что принимающие меня и буквально затягивающие внутрь стоят на нескольких матрасах, сваленных друг на друга, и с облегчением я валюсь на них, как тюфяк. У двери несет дежурство пожилой вагнеровец, с ярко выраженным кавказским акцентом приговаривая в отношении всех, кто валится к нему в эту амбразуру, как о малых детях с явной отцовской позиции, а следом за мной передает камеру и сваливается внутрь оператор, а потом и наш замыкающий. Подвал очень оживленный – в каждой его секции что-то типа жилого кубрика, в котором матрасы, снаряжение, оружие, связь, компьютеры, какая-то хитрая аппаратура, вдалеке тарахтит генератор. И флаги конечно же. И ЧВК «Вагнер», и еще я запомнил – Российской империи. С его обладателем мы разговорились, флаг этот прошел со своим владельцем чуть ли не Африку и весь славный путь ЧВК по Украине. Все берут у меня телефон – им интересно, когда и как можно будет посмотреть репортаж: я, пользуясь случаем, рекламирую эти записки, а мне передают записочки примерно с таким содержанием: «Любимые мои (имя, имя), со мной все хорошо, жив-здоров, скоро выйду на связь». От кого и кому – это я фотографировал и потом пересылал по указанным телефонам, в ответ получая слова благодарности. И ни одного лишнего или просто уточняющего вопроса.

Здесь мне подарили нашивку с эмблемой «Вагнера» – череп и надпись: «Лучшие в аду». Такие нашивки продаются, но покупать такую себе я бы не стал по целому ряду соображений – в первую очередь, ты либо имеешь право ее носить, либо это подарок. А этот подарок из Артемовска я храню, и он для меня ценен.

В этом подвале наши провожатые завалились отдыхать, с удовольствием скинув с себя броню и ответственность – дальше нас должны были вести уже другие. Недалеко, это завершающий этап нашего броска, буквально через двор – подняться на верх многоэтажки, откуда видно уже окраину города и точку, где раньше был самолет, который украинские военные подорвали, когда уходили. Чтобы никто на фоне него не фотографировался, кроме них, вероятно. Очередное Геростратово проявление… Но самолет, полагаю, будет восстановлен, получилось же сделать это с его близнецом в Мариуполе, ну и в крайнем случае – может, это будет и не МиГ-21, а какая-то другая модель.

Парни в балаклавах перебегают с нами усыпанный битым кирпичом двор, мы опять ныряем в подвал, и это уже последний подвал на самой передовой. Здесь я почувствовал именно это напряженное ожидание, причем всего чего угодно. Война ведь – это череда непрогнозируемых происшествий, к любому из которых ты должен быть готов. И вот в этом подвале вообще не было никакого ощущения расслабленности. Мы шли вдоль вереницы военнослужащих с огромным количеством вооружения и б/к – пулеметами, ПТУР, РПГ, снайперскими винтовками; они все были наготове и напряжены, никто не сидел в расслабленной позе, не травил анекдоты и не общался.

Во все стороны с верхних точек здания смотрят камеры, сигнал выводится в подвале на мониторы. Молчаливое, звенящее ожидание, которое в эту минуту и является тяжелой, трудной работой здесь. Одну из последних атак («накатов») отбили за несколько часов до нашего появления (по обрывкам разговора перед выходом я уловил, что именно из-за этого до конца вообще не было понятно, пойдем мы сюда или нет). Пробиваться попробовала группа человек из двадцати с другой стороны здания, они пытались делать это с артиллерийской поддержкой, которая все более и более перемалывает остатки многоэтажек этого микрорайона. Атаку отбили, а около пятнадцати штурмовиков так и остались лежать в этих развалинах. Смотреть на них мы не пошли – я попросил вместо этого показать мне самолет.

Бывший памятник – это треугольник стыка улиц Чайковского и Корсунского. Самолет здесь и установлен в честь летчика Корсунского – уроженца Артемовска, Героя Советского Союза. Чайковский Петр Ильич в представлении, полагаю, не нуждается. И вот этот мыс из многоэтажек украинская артиллерия разносила в тот момент из всех имеющихся сил – например, панельный дом, на крыше которого был установлен российский флаг на закате и были сняты эффектные кадры, сложили полностью. Наверное, можно не упоминать о том, что вместе с российским флагом там установили знамя «Вагнера», но этот момент, как правило, на монтаже сюжетов для телевидения отрезали.

Сюжет получился, разумеется, вполне насыщенный и информативный, и мой талант или его отсутствие что-либо обусловливали почти в нулевой степени – первоочередной и решающей была, разумеется, фактура. Которая в этом месте на тот момент, что называется, жирная и избыточно зашкаливающая. Город, в котором только что отгремели бои и на улицах которого находиться все еще опасно, имеет свою атмосферу и микроклимат, почувствовав их раз, это ни с чем не спутаешь больше никогда.

У памятника Булавину мы договорились с главой ДНР, что через год встретимся на этом месте в кафе и сядем попить чаю. Глядя на то, какими темпами преображается и отходит от паралича военных разрушений Мариуполь, это может быть вполне реализуемой договоренностью, тем более что Артемовск гораздо более компактный, как я уже упоминал. Но, конечно, только при одном условии: от города должен отойти фронт, и для жителей должны быть созданы условия для возможности возвращения, и в первую очередь это вопросы безопасности. Пока Украина мриет возвращением Бахмута, пытается организовать какую-то очередную перемогу из тотально просранной медийной концепции «фортеци».

Перед дорогой обратно уже с высокой точки я смотрю на город в низине, который передо мной как на ладони. Видимость во все стороны миллион на миллион, склон довольно крутой, спускаться по нему будет легко, а забирались мы с большим трудом. Как этот ландшафт удалось взять снизу вверх, я не понимаю совершенно. По дороге назад мы уже больше молчим – сил общаться нет, все что надо уже снято, и я на ходу размышляю.

На самом деле то, что увидел лично я, довольно показательно, хотя на первый взгляд может показаться – ничего особенного. Попробую пояснить.

Кто сталкивался с украинской социальной инфраструктурой, прекрасно должен понимать, на что был похож детский сад в Майорске, который у меня имелась возможность изучить подробно и не торопясь. Ремонта там не проводили с момента постройки, воспитатели и родители, видимо, своими силами красили все очередными слоями масляной краски, добавляя годовые кольца; старые двери, старые рамы – все довольно обшарпанное, а после квартирования украинских военных и вовсе безрадостное. Прямо посреди групп, с веселой пчелкой на стене и солнышком на голубом небе, они сколотили себе из досок обитые одеялами помещения-кубрики. Из этого можно сделать вывод, что в этот период садик не отапливался.

При этом в одном из шкафчиков я нашел трогательный и довольно мощный привет из прошлого – детский рисунок, посвященный дню космонавтики, с парящим в бесконечной пустоте вселенной непосредственно космонавтиком, на шлеме которого было написано СССР, а внизу рисунка красовалась подпись – 12 апреля. Наш был ребенок, и его воспитатель тоже наш. И родители ребенка ведь тоже. Это люди, у которых голова и мозги на месте, но которые сейчас оказались в заложниках.

На первом этаже располагался медицинский кабинет. В перекрашенную сто раз окосячку была вставлена новая дверь в консервном, очень тонком исполнении, на которой было на разный лад написано, кто же из западных партнеров Украины постарался, чтобы функционировало это помещение. Что-то типа «Врачи Германии – Украине». Внутри стоматологическое кресло (или гинекологическое, или какое-то комбинированное, для всего спектра услуг сразу). Чистые белые стены, организация медицинского пространства по каким-то совершенно «не нашим» стандартам, видимо немецким, раз делали все это «врачи Германии».

И вот на примере этого медицинского кабинета в Майорске можно очень хорошо понять, что такое эти 50 миллиардов евро для Украины, о которых постоянно заявляют как об иллюстрации того, что без европейской помощи страну-камикадзе не оставят, не бросят. Столько, сколько нужно, и так далее.

Эти деньги и превратятся в такие вот кабинеты. Причем в лучшем случае, а в худшем они будут попросту украдены и попилены – поди теперь докажи, сколько там таких условных кабинетов было устроено в том же многострадальном Купянске, который – все идет к тому – наша Красная армия может в обозримом будущем снова взять под свой контроль. И такие вот имитационные акты помощи – это все, на что может рассчитывать подконтрольная Украине территория. Это не решение никакой проблемы, это искусственное поддержание абстрактного уровня не пойми чего, которое не влияет ни на что.

Пятьдесят метров тротуара с шильдиком на железном заборчике – программа ЕС «Безопасные дороги Украины». При этом вправо и влево от этого тротуара ямы будут такие, в которые может провалиться автобус целиком. Или в украинской части Зайцева я видел колодец, на котором висел портрет папы pимского Франциска и написано что-то типа того, что это «джерело» обустроено на деньги Ватикана в рамках программы «Папа для Украины», а ниже список фондов – реализаторов мероприятия. При том, что это был обыкновенный деревенский колодец.

Еще пример… В рамках чего-то подобного под Волновахой я видел установленную совершенно не русского типажа водокачку, с обязательной табличкой: что это за водокачка, и кто конкретно подарил ее Украине, и для чего.

Своего нет, а жизнь за чужой счет – это лишь имитация жизни.

И на фоне этого вы попадаете в Луганск, и у вас просто отпадает челюсть. Да, Луганск в каком-то смысле можно считать сейчас тыловым городом – фронт от него отодвинут на значительное расстояние, всякие гадости от Украины в город прилетают, но в сравнении с артиллерийским поражением, которому подвергается все эти годы Донецк, это, конечно, ничто. Все московские рабочие, которые клали в столице асфальт и устанавливали столь нежно любимые москвичами бордюры, теперь все это делают в Луганске. Во всем городе новое дорожное покрытие. Скамеечки, остановки, фонари. Ничего подобного по объему и интенсивности, думаю, город не переживал вообще никогда.

Когда мы снимали про «Молодую гвардию», еще до СВО, один из эпизодов отрабатывали в Республиканской библиотеке Луганска, и поступление томов Большой pоссийской энциклопедии, как я запомнил тогда, в эту библиотеку прекратилось в 2014 году. Потом я специально сходил в Республиканскую библиотеку им. Н. К. Крупской в Донецке – там была такая же история. Интересно, привезли или нет в итоге в Луганск вместе с асфальтом, бордюром и лавочками недостающие тома Большой pоссийской энциклопедии.

Ну а Донецк, уверен, еще дождется своего pенессанса и выхода из летаргического сна, когда наконец закончится эпопея Марьинки и Авдеевки и за город возьмутся так же, как за Луганск. Сейчас очень много в Донецке делается, конкретные примеры приводить не буду, чтобы не дразнить злобных идиотов, обладающих натовской пушкой, но, конечно, луганский размах еще впереди.

А украинский подход с медкабинетом, водокачкой и десятью метрами бордюра видится совершенно нелепым и неуместным, жалким. Особенно если ехать, например, на Успенку. Вы увидите гигантские водоводы, которые тянут наши военные из Ростовской области, с циклопическими промежуточными резервуарами, покрашенными в яркие цвета российского флага, сотни километров абсолютно новых дорог – с обочинами, разметкой и, конечно же, новыми указателями, на русском. В Мариуполь идет вообще идеальная новая четырехполосная дорога, а мы все, кто только начинал ездить по ней в начале СВО, помним, что она собой представляла тогда. А подорванный мост в Новотроицком восстановили сразу же.

Собственно, все, о чем я рассказываю, – это иллюстрация современной Украины и современной России. Украина – недостроенное административное образование, которое не повернется язык назвать государственным, поскольку государственность свою они так и не выстроили, в итоге выбросив в топку политической конъюнктуры идею объединения разного (что, кстати, является девизом, написанным на флаге за спиной старика Байдена, когда он говорит за своей конторкой) и выбрав в качестве государственной идеи насилие и разъединение, тот самый апартеид – насилие и разделение в идеологии, языке, вере, культуре. Но ведь так не бывает, если вспоминать про базис и надстройку. Поэтому в том числе у наших политизированных украинских братьев не получилось создать по большому счету ничего.

Апогеем лично для меня было выступление Зеленского на недостроенном мосту в Запорожье. Он говорил что-то в день нации о рождении нации, которая не может достроить мост, запроектированный и заложенный еще прошлой цивилизацией, на обломках которой нынешние мартышки на древних развалинах, как из мультика про Маугли, пытаются продолжать выжимать соки из чуждой им атомной энергетики. И еще они грохнули и авиастроение, и судостроение. Не могут достроить мост, не могут сами поставить водокачку и гинекологическое кресло. Кстати, в Донецке достраивается и вот-вот будет открыт гигантский Республиканский перинатальный центр столичного размаха и уровня. И я не удивлюсь, если разговоры о достраивании метро в Донецке перестанут быть разговорами. Россия может построить метро в Донецке и мост в Запорожье. Потому что Россия существует, а Украина – нет. Чисто в прикладном смысле.

Тут мы упираемся опять в вопросы, на которые нет ответа ни у меня, ни у читателя, насколько я могу предположить. Если только этот читатель не обладает той полнотой видения всей картины, которой не хватает нам, всем остальным. Немного приоткрыл мне эту завесу в непонятное глава ДНР во время нашей с ним совместной поездки в Артемовск на заднем сиденье УАЗа «Патриот», и эти крупицы позволяют не терять надежду, в каких-то случаях – не терять рассудок. Понятно, что все будет хорошо и наладится быстро, когда закончится бред искусственно разожженной войны. И ведь поскольку она искусственная, закончиться она может так же быстро и неожиданно, как началась. Но на наших условиях – ведь это главное.

Когда это случится и как, чем закончится – это главные вопросы, на которые нам даст ответ его величество время. Очень хочется прочитать уже последнюю главу этого учебника истории, но пока придется подождать, видимо. Пролистать странички просто в конец книги у нас с вами не получится.