«Увидеть Париж и умереть» – я всегда именно так думала про Париж, ждала свидания с ним много лет, готовилась.

В Париж нас пригласили съездить наши друзья – немцы Рената и Густав Бахер. Ну, друзья не друзья – вопрос спорный, но знаем мы друг друга давно. Сейчас, по прошествии большого количества лет, поняли, что, вероятно, все-таки не друзья. Да и кого сейчас в нашей сложной жизни можно назвать друзьями? Наверное, только хорошо живущих друг с другом мужа и жену. Тогда мы этого не знали, в Париж хотелось, сами бы поехать не решились. И страшно, и французского языка не знаем, и дорого. Бахеры нас уговорили, они в Париже бывали неоднократно, хоть по-французски только две фразы знают. Густав – такой «человек мира», как он сам себя называет, умеет быть органичным в любом обществе, в любой компании. Правда, не все и не всегда чувствуют себя с ним комфортно, но он всегда собой доволен.

Итак, в какой-то момент мы приняли решение поехать во Францию. Все срослось, сроки уточнены. Едем в Париж. Ура! Неужели? Не могу поверить своему счастью!

Сверху это очень напоминает бархатную бумагу. Как будто кто-то взял ее и измял. Она лежит в причудливых изгибах и изломах, с выпуклостями и вмятинами. И цвет, главное, цвет! Он такой глубокий малахитовый и очень насыщенный. Никогда такого не видела. Но вот уже вдали показалось Женевское озеро, и я понимаю, что никакая это не бархатная бумага, это Швейцарские Альпы, а я лечу в самолете, смотрю в окно и через двадцать минут буду в Женеве. Поверить в это пока не могу, поэтому все-таки горы остаются для меня очень красиво и эстетично скомканной бархатной бумагой, а Женевское озеро – маленькой лужей. Неужели это все-таки я, и я опять в самолете и лечу за границу?

Да, нельзя детей рожать в преклонном возрасте. Все-таки это выбивает. Шутка ли, родить почти в тридцать шесть лет! Да еще через четырнадцать лет после первого ребенка! А ведь казалось, ну что тут такого?! Тридцать шесть – не возраст, дети – это счастье, двое детей – тот минимум, который должен быть у любой женщины. И я наконец могу подарить ребенка своему мужу! Да еще мальчика, продолжателя фамилии.

О том, что это тяжело, я забыла, о том, что мне не двадцать, я не задумывалась, того, что не все дети идеальные, как мой старший сын, я не понимала. Единственное, о чем я размышляла во время беременности, – это какая у моего малыша будет коляска. Требование к коляске определилось одно: она должна быть легкой и просто складываться (главное предназначение коляски – входить в самолет). И еще, конечно, необходим рюкзачок, там будет сидеть мой ребенок. Я считала себя такой прогрессивной бизнес-леди, что дома задерживаться не собиралась: родится ребенок, посажу его в рюкзачок – и сразу в самолет. Ребенок помешать не может! Он меня только украсит! Такая молодая многодетная мама, все успевает: и детей рожать, и бизнесом заниматься, и дети все время с ней. Ну просто идеальная картинка.

Я же ее не придумала! Я все это видела у моих иностранных подружек. У них дети все время с ними: в самолетах, в ресторанах, на отдыхе! Никто никому не мешает, все счастливы. Почему у меня должно быть по-другому? А ни почему. И не будет. У меня будет точно так. Я буду тоже прогрессивная, спокойная и эмансипированная, буду сама собой гордиться и всем докажу, что старые времена прошли. Теперь и у нас все по-другому. Детей не пеленаем, пеленки не стираем, фотографироваться начинаем с роддома. Никаких предрассудков. Все!

Как говорил один мой старинный друг, ошиблась я жестоко!

Во-первых, во время беременности я жутко комплексовала из-за своего, прямо скажем, далеко не юного возраста. И как ни старалась себя украсить всевозможными заморскими нарядами, все равно с гордостью свой живот носить не могла. Мне казалось, все вокруг меня думают: «Ну куда лезет эта старая дура? В ее возрасте нужно на печке сидеть и деньги на старость копить!»

Чувствовала я себя не очень хорошо, мой муж машину водил как-то рывками (естественно, я думала, что нарочно), поэтому ездила на работу на метро. Так мы и жили: вдвоем выходили из дома, а потом расходились каждый в свою сторону.

На работу приезжали практически одновременно, вместе открывали дверь и шли в один кабинет. Я к тому времени – уже обиженная на весь белый свет, мой муж – в недоумении: чем это я так расстроена, может, меня кто обидел?

Обидела меня беременность, все беременные очень обидчивые, это у них такое стойкое физическое состояние. Ну а на кого обижаться? Конечно, на собственного мужа! Вот почему, спрашивается, он не интересуется каждые пять минут, как я себя чувствую? Нет, лучше каждую минуту… Или: вот почему опять не заметил, что на мне новая кофта? Неужели трудно каждое утро говорить: «Какая же ты у меня красавица!»

Не можешь про кофты запомнить – ладно, у меня их действительно много, ошибиться легко. Ну тогда хоть просто, не уточняя: «А кофточка тебе эта идет, просто супер! И живот не очень большой, тебя даже украшает. И вообще, за тот час, что без тебя в машине ехал, так соскучился, так за тебя волновался! Как хорошо, что мы опять вместе».

Вот что, сложно сказать эти три предложения? Можно их даже наизусть выучить и каждый раз повторять только их. Я даже не замечу, что они одни и те же! Все равно приятно, и на душе сразу станет легко и спокойно.

Нет, идет к нашему кабинету и сосредоточенно о чем-то думает. И, похоже, не обо мне. Ну почему не обо мне? И вообще о чем тогда? Наверное, о работе. Да ты подумай одну минуту обо мне, скажи об этом и думай потом опять про работу! А я сразу стану само спокойствие и истериками донимать не буду! Нет, никак и ничего не получается. Мои фантазии постоянно разбиваются об унылую реальность.

– Лена, у тебя плохое настроение?

Боже, ну с чего же оно хорошим-то будет?! Можно, конечно, все мои мысли сейчас повторить вслух, можно написать все то, что он должен мне говорить каждое утро, и давать ему зачитывать при встрече на работе. Но вряд ли и это поможет, все равно найду на что обидеться. Наверняка зачитывать будет не так душевно, как мне бы хотелось. Грустно. Как там у Лермонтова: «И скучно и грустно, и некому руку подать в минуту душевной невзгоды…» Во-во, невзгода – это у меня, ну как же верно сказал Лермонтов, как будто сам беременным был!

– Лена, нужно позвонить в Германию.

Опять за свое! А слова любви? А забота? Ведь целый час не виделись!

Может, плюнуть на все и начать жизнь заново? Хотя заново, наверное, будет все-таки сложновато. Беременной-то… Ладно, позвоню в Германию.

Видно, все беременные одинаково депрессивно недоверчивы к своим мужьям, а все мужья беременных совершенно не понимают. Не понимают, что прежней жизни конец. Ребенка еще нет, а все уже по-другому, реагировать надо на все иначе, постоянно говорить жене, как они, то есть мужья, счастливы и как благодарны…

Да, мужьям этого не понять, не тонкие они натуры, не мягкие. Просто даже черствые. Что там в книжках пишут? Они с Марса, мы с Венеры? Жаль, никак нельзя сейчас на Венеру. Ну да ладно, главное – мне бы ребенка родить. А там его в рюкзачок – и вперед, покорять новые горизонты. Будет себя муж и дальше так же безрадостно вести, мы и без мужа обойдемся. Сейчас, конечно, сложно. Чувство незащищенности очень острое. И потом – кого же я буду все время пилить? Муж останется недопиленным? Не выйдет! Пусть и дальше терпит, в конце концов, ребенок не только мой!

Роды были преждевременными, очень тяжелыми. «Скорую» вызывала себе сама, в роддом привезли не в самый лучший, а в самый ближний – задача врачей была довезти, успеть, спасти.

Довезли, успели, спасли. С трудом. Обоих.

И все, про рюкзачок я забыла сразу. Тот животный ужас, который я испытала при мысли, что мой сын мог не родиться, сразу пригвоздил меня к земле. Я перестала соображать наполовину, и из этого состояния меня вытаскивала вся семья месяцев шесть, если не больше.

Муж не отставал и даже, можно сказать, был на передовой. Вставал со мной ночью, переодевал ребенка, подогревал смеси, просто сидел рядом, пока я кормила Павлика. Для меня это было очень важно. Я думала: ну вот, наконец в нем проснулся отец. Да и пора, ведь уже за тридцать. Как раз тот возраст, когда мужчина начинает понимать, что такое семья, что такое дети.

Как бы не так! Отец-то в нем проснулся, но соображать, видимо со сна, как положено еще не начал. Ведь каждый по-разному просыпается. Вот я просыпаюсь и сразу включаю все мысли, сразу сосредоточиваюсь на сто процентов – «что», «когда», «зачем». Наш старший сын, просыпаясь, всегда ненавидит весь белый свет. И так он всех ненавидит примерно до обеда. Сергей же, проснувшись, тормозит, впадает в прострацию. То есть вроде уже ходит, готовит завтрак, ест, но разговаривать с ним бесполезно. Не добьешься ничего. Похоже, и отец в нем просыпался немного заторможенно. То есть как бы этот отец уже не спит, но еще до конца не понял, что у него родился сын, а главное – еще не успел его полюбить так, чтобы до боли в сердце, чтобы ни вздохнуть, ни выдохнуть. Сразу проснулись только гордость – как же, наследник родился! – и сознание того, что это очень даже хорошо – выполнить основной родительский долг перед ребенком, то есть его родить.

Главным в нашей семье всегда была работа. Кто не работает, тот не ест.

Если мне хочется кушать, я должна идти работать. Так решил мой муж. Что значит «ребенок маленький»? Полгода – уже не маленький. А вполне даже самостоятельный. Конечно, работать пока не способен, но уж точно может перейти на попечение няни.

Бороться с не до конца проснувшимся сознанием мужа было бесполезно. Если мой муж что-то придумал, так просто из него это не выбьешь. Нет, любую другую мысль все-таки, наверное, выбить получилось бы, но только не про работу. Это святое.

Сгорая от желания облегчить мне переход от непривычной роли кормящей матери к привычной роли бизнес-леди, до родов непрестанно разъезжавшей по всей Европе, Сергей предложил путешествие на неделю. Он, мол, останется с Павликом, я съезжу отдохну, а по приезде мы дружно и с хорошим настроением примемся совместно зарабатывать на пропитание.

– Швейцария, – не задумываясь, ответила я.

– Леночка, ты выбрала очень дорогую страну. Может, подумаешь еще? Почему бы тебе не съездить в Чехию?

– Потому что, если ты не согласишься на Швейцарию, я выберу Японию, – зловеще прошипела я.

Муж понял всю серьезность моего настроя и тут же согласился.

О Швейцарии я мечтала давно, хотелось побывать везде: и в Женеве, и в Цюрихе, и в Лозанне, и в Давосе. Вот с таким вот маршрутом «по ленинским местам» я пришла в турагентство.

Там я принялась сбивчиво рассказывать, чего хочу: и про Швейцарию, и про Ленина, но при этом постоянно скатываясь на Павлика. Менеджер смотрела на меня с жалостью.

– Давайте мы вас отправим на два дня в Женеву, а потом вы поедете в санаторий на швейцарские озера в дивной красоты город Ивердон. Мне кажется, вам нужно просто отдохнуть, без всяких экскурсий. Спокойненько поплавать в термальных источниках, посмотреть на горы, полежать на процедурах.

Да, видно, впечатление я производила такое себе, раз меня совершенно незнакомой тетке сразу захотелось куда-нибудь сложить.

– А как же путешествия? А Ленин?

– А Ленин как раз очень любил Женеву и часто там жил. В Ивердоне, правда, не был, но главное, что вы там побываете. Через два дня в Ивердоне вы полностью отключитесь, забудете про Ленина, – продолжала зомбировать менеджер.

Я еще немного посопротивлялась. Нам ведь как хочется? Заплатив один раз, причем не очень много, получить сразу все и по полной программе. Менеджер была непреклонна:

– Да вы не отдохнете совсем! По Швейцарии переезды достаточно длительные, до вокзалов добираться не очень удобно. Сами подумайте: только чемоданы собирать-разбирать сколько раз придется? Ну послушайте вы моего совета. А в Цюрих еще съездите. Например, на горнолыжный курорт, но потом. Отправим вас и с мужем, и с детьми, а сейчас отдохните немного, поживите эту недельку для себя. Еще благодарить меня будете.

Соображала я еще, конечно, туговато, но поняла, что тетка действительно хочет мне добра. Могла бы отправить и туда, куда я хотела, не вникая. А вот ей не все равно, пытается сделать для меня что-то хорошее. Ладно, в Женеву так в Женеву. Попробуем забыть про Павлика, роды и обиды и поедем. Пусть мои ленинские места пока что ограничатся Женевой!

Выхожу из женевского аэропорта, еще до конца не понимая, где я, что я и неужели это я.

Так же – не понимая, я полгода в кроссовках и джинсах, зимой и летом одним цветом, возила коляску по измайловскому лесу. И тоже разные мысли приходили. Как это я здесь оказалась? Почему не в деловом костюме? Где мои туфли на высоком каблуке и дорогие украшения? И когда начнутся очередные деловые переговоры? Переговоров не было. Вся жизнь свелась к кормлениям, прогулкам, вечным недосыпам и хронической усталости.

– Ты же умная женщина! – удивлялся мой умный папа. – Зачем тебе все это было надо? Ведь все вроде было хорошо – и на работе, и дома, и Антону уже четырнадцать. Можно начинать жить для себя. И на тебе – все с самого начала. Пеленки. Распашонки. Бессонные ночи.

– Пап, зато у меня двое детей. Нас же с Наташей у тебя двое. Смотри, какие мы дружные. И потом, вспомни себя – я же все про тебя знаю: ну, как ты на мое появление на свет реагировал? Тоже отмахивался как мог, а потом понял, что я твое самое большое счастье в жизни. Или не так?

– Это верно. Но ведь ты помереть из-за этого ребенка могла!

– Так не померла же! Все, папа. Ты меня знаешь. Я справлюсь, и все будет хорошо. Еще не будешь своей жизни без Павлика представлять!

Выхожу из здания аэровокзала. Как всегда за границей – ровные ряды такси и никакого народа, никакой очереди. Из первой машины выскакивает водитель, хватает мой чемодан и распахивает передо мной заднюю дверцу. Именно заднюю, а не переднюю. И тут наконец до меня доходит. А ведь я в Женеве. Я В ЖЕНЕВЕ! ОДНА! БЕЗ КОЛЯСКИ!

И я опять в форме: красивая, хорошо одетая, с макияжем и легким запахом парфюма. Эту неделю я посвящаю себе. Будет «Неделя имени меня»! При чем здесь Ленин? Я буду ходить по магазинам и хорошим ресторанам, гулять, наслаждаться свободой. Еще буду спать. Спать, не вскакивая по ночам! И ходить по улицам просто так, не спеша. И мне не придется одной рукой толкать перед собой коляску, а другой – греметь погремушкой. Это ж какая-то совсем нереальная жизнь! Или такое бывает? Ну вот же, вот, это уже есть, это уже со мной!

В гостинице у меня есть всего полчаса, чтобы распаковать чемоданы: внизу ждет русскоговорящий гид.

Миловидная женщина средних лет, которую зовут Тамара, пытается показать мне как можно больше достопримечательностей Женевы, с цифрами и датами. Мне все это удержать в голове трудно. Даже воспринимать трудно. Запомнила только это:

– В Женеве можно пить воду из-под крана и нужно обязательно попробовать жареные каштаны.

Пытаюсь при каждом удобном случае Тамару прервать и поведать о том, что действительно интересно. А что может быть интереснее моего маленького сына? Ну, действительно, сколько можно слушать про замечательных людей и революционные события? К тому же про Ленина Тамара не так часто упоминает. Опять я про этого Ленина… Вроде и в Женеве, и одна, а вылечиться до конца ну никак не могу: то о Павлике думаю, а когда пытаюсь отвлечься, так сразу о Ленине. Это во мне мой папа партийный не дремлет.

Мои комментарии Тамара мягко отметает и опять пытается втолковать про разные события. Очень настойчивая женщина! Ну и пусть себе говорит! А мне просто приятно идти рядом с ней, дышать женевским воздухом, наслаждаться хорошей погодой и радоваться, радоваться жизни.

Следующий день у меня, по плану туркомпании, свободный. Что ж, рванем по магазинам! Оценим пресловутое швейцарское качество.

В первом же магазине я столкнулась с Тамарой. Неужели опять про забастовки начнет рассказывать?

– Лена, ну надо же! А вас обувь интересует?

– Нет, меня все интересует, просто этот магазин первым попался. Тамар, а что тут покупать-то вообще надо и куда нестись сначала? А то я завтра уже на воды – психику лечить.

– У меня вообще-то сегодня абсолютно свободный день, и я запланировала подарки родственникам купить. Пойдем вместе?

– Конечно!

– С каких магазинов начнем?

– Разумеется, с детских!

Часа через два Тамара заявила:

– Все, хватит, сколько можно набирать детских вещей? Себе хоть что-нибудь купили? Вы сюда зачем приехали? Мне что рассказывали? Отрываемся, все забываем, думаем только про себя! Ну-ка быстро забыли про детей и про мужа, взяли себя в руки и накупили себе всякого барахла! Давайте хоть примерять что-нибудь начнем. И вообще, пойдем в «Тати»!

Последнюю фразу Тамара произнесла заговорщическим шепотом.

– А «Тати» – это что?

– Это такой магазин дешевых вещей. Ходить туда ужас как неприлично. Никто никогда не сознается, что там бывает! А бывают все. Знаешь, – Тамара незаметно переходит на «ты», – сколько в этих швейцарцах понта? Они-де все только в дорогих магазинах да за бешеные деньги покупают. А я то одного, то другого в «Тати» встречаю – стоят, в кучах роются. И что здесь стыдного-то? В этих кучах можно найти совершенно очаровательные вещи и качества отменного. Швейцарцы – люди прагматичные, а там, если постараться, можно очень много чего купить и значительно дешевле. Страна действительно дорогая. Переплачивать неохота. Вот здесь, например, продаются продукты со скидкой. Если у них истек срок годности.

– Тухлые, что ли?

– Почему тухлые-то? – обиделась Тамара. – Это в Союзе, если даже свежее, то уже немножко тухлое, а здесь вообще все по-другому. Никто никого не обманывает. Просто если мясо привезли вечером, а продавать начали утром, могут скидку и до тридцати процентов сделать. Представляешь, как здорово! Или зелень два часа на улице полежала… Мне какая разница, я все равно ее мыть буду. А тоже дешевле получается.

Да, вот у людей проблема: бегать от лавки к лавке целый день и скидки замеряй. Тут тридцать процентов, тут двадцать. Прямо спорт такой.

– Ну что ж, Тамар, давай в «Тати». Начнем примерять. Обещаю!

В «Тати» я и сама заразилась всеобщим ажиотажем. Рылась, примеряла и в итоге очень даже неплохо приоделась. А главное, мне удалось отключиться, я поняла, что целых полчаса не думала про Павлика. А это при моем воспаленном мозге – уже результат!

– Лена, ты куда пошла?! – с ужасом схватила меня за руку Тамара.

– А что, мы вроде все купили?

– Пакет!!! С этим пакетом нельзя ходить. Все же поймут, что мы в «Тати» были!

Ну надо же, какие мы нежные. А еще вруны. Швейцарцы, называется. Показушники! Сами в «Тати» одеваются, а изображают из себя богатую нацию. Хотя я же с Тамарой общаюсь, она не швейцарка, у нее муж в представительстве «Аэрофлота» работает. А сама она – вся в экскурсиях, музеях, в перерывах – в продуктовых лавках, магазинах, расчете процентов. Жизнь заполнена до предела.

– Ой, Лен, с сыном у меня проблемы. У них тут какая-то новая мода. Подруга должна быть старше молодого человека. Причем не на год, не на два, а на все двадцать!

– Как это?

– Ну мода, я же говорю.

– Тамар, какая мода странная!

– И не говори. У них вообще все тут странное, семь лет живу и никак не привыкну. Зато чисто, конечно, прямо стерильно.

– Да-да, и воду можно из-под крана. – Пусть думает, что я экскурсию внимательно слушала.

– А так – по Союзу скучаем, конечно.

– Вот и я уже начинаю скучать.

– Ты что?! Ты это брось! Тебе же завтра на курорт. Не выдумывай, выкинь семью из головы и отдохни, расслабься. Ведь обратно вернешься – и все, жизнь закрутит. Опять дети, муж… Будешь потом вспоминать и жалеть, что не отдохнула как следует. А Ивердон – место роскошное, можно даже сказать, элитное. Бассейны, спа-процедуры всякие. Воздух кристально чистый. Гулять будешь, питаться вкусно. Знаешь, какой там хлеб с маслинами? Попробуй обязательно! С твоей фигурой можно. Это мне – сто раз подумаешь сначала. Я уже такие продукты стараюсь не покупать, а то купишь – и весь батон одна и съешь. Кошмар!

– Тамар, а Ленин-то в Ивердоне был?

– Ленин в Ивердоне не был…

Тамара смотрит на меня с жалостью, совсем как та приятная тетка из турфирмы. И действительно, с чего это меня на Ленине-то заклинило? Не буду больше ни у кого о нем спрашивать. Буду мемориальные доски читать, может, сама его следы где-нибудь найду. А то получится, что зря в Швейцарию ездила. (Все-таки с головой еще не все в порядке. Но главное – я себя начала адекватно оценивать – и то хлеб!)

Вечером с удовольствием гуляла по берегу Швейцарского озера. Тамара побежала кормить мужа уцененной едой и спасать сына от престарелых невест. А я смотрела на дома, на людей. На людей было интересней. Ну что дома?! В каждом доме банк и аптека. Ну просто в каждом! А люди интересные, особенно тетки, все сплошь в деловых костюмах. Юбки до колен, независимо от возраста, из-под юбки ножки такие сухонькие, кривенькие, туфли на устойчивом каблучке. На лице тонна качественного швейцарского макияжа, золота на тетках тоже тонна. И духи. Вот пройдет мимо такая, и просто можно задохнуться. Это как же так надо облиться, чтоб от тебя несло даже на улице? Наверное, опять же качественный швейцарский продукт. У меня вот так никогда не получается. Утром надушишься, а к обеду уже никто не унюхает. Понятное дело: не в «швейцариях» покупалось!

Тамара была права. Ивердон оказался дивным местом. Нетронутая природа: горы, озеро, зелень. Невероятной красоты частные домики. Земли совсем мало, около каждого домика всего метра по четыре, и каждый такой кусочек – ну прямо японский сад. Да, куда там нашим грядкам капустным. Наверное, нам просто не понять, зачем высаживать что-то ненужное. Ведь камни эти с цветочками ни съесть нельзя, ни продать. А может, это потому, что у них очень земли мало. В лучшем случае по два метра на дом. Как понять, что сначала сажать: картошку или морковку? От чего пользы больше? Швейцарцы не смогли сами себе ответить на этот вопрос и высадили красоту. И ведь действительно лучше. Ничего, я думаю, у нас тоже так будет. Только не на двух метрах, а на гектаре. С нашими-то размахами! Будем разбивать дворцовые сады.

Хлеб и правда оказался фантастический. Съесть можно и два батона в один присест. Хотя за батонами пришлось специально бегать в ближайший гастроном. В элитном ресторане при отеле хлеб не предлагали вообще. Там в основном эксклюзивная французская кухня. Все красиво, официанты в ливреях, по двое стоят, склонившись над тобой, – ждут, когда ты по достоинству начнешь оценивать их умопомрачительную еду и восхищаться ею. Восхищаться надо громко, практически хлопать в ладоши. Только тогда удовлетворенные официанты отвалят от стола. Чем восхищаться, не сразу, правда, и поймешь. Как правило, на огромной тарелке посередине лежит что-нибудь совсем крошечное, но красиво украшенное.

Хорошо хоть гастроном быстро отыскала. Натрескаешься перед ужином хлеба с маслинами, и на сытый желудок уже и повосхищаться изысками можно.

А в первый день лицо у меня, конечно, было кислое при виде красивой, но полупустой тарелки. Я сюда есть пришла или любоваться?! Пообедать днем после приезда из Женевы не успела. Ну, думаю, ничего, ужином наемся в их шикарном ресторане. А там все при свечах, неторопливо. После заказа слюну глотала минут сорок, ждала, пока повар специально для меня свое чудо сотворит. Поэтому, когда наконец важно пришли два официанта, поставили передо мной огромную тарелку, накрытую крышкой, а под крышкой оказалась всего одна креветка, красиво украшенная веточкой салата, я испугалась, что прямо крышкой в этих официантов запущу. Их спасло только мое дикое недоумение и, возможно, голодное бессилие. К тому же я еще надеялась, что это всего лишь гарнир или комплимент от шеф-повара, а когда поняла, в чем дело, официанты уже испарились.

В последующие дни я предварительно наедалась хлебом. И ходить в ресторан стало веселее. На сытый желудок можно и по сторонам поглядывать, народ изучать.

Народ был только по сторонам. Мое одиночество строго охраняли. Мадам приехала одна, значит, хочет покоя и уединения. Тоже как-то не по-нашему. То есть для меня это было удачей, я как раз за этим и приехала. Но была бы на моем месте другая мадам, она бы явно расстроилась. Думаю, у нее имелись бы совсем другие виды. Программа максимум – приехав одной, уехать вдвоем; программа минимум – хотя бы не в одиночку провести эту неделю.

Санаторий мне попался вообще очень пристойный. Все ходят парами, под ручку, причем с любовью глядя друг на друга. Как будто люди не двадцать лет живут вместе, а только встретились и страстно влюбились. Неужели такое возможно? Или и в этом швейцарцы – показушники? Вот у нас мужа и жену на отдыхе сразу можно отличить от любовников. Если друг к другу задом сидят, словом не перекинутся и все время книжки читают, значит, муж и жена. А если воркуют непрерывно – значит, любовники.

Здесь, по рассказам Тамары, отдыхать принято только семейными парами. Может, они дома не видятся? Почему так пристально смотрят друг на друга? И с такой заинтересованностью? И на других теток мужики почему не заглядываются? А у нас почему мужики так быстро забывают собственных жен и смотрят по сторонам? Может, мы что-нибудь неправильно делаем? Или все-таки дело в национальных традициях?

По рассказам той же Тамары, дело скорее в том, что, во-первых, семьями здесь обзаводятся поздно и люди сто раз подумают, прежде чем сделают этот шаг. И потом развестись практически невозможно. Жене после раздела имущества остается так много, что развестись с ней означает остаться фактически без штанов. Так что легче на нее влюбленно смотреть и ездить с ней в отпуск, чем без штанов-то!

Хотя… а может, люди действительно друг друга любят или ценят, или уважают? Я вот лично в это верю!

И вот со своей верой я уже третий день ни с кем не разговариваю. Разговариваю только по вечерам. Удалось найти общий язык с тапером из вечернего бара. Тапером оказался молодой венгр-пианист Марек. Я единственная, кто, слушая его музыку, смотрела на него (остальные же все время смотрят друг на друга). Поэтому уже к концу первого вечера Марек поинтересовался, может, мадам хочет послушать что-нибудь особенное?

– С удовольствием. А, может, вы по-немецки говорите?

– Говорю. Почти все венгры говорят по-немецки.

– Ура! Тогда французский шансон.

Я хлопала Мареку, помогала расставлять вечерами ноты. И так я ему понравилась, что ради меня он пообещал завтра продемонстрировать новый смокинг, который купил за бешеные деньги и которым очень гордился.

На следующий день смокинг был продемонстрирован. Марек принес его на вешалке в целлофановом мешке.

– А почему не надел-то?

– Берегу.

Понятно. Ну что тут скажешь?

Как-то вечером Марек принес целую папку русских нот. Тут были и романсы, и песни: и русские, и цыганские.

– Понимаешь, я их никогда не слушал. Помоги. И по ритму, и по стилю ничего не понимаю.

– Да запросто! – ну, думаю, повезло. Кто ж когда меня еще спеть-то попросит, да еще и слушать меня при этом будет?!

И вот мы полночи с Мареком пели «Отвори потихоньку калитку» и «Подмосковные вечера». Это был последний вечер в Ивердоне и вообще в Швейцарии. Было немножко грустно. И мой Марек загрустил.

– Вот ты уедешь, кто меня слушать будет?

– А ты для себя играй.

– Для себя неинтересно…

– Тогда играй «Калитку» и думай обо мне!

Я уже от всего устала, хотелось домой. Практически пришла в себя, уже могла адекватно соображать, расставить в своей жизни приоритеты, понять, что для меня важнее и где в моей жизни находятся дети, муж, работа.

Пора домой. Наверное, неделя была все-таки не совсем «имени меня», а эдаким выходом из послеродовой депрессии. Вот следующий отпуск, наверное, уже может быть как раз «имени меня». А пока состоялся в основном этого самого «меня» поиск. И, по-моему, я его наконец нашла! Теперь четко знаю: «я» снова есть. И все у меня в жизни хорошо и правильно.

По приезде домой я долго благодарила туроператоршу за то, что мой отдых был именно таким. И еще очень хотелось как-нибудь отблагодарить Тамару. Я вообще после поездки как-то подобрела. Может, это ленинские отголоски после Швейцарии сказались? Ленин же очень добрым был, как нас в школе учили. Детишкам елки устраивал, лампочки электрические зажигал. Вот и мне все время хотелось лампочку зажечь. Хотя бы для конкретной Тамары.

Моя умная сестра придумала, что Тамаре надо послать пару книг. Наташа сама сгоняла в книжный магазин, купила свежие тома Донцовой и Марининой, и я послала это со следующими путешественниками в Женеву. Тамара была в восторге, книжками зачитывалось все швейцарское посольство, а мне пошли посылки из Женевы с милыми вещичками для Павлика. Такая наша посылочная дружба длилась года четыре. Павлик рос, и Тамара, никогда не видя его, всегда попадала в размер, а я старалась угадать ее меняющиеся книжные вкусы. С годами эта дружба сошла на нет. Но не забылась. Как и сама ленинская поездка, и «Тати», и ивердонский ресторан. И, наверное, это был единственный случай в моей жизни, когда кто-то восхищался моим пением!

Безусловно, в самолете знакомиться неприлично. Так ведь никто и не знакомится! Еще чего не хватало. Но очень важно, о чем мы говорим, – о полете туда или о полете оттуда. Когда летишь туда, вообще не только знакомиться, разговаривать неохота.

Как правило, всегда летишь безумно уставшей от всей этой московской суеты. Хочется помолчать и… ощутить удовольствие от предвкушения предстоящей поездки. Потому что хоть летишь и по работе, хоть и на переговоры, но все-таки за границу. Причем летишь туда не в первый раз. И знаешь, что тебя встретит хороший человек. И при этом прямо еще в аэропорту будет свежий незагазованный воздух. А если тебя никто не встречает, уж точно чуть ли не у трапа самолета будет ждать такси и останется только спустить чемодан с роликовой дорожки. Через несколько шагов его подхватит таксист и довезет тебя до самой гостиницы. И можно будет выйти из машины, не оглядываясь, зная, что водитель передаст багаж швейцару, а тот отнесет его за два евро прямо в номер.

Поэтому зачем разговаривать с кем-то по дороге туда? Лучше расслабиться и осознать, что это все происходит с тобой, ты это заслужила и ради этого работала долго и тяжело. Едешь ты на самом деле тоже работать. И решать проблемы. Но уже немного в других условиях и в другой атмосфере. И кофе тебе на переговорах будут предлагать другой. И, главное, с этого же кофе, совершенно другого и бодрящего, будет начинаться каждое твое утро в недешевом отеле. И это будет заряжать энергией и уверенностью в себе. И переговоры, безусловно, пройдут успешно.

Нет, я не буду ни с кем знакомиться. Более того, я знаю, что сижу сейчас с таким видом, что никому в голову и не придет знакомиться со мной! У меня на лице написано: это невозможно. Мне это не надо, ни к чему, я абсолютно самодостаточна.

Видимо, лицо может измениться при посадке. И оно действительно меняется, но только когда уже сработал реверс и нас просят оставаться на своих местах до полной остановки самолета и отключения всех двигателей. Видимо, срабатывает инстинкт самосохранения. Хоть я и не боюсь летать на самолетах, все-таки приятно в очередной раз остаться живой. И тут я наконец оглядываюсь по сторонам и улыбаюсь соседу слева. На этом этапе могу даже дать свою визитную карточку в обмен на полученную. Но никогда ею не воспользуюсь. Мне нужно уже собраться с мыслями, улыбнуться и достойно выйти из самолета. Меня будет встречать хороший человек. И я слегка волнуюсь.

Полет обратно – это ну совершенно другое дело. Нет, я все равно ни с кем не знакомлюсь. И никогда ничего не рассказываю про себя. Но я слушаю истории. Те истории, которые можно услышать в поездах. Когда люди встретились и разбежались, и никогда больше не увидят друг друга. Можно даже сокровенное выболтать. Или, наоборот, совет получить.

Женщина говорила очень внятно и немного громче обычного, что сразу выдавало в ней бывшую учительницу. Строго одетая, в очках, она не вызывала расположение к себе. Почему? Сложно сказать. Она вдруг заговорила. Ни с того ни с сего. Причем начала свой рассказ где-то с середины. Видимо, всю дорогу разговаривала сама с собой, а тут не выдержала, и дождем из нее хлынул на меня не просто рассказ, а целый поток мыслей, непонимания и боли.

– Вы понимаете, она столько лет меня приглашала в гости. Столько упрашивала: «Ну приезжай, ну я прошу. У меня тут тоска. Погибаю, загибаюсь». И что?! Я приехала, и она начала изображать из себя иностранку! Вы не представляете, я была как оплеванная. До сих пор не могу в себя прийти.

– А сколько лет-то этой вашей подруге?

– Нет, нет, ни в коем случае, о дружбе теперь не может быть и речи! Сколько ей лет?.. А она меня старше. Если мне шестьдесят пять, то ей, я думаю, шестьдесят семь. Ну, конечно, мы давно не виделись. Она уехала, мне было тридцать пять. Люди меняются, вы знаете, особенно когда уже немолоды. Но измениться так?! И потом, зачем же меня унижать?! Вы понимаете, сразу при встрече в аэропорту: «Где ты взяла это пальто?! В чем ты будешь ходить? Не могу же я в этом показать тебя своим друзьям!» У меня вполне приличное пальто, заявляю вам это официально. Да, я простая учительница, но всегда одевалась достойно и со вкусом. И потом, есть же какие-то этические нормы. Даже если ее это пальто действительно разочаровало! При чем здесь наша дружба? Наша встреча? И этот ее тон! «Ты неправильно ешь. Ты громко разговариваешь». Это, безусловно, так. Я действительно громко разговариваю. Но это же привычка, издержки профессии!

Галка тоже бывшая учительница. Сколько лет мы отработали в одной школе, я преподавала русский язык и литературу, а она – математику. И так мы были дружны, я вам передать не могу. Потом немец ей предложение сделал. Так до смешного! Из-за меня даже думала – уезжать или не уезжать, замуж выходить или не выходить. Галка всегда была очень красивой, я-то нет. Поэтому она уверена была, что если не за Людвига, так за кого другого выйдет, а подругу такую не найдет. Очень переживали обе из-за расставания, но, понятное дело, она уехала.

Мы с ней переписывались и все эти годы мечтали встретиться. Я даже деньги специально откладывала. Очень, вы знаете, очень я ждала этой встречи, переживала, представляла, как это все будет. А она с порога: «Пальто на тебе не то!» Я не понимаю, это время нас так меняет или все-таки заграница? Не строю иллюзий, я тоже изменилась. Тем более что семьей так и не обзавелась. Так и работаю в школе. Правда, уже не словесником. Знаете, начала подводить память. Как только это почувствовала, сразу решила, что не буду смешной, уволюсь. Теперь веду группу продленного дня. Но меня уважают коллеги и дети любят, их же не обманешь. А здесь – ну полное непонимание. И это с человеком, которого я считала самым близким. Все свои мысленные разговоры вела с ней. Как мне теперь жить? Образовалась пустота. Но, может, это и к лучшему… Нельзя жить иллюзиями.

– Ну а этот муж ее, Людвиг? Ему тоже ваше пальто не понравилось?

– Людвиг давно умер. Она вдова. Ой, это вообще отдельный разговор. Главным номером культурной программы было представление меня ее жениху. Правда, как оказалось, он про это не знал. Ну про то, что женихом является. Это были Галкины собственные домыслы. И вот перед ним-то она особо меня унизить пыталась: «Что ты так громко сахар в чашке мешаешь? Почему новую политику не поддерживаешь?» А у меня есть свои взгляды на политику. И я их менять не собираюсь. Про сахар, что ж, наверное, действительно громко. Я и внимания на это никогда не обращала. Только, знаете, Леве, это жениха так зовут, было как будто неловко. И он давай меня защищать: «Ну что ты, Галочка, твоя подруга такая милая». Расспрашивал меня, что там у нас да как. Все ему обо мне было интересно. Он тоже вдовец, из наших, бывших. Не мальчик, конечно, как и мы, но бодрый. И к нам, главное, после исторического знакомства зачастил. То есть его, в отличие от Галки, не испугало громкое размешивание сахара в чашке. Мне и невдомек. А Галка: «Это ты зачем приехала? Мою жизнь разрушать?» «Да что ты, что ты, – говорю. – Мне ничего не надо! Ты же знаешь, как я живу! И я своей жизнью довольна». А она после этого прямо озверела. Вы знаете, я прямо лишний раз и поесть-то боялась. Чувствовала, ей куска жалко.

Провожать меня Галка не поехала. Такси вызвала. Сказала мне: «Если что не так, не обессудь. Но больше не приезжай, разные мы с тобой». А в аэропорту смотрю – Лева стоит. «А я, – говорит, – вас проводить. Хотел адрес ваш взять. Вы не против, я бы вам написал?» И подарок мне протягивает – пряники немецкие и книжку. Приятно было, что и говорить. Галка-то ничего на прощание не подарила. Хотя я, естественно, с подарками к ней приехала. Теперь понимаю, что ни к чему ей мои подарки. А я старалась от души. Хотела ей приятное сделать, вместе молодость повспоминать. Ну вот опять я про нее…

О чем это я? Ах да, Лева. Спросил, не против ли я, если он мне напишет. «Отчего же, – говорю, – напишите». Потом Лева сказал: «Вы на Галю зла не держите. Человек она тяжелый и потому очень одинокий. Все окружение разогнала. А тут ведь и так выбор небольшой. С немцами не общаемся, они нас в свой круг толком не принимают. Только бывшие русские и остаются. Хочешь не хочешь, нравится не нравится, а словом-то с кем-нибудь иногда перемолвиться надо. Как жалко, что вы так далеко. Мне кажется, мы сразу с вами друг друга поняли бы. Ну почему не вы тогда за Людвига замуж вышли, а Галя?» А я ему в ответ: «И хорошо, что Галя, – мне было немного неловко от создавшейся ситуации, – а то стала бы такой, как она. Галка ведь раньше совсем другой была. А сейчас одна желчь». Возникло неловкое молчание. Я уж не знала, как и уйти. Вроде все сказано. «А вы действительно мне напишите, я обязательно отвечу», – добавила под конец.

Вот такая поездка в гости к старинной подруге! Так что хоть и разочарование ужасное, но и вот такое, можно сказать, романтическое знакомство на старости лет! Но Галка-то, Галка…

Время бежит вперед: меняется жизнь, меняемся мы. Меняются наши возможности, наши взгляды. И теперь я могу блеснуть фразой: «Во время поездки в Вену мы были в Венской опере!» Или нет, лучше так: «Когда мы планировали поездку в Вену, мы, естественно, заказали билеты и в Оперу». Лучше, но все равно что-то не то…

Вот:

– Десятого сентября в Венской опере дают «Лоэнгрина». Думаю, нужно слетать. Дорогой, ты сможешь освободить себе вечер?

Да… Когда-нибудь, наверное, я действительно смогу себе и это позволить. Так и хочется представить себя героиней фильма «Красотка», которую сажают в самолет и везут незнамо куда, незнамо зачем и в безумно дорогих украшениях прямо из ломбарда. Но мне-то это зачем? Все и так в моих руках. Я могу поехать туда, куда захочу, и украшения достать свои собственные, из тумбочки.

Так что начинаем планировать просто поездку в Вену. Оперу посетим заодно – не каждый же день в Вене оказываешься, и не все же по магазинам носиться. Хочется культуры!

Посетить Венскую оперу, я думаю, мечтает каждый образованный человек. Когда мы прилетим в Вену, будут давать Вагнера. Ну, Вагнера так Вагнера. Кроме того, что он был любимым композитором Гитлера, ничего про него не слышала. Заодно и узнаем.

Вагнер… «Лоэнгрин»… Звучит очень красиво, в любом разговоре вставить не стыдно. Билеты стоят астрономических сумм. С нами летят наши друзья, и мы с подругой, как всегда, не посвящаем мужей в нудные денежные подробности. Берем эти неприятные хлопоты на себя. И душещипательный вопрос, почем слушать «Лоэнгрина» – по пятьсот евро или по двести пятьдесят, – решаем сами. Решаем в пользу двухсот пятидесяти. Конечно, и по двести пятьдесят-то уже не хочется его слушать, но до поездки время еще есть, глядишь, сумма из головы и выветрится. Главное – не проговориться мужьям. Если они узнают, сколько стоят билеты, будут сами за эти деньги петь и плясать неделю. Думаю, будет сложно убедить наших благоверных, что их пение – это все-таки не совсем «Лоэнгрин».

В Европе цены на билеты давно уже немаленькие. Это мы привыкли: все за копейку, но только по блату – иначе не достать! А у них все можно достать. Любой гражданин может посетить любой спектакль, пожалуйста!

Есть система скидок для различных слоев населения, например, для студентов и пенсионеров. И отдельная цена – если заказываешь билеты заранее или через Интернет.

Не забываем про «Ночь музеев». Раз в месяц все музеи работают бесплатно с восемнадцати ноль-ноль до двух часов ночи, причем между ними курсируют бесплатные автобусы. Если денег нет и не предвидится, но есть непреодолимое желание приобщиться к культуре, то можно это сделать в ночи. К тому же это очень романтично.

Безусловно, немцы всеми подобными благами пользуются. Средний билет в театр – сто пятьдесят евро. Но рачительный немец обязательно найдет способ купить его со скидкой.

Собираясь в Венскую оперу, я вспоминала свой уже немаленький опыт посещения театров в Германии. Это дело я люблю – бывая в Германии, использую малейшую возможность куда-нибудь сходить, ну хоть в кино!

Как-то немецкий коллега пригласил меня в Берлинскую оперу. Вернее, так: он меня никуда не приглашал, но я все время выражала огромное желание. Потом он вроде как пообещал озаботиться билетами заранее, но «забыл». Видимо, надеялся, что я передумаю в этот раз в театр ходить. А я и не передумала! И по приезде в Берлин интересуюсь:

– Ну что, в театр идем? – и по лицу сразу понимаю, что вроде не идем. Но он так бодро:

– Заранее купить билеты не удалось, купим утром в день спектакля.

Утром приезжаем к кассам. Ажиотажа нет, все задешево уже купили. Билеты есть – хочешь за сто тридцать, хочешь за сто семьдесят евриков.

После долгого общения с кассиром мой западный партнер возвращается без билетов:

– Фрау Ронина, у нас проблемы…

– Что? У кого-то из труппы приступ аппендицита и спектакль отменили?

– Нет, нет, все здоровы, – пугается мой немец, потому что от природной жадности уже потерял чувство юмора. – Билеты по сто тридцать евро!

Про сто семьдесят он даже не заикается, это я сама через его голову прочитала. «Ну, – думаю, – чего бы мне это ни стоило, а в театр я сегодня пойду!»

– Какая тогда проблема?

– Билеты дорогие. Понимаете, можно было купить со скидкой, но делать это неделей раньше. А сейчас таких билетов нет. – Голос у моего коллеги напряженно-расстроенный. Наверняка просчитывает в голове ситуацию и никак не может себе простить, что мог ведь дешевле купить, а не купил!

– Ну а театр-то красивый?

– Очень!

– И спектакль хороший?

– Спектакль прекрасный!

– Тогда у нас с вами нет никаких проблем. Мы сейчас же покупаем билеты и вечером идем в театр!

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно. Я не сомневаюсь ни минуты, – продолжаю его зомбировать.

«Вот еще, сто тридцать евро ему жалко. Крохобор! Из вредности пойду».

В Берлине в то время как раз грянули морозы. Хорошо, я приехала в шубе. Берлинцы же все кутаются в шарфы, ходят в тоненьких курточках и кашляют. Ну, все и везде. И зачем, спрашивается, так мучиться, а не одеться тепло в какую-нибудь меховушку? Наверное, все как один приверженцы Гринписа.

Правда, в оперу все в шубах приперлись. Тут они про свою «зеленость» разом забыли. Ну что ж, я вроде как не белая ворона – в театр тоже пойду в шубе. Шуба у меня шикарная, до пола – муж на рождение ребенка подарил. А муж у меня, если что-то начинает покупать, то сначала, как все мужики, жмется, но потом входит в раж и покупает все самое дорогое! Так что страну не опозорим, в оперу войдем в шубе.

Ну это я размечталась! Шубу мне мой спутник предлагает оставить в машине. С какого это, думаю, перепугу? На улице холод собачий, место для машины нашли не самое близкое. Перепуг оказался платным гардеробом. И это из-за полутора евро я по морозу бежала бегом до театра!

Ведут себя немцы в театре тоже не так, как мы. Раз уплатили деньги и пришли в театр спектакль смотреть – взгляда от сцены ни на секунду не отведут. Мы ведь как привыкли? Если что понравилось или что-то вспомнилось – сразу обсудить нужно, что-нибудь шепнуть соседу сбоку или просто понимающим взглядом переброситься. У них не так. Все взгляды – на сцену: не пропустим ничего из того, что нам предлагают за наши деньги.

Недавно была в кино в Берлине. И там та же история. Фильм закончился, пошли титры. Все сидят, внимательно смотрят на экран. Я сначала встала, потом снова села – думаю, может, вторая серия будет. Нет, все просмотрели внимательно титры и пошли восвояси. Я по Германии разъезжаю более десяти лет, пора бы уже привыкнуть и на провокации не поддаваться. Но все равно я долго потом думала, ну зачем им эти титры было читать? Так важно знать, кто монтажер, а кто водитель?

Так что опыт посещения зарубежных театров имеется.

Кстати! Не забыть взять что-нибудь нарядное.

Вот сколько ни крути и как ни ругай любимое кино всех времен и народов, а именно из «Красотки» мы знаем, чем платье для коктейлей отличается от платья вечернего и в чем нужно ходить в оперу. Ну, особо громоздкое в чемодан не влезет, поэтому я останавливаюсь на маленьком черном платье (по «Красотке» – для коктейля) и акцент делаю на украшениях. Здесь опять подарок от моего мужа, очень красивый комплект: в серебре – гранаты с жемчугом. Колье, серьги и кольцо… Комплект действительно сногсшибательный, авторская работа. Я его очень люблю. И вот есть повод его надеть, а заодно и мужа порадовать. Туфли черные с настоящими Сваровски, и на всякий случай возьмем красную пашмину. Ну что, я к опере, по-моему, готова! Спрашиваю у мужа:

– Сережа, ты не забыл, у нас в Вене опера. Какой костюм возьмешь?

– Да там купим…

– Ты не забудь, к костюму нужны ботинки, ремень, рубашка и галстук. Тоже там купим?

– Леночка, не переживай, мы же не в деревню едем, там уж, наверное, все есть. Так что, если я из твоего списка что-то забуду, – не проблема.

Ну-ну. Моему мужу бесполезно помогать собирать чемодан. Это в первые годы совместного жительства я таким неблагодарным делом занималась. Заканчивалось все каждый раз одинаково: «Зачем ты мне это положила и то положила, мне ничего такого не нужно!» – и вещи вываливались обратно. Или уже на месте: «Почему ничего не взяла?»

А теперь, что сам собрал, то и собрал. По приезде оказывалось, что ничего не собрал, – шли и спокойно все покупали. Причем мой муж сам уверен и всех убедил, что по магазинам не ходит, ему ничего не покупается, ничего и не надо!

Так что, прилетев в Вену и небрежно бросив чемоданы в гостинице, мы побежали покупать Сереже костюм (а к нему ремень, рубашку, галстук и ботинки). Ничего из списка он не взял. Почему – объяснить не смог.

В магазин идти Сережа страсть как не хотел: «Все только ради Венской оперы, чтобы любимой жене не стыдно было со мной! Мне вообще-то ничего не надо, я человек скромный!»

Костюма после двухчасовых мытарств (заметим, в одном магазине) мы купили два. Видимо, на случай перемены погоды: один костюм был из фланели, а другой – из тонкой шерсти. Рубашка белая, ботинки и ремень – черные. Галстук муж решил не надевать, мол, так будет по-молодежному. Ну что ж, мне нравится! Муж у меня строен и красив. Я в авторских гранатах, он весь от Черутти – мы готовы к Венской опере!

Начало спектакля в восемнадцать ноль-ноль. Немного настораживает. Что-то рановато. В Германии все спектакли начинаются в восемь. Может, здесь хотят за вечер два спектакля прогнать? Похвально! И поужинать успеем.

Театр потрясает воображение своей роскошью. Кругом мрамор, мозаика, роспись. Очень красиво. Выпиваем по бокалу шампанского и покупаем программку. Вот это новость! Спектакль идет четыре с половиной часа! Это что же можно так долго показывать? Но, с другой стороны, Вагнер же… Может, нас сейчас так захватит вихрь музыки, что все действо будет смотреться на одном дыхании и нам даже не захочется идти на перерыв. Кстати, что у них там с антрактами? Целых два. Вот это очень плохо! Потому что в антракте все время бывает непреодолимое желание из театра сбежать. Ну ладно, зачем мы будем об этом думать? Все-таки Вагнер! С чего это нам сбегать-то захочется?

Пока зрители рассаживаются, рассматриваем театр и людей. Все красиво: и ложи, и дамы в бриллиантах, и кавалеры в бабочках.

Все, мы настроены на серьезную музыку.

Увертюра, занавес!

Что это? Вместо декораций – абсолютно черная сцена. На сцене стоят черные стулья, на стульях сидят люди в черных костюмах, белых рубашках и черных галстуках.

Стоп, а про что, вообще-то, этот «Лоэнгрин»? Начинаю шептаться со своими спутниками. Никто не знает!

Да, неправильно мы подготовились к опере! Надо было не про Красотку смотреть, а про Вагнера читать! Мне как-то всегда казалось, что «Лоэнгрин» – это сказка. Может, перед нами – современное прочтение? Может, это такое режиссерское видение?

Артисты по очереди встают и поют по длинной арии. Понятно, почему у них опера на четыре с лишним часа растянется. Причем встают не по порядку, а хаотично так, из разных рядов. Чтобы нам интереснее, чтобы какая-то интрига была. (Нам интереснее тем не менее не становится.) Потом каждый берет свой стул, и все начинают петь хором, расхаживая со стульями по сцене.

Песнопения ведутся на немецком языке. Но я не понимаю ни слова! Кошмар! Видно, какой-то язык очень древний. Нас в школе тоже не современному языку учили, но уж этот мне совсем непонятен. Все действо сопровождается бегущей строкой. Можно выбрать немецкий язык. Это для тех, кто глухой, что ли? Или глухие в оперу не ходят? Хотя кто его знает, я уже ничему не удивляюсь. А можно выбрать английский язык. Смотрю, Сережа внимательно читает перевод. Ну вот, в антракте нам все и расскажет.

Стулья по сцене носили часа полтора, потом совершенно неожиданно (мне показалось, как-то на полуслове) закрылся занавес, и все ломанули в буфет. Мы даже сначала в буфет от удивления не пошли, все пытались разобраться, про что мы смотрим.

Да нет, по словам Сережи, вроде сказка. Как он понял, один из персонажей был королем, другой – его братом. Тетка одна толстая, тоже в костюме, оказалась вообще слепой принцессой. Это ей тем не менее не мешало вместе со всеми носить свой стул по сцене. Правда, я сразу приметила, что ходит она как-то немного боком и стулом все время на других людей натыкается. Мне ее даже жалко было, что так у нее все неловко. Я же не знала, что она инвалида изображает!

Ну ладно, костюмы, декорации – это, в конце концов, не главное. Главное – музыка и голоса. Голоса хорошие. Теперь музыка. Никак не могу понять, что мне так мешает, что напрягает? Потом понимаю: мы привыкли к совсем другой манере исполнения. Мало того что каждая ария должна иметь мелодию, она еще должна иметь начало и конец. Зрителям, как правило, нравится, и в конце они хлопают, кричат «браво».

Если зрителям не нравится, то хлопают и кричат родственники артистов. Опять же есть возможность немножко встрепенуться и отдохнуть от оперы. А что у Вагнера? Музыка очень сложная, да еще идет нескончаемым потоком. Для аплодисментов нет места – такое ощущение, что не красивую музыку слушаешь, а учебник по алгебре читаешь.

Ну ладно, хряпнули мы в антракте по коньяку для настроения и пошли наслаждаться оперой дальше. Интересно, что они теперь будут по сцене носить?

Второй акт совсем другой.

Здесь есть декорации, все они – ярких кислотных цветов. Артисты затянуты в кожаные брюки, одеты в длинные плащи. В середине акта напряжение в музыке нарастает, артисты поют все громче. И что интересно, на лица они периодически надевают маски экзотических птиц и зверей. Может, перед нами лес, охота? Все-таки с наших мест за двести пятьдесят разобраться не очень просто.

В перерыве мы с удивлением узнаем, что смотрели сцену свадьбы. Короче, к концу второго действия у всех появилось непреодолимое желание покончить с просмотром и пойти ужинать. Надо же обсудить эту дивную вещь! А то, если до конца досидим, сил уже ни на что не хватит и останется бедный Вагнер без нашего мнения. Так нас убеждали мужья. Говорили, что им уже до того понравилось, что просто не хотят испортить впечатления. Неизвестно же, что в последнем акте покажут? Вдруг разочаруемся!

Наша женская половина слабо пыталась намекнуть на сумму, в которую нам все это обошлось, но мужчины были непоколебимы. Им было уже все равно. Даже с билетами по пятьсот они не остались бы в опере ни на секунду.

Общее мнение по поводу увиденного? Странно, затянуто, непонятно.

Приехав в Москву, я пыталась вытянуть из Интернета все касательно этого странного «Лоэнгрина». Нашла много статей о Вагнере. Вагнер пытался сказать новое слово в опере, создать совсем другую концепцию, новую оперу, где у каждого персонажа будет своя музыкальная тема. Эта тема будет идти через весь спектакль и по ней персонажей можно будет узнавать. (Теперь понятно, почему режиссер всех одел одинаково. Это был такой специальный ребус по Вагнеру. Узнаем мы, кто есть кто, или нет). Кстати, оперы у Вагнера все длинные, обычно они идут более шести часов. Так что нам, можно сказать, повезло. А вообще, по воспоминаниям современников, Вагнер был человеком очень жестоким, это его идеи об уничтожении всех евреев в дальнейшем проповедовал Гитлер. На мой взгляд, плохой человек, конечно, может быть и очень талантливым, но лучше, чтобы он свои идеи в массы не толкал. Действительно, музыка его, давящая на психику и очень тяжелая, может и сознание повернуть не в ту сторону у слабого человека. Это что касается Вагнера. Но про себя я выводы тоже сделала. Считая себя музыкально образованным человеком, я немного ошибалась. Оказалось, мало знать репертуар Большого театра – нужно еще разбираться в том, что творится в музыкальном мире. И еще очень многому можно и нужно будет учиться. Дай бог, чтобы наших возможностей на это хватило.

И все-таки, вернувшись в Москву, я теперь нет-нет да и вставлю: «Когда мы в Венской опере слушали “Лоэнгрина”…».

Почему-то в этот раз меня все называют Лилианой. Ну прямо как обезьянку из фильма. Того и гляди, опыты ставить начнут. Допустим, понятно: наше русское «Елена» выговорить иностранцу невозможно. Но и «Лена» не выговаривают! Почему? Вроде бы мягкий «ль» привычен для европейца? Нет, невозможно… А мне все равно. Пусть называют меня как хотят. Если бы от этого зависело, свалюсь на сей раз с горы или нет, я бы еще поборолась за свое родное русское имя. А так… Все одно знаю, что свалюсь, все одно трушу непереносимо. И даже нелепое «Лилиана» не может меня рассмешить и хотя бы немного поднять настроение.

– О, Лилиана! – зовет старший тренер.

«Сам ты Лилиана!» – хочется сказать. Но я уже немножко в нирване. Я только и думаю: «Куда я опять приперлась? Ну что же я такая дура? Зачем нужны эти приключения на мою бедную голову?» Тоскливо жду, когда мне назначат тренера. Какого на этот раз? Кто из своры молодых жеребцов (а по-другому и не скажешь) польстится на данное мне экзотическое имя?

– Михаэль, Лилиана приехала в этом году специально к тебе, – широко улыбаясь, говорит старший тренер и ставит галку в бумажке.

Все! Участь моя решена. Буду кататься в этом году с каким-то Михаэлем. А по мне так все едино!

Из толпы выдвигается широкоплечий и белозубый Михаэль. Он сразу же начинает изображать небывалую радость и изо всех сил старается выговорить мое новое мартышкино имя. Безо всякой надежды пытаюсь объяснить, что я вовсе не «Лилиана».

– А, значит, Юлиана?!

– И не Юлиана.

На самом деле, я просто тяну время. Хотя понимаю, что мои два с половиной часа горных мучений так или иначе начнутся. Хочешь не хочешь – «уплочено». И все равно придется куда-нибудь ехать. Причем прямо сейчас. Уговорить тренера попить кофе можно будет потом, где-нибудь через час. А сейчас начнется спуск.

Тяжело вздыхаю и застегиваю крепления. Смотрю по сторонам. Неужели кому-то это может нравиться? Наверняка прикидываются. Небось, половину, как и меня, каждый год сюда на аркане тащат! Да нет, вроде все веселые. У всех прекрасное настроение. Что ж, значит надо взять себя в руки и тоже широко улыбнуться.

– Халло, Михаэль. Я катаюсь отвратительно, трассы мои голубые. Продолжать хочу в том же духе. Квалификацию катания улучшать не будем. Задача понятна? – бодро спрашиваю.

– Лилиана, зачем торговаться? Поезжай за мной. Который год катаешься, третий? О’кей!

И Михаэль начинает спуск. «Постойте, постойте… Куда это он? А рассказать мне подробно маршрут? И что это здесь на горе нарисовано, и почему красным цветом-то?! Ясно же было сказано: голубые трассы, го-лу-бы-е! Нет, так дело не пойдет!» А что не пойдет? Тренер уже уехал. И машет мне откуда-то совсем издалека. Тяжело вздохнув и сжав зубы, начинаю спуск, стараясь не смотреть вниз.

А что еще делать, если у меня ну просто очень спортивный муж? И его всю дорогу куда-то несет? Можно, конечно, расслабиться, и пусть его несет куда угодно, но отдельно от меня. А меня будет нести туда, где нравится мне. Что нравится мне? Лежать, любоваться морем, и лучше – с борта огромного круизного лайнера или с берега экзотического острова. Вариант очень даже достойный, но…

Сразу возникает много-много «но». Во-первых, есть младший сын, и он как раз в том самом возрасте, когда отдыхать хочется с родителями. Причем не с мамой (с папой он никогда не пробовал), а именно с родителями. И это очень правильно: и ребенку полезно, и семью скрепляет. Поэтому если папа в горы, то и мы с ним в горы. Кроме того, семилетний мальчик должен чувствовать, что его родители молодые и спортивные, даже если им за сорок.

Еще одно «но» – попробуй-ка мужика в наше время куда отпусти без жены, без детей!!! Подберут – даже не заметит. Еще молодой, но уже далеко не бедный – улов неплохой и, по мнению женских журналов, часто попадающийся на удочку. Будем надеяться, что это «но» не про мою семью. Но подстраховаться никогда не мешает.

Личное «но» – кто же на экзотические острова потащит мои неподъемные чемоданы?! И потом, давайте разберемся, как выглядит со стороны женщина, отдыхающая с мужем, женщина, отдыхающая с ребенком, и женщина, отдыхающая одна. Ну просто даже нет никакого сомнения, какой вариант предпочтительнее! Поэтому лучше хоть в горы, но зато всем вместе, чтобы потом так же вместе в круизе вспоминать совместно пережитое в горах.

Первый раз к поездке в горы я подготовилась вообще никак. Купила пуховики, особо не размышляя, подойдут они или нет, жарко в них или холодно. О том, что горы – страшно и опасно, я тоже не задумывалась. Просто поехала, потому что хотелось доставить удовольствие мужу.

Чтобы адаптироваться, мы взяли тренера на всю семью. Одного. То есть на ребенка, который поехал сразу, потому что маленький и ничего не боится, на мужа, который тоже поехал сразу, потому что очень спортивный и боится ударить перед нами в грязь лицом, и на меня.

Я не поехала никуда. Просто впала в шок, когда поняла, как быстро эти лыжи катятся и что остановить их практически невозможно. И что скользящие по склону горнолыжники, которых я тысячу раз видела на экране телевизора, – наверняка компьютерная графика, поскольку живые люди так лететь не могут. Тем не менее через полчаса я кое-как сползла с трассы для грудничков.

Как муж меня уболтал поехать сразу на отдаленную вершину, до сих пор не пойму! (С тех пор я ему в горах не верю. Предпочитаю полагаться только на собственную интуицию.)

– Лен, там такая гора легкая. Специально для тебя.

Я, конечно, напряглась:

– Для меня любая гора сложная! Даже если без горы, даже если без лыж, даже просто в ботинках!

Но муж усыпил мою бдительность:

– Я же с тобой!

Ну, думаю, действительно. А, была не была! Горы, солнце, Швейцарские Альпы, красота! В конце концов, все вон как-то едут. Надо только сильно захотеть. Да и подъемники же везде! Если что, как-нибудь обратно спущусь.

Поднимаемся наверх, дух, конечно, захватывает: я высоты боюсь. Но все равно любуюсь, все равно счастлива. Думаю, какая же я молодец! Вот взяла так запросто и в сорок лет на лыжи встала. И ничего, съехала же с детской горки с тренером, – и здесь съеду!

Не вышло! Гора оказалась слишком крутая. Да и не в ней, собственно, дело! Просто я испугалась. Начала падать, плакать… И все. Вот сижу я посреди этой горы и реву. И никто не знает, что делать дальше. Муж меня неуверенно уговаривает:

– Леночка, попробуй еще раз. У тебя получится. Посмотри, как я делаю!

– У, изверг! Ты меня сюда нарочно затащил! Смерти моей хочешь! Давай веди меня к подъемнику!

– Леночка, к подъемнику уже невозможно, он высоко, а промежуточных остановок нет.

Это был первый урок, который я получила в горах. Прежде чем забраться на вершину, думай, сможешь ли скатиться. Вернуться на подъемнике нереально!

– Все! Я отсюда никуда не пойду! Делай что хочешь. Езжай вниз, найди тренера, скажи, что здесь твоя жена распластанная лежит. В конце концов, наши оплаченные два часа еще не прошли. Пусть хотя бы что-нибудь посоветует!

Муж уехал. Я осталась кукарекать посередь горы. Время от времени ко мне подлетали бравые удальцы с вопросом:

– Все о’кей?

И что я должна была им ответить? Когда они от меня только одного ответа и ждали, причем вместе с улыбкой: «О’кей, о’кей, езжайте себе лесом!»

Сижу я и думаю: а дальше-то что? Не смогу я съехать. Это ежу понятно – меня застопорило. И чего сюда притащилась? Нет, сама виновата, только сама. Ведь взрослая тетка. Детей двое, родители престарелые… О душе пора думать, а я в горы поперлась! И как меня тренер-то посреди горы найдет?! Может, пора начинать махать? Только чем? Лыжей, что ли? Беда…

Смотрю – едет мой тренер! Да не один, с сотоварищем. Мужа среди них не наблюдается.

– Так, снимаем лыжи, палки и ботинки. – Тренер сразу берет ситуацию в свои крепкие мускулистые руки.

– Хорошо! Еще что снимаем? – пытаюсь шутить.

Бравые швейцарские парни юмор мой не воспринимают. Один берет палки и ботинки, другой подставляет спину.

– Залезай!

– Это как?

– Это как я тебе сказал. Сама съехать сможешь?

– Не смогу.

– Тогда лезь мне на спину!

– Но вы же меня уроните!

– А ты крепче держись.

Аттракцион на всю гору! Мне стыдно, моей семье – позорно, всем остальным – весело. Но главное, с горы меня спустили.

Все оставшееся время я с удовольствием каталась исключительно на детских трассах. Вернувшись в Москву, своим знакомым я задавала одни и те же вопросы: «Неужели вам это нравится? И вы не боитесь?! То есть даже удовольствие получаете? А не врете?»

В итоге была собрана бесценная информация, которая в следующей поездке помогла мне адаптироваться к непривычным экстремальным условиям.

Правило первое. Покупаешь красивый прикид. Это очень важно. Без этого просто никуда. На гору заезжаешь с настроением, с подъемника ступаешь королевой. Ну и что, если кататься не умеешь? А все когда-то не умели! Может, ты вообще здесь в первый раз! Но зато на тебе шикарный костюм, он тебе потрясающе идет, ты уверена в себе!

Цвет лучше подбирать яркий, только не красный. Красный – это банально. Смотрится, как детская куртешка. Гора любит бирюзу. Хорош и белый, если с меховой отделкой. Лично мне еще нравятся оранжевый и салатовый. Не забываем спортивную шапочку и кофту «флис» – она надевается под куртку и должна быть в тон, чтобы, когда захочешь расстегнуться, ансамбль не нарушился. Если все-таки собираешься кататься, лучше обзавестись шлемом, тоже красивым. Конечно, внешний вид он подпортит. Однозначно. Но все-таки гораздо хуже, если пострадает голова.

Извечный вопрос: куртка или комбинезон? В комбинезоне, слов нет, ты эффектнее и стройнее. Но, боже, сколько неудобств! Ведь это одежда на целый день – в ней и есть, и, извините, ходить в туалет.

Итак, на гору мы прибываем в полной красе. Глаз невозможно отвесть от такого неземного чуда! И при чем здесь кто и как катается?! Можно для начала просто походить, попить глинтвейнчику. Позагорать. И так далее. Главное – хорошее настроение у нас уже есть!

Условие второе. Оно же самое важное. Без него – никуда. Название ему – «индивидуальный тренер». Только так и никак иначе!

– Чего там у тебя на этих лыжах не получается? Не выдумывай. Возьми тренера! – советовала мне подруга Оксана.

– Мы брали, а толку!

– Кто это «мы»? На семью, что ли? Ты себе должна тренера взять, на себя одну. Поняла? И сразу поедешь. И сразу все получится!

– А разница-то в чем? И дорого как!

– Темнота ты! Вот возьмешь и сразу поймешь, в чем разница. А деньги, по-моему, ты на себя зарабатываешь.

Оксана оказалась права. Разница огромная. Тренер это вам не собственный муж, словарный запас которого при виде жены на горе сводился к следующему: «Ну что ты так раскорячилась?! Присядь, что ли… До чего же ты неповоротливая! Смотри, как я делаю. Это же элементарно! Смотри, смотри… Раз, раз!»

– Уйди с дороги, зашибу!

Муж лавировал на лыжах прямо перед моим носом. Приходилось падать, чтобы действительно не зашибить.

– А может, вам лучше мужа поменять? – советовал доктор, осматривая меня после очередной горнолыжной травмы.

– Не, мужей я уже меняла. Мне этот муж нравится.

– Ну тогда приспосабливайтесь.

Индивидуальный тренер действительно спас положение. Здоровый молодой парень сначала помог мне надеть лыжи, потом чуть не под руки довел до подъемника, всю дорогу не переставая восхищаться тем, как у меня все ловко получается и какая я способная. А уж какая красивая! А уж как схватываю ну прямо на лету! Хотя это не так важно. Важно то, что мы в горах и окружают нас необыкновенные красоты. И не нужно никуда торопиться. Лучше лишний раз остановиться, оглянуться и восхититься тем, чего другие, может, никогда и не увидят – просто возможности у них такой нет. А теперь поехали, но никуда не торопимся. Этих ненормальных лучше пропустим, пусть себе несутся. А мы – не спеша, красоты рассматривая и технику отрабатывая.

Если я хочу попробовать сногсшибательный национальный напиток, нужно подняться на другую трассу, чуть выше. Да нет же, нет, бояться нечего! Да, трасса красная, но пологая, и покатимся мы медленно, след в след. Страшно? Но выпить-то я хочу? Тогда поехали! И отдых там будет целых полчаса, и музыка потрясающая, не в пример той, что здесь.

И я еду, и я верю своему тренеру. Верю, что я молодая и красивая, что вот этот вираж получился у меня особенно эстетично. И что уже даже завтра мне будет не стыдно прокатиться с собственным мужем. Он увидит, как я преуспела в этом нелегком деле, и будет гордиться мной, и станет ему наконец известно, что немереные деньги на молодых и красивых тренеров тратились не зря.

Муж, правда, ничего не оценил:

– А чему он тебя учил-то? И почему ты едешь так медленно?

– Зато я технична.

– Ты? Кто это тебе сказал?

Но я не расстраиваюсь. Я уже в себя поверила, и с пути меня не собьешь.

Тренер, тренер и только тренер! Правда, каждый год все приходится начинать чуть-чуть заново. В этом году с Михаэлем. Он не очень много рассказывает про природу и погоду. Он учит меня кататься. Видимо, чувствует мой потенциал: все-таки я третий год на горе. Пора наконец не только демонстрировать наряды. Пора прекратить панически бояться и получать удовольствие от езды.

И вот свершилось. Я еду! Мне нравятся скорость и свист ветра, и то, что я могу затормозить, когда захочу, и легко обогнуть новичка. Я замечаю теток в самых красивых комбинезонах. Они еще совсем не умеют кататься. У них все впереди.

– Браво, Лилиана! Ты сделала это. Погляди назад. Это же черная трасса! Та самая – «Камикадзе»! Ну да, ты проехала ее не всю. Зато ты все сделала правильно! Я горжусь тобой, Лилиана!

На всякий случай не оборачиваюсь. А то еще голова закружится от ужаса. Верю Михаэлю на слово.

Я счастлива: «Браво, Лилиана, я тоже горжусь собой. Я себя преодолела. И я никому не расскажу про то, что случилось. Я это сделала для себя».

Смотрю на величественные вершины, на ослепительный снег и чувствую себя частичкой этого мира. Мира гор на уровне облаков.

Даже не знаю, как тебе объяснить, что это такое?!

Ну представь себе море, а посредине стоит дворец весь в огнях. Это снаружи, а внутри все как в сказках «Тысячи и одной ночи» или в фантастических фильмах.

Нет, не то, не дворец, а целый город. Или даже так: маленький такой мирок с разными крошечными странами или, точнее, уголками этих стран. И в каждом таком уголке свои национальные рестораны, свои концерты, свои традиции. Правят там всем местные жители, которые вас принимают от всей души, со всем местным колоритом, в национальных костюмах. И все эти уютные уголки связаны между собой общими залами для проведения совместных торжеств. Это если все люди, изо всех уголков, вдруг решат вместе что-нибудь выпить или съесть. К культуре какой конкретной страны могут относиться эти роскошные залы, сказать трудно, но там очень красиво. А главное, можно найти на этой крошечной чудо-планете все, что тебе может понадобиться и не понадобиться для жизни на этом островке счастья во время твоего там пребывания: и футбольное поле, и библиотеку, и концертные залы, и ночной клуб, и даже церковь для венчания.

И вот это все еще и плывет.

Ну, понятно я объяснила? Или остались сомнения? У меня сомнений не осталось. Теперь я точно знаю, что значит отдыхать в раю. Это значит – нужно просто поехать в круиз. И этот чудо-остров – всего лишь восемнадцатипалубный лайнер, который бороздит просторы морей и океанов. Он бороздит, а ты чувствуешь себя королевой, потому что все – на это время и на этом лайнере – принадлежит только тебе. Исполняется любое твое желание. Ты находишься в полной красоте и при этом сама ничуть не уступаешь, точно такая же красавица!

– Нет, ну почему у меня такое некрасивое имя – Лена? Наташ, вот ты меня так зачем назвала? – Я долгое время мучила свою старшую сестру этим вопросом. Из семейных хроник было известно, что имя Лена родилось именно в ее голове.

– И как же тебя надо было назвать?

– Ну хотя бы Катарина. Нет, ты только представь – Катарина Царская – звучит?

– Нет.

– А по мне, очень даже звучит!

Любовь к звучным именам я пронесла через всю жизнь. И каждый раз останавливалась около женщин с подобными именами. Всегда мне казалось, что за именем скрывается какая-то более совершенная история, удачливость. Какие они, эти женщины, которым судьба преподнесла подарок в виде необычного имени?

Изольда… Нора… Донателла…

Гостиница оказалась очень своеобразной. Входишь вроде бы в маленькую избушку, а потом понимаешь, что и не избушка это вовсе, а огромный ресторан с большим количеством залов. Все помещения оформлены в охотничьем стиле, причем у каждой комнаты он свой. Где-то развешаны охотничьи трофеи, где-то старинное оружие. И в каждой комнате на стенах – картины. Опять же, один зал отличается от другого. В одном представлены только портреты рыбаков, охотников, в другом – картины уже более парадные и изображены на них князья всякие, герцоги. Следующее помещение поражает обилием развешанных на стенах натюрмортов, причем обязательно с убитой дичью или рыбой. И повсюду старинная мебель, натуральный дуб, ковры ручной работы.

– Ну а спать у вас тут где?

– Спать у нас тут через дорогу, здесь только ресторан.

– А красота-то какая!

– Отель охотничий и ресторан для охотников. Хотя среди местных очень знаменит. Блюда национальные – баварские, и шеф-повар известен на всю округу. У нас тут и свадьбы справляют, и юбилеи. Фрау этим не интересуется?

– Нет, не интересуется, – мне стало смешно, – свадьбы мои уже, я надеюсь, позади, а юбилеи будем дома праздновать. Так что с удовольствием у вас переночуем, ну и, естественно, попробуем вашу кухню. Столик резервировать на вечер не надо, мы же гости отеля?

– У нас как раз надо. Не смотрите, что ресторан большой. Сегодня суббота. Большой зал снят под банкет, в гостинице постояльцев много, так что давайте я все-таки столик вам зарезервирую. Семь часов – нормально?

– Идеально.

– Тогда до вечера.

Гостиница эта нам попалась по пути совершенно случайно. Мы с мужем ехали на машине в Штутгарт живописной лесной дорогой. Хотели переночевать в городе и на следующий день улететь в Будапешт. О ночлеге заранее не побеспокоились в надежде, что проблем с этим не будет. Небольшой придорожный отель был как раз кстати. Решили не испытывать судьбу поиском гостиницы в Штутгарте, а снять номер прямо здесь. Тем более что всего-то на одну ночь. И вот были вознаграждены таким чудом.

Быстро распаковав вещи, мы решили пройтись и заодно нагулять аппетит. Порции в Германии огромные, съесть их практически невозможно. Но и оставлять в тарелке жалко, уж больно вкусно. Я, правда, приспособилась, беру одну порцию на двоих. У немцев это сомнений и вопросов не вызывает. Они понимают, это не от моей жадности. Хуже будет, если я закажу, а до конца не съем. Вот это действительно не приветствуется. Немецкая бережливость, ничего не скажешь.

К семи идем в ресторан, он еще не заполнен. Как правило, к вечернему ужину немцы собираются часам к восьми. Но оживленность в ресторане уже чувствуется.

Нам достается столик в уютном маленьком зале, увешанном старинными портретами. Ну как тут блюда в меню выбирать?! Мы с мужем не можем оторвать глаз от лиц на стенах. Такое впечатление, что на какое-то мгновение оказались в начале прошлого столетия. Со стен на нас задумчиво и грустно смотрели городские и деревенские жители. Морщинистые лица, добрые глаза, шляпы с перышками. А вот на картине семейная пара, очень преклонного возраста, сидят, взявшись за руки, и с грустью смотрят на художника. Теперь уже на нас, словно говоря: «Жизнь прожита, она была длинная и разная и вот уже подходит к концу. Почему? Почему так быстро? Кто из нас уйдет первым? Как остаться в одиночестве?» Никуда не торопясь, мы рассматривали эти живые картины и даже не заметили, что возле нас уже давно стоял официант.

– Может, все-таки сделаете заказ? А потом рассматривайте наших постоянных жильцов себе на здоровье, – с улыбкой произнес он.

– Оторваться невозможно. Музей просто. И эффект присутствия потрясающий. Они у вас тут, часом, но ночам не бродят? Уж больно живо смотрятся.

– Да, да, это так, работаю тут давно, а сам привыкнуть не могу. Вхожу в зал, и он никогда не бывает пустой, здесь всегда полно народу, – он кивает на стены, – даже не по себе как-то. А про ужин – давайте я вам посоветую, не против?

– Будем благодарны.

– У нас прекрасный тыквенный суп-пюре, потом возьмите ягненка с нежным картофельным пюре, разочарованы не будете. Про десерт поговорим позднее. Идет?

– Хорошо.

– Воду, вино?

– Да, да, воду и вино красное, сухое, давайте тоже на ваш вкус. – Муж захлопнул меню, оно нам сегодня не пригодилось. Всегда лучше положиться на вкус знающего человека.

Официант уходит, мы остаемся в окружении незнакомых нам пожилых людей на картинах.

– Лена, а официант ведь прав, они действительно живые, эти люди на полотнах.

– Ну ладно, не пугай меня. Это еще освещение такое приглушенное, мебель старая дубовая. Надо же, как сохранен стиль. Но все-таки хорошо, что мы именно в этом зале. Пусть уж лучше эти старички на нас смотрят. Все лучше, чем убитые животные.

Ужин был отменный, все свежайшее, мясо мягкое, суп ароматный. Вино дополнило баранину как нельзя лучше.

Во время перемены блюд прочитали рекламный листочек об отеле-ресторане. Буклет был красочно оформлен фотографиями, сделанными в разные времена года. И природа, и ресторан. А главное, все – правда. Обычно как бывает – на картинке все и всегда лучше. Потом на место после такой рекламы приезжаешь, вроде и то, и совсем даже не то. А здесь все то.

Еще в каждой рекламке заголовок: «В нашем отеле-ресторане вас от души приветствует Изольда Грюнефельд».

– Ничего себе тетя! Сколько добра! Посмотреть бы на нее. Причем вот ведь интересно, всегда пишется: «Вас приветствует семья такая-то». И фотография семьи прилагается. Включая собак и младенцев. А здесь, значит, она единственная владелица. И фотографии нет. Интересно, а сколько ей лет? Скорее всего, почтенного возраста.

– А может, это и есть ее портрет? – Муж кивнул на особенно устрашающего вида картину на стене. После выпитого вина настроение у нас приподнятое, приведений с картин уже не боимся.

На десерт мы все же отважились, а после, тяжело передвигаясь после всего съеденного, подались в сторону гостиницы.

– Думаю, нужно немного пройтись, иначе просто не уснуть. – Муж взял меня под руку и увлек в сторону парка.

– Да, десерт, наверное, был все-таки лишним.

Мы гуляли по освещенным парковым дорожкам. По дороге никого не встретили, хотя ветки то и дело трещали по сторонам и каждый раз я испуганно вздрагивала, внимательно вглядываясь в темноту. Пытаясь отвлечься, все думала про ресторан-музей и богатую Изольду. Интересно все-таки, какая она.

Я знала в своей жизни одну женщину с именем Изольда. Естественно, если не считать бессмертного произведения «Тристан и Изольда». Изольда из жизни была совсем не похожа на свою тезку из книжки. Довольно крупная, высокая, с необыкновенно красивым лицом и очень организованная по жизни.

Изольда (Павловна) готовила меня к поступлению в институт, занималась со мной географией. У нее был определенный педагогический талант. Она так заинтересовала меня добычей каменного угля и медной руды, так вбила мне в голову, почему заводы по этой самой добыче находятся именно в том, а не в другом месте, что именно эту, самую, как мне казалось, нудную тему из географии я сдала при поступлении в институт на пятерку.

Изольда Московская жила вместе с мужем и взрослой дочерью в коммунальной квартире. Именно в этой комнате и проходили наши географические занятия. В первый же день я попыталась удивиться. Как же здесь могут жить три взрослых человека? На что Изольда мне ответила:

– Прекрасно.

И провела со мной экскурсию по периметру комнаты. Комната была вытянутой в длину, такую еще называли «трамваем». По одной стене друг за другом у входа стояли холодильник и круглый обеденный стол.

– Это у нас кухня-столовая, – объясняла Изольда.

Далее шла небольшая китайская ширма, за ней кровать дочери и тумбочка:

– Зона Любаши.

Тумбочка упиралась в огромное трехстворчатое окно. И уже по другой стене прямо от окна стоял большой старинный комод. Над ним зеркало. На комоде аккуратно размещались красивые шкатулки и фотографии в резных деревянных рамках.

– Это мои родители, – гордо вела экскурсию Изольда, – а это старший брат, он в Ленинграде живет.

Следом расположился платяной шкаф, стоящий не вдоль стены, а боком, отгораживая роскошную кровать родителей с медными набалдашниками. Напротив круглого стола высился дубовый буфет. Сквозь стеклянные дверцы была видна фарфоровая посуда.

– Ну согласись, очень уютно, у каждого свой угол, никто никому не мешает. И совсем даже не тесно. Или ты считаешь по-другому?

Я тоже так считала, у Изольды действительно было уютно. Вещей ровно столько, сколько необходимо, никакой захламленности, всем хватает места.

Я любила приходить в эту комнату. Несмотря на коммуналку, там не было бедности, не было чувства неловкости за маленькое пространство. Даже наоборот, сидя за круглым столом с тяжелой скатертью, я видела свое отражение в буфете и всегда думала, вот почему у моих родителей нет такой красивой старинной мебели. И чем диван и «стенка» лучше? И вот же люди живут все вместе в одной комнате, а спят на кроватях. А у нас трехкомнатная квартира, и приходится каждый вечер раскладывать диваны и стелить себе постель. Я даже иногда завидовала, что Изольда живет именно так.

И вот через много лет мне встретилась другая Изольда, владелица отеля, ресторана и всего этого антиквариата. Может, эти люди на портретах – тоже сплошь родственники, кумовья с зятьями? Из соседних городов.

Утром, придя завтракать в ресторан, я все оглядывалась по сторонам. Через час уезжать, а мы так и не познакомились с хозяйкой. При дневном свете уже не было этого эффекта присутствия духов старины. Картины и картины, статуи и статуи.

Уже когда мы допивали кофе, из коридора послышался страшный крик. По голосу немолодой мужчина ругал свою непутевую жену.

– Ты глупая баба! Куда ты смотрела! Ничего не можешь сделать, тебе ничего нельзя доверить! Это черт знает что!

И дальше в таком же роде. В ресторане завтракали еще пять-шесть человек. Все делали вид, что это их не касается, но, естественно, было неприятно.

Время от времени к нам в зал заходила какая-то абсолютно безликая женщина, быстро раскладывала свежий сыр, колбасу и уходила обратно.

Мужчина в соседнем помещении все так же продолжал свою пламенную речь.

– Интересно, он сам с собой разговаривает или обращается к кому-то? Вроде народа в ресторане больше нет. Ты что-нибудь понимаешь? – Мой Сергей вопросительно смотрел на меня.

Я перевела странные речи недовольного немца.

– По-моему, он все-таки имеет в виду вот эту самую разносчицу колбасы, – высказал свои предположения мой супруг.

Разносчица колбасы, шаркая ногами, в это время как раз принесла свежий кофе. Я посмотрела на нее внимательно. Ничем не приметная женщина, лет пятидесяти-шестидесяти (разобрать было сложно), в национальном баварском костюме, немного мятом и не очень свежем. Как, впрочем, и сама хозяйка костюма. Светлые волосы стянуты на затылке в нелепый пучок, неухоженные руки. Лица разглядеть было нельзя, женщина все время смотрела вниз.

– А ведь ты прав, все эти ругательства адресованы ей, смотри, как ей неудобно.

– Все, надоело! – Голос из соседней комнаты опять перешел на крик. – Я ухожу, пойду попробую разобраться сам! Но, думаю, бесполезно, ты уже все испортила. Как я только это терплю!

В коридоре хлопнула входная дверь, разгневанный муж подался восвояси. Ну действительно, посетители все доели, перед кем спектакль-то устраивать? Следующий акт, видимо, будет уже завтра, перед полным зрительным залом.

Мы вышли в коридор. Беспомощную женщину нашли за барной стойкой – она растерянно протирала стаканы. Было жалко вот так сразу покидать этот антикварный ресторан, хотелось напоследок, опять же при дневном свете, еще раз взглянуть на картины и другие работы старых мастеров.

– Извините, – проговорила я, – а можно пройтись по другим залам? Тут так интересно.

Женщина только кивнула.

Мы с мужем принялись рассматривать картины и экспонаты. Чего тут только не было! Потряс наше воображение зал для банкетов. Стены, оббитые шелком. На огромных полотнах знаменитые курфюрсты возвышались во всем своем великолепии, при орденах и шпагах. Массивные часы с боем и маленькие с кукушками, фигурки, вырезанные из дерева, разные по величине и сюжетам.

– Лена, спроси, может, тут что-то купить можно. Из мелочи какой?

– Ага, только это надо хозяйку ждать. Сейчас спрошу.

За барной стойкой все так же одиноко протирала стаканы «глупая жена».

– У вас необыкновенно красиво! – начала я. – А кому это все принадлежит?

– Мне, – односложно ответила женщина, показав для убедительности рукой себе на грудь.

– Вам?! Значит вы – Изольда? – В моем голосе было, думаю, страшное удивление, отчего мне самой сразу стало неловко.

Женщина покраснела, ей было неудобно оттого, что мы стали свидетелями утренней перепалки. То есть она уже вроде как к этому привыкла, это чувствовалось по ее затравленному взгляду, но неловкость тем не менее чувствовалась.

– Да, Изольда – это я.

– Наверное, коллекция собиралась вашей семьей? Много лет?

– Нет, это собирала я, и коллекция принадлежит мне.

Уму непостижимо! Стало быть, есть на что собирать.

– А вы что-нибудь продаете?

– Нет, нет, ну что вы, конечно нет. Я же это все собираю. Зачем продавать?

Мне захотелось разговорить ее. Я ничего не понимала. Все не укладывалось в моей голове. Передо мной как будто были две разные женщины. Одна – владелица гостиницы и ресторана и при этом обладательница средств для пополнения коллекций. А другая – с потухшим выцветшим взглядом, мятым лицом, в несвежем шарфе и стоптанных туфлях. Женщина, которая боится своего мужа, не может дать ему отпор и терпит прилюдное унижение. Может, все-таки все это принадлежит ему? Да нет, она же ясно сказала – все ее.

Я сделала еще одну попытку продолжить разговор:

– А это все немецкие мастера?

– Нет, нет. – Изольда вышла из-за барной стойки и достаточно быстро прошаркала вперед. Я поспешила за ней.

– Вот, смотрите, здесь, в этом зале, только венгры. В основном один художник, он не очень известный, но посмотрите, сколько жизни в его пейзажах.

Ну да, жизни. Только очень мрачной. Все пейзажи были выполнены в ненастную погоду.

– А вот здесь, – мы перешли в банкетный зал, – здесь австрийцы. Особенно мне дорог вот этот парадный портрет. Узнаете, это Август Сильный? Все любят изображать Августа на коне, а здесь он просто стоит, опершись на стул. Правда, интересно?

Изольда разговаривала как будто сама с собой. Нет, скорее с персонажами своих картин. Видно, что всех их она очень любила. Каждый портрет занимал свое, только ему одному отведенное место, и персонажи словно ждали прихода своей хозяйки, ждали ее восхищенного взгляда, полного любви и гордости. Изольде было как будто бы все равно, следую я за ней или нет. Она перемещалась из одного зала в другой, подходила к портретам, гладила рамы руками, заглядывала в глаза курфюрстам и простым старикам, рассказывала их истории и как приобрела картины. Ее собственные глаза из бесцветных стали светло-коричневыми, распрямились плечи и походка стала менее шаркающая.

– Изольда, это прекрасно! Я получила истинное удовольствие. У вас есть дети?

Хозяйка гостиницы остановилась, повернулась ко мне, внимательно посмотрела на меня и, опять ссутулив плечи, вернулась за барную стойку.

– Нет, мы живем с мужем вдвоем, – сказала она безразличным голосом, опять начав протирать стаканы.

Я поняла, что спугнула ее, и она о себе мне ничего и никогда не расскажет. Немцы – закрытые люди. Никто не должен знать. Почему? Как?

Мы запаковали свои чемоданы, погрузили в автомобиль и поехали в сторону Штутгартского аэропорта. Вдалеке осталась придорожная охотничья гостиница с антикварным рестораном и непонятной хозяйкой с красивым и гордым именем Изольда.

Две Изольды, и до конца мне были непонятны обе. Одна счастливая, не имеющая почти ничего, другая – несчастная при своих несметных богатствах.

Загадка. Может, все дело в имени?

Мне позвонил наш давний знакомый, хирург из Новосибирска.

– Леночка, приезжает мой дядя из Америки, у него здесь выходит книжка. Презентация в Доме литераторов. Вам с Сергеем это интересно?

– Думаю, да. Хотя смотря когда. Если на этой неделе, то мы в Москве. А что за книжка-то?

– Понимаешь, Лен, тут дело какое. Дядька решил всю свою жизнь для потомков описать. Я пробежался глазами по рукописи и увидел там фамилию Бреннер. Как тебе это?

– Что вы хотите сказать? Ой, нет, подождите, Петр Петрович, я не поняла. То есть вы думаете, это может быть не простое совпадение? Ах, ну да, дядя же ваш живет в Чикаго?

– Лена, Лена, ты главное успокойся, может, и совпадение. А вдруг нет. Вот я тебя и спрашиваю, тебе книжка такая нужна? На презентацию пойдешь? Кстати, познакомишься с моей теткой.

– Конечно, пойду. Спрашиваете еще! Нет, ну неужели смогу что-то узнать? Расскажу прямо сейчас маме. Или нет, не буду ее волновать. Мало ли. Все-таки Бреннер – фамилия достаточно распространенная, да и Чикаго город большой.

Я вздохнула:

– А тетя ваша, Нора Ароновна, не ошиблась?

– Да нет, – Петр Петрович усмехнулся на другом конце провода, – надо же, такое имя запомнила!

– А я, знаете, с детства люблю необычные имена. Всех кукол называла Азалиями и Фильгебуенами. А Нора – имя вообще какое-то особенное, очень музыкальное.

– Представляешь, а тетка-то моя действительно пианистка. Московскую консерваторию окончила. Даже в конкурсах каких-то участвовала. Правда, без особых успехов. Думаю, вот там-то как раз имя-отчество Нора Ароновна сыграло свою роль.

Понятно, Петр намекал на тетину национальность. Что ж, очень даже могло быть и так. Ни для кого не секрет, что евреям у нас в 70-е годы было несладко.

С Петром мы познакомились на конференции «Евротравма» в Будапеште. Докторов было много, но мы как-то сразу выхватили друг друга из толпы. Он был с профессиональным фотоаппаратом, все время что-то снимал на свою огромную и очень красивую камеру.

Мне всегда интересно наблюдать за фотографами. Они смотрят на нас немного свысока. И действительно, мужчина с фотоаппаратом, тем более с таким мощным, выглядит совсем по-другому. Значительнее, что ли, внушительнее.

Петра, видимо, чем-то привлекло мое лицо.

– Можно у вас жену украсть ненадолго? – заговорщицки спросил он у моего мужа. У мужа по этому поводу возражений не возникло.

– А у меня кто будет спрашивать, может, я против? – возмутилась я.

– Но ты ж не против! – Петр Петрович смотрел на меня своими огромными глазами, веселыми и грустными одновременно.

– Идти куда?

– Тут недалеко.

В павильоне, где проходила медицинская выставка, стояла старинная карета. Петр Петрович подвел меня к ней и быстро начал щелкать. Снимки получились фантастическими, а заодно было положено начало нашей дружбе.

Петр Петрович, мой муж и я – мы много гуляли втроем по Будапешту, разговаривали. С профессиональной деятельности незаметно сами для себя перешли к рассказам о семьях, детях, родителях.

Оказалось, что родная тетка Петра Петровича вот уже двадцать семь лет живет в Америке.

– А как она туда попала?

– По еврейской линии.

– А вы что, еврей? У вас же фамилия совсем не еврейская – Морозов.

Петр Петрович внимательно на меня посмотрел.

– Так и у тебя не еврейская!

Да, действительно. Все время забываю, что евреи меня чуют. Правильнее сказать, чуют они мою еврейскую бабушку – Рахиль Моисеевну Бреннер.

А Морозов, значит, тоже к евреям отношение имеет. Вот уж никогда бы не подумала. Скорее, просто про это не задумывалась. Значит, не зря мне сразу глаза его огромные одновременно грустные и добрые такими знакомыми показались. Да и ладно. Какая, в конце концов, разница, еврей или не еврей? Главное, мы приобрели с Сергеем хорошего друга, приятного собеседника.

И уже безо всякого стеснения принялись спокойно рассказывать про тетушек и дядюшек, вслух произнося их экзотические имена и гордые фамилии. Я рассказывала про свою бабусю Роню, про ее тетку Тину, которая в далекие революционные годы бежала с мужем в Америку и по слухам обосновалась где-то в Чикаго.

– А искать пробовали?

– Да нет как-то, мама желания не высказывает, ну и мы помалкиваем. Хотя интересно, конечно. Вдруг там наследство какое?!

– А вдруг долги?! – Мой муж с украинскими корнями, как всегда, в своем репертуаре.

Тогда и возникла в первый раз Нора, которая тоже, кстати, жила в Чикаго. Совпадение? Мы радовались этому обстоятельству.

Имя Нора не совсем еврейское и очень звучное – сразу мне очень понравилось. Все-таки было во мне чувство неловкости за все эти вычурные еврейские имена. Я никому и никогда не рассказывала, что родных братьев моей бабушки – звали Исаак и Израиль, а саму бабушку Рахиль. А уж история про то, что бабушкин второй муж, милейший старикан, вообще оказался совсем даже не Юрием Михайловичем, а Иудой Мойшевичем, повергла меня когда-то в полнейший шок. Ну как можно было своего ребенка назвать таким именем и обречь на постоянные подозрительные взгляды со стороны соотечественников!

Мы давно уже не живем в Стране Советов, но привычка бояться и оглядываться, что люди скажут, укоренилась во мне прочно.

– Лена, ты не в пионерском лагере, – часто опускает меня на землю моя подруга. Да, не в пионерском. Но ловлю себя на мысли, что никогда бы не назвала свою дочь Сарой, а сына – Абрамом. Все-таки мне кажется, что неудачное имя может испортить ребенку всю жизнь. Вот так вот, с самого начала.

Когда у меня родился младший сын, мы тоже никак не могли сойтись в имени. Придуманное мною «Павел» не устраивало мою семью, а я плакала и настаивала, и была уверена, что мой выбор единственно правильный. Ну не зря же, когда врачи с трудом разбудили меня после наркоза, именно это имя я и произнесла вслух. А в послеродовой палате уже лежала девушка с сыном Петей. Я сразу решила: Петр и Павел – это судьба. Мой муж этих судьбоносных знаков упорно видеть не хотел.

Как вскоре выяснилось, в своей трагедии я была не одинока. Позже, в детской поликлинике, я познакомилась с миловидной русоволосой девушкой. Мы сидели рядом на стульчиках, ждали своей очереди, в руках держали одинаковые одеяльца, в которых мирно посапывали наши сыновья. Как выяснилось, оба до сих пор безымянные. Девушка негодовала:

– Представляешь, они против. Все объединились против меня. Не будем так называть ребенка, и все тут! Нет, ну как тебе это нравится. Они, что ли, моего сына рожали? – Она гневно посмотрела в сторону свекра и мужа. Они ответили ей натянутыми улыбками, как смотрят обычно на не очень здорового психически человека. Очень красивая, длинноволосая и темноглазая девушка, понятно, что еще не отошедшая полностью от родов, все говорила и говорила про то, как ее не понимают, не дают ей настоять на своем.

Я с ней соглашалась, сама пребывала точно в такой же ситуации. Ну почему нас не поддерживают наши родные, почему не хотят не пойти нам навстречу? В конце концов, мы же пережили всю эту боль, весь этот страх?! И вот в семье появился маленький человечек. Кто как не мама любит его больше всех, кто как не она больше всех желает ему добра? Ну почему же к нашему мнению не прислушаться и не назвать ребенка так, как мы придумали?

Мы сидели в очереди долго, наши сыновья мирно спали, а мы все говорили, говорили. И когда моя случайная знакомая уже заходила в дверь кабинета, я опомнилась:

– А имя-то? Ты как сына назвать хочешь?

Красивая девушка посмотрела на меня внимательно и спокойно произнесла:

– Натан.

Я так и осталась сидеть с раскрытым ртом. Ну что тут скажешь?! Ее родственникам можно только посочувствовать. Я бы тоже на их месте переживала.

А вот интересно, чем не угодил моей родне Павел?

После Будапешта мы продолжали с Морозовым общаться. Перезванивались, делились новостями, встречались на медицинских выставках.

И вот я получила от него приглашение на презентацию книги американского дядюшки.

– Понимаешь, сам в Москву приехать не смогу, дел невпроворот. Обидно ужасно, но ничего не поделаешь. А вы обязательно сходите!

По дороге на литературный вечер мы с мужем попали в автомобильную аварию. Не то чтобы сильно, но машину нам помяли изрядно. И главное, пока тянулась вся эта катавасия с милиционерами и каким-то там специальным комиссаром, литературный вечер благополучно закончился без нас.

Морозов звонил нам из Новосибирска.

– Лен, я знаю, что народу на вечере уйма, но мои родственники вас ждут, вам оставили книги, прорывайтесь туда.

– Петр Петрович, мы не на вечере. Ужасно обидно: попали в аварию, в Москве страшный снегопад. И вот вместо Дома литераторов мы уже два часа стоим разбираемся со всей этой историей на Садовом кольце. Досадно ну просто до слез.

Мой муж, несмотря на то что машину было безумно жалко, потешался надо мной.

– Да, Лена, видно, не судьба тебе американский клад получить!

На следующее утро Морозов объявился, дал мне телефон Норы и сказал, что я могу договориться о встрече.

Я позвонила сразу. На другом конце провода мне ответил достаточно молодой и очень приятный голос:

– Деточка, послезавтра мы улетаем обратно в Америку. Если у вас есть возможность приехать к нам домой, я буду бесконечно признательна.

– Конечно, во сколько вам удобно?

– Ну, если не очень рано, скажем, к одиннадцати. Я постараюсь к этому времени быть готовой. Если буду без галстука, это вас не очень расстроит?

Я сразу подхватила шутливую волну:

– Безусловно, расстроит, но я постараюсь это пережить.

Мы обе рассмеялись, было ясно: разговариваем на одном языке, нам будет легко. Уже обе ждали свидания.

Я не стала раньше времени волновать маму, решила все сначала разузнать сама. Бабушка умерла давно, но мама и по сей день винила себя в ее смерти. Мало уделяла внимания, мало была рядом. Родственные связи с еврейской линией были напрочь утеряны. Только семья брата. Переживала ли мама по этому поводу? Думаю, да, но с нами она старалась это не обсуждать. Время от времени такие разговоры всплывали. А что, если кто-то жив там, в Америке, что это за люди? Какие они?

Неужели встреча с Норой прольет свет на то, что давно казалось канувшим в Лету?

Мне всегда интересно пообщаться с людьми, уехавшими из Союза. А про Нору я знала: они выезжали, когда ей было уже за пятьдесят, ее муж был еще старше. 80-е годы. Все непросто.

После того как принимают документы на выезд, работать ты уже не можешь. Все. Ты просто сидишь и ждешь приглашения. Когда оно придет? Через полгода, через год? Хватит ли отложенных денег или нужно будет продавать вещи? По рассказам Петра Петровича я знала, что семья Норы все эти тяготы хлебнула с лихвой. И сыну пришлось бросить институт, и из комсомола уйти. Хотя все равно бы выгнали. Как начать жизнь в пятьдесят лет, без языка, без друзей, без привычной крыши над головой, без родного неба?

Опять же, по рассказам Петра, я уже знала, что, в отличие от многих наших соотечественников, Норе и ее семье все удалось. Они построили свою жизнь заново, были успешными.

Еще меня, безусловно, всегда интересуют еврейские семьи. Я потеряла связи со своей родней. И иногда бывает жаль, хочется прикоснуться, хотя бы заглянуть в замочную скважину.

И еще мне очень приятно общаться с пожилыми людьми. Они не лукавят, их возраст этого уже не позволяет. У стариков есть большое преимущество перед нами. Они могут быть искренними. Им не надо рисоваться, не надо ничего из себя изображать. Они такие, какие есть.

Ровно в одиннадцать утра я стояла у старинного парадного в центре Москвы. Памятуя про галстук, я переждала несколько минут. Восемьдесят три года – возраст для женщины серьезный. Уже не все делается быстро, нужно время. И лучше чуть-чуть задержаться. Слишком ранний приход может помешать, расстроить какие-то планы. А этого мне совсем не хотелось.

В 11:05 я позвонила в дверь. Мне открыли практически сразу. Минуту мы смотрели друг на друга оценивающе. Нора улыбалась и молчала. Чтобы прервать затянувшуюся паузу, я сама сняла куртку, повесила ее на вешалку в прихожей, и, говоря что-то незначительное, прошла в просторную гостиную. Нора опомнилась, немножко стушевалась от своей медлительности и предложила мне сесть за большой круглый стол.

Я огляделась. Просторная комната, высокие потолки, на стенах неизвестные мне картины, написанные в авангардной манере и напомнившие стиль Малевича.

На столе лежала та самая книга, ради которой я пришла. Но я не могла оторвать взгляд от Норы.

Когда ехала сюда, думала: какая она, Нора? И мне представлялась, маленькая сухая старушка с крючковатым носом и морщинистым лицом.

Передо мной сидела редкой красоты женщина.

Сложно встретить красивую пожилую еврейку. И молодую-то непросто. Хотя иногда встречаются. Яркие – да, это присуще еврейкам. Пожилые еврейки – как правило, женщины грузные, с печатью горького опыта на лице.

Нора оказалась миловидной женщиной с правильными чертами лица, точеным носиком, широко распахнутыми глазами и приятной улыбкой.

Моя новая знакомая в свою очередь рассматривала меня. Не знаю, что там рассказывал Петр или ее удивила моя настойчивость, но Нора смотрела на меня с явным любопытством.

– Спасибо, что согласились меня принять и извините за беспокойство. Смотрю, галстук вы все-таки надеть успели. – Я попыталась прервать неловкое молчание и начать разговор первой.

Нора улыбнулась, про галстук я не приукрасила. Она действительно к приходу ранней гостьи была при параде. Черная юбка и черная трикотажная кофта на пуговицах поверх белой блузки. Темные чулки и туфли в тон на низких каблуках. Было видно, что двигается пожилая женщина уже не очень легко. Но туфли вместо тапочек все же надела. Ансамбль дополняли украшения из серебра с довольно крупными малахитами. Кольцо и сережки. Ни убавить ни прибавить.

Да, в любом возрасте и в любой обстановке женщина должна выглядеть хорошо! Причем в соответствии с временем суток, с местом и, главное, не забывая, сколько ей на самом деле лет. Это целое искусство! Я смотрела на Нору и понимала, она им владеет в совершенстве. Все строго, но не чопорно. Верхняя пуговица на блузке расстегнута, воротник распахнут. Шея открыта, но не слишком. Про возраст не забывает. Трикотажная кофта вроде бы черная, но, приглядевшись, я заметила небольшие блестки, которые придавали костюму небольшое кокетство.

Ну и главное – украшения благородного зеленого цвета. Они, с одной стороны, идеально подходили к серо-зеленым Нориным глазам. С другой – оживляли черный цвет. И потом утро. Не подобает надевать брильянты. Думаю, у Норы и такие украшения есть. Только она знает, что утром уважающая себя женщина к завтраку наденет все-таки серебро. А вечером все будет зависеть от ситуации. И для каждого случая украшения будут свои. И уж как новогоднюю елку, наряженную без разбора игрушками, я думаю, Нору мы не увидим ни днем, ни вечером. Все и всегда будет выверено. В этой женщине есть чувство меры.

Косметики – минимальное количество. Накрашены практически одни губы. Помада достаточно яркая, но это Норе идет. Еще больше оттеняет черные волосы, подстриженные в аккуратное каре. И опять ни убавить ни прибавить.

Я смотрела на нее и восхищалась. Невольно на меня нахлынули воспоминания.

Когда я была маленькой девочкой, частенько выслушивала советы на тему, как хорошо выглядеть, от своей еврейской бабушки Рони. Роня – уменьшительно-ласкательное от Рахиль. Ох уж эти еврейские имена!

Бабуся, кстати, тоже была женщиной с идеальным вкусом и чувством меры. Другое дело, не было возможности все это применить. Не было ни средств, ни свободного времени. Бабушка жила тяжело, растила одна двоих детей.

Какая тут опера или светские рауты?! Это у бабушки было в далеком ее детстве или в очень недолгой молодости с мужем Алексеем, пока он не сгинул в сталинских застенках. Были и театры, и выходы. Наверное, и соответствующие наряды, и украшения. Все закончилось очень быстро. Нужно было много работать, ставить на ноги двоих детей Бориса и Тамару, мою маму.

Зарабатывала бабушка тем, что после своей основной работы обшивала всех знакомых и незнакомых. Причем делала это блестяще. С выдумкой, со вкусом.

Почему среди евреев много портных? Причем уникальных! Необъяснимо. Интересно, что у мамы моей этого дара нет. Во мне он проявился вновь. Когда уже в моей семье наступили не очень легкие времена, вязала кофты и себе, и сестре, и маме.

Бабушка Роня выдумывала интересные фасоны, объединяла цвета, ткани, добавляла вышивки – все вручную. Никогда не забуду платье, которое бабушка сшила для моей старшей сестры. Лимонную шерсть она отделала черным кружевом. Сказка была, а не платье!

А уж какие бабуся мастерила нам карнавальные костюмы! Это вам не банальные снежинки! Сестра выступала, к примеру, на одном из праздников в роли подсолнуха. При этом были продуманы и шляпка, и сумочка, и туфельки. Желтая, зеленая, коричневая хлопчатобумажная ткань, вырезанная в форме лепестков, расшитая воображаемыми семечками. Сколько же в этом платье было выдумки, фантазии. Сестра была королевой бала!

Или костюм клоуна. Я этот наряд видела только на фотографии. В нем хохочущая, молодая и задорная мама сидела в окружении своих друзей-студентов на одном из новогодних институтских вечеров. Роскошный клоунский комбинезон был скроен из двухцветного красно-белого шелка. Длинные рукава, огромный гофрированный воротник, веселая шапка с помпоном. Такими же помпонами были украшены смешные ботинки с загнутыми носами. Костюм был сшит от души, весело и задорно, как будто швея ничем другим в этой жизни не занималась, только хохотала и веселила людей!

Я-то знала, что это не так. Бабуся в жизни была обделена простым женским счастьем. В двадцать четыре года остаться без мужа с двумя маленькими детьми, одной растить их, воспитывать. Где брать силы? Физические, моральные? Свои эмоции она выплескивала в яркие и красивые наряды. И радовалась. Радовалась за людей, которых одевала. Радовалась чужому счастью.

А как же бабуся Роня любила рассуждать на тему моды! Я не всегда с ней соглашалась, хотя теперь понимаю, что зря. Нужно было прислушиваться, нужно было учиться. У бабуси был природный дар, талант от Бога.

А сама бабушка одевалась скромно. Сначала росла дочь, потом две внучки. Было куда растрачивать свои таланты. Всегда просто, но очень аккуратно одетая, наша Роня не привлекала к себе внимания. Разве что яркие воротнички, пришитые к вороту платья или в тон, или, наоборот, контрастные. Но за чем она следила всегда, это за тем, чтобы были накрашены губы. Один из основных ее постулатов был такой: «Нельзя выйти на улицу с ненакрашенными губами! Выщипай брови и накрась губы! Все остальное не так уж и важно».

Тогда я удивлялась, неужели это действительно самое важное. Черт-те как одеться, накрасить губы и все будет у тебя в порядке? Теперь мне уже понятно. Бабуся Роня верила в наше природное чувство вкуса. Кое-как мы с сестрой одеться не могли. При том, что вообще долго одевались в пошитые бабушкой платья. Значит, по ее мнению, очень хорошо. И это было чистой правдой. Но губы у женщины должны быть всегда яркими. Это было мнение нашей Рони. А может, национальная особенность?

Это мне пришло в голову сразу, как только я увидела Нору. Приятную женщину, со вкусом одетую и с ярко накрашенными губами.

– Нора, вы выглядите прекрасно! Как вам это удается?

Норе приятно, но это и впрямь не пустой комплимент, мне действительно страшно интересно, как научиться оставаться всегда красивой? В чем секрет?

– А секрет, Леночка, простой. Я знаю, что я красивая, мною гордятся и муж, и сын. И я не допущу, чтобы они во мне разочаровались. Безусловно, это требует определенных усилий. Нет, нет, я против пластических операций! Но я каждое утро по часу занимаюсь собой. Обязательная маска для лица, специальные упражнения, массаж. Все делаю сама. Да я вам сейчас расскажу все рецепты!

Значит, секрет прост. Любим себя. Да еще и делаем вид, что в первую очередь стараемся для мужа и сына. Рецепт действительно уникальный!

Я с удовольствием слушала Нору. Она с увлечением включилась в разговор. А я все ждала удачного момента, чтобы задать свой основной вопрос, вопрос ради которого я здесь. Знает ли она Тину Бреннер.

Но перебивать Нору мне было неловко, да и слушала я ее истории с неподдельным интересом.

Нора рассказывала мне о своей семье, о том, сколько им пришлось пережить при переезде в Америку. Но это несопоставимо с тем, сколько пришлось хлебнуть здесь.

– Окончательное решение прияли все-таки из-за Бориса. Наш сын был очень талантлив. Когда поняли, что ни в одно художественное заведение его не принимают, стало ясно: другого выхода нет. Нужно уезжать. Нет, конечно! Борис все-таки поступил в Архитектурный! Но это нам просто повезло! Лена, конец 70-х. Ты помнишь это время? Это последний год, когда в Архитектурный принимали евреев. А что потом? Где бы он стал работать? Почему еврею мало быть просто талантливым? Все время еще надо пробивать лбом стенку? Если бы мой муж смолоду оказался в Америке с его-то способностями! Он бы добился совсем других результатов. А здесь он всю жизнь проработал простым инженером. Да и у меня за плечами, между прочим, была московская консерватория. Тоже и амбиции были, и способности, и желание огромное что-нибудь этакое сделать. И что в итоге? Лена, я всю жизнь учила детей музыке. Я не жалуюсь, просто в один прекрасный день мы с мужем поняли, что не хотим такой судьбы своему сыну. И прошли через все эти испытания. Не знаю, кто нам помог, Бог, наше упорство, Борискин талант. Думаю, все вместе.

Нора иногда останавливалась, у нее перехватывало дыхание.

– Но у нас все в Америке сложилось. Нет, не сразу. И муж с трудом нашел себе работу: пришлось доказывать, что он высококлассный инженер. Но он был настойчив! Трудился по двенадцать часов в день! Я могла только одно: учить детей музыке. Но где взять инструмент? Нашли в какой-то старой антикварной лавке страшно расстроенный рояль за триста долларов. Лена, вы не поверите, рояль был яркого желтого цвета. Нет, ну естественно, когда-то он был черным. Кто его так покрасил, кому это было надо?! Я не знаю! Но главное – этот звук. Я не была уверена, что что-то получится. Но муж сказал: «Звони Мише, он специалист». Что было делать? Как-то надо было выживать, я позвонила Мише, сыграла ему в трубку терцию, Миша сказал: «Берите! Что, нету трехсот долларов? Сейчас привезу, отдадите как сможете». Так мы купили этот рояль. И, действительно, настройщик его довел до ума. Вот на этом самом инструменте я и начала давать свои первые уроки. Я учила детей музыке, они учили меня английскому языку. Вот так. Этот рояль до сих пор стоит у нас в доме. Рядом с дорогущей «Ямахой».

Нора задумалась, было видно, она вернулась в те далекие годы.

– Вы знаете, со многими этими ребятами я дружу до сих пор. И новых учеников по-прежнему беру. Но больше делаю это из любви к искусству. Вполне могу уже не работать: и возраст дает о себе знать, и денег хватает. Все преодолели, все пережили. Было много разочарований, и друзья предавали, все было. Даже обокрали нас как-то. Чикаго! Ну, это длинная история. Жаль, Леночка, у нас с вами так мало времени. Рассказать-то есть что.

Нора улыбалась мне, своим воспоминаниям, и я слушала ее с нескрываемым волнением.

– А Борис в Америке очень известный и востребованный художник. Да вот, собственно, его картины висят! – Нора с гордостью показала на стены.

– Я ни дня не жалею о том, что уехали. Мы знали, почему уезжаем, и знали, чего хотим в будущем. Работали, как «папа Карло». И у нас все получилось. Да и у нас же еще все впереди! Вот муж книгу выпустил. Надеюсь, у вас, Леночка, она тоже отклик найдет. И я сейчас пишу свои мемуары.

Я внимательно слушала рассказ Норы, видела, как светятся ее глаза, когда она говорила о сыне, с какой чудесной улыбкой рассказывала о своих новых американских друзьях.

К своей цели нужно идти. Каждый труд бывает вознагражден. Нужно любить жизнь и верить в свои силы. Нора не учила меня этому – все следовало из рассказа.

Время за разговорами пролетело быстро. Не успела я оглянуться, прошло почти два часа. Я не имела права более задерживать пожилую даму. Уходить не хотелось. Но я видела, что Нора немного утомлена, а я так и не задала своего основного вопроса. Я решилась.

– Нора, Петр мне сказал, что в книге вы пишите о Бреннерах. Тетя моей бабушки в 17-м году с мужем эмигрировали в Америку. Последние известия от них были как раз из Чикаго.

– Как ее звали?

– Тина.

– Нет, нет. К сожалению. У нас действительно есть друзья Владимир и Наталия Бреннеры. И я точно знаю, что мать Натальи звали Розой. А приехали они одновременно с нами. Собственно, поэтому муж про них и написал. Все первые невзгоды с Наташей и Володей делили вместе.

– Ну и ладно, это я так, к слову, – сказала я, подумав про себя: «ну и черт с ним, с кладом»!

Мы расцеловались на прощание уже как близкие друзья. Наша встреча закончилась. Когда я уходила, произошла заминка, книга, из-за которой я и пришла, оказалась последним экземпляром, а Норе нужно было сделать какой-то важный подарок.

Я попросила ее не переживать по этому поводу, заверила, что куплю книгу в магазине, что и сделала достаточно быстро.

Внимательно прочитав книгу, я поняла, что моих родственников в ней действительно нет, есть много другого. Но как же хорошо, что я познакомилась с Норой!

В памятке туриста значилось, что экскурсию по Милану будет проводить гид под звучным именем Донателла.

Похоже, еще один итальянец думает, что выучил русский язык, и завтра будет упражняться в своих навыках на нас. Опыт подсказывает, нам опять предстоят мучения. Нет, бывают, конечно, иностранцы, которые хорошо говорят по-русски, но это редко. Я бы даже сказала – очень.

А здесь еще и Донателла. Да, в таких именах мне сразу слышатся черепашки-ниндзя из детских комиксов. Как их там? Леонардо, Рафаэль, Микеланджело и Донателло.

Эти черепашки стойко идут со мной по жизни. Сначала в них играл мой старший сын. Ему скоро будет двадцать пять. Начал подрастать младший, ему одиннадцать, и тоже наступило время этих странных черепашек с громкими именами знаменитых художников эпохи Возрождения. Сначала я приставала к старшему сыну, все никак не могла понять, какая связь? Что может быть общего между неповоротливыми черепахами, всемогущими ниндзя и талантливыми художниками. Мой старший сын связи между ними не обнаружил. Младший на правах более прагматичного и продвинутого поколения мне ответил:

– Мам, ну ты же не спрашиваешь, почему колбасу называют колбасой?

Вот действительно. И как это я не додумалась? Но больше с вопросами лезть не стала. Уж если Леонардо сравнивают с колбасой, то, наверное, действительно черепашки могут быть ниндзя. Кроме меня это, кстати, никого не удивляло.

Донателла пришла в гостиницу ровно в девять, как значилось в памятке. Она оказалась непохожей ни на черепашку, ни на ниндзя, и опознавательной банданки на голове у нее не было. На типичную итальянку она тоже не походила.

Один из моих сыновей, не помню уже который, когда видел худого человека, говорил «узкий». Вот Донателла была узкой. Не худой, а именно узкой. Очень высокая и ровная в своей фигуре по всей длине. Росту ей еще прибавляли коротковатые брючки, из которых виднелись носки розового цвета. И вообще вся одежда ей была немного не по росту. Рукава куртки заканчивались на запястьях, открывая для обозрения длинные кисти рук. Тонкую длинную шею в несколько рядов обвивал кургузый шарфик. Мне таких женщин хочется все время нарядить поярче. А тут штанишки тускло-бежевые, куртенка сероватенькая, все в тон курчавых и таких же тусклых волос. При этом лицо у Донателлы было очень приятное.

Немного смешная, неуклюжая, но с домашней милой открытой улыбкой она нам сразу понравилась. Да ладно, подумали мы, уж пусть говорит что хочет. Понятно, человек добрый, будет делать все от него зависящее. Уж как-нибудь разберемся. И мы пошли разбираться пешком по Милану.

– Меня зовут Донателла, а вас?

– Елена.

– Валентина.

– А! – закричала, радуясь, Донателла. – Я знаю, я знаю! Это очень красивое имя, очень! Я знаю это имя!

Мы переглянулись. Хорошо, значит, знает имя Валентина. Посмотрим, знает ли она еще что-нибудь. Донателла говорила по-русски немного с трудом, долго подбирая слова, чуть их коверкая и путая ударения.

– Нет, ну ты погляди, как ведь бедная старается, – отметили мы для себя.

С моей коллегой по работе Валентиной мы в Милане уже были и разнообразные экскурсии по городу прослушали несколько раз. И в исполнении итальянцев, и наших бывших соотечественников. То есть общее впечатление составлено. И в Дуоме были, и, конечно, в галерее Витторио Эммануила.

В этот раз мы решили посетить какой-нибудь музей. В Москве нам посоветовали Пинакотеку Брера. Наш выбор немного удивил Донателлу.

– Это очень хорошая галерея, очень! Моя самая любимая! Но только не самая известная.

Не важно, куда идти. Главное – приобщиться к итальянской культуре.

Донателла шагала впереди, как землемер, мы за ней поспевали с трудом.

– Может, скажем, чтобы не неслась так, куда торопимся-то? – предложила Валентина.

По возрасту мы все находились в орбите цифры пятьдесят. Мне еще до этой цифры нужно было несколько лет дожить, Донателла, судя по внешности, только с этой цифрой встретилась, Валентина за этот рубеж перевалила.

Судя по тому, как прытко бежала вперед наша итальянская подруга, несмотря на возраст, она была среди нас самая спортивная.

– Донателла, нам идти далеко? – запыхавшись, спросила я.

– О! Так как мы гуляем, минут двадцать.

– Нет, я так минут двадцать не выдержу. – Валентина остановила Донателлу. – Давай передохнем немного.

– О! Я виновата, да! Я думаю, все время думаю! Когда думаю, мне надо сразу быстро идти! Да, извините. Такая у меня сегодня история, она очень некрасивая, очень. Я расстроена.

Это ж надо, мы, когда расстроены, наоборот, становимся немного заторможенными, а итальянцы, значит, наоборот, бегать начинают. Все-таки хорошо, что экскурсовод у нас местный, так, глядишь, традиции какие национальные узнаешь.

– Донателла, что у вас случилось? Может, вы и экскурсию вести не можете?

– Нет, что вы, что вы! Это моя работа. Это важно. Мы идем с вами в Брера. Это очень, очень хорошо. Это мое любимое место в Милане. Правда, еще фреска. Это конечно. Если у меня на сердце неспокойно, я иду к фреске. Смотрю на нее, и мне легко!

Понятно, имеется в виду фреска Леонарда да Винчи «Тайная вечеря». Мы с Валентиной эту фреску уже видели. Действительно, впечатление производит необыкновенное. Начнем с того, что попасть в этот музей крайне сложно. Записываться нужно заранее. Билеты тоже не даром, двенадцать евро. То есть непросто и недешево дается нашей Донателле поднятие настроения. А сама фреска… Сначала поражает вся атмосфера, потому что ты попадаешь – нет, не в музей – в сейф! За тобой постоянно на все замки закрывают двери, помещения друг от друга отделены огромными железными дверьми. Людей не больше двадцати пяти, рядом с фреской можно находиться только пятнадцать минут, определенная температура, влажность и так далее. Все сделано для того, чтобы не только мы смогли насладиться бессмертным творением Леонардо да Винчи, но и наши потомки. Чтобы своим дыханием и топотом мы не потревожили старые краски. «Тайная вечеря» – это действительно потрясение. И, наверное, Донателла права: выходишь из старой доминиканской трапезной после просмотра фрески немного просветленным. Есть ощущение, что к тебе вот прямо сейчас, лично, обращался Иисус Христос. Я думала, у меня это от новизны, от шока. Однако ж, по мнению Донателлы, это происходит каждый раз. Вот он – гений Леонардо. А они в честь него черепашку!

А что же наша Донателла? Мы стояли посредине уютного района Брера, узкие улочки, высокие дома, постройки времен Муссолини, мощеные тротуары.

Донателла заламывала свои тонкие, длинные руки и говорила:

– Это мой муж, это все мой муж! Джованни! Это все он! – В глазах у нее стояли слезы.

– Поругались? – предположила Валентина. – Неужели побил?

Донателла с сомнением посмотрела на нас.

– Почему побил? Как побил? Я пригласила его в ресторан сегодня на вечер! Нашла прекрасный ресторан здесь, в Брера. Это очень хороший район, тут прекрасные повара. Очень вкусно, очень! Таких ресторанов нет в других районах, потому что этот район не туристический.

Слово «туристический» дается Донателле с особым трудом, но она справляется.

– Да, Брера – это для миланцев, здесь нет туристов. И поэтому мало народу и вкусно очень! Я готовлю дома мало. Ем овощи, еще немного рыбу. Муж ест все, но я это «все» не готовлю. Решила пригласить его в ресторан в Брера. Будем есть салат из руколы, это очень вкусно, очень! А он?!

– Что? Заболел? – предположили мы.

– Он! Отказался! Да! Говорит, у него к вечеру будет болеть голова.

– То есть пока еще не болит? – уточнила я.

– Нет! – Донателла говорила, немного наклоняясь ко мне, видимо, чтобы было лучше слышно. – Но говорит, он чувствует (это слово она произнесла по слогам: «чу-вству-ет»), что вечером точно заболит.

– Поди ж ты, какой чувствительный. Донателла, да ты так не убивайся, может, еще и не заболит. И сходишь ты в свой ресторан. А мужик твой мяса наконец поест! – успокаивала ее Валентина.

– Вы так думаете? А салат?

– Салат тоже закажите, не помешает! – как можно убедительнее говорили мы. – Но мясо – обязательно. Мужиков кормить надо. И пойдем уже в Бреру.

– Да, да, Брера. Это чудесная галерея. Она небольшая, около четырехсот полотен, но каких! Вы начнете удивляться прямо с внутреннего дворика.

Донателла вспомнила про экскурсию и понеслась вперед, смешно переставляя длинные ноги и размахивая руками. Ну прям кузнечик какой-то! Нам ничего не оставалось делать, как опять припустить за ней. Мы уже поняли, если сейчас остановимся, то будем слушать про мужа, которому надоело быть вегетарианцем. Так что надо бежать вслед за Донателлой, пока она не исчезла за поворотом. Мы взялись за руки и, спотыкаясь о средневековые кирпичи, поскакали ей вслед. Рассматривать старинный район Брера возможности у нас не было.

– Вот, вот! Вы думаете, это греческий бог? – Мы добежали до внутреннего дворика картинной галереи.

Мы еще ничего не думали, нам нужно было отдышаться и осмотреться. Ровный квадрат лужайки был обрамлен роскошными стенами музея в стиле барокко. Посредине дворика возвышалась красивая статуя, изображающая идеальную по форме мужскую фигуру.

– Это Наполеон. Вот таким он видел себя сам. Ну что, я вас удивила? А вы думали, он маленький и толстый? И другие тоже так думали. А он сам думал, что он высокий, стройный и красивый. Вот как этот бог. Но это не так важно. Главное, это он собрал все эти картины. Сейчас вы все увидите.

Донателла говорила, тщательно проговаривая слоги, делая акцент на каждом слове.

– Ну, пойдемте наверх. Это очень интересно. Здесь и библиотека, и галерея.

– Надо же! Опять куда-то лезть. И чтобы им галерею на первом этаже не организовать. Не у всех же ноги, как у нашей Донателлы.

Пока мы внизу рассуждали, Донателла уже купила билеты и махала нам со второго этажа своей длинной рукой.

– Сейчас вы удивитесь, – опять принялась она за свое, как только мы одолели практически потемкинскую лестницу, поминая про себя знаменитый фильм Эйзенштейна «Броненосец Потемкин».

– Мы с вами будем смотреть Тинторетто, Караваджо, Хаеса и, конечно, Рафаэля, – в глазах у Донателлы блеснули слезы.

– Мне кажется, ей все-таки нужно есть мясо, – тихо предположила Валентина, – вот чего рыдает, скажи мне. Нет, это определенно недостаток белка.

– Ну, пойдем, – обратилась она к восторженной Донателле. – Где тут твой Рафаэль?

Музей действительно нас впечатлил. Я люблю небольшие коллекции, где все просматривается, где, по выражениям художников, хорошо развешаны картины. Можно подойти поближе, подальше, найти свою точку, откуда именно тебе нужно смотреть на это полотно. И ты можешь погрузиться в то время и понять, что хотел сказать художник, и угадать, как он жил, что думал.

Мы долго стояли около Рафаэля, около его шедевра «Обручение Девы Марии». Донателла подводила нас и к знаменитым полотнам Рубенса и Тинторетто, и к тем картинам, которые нравятся лично ей. Показала самый первый поцелуй, который был запечатлен художником, – теперь эти влюбленные навеки поселились в Брере. Это была работа Франческо Айеца «Поцелуй». И нам было странно, что этот способ выражения чувств нарисовали только в 1859 году.

Опять загрустила наша Донателла около картины Караваджо «Ужин в Эммаусе».

– Нет, ну почему он отказался? Джованни! Я не так часто его приглашаю! Почему он не хотел пойти? А я уже продумала меню. Это вкусно. Как это по-русски? Мне сложно. Такие племяннички с тивкой.

Мы с Валентиной озадаченно посмотрели друг на друга.

– Это она про что? Родственников, что ли, еще позвать хотела?

– Донателла, вы с кем еще в ресторан пойдете?

– Нет, я неправильно все объясняю! Это такие красивые пирожки из муки!

Она опять начала размахивать руками.

– Пельмени, может? Тивка… С тыквой?

– Да, да! Конечно, я путаю буквы! Но это очень вкусно. Джованни понравится. А он?

– Да не расстраивайся ты, может, пойдет еще! Только опять ты с тыквой. Мужика все травой кормишь. Ладно, давай лучше про Караваджо.

И Донателла тут же вернулась к Караваджо. Она не всегда правильно произносила слова, переставляла буквы, путала ударения. Но очень любила свою работу, любила картины, знала про них все. Если она не могла подобрать нужного слова, то начинала размахивать руками, бегать по залу, загребая длинными ногами, что-то изображала. Ей очень хотелось, чтобы мы поняли, чтобы нам понравилось, чтобы мы тоже полюбили эту ее Брера.

Ей удалось нас увлечь. Мы вышли из галереи вдохновленными творчеством великих итальянцев.

При расставании наша Донателла опять загрустила.

– Я ему сказала: «Джованни, сегодня я тебя приглашаю», – она сделала ударение на «Я», – значит, сама буду платить, мне же не нужно его денег. А он все равно сказал, что у него вечером будет болеть голова. Может, ему не понравилось, что буду платить я?

Донателла с надеждой смотрела на нас. Что мы могли сказать? Почем мы знали, как там у них принято, кто за кого должен платить? Вот у нас все понятно. Кто бы ни заплатил, денег все равно меньше станет у всей семьи.

– Донателла, не расстраивайся, ты его на следующее воскресенье в ресторан пригласи. А сегодня пожарь ему дома кусок мяса с картошечкой жареной!

– Да? Только это не здоровое!

– Зато вкусное, – заверили ее мы, – нельзя всю жизнь все только здоровое есть, озвереть можно.

Донателла смотрела на нас с сомнением.

– А я попробую!

– А вот ты попробуй!

Тепло с нами попрощавшись, Донателла побежала к месту своей следующей экскурсии.

Валентина и я еще долго стояли и смотрели на быстро шагающую Донателлу. Пару раз она оглянулась, чтобы помахать нам своей нескладной длинной рукой и улыбнуться приятной белозубой улыбкой.

А мы неторопливо побрели по старинному району Брера к своему отелю, с удовольствием рассматривая старинные особняки, маленькие лавчонки и милые итальянские кафешки.

– Прошу тебя, отдай наконец этого ребенка матери! Что ты его все время носишь?

Ну почему, почему всех мужчин раздражают маленькие дети? Особенно чужие! Мой муж, безусловно, не исключение. Детей он не шибко любит.

То есть любит, но очень издалека. Да, дети, по его мнению, должны быть. Это просто даже неприлично кому-то сказать, что детей у нас нет. Ну и потом, наверное, важно знать, что имеется продолжатель рода.

Мы нашего общего мальчика ждали шесть лет. Я безумно хотела ребенка. Муж тоже хотел, и мне казалось, так же безумно, как и я. Наверное, так оно и есть, просто у мужчин психология другая. Их принцип – дети должны быть, но они не должны мешать полноценной жизни и тем более полноценной работе. Когда наш ребенок родился раньше срока и мы с ним были еще в роддоме, Сергей радостно мне сказал:

– Как здорово! Значит, мы сможем вместе поехать на медицинский конгресс в Рим!

О том, что ребенок еще в кислородной кроватке и весь в проводах, Сергей не думал. Главное, что сын есть и как-нибудь все образуется. Главное, мы его родили!

Где-то я читала, что многие мужчины начинают осознавать детей лет с трех, когда с ними можно общаться. Наверное, это наш вариант. Павлику трех лет еще нет. Так что поживем – увидим.

Отдыхать в Турцию мы поехали без него. Оставили сына на няню. По словам Сергея, с няней ему значительно лучше, чем с нами. (Интересно, почему это?) Я из-за этого отдохнуть полноценно не могла. Меня всю дорогу глодало чувство вины. Как же там без нас наш Павлик? А вдруг ему плохо, а вдруг няня его обижает, а вдруг он плачет? Поэтому наш отпуск я начала с того, что присмотрела себе молодую семью и ринулась ей всячески помогать. Совершенно очаровательные молодые ребята Марина и Артур отдыхали как раз с детьми, причем с двумя. Они себя убедили, что без детей отдых – это не отдых. Или Марина более настойчивая оказалась, чем я. Но итог – я без детей. Отдыхай, но с душевным дискомфортом. Она замотанная, уставшая, но дети с ней.

Причем у Артура отдыхать получалось, он все больше в баре гадкое турецкое пиво потягивал, а бедная Маринка все время втроем: на руках семимесячный Ванечка, за юбку держится четырехлетняя Ира. В глазах у Марины – тоска.

Я как эту картину увидела, даже ничего спрашивать не стала, просто взяла ребенка на руки со словами: «Давай быстро в море». Марина поняла меня с полуслова, уговаривать ее не пришлось. И после этого, когда я приходила на пляж, Марина стояла уже наготове, держа Ванечку на вытянутых руках. Я его ловила практически в полете, а мать в это время уже отплывала. Ваня минут пять удивлялся, минут пять радовался, а потом начинал слегка нервничать. В общей сложности у Марины было минут двадцать. Потом было уже неприлично, Ваня так орал, что нас могли с ним выгнать с пляжа. Марина выходила из моря другим человеком, с веселыми глазами и улыбкой на лице. И жизнь не казалась ей уже такой безысходной. Я же была абсолютно счастлива – пусть хоть не своему, так другому ребенку смогла помочь. А то, что он кричал и вертелся у меня в руках, так меня это вообще не волновало. Просто вот ведь парадокс. Если плачет твой собственный сын, вся изнервничаешься и за него, и за то, что он всем мешает. А здесь – ну абсолютно все равно. Правильно наши бабушки говорили, золотая слеза не выкатится. Этим принципом, наверное, все няни руководствуются! Няня, няня, как там наш бедный Павлик? Вот они, две крайности – я и Марина. И обе мы не можем расслабиться и отдохнуть.

Главное, вокруг нас много иностранцев и много с маленькими детьми. Немало тех, кто совсем с крошечками. И никто из них не нервничает. Поснимали купальники, развалились на шезлонгах и отдыхают. И дети-то у них не орут. Ну у них и собаки не лают! Все-таки как-то загадочно они живут, непонятно для нас. Наши мамаши живут в вечном страхе, что с детьми что-то случится, в лучшем случае – заболеют. И мы очень плохо умеем радоваться малышам в первые месяцы рождения. Вся жизнь – от кормления до кормления, бесконечные бессонные ночи и, как результат, безумная усталость и постоянное чувство раздражения. Почему иностранки все время рассказывают, какое удовольствие они испытывают от обязанностей мамы, выгоняют нянь, все делают сами, ловят каждый миг от общения с ребенком? Ведь у нас уже тоже есть и памперсы, и смеси, все как у них. А головы остались наши, советские. Ничего-то с нами не поделаешь!

Вот и Маринка хотела по-европейски отдохнуть, приехала, как иностранка, со всеми детьми. Ну и что? Муж забутыливает, дети кричат и все время что-то просят. Короче, получилось все по-русски. Ну как тут не помочь?

Утренний аэропорт всегда слегка сонный. И это в лучшем случае. Аэропорт в шесть утра, в полдень и в час ночи – это разные аэропорты.

Днем – это праздник! Бравые авиапассажиры с чемоданами на колесиках идут бодрой походкой, как правило, модно одетые. Кеды, бейсболки, худи с капюшонами. Скорее всего, люди едут отдыхать. А даже если и работать, то правильно и позитивно заряженные. В них много энергии. Они улыбаются внутрь себя, с удовольствием ищут на табло свои рейсы. Впереди их ждет что-то новое, неизвестность и, возможно, осуществление мечты.

Вечерний аэропорт – аэропорт расслабленный. Или пассажиры готовятся к ночному длительному перелету, или, понимая, что прилетят «ночь в полночь», берегут свои силы. Это задумчивый аэропорт.

Утренний аэропорт – не только сонный аэропорт. Да простят меня господа пассажиры – это аэропорт злобный. Тетки, не только не успевшие накраситься, но и не соизволившие причесаться. Дети, вечно снующие между ногами и спотыкающиеся о чужие чемоданы. Вот дети здесь точно сонные. Причем настолько, что даже плакать еще не проснулись. Так и бегают кругами с полузакрытыми глазами, на ощупь. Родители им замечаний не делают, не ругают, не успокаивают. Большее, что можно от них услышать:

– Допрыгался? Ну-ну.

– Адель нас покинула. – Женя сообщила о скорбном событии с таким воодушевлением, как будто Адель уехала отдыхать в пятизвездочный санаторий. Или вышла замуж за миллиардера. Хотя о каком замужестве, собственно, могла идти речь, если Адель восемьдесят семь и она год назад похоронила мужа?

– Ужас какой, – задохнулась мать Жени на другом конце провода.

– Никакого ужаса. Мама, я поняла, что эвтаназия – это не просто не страшно. Это прекрасно!

– Господи! О чем ты говоришь?! Не забывай, мы верующие люди! Грех-то какой…

– Ой, да я не про себя. И не про тебя. Хотя, знаешь, спланировать свои похороны, знать, когда уйдешь… Как английская королева. Ты знаешь, что она несколько раз репетировала свои похороны? Сама предлагала, обсуждала, несколько раз прошла весь траурный маршрут.

– Ты про что-нибудь другое можешь говорить? Как Макс себя ведет? Как школа?

Говорить, конечно, Женя про что-нибудь могла, но вот думать в последние дни она могла только про Адель и Рихарда…

Аля зажгла свечу и красиво разложила салфетки. Что еще? Вино в холодильнике, дыня нарезана. Немного сыра, и стол готов. В это время года в Испании особенно жарко, есть все равно не хочется. Как хорошо, что в этом номере большой балкон. Чувствуешь, что ты на море, практически не выходя из здания. Сказка, иначе не скажешь! Это будет просто романтический вечер. Вечер только для двоих. Для нее и Кости. Вовка спит без задних ног. Можно чувствовать себя совершенно свободно.

Две недели в Испании пролетели быстро. Время подвести итоги.

– Александр Ильич, проходите. Ну что, чувствуете перемены?! – бодрым голосом докладывал Алексей Клюев. – Начали потихоньку мебель выносить. Так что внимания на беспорядок, на разруху не обращаем. У вас будет совершенно новая квартира. Не сомневайтесь. И окна все поменяем, и двери. Все это старье – на помойку. Как я работаю, вы знаете.

Клюев быстро ходил по квартире, открывал и закрывал двери, простукивал стены, отодвигал стулья.

– Анжелика, ну что, как вам муж квартиру выбрал? Не разочарованы? Поверьте, в Бадене на сегодняшний день вы лучше не найдете. Да вообще не найдете уже ничего! Умные люди давно все раскупили. Это нам с вами повезло. Вы знаете, кто тут жил? Врач один очень известный. Немцы – они не дураки, знали, что покупать.

– Квартира замечательная, Леша. Только есть здесь присутствие какой-то другой жизни. Чужой. И запах. Как будто духами женскими пахнет. Знаете, бабушка моя еще такими душилась. Запах такой терпкий и немного сладковатый. Чувствуете?

Молодая приятная женщина неуверенно оглядывалась по сторонам. Было видно, квартира произвела на нее впечатление. А как могло быть по-другому? Огромные комнаты, деревянные панели, мощные бронзовые люстры, распашные широкие двери. Но и чувство неуверенности в правильности покупки не оставляло. Смогут ли они наладить здесь свою жизнь? Не будут ли давить старые стены?

– Это мы все уберем, я ж говорю, будем вам делать новую квартиру. Сейчас поедем по объектам, и я покажу, как делаю ремонт. Потом выберем материалы. Вот здесь, смотрите, – Клюев открыл створки окна, – ну кто сейчас так делает, что это за рамы? Сделаем сплошное французское окно. Панели сдерем, стены под покраску. Думаю, гостиную сделаем светло-персиковой. Александр Ильич, что скажете?

– Это пусть жена выбирает. Мне все равно. Для меня главное вот что. – Приходько подошел к балконной двери, сильно дернул за старую ручку и вышел на широкую балконную веранду. Лика, ты только посмотри, какой вид?! Это ж чудо!

– А вы думали?! – Клюев в один момент оказался рядом. В самом сердце парка. Напротив – вилла Рубинштейна. Ну я ж говорю – нам просто повезло! Анжелика, где вы там? Идите к нам!

Клюев побежал искать Лику. Та сидела в огромном кожаном кресле и листала старый фотографический альбом.

– Леш, вы только посмотрите, даже страшно подумать, сколько лет прошло, а на фотографиях бушует жизнь. И как все оформлено. Рамочки, надписи. А женщина какая интересная, да? Настоящая немка, одно слово – порода. Это ведь она на большой семейной фотографии, в окружении детей и внуков? Только уже очень пожилая.

Анжелика кивнула на стену.

– Да, похоже на то. – Клюев нетерпеливо посмотрел на часы. – Ладно, Лика, все. Времени нет, пойдемте посмотрим на вид с балкона и нужно ехать дальше.

Анжелика разочарованно закрыла альбом и положила его на затейливый журнальный столик со столешницей из темного малахита.

Нет, она бы лучше досмотрела альбом. Что вид из окна? Он таким и останется. А сейчас она как будто прикоснулась к другой жизни. Жила в доме семья. Жена, муж, дети. Те, что на этой большой фотографии. И вот никого нет, вещи разбросаны, в углу свалены никому не нужные книги, картины вынуты из рам и уныло стоят вдоль стен. Как это все грустно. Анжелика вздохнула. Клюев, прав, что про это думать. Наверное, рано или поздно это ожидает каждого из нас.

Доктор Клаус Вагнер тяжело встал с кресла и медленно направился в сторону кухни. Старинные часы на стене в гостиной пробили одиннадцать часов, время утреннего кофе. Нет, не потому что ему хотелось, просто вошло в привычку. Сейчас он пойдет на кухню, намешает себе кофе из баночки и сделает маленький бутерброд с сыром. Раньше это был аппетитный горячий бутерброд с сыром, ветчиной и тонким слоем масла. Именно такой делала в тостере Вильгельмина. Но вот уже три года Вильгельмины нет, а он все делает себе этот бутерброд и готовит кофе. По привычке или в память о былых годах? Это будет совсем другой бутерброд и другой кофе.

В их прежней совместной жизни он просыпался раньше всех, в полшестого утра, садился на велосипед и ехал к булочнику на Вернерштрассе. Булочник выходил встречать его на улицу, завидев издалека.

– Морген, доктор Вагнер. Как ваше здоровье? Жена? Дети? Ваш заказ уже готов, как всегда. Булочки только достал из печи. Все свежайшее.

– Морген, господин Краузе. Вы, как всегда, очень внимательны. Дети ждут ваших булочек. Да и жена довольна. Про свою сестру не волнуйтесь, она идет на поправку. Думаю, в среду можно будет ее из клиники забрать. И не благодарите меня, – строго прибавил он, – я не сделал ничего сверхъестественного, Симона – здоровая женщина с прекрасным иммунитетом.

Мужчины с чувством пожимали друг другу руки, и, расплатившись, Клаус ехал домой. На руле велосипеда вкусно пахнул пакет свежим хлебом. Вильгельмина любила булочки с тмином, а Юрген с маком, близнецам было вообще все равно, что есть, Хильда же, напротив, предпочитала обычный французский батон. Она любила его намазывать тонким слоем масла, а сверху вишневым джемом. И больше никогда и ничего не ела на завтрак. Мать возмущалась, но ничего не могла сделать, дочь с детства была упрямой.

Воспитать четверых детей – это вам не шутка. У каждого свой характер, свои привычки. Самыми неприхотливыми были, как ни странно, близнецы. Может, потому что самые маленькие. И родились они уже, когда в семье росли двое детей и установились свои порядки, традиции.

Труднее всего было со старшей, Хильдой. И что за характер? В кого? В последнее время, думая о рассыпавшейся семье, доктор Вагнер все больше приходил к выводу, что дочь пошла в него. И поэтому произошел этот ужасный разрыв. И врачом стала, как отец, и возражений не терпела.

Сын – другой. Мягкий, добрый и очень близкий к матери. Потерять его первым было страшной утратой. Вильгельмина не выдержала этого удара. Именно после смерти Юргена она стала растерянной, забывчивой, а потом появился этот страшный диагноз – болезнь Альцгеймера.

Клаус нетвердой рукой открыл дверцу навесного шкафа и достал баночку растворимого кофе. Никогда они с женой не признавали этого напитка. А что сделаешь? Уже год, как он из-за больных ног самостоятельно не может спуститься на улицу. Продукты приносит молодая женщина Рита. Конечно, он мог бы попросить и кофе в зернах, но руки уже не очень слушались, и после того как несколько раз он опрокинул кофеварку и сильно обжегся, больше не стал рисковать.

Кофе из баночки заварил кипятком, добавил сливок из холодильника. Оттуда же достал батон, уже нарезанный на ровные квадратные ломти. Тоже Рита. Она хотела как лучше, чтобы у старика было меньше проблем. Или думала о себе? О том, чтобы ей легче было убирать в последующий приход. «К старости люди становятся желчными», – подумал про себя доктор Вагнер. Зачем он так? Рита прекрасно справлялась со своей социальной работой. Приходила вовремя, приносила продукты, немного убирала в его огромной четырехкомнатной квартире, всегда спрашивала, не нужно ли что-нибудь еще.

Клаус старался справляться сам, но время шло, и силы неумолимо оставляли его. Это было страшно. Сначала перестали ходить ноги, а теперь уже и не слушались руки. Два месяца назад Рита пришла в квартиру не одна, а с местным доктором.

– Господин Вагнер, как вы смотрите на то, чтобы переехать в квартиру на Лихтентайлер аллее?

Руки у доктора Вагнера от этих слов затряслись еще сильнее. Какая ирония! Самое красивое место в Баден-Бадене, где когда-то гуляли Тургенев с Виардо и Клара Шуман играла свои произведения для Брамса. И сейчас это излюбленное место прогулок туристов, они и не догадываются, что между вековыми дубами, прямо на берегу реки Ооз, расположился дом престарелых.

– Вы же сами понимаете, что прихода Риты два раза в неделю уже недостаточно. Артрит прогрессирует быстро, через пару месяцев, возможно, руки перестанут слушаться совсем и вам понадобится круглосуточная сиделка. У нас вам будет лучше, поверьте мне. И вы же бывали у своего друга господина Маттеса, видели, как ему хорошо, как он ухожен.

«Хорошо ему, потому что уже давно ничего не соображает», – про себя подумал Вагнер, а вслух произнес:

– Уход в вашей клинике превосходный, не спорю. Доктор Хуммель, я могу подумать?

– Да, да, конечно. И поймите правильно, я ни на чем не настаиваю, это должен быть ваш выбор. Все продумайте, взвесьте, Рита будет к вам приходить, как и прежде. Если понадобится – каждый день. Только поверьте, для вас лучше переехать к нам. Мы вас полностью обследуем, назначим поддерживающие уколы, капельницы. Все, что захотите, сможете взять с собой.

Доктор Хуммель обвел глазами большую гостиную, обитую дубовыми панелями. Картины в дорогих рамах, старинная мебель из натуральной ольхи, украшенная богатыми инкрустациями. Безусловно, все это пациент не сможет взять с собой. Так, мелочь, небольшие шкатулки, пару фотографий, немного личных вещей. Но надежду лучше пациенту дать. И потом, у них действительно прекрасные условия. Каждому пациенту предоставляется маленькая квартирка. Небольшая гостиная и спальня. Естественно – ванная комната. Все очень чисто, светло, окна выходят на парк, и пожилые люди слышат, как журчит Ооз, как резвятся дети на лужайке. Конечно, это не родное гнездо, что и говорить. Но это и не богадельня. Вздохнув, продолжил:

– У вас удивительный дом, доктор Вагнер. Я знаю, вы вырастили здесь четверых детей. Это ваша жизнь, ваша история. Но все когда-нибудь заканчивается.

Клаусу Вагнеру не нужно было ничего рассказывать, сам по профессии врач, он прекрасно понимал перспективы своего диагноза и давно сам вынес себе страшный приговор. И все равно это бесстрастное и безжалостное заявление врача его немного покоробило.

В Германии так принято. Пациент должен знать свой диагноз. Раньше диагноз скрывали, говорили только родственникам, а потом решили, что если человек не знает о грозящей опасности, то он и не борется. Хотел ли бороться он? Сложно сказать. восемьдесят семь лет – возраст не юный, жить хотелось. Вот только для кого?

Уже десять лет, как нет с ними их милого Юргена. Клаус сам поставил ему диагноз и сам озвучил его сыну. Это было страшно. Юрген был не борец, он плакал, расклеился и приготовился сразу умирать, вместо того чтобы бороться. А кому этот диагноз нужно было говорить? Матери? Матери, которая любила Юргена больше жизни… Сына не стало за полгода. До сих пор Клаус не мог простить себе этого шага. Зачем сказал? Но как было не говорить? Операция предстояла сложная, от Юргена требовалось подписать необходимые бумаги. Все оказалось бесполезным. А для матери смерть сына стала ударом, который она пережить не смогла.

Двойняшки Петра и Торстен давно жили в Штатах. Остались там после окончания университета. В родительский дом приезжали раз в два-три года показать внуков. А что на них было смотреть? Клаусу они давно перестали быть интересны. Лохматые подростки в вечно вытянутых майках и постоянно жующие жвачку. Притом еще и неговорящие по-немецки. Нет, это не его внуки.

Еще когда была жива Вильгельмина, она что-то пыталась склеить. А после ее смерти ему совсем неохота стало встречаться с этой далекой ему братией. Так что довольствовались открытками. И два раза в год Клаус получал посылки: к Рождеству и на день рождения. Теплые шарфы, пижамы и вязаные носки. Какое представление у детей осталось об их отце? Неужели они забыли, что он всегда был франтом? Из дома не выходил без бабочки или шейного платка. Даже когда уже не мог обходиться без своей трости, все равно неверной рукой завязывал на шее платок. Бабочка в последнее время тоже была ненастоящей, на резинке, как у первоклассника. При мыслях об этом глаза у Клауса немного затуманились от навернувшихся слез.

Какая все-таки странная старость! Вот его сегодня не расстроили ни кофе из банки, ни бутерброд без свежей хрустящей булочки. А невозможность красиво завязать бабочку, как, бывало, и вставить в кармашек пиджака платок ему в тон привели к слезам.

И почему сейчас он вспомнил вот эту бабочку? Разве об этом нужно думать? К двум часам придет Рита. Только она не принесет ни квадратный нарезанный хлеб, ни его любимый паштет в стеклянной банке. Она придет за доктором Вагнером, чтобы навсегда увезти его из этого дома. Из его родового гнезда.

Как все-таки хорошо, что Вильгельмина ушла первой. Она не смогла бы перенести этого. Он сильный, он сможет, и сейчас он будет думать только про бабочку. Да, да, так лучше. Думать про бабочку, а не про отъезд. У него еще есть целых два часа, и нужно сосредоточиться, придумать, что же взять с собой. А с чем придется расстаться навсегда.

Доктор Вагнер заставил себя выпить кофе, хотя в голове и возникали мысли: «Ради чего?» Но немецкая привычка к порядку брала свое. Так надо. Ничего не должно меняться. Вильгельмина бы расстроилась, если бы узнала, что он не выпил кофе и не съел свой бутерброд. А ведь его это раздражало, это вечное ее бурчание.

– Ну вот, стараюсь, готовлю… Иди поешь, пока горячее!

Он не понимал, что случится, если он выпьет свой кофе не в одиннадцать, а в половину двенадцатого, а перед этим досмотрит игру своего любимого баварского клуба по телевизору. И как же ему стало недоставать, когда она перестала его звать к одиннадцати часам пить кофе! Она просто забыла про это, как и про многое другое. Жила в каком-то своем мире. Вся в своих мыслях, говорила невпопад. Он варил кофе сам, каждый день ровно в одиннадцать часов, поил ее из ложечки, и ему казалось, что подобие улыбки и понимания мелькало на ее безразличном лице именно в эти минуты. И он верил: сознание вернется. И не сдавал ее в Хайм – местный дом престарелых, а ухаживал сам до последнего дня.

Клаусу казалось, что он виноват перед женой. Вечно занят, вечно со своими больными. Еще и ссора с Хильдой. Это тоже камнем висело у него на шее. Отлучить дочь от дома, да так, что та даже не пришла на похороны матери и до сих пор с отцом не общалась! Тогда ему казалось, что повод был веским. Хильда пошла по стопам отца, они и работали в одной клинике. Конфликт разгорелся на профессиональной почве, дочь высказала отцу недоверие в его компетенции, причем при коллегах. Нет, этого доктор Вагнер перенести не мог. Вильгельмина не заступилась за дочь, встала на сторону мужа. Много позже Клаус понял, какой ценой далось ей это решение, тогда же все воспринялось им как должное.

Почему понимание многих истин приходит к нам так поздно? Клаус, кормя жену с ложечки, рассказывал Вильгельмине про своих пациентов, про то, что действительно иногда ошибался. Но, как говорится, у каждого врача есть свое кладбище. Ему хотелось верить, что жена его слышит, и иногда он видел тень мысли на ее лице. Или ему это казалось? Про дочь сказать так и не решился, про то, что переживает, что, наверное, был не прав. Все откладывал трудный рассказ на потом.

Вильгельмина умерла тихо, во сне. Так же, как и жила. Это было страшным ударом. Клаус не мог себе простить ни Хильду, ни жесткого обращения с женой. Говорил ли он ей когда-нибудь ласковые слова? Он не мог припомнить. Все ставил он себе в укор… И вот теперь каждый день он пил этот кофе, сразу же, как только закипал чайник, всегда обжигая губы. Он пил его горячим, чтобы больше никогда не обидеть Вильгельмину.

Тяжело опираясь на палку, доктор Вагнер прошел в гостиную и сел в свое любимое кресло. В последний раз. Он оглядел глазами комнату. На стене висела огромная фотография – семейный портрет. Ничего особенного – такая фотография висит на стене в любом немецком доме. Вся семья в сборе, все довольны и счастливы. Доктор Вагнер не любил эту фотографию, она всегда казалась ему неестественной, неискренней.

Он ничего не возьмет с собой. Нельзя унести эти стены, этот только ему слышный тонкий аромат духов его жены. Он даже не будет брать свой любимый фотографический альбом, который с такой нежностью оформила Вильгельмина. Он просто посмотрит его еще раз, в распоряжении Клауса был целый час.

Первый раз он увидел этот альбом уже после смерти жены. И вот он смотрел его на протяжении трех лет каждый день и каждый день пил после этого сердечные капли. А не смотреть не мог.

Все фотографии были подписаны красивым и четким почерком Вильгельмины. «Таким я увидела мужа первый раз», «Этот букет он подарил мне на нашем первом свидании», «Кукла, которую Клаус привез Хильде из Мюнхена в подарок», Клаус и Юрген, не правда ли, одно лицо?»

Доктор Вагнер рассматривал фотографии, с любовью сделанные и подписанные его женой. Он не мог подумать, что Вильгельмине придет в голову фотографировать тот самый букет. Но ведь цветы же он ей дарил? Да, но только не очень часто. А что еще он делал нечасто? Клаус гладил непослушными пальцами лицо жены на пожелтевших фотографиях, обведенных в рамки разноцветными карандашами. Вильгельмина не была хрупкой женщиной. Высокая, с крупными чертами лица, голубыми глазами и светлыми вьющимися волосами. Немножко крупноват нос и при этом маленький ротик, и задорная ямочка на подбородке. Сколько бы он отдал сейчас, чтобы дотронуться до этой ямочки, посмотреть в светлые глаза.

Нет, он не возьмет и этот альбом тоже. Пусть воспоминания просто останутся в его памяти. Он не станет разрушать свое родовое гнездо. Пусть все остается, как при их совместной жизни. Все фотографии он помнил наизусть.

Вот он из-за спины достает руку и протягивает невесте веселый букет тюльпанов, а вот он вытаскивает из чемодана смешного клоуна, и маленькая Хильда бросается отцу на шею, крепко обнимая его худющими ручонками. А вот они поехали в Мюнхен и в последний момент решили взять с собой Юргена. Как же счастлива была Вильгельмина и всю дорогу доказывала, как сын похож на папу! А он ведь видел в мальчишке только материнские черты. Вся их совместная и, как он свято верил, счастливая жизнь вдруг пронеслась перед ним. Нет, все было хорошо, все правильно.

Ровно в два часа дня Рита своим ключом открыла дверь. Доктор Вагнер все так же сидел в кресле, у его ног лежал раскрытый альбом с семейными фотографиями.

– Она звонит мне постоянно…

– Как постоянно?

– Практически каждый день.

– А хочет-то чего?

– Каждый раз договаривается, когда придет ко мне в гости.

– Какой кошмар. А Вернер что?

– По-моему, он уже просто устал. Видимо, раньше он отвечал на все ее вопросы, терпеливо выслушивал, уговаривал. А сейчас готов оплачивать эти дорогущие международные переговоры, лишь бы Виктория от него отстала. Ну сколько можно ей объяснять, что она живет в Германии, а я, ее подруга, в России, и что мама Вики давно умерла! Ему нужен какой-то передых, вот он мой телефон наберет, а сам отдыхает. А я по полчаса ее уговариваю.

Мы неторопливо пьем кофе, пытаемся обсуждать что-то другое, но Вика не выходит из головы. Ведь так у нее все было замечательно. И на тебе – эта ужасная авария! Главное, миг какой-то, доля секунды. И вот, пожалуйста, из молодой красивой женщины она превратилась в малого ребенка. Ничего не помнит, ничего не соображает. Памперсы, сиделки. Никому не пожелаешь.

Нашу неспешную задумчивость прерывает телефонный звонок.

– Наверное, она, – прикрыв трубку рукой, говорит Наталья и после короткой паузы:

– Hallo, Werner! Wie gehts?[2] – тяжело вздыхает, глядя на меня. – Na gut, gut![3] Вика, привет! Ну как ты?

Слышимость очень хорошая, я слышу Викторию, как будто она сидит рядом с нами. Она говорит отрывисто, торопливо, но в остальном никогда не подумаешь, что человек не в себе. Вроде все разумно. Но это только для тех, кто не в курсе.

– Наталья, значит, я у тебя завтра буду в семь вечера. Ты успеешь с работы прийти? Ты уж, пожалуйста, поторопись. Вопросы серьезные, надо все обсудить.

– Вика, это невозможно, ты не сможешь приехать…

– Не волнуйся, – перебивает ее Виктория, – я уже все продумала. Я, конечно, еще слабая, передвигаюсь с трудом. Но Вернер отвезет меня на машине. С врачами, я думаю, тоже договорюсь.

– Вика, ты просто забыла, я же в Москве, а ты во Франкфурте.

– Во Франкфурте? – На минуту Вика задумывается и продолжает говорить уже не так уверенно: – Да, наверное, я действительно что-то не помню, ну это не страшно. – Опять появляется безапелляционный тон. – Мы живем в цивилизованном мире. И, слава богу, летают самолеты. Вернер, когда самолет на Москву? Иди и срочно купи билеты. В Москве мы должны быть не позднее завтрашнего дня. Думаю, к обеду будет нормально.

– Вика, у Вернера нет визы. Мы же вчера с тобой все обсудили. Ты обязательно приедешь, но не завтра, а, к примеру, через месяц. Вернер как раз подаст документы, в посольстве всю информацию обработают. Ну, пожалуйста, не плачь. Вот увидишь, все будет хорошо. И ты приедешь, и мы решим все вопросы… Gut, Werner, gut. Aufwiederhören[4].

Наталья прощается с Вернером. Мы минуту в молчании смотрим друг на друга. Я нарушаю молчание первая:

– А сколько времени прошло после аварии?

– Вчера два месяца было. Нет, ну она, конечно, сама виновата, что говорить. Решила развернуться через две сплошные. Ее машина просто всмятку была. И у Вики еще долго состояние пограничное было, не то выживет, не то нет. Вернер, конечно, с ней возится. Ему не позавидуешь. Она же вообще ничего не соображает. В памяти провал. Вика вернулась лет на десять назад. И эти десять лет не помнит.

– А у тебя не создалось впечатление, что она это специально сделала? Ты же в последнее время всю дорогу говорила, что Вика тебе как-то не нравится?

– Я об этом, Лен, думала. Ну конечно, думала. Нет, нет, все-таки нет. Не может быть. Хотя… – Наташа тяжело вздыхает.

Лоран еще раз критически посмотрела на себя в зеркало. Да нет, все нормально, с чего это она так разнервничалась. Ей действительно не дашь пятьдесят лет. Никогда. Сорок, не больше. Подтянутая спортивная фигура, живой взгляд, быстрая походка. Особенно ее радуют комплименты Оливера. Юноши в пятнадцать лет отличаются особым максимализмом и отрицанием. Оливер, такой мягкий и ласковый еще буквально пару лет назад, изменился кардинально. Плохими враз стали все. Преподаватели, она, его мать, бабушка… Они всегда находили общий язык с Николь. Лоран иногда даже обижалась.

– В конце концов, это мой сын!

– А что ж ты его не воспитываешь? И почему он живет со мной?

– Мама, какое это имеет значение?! Школа рядом с твоим домом. Так всем удобнее. И потом, ты сама знаешь, сколько у меня в году командировок!

– Что ж ты не думала про командировки, когда его рожала?

И понеслась душа в рай.

Рождение Оливера обсуждалось. И Николь первая заговорила о ребенке.

– Ну хорошо, ты не хочешь замуж, кругом одни идиоты, безостановочно лезешь вверх по карьерной лестнице. Но ребенка-то родить нужно!

Мать об этом талдычила дочери в течение пяти лет. Лоран и сама все понимала. Она действительно много работала, руководила в крупном концерне в Инсбруке отделом внешнеэкономической деятельности. Работа отнимала все время и все силы. Или она сама так решила и заместила работой всю свою жизнь? И может, мать права? Про личную жизнь не думалось, ее все устраивало и так. И про детей раньше не думала, не видела их. А тут вдруг стала замечать милые детские кудряшки, беззубые улыбки, и уже не могла спокойно пройти мимо песочниц и гуляющих нянь с колясками. Сердце сжималось, появлялось совершенно новое и незнакомое чувство. Чувство одиночества.

Работа и вечно нервная Николь, которая не принимала ее жизнь. Вот если бы у нее появился сын, именно сын, он бы стал ее отдушиной, ее любовью и опорой. Ее Оливер. Откуда она взяла это имя? Нравилось. Лоран вскидывала голову, дергала плечом на очередные указания матери, но и сама думала о том же самом.

И вот Оливер родился. Ровно в тридцать пять лет. Они были счастливы, эти женщины, мать и дочь, Николь и Лоран. Лоран давно уже жила в своей студии на двадцать пятом этаже, в центре Инсбрука, а тут перебралась в родительский дом Николь. Это было замечательное время, вместе кормили, вместе купали, гуляли по осеннему лесу с ярко-синей коляской. Николь играла Оливеру на пианино ее любимого Моцарта. И даже это не раздражало Лоран. Она любила слушать игру Николь, в прошлом профессиональной пианистки. Но не любила Моцарта. Для Лоран композитор был слишком суетлив, легковесен. Вот когда Николь исполняла Рахманинова или Вагнера…

– Для этой музыки он еще слишком мал.

– Ты права, мама.

Да, как давно Лоран не называла ее просто мама. Все время Николь. У вечно враждующих матери и дочери в душе вдруг появилось друг к другу тепло, нежность.

Оливер рос хорошеньким и послушным мальчиком, в три года его отдали в вальдорфский детский сад, так решили они обе, и Лоран вернулась к себе в студию. Опять началась работа, опять командировки.

Сначала Лоран приезжала каждый вечер и даже оставалась ночевать. Постепенно поездки свелись к одному разу в неделю и выходным, которые она в обязательном порядке проводила с Николь и Оливером.

– Оливер скучает, – поджав губы, цедила мать.

– Но я же все равно целый день на работе.

– Но ты бы могла целовать его на ночь.

– И ради этого ехать пятьдесят километров!

– А ты думаешь, того не стоит?

Опять стена непонимания, опять недовольство.

Лоран не соглашалась с матерью. Оливер производил впечатление здорового и счастливого ребенка. Он рос в гармонии с природой благодаря установкам вальдорфской школы, был очень откровенным. Если бы что-то шло не так, он бы сказал Лоран. В школе их учили открытости, дети не были закрепощены. Главное, это быть самим собой. Найти себя в этом мире и жить в гармонии.

Николь жила по старинке, ей были непонятны такие отношения. Мать и сын должны жить вместе, бабушка не может заменить семью, достаточно того, что у Оливера нет отца. Она не верила в то, что и Лоран, и Оливер полностью довольны ситуацией.

Николь сама много лет назад приняла подобное решение – просто родила дочь. Это не было чем-то из ряда вон. Многие ее подруги рожали детей вне брака. Была ли она счастлива? Очень. У нее была ее дочь, ее музыка. И только много лет спустя Николь поняла, какую допустила ошибку. Она подумала о себе и не подумала о дочери. В итоге у Лоран в голове сформировалась совершенно неправильная, на взгляд Николь, схема жизни.

Лоран же так не думала. Ей казалось, что все течет разумно. У нее есть любимый сын, у мальчика есть мать, которой он гордится, которой может позвонить в любое время. Что еще нужно? Что про это думал Оливер, Лоран в голову не брала. И с тем, как к этому вопросу относилась Николь, она была не согласна.

Лоран умела отметать. Иначе бы она никогда не добилась своего нынешнего положения в компании.

Она ценила то, что имела, гордилась своими немалыми достижениями и радовалась сегодняшнему дню. У нее есть в жизни все. Ее Оливер, работа, которая приносит удовлетворение, Николь, которая не доставляет хлопот плохим здоровьем. Все, что требуется от жизни. И еще музыка. То, что привила с детства Николь. Сама Лоран, несмотря на свое добротное музыкальное образование, никогда не садилась за инструмент, хотя раньше подавала большие надежды и вполне могла продолжить дело матери.

Нет, она не захотела стать пианисткой. Кому все это нужно? Всю жизнь по четыре часа сидеть за роялем, потом глупо сломать мизинец и в итоге стать обыкновенной учительницей музыки?! Лоран не хотела стать заложницей обстоятельств. Она выбрала точные науки. Но музыка осталась для души. Она стала важной частью ее жизни. И ее тайной, Николь даже не догадывалось об этом. Лоран скрывала. Почему? Сама иногда удивлялась своей вредности. А ведь Николь была бы счастлива, узнав, что, надев наушники, дочь слушает Шопена, при этом не сомневаясь, что Николь играет куда лучше – акценты, расставленные ею, очень точны. В каждой командировке Лоран бежала в театр и поездки свои чаще всего планировала, сверяясь с репертуаром Венской оперы или Миланской «Ла Скала».

– Милая Рита, святая до невозможного, не оставь меня в моих мучениях. Дай мне сил, сделай так, чтобы все, что я узнала, было неправдой. Нет, что за люди? Как могли они такое наговорить?! Рита, помоги мне осознать все, что случилось.

Маргит достала из сумочки скомканный платочек и в который раз за сегодняшнее утро приложила его к залитому слезами лицу.

– Рита, ты терпела всю жизнь. И как ты только это делала, прости меня, господи? Я не огрела утром мужа сковородкой, только вспомнив про тебя. Рита, муж изменял тебе всю жизнь, колотил тебя почем зря, и ты встречала его с поклоном и улыбкой. Я так не смогу, Рита, и даже не проси!

Маргит уже начала говорить вслух, широко размахивая руками. Она с опаской оглядела Базилику. Вроде никто не смотрел в ее строну. Рядом со святой Ритой она находилась одна. Только Рита, многочисленные таблички прихожанок, которым уже помогла святая, и сама Маргит.

– А табличек-то, табличек! – Маргит провела руками по мраморным дощечкам. – Святая Божья матерь! Неужели у всех этих бедных женщин мужья тоже гуляли? Несчастные. И за что им так? Вот ведь мужики сюда не приходят. Их жены, верно, сидят дома или хотя бы делают вид!

Маргит начала вчитываться в имена, выгравированные на табличках, на какое-то время забыв о своем горе.

– Ласло… Это не Ютка ли? Да нет, вроде не она. Ласло в городе как собак нерезаных. А это кто? Неужели Изабелла?! Святая Рита! Вот тебе и раз. Ни в жизнь бы не подумала. Все ходит под ручку со своим Яцеком: «Здравствуйте, как поживаете?» А сама – вон чего. И табличка какая-то совсем невидная. Нет, у людей совершенно нет вкуса.

Маргит тяжело вздохнула.

– Великодушная Рита, помоги. И я тоже принесу тебе мраморную табличку. И не такую уродскую, как Изабелла. Вот ведь скряга! Я закажу самую красивую, Рита, из розового веронского мрамора. Только, прости, я не напишу своего имени. Просто розовый мрамор. И повешу тебе у самого сердца. Только помоги. Накажи эту поганую свинью Мартину. И чего она зарится на чужих мужей? Нет, ну сама посуди, чего ей в этой жизни не хватает? Муж есть, детей двое. Ноги, правда, кривые, да голова здоровая. Нет, ну как мог мой красавец Иштван позариться на эту страхолюдину! Наверное, она его приворожила. А нос? Ты видела ее нос, Рита? Он же свисает до самого подбородка. А волосы? Рита, разве может уважающая себя женщина иметь такие волосы?! Ну купи себе, в конце концов, парик. Эта гадина сопровождает моего мужа во всех командировках! Подумают, что у нас бедная компания, не можем сотрудницам на дорогой шампунь заработать.

Маргит шумно высморкалась и протерла платочком лицо древней скульптуры. Мраморная Рита смотрела на Маргит с участием и жалостью.

– Думаешь, все так плохо? Но мы прожили вместе двадцать семь лет. Рита, как он мог? Пусть гром небесный разразится над его головой! Как мы будем смотреть в глаза нашим детям, их половинкам, внукам, в конце концов! Ой, что я говорю? Внукам, понятное дело, все равно. А я, как же я? Я же не смогу теперь зайти на рынок. Наверное, все торговки уже в курсе. Рита, помоги сохранить этот разврат в тайне. Хотя какая тайна, если про этот кошмар мне рассказала Петра. Кладовщица! Рита, она работает у Иштвана на фирме кладовщицей. Нет, ну она, конечно, так не думает. Говорит, заведует складскими отделами. И на работу ходит в короткой юбке и в туфлях на высоких каблуках! Рита, у людей нет совести! Представь, ей пятьдесят три года. И целый день по полкам тягает коробки, туда-сюда, туда-сюда.

Маргит не удержалась, чтобы не изобразить Петру, пару раз нагнувшись и отклячив зад.

– Рит, бордель! Это настоящий бордель. Ходить грузить коробки на каблуках и в юбке, едва прикрыв трусы. Срам один, по-другому не скажешь.

Маргит схватилась за голову.

– А может, она тоже копала под моего Иштвана? А? Рита? Ты как думаешь? Ты видела, как она вчера в крепости на празднике задирала ноги, прыгая через костер? Нет, ну где это видано, бабе полтинник, а она через костер сигает. Настроение у нее, видите ли, хорошее. Так ты о других подумай. Разве оно улучшится после взгляда на твои прыжки. А потом, промахнуться ведь могла. Хотя это, конечно, не страшно. Ее Гергли точно расстраиваться бы не стал. Ой, Рита, муж Петры мигал мне всю дорогу вчера на празднике. Вот тоже козел старый. Ну ты подумай! И младше ведь меня. Да, Рита, на целых полгода. Ай, ладно, мне на это вообще наплевать. Тем более что после своих прыжков Петра и намекнула мне на неверность Иштвана.

Маргит опять залилась слезами.

– Рита, конечно, я ей не поверила. Нет. Он не мог. Но я не спала всю ночь, все думала и думала про эту кривоногую Мартину с ее длинным, как у пеликана, носом. У Иштвана же, в конце концов, хороший вкус. Во всем городе нет женщины, которая была бы достойной его улыбки, положения, и главное – его денег. Ой, Рита, я аж вся вспотела. Нет, его денег достойны только мои дети. Даже не их мужья и жены. Пусть катятся куда подальше! Слушай, Рита, они мне надоели. Никакого уважения. Представляешь, когда Ешка хотел назвать сына в честь отца, его вредная Эрика сказала, что этого не допустит. Ну скажи ты хотя бы тихонько, чтобы мы с Иштваном не слышали! Нет же, выступила при нас, прямо в роддоме. И начала хохотать, чуть не описалась. Как будто это смешно. Ну мы тоже с Иштваном криво улыбнулись. А наш Ешка хохотал вместе со своей глупой женой. Бедный Ешка. Она уже сейчас вьет из него веревки. Рита, как жить? Мы всю дорогу, пока ехали с Иштваном из роддома, не могли успокоиться. И что наш Ешка в ней нашел? Мальчик ошибся. А ведь и вправду, Рита, ты права! Эта несдержанная Эричка может теперь запустить лапу в наш карман. Это ж надо, какая хватка!

Маргит насухо вытерла глаза.

– Нет, главное выступить одним фронтом. Иштвану, во всяком случае, она тоже не нравится. А этого безымянного мальчика мы воспитаем. Как-то же двух детей подняли. Рита, как радовался Иштван рождению Ешки. Вицушке тоже радовался. Но Ешка – первенец, и потом, сын. Из роддома нес его на руках. Так мы и шли: он на вытянутых руках с Ешкой, а я бежала рядом, поддерживая мужа, чтобы не споткнулся да не свалился, как мешок посередь дороги.

Помогал мне, как мог. Мог, конечно, не так чтобы очень. Нормальный мужик. Курить бросил – сыну вредно.

Маргит опять достала платок из сумки.

– Потом строились. Это уже Вицушка родилась. В такие долги влезли, вспоминать тошно. Пришлось мамины серьги продать. До сих пор простить себе не могу. Что мы на те серьги купили? Два бревна. В каком месте дома те два бревна, кто вспомнит? А как те серьги продавала, до сих пор помню. Соседка, как услышала, все деньги с книжки сняла, мелочью отсчитывала, даже задуматься мне не дала. Я только заикнулась про продажу, она уже тут как тут: «Ты, Маргишка, Ютке не предлагай. Я сама их куплю. Еще и от себя чайник электрический прибавлю». Эх, может, если бы задумалась, и не продала бы. Вот дура-то. И чайник сдох через месяц. А? Рит? А может, и хорошо, а то думай теперь, кому эти сережки достанутся. Матери безымянного мальчика?

Маргит заглянула прямо в глаза мраморной Рите.

– Рита, не волнуйся! Даю тебе слово, эта свинка Мартина нашу жизнь не перепортит. Уж, прости, может, я не очень в твое ученье вникала. Ты ведь, Рит, как говоришь? «Терпи и прощай. И муж к тебе вернется, добрый и ласковый». Слышала, Рит, к тебе вернулся, добрый и ласковый. Ты сколько лет перед этим загубила? Почти двадцать? Подумать страшно. А потом все равно его убили? Да сыны еще за него мстить пошли, оба погибли. А может, Рита, надо было его, все-таки, по старинке – сковородкой? А? И сама бы не мучилась, и детей бы сберегла? Ты уж, Рита, прости, я так не смогу. И сил у тебя прошу не на терпение, на борьбу! Великодушная Рита, знаю, ты меня не оставишь и будешь за меня молиться, потому что правда на моей стороне.

Маргит приложилась губами к подолу мраморного платья и пошла к выходу.

На ступеньках церкви св. Антония Падуанского она еще раз оглянулась, послала святой мученице Рите свой последний поклон и уверенно зашагала через площадь Иштвана Добы к своему дому. Шумели вековые липы, разнося далеко вокруг дивный запах липового цвета. С бронзового пьедестала смотрел на нее национальный герой Иштван Добо, к которому привыкла с детства. Тоже борец за счастье и справедливость.

«Рита поможет. Всем помогает – и мне поможет. Не забыть заказать мраморную дощечку. Где вот только взять веронский мрамор? Раз обещала – найду!»

Поездка в Париж для Натальи всегда была небольшим погружением в сказку. И в первую очередь в этом городе она по-другому ощущала себя. Сложно объяснить, но это всегда было именно так. Она шла по улице и чувствовала себя женщиной. На нее обращали внимание. Не просто скользили взглядом, как мы привыкли, взгляд на ней останавливался. Сначала всегда шло приветствие:

– Бонжур! Мы рады, что ты идешь по той же улице!

А потом легкий, ни к чему не обязывающий разговор глазами:

– Ого! Да у тебя прекрасный шарфик! Знаю, знаю, с блошиного рынка! Но это почти не заметно.

Или взгляд мог быть слегка снисходительным:

– Не очень-то тебе подходит этот берет, без него ты могла бы выглядеть значительно моложе, выкидывай без сожаления. И не рассчитывай, что его заберет внучка. Сразу в помойку!

Да, это всегда был небезразличный взгляд. То, к чему она давно уже привыкла в Москве. В лучшем случае заденут локтем, могут даже больно задеть. Остановишься, задохнувшись, еще проводишь взглядом, но это не конкретно к тебе, это просто потому, что тебя нет. В Париже ты есть. И хочется выпрямить спину и даже надеть туфли на устойчивом каблуке. Такие, в которых ходят парижанки.

Заметили, какие у них ноги? Тонкие лодыжки, юбка, чуть прикрывающая колени. Им есть, что показать.

Лео вез Ирину из аэропорта в город, и она постоянно боялась, что они или куда-нибудь врежутся, или пожилого мужчину хватит удар.

И зачем Ира только попросила Ольгу об этой встрече? Да, на такси дорого, но есть же поезд! Поезда ждать два часа… Именно это и сыграло роль. Нет, все же не так.

Ира не умела отказывать. Совсем. Особенно людям, которые ей неприятны. А чем ей эти люди неприятны? Тем, что они на нее давили, а она не могла ответить. Взять хотя бы Ольгу. Дама малоприятная во всех отношениях. О таких говорят – скользкая. А еще: влезет в любую дырку, все выведает, выспросит, а потом использует в своих целях. Вот и в этот раз Ольге удалось навязать Ире эту совершенно ненужную встречу в аэропорту.

Как говорят немцы: «selber schuld» – «сама виновата». Зачем-то позвонила, сказала, что едет в Германию, предложила что-нибудь привезти, вдруг нужно…

Минутная слабость. Ольга в соцсетях опубликовала проникновенное стихотворение, невольно напомнив о себе. Ира тут же и растаяла. Вспомнила про неприятную соседку уже безо всякой злости, подумала, женщина, в конце концов, пожилая, возможно, ей что надо. А дальше, оправдывая сама себя: вот у Иры тоже есть мама. Она поможет сейчас Ольге, а потом кто-нибудь поможет ее маме. Нашла, кого сравнить. Ее интеллигентнейшую маму и проныру Ольгу.