Ноа

Я заканчиваю с переломом бедра в палате № 6 и оформляю документы для госпитализации пациентки, надеясь, что ее пожилой муж, дочь средних лет или кто-то еще сможет позаботиться о ней дома, пока она будет восстанавливаться. Конечно, я никогда этого не узнаю; я вижу пациентов, зачастую, только однажды, когда они поступают в отделение неотложной помощи.

Некоторые поступают с аппендицитом, с инсультом, с сердечным приступом, кто-то даже с желудочными спазмами, которые оказываются родовыми болями. Они приходят со сломанными лодыжками, разбитыми носами, сломанными ребрами, приходят с порезами и ушибами, грыжами и гематомами, кровотечениями из носа и наркотической комой. Иногда пациенты приходят со странными вещами — на прошлой неделе у нас был парень с лампочкой в прямой кишке — а иногда они приходят по печальным причинам, например, с младенцами, которые уснули и не проснулись. Еще слишком часто приходят пьяными, под кайфом, с суицидальными наклонностями или жертвами неприятных несчастных случаев. Слишком часто они приходят с травмами, от которых желудок выворачивается наизнанку. А иногда люди поступают уже мертвыми.

Как моя жена.

Моя покойная жена, Эбби. Ее нет уже четыре года.

Я видел ее тело после аварии. Джеймсу было неполных два года, и он поднял крик, когда мы оставили его с родителями Эбби, чтобы покататься на лыжах в долине Ханаан в честь нашей десятилетней годовщины. Но это был не самый долгий крик, потому что мама Эбби предложила ему печенье, и он очень быстро перестал плакать. В машине Эбби была так взволнована, что практически подпрыгивала на своем сиденье. Когда мы встречались, она была звездой футбола и всесторонней спортсменкой в Северо-Западном университете, но она была так занята моим обучением в медицинской школе, потом в ординатуре, а потом так занята Джеймсом, что у нее не было возможности покататься на лыжах с нашего медового месяца.

Я предупредил ее: снега было достаточно, чтобы кататься на лыжах, но не настолько, чтобы он закрывал предметы ландшафта, которые могут стать препятствием. Я предупредил ее, чтобы она надела шлем.

— Не глупи, — сказала она. — Я останусь на трассе. Ты пойдешь дальше и пройдешь промежуточный этап без меня; ты же знаешь, что мне нравится склон для кроликов.

Мы так и не узнали потом, как она с него сошла. Или как кончик ее лыжи зацепился за корень дерева под поверхностью снега, или как этот толчок мог подбросить ее в воздух и ударить о ствол дерева. Ее травма головы даже не выглядела через чур серьезной.

Она была просто мертва.

Некоторое время после этого я тоже мог быть мертв.

Но Рейчел вытащила меня из этого. Она поехала на юг в снежную бурю и ворвалась в парадную дверь моего дома (моего и Эбби, дома, который мы планировали заполнить детьми). С тех пор она присматривала за мной и Джеймсом. Она переехала ко мне и превратила комнату над гаражом, которая должна была стать моей мужской пещерой, в свою студию скульптора, и теперь она управляет моей жизнью.

Могло бы быть и хуже. У меня есть Джеймс, который является самым милым человеческим торнадо на свете, и который смотрит на меня мамиными карими глазами, когда хочет еще одно печенье. Кроме того, я знаю, что моя сестра любит нас.

А у меня есть моя работа — чинить людей. Мы берем нашу волшебную ленту, суперклей, швы и зелья, и чиним то, что можем, и в большинстве случаев это помогает.

Однако, в некоторые дни этого недостаточно. Но сегодня все хорошо. Ранее к нам поступили четыре пациента после ДТП (одно легкое сотрясение мозга, одна сломанная рука, разорванная печень, которая сразу же отправилась в хирургическое отделение, и один пойманный и отпущенный без медицинских проблем). Была пьянка и бытовуха на двоих, и Код Браун (сильный понос). Плюс маленькая старушка с переломом бедра. Сегодня никто не умер, и это действительно хорошая смена в неотложке.

Я перепроверяю рентгеновские снимки перелома моей Лол, чтобы убедиться, что я ничего не пропустил, а затем вижу подпись конкретного рентгенолога, который сделал эти снимки, и моя ночь становится немного лучше, потому что прекрасная Калинда Уайт работает в мою смену. Теперь я все решил: я сбегаю в радиологию и спрошу ее о снимках. Мне не нужно этого делать, потому что она знает, что делает, и пленки ясны как день, но мне нужно хоть какой-то повод.

Я начинаю бодро шагать по коридору, напоминая себе, что мне действительно не следует этого делать. В больнице нет политики борьбы с отцовством, и, похоже, среди моих коллег всегда хватает знакомств, но Калинда намного моложе меня. Она кажется такой милой и всегда дружелюбной.

А еще у нее потрясающая задница. Она похожа на перевернутое сердце: круглая и упругая. Она так и манит потрогать ее.

Я, конечно, не делаю этого. Не хочу быть жутким гадом, а тем более домогаться на рабочем месте. Но, черт возьми, я постоянно думаю о том, чтобы прикоснуться к этой заднице.

С такими мыслями в голове и с теснотой в паху, я немного смущаюсь, когда за углом, ведущим в радиологию, вижу выходящую Калинду.

— О, привет, — говорю я и бросаю ей рентгеновские пленки. — Калинда, есть минутка?

Она останавливается, и ее щеки розовеют.

— Здравствуйте, доктор Боннер. Какие-то проблемы?

— Нет, нет, — заверяю я ее. — Просто у меня возникла пара вопросов по этому поводу, может быть, вы сможете прояснить. Как проходит ваша ночь?

— Идет, — говорит она игриво. — Я сделала что-то не так, доктор Боннер?

— Нет, вовсе нет. И зовите меня Ноа.

Она смотрит вниз и заправляет за ухо выбившийся локон своих красивых клубнично-светлых волос. Когда она поднимает взгляд, ее голубые глаза смотрят на розовые щеки.

— Что Вам нужно знать? Эм, Ноа. — И она снова краснеет.

— Ну… Я вижу некоторое истончение костей здесь, — и я указываю на снимки пациентки. — В других местах, кроме перелома. Вы видите это?

Она моргает на меня и прикусывает нижнюю губу.

— Вы же знаете, что я всего лишь рентгенолог, верно? Это вроде как выше моего уровня.

Она совершенно права. Мое оправдание, чтобы прийти сюда, довольно прозрачно. Боже, как неловко.

Я киваю.

— Мы можем переслать их лечащему врачу миссис Вайсман?

— Конечно. Вы просто распорядитесь отправить их ее лечащему врачу. Я уверена, что вы знаете…

— Ах. Точно, точно. — Я чертов идиот.

Я чертовски возбужденный идиот. За исключением того, что не все женщины меня возбуждают. Даже не те женщины, которые напоминают мне Эбби, потому что Калинда совсем на нее не похожа. Даже не сексуальные женщины, потому что доктор МакЛин, наш ординатор-ортопед и обладательница невероятно пышной груди, но она никак не возбуждает меня в сексуальном плане.

Это просто Калинда.

Черт. С таким же успехом я мог бы заняться всей этой гребаной ерундой.

— Слушай, Калинда, не хочешь как-нибудь перекусить со мной?

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, её красивый рот открыт.

— Я бы… эм, я бы с удовольствием. — Она снова смотрит вниз, снова кусает эту сочную нижнюю губу. Теперь у меня настоящий стояк. — Но моя мама… моя семья…

Возможно, ее смущает, что я старше на пятнадцать лет. Это чертовски унизительно.

— Да, я понимаю. Я слишком стар для тебя. — Она поднимает глаза, открывает рот, чтобы что-то сказать, но я ее останавливаю. — Слушай, не бери в голову. Я не буду тебя доставать, хорошо? Мы все еще можем работать вместе.

— Док, то есть Ноа, — говорит она, протягивая успокаивающую руку. — Дело не в этом. Дело в том, что моя мама… — Она снова колеблется.

Затем срабатывает мой пейджер: поступает еще одно сообщение о ДТП.

— Извини, мне правда пора. Еще увидимся, — говорю я и убегаю.

Калинда

Я выхожу из автобуса и поднимаюсь в квартиру. Когда открываю дверь, Коллин на кухне занят тем, что перекладывает яйца из сковороды в тарелки. Когда он видит меня, его взгляд меняется с панического на более спокойный.

— О, хорошо, — говорит он. — Ты можешь проследить, чтобы Кэндис сделала прическу? Потому что я не против приготовить завтрак, но не умею заплетать волосы. Кроме того, у меня сегодня тест по AP Government, и мне очень нужно время, чтобы еще раз просмотреть свои конспекты.

Наш брат Кори, которому десять лет, заходит на кухню.

— Ням, яичница. Где мама?

Это, конечно, прям вопрос на миллион долларов. Это также причина, по которой я не решалась устроиться рентгенологом в больницу, а не в какую-нибудь хорошую специализированную клинику в центре Ричмонда со сменами с 9 до 5 и часом на обед. Но, как оказалось, клиник с собственным радиологическим отделением не так уж много, так что или больница, или ничего. Новички не могут выбирать себе смену, только техники со стажем могут попросить дневные смены.

Коллин гримасничает, хватая вилку.

— Спит. — Он ловит мои поднятые брови. — Эй, по крайней мере, она дома.

— Хотя бы так, — бормочу я.

Когда я была ребенком, было так много случаев, когда она не приходила домой ночью. Всегда был какой-то мужчина, или какой-то бар, или какая-то вечеринка. Она приходила на следующее утро, говорила, что уже встала для того, чтобы принести нам пакет молока или покурить, но мы-то знали. Моя учительница в первом классе заметила, что я продолжаю приходить в школу в одной и той же одежде, и кто-то позвонил в CPS.

Затем последовала череда приемных семей: некоторые хорошие, некоторые плохие.

Я провела несколько лет, бегая вокруг, как дикий ребенок, в надежде привлечь мамино внимание, но этого так и не произошло. Я никогда не была ей также интересна, как новый мужчина или следующая бутылка Wild Turkey.

К тому времени, когда я училась в средней школе, я начала строить планы на будущее. Я планировала серьезно заниматься своим образованием, чтобы вытащить себя своих братьев и сестер из этой дыры. Я бросила возиться с мальчиками и травкой, подтянула оценки. Это заняло некоторое время, потому что я одновременно работала в розничной торговле и фастфуде, но в прошлом году я получила степень младшего специалиста и начала работать рентгенологом. А мама уже два года как вышла из реабилитационного центра, и мы все ждем, что хоть что-то изменится.

Весной Коллин закончит школу. Малышам десять и восемь лет, и у них всегда буду я, поскольку никто из нас не может рассчитывать на маму.

Кэндис подходит к столу в джинсах и фиолетовом свитере, волосы собраны в неуклюжий хвост.

— Привет, малышка, — говорю я ей. — Хочешь, я сделаю тебе прическу?

— Можно мне хлопья?

— Да, но съешь и фрукты, — говорю я ей. Я достаю щетку из сумочки-рюкзака и вынимаю резинку из ее длинных каштановых волос. — Вот, дай мне только пригладить этот маленький хвостик. Вот так, теперь ты выглядишь красиво.

— А мама придет сегодня в школу? — спрашивает она, берет ложку, которую Коллин кладет перед ней, и начинает крошить чири-бобы.

— Зачем ей приходить в школу? — спрашиваю я. Черт, я так устала. Эти двенадцатичасовые смены явно выматывают меня.

Кэндис удивленно смотрит.

— Сегодня у нас праздник. Кори и я в нем участвуем.

— В школе есть программа, — объясняет Кори. Он доел яичницу и теперь запихивает вещи в рюкзак. — Первоклассники и второклассники поют, а потом мой класс ставит сценку по истории.

— Звучит неплохо. Скетч о чем?

Он смотрит на меня недоверчиво.

— Об истории. Да.

— Тебе лучше не быть таким грубым в школе — говорю я, но он уже идет по коридору, чистить зубы.

Тихо, потому что мама спит. Разбудить ее, когда она с вечеринки, все равно что разбудить дракона: нужно избегать любой ценой.

Я подхожу и смотрю на календарь на стене, где я написала свой рабочий график. Мама тоже должна записывать свое расписание, но половина времени в Waffle House не дает ей расписание заранее, а вторую половину она забывает выполнить. Но на этой неделе? Она записала его.

И она должна работать в смену с 16:00 до полуночи, но никак не может успеть на собрание ПТО. Ну, просто отпад. Придется идти мне, вместо того, чтобы попытаться выспаться перед следующей двенадцатичасовой ночной сменой.

И честно? Я не уверена, как мне вообще удастся выспаться, учитывая, что доктор Ноа Боннер пригласил меня на свидание сегодня утром.

Доктор Боннер! Пригласил меня! На свидание! Меня!

Парень, в которого я была влюблена, потому что он великолепен, и такой милый. Он всегда смотрит мне прямо в глаза и вежливо со мной разговаривает. Многие врачи очень высокомерны, но не он. Это очень сексуально — видеть, как он командует в палате, полной медицинских работников, в процессе спасения чьей-то жизни, но после того, как все успокоилось, он снова джентльмен.

Кроме того, этот человек чертовски красив. Иногда он выходит на пробежку в конце смены, перед тем как принять душ в раздевалке и пойти домой, и даже иногда он бегает без рубашки. Господи, помоги мне, когда я впервые увидела его точеный пресс и то, как мышцы его живота сужаются в V над бедрами, мне пришлось серьезно уговаривать себя не хватать его за шорты, стягивать их и отсосать его член.

Черт. При одной мысли о том, что он бежит без рубашки, мне сразу становится жарко и влажно между ног.

Я встряхиваюсь и заканчиваю собирать ланчи: четыре PBJ на пшеничном хлебе, два для Коллина, потому что он все время голоден. По одному детскому апельсину и три пакета с закусками, полные магазинных кренделей, и этого будет достаточно. Детям уже пора на автобус. Я целую всех на прощание — круглую влажную щеку Кори, все еще пахнущую мятой от зубной пасты, более круглую щеку Кэндис, подозрительно не пахнущую мятой, и худую коричневую щеку Коллина, где у него растет несколько темных волосков.

А потом я могу развалиться на кухонном стуле и снова думать о докторе Ноа Боннере. Его темные волнистые волосы, темно-карие глаза, искрящиеся в улыбке, красивые губы. Этот стройный торс бегуна, сильные ноги. Эта чёртова буква V, ведущая вниз к шортам.

И он пригласил меня на свидание!

Я флиртовала с ним, в сдержанной манере, в течение нескольких месяцев. Я ничего не могу с собой поделать. Но почему, почему я не сказала "да"?

Я могу корить себя. Но правда в том, что этот мужчина заслуживает кого-то по-лучше меня: умнее, красивее, опытнее, образованнее. Есть миллион девушек, с которыми он мог бы быть, например, девушек, у которых нет трех младших: братьев и сестер, а еще родителей, злоупотребляющих наркотиками, о которых тоже нужно заботиться. Если бы мне было наплевать на него, или если бы я все еще была неразборчивым подростковым ловеласом, я могла бы просто согласиться на ночь и на то, что это может стать лучшим трахом в моей жизни.

Но Ноа Боннер может разбить мне сердце, просто уйдя.

Я вздохнула и напомнила себе, что если у него все серьезно, он спросит еще раз.

Черт. Теперь мне остается только ждать и смотреть.

Ноа

Когда я возвращаюсь домой, как обычно, измотанный, после ночной смены, Рейчел уже собирается отвезти Джеймса в школу, бряцая ключами, говорит:

— Слава Богу, ты дома. Джеймс, проси лучше своего папу.

Джеймс не поднимает глаз от того места, где он с напряженной сосредоточенностью завязывает шнурки, пока не затянет последнюю петлю.

— Вот так, — говорит он, довольный, и натыкается на мои ноги, заставляя меня изменить положение, чтобы удержаться в вертикальном положении. Мой сын достаточно крепкий, хоть и маленький, мальчик. — Папа, приходи сегодня вечером в школу на родительское собрание, пожалуйста.

Я тянусь вниз и поднимаю его, слегка кряхтя от усилий. Он становится таким большим.

— Будет что-то особенное?

— Ага. Я собираюсь петь.

— О? Только ты?

— Нет, мой и другие классы. Так ты сможешь прийти?

Врывается Рейчел.

— Ноа, я обещала пойти на открытие галереи Шелби сегодня вечером. Встреча есть в календаре — и в том, что висит на стене, и в семейном приложении.

Я отодвигаю Джеймса, чтобы проверить свой телефон.

— О, точно. — Из-за всего этого обычного хаоса в «Скорой помощи» и отвлекающе сексуальной Калинды Уайт я даже забыл посмотреть. — Да. Да, я прийду.

— Хорошо, — говорит Рейчел. — Давай, маленький шеф, обними папу еще раз и поехали.

Маленькие руки Джеймса тепло и яростно обнимают меня за шею, затем я опускаю его на землю.

— Рейч, ты никогда не думала о том, чтобы просто позволить ребенку ездить на школьном автобусе?

Она усмехается.

— Этот школьный округ довольно смешанный в плане демографии, брат. Ты действительно хочешь, чтобы он ездил в автобусе с нецензурно выражающимися подростками?

Мое лицо, вероятно, показывает всё отвращение к этой идее. Он еще слишком мал, чтобы запомнить все слова из трёх букв, которые он обязательно выучит к тому времени, когда сам станет подростком.

Рейчел смеется и открывает дверь.

— Я так и думала. Пока!

— Пока! — повторяет Джеймс, а затем они уходят.

Я так устал, и все, чего я хочу, это душ и постель. По привычке я принимаю душ быстро, не более пяти минут, и после беглого вытирания полотенцем падаю на кровать, закрываю глаза, готовясь заснуть, но, как обычно, мой мозг решает устроить экскурсию по вчерашней ночной смене. Он кружится среди крови, разорванных мышц и рентгеновских снимков, ненадолго останавливается на Калинде Уайт, снова кружится среди кафельного пола и яркого света, и снова останавливается на Калинде.

Ее аквамариновые глаза. Клубнично-светлые локоны, розовые щеки, широкая улыбка. Эта сексуальная попка в форме перевернутого сердечка.

Я мгновенно напрягаюсь. Не планируя этого, скольжу рукой вниз, чтобы обхватить член и сжать его.

Калинда.

Каково это, когда ее руки на моем члене вместо моих собственных… Каково это — иметь ее под собой, стонущую от удовольствия, погружаясь в нее снова и снова… Горячая, сладкая, влажная, тугая…

Думая о ее пышном теле и милой улыбке, мне не нужно много времени, чтоб кончить. Последняя мысль перед тем, как я вытираюсь полотенцем и погружаюсь в сон, заключается в том, что я должен спросить ее снова. Ее красивый рот говорит нет, но в ее глаза говорят да.

Будильник на телефоне звонит в пять часов вечера. Я потягиваюсь, чувствуя, как моя проснувшаяся древесная масса бьется о простыни, и думаю о том, чтобы снова подрочить на мысли о голой и желающей меня Калинде Уайт в этой постели.

Но моя дверь распахивается, и это Джеймс.

— Папочка? Ты уже встал?

Похоже, я всегда встал, когда думаю о Калинде, язвительно заметил я, хотя это уже меняется. Нет ничего лучше, чем маленький мальчик в комнате, чтобы погасить хорошую эрекцию.

— Да, приятель. Дай мне минутку, чтобы сходить в ванную и одеться, хорошо? — Я откидываю простыни и встаю с кровати.

— Ого, — говорит Джеймс. — Твоя сосиска действительно большая — Он смотрит вниз на себя. — У меня маленькая.

Я скрываю улыбку.

— Ну, ты же маленький человек. Когда ты станешь больше, твоя сосиска тоже станет большой.

Он идет за мной в ванную и болтает о школе и о том, как его класс готовился петь на собрании сегодня вечером.

— И я прекрасно знаю слова, папа. Я не забываю ни одного.

— Молодец. Как думаешь, мне лучше побриться?

Он пожимает плечами.

— Тетя Рейчел готовит на ужин спагетти и фрикадельки.

— Отлично, я голоден, — я подхватываю его на руки и несу на кухню, мы оба смеемся.

Позже я нахожу место на деревянных трибунах начальной школы Хоупдейл, оглядывая разношерстную толпу людей в крошечном спортивном зале. Мамы в штанах для йоги или в деловой одежде, папы в хакисах и рубашках на пуговицах или в рубашках с вышитыми на кармане именами. Бабушки в брюках с эластичной талией. Учителя в рабочей одежде. Я рад, что выбрал свои самые мягкие джинсы и фланелевую рубашку вместо хорошо поношенной футболки Linkin Park.

Одна из бабушек случайно задевает меня своей сумочкой, проходя мимо меня, и от этого она пошатывается. Я протягиваю руку, чтобы поддержать ее, и она цепляется за мою руку, пока не занимает место в ряду надо мной. Она благодарит меня, я говорю, что это не было проблемой, и мы обмениваемся улыбками. Когда я поворачиваюсь обратно к переднему ряду, она там: Калинда.

Наши глаза встречаются, и на ее лице расцветает улыбка, такая же удивленная, как и моя собственная. Она направляется прямо ко мне, и я отодвигаюсь, чтобы освободить место. Почему она здесь?

— Хей, — говорит она, вставая в мой ряд. — Привет, Ноа. — Она садится рядом со мной. — Мои младшие брат и сестра сегодня в программе.

Ах. Братья и сестры.

— А мой сын в полном восторге от того, что будет петь, — говорю я ей, не в силах сдержать своего веселья. — Он одарил меня предварительным прослушиванием в машине. Вся поездка сюда была одним безостановочным исполнением The Rainbow Connection, ты можешь себе это представить?

— Ты шутишь? — говорит она, ухмыляясь. — Мы слушали ее весь ужин.

— Кто это мы? — Не могу поверить, я же никогда не спрашивал ее о семье.

Она смотрит вниз, ковыряясь в кончиках пальцев. У нее короткие, но красиво накрашенные ногти винного цвета, которые отлично смотрятся с ее темно-серой футболкой с длинными рукавами и выцветшими скинни джинсами. Проходит минута, прежде чем она снова поднимает на меня глаза.

— О, моя семья, — произносит она отстраненно, таким тоном, который говорит, что факты вовсе не отстраненные. — Моя мама и ее дети. — Она пожимает плечами, и все в языке ее тела говорит о том, что она делает лучшее из того, что не очень хорошо. — Моя младшая сестра Кэндис, с буквой К. Вообще-то, у нас у всех имена на букву К. — Она снова улыбается, и на этот раз немного мягче, чем обычно. — Кэндис учится во втором классе. Кори — в четвертом. Еще есть Коллин, он выпускник средней школы. А потом я. — Ее плечи втянуты, но она расправляет их и поднимает подбородок. — Так у тебя есть сын?

Я рассказываю ей о Джеймсе.

— Ему шесть. Он очаровательный, милый и забавный, а он сводит меня с ума. Насколько я могу судить, — говорю я, — это абсолютно нормально. — Она немного смеется, но ее брови сведены вместе. — Я вдовец, — говорю я. — Джеймсу было почти два года, когда умерла его мама.

Она задумчиво кивает. Мы сидим там вместе на невероятно скучной деловой встрече по сбору средств. Я не могу перестать думать о ее рте, улыбке, теле. Я не могу перестать думать о том, какой бы она была подо мной.

Но потом первоклассники и второклассники встают, чтобы спеть, и я очень строго говорю своему члену, чтоб он завязал и успокоился, для того, чтобы я мог насладиться песней. Так и есть. Я наслаждаюсь. Джеймс поет всем телом — покачивая головой, подпрыгивая на коленях — и это так восхитительно, что я жалею, что Эбби не может быть здесь, чтобы увидеть это.

После того, как четвероклассники показали нам короткую сценку о Джордже Вашингтоне, собрание прекращается, и Джеймс направляется ко мне, буквально перепрыгивая через Калинду, чтобы запрыгнуть мне на колени. Я укоряю его за манеры, и он извиняется, подставляя свою шелковистую темную голову под мой подбородок.

— Ты так похож на своего отца, — говорит она ему, и он застенчиво улыбается.

Когда Калинда представляет мне своих братьев и сестер, мне кажется интересным, что они не похожи друг на друга. Кори, десяти лет, высок для своего возраста и уже сложен как медведь, с текстурированными темными волосами и внушительным носом, который еще не успел вырасти. У Кэндис длинные шелковистые прямые каштановые волосы и голубовато-серые глаза, и она такая же кокетка, как и Калинда. Они обе очаровательны.

Кори просит мороженого в награду за то, что запомнил все свои реплики, и тут к группе подходит высокий подросток с всклокоченными волосами и кожей цвета кафе-о-лайт. Красавчик, несмотря на прыщи, но он их перерастет.

— Я принес продукты, — говорит он Калинде, — и вот твоя кредитная карточка. Ребята, пойдемте, а то мороженое растает. — Он начинает торопливо выпроваживать остальных детей за дверь.

Калинда оглядывается на меня через плечо.

— Это Коллин, — говорит она, — и мне пора идти. Рада была тебя видеть.

Калинда

Ребенок Ноя такой милый, и у него такие же манеры, как у его отца.

На минуту мне стало казаться, что меня разыграли — неужели Ноа думал, что мне будет все равно, что он женат и имеет детей? Но, как оказалось, он холост.

И, вероятно, одинок, предполагают мои женские прелести. Они полны энтузиазма исправить это для него.

Но я не могу им доверять, потому что они тоже долгое время были одиноки. Я потратила пару хороших подростковых лет впустую, бегая с неправильной компанией: курила, пила, иногда принимала наркотики ради удовольствия и гораздо спокойнее относилась к случайному сексу. Я начала принимать таблетки в семнадцать лет и никогда не оглядывалась назад. Мама ни разу не уличила меня в этом, хотя подсказок было предостаточно. Но к тому времени, когда я поступила в муниципальный колледж, у меня перестало хватать времени на рекреационный секс.

А потом я начала работать, и у меня стало еще меньше времени на такой секс. Единственное, что мне удается — это долгая горячая ванна с занятыми пальцами, после чего я пытаюсь немного поспать в спальне, которую делю с младшей сестрой.

Сегодня, однако, Кэндис нежится в постели, как после волнения, а мои женские части все еще гудят от того, что я сидела так близко к доктору Ноа Боннеру, его длинному худому торсу с шестью кубиками, сильным рукам, мускулистой заднице, темным блестящим глазам… И я не могу перестать думать о нем. Об этом мускулистом поясе Адониса, ныряющем к его паху. О том, каково это — целовать его и проводить по нему руками, оседлать и скакать на нем, как на личном паломино.

Я подавляю стон в своей постели и сдаюсь, снимая трусики. Они настолько влажные, что прилипли ко мне, потому что каждая секунда, которую я провела, сидя от бедро к бедру с Ноем на трибунах, была сладкой пыткой. Его чистый запах сосны, сандалового дерева и теплой кожи, опьянял не хуже, чем все пиво, которое я тайком пила, будучи глупым подростком.

Мои соски стали алмазно-твердыми от одной только мысли о нем.

Я дразнила их одной рукой, затем позволила другой руке скользнуть вниз между бедер, прямо во влажную киску. О да. Я отпускаю себя, представляя прекрасный рот Ноа на мне, его язык на моем клиторе. Я поворачиваю голову и пыхчу в подушку, позволяя своим пальцам перекатываться, погружаться и тереться, представляя, будто это пальцы, язык и член Ноя, и оргазм ударяет меня, как кикбол в живот, заставляя хрипеть. Бедра поднимаются с кровати, чтобы смягчить удар.

— Черт, — шепчу я, когда афтершоки стихают.

Этого было бы недостаточно, если бы он был со мной, но этого достаточно, чтобы я смогла уснуть.

В больнице есть две команды: синяя и желтая. (Цвета больницы.) Синие будут работать днем в течение трех месяцев, а желтые — ночью. Затем мы меняемся. Далее, в каждой команде есть подкоманды А и В. А начинает работать в двенадцатичасовую смену понедельник-среда-пятница-воскресенье на первой неделе, а затем вторник-четверг-суббота на второй неделе. В зависимости от этого вы работаете либо 36 часов в неделю, либо 48.

Никто не любит первые две недели квартала, потому что вы пытаетесь приспособиться к новому графику сна. Это отстой. В начале этого квартала я все еще пытаюсь выспаться. Но я встаю в пятницу и иду на работу чуть раньше шести вечера, согласно своему рабочему графику, с нетерпением ожидая встречи с Ноа. Я даже вхожу в приемную через другую дверь, расположенную ближе к радиологии, потому что так я смогу увидеть его.

Неа.

Я вешаю куртку и засовываю свой обед в холодильник, желаю спокойной ночи коллегам из группы В, уходящим на дежурство, и проверяю в онлайн-системе, не назначен ли прием в радиологии на ранний вечер: ничего. Похоже, это будут только экстренные случаи.

Когда я оборачиваюсь, Ноа стоит в дверях с красочным букетом.

— Для тебя, — говорит он, и я чувствую, как по моему лицу растекается румянец и моя неудержимая улыбка.

— Спасибо.

Я зарываюсь носом в ароматные цветы, чтобы скрыть свое волнение. Лаура проходит мимо меня в коридоре, окидывая нас с Ноа внимательным взглядом. Отлично. К полуночи все будут знать об этом.

Ноа смотрит, как она уходит, затем поворачивается ко мне.

— Похоже, теперь нас засекли. — Он дарит мне одну из своих прекрасных улыбок. — Не думаю, что меня это волнует. А тебя? — Я качаю головой.

— Так может быть ты все-таки хочешь пойти поужинать завтра вечером?

— С удовольствием.

— В Ксавье. Заехать за тобой в семь?

Я перевела дыхание.

— Ксавье возможно, мне не по карману, — признаю я.

— Не беспокойся, я оплачу счет, — мягко говорит он. — Я думаю, тебе там понравится.

— Ты уверен?

— Я пригласил тебя, я и плачу, — напоминает он мне, и я чувствую, как мои щеки снова становятся горячими. — Если ты предпочитаешь пойти куда-нибудь еще, это прекрасно, но, пожалуйста, не беспокойся о деньгах. Я с удовольствием возьму тебя с собой. — От тепла его взгляда мое тело хочет расплавиться, а дыхание становится учащенным.

Я не в состоянии говорить, поэтому просто киваю.

Завтра в семь. Ужин с Ноа. Не могу дождаться.

Ноа

В половине шестого вечера в субботу я помылся, побрился, ответственно подошел к выбору одежды, полностью подготовился и с нетерпением жду первого свидания с милой Калиндой. Она предпочла встретиться со мной сразу в ресторане, отказавшись от того, чтобы я заехал за ней, и хотя я разочарован тем, что не увижу, где она живет, решил, что у нас будет еще для этого время.

Я обнимаю Рейчел и Джеймса на ночь. Для сына в этом нет ничего особенного: с моей работой меня все равно часто нет дома, и еще одна ночь не является для него чем-то запоминающимся. Тем не менее, он крепко прижимается ко мне.

— Спокойной ночи, папочка, до завтра.

Рейчел, однако, знает, что это первый раз, когда я встречаюсь с кем-то после смерти Эбби. Ее глаза выглядят обеспокоенными.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке? — на ее вопрос я лишь киваю. — Я хочу с ней познакомиться, — говорит она, отправляя Джеймса мыть руки к ужину.

Я снова киваю, а потом указываю на свадебную фотографию на стене: Эбби выглядит элегантной и радостной в белом шифоне, а я выгляжу намного моложе, чем сейчас.

— Как думаешь, Джеймс хотел бы иметь это в своей комнате?

Глаза Рейчел расширились от удивления, а затем она улыбнулась. Грустно, но понимающе.

— Думаю, да. Тебе еще не пора, Ноа?

— Действительно пора, — говорю я хриплым голосом.

— Хорошо, — говорит Рейчел, ее голос такой же. — Приятно провести время.

Парковка Ксавьера занята, когда она въезжает, но я быстро открываю ей дверь.

— Ты прекрасно выглядишь.

Она застенчиво улыбается и берет меня за руку.

— Спасибо. Ты тоже неплох.

— Ваша честь, я не могу сравниться с вами.

Мы оставляем наши пальто на контроле и следуем за метрдотелем к нашему столику. Она выглядела более великолепно, чем я представлял. Ее рыже-золотые волосы, мягко завитые на плечах, блестят на свету, длинные ноги тянутся вверх от туфель на каблуках, а скромное, но облегающее фигуру темно-синее платье и изящные серебряные серьги сверкают, но не сильнее, чем ее глаза.

Свет свечей на нашем столике только подчеркивает, насколько она прекрасна. У меня животе возникает чувство, почти похожее на страх, а затем вожделение берет вверх. Черт, я не могу удержать свой член от того, чтобы он не стал твердым, также, как не могу удержать солнце от восхода. Все время, пока мы выбираем закуски, блюда и вино; все время, пока мы говорим о работе и вчерашней программе PTO; все время, пока мы едим и смотрим друг другу в глаза, во мне нарастает желание к её телу. Мне кажется, я мог бы быть с ней вечно. Я так сильно ее хочу.

И думаю, она тоже хочет меня. Это видно по тому, как она смотрит в мою сторону. Замечаю, что ее соски видны сквозь платье. Я так безумно хочу ее, что благодарен за существование скатерти, которая скрывает все то, что показывать еще рано.

Но несмотря на всю похоть, разговор получается легким и честным. Я немного рассказываю о своих родителях, о том, как папа настоял на том, чтобы я бросил кросс-кантри в старших классах и сосредоточился на оценках; и как ужасно было и для меня, и для Рейчел, что ему, похоже, было наплевать на нее. Еще я рассказал о том, как полюбил химию и биологию; и как меня больше не волнует, что медицина была выбором отца, потому что она стала и моим предпочтением. И даже упомянул о том, как я намерен заставить Джеймса изучать предметы, но выбрать то, что ему нравится, он должен сам, я хочу стать более ласковым отцом, чем всегда был мой собственный.

Калинда немного рассказывает о том, что у каждого из ее братьев и сестер разный отец, и что ни с одним из них отношения ее матери не длились дольше года или около того. Она пожимает плечами, не подавая виду, будто ее это не волнует, но я думаю, что, возможно, она сдерживает свои чувства, чтобы не показаться слабой.

Я этого не потерплю.

Я наклоняюсь через стол, чтобы взять ее руку, и тут я вижу кольцо на ее пальце — серебряную точку с запятой, которая говорит мне, что она старше духовно, чем физически. На полсекунды мне становится грустно от того, что такая красивая молодая женщина боролась, но потом я вспоминаю, что прочитал слова, которые вдохновили меня сделать татуировку: Точка с запятой используется, когда автор мог бы закончить свое предложение, но решил этого не делать. Автор — это вы, а предложение — это ваша жизнь.

— Мне нравится твое кольцо, — говорю я мягко, и ее взгляд переходит на мое лицо. Я показываю ей свою левую руку, где у меня на внутренней стороне запястья вытатуирована точка с запятой. — Я немного беспокоился, что татуировка может заставить пациентов считать меня менее компетентным, но… — Я пожал плечами. — Может быть, некоторым из них нужно увидеть, что это нормально — проходить через трудные времена, что я выжил, значит и они тоже смогут. Для меня это важнее, чем просто обидеть людей.

Крошечная улыбка прокралась на ее лицо.

— Это очень заботливо.

Наступает долгая пауза, пока мы смотрим друг другу в глаза.

Я хочу ее больше, чем когда-либо, и это о чем-то говорит. Это глубже, чем попка в форме сердца и настойчивый стояк, но причина определенно проходит через эту территорию. Я снова поправляю на себе брюки от костюма.

Нам приносят меню десертов, и я предлагаю малиновый чизкейк. Она выглядит нерешительной, а потом откладывает меню.

— Чего бы мне действительно хотелось, — говорит она и кладет руку на мое татуированное запястье, — так это пойти куда-нибудь, где мы могли бы побыть одни.

Заняться любовью, говорит мне мое отчаявшееся тело, и мои глаза почти закатываются назад при этой мысли.

— Соглашусь, — говорю я.

— Мне нужно взять сумку из машины, — говорит она, и мой член едва не разрывает брюки. Я просто киваю и говорю ей, что оплачу счет.

Мы оставляем ее машину у Ксавье, и я отвожу нас в отель Джефферсон.

Ноа

Джефферсон — скорее всего, самый грандиозный в Ричмонде; это, безусловно, отель с самой знаменитой историей. Я мог бы отвезти ее в любой Marriott или Omni, но я хочу сделать все правильно. В вестибюле Калинда выглядит почти запаниковавшей.

— Я никогда здесь не была, — шепчет она мне и берет меня за руку.

Я прекращаю идти и поворачиваюсь к ней.

— Я неправильно тебя понял? Ты хотела куда-то типа кофейни?

— Я думала, может быть, твой дом, — говорит она. — Или просто где-нибудь. Ну уж явно ни настолько модное место.

— Если тебя это успокоит, то, вообще-то, я тоже никогда здесь не был, — говорю я, и она немного расслабляется. — Я просто хотел какое-нибудь хорошее место, где мы никого не разбудим.

Она прижимается к моей груди, и я впервые обнимаю ее, вдыхая пьянящий аромат. Ее груди прижимаются ко мне, и я знаю, что она чувствует, как мой жадный член упирается ей в бедро.

— Все в порядке, — шепчу я ей. — Ты этого достойна. Мы стоим этого.

— Есть мы? — шепчет она в ответ.

— Боже, помоги мне, есть. И были с той минуты, как я тебя увидел.

По ее телу пробегает дрожь, и она касается языком впадинки моего горла.

— Тогда заселяйте нас.

Комната прекрасна. Старомодная, как я и ожидал, будто спальня в богатом доме, но с современной ванной комнатой. Я бросаю ее сумку у входа и беру наконец-то девушку в свои объятия.

Первый поцелуй — яростный. Второй — голодный, трапеза только разожгла наши сексуальные аппетиты. Ее рот сладкий, горячий. Я позволяю своим рукам блуждать повсюду, ощущая нежные изгибы ее груди и талии, а затем кладу жадные руки на ее задницу с перевернутым сердцем и притягиваю к себе. Это похоже на возвращение домой. Мы стоим там, целуясь, прикасаясь друг к другу, ее руки такие же жадные и голодные, как мои.

— Твоя жена? — шепчет она, отстраняясь, чтобы посмотреть на меня.

— Нет. Я знаю, с кем я, — говорю я ей. — Ты не Эбби. Я любил ее, но она ушла. И я готов полюбить кого-то другого. — Наклоняю свой лоб, чтобы коснуться лба Калинды. — После ее смерти я тоже хотела умереть.

— Но теперь?

— Теперь есть ты. — Я тянусь к ней сзади и расстегиваю молнию на платье.

Оно падает на пол, и я впервые вижу прекрасное тело Калинды Уайт. Мягкая грудь, удерживаемая атласным бюстгальтером темно-синего цвета, впалая талия, полные бедра, расширяющиеся от талии в подходящих атласных трусах-бикини. Стройные ноги. Она просто великолепна.

— Твоя очередь, — говорит она и помогает мне снять галстук и пиджак, наши губы по-прежнему сомкнуты вместе. Я снимаю туфли, а она расстегивает пуговицы на моей рубашке и ремень. Если я не сниму брюки в ближайшее время, то они однозначно порвутся. Какое огромное облегчение я испытываю, когда она одним движением стягивает с меня брюки и боксеры, освобождая член. Ее руки прохладны на моем перегретой плоти, и я стону, обхватывая ее невероятную задницу.

— Боже, какой ты огромный, — говорит она ошеломленно. — Но член чертовски красивый и такой большой.

— Так отчаянно хочу быть внутри тебя, — говорю я, поднимая и позволяя ей обхватить меня ногами. Ее влажные трусики прикасаются к моему животу, рот горячий прильнул к моим губам. Когда я кладу ее на спину и забираюсь на нее сверху, потянувшись к ее бюстгальтеру на крючках, она останавливает меня.

— Я хочу, чтобы ты знал, Ноа, — говорит она, — я не ангел.

— Ладно.

— Нет, послушай! — настаивает она. — Я вижу, как ты смотришь на меня, но ты должен это знать. Я не девственница. Я не была ею с пятнадцати лет.

Пятнадцать? Господи. А потом я вспоминаю, что она говорила о своей матери, и понимаю. Бедная малышка, искала любовь не в тех местах, не с теми лицами. Кто-то должен был присматривать за ней лучше. Нежность захлестнула мое сердце.

— У меня был период, — говорит она, и теперь она выглядит очень обеспокоенной. — Сейчас я ни с кем не сплю уже много лет, но было время, когда меня мог заполучить любой, у кого была бутылка водки. Так что если ты думаешь, что я какая-то невинная молодая девушка, тебе лучше подумать еще раз.

— Я не жду девственницы, — говорю я. — Мне она не нужна. Мне нужна ты. И неважно, каким было твое прошлое, мы — это мы. Ты же знаешь, у меня тоже есть прошлое.

— Я никогда не изменю тебе, — говорит она.

— Я обещаю тебе тоже самое.

Мы смотрим друг на друга, а потом она размыкает объятия.

— Если ты уверен, то и я уверена. И нам не нужен презерватив. Я принимаю таблетки. Я чистая.

— Я тоже.

Я снимаю лифчик с ее прекрасных сисек, беру их в руки. Они маленькие, но потрясающие, будто маленькие купы шампанского. Я перекатываю ее соски между пальцами и наклоняюсь, чтобы медленно провести по ним языком. Ее бедра двигаются на кровати. Трусики темного цвета еще больше потемнели от ее соков, и я снимаю их с нее, обнажая маленький нежный кустик клубничной блондинки над сочными розовыми губами.

— Вот это да! — Эбби всегда была бритой, и большинство других девушек, с которыми я был до нее, были, по крайней мере, подстрижены. — Это самая сексуальная блядь, которую я когда-либо видел.

Она настолько мокрая, что с нее капает, а когда я раздвигаю губы ее киски и провожу языком от влагалища к клитору, она вскрикивает.

— Ты такая красивая. Такая горячая, такая мокрая… Такая невероятно сексуальная, Калинда, я так хочу тебя. — Мой рот слишком занят для разговоров. Я полностью отдаюсь вылизыванию ее киски, держа сладкую попку в руках. Она извивается под моим языком, пыхтит и кричит, а потом вся эта сладкая розовая киска бьется в оргазме.

Я останавливаюсь, чтобы дать ей кончить.

— Трахни меня, Ной, — говорит она, открывая глаза.

Я хочу.

— Еще нет.

Вместо этого я беру свой ноющий, твердый член за головку и начинаю дразнить ее им, скользя им по ее сочной киске, погружая его чуть-чуть внутрь ее щели, а затем трусь им о ее клитор, снова и снова.

— Пожалуйста, — говорит она.

— Поиграй со своими сосками для меня. — Наблюдение за тем, как ее пальцы перекатывают и растирают ее тугие соски, заставляет меня напрягаться сильнее, чем когда-либо. Я долго не протяну, поэтому мне нужно дать ей как можно больше прелюдий.

— Да, детка, вот так.

Теперь она двигает своей киской против меня в ритме, которому я не могу долго сопротивляться.

— Твой член чувствует себя так хорошо… о Боже, я сейчас кончу!

Я толкаюсь в нее, и это посылает ее за грань. Она кричит, ее сладкая киска сжимает мой член с такими сильными сокращениями, что я тоже не могу больше терпеть. Волна удовольствия прокатывается по моему позвоночнику, и я извергаю свой поток спермы глубоко в ее влажную киску, повторяя ее имя снова и снова.

Калинда

Когда мы с Ноа занимаемся любовью в первый раз, я испытываю оргазм дважды — один раз от его языка и один раз на его потрясающем члене. Я никогда раньше не была с таким большим парнем, но не думаю, что именно это заставило меня так сильно кончить. Скорее всего это случилось потому, что он был внимателен, в отличие от мальчиков, с которыми я возилась в прошлом. Сразу после этого он задремал, но только на несколько минут. Как только я попыталась слезть с кровати, чтобы привести себя в порядок, он проснулся и попытался притянуть меня к себе.

— Мне нужно в туалет.

— О, — сказал он и засмеялся, потягиваясь. — Ну, возвращайся скорее.

В ванной я смотрю в зеркало на свои, светящиеся от счастья, глаза, на то, как все мое тело выглядит счастливым. Я счастлива.

Он ждет меня на кровати, и его глаза такие же, как мои.

— Поговори со мной, — говорит он. — О чем угодно. О твоем дне, может быть?

— Я потратила слишком много времени, готовясь к нашему свиданию. Я так тщательно брила ноги, что мне пришлось выпроваживать Кэндис из ванной раз шесть. Она хотела смотреть как я это делаю. — А я хотела только мечтать об ужине с Ноа и о том, что может произойти после.

— Я рад, что ты побрилась не везде, — говорит он и небрежно гладит у меня между ног своей большой умной рукой врача. — Не здесь.

— О, тебе нравятся волосатые? Многим парням не нравится.

Он подпирает голову другой рукой, поворачиваясь ко мне.

— Я и не знал, что люблю, но это самое сексуальное, что я когда-либо видел. — Затем он ухмыляется. — Если только это не твои сиськи. Они такие красивые.

— Мне кажется, они слишком маленькие.

— Они чертовски совершенны, — говорит он и наклоняется, чтобы поцеловать каждую. — Как капли дождя. Мне нравится, что твои соски направлены вверх. — На этот раз он целует мой рот, и это продолжается некоторое время, его губы и язык так мягки и эротичны на моих.

— Ммм, — шепчет он и скользит руками вниз к моим бедрам. — Идеальное тело.

— Нет.

— Перестань так говорить. Ты идеальна. Ты могла бы быть другой формы, но ты все равно была бы идеальной. — Затем он протягивает руку и легонько шлепает меня по попе. — За исключением того, что твоя задница действительно идеальна. Она мне снилась. Перевернись.

Мне не нравилось, когда мужчина говорит мне, что делать, но это Ноа. Он такой милый, и горячий, и он уже заставил меня кончить дважды, так что я перевернулась.

— Боже мой, — говорит он и кладет обе свои большие руки мне на задницу. — Я знал, что ты заполнишь мои руки как надо. — В его голосе звучит удивление, и я не удивляюсь, когда чувствую, как его член упирается в мою внутреннюю часть бедра. Прилив желания охватывает меня, сжимая мои соски и разогревая мое возбуждение. Он ласкает мои ягодицы, а затем его рука скользит вниз, чтобы найти мою киску. Я вздрагиваю от второго прилива желания.

— Ты такая мокрая, Калинда, — говорит он. — Блять.

— Ты мне нужен, Ной. — Я подвожу колени под себя и немного приподнимаю задницу вверх. Он вдыхает, и снова становится полностью твердым, что еще больше возбуждает меня. Я покачиваю попкой, стараясь, чтобы этот прекрасный член оказался на одной линии с моим клитором.

— Ты можешь сделать это снова? Подразни меня своим членом, пожалуйста.

Он вдыхает, и его член упирается в мою ногу.

— Тебе это понравилось, не так ли? Да, тебе понравилось, что мой член сводит тебя с ума.

— Ты заставил меня очень сильно кончить, — говорю я, и слышу, что мой голос почти хнычет. Я не могу сдержаться. — Мне было так хорошо. Сделай это еще раз, пожалуйста.

— У меня руки заняты, — говорит он, задыхаясь. — Положи его туда, куда ты хочешь, и держи его там, чтобы он не вошел в твою киску раньше, чем ты будешь готова.

Просто услышав это, я почти готова кончить прямо сейчас. Вместо этого я тянусь вниз и провожу большой головкой его члена по своему клитору, обхватывая ствол так, чтобы он не соскользнул. Затем я снова трусь клитором о его член, вперед-назад, несколько раз. Слышу, как он пыхтит, чувствую, как его руки нежно сжимают мою задницу, а мои соски так напряжены, что простыня под ними тоже вызывает эротическое возбуждение. Я так близка к кульминации, прежде чем наконец просунуть толстую головку члена внутрь себя и наклонить бедра так, чтобы он попал в нужную точку.

Это длится недолго, но так сильно, что я почти теряю сознание.

— Боже, ты невероятна, — говорит Ноа мне на ухо. — Блять, женщина, ты потрясающая.

— Нет, это ты, — говорю я, пока он продолжает вводить в меня свой толстый ствол и попадает в то место внутри меня, до которого я сама не могу добраться пальцами, и чувствую, как нарастает очередной оргазм. Я снова тянусь вниз и ввожу пальцы в себя, пока он трахает меня, и затем я кончаю еще раз, крича от удовольствия.

На этот раз Ноа тоже кончает, произнося мое имя, а потом он наклоняется вперед и целует меня в шею и нежно переворачивает меня, чтобы поцеловать в губы.

— Я знал, что ты будешь такой, — говорит он.

— А я знала, что ты тоже будешь таким.

На этот раз мы лежим вместе, просто обнявшись. Тихо. Он гладит мои волосы.

— Я хочу продолжать видеть тебя, — говорит он. — Только тебя.

— Я чувствую то же самое, — признаюсь я. — Я знала, что так и будет. — Не могу сдержаться, поэтому наклоняюсь, чтобы поцеловать его.

— Значит, мы эксклюзивны.

— Да.

— Ты — моя женщина.

Мне это нравится. Очень нравится.

— Это звучит очень по-пещерному.

— Так и есть. — Он потягивается, и его член, начинающий твердеть, ударяет меня в бедро. Я поднимаю на него одну бровь.

Он пожимает плечами. Улыбается.

— Да, прошло уже много времени. И ты, как я уже сказал — самая сексуальная женщина, которую я когда-либо встречал. И уж тем более трахал.

Это безусловно делает меня счастливой.

— Я думаю, ты должен трахнуть меня снова.

На этот раз я сверху, его пальцы теребят мой клитор, пока я скачу на нем. В этот раз я кончаю, по меньшей мере, три раза, прежде чем он заканчивает, и мое горло немного болит от всех этих криков, которые я издавала. Теперь я достаточно устала и насытилась, чтобы уснуть.

Только не это. Меня разбудил мой мобильный телефон в 4 утра. Я предупредила детей, чтобы они не звонили мне, если я им не нужна. Мамина смена в Waffle House должна закончиться в полночь, и она должна быть дома вскоре после этого, и я ожидала, что проблем не будет.

Пожалуйста, пусть не будет проблем, — шепчу я, выползая из постели, чтобы взять телефон и отнести его в ванную. Ноа даже не шевелится, должно быть, я его утомила.

Это Коллин.

— У нас проблема, — шепчет он в трубку.

Черт.

— Что случилось? Мама уже дома?

— Она пришла минут двадцать назад. С мужчиной. — О, черт-черт. Коллин прочищает горло. — Они ведут себя громко. И… Я думаю… я думаю, возможно, он делает ей больно.

Память о моих оргазмических криках свежа в памяти, поэтому спрашиваю, уверен ли он в этом.

— Они довольно пьяны, споткнулись о диван и журнальный столик, и пару раз ударились о дверную коробку. Они спорили.

— Кто это с ней?

— Я не знаю.

Я должна идти домой. Но так не хочу.

Раздается шорох, а затем я слышу голос Кори и Коллина, который шикает на него.

— С Кэндис все в порядке? — спрашиваю я.

— Она спит, от нее ни слуху, ни духу. Черт, Калинда, они очень громкие. Стучат по вещам и кричат. В любую секунду малышка проснется. — Голос Коллина звучит испуганно.

Я открываю дверь в ванную и затаскиваю свою сумку в комнату. Там холодно, все эти твердые поверхности, и я пытаюсь смыть с себя секс, не прислоняясь голой попой к чему-нибудь ледяному, чтобы не разбудить Ноа криком. Дрожащими пальцами я одной рукой натягиваю сменную одежду: штаны для йоги, майку, толстовку и мягкую обувь TOMS.

— Мне нужно поймать Uber. Держитесь, ребята, я скоро буду дома. Позвоните 911, если понадобится, хорошо? И выходите, если будет совсем плохо, идите к миссис Рамирес на 2-й этаж.

— Хорошо.

Затем я заканчиваю разговор. Мне удается достать платье, лифчик и туфли на каблуках, чтобы засунуть их в сумку, но я не могу найти свои трусики в темноте. К черту. Я чувствую себя Золушкой после бала.

Поездка на Uber домой проходит напряженно, но все спокойно, когда я вхожу в квартиру. Коллин выходит в коридор.

— Они наконец-то затихли. Думаю, легли спать.

— Она точно жива? — спрашиваю я. Мне абсолютно не смешно.

— Думаю, да. Я слышал два храпа из спальни, — говорит он и пожимает плечами в тусклом свете моего мобильного телефона.

Черт возьми, я Золушка. Пришлось бросить принца как раз тогда, когда нарастал интерес. Я проскальзываю в спальню, которую делю с Кэндис, сестра, к счастью, еще спит, раздеваюсь, чтобы забраться в свою кровать. Я должна написать Ноа.

Что, черт возьми, я собираюсь сказать? Я набираю сообщение раз шесть, и стираю каждое из них, чтобы начать сначала. Все они звучат по-идиотски, наверное, потому что я корю себя за то, что даже подумала, что у меня есть реальный шанс с парнем, чья жизнь настолько нормальна, что он даже не может представить себе мою.

Наконец я пишу:

Прости, что мне пришлось уйти. Дома все пошло наперекосяк, и мне нужно было проведать детей.

Я отправляю его.

Затем добавляю:

Я прекрасно провела время. Спасибо тебе огромное. Я никогда этого не забуду.

А потом, не успев остановиться, я добавляю эмодзи в виде сердечка и отправляю и его. А затем выключаю телефон и проваливаюсь в сон.

Ноа

Я просыпаюсь, когда еще темно, поворачиваюсь в кровати, чтобы обнять Калинду. Но ее там нет, а кровать холодная.

— Калинда? Детка, где ты? — Я тянусь и включаю прикроватную лампу.

Ее нет.

Ее одежды нет, сумки тоже. Калинды нет.

Я не понимаю. Не понимаю.

Я встаю, осматриваю весь номер. Все, что от нее осталось, это ее шелковистые голубые трусики, запах ее киски и духов на простынях, который заставляет меня снова возбудиться, в то же время заставляя мое сердце замирать.

Никакой записки. Никакого сообщения. Сейчас чуть больше пяти утра, и до зимнего рассвета еще далеко.

Это ни хрена не смешно. Я думал, мы только что посвятили себя друг другу, а тут она встает и уходит? Я просто не понимаю. Я лежу на кровати, чувствуя пустоту, пока мой телефон не пикает сообщением от Калинды, с неубедительным оправданием типа «ой, мне нужно было домой», а затем благодарственным сообщением, которое похоже на прощание. Теперь я чувствую себя еще хуже.

Я не пишу ей ответ.

В душе я думаю, не во мне ли дело. Почему женщины, которых я люблю, бросают меня?

Калинда никогда не производила на меня впечатление девушки, которая бы воспользовалась и бросила, но неужели я что-то упустил? Неужели вчера вечером она была увлечена только хорошей едой и хорошим трахом? Я просто не могу поверить, что она такая эгоистка или наемница. «Мне нужно было пойти проведать детей.» — что за чушь.

Если только… О, я не знаю. Что, черт возьми, значит «все пошло наперекосяк»?

К черту. Я иду домой.

Я надеваю свой помятый костюм, выхожу из «Джефферсона» и еду к себе домой. Рейчел слышит, как я копошусь на кухне, и заходит, зевая.

— Почему ты дома так рано? Или так поздно? — спрашивает она.

— Где этот гребаный кофейник, Рейчел?

Она хмурится на меня.

— Я купила кофеварку Keurig — вот эту штуку. Че ты ворчишь?

Я рычу в ответ.

— Не спалось? О, вот капсула кофе для этого.

Снова рычу.

— Ты наливаешь сюда воду и нажимаете кнопку, чтобы запустить. По сути, это защита от дурака. У тебя похмелье?

Я еще раз рычу и качаю головой.

— Мне просто нужен кофе, черт возьми. — Она права, это легко.

Рейчел достает большую кружку для меня, а затем одну для себя.

— Иди садись, я налью.

— Я не беспомощен на кухне, ты же знаешь, — говорю я ей.

— Конечно, нет. — Она подшучивает надо мной. — Я полагаю, твое свидание было отстойным?

Я сажусь.

— Я думал, что все прошло отлично, вообще-то. Я отлично проводил время и думал, что она тоже.

Рейчел наливает кофе и ставит его передо мной. Он такой же черный, как и мое настроение. Она предлагает мне сливки, но я качаю головой.

— Так что случилось? Ты ржавый в постели или что?

Я смотрю на нее.

— Почему, черт возьми, это должна быть обязательно моя вина?

Она наливает кофе в машину для себя и пожимает плечами.

— Может, у тебя просто мало практики? Я не знаю. Теперь, когда ты снова в седле, ты можешь попробовать с кем-нибудь еще.

— Я не хочу никого другого! — взорвался я. — Я хочу ее. А она просто… — Мое горло пересыхает. Я не могу говорить, поэтому вытаскиваю телефон из кармана и нахожу переписку. — Прочитай это жалкое оправдание.

Рейчел читает его, затем смотрит на меня.

— Может быть, это и оправдание. Может быть, это и настоящая чрезвычайная ситуация.

— Но следующая часть, она звучит как огромный поцелуй. Но на отъебись, — поправляю я.

Брови Рейч поднимаются вверх.

— Значит, вы все-таки переспали.

— Несколько раз. И если она не симулянтка мирового класса, то ей это нравилось.

— Теперь ты хвастаешься.

Я вздыхаю. Мне просто хочется вернуть Калинду. Вернуть нас.

— Если ты хочешь вернуть девушку, тебе, возможно, придется добиваться ее. Не отказывайся от нее, — говорит мне Рейчел, а затем садится рядом со мной со своим кофе.

— К черту. Я собираюсь сводить Джеймса в музей науки сегодня утром. Может, вздремну немного после обеда. Вечером на работу.

Я встаю и выхожу из кухни, точно так же, как Калинда вышла из комнаты, в которой мы отдали свои тела друг другу прошлой ночью.

Мое настроение не становится лучше, когда я иду на работу, поэтому я твердо решил держаться подальше от радиологии. Это средняя по загруженности ночь в отделении неотложной помощи, полная обычных случаев подозрения на аппендицит и переломов костей, плюс пара сердечных приступов, преждевременные роды, легкий инсульт и лихорадящий малыш с матерью, панически боящейся повреждения мозга. (У ребенка небольшая вирусная инфекция, и с ним все будет в порядке).

Перед самым концом нашей смены врачи скорой помощи приносят нам два случая подозрения на передозировку, пара найдена без сознания в квартире. Я беру парня, а мой приятель Мэддокс Грей — женщину. Налоксон возвращает их обоих к жизни, и после этого мы с Мэддоксом, потягивая чашки кофе промышленной крепости из кофейников в кафетерии, обсуждаем их.

— Я никогда их не пойму. — говорит Мэддокс. — Женщин, которые садятся на наркотики прямо на глазах у своих детей. Бедняжки. За детьми приедет CPS, но сейчас они сидят в комнате ожидания. — Он качает головой. — Копы сказали, что у этой дамы судимость длиной с твою руку. Они, вероятно, собираются лишить ее родительских прав, и я не могу сказать, что это плохая идея. Забавно, но оказалось, что она мать одного из наших рентгеновских техников.

Одного из наших рентгеновских техников. Я был слеп или глуп. Меня озарило мыслью все пошло наперекосяк.

— Калинда Уайт.

— Ага. Это странно, она хорошая девушка. — Мэддокс встает из-за стола. — Возвращаемся к работе. Смена закончилась, но я еще не закончил: мне нужно обновить восемь гребаных миллионов графиков.

Мне тоже. Но мне все равно. Я выбегаю в приемную, а там — дети Уайта, сгорбившиеся под одеялом. Если посмотреть на них вблизи, легко понять, что ни у одного из них нет общего отца.

— Привет, — говорю я подростку. — Коллин, верно? Хочешь, я схожу за Калиндой?

Он зевает.

— Она разговаривает с копами.

— Вчера вечером у вас дома было сильно плохо? — спрашиваю я.

Маленькая девочка отвечает.

— Они были просто пьяны прошлой ночью. Но потом они занимались другими плохими вещами. Наркотики — это плохо. Коллин заставил нас выйти и пойти в парк.

В такую холодную погоду? Хотя, наверное, это было лучше, чем их квартира. Восьмилетний ребенок никак не должен знать, что его родитель пьяницы. Может быть, я слишком опекал Джеймса, но это мое мнение.

— Я думаю, они отвезут маму в тюрьму, — говорит десятилетний ребенок и похлопывает свою младшую сестру по спине. — Все в порядке. У нас есть Калинда. С нами все будет в порядке.

— И у вас есть я, — говорю я вполне серьезно. — Я помогу.

Калинда

Я ожидала этого уже давно. Это случалось и раньше, мама не могла бороться со своей зависимостью. Но этот случай, я подозреваю, станет последней каплей для службы защиты детей и суда. Они заберут ее и сделают так, чтобы она больше никогда не отвечала за Коллина, Кори и Кэндис. Она сядет в тюрьму за хранение и угрозу для детей.

И это, честно говоря, может быть лучшим вариантом для нее. Я люблю свою мать, но у нее есть проблемы, которые глубже, чем кто-либо из нас может решить. Это определенно будет лучшим для нее и детей.

Я так устала, когда закончила разговор с CPS и полицией, но я должна успокоить своих братьев и сестру и сказать, что все будет хорошо. У них буду я. CPS ожидает, что меня назовут опекуном, и будет хорошо, если это будет официально.

Я устала, и я тяжело. Я снова теряю маму, и на этот раз это кажется окончательно, потому что, хотя я не хочу вычеркивать ее из своей жизни, я перестала на нее полагаться. Каждый раз, когда она говорила, что переходит на новый уровень жизни, я ожидала, что она действительно это сделает, но в этот раз я перестала ждать. Мы будем двигаться вперед без нее.

Я уже мысленно попрощалась с Ноа, хотя, наверное, мне стоит сказать ему об этом лично. Ни один парень не хочет брать на себя всю семью женщины сразу, поэтому я не жду этого от него. Но это больно, потому что на одну потрясающую ночь я почувствовала себя частью целого, частью нас.

Я сглатываю комок в горле и следую за женщиной из CPS в приемную неотложной помощи.

Там сидит Ноа с моей младшей сестрой Кэндис на коленях. Она положила голову ему на грудь, а Кори прислонился к его плечу. Ноа серьезно разговаривает с Коллином, который кивает. Я замираю. Комок снова встает у меня в горле, потому что для меня это выглядит как маленький островок рая. Я так хочу, чтобы это стало частью моей жизни.

Кори видит меня и бросается обнимать.

— Это правда? — требует объяснить он. — Маму посадят в тюрьму, а мы останемся с тобой?

— Да, малыш. — Я наклоняюсь над головой Кори, пытаясь удержать слезы, но они все равно падают. Коллин и Кэндис присоединяются к групповому объятию. — С нами все будет хорошо, — обещаю я. — Никто не отнимет нас друг у друга.

Я не могу не искать глазами Ноа. Не могу заставить его справиться с этим огромным бременем, но и не могу не скучать по нему. Он смотрит прямо на меня, его лицо побагровело от усталости, но в глазах столько тепла.

— Я здесь ради тебя, — говорит он. — Всех вас.

Социальный работник CPS поворачивается к нему, удивленный.

— Это будет нелегко, — говорит она.

— Я и не ожидаю, что это будет так. — Улыбка начинает расти на его усталом, красивом лице. — Но я люблю Калинду, и это ее семья. Я согласен на все 100 %.

Мой рот открывается. Он не может иметь это ввиду.

— 200 %. Если она примет меня, — добавляет он.

Я качаю головой в шоке.

— Это… Я не могу поверить… Ты не можешь так говорить.

— О, да, это так. — Он подходит ближе, и дети размыкают объятия, чтобы впустить его. — Ребята, я люблю вашу сестру. Я имею в виду то, что говорю: Я с вами. Мы станем семьей. — С того места, где он стоит напротив меня, он улыбается. — Я сделаю это лучше, но чуть позже, а пока, Калинда, выйдешь ли ты за меня замуж? Станем ли мы семьей, вместе с Джеймсом и моей сестрой Рейчел?

— Ты должен быть уверен, — говорю я, слезы ослепляют меня. "Я не хотела уходить той ночью…

— Я знаю.

— Но я была им нужна…

— Я знаю.

— И мне нужно было быть рядом с ними.

— Я знаю. — Он вздыхает. — Я думал, что ты бросила меня. Но теперь я понял. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — признаюсь я. — Я люблю тебя, Ноа. Да.

Вот оно. Мы сделали себя семьей.