— Гляди-ка, как славно! Небо будто прибито к ночи блестящими новенькими гвоздиками звёзд!

— Ну, положим, не такими уж и новыми…

— Помолчи! Я радуюсь!

— Ну-ну…

— Они похожи на те, из детства! Мы с бабушкой носили туфли деда к сапожнику в крохотный домик-будочку, что была, словно сколоченная из деревянных ширм с окошками, и отгораживалась от непогоды, зноя и любопытства недоброжелателей.

Из повсегда приоткрытой двери будки вкусно пахло клеем, свежим хлебом и кофе, что кипел в срджепе1 на плитке у ног. Бабушка доставала из авоськи чисто вымытую обувь, обёрнутую старой газетой и испросив, надолго ли работа, ставила хозяйственную сумку к ногам, дабы обождать, а заодно поговорить с сапожником.

Меня восхищало в этом человеке всё: и как ловко, одним движением чубатого молотка, он вбивает гвоздики, как скошенным острым ножом срезает с набойки лишнее, а перед тем драконит сбитые каблуки на опоясанном тонким ремешком камне, который раскручивал, ритмично вжимая в пол игрушечную педаль своей единственной уцелевшей ногой. Сапожник шутил, что кинул фашистам свою ногу, как кость, и они подавились ею, а на жалостливые взгляды всегда возражал, что имеет с того профит.

«Бабы лучше любят», — говорил он, чем злил свою широкобёдрую Маринэ и веселил заказчиков. Жена часто приходила его проведать и, прислушиваясь к сердечному кашлю мужа, шептала бабушке, испрашивая надежду: «Он говорит, без ноги сердцу легче, жить будет дольше, да сбудется ли?»

— Сбудется, — неизменно успокаивала Маринэ бабушка, отчего та делалась лёгкой, весёлой, как девушка, несмотря на немалые уже лета и полноту. А бабушка, которую ждал дома такой же, истерзанный войной, глядя на Маринэ, рыдала беззвучно и бесслёзно.

Кажется …совершенно определённо! — набойки сперва сажались на клей, что грелся на плитке в очередь со срджепой, а иногда, для звону при при ходьбе, «по желанию драгоценного клиента», сапожник приделывал поверх скобы подковку, даже на самые тонкие, крошечные каблучки. Но главное, что мне нравилось в нём больше всего, — сапожник умел разговаривать, набив полный рот гвоздей! Ловко подворачивая губу, он добывал необходимое количество, и прилаживал к месту на «Раз-два-три!»

— Знаешь, ты приглядись повнимательнее, мне кажется, Орион прибит к небу неверно, ведь на подошву сапожник крепил подкову гвоздиками не по линии, но всегда чуть под углом, вздёрнутой бровью.

— Ты так вкусно вспоминаешь об этом обо всём, тебе надо было быть как он, сапожником, не иначе.

— Сапожник поспорил бы с тобой, ибо утверждал всякий раз, что мне непременно нужно стать поэтом.

— Почему?!

— Говорил, что коли я умею находить необыкновенное в обыденном, то мне прямая дорога в поэты, а не в ремесленники.

— А ты, ты смог ему чем-нибудь возразить?

— Тогда — нет.

— Но теперь, теперь-то ты бы смог?

— Наверное…

— И как же?

— Тонкости любого ремесла удаётся постичь только настоящим поэтам.

… И …небо прибито-таки к ночи многими гвоздиками звёзд…

Примеряя на себя чужие жизни,

не позабудь, где оставил свою.

Автор

Удостоенная медали луны, кавалер многих звёзд, в вечернем платье цвета индиго, ночь была несомненно хороша собой.

Не стесняясь выказать восхищения перед нею, паук поспешил раскинуть серебристую леску первой паутины на худых ключицах ветвей. С наслаждением плёл он её, будто впервые, дабы после любая из зорь вздела их в капли росы, как аквамарина, бусами, в дар округе, что верно почитает себя дурнушкой, ибо хотя умна, но не уверена в себе. Ведал паук, что дарено будет то монисто не от него, а ему словно и дела нет до того, знай плетёт вуаль шелкову да серебряну, всё для милой ноченьки, лучше, чем для себя.

Хлебной коркой хрустит под ногой лесная тропинка. Осыпается серебрение наста на гладкий, топтанный зимой паркет подстилки из рваной листвы. Капает с потолка свода сугроба неезженной от первопутка2 дороги. Солнце тянется достать лучом до самого его укромного, горько плачет от того чёрный сугроб чистыми слезами и жаль его последних дней, как себя.

Кусанный ветром ствол дразнит заверть3 заячьим зубом цвета слоновой кости, что гуще солнечного света и жиже липового мёда. Злится ветр, а больше изломать у дерева нечего, хуже прежнего не испортить, разве на дрова, так то уже не его стезя.

Ершится прошлогодняя трава, поднимает обезглавленные стебли чертополох, продирается сквозь развалины сугробов крапива, гладкие щёки полян все в буграх. Пусто впалое лоно полян, да ненадолго то, — жизнь, что в земле теплится слабым огоньком, расцветёт цветком о семи лепестках, и станет она краше прежнего, хотя, всякий раз кажется — что больше уже и некуда.

— Вот, злые языки, а ещё врут про кошку с собакой.

— Вы это про что?

— Да вон, видали, соседская собачка с ихним же котом возятся? Не иначе, с малолетства вместе.

— Так нет у соседей собаки, и не было никогда. Сколько их знаю, у них одни только кошки, собак не жалуют, не желают иметь их в хозяйстве! Говорят, возни с собакой много. Её привяжи, не забывай объедки кидать, ещё и воды налей. Хорошо, зимой снегу много, можно хотя об этом не заботиться, пить захочет — снегу полижет. К тому ж объедки — тоже себе в ущерб, они свинке впрок, а не собаке. Другое дело, кошки, — мышей ловят их же и съедят.

— Ну, так может передумали, завели?

— Навряд, не такие они люди.

— А что ж это такое подле кота небольшое и рыженькое? Слоняется, как подле мамки?

— Вижу нечётко, расплывается… нешто лиса? Лисёнок?!

С того дня я стал приглядывать за соседским двором. Больно интересно мне было поглядеть на то, как кот, супротив воли хозяев, заимел во дворе бесполезную скотинку, и потворствовал лисёнку, сколь позволяли скаредность хозяйки и недогляд Самого, как величала супруга мужа в разговорах с местными сплетницами. Коли по чести, муженёк у неё был покладист и тих, но куда как приятнее стращать прочих своим цепным псом, нежели пужаться его самой.

Неведомо каким образом и по какой причине прибился щенок лисы к коту, но очевидно почитал его и за мать, и за отца, ибо кот вылизывал лисёнку уши да пузо, после как делился с ним молоком, что изредка перепадало ему от хозяев.

Когда пришла пора, кот стал таскать лисёнку живых землероек и мышей, давал ему играть с ними. По первости, справившись с обмороком, некоторым грызунам удавалось сбежать, но в таком разе лисёнок оставался без обеда. Обиженный, наблюдал он, как кот напоказ, через силу и без аппетита, но в назидание уплетает казнённого за побег грызуна, из-за чего в следующий раз лисёнок старался быть ловчее, дабы не сбежал от него его обед.

Как только малыш настолько окреп, что смог сопровождать кота на прогулках, то стали они бродить по лесу вместе. Кот мышковал, лисёнок на удивление быстро обучился этому делу, да так, что вскоре перегнал названного папашу в сём искусстве. Набегавшись, парочка устраивалась подремать на согретом блюде какого-нибудь пня, свернувшись рыже-чёрным клубком.

Дело было давнее, но я хорошо помню то утро, когда с соседского двора раздался скорбный вой. Выскочив из дому в чём был, я увидел не то чего мог бы ожидать. Заместо воющей подле мужа бабы, я разглядел кота. Прижавшись к завалившемуся набок лису, зарывшись седыми усами в рыжую шерсть, он оплакивал приёмыша, как родного. Кот был уже сильно в годах, а лису не исполнилось ещё и семи, но по меркам жизни на воле, он казался долгожителем4.

…Ежели кто добр, пусть судит о мире по себе, и коли обманется когда, нет в том большой беды, ибо предвкушение хорошего хорошо уже само по себе.

Вяхирь будит утро грубым недовольным оханьем. А что нам до его невежества? Может статься, он сам себе не рад, да вот как повадился, как показал себя по первости, таковым себя теперь и держит, не роняя. Дабы не сочли ветреным, непостоянным, ненадёжным и не стоящим доброго об нём слова.

I

Пёс уткнулся носом бабочке промеж лопаток и та замерла. Не от испуга, но от редко испытываемой неги и по причине горячности сдерживаемого собакой из осторожности дыхания, дабы не повредить мелкой красочной черепицы пыльцы, искусно уложенной от корня до внешнего края крыла. Пёс медленно отстранился, и бабочка сложила крылья, словно руки в мольбе.

О чём просила она? О скорой вновь встрече, либо возможности избежать её, но не из-за некой обиды непонимания, а от того, что в страдании безответности куда как меньше боли, чем в потере обретённого недавно и на короткий час.

Судя по тому, как пёс сокрушённо вздохнул, и повесив голову, побрёл прятать своё горе в дальнем углу конуры, бабочка просила о сдержанности и отстранённости. Раз и навсегда.

II

Сосны на пригорке, жмутся друг к дружке, как девочки. Две постарше — погодки и младшенькая, что только-только сделалась выше травы. Тянет к сёстрам ручки, а дотронуться не может никак: и с места не сойти, и слишком мала.

— Коли когда подрастёт, то исполнится, дай только срок.

— Это ежели не сочтут сосну пустяковой помехой, что не стоит доброго слова, чтоб горевать об ней.

III

Сугроб сквозь лесную чащу чудится взявшейся ниоткуда, выстроенной в одну ночь, выбеленной стеной. Он же, с перепугу, — поверженным, срубленным под корень березняком. Со вздохом облегчения убеждаешься, что это-таки сугроб. И после, счастливо и глупо улыбаясь вглядываешься в мелеющие реки просек, ещё полные снега. Шмель, что летит вослед и во всём полагается на тебя, с размаху бьётся о спину. «Хорошо, что мягко.» — думаешь ты. «И вправду хорошо!» — соглашается шмель, перебираясь с воротника на плечо.

IV

С некоторых пор у леса появился свой собственный голос. То звучно звучит не щепка — прародитель варгана5. Сбитый с места, как с толку ствол, скрипит скрипичным ключом, единой нотой, но с таким чувством, что его можно слушать не оглядываясь на конечность всего на свете…

Весной, когда трава поднимает голову и ворон разглядывает гладкие после неспешного бегства зимы поля, на утоптанной снегопадами дороге особенно хорошо заметны крошечные, как от серебряных копытцев, следы. Снегопадам, что фланировали и променадничали под руку с метелями, было невдомёк, чьи стройные ножки ступят за ними следом. А оно и нам не понять. Так, будто разомкнулось ожерелье, обронилась подковка звёнышка на влажную землю, да хорошо замечена была тотчас, подобрана, но так не единожды, а много-много раз. И понавдоль леса, и вглубь, там, где день разматывает шерстяной клубок солнца сверху книзу, да понизу. Кажется, будто лесная подстилка сама по себе чуть парИт и пАрит, исходя янтарным сиянием. Светло делается на сердце от того, радостно, да ненадолго.

Ветер не даёт теплу посидеть на месте, рвёт с него накидку, забирается холодными руками под исподнее. А как разгонит, машет удочками тополей с поплавком прошлогоднего листочка, чудом задержавшимся на ветке, ровно гусиным пёрышком. Удит в озере небес, да не выудит ничего. ибо попрятались от самовольства ветра птицы, а рыбам до него и вовсе дела нет. Хотя взмути он всю воду, не всяк ветр не до каждого дна зачерпнёт.

Ещё до ветра, затемно, вернулась из дальних краёв трясогузка. Поутру неспешно обошла известный ей уголок, изменив привычке, без па и присядки приблизилась к пруду, посмотрелась на себя в его водах и наскрозь, подмигнула после кудрявому облаку, что вертелось у неё за спиной, и принялась пить. С дороги — самое то, глоток свежей воды, родниковой. Родной!

Не мигая, глядится в небо залитое голубизной пролесков пролесье, жёлтыми на нём кляксами — редкие об эту пору весенние лютики6. Устремляется к ним в объятия лимонница7, бабочка… в юбках того же чисто жёлтого, незамутнённого сомнениями цвета.

Ворон, скосившись из любопытства на цветы, гортанным окликом ободряет солнце, а широкой улыбкой распахнутого клюва, сопереживает его усилиям забраться на пригорок неба чуть выше вчерашнего. И расстаралось солнце растопить едва ли не последние крепости снега. И потекло…

Выстланное травами дно прозрачных до поры рек талой воды, неспешное их до невидимости течение, потворствует времени. Или навыворот?.. Так это которому как. Впрочем, вне молвы и допущений, — и вода просохнет вскоре, да и время, как ни рядись, а пройдёт…

Шмель трясёт лапу сосны. Будто здоровается, ибо не видались с осени. Рады друг другу, и выказывают сию радость как могут. Шмель кажет себя попеременными токами холодной и тёплой крови пятикамерного своего сердечного сосуда8. От чувств-с он срывается с места, и сделав приличный вираж возвращается к сосне, а та, стряхнув с себя остатки сна, к которому некогда принудил её мороз, трудится над очевидностью движения в ней весенних соков. Дабы не оказаться шмелю обделённым вниманием, не разочаровать его надежд.

— И только-то? — усмехнётся некто надменно, так что в ответ хочется чуть ли не кричать:

— А и сами попробуйте, будучи крепко привязанным к месту, кинуться вослед тому, кто мил, либо пуститься в пляс, да так, что иным станет завидно и от горячности, и от выказанной очевидно страсти.

Из пруда, не желая оставаться в стороне, протянула широкую ладонь навстречу шмелю кубышка. Соскучилась, а прячется под вуалью воды. Впрочем, пока вовсе не растаяло забрало льда, можно не слишком скрывать своё истинное лицо и то, что растрогана до слёз, тем паче, в воде их не увидать.

Первоцвет врастопырку длинными своими неловкими листьями и лепестками пытается объять и обаять шмеля, и само солнце.

Зачёсанная на прибор звериной тропы округа стесняется своего парадного вида. Ей куда привычнее в растрёп, распустёхой, да не от небрежности, но от озорного своего, лёгкого, весёлого нрава, когда за другими догляд куда как важнее, нежели за собой.

Солнце от таких отовсюду нежностей растаяло облаком.

Птицы исчеркали видимый покуда просвет просеки порханием взад-вперёд, ровно паутиной, столь зримы в воздухе следы трепетания крыл… А вскоре уж и лужи примутся выкипать комарами. Но до той поры — есть ещё время для неспешного, обстоятельного созерцания и раздумья над тем. — наблюдаем ли мы в себе навык радости, умеем ли соответствовать ему в ответ или нет.

Она шла по краю окошка, выискивая щель между стеклом и рамой. Можно было бы сказать, что она мечется из стороны в сторону, коли б не простительная после зимней спячки неторопливость, некая скованность в движениях.

Если бы кому пришла охота и терпение сдержать в себе дыхание и прислушаться, то весьма вероятно, разобрал бы и звуки шагов крошечных ног с лёгким скрежетом царапанья по стеклу тонких каблучков, и шуршание нижних её шёлковых юбок чёрных крыл, и самый шёпот:

— Откуда я здесь?! Отчего? Ничего не помню… Как же неловко! Надеюсь, я ничего такого не натворила…

Хотя, ежели по чести, у божьей коровки не отыскалось бы ни единого повода себя стыдиться, как впрочем и прочим не в чем было её упрекнуть.

После третьего мороза, по осени, когда все видимые и невидимые укрытия были доверху полны такими же, как она, бедолагами, прежде, чем сложить крылья в последний раз, позволив себе замёрзнуть насмерть и сгинуть понапрасну, божья коровка решилась подлететь к хозяину дома, подле которого появилась на свет, — тот очень кстати вышел проверить калину у сараев. Но не успела божья коровка вымолвить ни единой из загодя заготовленных фраз, как хозяин, также не говоря ни слова, распахнул фуфайку и спрятал её на груди. Зайдя в тепло, он выпустил её, не позабыв при этом упредить домашних о новой жилице:

— Вы уж поосторожнее топайте. Неровён час раздавите, — только-то и вымолвил хозяин, а переполоху сделалось… Ибо немногословен, да горяч, — как бы чего не вышло.

Коровку ту кормили-поили-берегли пуще нетели9 с неделю. После, как намаялась та от хлебосольства и отыскала укромное местечко в цветочном горшке, оставили в покое, дремать. Ну, а там уж и жданна — негаданна весна. Да как заметили, что пробудилась и мечется беспокойно гостья понавдоль нагретого солнцем окошка, распахнули его, не мешкая.

Окатило коровку тёплым свежим духом со двора, враз вспомнилось ей, что умеет летать, ну, а как сделалось то, расправила лепестки своих крыл, маленьким чёрным цветком в рыжих, солнечных веснушках, и упорхнула проворнее мух, что обступили со всех сторон тёплые стены дома.

С грустью ли, нет ли, но всяк по-своему смотрел вослед божьей коровке. Привыкли к ней за зиму. Одно казалось хорошо для всех, — что из отпущенных коровкам двух лет, не каждая переживает зиму, не в пример их жиличке. Видать, вернулась её жизнь в предначертанную свыше судьбу… И показалось даже, что есть малая толика в том и их заслуги.

Такое вот, — нечаянное чаянное добро.

Зачем нам детство, если мы в нём безнадежно ведомы, и проживаем его, не ведая, что творим. И ведь, положа руку на сердце, даже не успеваем распробовать это самое детство… Неужто оно лишь для того, чтобы после всю жизнь пытаться понять — каково оно, всё-таки было? Его вкусы и запахи, от которых сердце толь щемит, то ли ноет… Не всегда про это поймёшь.

Вероятно, знай мы о детстве то, что после, как оно скрылось за поворотом юности, и вспомнить-то было б нечего. Одно только беспокойство: «Как бы чего не вышло, да только бы не позабыть.» Ибо и огрехи прорастают в детстве, и будущее укореняется, выискивая для себя почву всё там же.

Торопясь куда-то однажды, заметил осколок зеркала и понял, что, окажись я на пол века моложе, славный вышел бы «секретик», хотя — девчачье это было дело, и не занимало меня оно вовсе. Ну — ни разу, никак. Пожимал только плечами, хмыкал надменно и несколько презрительно — то бывало, а чтобы самому — нет. Так зачем оно мне нынче? Чужие то «секретики», не мои. а не просто ж так, беспричинно всплыла сия безделица?

Я б ещё понял, коли б привиделось мне про извечные кошачьи писсуары песочниц во дворах, из которых черпали соседки для своих васек и мурок в картонные коробки из под обуви. Рвались они, помнится, по углам, размокали, само собой.

— Не смей лезть в песок! — этот полный негодования и брезгливости окрик матери не позабыть, пожалуй. И своё неодолимое стремление вырыть ямку, выбирая из песка руками горелые спички, палочки от вспотевшего «Эскимо» и кисленького «Фруктового», да, отбросив в сторону совок, нагрузить кузов грузовичка, и … «Дрынь-дрынь-дрынь… бу-бу-бу…» — брызгая слюной проехать по ограждению песочницы, и испросив самоё себя важно: «Сгружать-то куда?!» — вывалить песок рядом с прежним местом, откуда его, собственно, и взял.

Мы растём, матереем, делаем вид, что не замечаем морщин и сбриваем щетину седины, которой маячит время у нас под носом, ровно белым флагом или платком. Но внутри, не так глубоко, как кажется, мы всё равно остаёмся детьми, и ждём от жизни того, чего она не может нам дать.

Не враз замечая повторяемость бытия, не сразу нам верится и в его повторение, но где бы мы не находились, до прекрасного — один лишь взгляд, в небо. Даже в самый пасмурный день.

— Вы говорите, что все ошибаются…

— Ну, не без того.

— А как понять, что неправильность, а что нет?

— Ой… да как же не понять-то? Во всём, в любом есть верное и неверное.

— Как белое и чёрное?

— Да!

— По вашему выходит, что всё, выкрашенное в чёрный цвет — плохо?

— Я этого не говорил.

— Прямо — нет, но имели это в виду!

— Не имел… не это…

— Не отпирайтесь! Не суть, и давайте-ка вернёмся к прежнему. Что можно счесть ошибкой? Ведь, ежели совершённое вписывается в предначертанное, разве оно может считаться ошибкой?..

Возвращая жизнь в русло судьбы, не совсем понятно — хорошее ли делаешь дело или напротив. Больше того, сия загадка так и может оказаться вовсе неразгаданной, ибо кроме тебя самого это, пожалуй, неинтересно больше никому.

— Чтобы было, если бы…

— А если нет?

— Так тож сделался бы уже как бы и не ты, коли не с тобой или не то…

Вообще же, метания такого рода сродни поискам собственного отражения в зеркале, — куда девается оно, когда ты прячешься, да и исчезает ли? Может, живёт собственной жизнью, и, бросая все дела, поправляя сбившийся на сторону галстух и наскоро приглаживая причёску, едва успевает подбежать к той стороне зазеркалья, чтобы дать тебе налюбоваться собой прежним. А ты-то — почти шутейно, так только, наскоро, вскользь, лишь убедиться… Но мимолетье то до некой поры, пока не замечаешь подвоха… подмены, от того, что не находишь яркого озорного взгляда, на его обычном месте. И, бросая все дела, принимаешься хлопать по карманом души, отыскивая — где оставил его, где обронил, растерял как.

Ты в равной степени остаёшься собой, покуда укладываешься в систему временных координат в известном тебе окружении при не менее известных обстоятельствах. И как только намечается некоторая ущербность, — пиши пропало. Ты себя доле не поймёшь, даже в угоду Декарту10 и его призыву подвергать всё сомнению. Такова наша, человеческая доля.

И… Не может быть нечто совершенно дурно или в высшей мере превосходно, только в связи11. Иначе никак.

Что делали мы вечерами, когда выдавался вдруг … обрушивался на нас свободный вечерок? Прихлёбывали не раз читанное взахлёб сладким, покрывшимся радужной плёнкой чёрным чаем с чёрствой горбушкой чёрного, натёртой чесноком и солью. Сладкое с солёным и чесночной горчинкой, не из простоты или дурновкусия, но для равновесия, которого требовало нутро. Во всём.

Бывало, что такими вот вечерами грызли подсолнухи. Кто-то сплёвывал шелуху под ноги, кто-то в кулак, иной в кулёчек. У нас то происходило иначе. Мы сидели подле круглого стола, в красивом блюде по центру, на манер муравейника возвышалась горка подсушенных на чугунной сковородке семечек.

Чистили руками, надавив пальцами по ширине скорлупки, до хруста. Здорово было так вот сидеть, слушать, как беседуют наши, а ты, хотя и не дорос ещё вставить словечко в масть или поперёк, но уже допущен сидеть рядом. Накопишь эдак за щекой побольше ядрышек, а потом жуёшь. Вку-усно! А сам прислушиваешься, переводишь любопытный взгляд от одного рассказчика к другому.

Особенно здорово было, когда тушили электричество. Тогда бабушка ставила на стол зажжённую свечу, и тут уж любая из простых семейных историй, в сопровождении отражённого взглядом пламени, обретала таинственный оттенок, а тени, что теснились ближе к столу, добавляли непостижимой, волнующей нервы тревоги, из-за которой делалось и сладко, и в тот же час — немного страшно, отчего я часто забывался и принимался грызть семечки прямо так, с шелухой.

Мать сразу замечала непорядок, и прочитав наставление об отсутствии пользы, недопустимости поедания подсолнухов со шкурками, заставляла выйти вон и избавиться ото всего, чем я набил себе щёки.

Что делать, приходилось идти в по тёмному коридору до раковины в кухне, цепляясь пятками за собственную душу, что старалась держаться ближе к земле, дабы в случае чего, было не так больно падать.

Шёл я медленно, с опаской и надеждой, что меня вернут ближе к спасительному кругу стола, покрытого попоной скатерти, отороченной мягкой, податливой, шелковистой, будто лошадиной гривой бахромы. Увы, меня не ждали назад раньше, чем я послушаюсь, и сделаю всё, как велено. Хорошо, бабушка нагоняла меня со второю свечой, и ставила её на кухонный стол, чтобы мне было не так страшно одному.

Впрочем, одиночество скрашивали тараканы, что сбегались на свет, сверкая глазами в его сторону, да по-гусарски, с видимым треском шевелили усами.

Кстати же, жёсткие, словно шелуха подсолнечника, надкрылья тараканов, звучали примерно также, как они, когда, в ответ на намерение щёлкнуть выключателем, устремлялись к плинтусу и пробирались под плитой, цепляясь многими спинами.

Чуть погодя, когда «давали электричество» и свечи, с облегчением выдохнув, переставали ронять на стол свои горячие слёзы, всё выглядело уже немного не так. Коридор, в тени потушенного света, казался скорее уютным, нежели таинственным. Тараканы сидели тихо, благоразумно дожидаясь ночи, а я бегал хвостом за бабушкой, которая сновала из кухни в комнату, накрывая стол к ужину.

Примерно вот так вот всё и происходило свободными от суеты вечерами. Вроде бы, ничего особенного, но именно там и тогда, казалось бы из ничего, из каких-то пустяков и мелочей возникли очертания понятия — что такое семья.

Раздвинутые кстати занавески, дабы помахать навстречу тому, кого провожаешь или ждёшь. Розовая сахарная помадка прозапас в банке толстого стекла. Умение вовремя встать рядом или подсветить свечой дорогу, дабы не было страшно идти по жизни одному.

Наматрасник звёздного неба, что выцвел и поистрепался, было решено сменить… И округу настигло утро.

Журавли со скрипом раскачивали его колыбель, а вОроны судачили, причитая над их нерасторопностью или неловкостью. Но в самом деле… Куда им было торопиться, погонять зачем?

Комья ваты, оставшиеся после, как переодевали для стирки небеса, гляделись не свалявшимися в углах пыльными катышками, но обрывками сновидений наяву.

В равной мере чудились они оставшимися после Рождества хлопчатыми сугробами, кои устраивали ради помехи сквозняку и морозу, чтоб не вздумали пробраться в дом промежду летней и зимней рамами. Дабы задобрить зиму, не сердить её неприкрытым ничем испугом и столь явной, вычурной от неё отстранённостью, поверх ваты насыпали блёсток, да ставили шутейных снеговиков из бумазеи12 с глазами пришитых пуговок и прикрытой бумажным ведёрком макушкой.

Клейстер из испорченной хрущаком13 муки, которым скрепляли те ведёрки, к весне, само собой уже подраскисали, что оказывалось более, чем прилично и сообразно происходящему за окном. Там тоже всё кисло и куксилось на манер подгулявшего господина, который позволил себе лишку в буфете на балу или в антракте театрального представления.

Эх, жаль, невозможно взять, да нарезать это утро, и отправить каждому из… по сытному, сочному ломтю. С тем, чтобы прислушались к тому журавлиному скрЫпу, и уж не смогли доле дуть губ по всякой пустячной причине, которую, положа руку на сердце, и за повод не счесть. Ибо — стыдно, эдаким-то утром…

Весенним половодьем, деревянные лодочки детских площадок, что часто устраивают во дворах между песочницей и качелями, не кажутся нелепыми и неуместными, как в прочее время года. Сработанные на удивление прочно, они единственные оказываются не заполнены водой, и если удаётся добрести до них не замочив ног или замочив-таки, но так, чтобы про это не проведала мать, то можно вдоволь наиграться и в пиратов, и в Мазая, и в Муму-наоборот. Это когда, вместо того, чтобы топить несчастное животное, лихим посвистом и наполовину раскисшим в кармане печеньем подманиваешь дворовых собак, и держишь их после, крепко обняв за шеи, по паре разом.

Собаки жалобно вылизывают руки в цыпках, щёки в грязных разводах и уши в песке. Полон нежности их полОн, и коли б не соседка в высоких ботах, что вынесла собакам поесть, они б не искали себе иного занятия, кроме как греть ребятню жаркими боками, и согреваться об них самим.

По щиколотку в воде тополя, деревянный штакетник воображает себя потерпевшим кораблекрушением судёнышком… Афишная тумба возвышается над затопленной округой на манер бакена-переростка, а вазоны для сора мнят себя не иначе, как причальными тумбами.

Впрочем, совсем скоро солнце наведёт порядок, уберёт лишнюю сырость, что не помешает ребятне воображать себя храбрыми капитанами, что ведут свои корабли в открытом море поперёк волны, а на зализанный просохшей лужей песок берега они ступают только в крайнем случае, когда рассерженная мать кричит в окошко:

— Сколько можно тебя дожидаться, негодный ты мальчишка?! Всё уже остыло! Вот как выйду сейчас и задам… Марш домой!

— Пожелания, сделанные с душой, сердцем исполняются или сбываются как предзнаменование…

— И чего ты желаешь?

— Любви.

— Любовь многогранна, неоднозначна, к примеру, всепрощение — одна из форм её проявления. Какой любви тебе надобно?

— Не знаю. Просто — любви. И, кстати же, если любишь, разве найдётся тогда повод для обид? Будет что прощать?

— Да как взыграет ретивое, — начнёшь прислушиваться к тому, кто и что пересуживает о тебе, тут-то и притушишь слегка огонь любви к другому, вспомнишь, что, вроде, и сам достоин, и тебе оно тоже надо, да не малую толику, а немало. Ведь, коли по справедливости, не заслужил ты дурного к себе и об себе…

В эту самую пору полезно вообразить, кем ты был до того, как полюбил. Чем жил и тешился, как дозволял обращаться с собою и кому. И не возвела ли тебя любовь на недосягаемую тебе, прежнему, высоту?

Канули в прошлое ищущий взгляд, интерес к тому, по всем статьям праздному, которое не стоит доброго слова ни кому-то другому, ни даже самому себе.

— Любви тебе?! И для чего, коли в ней позабудешь про себя, сделаешься безоглядным и устремлённым к тому, в чём нужда твоего предмета14. Не боишься, что случится в том утрата большей части тебя?

— Невелика потеря. Нехороша она, коли без цели и напрасна, но коли ради любви, для служения ей…

— Чего желаешь ты?

— Любви.

— Добро. Коли найдёшь когда — она навек твоя. Тут главное не разминуться, успеть.

— И только то?

— А разве мало?

— Порядочно…

— Да, и ещё одно. Как отыщешь, нельзя успокоиться, но придётся доказывать, что понимаешь ея ценность, уверять в том неустанно, и не дать позабыть себе то чувство, когда был сиротой, так жаждал любви, так её искал… Сумеешь?

— Попробую.

— Э… нет, так не годиться. С нею — только наверняка. На века. Иначе нельзя.

Чего желаешь ты? Любви… И так без конца.

Пролистывая назад календарь, дабы отыскать год своего рождения, едва ли не зябнешь на сквозняке, что устраивает мельтешение страниц. Дивишься эдакому чуду, и чувствуешь себя странником, который пробегает, не задерживаясь, мимо памятников великим, по аллеям картинных галерей и коридорам просек, а рассветы с закатами крутятся каруселью в мыльной пене облаков, ранясь об острые края зубцов вечности, о его триб15, покуда в один момент не срываются, не оказываются страшны, недвижимы и бесполезны от того, а оживают лишь в памяти тех, кому, как оказалось, были небезразличны.

И тратят они минуты своей жизни на воспоминания, да не считаясь визитами… Для успокоения совести, для утоления тоски, по-большей части лишь для себя одних, впустую…

Впрочем, — всяк по-своему, но через других им самоё себя жальче. Не от продуманности и осторожности, но от чувств-с. От искреннего расположения. Что бессмысленно и бесполезно по сути видимого бытия, но совершенно необходимо в отношении вечности и выраженного ею совершенства.

То ли люди строят свою судьбу, то ль она сама подводит их под один, видимый ей одной ранжир. Вероятно, есть способ договориться с нею, и уйти в тихую свою обитель, где, наедине с предназначением и под приглядом любимых людей, оказываешься в относительной, до сроку, безопасности. До сроку!.. Не дольше.

Мы подгоняем жизнь желаниями. Гоним её вперёд мимо себя самой. А единственно верное и самое надёжное из причитающегося ей — воля принудить судьбу сдержать порывы, заставить замедлить ход времени, чтобы дать возможность: и оглядеться, и надышаться, и полюбить так, дабы не забылось. Во веки веков.

Чугунная плита или под ночи с неплотно прикрытой конфоркой луны. Щелиной месяца скрозь неё пробивается белый огонь. Искры звёзд, что по-большей части тоже белы, небольно обжигают взоры.

— Зачем оно… так!?

— Просто, чтобы было.

Без двойного дна и скрытого смысла, которого часто просто не существует. Не по причине несовершенства, либо несложности устройства, но ибо неопределенно большое количество всего лежит на поверхности бытия, и не замеченное многими втаптывается в хоженую не единожды дорогу. Так случается. С самым ценным и дорогим, без чего все эти самокопания и мудрствования смешны, пусты, не имеют смысла или даже сколь-нибудь основательных причин перевешивать внимание бытующих на свою сторону.

— Ведь на противной им стороне прочее всё!

— Ну и что там может быть…

— Да, что угодно! Тихие утра под ворчание и оханье вяхирей им навстречу, пересуды синиц друг об дружке, дробный стук дятла, будто по столу молотком, из старания осадить беззлобных, но многоречивых сплетниц.

Изумрудная к полудню паутина и мухи, что минуя её отважно, требуют отворить окошко гулким, настойчивым стуком.

— Ага, сейчас! Гуляйте покуда, по осени набьётесь в гости и так, намучаешься выпроваживать вас, сытых, да пьяных….

Весною, когда и мухи ещё внове, уступаешь тропинку едва ли не каждой букашке.

— Ой, гляди-ка, усач! Не наступи, пожалуй, раздавишь…

Ландыши только-только расправляют широкие плечи листьев, приготовляясь к первому кружению комаров на балу.

Сосна тянет к небу розовые липкие пальчики почек, а шмели кружат над нею, шепчут подле уха с нежной заботой: «Только не уколись!»

Мочёное яблоко, случайно отыскавшееся на дне кадушки, что несли промыть да обсушить, дабы отдохнула, надышалась свежего воздуха в ожидании нового урожая, пахнет вчерашним летом, и немного, едва слышно, — тиной, но жаль его не доесть-то, ведь п о с л е д н е е оно…

Неким тихим, доверчивым вечером, небо дышало, высунув белый от сметаны язычок. То, верно, был месяц, но какое нам нынче дело до забот звездочётов, когда поутру трава глядит на рассвет, сияя прозрачными глазками росы, и радуется ей. По простоте душевной, не из корысти.

А где-то там, в свежей, сладкой от того зелени кроны, ворчит и охает вяхирь. Навстречу утру или просто от того, что хочет поведать про себя округе — маловажно. И хотя то бывало уже не раз, да он всякий — чуть иначе. Не от того, что случилось как-то по-другому, но ты, именно ты не такой, не прежний — наивный ещё в своём счастии, не изведавший потерь, сбережённый от оных неведением своим. По малолетству, либо по воле тех, кто любит и ограждает как можно надольше от того, что всё одно — настигнет и так.

…Овсянка, дрозд, зяблик и малиновка собрались однажды, да призвали в судии трясогузку, — кому достанутся заросли винограда. Порешили — как рассудит, так тому и быть. И хотя, лишь голые плети свисали покуда, безвольно касаясь сочных соцветий хелидона16, но всё же… О скором прилёте ласточек, птиц одинаковых с ним именем, недвусмысленно упреждали они, но условленное этим часом, сбудется и без них. Так что мешкать не стали.

Трясогузка, недолго походив взад — вперёд, очевидно лишь для порядку, да оттянуть приговор, кивнув в ответ раздумьям головой, огласила наконец не без приятности, что отныне право пользования виноградником признаётся за всеми, кто зимует подле, либо проживает в его близи с весны до листопада. Ибо его сень благоприятствует дрёме, обещает обильный стол и негу для птенцов.

— Ну что может быть приятнее, как не растить детей и доглядывать лето перед отлётом туда, где по-другому зима, чужая земля, и вообще — всё не такое, как здесь. А места хватит на всех! — заключила трясогузка, и поставила окончательную точку всё тем же кивком.

Умолчала умная птица о пришлых, залётных и праздношатающихся, но вечер был столь тих и доверчив, а это так славно, — не подозревать, не ждать ни от кого ни лжи, ни подвоха, ни обмана…

Нечитанным и неотправленным, брошенным в печь письмом, обугленным его краем — именно таким казался сжавший крылья в мольбе мотылёк. Занесло его, будто ветром с пеплом, затаился в щетине молодой травы, но не затерялся. Чересчур очевидна его страстная просьба.

Мотылёк, что в нелёгкой, отвергающей сомнения битве отвоевал у соперника свою избранницу, не вправе успокоиться на этом, ему важно быть уверенным в том, что его отвага принесёт плоды, и через положенный срок расцветут цветами, расправят лепестки крыльев похожие на него бабочки, продолжат славный род мотыльков.

Тогда уж можно будет почивать на прохладных, шершавых ладонях пней, порхать в поднебесью с одною лишь целью насладиться его красотою и слиться с нею однажды. И пусть недолго той услады, да всласть, подробно, упиваясь каждым мгновением.

То днём, а с противной его стороны…

Сова, оцарапав конёк, спланировала на вишню, по пути позволив, наконец, ветерку тронуть мягкие по краям пёрышки, — не первую уж ночь он докучал просьбами о том. Едва ли заскучав, сова вернулась из сада, и обосновалась поверх печной трубы, как на троне. Решив созорничать, скатилась оттуда, шурша крыльями, к карнизу, и не мешкая перелетела на соседнюю крышу, по пути едва не сбив летучую мышь, что промеряла, — сколь будет саженей от стены до стены.

Дни и ночи неодинаковы, но одинаково хороши. А кто с тем возьмётся спорить, пущай его, что с того. Нас так просто с толку не собьёшь.

Небо в складочку, месяц лодочкой, на удочках ветвей в такт неслышному дыханию земли подрагивают поплавками капли дождя. Погода17, понимаешь, что по всю-то ночь округу трепала, отбивала пыль, да прошлого пятна, не решится никак: бывать ей подоле или уже уйти.

За спиною той погоды прячется рассвет. И солнце в дождевике нетканой пелены седых облаков, хоронясь под случайными навесцами, прыгает с кочки на кочку тучек по тропке дня, пригибаясь низко будто кланяясь склонённым низко деревам, что давно уж сбросили со спины тяжкий груз зимы, а по сию пору тянет долу, ломит все члены, неможется и разогнуться покуда никак.

А весна запустила уже трамвайчики улиток. Ходят они не по минутам, а по часам, не поспешая никуда, зато всюду поспевают вовремя.

Призаняв жару у солнца, на вымощеном камнями берегу красиво льнут друг к другу ужи, струятся серебристыми ручьями, изнеможённые порывами, любуются всё ж, как не собой, в зеркало воды. А из-за их стройных спин туда же глядится и солнце, и облака, и само небо.

После как уже исчерпана до донышка страсть, позволяют себе ужи испить немного из кубка пруда, и обессиленные, опустошенные собственно счастием, укладываются млеть под присмотром солнца.

Туча запуталось, заплутала в кроне дуба. Так не впервой. Тряхнёт дуб кудрями, отцепит тучку, воспарит та, найдёт дорогу домой.

Белой радугой облаков замостили голубое небо. Кисти дерев с разхмаху, да белой по небесам краской, кляксами да перьями, а в виду сумерек снова, как прежде: небо в складочку, месяц лодочкой…

Будет ли кто лакомиться ягодами вишни, иль давно уж некому скрипнуть калиткою сада, а всё одно — суетятся шмели подле заневестившихся цветов, пьют допьяна нектар, и извалявшись в пыльце, распевая на разные лады басы, летят в объятия светила, но так и не досягнув, возвращаются к пиршеству. В надежде, что зашуршит однажды неубранная будто с никогда листва под шагами, тронет некая рука ветки, и ухватившись за стебли черешка, сорвёт пару вишенок разом, ибо они всегда вместе и друг без дружки никуда, хотя за щёку, хотя в землю.

Шмель. Ш-ш-шмель. Пускай и вельможа в бархатном кафтане, да с двойной перевязью золотой парчи18, а не брезгает опустить поглубже хоботок. Брать то, что лежит на поверхности — слишком просто, не для его изощрённого, утончённого вкуса. Коли б не красная книжица19, коей потрясает сей важный господин при любом удобном случае, был бы зазван в гости на чай с мёдом, но судя по всему, ему повсегда не до нас, грешных. Тронул с надменным видом травки, рассудил, что покуда махоньки, на вишню цветущу глянул, где гудели, празднуя весну, его сотоварищи-гусары, лесные20 с садовыми21, и, не прикрыв за собою калитку, слился с поляной.

Курносые, востроносые и вездесущие земляные пчёлы, что при важном, особенном шмеле не смели казать носы из своих норок, тут же проявили себя мелким гудением крыл и простительной, понятной вполне суетливостью, что одолевает каждого, в ответ на робкие попытки солнца припомнить, как оно было во дни оны22.

Шмели же, те, что расположились в вишнях и казались весёлыми больше, чем были в самом деле, со вниманием присматривались к телодвижениям пчёл, разгадывая шарады, наградой в которых за умение доискаться истины был не поцелуй, но новые чашечки цветов, полные нектара.

— Как ты нехорошо кушаешь.

— Чего, ба?

— Видишь, сколько у тебя мякоти на косточках остаётся? Надо их чистыми на блюдечко выкладывать. Вишенка старалась, шмели с пчёлками трудились… зря, что ли? Обидятся…

— Не зря! — пугаюсь я шмелиного гнева, и принимаюсь возить языком, отчищая вишнёвые косточки. — Ба! Так правильно? Теперь хорошо?

— Хорошо. — тёплая рука бабушки приглаживает мне волосы на затылке, и я чувствую себя то ли пчелой, то ли шмелём, которого солнце касается ласковой ладошкой луча, и от этого хочется чего-то… то ли плакать, то ли петь.

Утро с головы до ног закутанное в меха облаков, горчило на вкус. Скорее от мимолётности, чем из-за запаха свежей травы, что, позабыв о застенчивости, стремилась перегнать себя, прежнюю, прошлогоднюю.

Горжетка пригорка, с заколотыми на ней навроде булавок жёлтыми цветами калужницы23, гляделись нарядно, не буднично, несмотря на самый будний изо всей седьмицы24, средний день.

Шмель, умывшийся из рукомойника листвы, полной росы, как слёз по вчерашнему, облетел сад, дабы размять затёкшие за ночь члены, проверил, скоро ли ждать цветков калины и присел на вишню, где, смакуя её нектар, отважно, но несколько равнодушно опровергал мнение визави про науку государственного управления, в коей всяк — дока, но до сути не может добраться почти никто.

Будто мелками рисованное небо казалось в этот час чисто, почти хрустально, а в тон ему без устали пели овсянки.

Лесные тропинки, что холодили босые ступни, оказались сплошь исчерчены скобками следов змей и слезливыми тире улиток. Твёрдые в свой всегдашней неуверенности, тем не менее, достигают они загаданного вернее иного торопыги, да остаются-таки по-прежнему доверчивы и мягки, беззащитны и трогательны, а не гадки или отвратительны до неприличия, как считают некоторые, чересчур разборчивые барышни.

Цветущие сады чудятся сугробами, будто в насмешку над весной или для памяти о недавней зиме. А утра, что всякий день разные, не в шутку изумляют собой, и умением нарядить родную сторонку так, как не придумает равнодушный, который портняжит одно платье на любого, умея лишь подогнать под размер. И не более того.

Утро-таки горчило на вкус…

— Иван Иваныч, дорогой! Отчего вы грустите? Глядите, какое утро было славное и самый день! Давайте-ка играть в фанты!

— Помилуйте, милая барышня, вам всё хиханьки, а мне, право, совершенно не до того.

— Так вот именно для того чтобы было до того! Не упрямьтесь! Не будьте букой. В конце концов, это невежливо! И совсем нейдёт к вам.

— Ох… ну и перепёлка ж вы… Когда же повзрослеете, поймёте, что не так всё просто и весело в жизни.

— Вы спрашиваете, когда состарюсь?

— Поумнеете когда!..

— …

— Ну, вот уж и обиделись. Ладно, Господь с вами, давайте в эти ваши… как вы их там величаете…

— Фанты…

— Добро, вот в них, но чтобы не вставать с кресла. Подагра измучила, только-только начала отпускать, не хочу растревожить.

Девушка, почти девочка, повеселела немного и кажется даже, тут же и простила меня, но сочтя, что это было бы слишком просто, так скоро перестать обижаться, нахмурила бровки, но тем не менее, принялась хлопотать:

— Будьте покойны, я не потревожу вас и не дам вашей подагре разыграться вновь. Я, как никто другой, понимаю про это.

— С чего бы? — искренне удивился я. — В ваши-то лета!

— Не я, но папенька. Бывало, бедный, ночами не спал. Так я ему то воды, то лекарство, то компресс, то ногу кутала. А иногда, когда уж не знала чем помочь, садилась рядом, гладила его по волосам, плакала и пела тихонько. Папаша часто успокаивался и засыпал под моё пение. Говорил, что я напоминаю ему маменьку, что легко утоляла любой из его недугов.

— А плакали зачем?

— Так от жалости…

Рассудив, что барышня, хотя наивна и несколько легкомысленна, но на удивление добра, а посему не стоит осуждать её искреннего, безотчётного желания радоваться жизни.

Ведь вполне возможно, что вскоре она выйдет замуж, и не отыщется у ней уже больше никогда случая быть самой собой, да станет она жить чужими потребностями, позабудутся тогда навеки и лёгкость, и веселие, что составляют теперь всё её существо.

— Итак, извольте! Поиграем, пожалуй. — предложил я барышне начать, и она, вспорхнула со своего места к окошку, махнув подолом платья, ровно бабочка крыльями, дабы приоткрыть занавески.

— Вы, верно, не раз бывали подле нашего пруда. — начала она просто, — И помните старую вишню, что растёт неподалёку?

— Ну, разумеется! Я столько раз падал с неё в детстве!

Барышня глянула на меня недоверчиво, но сочла за лучшее продолжить:

— Прекрасно! Тем лучше! Так вот, по все эти дни шмели неустанно трудились над многими вишневыми цветами, а нынче поутру снесло их ветром на воду.

— И? В чём ваш фант?

— А вот глядите! Скажите поскорее, на что похожи теперь те лепестки?! Представьте, как они плывут по воде, в которую глядится небо…

— Похожи на что? На яичную скорлупу! — не подумав ни мгновения предположил я, отчего девочка сделалась мрачной, грустной и глянув в мою сторону взглядом, полным горечи и разочарования, направилась вон из комнат.

Сообразив, насколько обидел девушку, я хотел было встать, но не смог, — проклятая болезнь не давала мне покуда довольно свободы и владела мной, но я всё же успел задержать барышню. Не жалобой взгляда, не ухвативши за подол, но одним лишь внутренним порывом сделать хотя что, только б она осталась.

— Лепестки наспех отцветшей вишни схожи с веснушками, снежинками, заметными едва издали белеными лодочками или, наконец, самими звёздами, что отражаются в воде, будто в ночном небе… — начал перечислять я одно за другим, не с целью поразить воображение девушки, но заставить оставаться подольше, и не столько подле меня, сколь в том восторженном состоянии, в котором, сама не замечая того, живёт юность.

Стоит ли говорить, что она-таки не сдержалась, снизошла до улыбки и я понял, что прощён?

Много прошло времени с тех пор, но ещё больше отдал бы я за то, чтобы услышать однажды вновь, полное беззаботности от маячившей впереди бесконечности бытия:

— А давайте-ка, сыграем в фанты?..

Сучковатыми вениками дерев ветер сбивал их вершины в мочало, не разбирая, где останется в этот раз голо, а где ночует убаюканный в пелёнах почек побег.

Округа, отмытая в сумерках дождём до птичьего скрипа, зябла на сквозняке утра.

Неплотно загороженная полстина25 листвы, сплетённая небрежно, не держала ни влажного, сердечного выдоха тумана, ни самый итог усердия солнца, что день-деньской перед тем прилежно согревало сей край, истосковавшийся за зиму по истоме тепла.

Чудилось, будто работа брошена на середине или отставлена, начавшись едва, ибо на просвет неба было видно и прорехи кроны, и рассученные грубые нити ветвей.

Оправданная недосугом неряшливость апреля, что вечно сулит тепло, на деле оказывается лишь продолжением непогоди26. Казалось же, что каждое дерево, букашка и былинка, стуча от нервной дрожи зубами, прилежно заучивают свою роль, что предстояло представить на сцене мимолётного летнего театра лета, что при заднике весны всякий раз кажется более ярким, чем есть в самом деле.

И хотя заподозрить весну в лености и излишней неге значило бы обидеть её, всё ж одно только цветение вишен было больше похоже на метель наспех отцветших розоватых её, нежных, ненужных уже лепестков, нежели на свершившееся таинство любви.

— Какой ветер и зябко нынче, пуще вчерашнего. Не находите?

— Так весна ж, Евтихий Тихий да Ерёма Пролётный27.

— Не бывать урожаю в этом году.

— Не бывать…

Сонное утро, занавешенное гардинами молодой листвы, стыдясь своей неприбранности, одновременно упивалось ею. Оно лукаво улыбалось собственным прозрачным, на ходу, мыслям, кои прочесть не требовалось много умения. Больше сноровки — отдаться течению чувств, которых в этот час было в избытке, столь же неприбранных, как и само утро.

Лишённые осознанности, ощущения кажутся более искренними, чистыми, честными. И на них, как на живца, можно изловить ту правду жизни, которой неустанно добивается всяк живущий. Впрочем, даже изловивши, её ещё надо изловчиться удержать. Сияющие, увёртливые её бока норовят выскользнуть, оставив об себе мимолётное, обманчивое мнение, что после выдаётся за истину.

— Истина… Правда… Что можно знать про них? Лишь то, видимое на поверхности, не затрагивающее существа дела, с чем проще согласиться разуму. А если вдруг случается нечто особенное, тут уж сразу: «Не может этого быть! Так не бывает!», и прочая подобная ерунда. А чему не бывать? Тому, что есть?

— На всё свой взгляд. У всех по-разному. Вы вот гляньте на пригорок. Замечаете паутину?

— Ну так и что?

— Да то, что видимое одно и тож понимается всеми неодинаково. Для вас оно — помеха на пути, опускное бревно на перечапе28, застава, понимаете ли.

— А для вас?

— Ну и для меня, пожалуй, ибо брезглив и не люблю пауков, а вот для того утра, что нынче…

Паутина, её сверкающая тонкая бриллиантовая нить, небрежно брошена с розовой влажной от утех шеи. Или она же — развязавшаяся нить кружевной сорочки, что попалась на крючок вензеля изголовья кровати, зацепилась в предрассветных сумерках, будто за сучок.

Тут же — наколотые на гребень травы бусины росы, со тщанием, по одной на каждую, дабы не растерять ненароком.

И чёрный дрозд, что замер в изумлении перед откровенной невзначайной красой рассвета, да кажет полный рот золотых зубов…

— Смешно.

— Про дрозда?

— Ну, нет, я просто не понимаю, как можно смешивать с грязью человечество и бояться пауков…

Вишня хлопала ресничками тычинок, кокетничая перед шмелями, что и так, сами, без побуждения или явного, запросто выказанного желания нравиться, деликатно хлопотали подле ея кружевных зонтиков29, собранных в букеты.

Шмели обходились с вИшневыми цветами нежно, щепетильно. Подбираясь к сути, не касались зазря измятых тугим пеленанием почек и ветром лепестков, а коли и приходилось взбираться по ним, то не требовали для себя ничего, никаких поблажек, кроме прощения:

— Прошу снизойти к моей неловкости. — со всех сторон предупредительно басили шмели, и лишь обождав, покуда ветка кивнёт в ответ, осмеливались продолжить свои занятия.

Вообще же, каждое из деревьев теперь было похоже на облако, что спустившись, как можно ниже, роняло на землю лепестки, как снежные хлопья и кипело при этом, ровно пенка на вишнёвом варенье.

Словно возмутившись подлогу, небо напустило на себя суровости, и со всею возможной укоризной принялось месить подошедшее кстати тесто туч. Неудивительно, что следом дал о себе знать и дождь. Он то приходил, то, сдерживаемый ветром, отступал назад, из-за чего поверхность пруда то вздрагивала и покрывалась гусиною кожей в ответ дождю, то успокаивалась.

Сонная с зимы лягушка подвернулась некстати под безразличное ко всему колесо телеги, и сделалась похожа на засушенный, примятый промеж страниц книги листок.

Летучая мышь, не дожидаясь сумерек, состригала небо с очертаний леса, и казалась точь в точь такой, каковыми их изображают умельцы, вырезывая на берёзовых косых спилах: с ладным коротким телом и кожаном плаще нараспашку.

Вишня кокетничала перед шмелями…. Ну, так и что ж! Ей можно. Раз-то всего в году…

Стеклянный шарик луны, запутавшийся в кроне дуба, напомнил мне новый, пахнущий кожей, словно крепкими духами, мяч. Видно, наряжалась округа к Рождеству, сколь умела, — без меры щедро, да после как упрятывала украшения в сундуки до следующего раза, про луну-то и позабыла. А, может, пожалела снимать. Мол, пускай её висит, радует, ежели кому удовольствие от того. Бо30 не каждый на небо взглядывает, и не каждый день. Промеж своих дел, будто куры в сору, скребут до земли, как до сути, а она всё не отыщется, спрятавшаяся на самом виду.

Ну, касаемо меры, оно и понятно, — у всякого она свойская. Тут другое. Кому не нарадоваться на пустяк, а иному и чудеса не глянутся, враз делается скуШно до брезгливости. Подавай им новое! Пресыщенные с малолетства, не впечатлились, видите ли, оне. Либо напротив, — так мало было дано им или позволено, что теперь не могут насытиться никак.

Если что, это так, запросто, не в обиду назидания, а навроде как про куст, что растёт за окошком. И хотя знаком с незаметного прутика, с ползунков почки почти, но как бы сам по себе. Затопчут — досадно, нет, так поглядим, что выйдет из того. Со стороны. С обочины, с горки, кой повыше, подальше от неудобств прочих.

Отчего то бывает, — неведомо. Стократ ведОмые уготованной долей, про которую редко когда умеем догадаться, хотя загадываем не раз и не два, мы беспомощны, пронзены жалом бессилия лишённой жалости судьбы к картонному листу вселенской участи быть позабытыми вскоре, как напитается земля последней по нас слезой.

Кстати же, я помню запах своего первого кожаного мяча. Он улыбался застенчиво, несмотря на известную долю всех мячей, и растянув упругие щёки, скалился в ответ моему восторгу белоснежными молочными зубами шнуровки. Каюсь, я украдкой целовала его и, покуда ещё тот ни разу не был бит, укладывала с собой спать. Но и после, как могла, утоляла его боль, держала подле, наслаждаясь, тем не менее звоном подачи, лёгкостью, безудержностью его полёта.

Что с того, что с той поры прошло более полвека? Неужто я теперь думаю про него хуже прежнего. Разве не поминаю его добром в памяти?

— Мяч?!

— Всё равно, что мяч.

— Так ты ж… девчонка!

— Ха! Мало ли что вплетаем мы в косички жизни, не одни ж банты, бывает, случается там и нечто более существенное.

— Ну-ну…

…Небо не сводило влюблённых голубых глаз с луны, потому как в жизни каждого — свои конфеты и мячи. Всё — своё, но ничего, собственно, в самом деле своего-то и нет.

Светильник луны, включенный солнцем на всю мощь, сиял радостно и бесстыдно, освещая то, что ночь обыкновенно намеревается утаить. Взбираясь повыше на небосвод по лестнице редких облаков, луна задевала деревья, так что чудилось, будто бы крона леса тает из-за близкого, досягаемого её жара, и именно от того приобретает привычные взору плавные очертания облизанного волнами морского берега.

По мере того, как круг луны поднимался под потолок небосвода, задевая стволы, он плавил их, смешивая с лунной пылью, и хотя после те оказывались совершенно невредимыми, с ними всё же происходило нечто. Казалось им лестно касаться луны, проходить сквозь горнило её великолепия, и предстать после не в прежнем своём виде, но обновлёнными, совершенными, с лёгким серебрением, что делалось заметно много позже или раньше днём.

Днём же раньше луна была совсем иной. Под тёмны, гневны очи сумерек она предстала почти прозрачной, отчего сливалась с небом и её непросто было разглядеть.

Неотвязное ощущение неловкости витало в воздухе. Луна явно старалась остаться незаметной и незамеченной, словно стеснялась или боялась чего. По этой или иной причине она сутулилась, вжимая голову в плечи неба, однако неизменно скатывалась по его круглому своду, ранясь о непокорных, вышедших из-под повиновения от того, переросших абрис леса.

Кто именно, поимённо задевал луну, было не разглядеть. В целом, она оказывалась вполне цела и столь искренна в своём сиянии, что все явные и надуманные несовершенства казались такой безделицей, о которой не стоило говорить.

Вот, помолчим, наверное, и мы…

Ветер наспех пеленает деревья и фонарные столбы в липкие от воды простыни, прыщет дождём в лицо, а мокрый снег, — всё у него наспех, — он уже тут и суетится подле, тает на щеках, принуждая рыдать.

Казалось бы… Следует поторопиться, да бежать без оглядки под сень подъезда, где сухо скрипят половицы, прогибаясь под шагами и подкидывая пыльный песок, где пахнет мышами и кошками, где на каждой двери — жестяной короб почтового ящика, из дыр которого, вместе с содранными второпях уголками газет, выдувает сквозняком некую унылую, печальную музыку, что вот ещё немного, и кажется перейдёт на вой.

Тем же сквозняком, тянет из-за незакрытых дверей простылыми кипячёными простынями, распаренными деревянными бельевыми щипцами, густо посоленной горбушкой и брызжущим от негодованием постным маслом, что зловеще поглядывает из сковороды на желтоватый клубень картофеля. Нарезанный ломтиками, тот истекает белым соком на почти что насквозь истерзанной готовкой деревянной доске, темнеет с лица… Крайний ломтик толще прочих, и останется чуть сыроват внутри, будет хрустеть на зубах. Однако же лучше жареной картошки лакомства нет, иное всё — баловство, супротив картошки. А если её с солёным огурчиком или, что ещё лучше, — с бочковым помидором, который сдаётся и загодя пускает прозрачную слезу рассола от одного лишь взгляда в его сторону…

Так что про подъезд, и про соседей знаемо, кажется, всё. Также, как и собственные норов с укладом лежат на ладони прочих. Известно, кто чем жив, который из-за чего уже нет. В каком году вселился ответственный квартиросъёмщик и чья фамилия наперёд иных выписана на доске у входа. Само собой не утаить и криков, и рыданий, и звона посуды… Со стороны, через стену слышны даже мольбы: «Не надо, мамочка, я больше не буду!» Только не спросит никто после: что, зачем и почему. Обождут, покуда расскажется само.

В детстве, пожалуй, любое хорошо, но из особенного — возвращаться с родителями из гостей. Один из них держит за руку, шаги не путаются в ногах и на хлопчатых коричневых чулках сзади не осело ни единого пятнышка. Ты глазелешь по сторонам без опаски оступиться, и от тепла отцовской руки так уютно и хорошо, даже несмотря на снежный дождь. Ты следишь за тем, как снежинки тонут в неглубоких запрудах неровностей тротуара, как скоро меняются их совершенные строгие черты, и не заметил, как поменялись твои собственные, далёкие от совершенства.

Верно, славно оно шагалось, со вкусом и полным, непростительным … простительным непониманием важности момента.

Отчего же нейдётся туда теперь, коли тянет сердце в тяготы той нарочитой, недетской тоски? Не можется отчего?

Это что-то из детства. Воспоминания о прошлом тревожат настоящее, а ты чувствуешь его, переживаешь вновь и никак не решишь выбрать, что более к месту — улыбнуться по-стариковски мудро или расплакаться горько, навзрыд, как дитя.

Было ещё совсем светло. Перламутровое, нежно-голубое небо пошло всё розовыми пятнами от не свершившегося ещё заката, а со дна горизонта пузырьком воздуха уже поднималась луна.

Внезапно скользнувшая по земле тень, заставила отступить и поднять голову, в поисках того, кто заслонив собою свет, бросился под ноги. Долго вглядываться не пришлось. Невысоко в небе парила речная, озёрная, обыкновенная чайка31.

— Что это вы там увидали?

— Мартышку.

— Шутите! Где?!

— Нисколько. Это не то, что вы подумали. Прозвище такое у чайки.

— Глупое прозвище.

— Ну, какое есть.

Речные чайки помельче морских, но всё прочее при них: чуть изогнутый клюв, излом седых крыл и самое главное — откровенная снисходительность к тем, кто внизу, самодовольство и отрешённость.

Казалось, будь её, чайки, воля, она бы так и парила в воздухе, никогда не касаясь земли. Единственно — нежилась бы иногда в штиль на воде или баюкало б её когда несильным волнением.

Задравши голову, затаив дыхание и приобняв ствол берёзы, дабы не упасть, мы следили за тем, как замерла в воздухе речная чайка по прозванию мартышка.

А берёза сама, склонив голову, рассматривала что-то у себя под ногами. Кудри ветвей свисали книзу, касаясь белых её щёк. Судя по всему, ей было видно ручей, что протекал на том самом месте, где раньше струилась песчаная тропинка.

Солнце же, что светило берёзе в спину, мешало рассмотреть годовалый клён, что, думая о чём-то своём, глядел в себя, как в никуда, бормотал нечто вроде «Так-сяк…» да вертел ладошкой листа туда сюда, вслед за тем самым сяковым, которое витает в воздухе, как та мартышка. Всем видна и непостижима, в тот же час.

…Племянник продал бабушкину картину…

Вода сыплет на дно ведра сухим горохом. Бабушка только что оборвала коричневые листья столетника, наполнила блюдечко под горшком рододендрона, взбила подушку земли подле пальмы, которая не упускает случая прильнуть доверчиво шершавым стволом к мягкой бабушкиной щеке, и теперь будет мыть пол. Она делает это каждый день с утра. Сперва метёт комнаты, обмакивая веник в кипяток, отчего дом наполняется вкусным луговым запахом проса…

— Ба, а из чего делают веники?

— Из сорго32. — не переставая мести отвечает бабушка.

— А пахнет просом! — удивляюсь я. Бабушка выпрямляет спину, чтобы спросить, откуда я знаю, как именно оно пахнет, и на мой ответ, что веником, смеётся:

— Ну, так-то да, они похожи.

Вместо того, чтобы помочь бабушке, копируя деда я лезу в энциклопедию, дабы разыскать сорго и почитать о нём. Листая восьмой том Малой Советской, издания одна тысяча девятьсот тридцатого года, на сто девяносто пятой странице нахожу искомое и зачитываю вслух: «Сорго, дурра, негрское просо… растение, близкое к просу, один из важнейших хлебных и кормовых злаков… Африки и Азии… из семян готовятся лепёшки, каши, супы… В Италии из них долгое время приготовляли макароны…»

— Ха-ха-ха! — надрывно гогочу я, — Каша из веника! Макароны из веника! — и добавляю раскатисто, — Дурра! Дураки!

Бабушка, что не вмешивалась доселе, хотя терпеть не могла, если я смеюсь не по-настоящему, а для вида надсаживая живот, но не снесла молча моего чудачества и обзываться не позволила:

— А ну-ка, сядь в кресло, подними ноги, я тут вымою. — приказала она таким недовольным голосом, что мне вмиг расхотелось ёрничать.

— Ба… Прости… — тут же пришёл в себя я, но заметно рассерженная бабушка не торопилась прощать.

Обиженный, расстроенный собственной выходкой, осторожно, как цапля, переступая через лужицы на полу я вышел в другую комнату, и облокотившись о круглый стол, принялся разглядывать картину, что висела над трюмо напротив окна.

На старинном холсте, в пузатой хрустальной вазе, стоящей на подоконнике, отцветал букет сирени, а полный прекрасных далей день заглядывал в комнату, отодвинув рукой ветра кружевную занавеску и нежно, требовательно сиял. Подобным сиянием во взгляде обыкновенно обмениваются друг с другом влюблённые.

Не знаю, которое послужило причиной, — волнения совести или луч невидимого на полотне, вышедшего за раму солнца, что, отражённое резными гранями цветочной вазы, высветило один из тёмных уголков моей души, но я вдруг заплакал, и, не считаясь с бабушкиным: «У меня веник… я мокрая… тут скользко…», кинулся ей на шею и почти закричал, что все хорошие, а дурак именно я, а она… она так и вовсе — самая лучшая на свете!

Племянник продал бабушкину картину… А я сижу, в очередной раз переживая ужас потери, и в голове крутится, проезжая остановки: «Рододендрон. Рододендрон. Рододендрон.» И ещё, — зачем, за что?! — я был ввергнут в ад конечности? Наверное, чтобы познать прелесть бесконечного бытия. Иначе сего не объяснить.

Всякий причал милого сердцу Чёрного моря чудится плотом, что пристал к берегу и выдохнув с облегчением, уселся на мель. Самой собой плот плоту рознь, но тот, всё же, по-большей части, для рек, а по морю ходят яичные скорлупки судов покрупнее.

И вот стоишь, бывало, на причале, как на капитанском мостике, прищуришься для важности и держишь курс в открытое море. Пена волн задирается небом, сбивая их в пену облаков, а прибрежная, той что случится вырваться, кокетливо играет монистом гальки на влажной шее отмели, рвётся на рюши да кружево, томная, бархатная, лёгкая, как обронённая лебёдушкой пушинка.

Дощатая палуба причала под ногой скрипит влажно и важно, морёная понизу, сверху стругана поступью, а сквозь щели её видны сорванные с камней штормом мочала водорослей и мальков, что прячутся от чаек в их тени.

Море бьёт о скалы серебряным языком воды, будто в колокола, доискиваясь того, понятного всем звука, которого напрасно пытаться расслышать в штиль. Тот хорош для младенцев и болезных, а человеку в силе подавай какую-никакую, да волну. Чтобы со вкусом жизнь, с солью на губах и ветер, что треплет знамя неба и чубы, вплетая в них радугу и горсти брызг.

Коротать жизнь, — это как? Что ль укорочивать её, торопить, не дожидаясь, покуда она исчерпает себя сама? Но также, как не надоедает смотреть безотрывно на череду морских вол, нагоняющих друг друга, не может наскучить и жизнь, хотя, случается, тянет она на дно, в тьму глубин, а то бьёт о камни, доводя до бесчувствия. Как море, что манит нас, пусть бы не были долго на его берегу и как бы не было оно далеко само.

За окном метель. То ветер играет хлопьями лепестков вишни. Они не растают, подобно снежным вихрям зимы, что исхлестав прежде округу мокрым полотенцем по щекам, падут в бессильных рыданиях, но соберутся в низкие хрупкие сугробы. Непрочные, как разношенная пятка носка из козьей шерсти, сквозь которую проглядывает растрескавшаяся от долгой ходьбы ступня, через них видна выпачканная землёю дорога с задержавшимся в складках её морщин пустым сором, кой куда охотнее согрелся бы напоследок в печи промежду дров.

Дождавшись заветного взмаха белого, вышитого ландышами платочка, покинули свои казармы комары. Как не рядись оне в дам, всё одно — разбойники. Идут строем, нападают, позабыв себя, с одною только надеждой испить вражеской, сделавшейся густой от страха крови. А кто уж там перед ними — старец, девица, либо малое дитя, на то им глядеть недосуг.

Солнце, осердившись невзначай, вышло-таки на порог опочивальни, — выспалось, аль для разогнать комариное воинство, ну и сослепу, из-за испускаемого собой сияния наступило на одуванчики, так что едва не раздавило их.

Утром стояли те нарядные, лепесток лепестку. Растопырив крохотные золотые пальчики с заострёнными коготками, пропускали они локоны утреннего воздуха через пятерню, трогали каждый видимый едва волосок и тихо напевали нечто неуловимое. Сердце, что слышало эту мелодию не впервые, ни разу не перепело её никому, ибо, коль выразишь затаённое — не случится, не сбудется оно.

— Метель за окном?

— То ветер играет хлопьями лепестков вишни.

Я перечитал кучу учебников, и отыскал то, о чём задумываются многие — точку долголетия, и тут же поведал о находке деду. Тот обрадовался, и показав стёртые наполовину зубы, улыбнулся искательно:

— Сделаешь мне?

— Дед, да я ж не доктор… — начал было отпираться я, но глядя на то, как мрачнеет старик, решился:

— Ладно. не тушуйся. Попробую!

— Да ты не бойся, у тебя получится! Уколы ж ты мне вон уж сколько лет ставишь…

— Ага, мать меня за это грозится упечь, говорит — права не имею. — напомнил я деду, на что тот возмутился:

— Так не дозовёшься, врача-то!

Прежде, чем найти нужное место, я сравниваю ладонь деда со своей, прикладываю к колену, растопырив пальцы, и на уровне безымянного нахожу точку.

Чудится мне или нет, но та выделяется на фоне тонкой сухой, чистой до белизны кожи. Она не светлее, не темнее, но просто — как бы даёт о себе знать:

— Если вы ко мне, то я здесь!

— Не больно?

— Нет. Спасибо. Хорошо.

— Ну, глаза закрой и лежи тихонько.

— Насовсем? — кокетничает дед.

— Я тебе устрою с твоим насовсем! — пугаюсь я и добавляю строго, — Лежи смирно, подойду попозже, сниму.

Дед довольно улыбается и, кивнув, послушно прикрывает глаза. Я выхожу, притворив за собой дверь и чувствуя слабость в ногах, едва не плюхаюсь мимо стула, а спустя мгновение понимаю, что оставил в той точке долголетия все силы, хотя по младости казалось, что несть им сроку и числа.

Уход человека в небытие это трагедия. Каждый из живущих понимает конечность существования, но не осознаёт или, что скорее, не верит в неё. Прошедшее время это не то, с чем разум в состоянии смириться, а уж тем более — верно оценить. Как с этим справляется душа, придётся узнать каждому.

Неуловимость настоящего скапывает с ножа жизни на землю, как кровь, и не успеваешь прочувствовать — каково это, жить. Хватаешься второпях за всё сразу, либо по крупицам, подробно разбираешь что-то одно, а исход… Он одинаков, прежний: ты так ничего и не понял или открылась суть непостижимости бытия, которая принуждает к единственно верному — радоваться тому, которое есть здесь и сейчас.

Кому, как не доктору, вЕдомы эти библейские истины. Они для него — сама очевидность. Столько сердец бывает выслушано… Они, подчас, красноречивее тех, в чью грудную клетку бьются они птицей, и кому верно, без права на отдых, служат. Сколько? На сколь достаёт мочи, а иногда и поболе.

— Не вызывайте меня больше к нему. Он неизлечимо болен.

— И чем же по-вашему?

— Старостью!

— И это повод даже не попытаться помочь?!

— Ему уже ничто не поможет.

— Да. Вы правы. Но лишь отчасти. Только вот, ни одно из лекарств не поможет обрести человечность и сострадание. Вам!

…Уход человека в небытие это трагедия, и каждый из живущих, понимая конечность существования, всё ж не желает мириться с ним. И пусть не отыщется в том смысла, пусть! Зато чище станет душа.

— Куда ты лезешь! Ты же не доктор!

— Всё равно. Сделаю, что смогу.

Взросление — это не умение постоять за себя, не понимание собственного предназначения, то было бы слишком просто, хотя жизнь часто грешит отсутствием сложности, естественностью, желанием покрасоваться, из-за чего нередко терпит в свой адрес: «Ты меня не понимаешь… Я совсем один… За что я тут? Да лучше бы я…» И никому в голову не приходит, что сама по себе жизнь тоже у себя самой одна-единственная. Но, заместо благодарности, костерим по чём зря, не жалея, ни её, ни себя.

Однако взросление — что ж оно такое, в самом деле? Без напоминания убрать игрушки или вычистить зубы? Не позабыть помыть руки перед обедом и сполоснуть после себя тарелку?!

— Неужели так сложно — вымыть за собой посуду? — злится мать, не понимая что да, сложно. И не потому, что появляясь на свет чуть задержался, пропуская лень перед собой, а так как совсем не до того, — занят более важным.

— И чем же это?! Что может быть важнее чистоты в доме?! Когда вокруг прибрано, всё на своих местах, то и на душе хорошо! — твердят взрослые, а ты злишься на них, что отвлекают от… От чего?! Или мешают… Чему?!?

Пожившие несколько сердятся и повторяют постоянно, что «не были такими». Верят в это, либо подзабылось уже за бытом, что есть нечто поважнее того, про что они твердят. А юным, по младости, пока ещё не дано умение сосредотачиваться на своём, на главном, между прочими занятиями чем-то нужным, но пустячным по хозяйству.

С чем это сравнить? «За лесом не видно деревьев?», иль наоборот?

Ведь, к примеру, ежели гладишь кошку, то тает сердце от её мерного мурчания, но не от предвкушения, что нужно сменить выпачканный ею песок. А позже, убираешь за кошкой спокойно, без брезгливости и раздражения, да с улыбкой на лице, памятуя то самое загадочное, миролюбивое и утоляющее тревоги «Мур…» над ухом, когда тебе приснился вдруг страшный сон.

Так что выдаёт взросление?… Ну уж не седина или морщины, но когда всякое «Займись-ка лучше собой…» делается неважным и смешным, а исправление ошибок окружающих не задумываясь перекладываешь на собственные плечи. Они перестают быть посторонними, так как в этом мире, где все связаны промеж собой, не может быть ничего чужого. Его нет.

Взросление — это ответственность. Так просто. Так сложно.

Мимо дома проехал автомобиль. Несмотря на сумерки за окном, мне не было нужды беспокоиться сдвигать занавеску, дабы удовлетворить собственное любопытство, ибо прекрасно понимал, что это был шишига33.

Я узнаю марки машин по звуку мотора, у каждой из них свой характер, а от того и голос, но к этому советскому грузовику отношусь по-особенному. И не потому, что первый из них моего года рождения.

Просто, к биению сердца ГАЗ-66 приходилось прислушиваться не один раз: и из кабины, и из кузова, и по дороге на лётное поле, и на крутом скользком из-за мокрой глины спуске к реке, откуда, сбросив десятиместное каноэ и нагрузив его аквалангами мы отправлялись в путь, по течению рек, как по течению жизни. Чтобы понырять за морёным дубом, беззубками34, перекинуться парой слов с карасиком, заглянуть в нору налиму, а коли по правде — за новыми впечатлениями, за интересом.

Сидя на банке35 ближе к борту, обыкновенно к левому, я вонзал лопату весла в дрожащий волнами студень воды и опершись на него, отталкивался, продвигая судёнышко со-товарищи вперёд.

Многие знают, да мало кто помнит про мятные берега рек, про то, как, к обеду или вечеру сплавного дня ты вымотан и в тот же час свеж, как мятный леденец за щекой, а вся вода, сколь бы плотно не была притёрта крышка фляги, делается будто настоянной на перчённых листьях мяты36.

Накручиваясь на излучающий сияние палец колокольни, венчающий пригорок, вьётся чистый локон реки, так что любуешься близостью и расположением к тебе небес со всех сторон. Кажется, что всё уже, выпущен из виду, ан нет, возвращает тебя вспять, несмотря на неизменное влечение немалых, стиснутых берегами речных вод, к просторам морей.

Когда, в конечной точке, можно было уже разглядеть водителя, в ожидании привалившегося спиной к колесу шишиги, разом накатывала слабость, и почти в полусне загрузив борт, подчас даже не сняв гидрокостюма для теплоты, мы дремали, придерживая одной рукой каноэ, а обратный путь тряс над нами погремушкой бездорожья, отчего сон делался только гуще, слаже, бездоннее, как омуты, где побывали мы только что в гостях у сомов.

Мимо дома проехал автомобиль. Скрипит на ухабах упруго. В его кузове прошлое, много всего, так сразу не перечесть.

— Всё сюда: банки сюда, бутылки сюда… Сколько ж можно?! — каждое утро мы просыпались от недовольного ворчания женщины, которая следила за порядком на этажах гостиницы, в которой коротали время между тренировками. Ну, как — коротали… Мы вваливались в комнату промокшие до нитки, с налётом тонкой соли и ожогами на лице, принимали поочерёдно душ, стирали наскоро одежду, и переодевшись в чистое валились на кровать, задрав при этом отбитые бегом ноги на стену, чтобы через два часа всё повторить вновь. Каждая последующая дистанция казалась и легче, и тяжелее предыдущей…

— Ой… отвалился!

— Кто?

— Ноготь!

— Ого!

— Да ты свои проверь, мало ли.

Я присмотрелся, и вправду — под каждым ноготком обнаружилось чёрно-синее пятно синяка. Ну, что ж… Дело такое — три тренировки в день, их никто не отменял. Со временем кровоподтёки пучило, они пенились, и не желая больше оставаться взаперти, скидывали крышечку очередного ногтя, как ненужную боле безделицу.

Пальцы, лишённые ногтей, были страшными, мягкими, какими-то игрушечными, непривычными и уродливыми. Вдобавок, они сильно тёрлись о ботинок, причиняя сильную боль, так что к концу тренировочных сборов не осталось ни единой пары носков, не запятнавших себя кровавым месивом израненной ступни.

— Слушай, сколько ты уже тренируешься?

— Давно.

— Лет пять?

— Умножь на пять!

— И зачем тебе это? Думаешь, памятник поставят за старания?!

— Я не из-за памятника, просто не могу вполсилы.

— Ну и зря. Жить надо легко, с удовольствием.

— А кто сказал, что я тренируюсь без него?

— Ну, никто не говорит, что без, просто это странно.

— Знаешь, есть такое понятие, зовётся ответственностью…

— Занудством это зовётся. Всё, что даётся через силу, неправильно.

— Да ну…

— Ну да! Если к чему-то прилагаешь слишком много усилий, а ничего не выходит, значит изначально выбран неверный путь. На уготованном тебе, всё и все загодя расставлены по местам. Только ждут, пока ты ступишь на него.

Не знаю. Быть может, мой нечаянный, незваный доброжелатель был по-своему прав, но я оглядываюсь назад с улыбкой, без тени сожаления о потраченных силах и здоровье. Оно бы всё иссякло со временем и так, да только без многого из пережитого, минуя которое всё было бы иначе. Да я сам был бы не тем, который теперь.

Ты пестуешь то, чем одарило прошлое, но творишь его в настоящем сам. И шагая мимо расставленных кому-то другому столиков под полосатым навесом, присаживаешься на согретую солнцем гальку побережья, и принимаешься считать волны, покуда некто далёкий в известной дали прислушивается к горестным вскрикам кукушки, пересчитывая их с замиранием сердца…

Но даже там … даже там ходят загорелые дочерна граждане с заострёнными палками заместо трости и подбирают оставленный отдыхающими мусор, под неизменное бормотание: «Сколько ж можно?!». И они правы, как всегда.

Идеал — это нечто несуществующее в самом деле.

Стремиться к тому, чего нет, равнозначно желанию не быть.

В частности — собой.

Это противно естеству. Это просто — противно!

Автор

Дед покупал пол кило «Мишек», прятал их за шторку бюро, а одну конфету выкладывал на радио, чтобы было чем угостить при случае внуков.

Не всех, а только тех, которых родители не попрекали корпуленцией37.

— О!!! Заходи! Какие конфеты ты любишь? — Радовался моему приходу дед и тянулся за «Мишкой», но моя мать, младшая из детей деда, которой он писал с фронта ласковые письма, строго одёргивала отца:

— Пап! Зачем?! Ему нельзя!

— Ну, раз нельзя… — тушевался, вздыхая дед. Он не считая нужным рушить авторитет дочери, и я, едва ли не со слезами на глазах смотрел, как конфета возвращается на своё место.

Злился ли я на мать в ту минуту? Ещё как! Но показать этого, в виду неотвратимого в ответ наказания, не смел, поэтому силился скрыть, что думаю о ней, но видимо делал это неумело, так как тень скандала, всё одно, надвигалась тучей в мою сторону, распространяясь на всё небо:

— Почему у тебя недовольное лицо? — строго вопрошала родительница, и вместо того, чтобы назвать причину, я изворачивался, будто налим, ибо понимал, что откровенность будет дорого мне стоить:

— Ничего. Так. — выдавливал я сипло через ком от сдерживаемых в горле слёз, но мать настаивала на «правде», которая в любом случае не могла её устроить:

— Чего тебе не хватает! Как тебе не совестно?! И, в конце концов, подойди к зеркалу. Только посмотри на себя! Что ты видишь?! Рыхлый! Толстый! Разве ты похож на идеал? Нет! Ты — жир-трест комбинат! Ты, будто перетянутая бечёвкой колбаса, а не на ребёнок!

Вообще-то я был спокойным, быстро забывал обиды и приходил в доброе расположение духа, но эта гадкая дразнилка и сравнение с колбасой неизменно приводили в исступление. Я чувствовал, как силы покидают меня, сползая от сердца к ступням, что наливались тяжестью. Всё, что прежде удерживало от рыданий, рушилось в момент, и чувствуя себя одиноким более, чем несчастным, я давал волю слезам. По ходу дела вспоминались и другие, снесённые от матери упрёки. К примеру, если я после первого бутерброда с докторской колбасой, тянулся за вторым или матери казалось, что «этот кусок булки толще предыдущего».

С распухшим от расстройства лицом и красными глазами я плёлся за матерью до остановки трамвая, но и там, и по дороге она не прекращала терзать нравоучениями. Единственной маленькой, доступной мне, но право — невольной местью, было то, что кулёк новогоднего подарка пустел наполовину по пути от ДэКа до дома, который располагался в ста метрах от него. Я грыз карамельки вразнобой с шоколадными, не разбирая вкуса. Но это было всего раз в году, слишком мало, чтобы решить — какие конфеты мне нравятся больше прочих.

Неумение матери полюбить меня любым привело к тому, что я, в свой черёд, искренне восхищаясь всем миром вокруг, так и не научился принимать себя таким, каков есть.

Тучные дети — наказание родителям, которые лицемерно превознося содержание, на деле замечают лишь стать, и гонобят38 за несходство с несуществующим, выдуманным раз и навсегда телесным идеалом, что находится в извечной борьбе со многими, далёкими от воображаемых пропорций, безнадежно проигрывая им.

Я был столь неловок, выходя на крыльцо, что зажмурившись из-за солнца и отпрянув от комара, кой возмущённо пищал о чём-то, глядя мне прямо в глаза, пошатнулся, а, сохраняя равновесие, шаркнул подошвой по ступени порога, так что дремавшая там улитка жалобно и безнадежно хрустнула под ногой.

Непритворно горестно охнув, я было отпрянул, но оказалось, что поздно.

Раковина, похожая на чашечку тонкого фарфора в бежевую и розовую полоску, разбилась вдребезги, вместе с будущностью этого нежного, невесомого, безобидного существа.

Иному пустяк, не стоящая внимания мелочь, а по мне…

Редко кто в детстве не сажал себе на ладонь улитку, и, дождавшись покуда та привыкнет к теплу, да не распознав в том угрозы, достанет из раковины резиновые удочки щупалец с маковыми зёрнышками любопытных, близоруких глаз.

Бывало, что и я, набрав несколько улиток, дабы одной не было скучно, часами беседовал с ними, положив перед каждой по нескольку листов винограда или сныти39, кой не брезговал трапезовать сам Серафим Саровский в свежем и сушёном виде.

Случалось, выбежав за надобностью ночью во двор, я замирал, едва заслышав громкое чавканье с огорода, на котором хозяйничали немалым числом те же улитки, поедая приготовленный дождями кисель палой листвы и семена сорных трав.

Нынче, когда обыкновенные весенние заморозки дали себе волю и обратились несильным морозом, в воздухе парил аромат свежего салата, мелко нарезанного зелёного луку и крапивы для весенних радостных щей… А улитка, истерзанная мной, лежала мокрым пятном рядом с ногой, и несть было сил переступить через неё, хотя дрозд уже был тут как тут, готовый воспользоваться моей досадной до слёз оплошностью.

Конечно, можно б списать случившееся на происки солнца, что било наотмашь своим светом по лицу, опять же — нельзя было сбрасывать со счетов бесцеремонность комаров, что лезли в глаза, но …как же я сам? Неужто, отыскавши виноватого, мне сделалось бы легче? Отнюдь. Совесть неутомима и педантка, она напоминает о причинённом зле, не считаясь с давностию лет и тяжестью причинённого вреда.

…Кем там некогда ставилось мне в укор и пеняли чем? Подробностию, с которой живу? Ну, а как иначе, позвольте? Вся жизнь состоит из мелочей, без которых она — ровный отрезок пути, на котором нечем задержаться ни глазу ни душе.

Страстная седьмица в этот год была сурова к постникам более обыкновеного. Заместо, чтобы услаждать взоры цветением, умащивать вздохи благоуханием, да солнцу ластится благоговейно к покорно переносящим тяготы усмирения в себе гнева, зима, распахнувши пошире врата, рядилась с весной, — чей нынче в самом деле теперь черёд. И не раньше ли прежнего была выпровожена зима, всё ли по чести, либо лукавством заманили её в сумрак опочивальни.

Весна краснела, смущаясь моментом, и не отыскав причин виниться, принуждала деревья кланяться гостье низко, дабы оказать честь, да чтобы после, как подобает, она и возвернулась в свои хоромы, ожидать ейного, значит, часу.

И было б зиме внять, да, видно, невмочь сиживать одной в выстуженной горнице. Приоткрыла зимонька40 тую дверку, ну из-под неё-то на округу, ровно из погреба, потянуло сыростью со стыдью, так что не то по двору ходить, из окошка на улицу зябко глянуть.

Утро Великой субботы сделалось спокойно. Над землёй зримо парил сладкий дух прихваченной морозом зелени, и невзирая на то, что зима так и не удосужилась прикрыть свою дверь, день, как и всё в нём, был готов к воспринятию Пасхи.

Едва закончилась пасхальное богослужение и солнце крашеным яичком выкатилось на голубое блюдце небосвода, ветер, утихший было накануне, вновь принялся за своё.

Совершенно сбитые с толку комары падали с неба сухими хлебными крошками, царапая щёки, а ветер, не желая признаться, что уже утомлён, горстями швырял их прихожанам в лицо. Но те, не обращая внимания на мошек, на тяжесть в ногах и телесные от недосыпа содрогания, улыбались мечтательно и безотчётно, единой радости, без упования на которую человеку никак нельзя.

Лик утра был сияющим, взгляд томным. Полное мягкого, вкрадчивого, неожиданно деликатного гудения осипших во время недавней грозы комаров, наряженное в усыпанные самоцветами росы травы, как в просторный зелёный сарафан, оно не давало себе воли тягаться с солнцем, но просто — явилось в положенный час, дабы незаполненная им брешь не испортила день ненастьем.

Паук, что развесил силки паутины промеж травинок возле проплешины дорожной колеи, зевал спросонья и пучил на все четыре стороны горсти глаз41, кои хотя и были похожи на слёзы ливня в лукошке распахнутого наполовину листочка, выглядели совершенно иначе.

Пользуясь временной нерасторопностью и случайной немочью мошек, сонно взирая в никуда, точно как давешний паук, на скамейке у ворот грелись под солнышком два товарища. Им обоим некуда было торопиться, ибо они уже отошли от дел, а так как это случилось относительно недавно, праздность ещё не успела им наскучить.

Вообще же, любое безделие в их нынешнем положении, почитали они за отдых, заслуженный вполне честным, хотя и необременительным занятием, на которое оказались потрачены молодость и почти что все зрелые, спелые годы, как говаривали они промеж собой, поминая об увлечениях, коими приукрашали удельные — конторские, от темна до темна, будни.

Обоюдное молчание никоим образом не тяготившее приятелей, тем не менее затянулось. К тому же, комары начали подозревать про их существование, и, дабы не давать себе слушать противные человеческому уху комариные издали песнопения, приятели затеялись поговорить.

— А вы знаете, как в моё время тончили42 себя акробаты? — начал тот, который был подобрее, но не в смысле душевных качеств, а в отношении заплывшего слегка жиром подбородка и одышке, прилагающейся к сей, недвусмысленно выраженной тучности.

— Это в какое такое ваше время, милейший? — охотно поддержал беседу второй, — Мне казалось, что мы одного с вами года рождения.

— Разве? — засомневался толстяк и отмахнувшись больше от комара, нежели от товарища, продолжил, — Ну, всё равно. Так знаете ли вы как добивались худосочности акробаты?

— Могу только предположить… — попытался перехватить бразды правления разговором в свои руки товарищ, но был прерван едва ли не на полуслове.

— И не пытайтесь, всё одно попадёте пальцем в небо!

— Да вам то откуда знать! — сжав губы изобразил обиду приятель, но столь лениво, что усмехнувшись неискренности порыва, позволил высказать визави всё, к чему тот долго его приготовлял. В конце концов, каждый имеет право огласить задуманное. Впрочем, кроме чужих проступков, быть свидетелем которых представился нечаянный случай.

— И поведаю я вам страшную тайну на этот счёт! — почал высказываться толстяк с плохо сокрытым восторгом превосходства, не преминув задрать указательный перст в сторону облака, что, вероятно из любопытства послушать о чём речь, зависло над старой вишней, подобно коршуну. — Для сохранения приятного глазу вида, акробаты берут полный стакан43 свежей простокваши да сыплют туда столько колотого сахару, чтобы неможно было провернуть ложку. Употребив эдакую пищу заместо обеда, больше уж ничего не вкушают до следующего дня!

— И всё? А толку то!? — не поверил приятель, — Да и откуда вам знать про такие тонкости? Вы вон, прошу не осерчать на мою бесцеремонность, как бы вовсе не акробат.

— А я вам скажу! — не роняя воодушевления и не размениваясь на досаду об своей корпуленции отвечал рассказчик, — Была у меня одна знакомая барышня, из цирковых, от неё-то и ведома мне сия тайная рецептура. Говаривала она, что после такого кушанья больно пить хочется, а вот этого-то, как раз, ни в коем разе нельзя. И раз не позволено извне, вода набирается из собственно телесных запасов.

Приятели замолчали. Им обоим вдруг представилась худенькая барышня с испорченными от сахару зубами, с плохо выправленной корсетом сутулостью из-за привычки спрыгивать с сетки батуда на одну только сторону и тёмными полукружиями под глазами, густо замазанными белилами. Эта девица, глядя с мольбой, тянула к ним худые руки, в надежде получить чашку, либо «хотя один глоток» запретного чаю.

Комары как нельзя вовремя добрались наконец до посидельцев44. Вынужденный их порыв разойтись по домам скрыл внезапно набежавшие слёзы, а если бы не это, пришлось бы им выдумывать про густую кровь45 или сор в глазу. Хотя каждый знавал другого лучше, чем себя самого.

Но… неужто так стыдно признаться в сочувствии, коли всякий и сам уже давным-давно его предмет46…

Хмель… Пробравшись во двор по низу забора, он заглядывает в окна, тесно приникая к ним, загораживает солнце якобы для покоя, отвлекает, потряхивая погремушкой китины47, забавляет собой до поры. Растёт же он не по дням, но поминутно. Неутомимый в своей навязчивости, оказывается там, где его меньше всего ждёшь: вплетается лентой, стягивая ветки вишен в косу, путается промеж травы, где выставив подножку стебля, ждёт проходящих, проявляя завидную выдержку.

— Ух… ты… Тьфу! Да как же это… — бормочет, оглядываясь по сторонам первый же из оступившихся. Крепкая занозистая петля ловко охватывает щиколотку и скребётся по ней, царапая без жалости. Так сразу отпускать добычу не резон. На то оно и «во хмелю», дабы ни за что не устоять на ногах.

Хмель — вездесущее, цепкое по всем статьям растение, что не пропуская никого, задевает всякого, кто мимо.

— Слишком близко! — шипит оно по-змеиному и вонзает мелкие щучьи зубки в плоть, либо в тканое полотно, — Ему всё едино, и собственную свою желчь48 он готов излить на любого.

Если подумать хорошенько, дебри хмеля — это то непроходимое, пугающее нечто из сказки, где за недолго зарос лес, уберегая от пробуждения некую деву, хранит до зрелых её лет, дабы не растратила себя попусту, да загодя.

Поглядывая на хмель, молча изумляясь его бесцеремонностью, сосна шевелит длинными пальчиками почек. Новые, золотистые ещё веточки с короткими иголками по-девичьи чуть завиты, а иные расправлены и наслаждаются свободой, движением, что скоро иссякнет. Так выхолащивается из жизни младость… И останется ветке кивать степенно, чуть поворачиваясь вослед солнцу из почтительности и из любви ко всему блестящему. Однако и то немало.

Сдувая с одуванчиков спесь, как шевелюру или напротив, — ущерб причёске причинялся сам собой, ветру и самому было невдомёк. Некоторых из них он старил степенно, иных дерзко брил на лысо, позволяя взглянуть правде жизни в глаза без помех и шор взлохмаченного чуба.

Ветер срывал двери с петель, как лепестки, рвал деревца из земли вместе с корнями, как сорную траву, и не удосужившись даже втянут в себя аромат их последнего вздоха, кидал на землю, попало как.

И не кто иной, как тот же ветреный ветр, собирал струны проводов в созвучие воя, от которого делалось холодно на сердце из-за извечного, упрятанного неглубоко страха небытия.

Из неба, разломанного по линии молнии, льёт вода. Горькая на вкус, она больше похожа на рыдания. Небеса тоже, бывают, плачут, — не таясь, навзрыд, на людях.

Дабы успокоить, привести в чувство, ветер бьёт небо по щекам вымоченной до последнего стебелька листвой, да всё бестолку. Покуда не выкажет оно все до последней слезинки, не вымочит землю до исподнего, не остановится.

А и сумел бы кто, коли б ведал про всё, о чём знает небо…

Хмель… Так ли он плох, как хорош…

Растрачивая данность в поисках выдуманного, — не лучшее провождение жизни в никуда.

Ветер проредил лес, как грядку, притомился, и ушёл отдыхать, оставив после себя неубранными сломанные наполовину, а то и вырванные целиком, прямо с корнем, деревья. Сражённые наповал, упавшие навзничь, стволы по большей части гасли тихо, стараясь никого не побеспокоить. Но были и те, которые в надежде удержаться на ногах, цеплялись за провода, как за канаты ринга, и истратив последние силы, висли на них безвольно. Если это случалось, то у нас гас свет, и с наступлением темноты мы зажигали свечи. Комары летели на свет, что манил их золотым шёлком пламени… и сгорали. Отчего не улетали, обжегшись раз? А люди отчего не перестают совершать ошибки? Одни и те ж, и не видят в том ничего дурного.

— Не балуйся выключателем. Потуши свет!

— Так его ж всё равно нет!

— Испортишь лампочку!

— Да как же?! Она ж не работает!

— А вот как дадут и взорвётся! — сердится бабушка.

— Как лимонка?! — восхищаюсь я.

— Как лампочка. — поджав губы ответствует бабушка, которой надоело препираться со мной, неслухом и шалуном.

Конечно, я и сам помню тот суховатый, на манер сломанного под ногой сучка, щелчок, с которым лампочка испускает вздох, но поделать с собой ничего не могу, и не унимаюсь, доискиваясь разрешения играть выключателем, отчего вновь дёргаю бабушку за платье:

— А тогда откуда мы узнаем, что электричество уже дали?

— Фонари на улице. зажгутся, и у соседей в доме напротив увидим в окнах свет. — примирительно отвечает бабушка, но я та ещё заноза, и потому не могу не поинтересоваться, отчего ей не жаль соседских лампочек.

Бабуля куда как мудрее сопливого пятилетнего мальчишки, и знает чем меня отвлечь поэтому, подняв брови домиком, с деланной наивностью рассуждает вслух:

— Я так полагаю, что ужинать ты откажешься…

— Как?! — пугаюсь я и пристыженный молчу, ибо прекрасно знаю, что в буфете, на моём любимом фарфоровом блюде с фиолетовым рисунком, накрытые чистым полотенцем дожидаются пирожочки с мясом.

Румяные их бока, как щёчки, и прежде чем откусить, я непременно касаюсь пирожка губами. Это не похоже на поцелуй, мне нечего стыдиться, но всё же делаю то незаметно, хотя занятой супом сестрёнке во время еды не до меня, она важно пыхтит и солит каждую ложку, так ей вкусно. У бабушки всё вкусно.

— Так как? Ужинать будем? — вопрос бабушки выводит меня из забытья, и оставив истерзанный выключатель в покое, я сползаю с кресла и догоняю бабушку, которая уже идёт по тёмному коридору в кухню.

— Я с тобой! — кричу я.

— Это ещё зачем? — смеётся бабушка.

— Я тебя защитю!

— Нет такого слова в русском языке! — поправляет бабушка, — И волков тут тоже нет! — ёрничает она в свой черёд.

— Мало ли… — туманно отвечаю я, и цепляюсь за подол. Мы оба знаем, что я до рыданий боюсь темноты. Тени от мебели в солнечный ясный день безобидны, но в сумерках весьма опасны.

Моё воображение наделяет их худшими из качеств, для меня в них мало человеческого: ненависть, злоба, насмешки, — это главное, чего я боюсь. Сколь не старался отыскать подобного в себе, не находил, потому, наверное и опасался, и причислял их к несвойственным человеку.

Дед из-за этого считал меня размазнёй, но бабушка понимала меня лучше, я был для неё будто прозрачным, наверное по этой причине она то и дело вздыхала, приговаривала, гладя по волосам:

— Непросто тебе будет в жизни, ох как непросто…

В тот вечер мы добрались-таки до кухни. Раздвинув занавески, бабушка привычно нащупала коробок спичек и зажгла под чайником огонь. Сразу сделалось уютно, страх, напуганный факелом конфорки, отступил в собственную тень и затих. Шелест многих тараканьих спин спин под столом, впопыхах удирающих под плинтус, — тот не тревожил воображения, ибо был понятен и знаком.

— Ба, а свечи? — напомнил я.

— Тебе плитки мало? — притворно удивилась бабушка, и достала с полки две чернильницы. Обрамлённые бронзой стеклянные постаменты были заместо подсвечников. Белая колонна свечи в застывшей лужице воска, что осталась от её предшественницы, возвышалась над тем местом, куда обыкновенно макают в чернила перо.

— Чур, руками не трогать! — предупредила бабушка, встряхивая коробком спичек, хотя знала, как трудно удержаться, чтобы не утереть слезинку воска, что проворно сбегает по белой щеки свечи.

Бабушкины подсвечники достались мне. Порой я использую их по назначению, а иногда любуюсь ими просто так. Встряхиваю коробок, проверяя, есть ли там спички, дожидаюсь, покуда язычок огня как следует распробует фитиль на вкус, устраиваюсь напротив подсвечника, гляжу на пламя и думаю о бабушке, даю знать о том, что помню её и люблю.

А бывает, почудится, — что мне всё ещё пять, и иду, вцепившись в край бабушкиного платья, хотя в самом деле бреду по тёмному коридору жизни совершенно один.

— Вы только поглядите, сколь свежести в округе! Чуть завитые локоны сосновых почек в свете восходящего солнца, кажется, сами испускают долгие, реющие едва заметно, палевые лучи, что достают до облаков, чья белизна подразумевает ту самую неискушённость, на которую намекали пращуры, выдавая дочерей замуж…

— Восторженность и наивность ваша достойны и умиления, и порицания. Потрудитесь рассудить, какие у природы могли остаться секреты от дев в селениях, коли спали всем семейством вповалку, были на побегушках у мамки, что помогала разродится корове и сновали по двору во время собачьих свадеб из хлева к курам в сарай.

— Так разве ж я о том?! Понимание, как всё устроено не лишает поэзии и трепета в известный час.

— Убеждён в обратном, но очевидно вы придерживаетесь иного мнения, и вас, в ваши-то лета, уже не переубедить. Кривое, так сказать, не выправить…49 Извините за прямоту, так сказать!

— Знаете, а я не в обиде, на вашу откровенность. Так лучше, чем подспудно или за спиной. Только, скажу я вам, что чувства, настоящие, они внезапны, как озарение, будто синева колокольчиков.

— А они-то тут к чему?

— Да вы только представьте… Идёшь по лесу, кругом всё зелено, мелкие цветы разнотравья рассыпаны бусинами, и откуда ни возьмись — вот они, милые, нежные, словно бы пролило небушко немного на землю, набрызгало. Глядишь на колокольчики с умилением, останавливаешь себя, дабы не тронуть, не расцеловать. И так тянет взять с собой, да жаль увянут скоро, ну из любви к ним и оставишь, где встретил, не губишь красы понапрасну. Стоишь, воздыхаешь, любуешься, покуда не заедят комары. А после как бежишь в дом, несёшь, прижавши к сердцу не срезанну былинку с поникшей навечно головой, но не имеющую конца радость от того, как пОлно оно нежности и счастья, то цветение.

Мало, много ли пользы приключилось в том откровении, — как знать, а к полудню уж не было в небе ни единого пятнышка облака, да прежде той безупречной синевы, громоздился столп сосны, — не вырванная, не затоптанная, едва видимая посередь травы веточка, кой была она века три тому назад.

Нелёгкая затея

— На вас лица нет. Случилось что?

— Не то, чтобы, но как бы да. Обижен.

— Кто ж обидел?

— Неважно.

— А чем хотя бы?!

— Неправда и обидела.

— Как так?

— Рассказал суть дела.

— Чужому?

— Своему.

— Порицал?

— Ни Боже мой! Доложил всё, как есть.

— Так чего же?

— Сам не пойму…

— Нежный вы, однако.

— Так ведь больно мне от всякой неправды! Тяжко переносить её.

— Ну и не надо носить её в себе. Берите хотя перо, бумагу и пишите, всё легче будет.

Для вымысла ума много не надо. Поймал в себе некую чертовщинку, и тянешь её медленно, чтобы не оборвать ненароком, будто нить из клубка. Клубок тот — словно распущенная старая, заношенная молью фуфайка, от того-то он неровный, бугристый, больше узелков, нежели ровной пряжи. И плетёшь из неё после нечто другое, да хотя бы тот же свитерок, пряча узелочки снизу, к нательному с исподним, и выходит с лица-то оно всё ровно, гладко, кряду. С узорами или без — то неважно, всякий купится. Сама уж моль не узнает, где грызла, мимо пролетит, не заметит. А тем вымыслом будут потчевать друг друга с приятностию на лицах, обмениваться им, как истиной. Никого не придётся уговаривать «ложку за отца, да ещё одну за крёстного», употребят, не поморщатся, и усомниться в верности не озаботится никто.

Недаром истина от разума, её дитя, а правда, как добро и благо к любви, дар с небес, ибо высказать ту правду, да чтоб поверили, поняли и не осудили после… Нелёгкая это затея.

…Жалим жалом жалости самоё себя, заместо того, чтобы утолить стороннюю печаль, а заодно и свою собственную.

Автор

Трясогузка исходила кругами двор в поисках, чем бы подкрепиться. Она была так растеряна, грустна, что даже позабыла трясти хвостом юбок или юбкой, как хвостом. Не хватало ей, должно, для того озорства, не достало сытости. Птица на взгляд не была измождена, ибо не всякий раз по наружности, по внешнему-то виду можно распознать, что у кого таится внутри. Потому, как ночами случались сильные заморозки, трясогузка приоделась в пух, что приподнимал перья на манер корсета, от того-то она была нарядна, да справна. А утепляться ей было почто, — весна с зимою ссорились, стукая калиткой промеж своих дворов, да так громко, что вздрагивала земля, отчего осыпало её то градом, то снегом, то дождём, то лепестками отцветших наскоро вишен.

Надо сказать, любые распри несут в себе раздор не токмо самим спорщикам, но и всему округ. Скучно оно глядеть, как бранятся. Совестно, будто сам виноватый.

Из-за того промеж весны с зимою неудовольствия, вишни, к примеру, лишились привычной неги от ухаживания за ними шмелей. Те отличаются особой обходительностью, деликатностью, и самый тембр голоса шмелей, — низкий, грудной, — располагает к себе, заставляя быть покорными их воле. Впрочем, шмели лишнего себе не дозволяют, держатся в рамках: пошептать, дунуть в ушко, тронуть лепесток, — это можно, но никак не более того.

Шелест шипящего, коим умело распоряжается шмель, и сам не из нахалов, повсегда вставал туда, откуда было удобнее его рассмотреть со стороны: в прежней русской азбуке числился двадцать пятым, в церковной двадцать осьмым, а в нонешней чуть понизился в звании, стал двадцать шестым, но не почувствовал к себе предвзятости, как и в себе недовольства.

Майский, нежданно крепкий морозец прибрал-таки комаров в кулачок, поднёс к уху, послушать, как те пищат, улыбается, держит там крепко.

Будто приклеенные к небу облака, растеряв обыкновение, кажутся не кипельно-белыми, но по краям там, где потоньше, нежели в других местах — серовато-седыми. Вероятно из-за того-то ветру и не удаётся никак сорвать их с места, и срывается он на прочих, хлещет ветками по кустам, кустами по траве, а та втянув голову, приникла к земле — ждёт, когда уже возвернётся всё на свои места: май снова будет ласков и весел, а мороз уйдёт восвояси туда, где ему нынче будут рады и ждут теперь, не дождутся никак.

…А трясогузка всё ходит по двору кругами, выхватывает время от времени щепотью клюва редкого комара и вздыхает. И уж так её жаль, так жаль…

Под негой нагой начинается день. Умывшись росой, утирает розовые прохладные щёки льняным, выглаженным только полотенцем солнечного луча, что свисает с плеча сосны и пробираясь сквозь траву волочится по земле, хотя чудным образом остаётся незамаранным. Бывает, берёза любезно, но неподобострастно соглашается придержать тряпицу, пока та не окажется нужна.

Угодливость вовсе не в её характере, перечит прямотой своею всякой неправде, за что и живёт поменьше сосны, кой ершиста, задёшево себя не отдаст, но всё ж промолчит, коли заприметит хотя намёк некоего для себя несчастия.

Да не судя об ней скоро, — боязливость и осторожность не одно и тож. За слабого вступится, и приютит, и прокормит, и себя не пожалеет, но долго сосне расти да зреть, не всяк стоит её жертвы.

Само собой — сосна сосне рознь. По роду-племени, по тому, где взросла, бывает и скверная, и белая с красной, и стрижневая, ещё — рудовая да болотная, так ведь не в розни дело, а в схожести. Тут, как у людей, — коли честен, нет дело до того, чей ты, важно — каков. Истина, во что её не ряди, она повсегда нага.

Столь славно начатый день ещё не прожит, но казавшийся долгим с рассвета, и утром уже в прошлом, и колена полдня в дорожной пыли, что оседает, глядя ему вослед. Так пусть любое, что ныне, всякое, всякий раз — это лучшее изо всего, хотя, казалось, лучше уж не может быть никогда.

Новогодние, из СССР, игрушки. Те, что появились во второй половине тридцатых годов прошлого, двадцатого века. Любая из них вызывает улыбку наряду с мечтательным, неосознанно несчастным взглядом в детство. Чем призрачней его высокий порог, тем чаще оборачиваешься в ту сторону, где оно. Хотя, казалось бы, чего там в нём, по сравнению со всею-то жизнью. Полное вновь открытых истин, детство — это место, где примеряют наряды бытности, выбирая свои, впору, к лицу. А что до новогодних игрушек той поры… Не к месту про них, не ко времени.

Однако ж — кто определяет это, кто наделяет их важностию, как не мы сами, — о чём когда думать, про что говорить. Нет, конечно, бывают моменты, в которые ты слышишь себя как бы со стороны и не понимаешь, — зачем и как случилось это, и нечто оказалось произнесено. Вроде собирался промолчать или, ежели раскрылось зевало, уж точно не с тем намерением, дабы вышло из него то, что вышло, помимо твоей воли. Словно некто вложил в твои уста слова, озаботился наскоро снабдить единой малой неприятностью во избежание многих бОльших… Или, как знать, — за тебя, вовремя, в нужный час молвил то самое слово, после которого пойдёт жизнь иначе, в другую сторону, мечты о которой ты прятал даже от себя.

Бывало так-то? И не отпирайтесь. Лучше молчите, всё одно соврёте. Поведать не то о безволии, но о той воле, что вне нас, вне всего, — и страшно, и весело.

А вам всё хаханьки…

Ещё свежи в памяти метели, что оставляли на щеках мокрые разводы, а ты топал, вцепившись в мать, и зажмурившись досыпал на ходу. Конечно, спотыкался, путаясь в ногах, из-за чего мать поддёргивала кверху руку, дабы не стесал себе носа, и спрашивала об очевидном:

— Ты что, спишь?! — а ты, заслышав родной голос, улыбался.

— Просыпайся уже… Я тебя не донесу! — тормошила мать, и ты кивал, и даже кажется перебирал ногами, но сладкие ото сна веки всё ещё держал закрытыми, из-за чего худенькой, прозрачной на просвет матери приходилось взваливать на себя и тебя, и твой грузовичок, который ты ни за что не соглашался оставить дома.

— Ох и заврался ты, дружок! Это каковской должна была бы быть твоя матушка, чтобы дожиться до прозрачности на просвет! Чай, не таранка, не камбала.

— А ты меня не виновать! И не груби, пожалуй. Как помню, так и сужу.

— Ну-ну, у каждого своя правда.

Сколько нас, почитателей Советской новогодней игрушки. И ведь думалось в детстве — что ж они бьются-то так легко, почему не придумали крепких, таких, чтобы уронить и не испортить… Видать, в той хрупкости и была заключена наша радость. Изловчиться удержать, не дать ей обрушится и рассыпаться на мелкие острые крошки, что долго после, до самого конца, ранят и душу, и сердце, и руки, из которых выскользнула она.

Детство обязательно должно быть счастливым. Чтобы взрослые, помня о нём хорошее, тоже стремились обрести и не уронить счастье, а не проживали жизни безрадостно, машинально, потому, что это «надо». Кому надо? Так прежде всех — вам и надо, нам, нам всем.

Украшая рождественскую ель, вечность то и дело роняет игрушки. Мы часто слышим их краткий огорчительный звон, и после ранимся осколками, отчего страдаем. Куда как дольше, чем живём.

С поверхности воды смотришь в сторону дна. Вынуждено, не в силу заносчивости или самомнения паришь над теми, кто под тобой, но так уж распорядилась судьба, и тебе, для того, чтобы рассмотреть, что там, внизу, нужно приложить немало усилий. Глубине ты чужой. И даже если набрать полные лёгкие воздуху и нырнуть, презрев его желание воссоединиться с оставшейся, большей своей частью, он будет тянуть к себе, не позволяя зайти слишком далеко, пересечь известную черту, но лишь до определённого момента, когда, убедившись в твоей решимости, не махнёт рукой волны:

— С Богом! Пробуй! Только не позабудь, что глубина коварна, и не захочет отпускать тебя назад. Станет казать свои красоты, касаться нежными пальцами водорослей и гладкими боками медуз, окутывать драгоценным серебряным плащом стаи мелких рыб, кидать к ногам россыпи жемчуга воздушных пузырей, что тем крупнее, чем ближе к поверхности воды, откуда видно неровную, растушёванную кромку горизонта, всю в бахроме мелких волн. Штиль, что ровняет ту, бесконечно удаляющуюся линию, не позволяя себе лишнего, всё ж напускает туману, дабы невозможно было понять, что там и как, впереди.

Да и не к чему это, напрасны те метания. Не сумевший оценить настоящего, не распознает прелести будущего, а прошлое, которое толкает нас перед собой, — само в растерянности, как скоро вошло в силу и сделалось собой. Чем дальше некий день и произошедшее в нём, тем ближе сердцу, ибо с батеа50 давности смывает песок нервности, разочарований, обид, оставляя крупицы…

— Истины?

— Как знать. Просто — нечто особенное, главное, чего вблизи не увидать.

И, кстати, если перевернуться, лечь на воду, оставив всё, что тянет на дно позади, то прямо перед собой увидишь пену облака и его малую часть — излом крыла чайки, кой ссутулилась да охрипла уже, отчаявшись докричаться до тебя.

Наливая себе чаю и разглядев по ободу крышки запарника51 едва заметный след, похожий на подсохшую глину, ржавчину или смытую дождём со стены кирпичную пыль, я всякий раз усмехаюсь, припоминая одну из многочисленных обязанностей по дому, коими было полно моё детство. Среди иных, неприятных подчас, эта не казалась мне зазорной. Я имею в виду мытьё чайников: того, в котором приготовлялся кипяток, и другого, полного распаренного чайного листа, которому делалось тесно и душно в фарфоровом заточении.

В обыкновения семейства входило по многу раз на день чаёвничать, употребляя при этом «неженатое», неразбавленное водой питьё, одну лишь заварку, а посему, чайная посуда требовала к себе большей заботы, в сравнении с прочей. Если со дном, боками и подворотничком горлышка я управлялся, ловко орудуя лоскутом холстины, то с носиком приходилось возиться подольше. Я отламывал от поленца лучину, и обмотав её тонким краем тряпицы продевал в носик, как мог глубоко, да старался, чтобы он выглянул, выпал в чрево чайничка. Но мало того, ещё надо было прочистить стенки носика изнутри. Раз даже отполировал его так, что обломал насовсем, за что и поплатился, лишившись разрешения сходить на реку с ребятами.

Мыть заварочный чайник приходилось раз или два в неделю, а алюминиевый, для кипятку, чуть не каждый день. Тот мало того, что коптился, ещё и принимал на свои бока жирные вездесущие брызги постного масла, кои носил на манер медалей, и ни за какие коврижки не желал расставаться с ними.

Избавиться от жирной копоти сажи вперемешку с кляксами масла, — то была лишь половина дела. Внутри самой посудины громоздились ноздреватые отложения накипи. Её полагалось соскребать, отколупывать, вычищать, дабы воде было не тесно, а хозяйке не совестно долить в чашку воды с донышка, дабы не дожидаться, покуда вскипит новая.

Пивали-то не по одной чашке, а покуда не взмокнешь, как после баньки. Слыхали, верно: «Ешь — потей, работай — мёрзни!» — это как раз к месту, если что, и не про лентяев, а про то, чтобы есть «пока не остыло», да работать с умом, а не мельтешить, растрачиваясь понапрасну. Потому, как работа, она для того, чтоб дело сделать, а не вид, что занят. Но мы-то не про то, мы про чайники.

Наскучив отчищать алюминиевые бока того, что по кипятку, и получив от матери за то, что пытался навести блеску дорогою солью, я вдруг вспомнил про напильник, плотницкий инструмент, наследство от деда. Вооружившись им, поскрёб как следует сверху, понизу, не позабыл про крышку, отчего покрылся тот чайник полосами царапин, глубоких и помельче. Надо ли говорить, как рассердилась мать при виде, как испорчена посуда, так что после приличной трёпки я был разжалован в прачки. При моём появлении на берегу реки с бельём подмышкой и ребраком52 на плече заместо удочки, соседские девчонки поднимали меня на смех. Все, кроме одной.

Её-то я и позвал замуж по окончании курса в университете, и вот уже тридцать с лишком лет она приносит мне чай из столовой в кабинет, проливая на каждом шагу, из-за чего я теперь пью только вприкуску, дабы не оставалось липких капель на полу.

…Кстати же, за едва видимое пятнышко, за единый только пропущенный потёк, я бы получил от матери подзатыльник, и заставила б она меня перемывать, «чтобы до скрипа, как следует, а не тяп-ляп!»

Хорошо ли, плохо ли, но я не таков. Ибо, зачем обижаться и кричать, если всё можно обсудить спокойно. Ведь то всего лишь капли, а это жизнь… всего лишь.

Лев, раздвинувший тяжёлый занавес мрамора фонтана, как заросли джунглей, прищурившись довольно и лукаво, вероятно уже напившись вдоволь, шалил. Свернув язык трубочкой, он выдувал струи воды. Большей частью составленные из капель, те потоки блестели, будто бесконечные нити бус. Их хотелось потрогать, и только опасение повредить их, разрушить очарование, а заодно рассердить льва, уберегало от сего безрассудства.

В самом воздухе парка витала истома безобидного удовольствия. Променадничая без воли к какому-либо порядку, горожане мечтательно улыбались на манер той львиной головы, преисполненные не имеющего видимых причин расположения, а заодно, на редкость беззлобно разглядывали друг друга: из-под зонтов, низко опущенных полей шляп или бровей. Так безответственно, почти равнодушно зеваки любуются на цветы в наполненных землёю вазонах, разделяющих дорожки.

Противу обыкновения же, всякий из прогуливающихся искал в другом не изъян, но степень приятности, что позволила бы развить в себе те крупицы благожелательности, к которым располагали и погода, и время дня.

И всё бы, вероятно, шло своим чередом, до самых тех пор, покуда, мешая сумеркам своевольничать, фонари бы не принялись освещать нужное, оставляя лишнее ему на потом утра, если бы монотонный уют, что волочил ноги понавдоль дня, шаркая подошвами, не был окликнут мужским голосом и с едва слышимым укором:

— Бабушка Нина! Внук Степан ожидает вас в парке около фонтана!

Голос из невидимого, спрятанного в листве громкоговорителя переполошил казарок, что под мостом через пруд играли на публику в любовь. Гусыня, которая перед тем стирала нижнюю юбку, стоя у берега по колено в воде, немедля оставила занятие и принялась оглядываться по сторонам. Даже тот лев, бродивший в джунглях водяных струй фонтана, и тот, кажется, бросил на время играть водой.

Послеполуденное очарование было нарушено, уступив место всеобщему беспокойству из-за неизвестного никому внука Степана и его бабушку, за которой, как водится, нужен глаз да глаз.

Славно, что отыскивается-таки в нужный час умение затруднять себя тревогой о других, и до той поры, пока это ещё есть, остаётся в нас настоящее, человеческое. Иначе, стал бы тратить свою вольную жизнь лев, наблюдая за нами из-под навеса фонтана, сотканного раз и навсегда, — из серебристых струй воды.

Ветер обошёлся с округой, как злой мальчишка: ломал живые ветки, срывая с них кожу коры и тут же бросал за ненадобностью. Тот ветр нельзя было счесть попутным для ласточек, что спешили домой, где с прошлого года ждало нетронутое ветхостью гнездо и люди, которые постарались его сберечь. Укутанное плотной, в несколько сложений паутиной, как прикрытая на зиму дерюгой мебель холодных комнат, гнездо не требовало починки. Так — лишь выгрести засушенных до хрупкости мух и чуть освежить, для удобства и приятности ожидаемой вскоре малышни.

Тут же, у дома, три серые утки, прижавшись боками тесно, неспешно тянули на себя воду озера, бывшем некогда, всего зиму тому назад, обыкновенной придорожной канавой. Проворные, розовые от природы и холода лапы уток, казалось, жили своей жизнью, а сами птицы сплелись гибкими шеями, в изумрудном сиянии жабо, да тешатся молча раздумьями друг дружки.

Почти у порога земляные пчёлы поднимались одна за одной навстречу рассвету, что согревал их помаленьку. Серые с одной стороны, они чудились пузырьками газа, что поднимаются со дна грушёвки, а вострые, колючие даже на взгляд жала добавляли вкусу в то зрелище, ибо лимонад также щиплет нёбо и нос изнутри, да так, что после из глаз текут слёзы.

…Он рассказывает мне о виденном только что, а я, не слушая почти, радуясь самому случаю разговора, невовремя, хотя и к месту, прошу:

— Прикрой там дверь, пожалуй. В сени набилось комарья, рвутся в комнаты.

— А ласточки?

— Так их же ещё нет!

— Ну, — прилетят, а двери закрыты!

— Хорошо. Пускай. Оставь. — без раздумий соглашаюсь я.

Ибо — как иначе? Он редко чего-то требует, а для себя — никогда, обыкновенно наоборот. *И если я вдруг слышу от него: «Чего ты хочешь?», то пугаюсь, ибо понимаю, — если скажу, он сделает ВСЁ… изорвав себе при этом душу и тело. Но мне не надо этого всего, мне надо чтобы он был рядом.

Вскоре ввечеру, ласточки впервые метнулись мимо окон в сенцы, едва не задев крылами стекла, и теперь, выходя из комнат, он первым делом поднимает голову, дабы одарить улыбкой птиц, что хлопочут в углу под потолком возле гнезда.

— Ласточки! — произносит он мягко, нараспев, и тут же, надев на лицо прежнюю, обыкновенную мину суровости, выходит за порог.

…Ветер на днях обошёлся с округой, как злой мальчишка. Хорошо, что не все они, мальчишки, таковы. Не все.

— Да что ж такое! Ну, и когда это закончится!..

— Вы торопитесь?

— Это я так, сгоряча, что ни день, сплошные неприятности.

— Каждый день надо чтить и праздновать.

— Даже так?! Может, пропустить какой?!

— Не стоит ёрничать.

— Напрашивается само! А касаемо праздника…

— Это не обсуждается, ибо — надо иметь чувство, коим мы наполнены или должны быть полны с детства. Ведь именно в его рыхлой, податливой почве корни интереса к жизни и любви ко всему округ.

— Вы блаженный, что ли?

— Если хотели обидеть, то назовите как-то иначе, а это вовсе не оскорбление…

— Ну, для кого как! И относительно детства… Взрослеть надо! Чем раньше, тем лучше!

Растущие дети, как тот кактус на родительском цветке: и сам справный, и корешки уже ножками промеж мамкиных колючек свесил, а всё от неё кормится, соками её питается. И ведь может же оторваться, да не желает, паршивец, оттягивает момент.

— Быть ребёнком — удача, не то старцем, чья почётная участь не для всех.

— Печальная, хотели сказать?

— Вам послышалось. Возможность поведать о том, что познал, поделиться той радостью, — разве не чудо?

— Одно сплошное чудачество! Нешто кто станет слушать?! И не услышат, и не поймут.

— Да… Может и так, но всему своё время53…

— Знаем!

— Ну, коли знаете, чего ж тогда…

— Обождите с этим, давайте, лучше прежнее продолжим, про него.

— Но это всё про одно и тоже!

— Ладно, пускай, коли оно так по-вашему! Да коли жизнь следует праздновать, научите — как. Развлекаться, себя не помня, и по всё время сдвигать кубки?

— Вы не про веселие, а о непотребстве, пожалуй.

— Да, ладно! Вы-то сами, что ли не баловали, не пировали?

— Всяко случалось, слава Богу, но неким часом опомнился, в себя пришёл. Ведь праздник — это что? Чтобы приятное сделать, хорошее, на долгую память. А которое изо всего, на эту самую добрую память? Вспомните?

— А чего тут! К примеру — дар, вещица ценная, банковский билет…

— То — тлен. Я про другое, про дело, и тоже — чтоб хорошее, доброе.

— Да как же у вас всё скучно! То, бывало, про обязательства, теперь вот про добро.

— Врёте.

— Кому, помилуйте?!

— Самому себе и врёте. Скука — обернуться, понять, как оставил позади себя пустоту, где вытоптано всё и сор промеж порубленных в беспамятстве стволов.

— Не пойму я что-то, путаетесь вы: следует либо про лес, либо про людей.

— Про всё надо думать, о каждом.

Утро явилось к нам ясынькой54, полдень развёл сырость. Да не всё ли равно, — и то, и другое — жизнь, краше которой лишь добрая память об ней.

Нет нужды награждать прочих собственным восприятием мира, пусть отыщут собственное, насладятся поползновениями познать, что есть добро и зло, да есть ли они в самом деле, как отличить одно от другого, и возможно ли, вправе ли даже — назначать чему-либо цену, кроме самих себя.

Тень комара у окна за занавеской пугает размером, как наши представления об окружении и окружающих, о том, что всюду, в тени мнений доморощенных провидцев, теряют свой настоящий облик, искажают истинные черты, подчас неведомые для самого предмета.

Ящерка перебежала через нагретое, окрашенное солнцем пятно двора. Больше похожая на стрелку молодого лука, чем на себя саму, она принялась хозяйничать в зарослях чистотела, да с таким тщанием, с такою неподдельной тревогою об итоге занятия, что посыпались с той травы мелкие лепестки жёлтым дождём.

А неподалёку, в паре вишен всего ближе к лесу, всплескивал крыльями щегол. Похоже, он был озабочен нервностью ящерицы, её вмешательством в этот запущенный, нетронутый и оживший от того уголок сада. Повсюду, поднимая от трав голову, выглядывали дубки в три вершка, в четыре — сосенки и крошечные, с осиной талией, осины. Мимо тропил себе путь наверх, ощетинившийся противу всех хмель. Хрен, лишённый пригляду, пошёл вразнос, и мог бы уже соперничать с пальмой, так обширны и роскошны были его резные листья.

Над поляной, как поверх воронки земли, белым песком вздымались, разлетаясь в разные стороны облака. Разорванные в лоскуты, они плескались в бледно-голубой чаше небес, где ветер задумчиво водил пальчиком промеж них, ровно между тающего льда, пробуя — холодна ли вода. Как и все, он находился в рассеянности раннего утра, когда сон ещё не выпустил бабочку дня с ладони, но томил во всегдашнем сумраке и неизвестности грядущего.

Насупившись в сторону рассвета, на жердинах ветвей сидели птицы. Не решаясь глотнуть холодного воздуху, они молчали, каждая предоставляя другой первой надломить каравай дня. Молчание затянулось, но несмотря на то, день царил уже, и не мешая безмолвию, распоряжался собою по своему усмотрению, — без одёргиваний ветра и одобрительного, залихватского посвиста птиц.

Не навязывай прочим собственное восприятие мира, пусть отыщут собственное…

Знаешь, я нечасто вспоминаю о тех, кого уж нет, в этом нет нужды, ибо просто — ощущаю их присутствие рядом. Эта банальная правда, в которой горечь потери смешана с надеждой на вечное. Ведь если думать иначе, то от нелепости жизни можно с лёгкостью потерять разум. Недаром ведь дети, лет с пяти или раньше, начиная помнить, осознавать себя собой, рыдают в ночи от неизбежного падения в пропасть одиночества, зовут матерей, с надеждой получить ответ о непрерывном течении бытия и собственном месте в нём:

— Мама, мне страшно, скажи, ведь я не умру, никогда? Ведь правда же?!

И уверенная в своей неправоте, мать, тем не менее, заключает своё дитя в объятия, держит крепко, утирая слёзы, утоляя печаль… Она гладит по волосам и шепчет жарко о том, что необходимо в эту самую минуту часа, да после, дождавшись ровного дыхания, уносит тревоги с собой к свету кухни, где долго и безутешно плачет, тешит в себе ребёнка сама. А её дитя, успокоенное на время и умиротворённое до рассвета, убаюканное глубокими волнами дрёмы, держится на плаву в спасательном круге тепла материнских рук, коих не разжать никому и никогда.

Бывает, случается нечто, и путаясь безнадежно, мысли не выстраиваются в вопрос, как бы кто поступил и поступился бы собой. Это лишнее, в том измерении, в котором всех уровнял факт земной случившейся уже жизни, где всякое витает в воздухе, — подходи, бери, пользуйся, но лишь во благо. От того-то это всё и на виду, дабы очевиднее — кто чего стоит.

Теперь каждый любой, кому не лень, выказывает возможность несделанного другими, теми, из-за кого поредели наши, и без того нестройные, ряды. И чем чаще высказывают вслух уверенность не за себя, чем больше обветренных чужими вздохами мыслей, тем больше хочется молча делать дело, а коли говорить — только от себя лично. Так честнее? В какой-то момент, до какого-то — да.

Одни поминают добрым словом мать, других держит на плаву память об отце, именно с ним хочется поделиться радостью, откровением, случайностью, — снова и снова. И чем меньше промежутки меж теми порывами, тем горше. Не получить в ответ улыбки отца, одной на века, что ярче солнечного луча светит из темноты небытия. Многого не дождаться теперь, из всего того, что существовало, как воздух — незаметно и необходимо, без чего — ну, никак. Совсем никак.

Не ожидая чудес, не поверяя никому собственных терзаний, замечаешь однажды малиновку, что глядит на тебя отцовскими глазами, устроившись напротив окна, и изображает занятость, прихорашивается, а в самом деле внимательно присматривается, всё ли у тебя в порядке, и, — самую капельку, — замечена ли, понята ли, узнана.

И только разглядев сквозь очертания отражённой в оконном стекле округи ответный, понимающий взгляд, решает… решается упорхнуть прочь, не позабыв улыбнуться одними глазами, точно как делал это некогда отец.

Всякий раз, как идёшь по земле, как по жизни, либо берёшься за что-либо, рядом с тобой, к плечу плечом встают те, о ком нельзя, невозможно забыть.

Выпустить нечто важное из памяти, дать упорхнуть ему птицей, это как вымарать строку из рукописи своей бытности, обратить быль в вымысел, перелицевать, как изношенный пиджак на сторону неправды или густо заляпать чистые страницы пустотой, в которой не останется, действительно ничего, — ни улыбок, ни разочарований, ни очарования, ни слёз. Одна только краска, которая просохнет, и, потрескавшись от солнечного света, разлетится лепестками шелухи по ветру, так что будет не найти следов написанной твоей судьбы. Никогда и никому.

Знаешь… Ты всё знаешь про это сам.

джезва, турка для врки кофе армянская

Первый зимний путь по свежевыпавшему, но не растаявшему снегу

Вихрь, круговой ветер

лисы в природе живут от 3 до 7 лет, в неволе в три раза дольше

самозвучащий щипковый музыкальный инструмент в виде подковы (или пластинки) с прикрепленным к ней металлическим язычком

лат. Ficária vérna

лат. Gonepteryx rhamni

расширенная часть спинного сосуда, расположено в брюшке

нерожавшая беременная корова

декартова система координат, Рене Декарт, французский философ. математик, естествоиспытатель (1596–1650)

в контексте

хлопчатобумажная ткань с начёсом на изнаночной стороне

мучные черви жуков рода Tenebrio и Tribolium семейства чернотелок

субъекта, на которого направлено чувство

зубчатое колесо с малым числом зубьев в часовом механизме

чистотел, Chelidonium L., 1753

погода на Руси означает всякое непогодье

Армянский шмель (Bombus armeniacus)

Армянский шмель (Bombus armeniacus) занесён в Красную книгу многих регионов, редкий вид

Bombus sylvarum

Bombus hortorum

в прошлом

Калу́жница боло́тная (лат. Cáltha palústris)

неделя

полость, занавеска, портьера, плотный лоскут

непогода

19 апреля православные христиане отмечают День памяти Святителя Евтихия Константинопольского (Евтихий Тихий) и мученика Иеремия (Ерёма Пролётный)

перевес

цветы вишни собраны в соцветия зонтики

ибо

лат. Larus ridibundus — речная чайка или мартышка

южное злаковое растение с метельчатым соцветием, близкое к просу, лат. Andropogon sorghum

ГАЗ-66

двустворчатый речной моллюск лат. Anodonta

поперечная доска плавательного средства, которая служит скамейкой

мята перечная лат. Méntha piperíta

тучность

угнетать, довлеть

лат. Aegopodium podagraria L.

зима

обзор многих глаз паука (2 — 12 штук) позволяют ему видеть на 360 градусов

сбрасывать лишний вес

0, 273 л

от гл. посажать, — посаженый гость

повышенный уровень холестерина в крови выдаёт слезливость

цель

шишка хмеля

хмель не относится к разряду ядовитых растений, но содержит токсичный лупулин, имеющий выраженный седативные свойства

вольное толкование выражения: «Кривое не может сделаться прямым, и чего нет, того нельзя считать», Екклесиаст гл 1 ст.15

лоток золотоискателя

заварочный чайник

стиральная доска

Екклесиаст 3:1. Всему свое время, и время всякой вещи под небом…

ясычка, голубушка, милый