После «представления» Орлова я подумал: — «Боже, кого в армию призывают — обнять и плакать». Пацан дожил до восемнадцати лет, а в его башке было пусто, как зимой в скворечнике. Он ещё не успел ничего ни понять, ни осознать, а его взяли в военкомате под белы рученьки и закинули на гору Зуб Дракона. Теперь он грязный, голодный и замученный постоянной жаждой ходит за водой по душманским минам и в него каждый день стреляет душманский ДШК, а когда он спустится с Зуба Дракона, его снова будут пинать узбеки.
Редко бывало, чтобы весь личный состав Третьей точки сидел под масксетью и маялся от безделья. Обычно бойцы постоянно были заняты: то дежурством на посту наблюдения, то походом за водой, то с душманами сражались, то укрепрайон киркой и лопатой строили. На разгильдяйство времени было немного, но в один прекрасный августовский день вышло так, что мы с Мишей Гидроквасом и Саней Манчинским валялись на ящиках, томились от жары, и не знали куда себя применить. По удивительному стечению неустановленных обстоятельств, до компании к нам из спального СПСа выполз Андрюха Орлов. Он поднялся с четверенек, стряхнул с себя горную пыль и включил режим приколиста:
— Живёте тут, как свиньи в берлоге.
Эту мысль недавно высказал Хайретдинов, а пародировать старших по званию некрасиво. Любой культурный человек должен знать это с детского сада, во всяком случае я знал, потому ответил остряку-самоучке:
— Всё человеческое рано или поздно не по-человечески настигнет ум и сознание человека, а обезьяне этого не понять.
На мою реплику Орёл не обратил никакого внимания, видимо не понял кто кого кем назвал. Он обнаружил перед собой целых троих зрителей, занял центровую позицию под масксетью, и принялся лицедействовать в театре одного актёра.
— Слушайте прикол, пацаны! Када я до армии учился в «путяге» (путяга — народное название ПТУ), у меня был друган Вовчик. Осенью меня с ним, и всю нашу группу, отправили на картошку в какую-то деревню, а руководителем была матушка его кобылы, поэтому нам было всё по колено. Как приехали, мы сразу же набрали в сельпо две авоськи «Агдаму» по ноль-семь, и в первый же попавшийся вечер начали его употреблять. Засосали по стакану, засосали по второму, и тут захотелось нам танцев. А в нашей группе не было девок, ну и хренля там танцевать, друг друга за задницы держать под музыку? Это позор какой-то. В общем, девок нам захотелось. За ними надо было ехать, а с водительскими правами был только я. После второго стакана зрение у меня обострилось до орлиного, и я заметил рядом с соседним домом трактор с огромным силосовозом. В том доме жил мужик, он на этом тракторе работал. Не бухгалтером, а трактористом. Ну и пошли мы к мужику за девками. Налили ему стакан. Он накатил. Налили второй. А у него внутри уже поллитровка самогонки плюхалась. От «Агдама» он, как сбитый «мессершмит», спикировал пятаком в подушку. Пока пикировал, мы с ним добазарились за этот силосовоз. Он успел промычать: — «Шоб утром был под забором», — и воткнулся рогами в наволочку. Я залез за руль, пацаны набились в кабину и поехали в соседнюю деревню за девками. Пока ехали, ещё «Агдамом» шлифанулись. Приезжаем, а девки тоже насосались какой-то фигни, тоже сделались пьяные. Такие все стали на рогах и на измене. А тут мы на плацкартном тракторе подкатили и орём: — «Айда на танцы в соседнюю деревню!» Девки аж завыли от восторга. Набились к нам в силосовоз и покатили мы по раздолбанной дороге, по лужам и колдобинам. Нас с пацанами в кабине так матляло, аж «Агдам» из стакана расплёскивался, только половину можно было наливать. А девки в силосовозе за нами кувыркались — ноги выше головы! Визжали так, что нас за версту было слышно. С шумом и гамом приехали мы в соседнюю деревню, в клуб. Припарковались со всем триумфом, завалили внутрь, а у них, вот же хрень какая, магнитофон сломался — плёнку рвёт, музыку не играет. Всё, засада, приехали, танцев не будет. А у нас же «Агдам» и девки! Разве можно вот так всё бросить и пойти домой? Никак не можно. Оказалось, у них гитара в клубе была. Взял я тогда гитару и ка-а-ак залился! Как соловей. Как начал орать песни из «Машины времени»: — «Во-о-от, новый поворо-о-от! И мотор ревё-о-от!!!» — Орёл метнулся, уселся на зелёный ящик и начал прихлопывать себя по коленкам ладонями, отбивать такт музыки: — «Что он нам несё-о-о-от! Омут или брод»!
Голос у Андрюхи оказался высокий и красивый, почти как у Робертино Лоретти. Правда, владеть им он не умел, но тексты песен кричал громко. Допускаю, что Андрюха смог бы перекричать Робертино, но перепеть — исключено. Хотя бы потому, что нотной грамоте обучен не был, аккорды брал примитивные, и к тому же на посту Зуб Дракона гитара не была предусмотрена штатным расписанием. Поэтому Орёл орал перед нами, как говорится: «без онсамбля».
После громкого исполнения песни Андрюха продолжил основную канву деревенской эпопеи:
— А мы же только что мотором на тракторе ревели на весь колхоз и девки верещали за версту. Дык в клуб сбежалась вся деревня: и пьяные, и сильно пьяные. Мы танцы такие устроили, такое буги-вуги, что вся деревня стояла на ушах. Как говорится, танцуй, будто никто не видит, пой будто никто не слышит. Через какое-то время я понял, что если буду петь достаточно долго, то умру. Короче, решил сделать перерыв. И тут все полезли ко мне со стаканом, захотели накатить с гитаристом. Девки на брудершафт, пацаны за уважуху. Тогда я второй раз ка-а-ак залился! Теперь уже «Агдамом». Со всеми девками пересосался, «Агдаму» набулькался, а ещё же домой надо было как-то возвращаться, а права были только у меня!
Слушал я Орла и удивлялся, зачем ему в таком состоянии потребовались права? Чтобы милиционерам отдать? В той ситуации лучше было их заранее спрятать и никому не показывать. А кроме того, у меня перед глазами всплыли картинки из моей собственной поездки «на картошку». Практически так всё и было, как рассказывал Орёл. «Фаустпатроны», девчонки, танцы, не очень исправный магнитофон в клубе.
«Фаустпатроном» в те времена называли толстостенные бутылки из тёмно-зелёного стекла емкостью ноль-восемь литра. Внутри находился напиток, в котором спирта содержалось столько же, сколько сахара.
Либо 16х16, либо 18х18. Такие напитки за формулу спирт-сахар называли термином «квадрат». Похмелье от «квадрата» приключалось страшное, поэтому нормальные пацаны впитали наставление старших поколений и полюбили пищевые продукты с низким содержанием сахара и высоким содержанием спирта. Вот Орёл и говорил про «Агдам». Очевидно, что в этом вопросе он был просвещен более, чем в ПДД.
С ранней юности я, как химик, понимал, что самую большую угрозу для моего организма представляют не жиры, не белки и не углеводы, а спирты. Как химик художникам, я вам скажу, чисто по секрету, что ещё в десятом веке Авиценна заявил: — «Не бывает ядовитых ядов и лекарственных лекарств. Яд и лекарство — это одно и то же, вопрос всего лишь в дозировке». В этом деле Авиценна является безусловным авторитетом по сегодняшнюю пору, и, между прочим, написал «Канон врачебной науки». С его подачи студенты химического факультета БГУ имени В.И.Ленина подошли к вопросу дозировки со всей полнотой ответственности. Для определения количества активных веществ, поступающих внутрь человека с пищевыми продуктами питания, мы разработали специальную единицу измерения «Лигорыл». Исчисляется она по формуле: количество литров этилового спирта умножается на его концентрацию в продукте, выраженную в объёмных процентах, затем полученное значение делится на количество пьющих рыл. Сокращённо Лигорыл выражается так:
Литр * Градус / Рыло (литр, на градус, на рыло).
Единица получилась весьма удобная и информативная. После небольшой серии лабораторных экспериментов мне удалось установить, что лично я от семнадцати лигорыл делаюсь пьяным, от восемнадцати пою, от двадцати хожу по синусоиде, а двадцать два лигорыла вызывают у меня полный отрубон. То есть, если я натощак в одно лицо откушаю поллитровую бутылочку водочки, то следующая рюмка объёмом 50 мл срубит меня с копыт. Эти знания стали революционным прорывом в жизни человечества, по значимости сопоставимым с изобретением колеса и приручением электричества. Без единицы «Лигорыл» все мучались в терзаниях и сомнениях.
В те времена в Советском Союзе у водки было всего два состояния: в магазине водка либо есть, либо её нет. Не могло быть так, чтобы студенты в общаге собрались скоротать вечерок и предложили бы: «Давайте накатим по три рюмочки «Столичной»? Этого невозможно было сделать, потому что ты мог прийти в магазин и не обнаружить там никакой «Столичной». Зачем ты будешь с дружбанами за неё договариваться? Однако советская торговля никогда не бросала нас на произвол судьбы, и мы точно могли рассчитывать, что не будем обречены вечером засыпать в трезвости и тоске. Что-нибудь советская торговля в магазин непременно должна была доставить. Загадка заключалась лишь в названии зелья. Легко можно было угодить в ситуацию, когда мы договорились испить по три рюмочки «Столичной», кто-то взял сброшенные в общак деньги, прилетел на крыльях любви в магазин, а там вступила в силу ситуация «водки нет». Водки нет, зато пиво есть. Или «Агдам». Или «Ркацетели». Что делать в такой ситуации? Бегать между магазином и общагой, метаться в нудных переговорах, договариваться по сколько рюмок пацаны захотят выпить «Агдаму»? А вдруг кто-то упрётся рогом и захочет испить кастрюльку пивка? Что в такой ситуации делать? По мобиле из магазина позвонить дружбанам было невозможно, потому что ни у кого в Союзе не было тогда мобилы, даже у самого Андропова. Тут и пришла к нам на выручку единица измерения «Лигорыл». С этого момента наступила полная прозрачность и ясность в этом вопросе. Переговоры по вечерам стали происходить в лёгкой и непринуждённой манере. Примерно так:
— Сколько брать?
— Давай, 20 лигорыл.
— Да, ну, не надо напиваться. Давай по семнадцать и по койкам.
— Тогда давай по восемнадцать. Поорём песен под гитару, а потом — по койкам.
После такой содержательной, насыщенной интеллектом беседы, любой сопляк шагал в магазин с карманом мелочи и сияющей улыбкой на устах. Он был твёрдо уверен, что вечер не пройдёт даром, даже если водки нет. Он пересчитает оговоренную цифру лигорыл либо в винный, либо в пивной эквивалент быстро, оперативно, почти без логарифмической линейки.
Пока я обдумывал всю эту важную научную информацию, Орёл устал махать руками, утёр рукавом гимнастёрки со своего подбородка слюни, набрызганные в порыве вещания, и удалился в СПС покемарить в отдыхающую смену. Саня Манчинский смахнул набежавшую от приступа ржачки скупую сержантскую слезу и полез похрапеть в другой СПС. Главное, чтобы подальше от Орла, иначе этот негодяй опять начнёт что-нибудь рассказывать, и тогда хрен уснёшь, а ночью на посту будешь спички себе вставлять в глаза, чтобы веки не закрывались.
После представления Орлова мне не хотелось смеяться, а грустно думалось в моей подстриженной башке, что, по большому счету, тут надо плакать. Что Орёл видел за свою короткую жизнь? Что он успел попробовать? Пять стаканов «Агдама» и пережмякать всех девок в деревне? Офигеть, достижение. А зачем это делать, какой в этом смысл, какое удовольствие? Он же был пьяный в зюзю, назавтра хрен вспомнил их имена. Да и женщина должна быть у пацана одна, и не взмыленная, а напомаженная.
После «представления» Орлова я подумал: — «Боже, кого в армию призывают — обнять и плакать». Пацан дожил до восемнадцати лет, а в его башке было пусто, как зимой в скворечнике. Он ещё не успел ничего ни понять, ни осознать, а его взяли в военкомате под белы рученьки и закинули на гору Зуб Дракона. Теперь он грязный, голодный и замученный постоянной жаждой ходит за водой по душманским минам и в него каждый день стреляет душманский ДШК, а когда он спустится с Зуба Дракона, его снова будут пинать узбеки. А впереди ещё полтора года горной войны. Доживёт он до дембеля?