Переводчик Екатерина Иванкевич

Главный редактор Яна Грецова

Руководитель проекта Анна Деркач

Заместитель главного редактора Дарья Петушкова

Арт-директор Юрий Буга

Дизайнер Денис Изотов

Корректоры Елена Биткова, Мария Смирнова

Верстка Максим Поташкин

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout^®

Фото на обложке предоставлено Bibliothèque nationale de France

Книга, которую вы держите в руках, — роман, однако факты, приведенные в ней, вполне реальны. Опираясь на разрозненную информацию, почерпнутую из государственных архивов, биографий и исторических трудов, я попытался собрать воедино фрагменты огромной мозаики, мотивы которой иногда менялись под воздействием времени или вытеснялись из болезненных воспоминаний очевидцев. В мои задачи не входило дать оценку жизненному пути трех женщин, чьи портреты здесь представлены. Скорее я стремился реконструировать эпоху и понять ее особенности, чтобы пролить свет на некоторые малоизвестные обстоятельства и найти объяснения поступкам, которые казались парадоксальными.

Почему меня так увлекли эти уникальные судьбы? Волею случая исторические события вмешались в жизнь этих женщин, навсегда изменив ее привычное течение. Столь резкие повороты в их биографии не только отражают сложность конкретной эпохи, но и высвечивают дилеммы, с которыми может столкнуться каждый, когда множественные и зачастую противоречивые части нашего «я» вступают в конфликт, терзающий нас изнутри. Восстанавливая историю героинь этой книги, я попытался исследовать субъективную, социальную и политическую идентичность женщин, оказавшихся в центре исторических драм.

Свое раннее детство я помню смутно — оно похоже на одно бесконечное серое воскресенье, так что иногда у меня возникает вопрос, в каком возрасте я на самом деле пробудился к жизни. Меня зовут Люсьен Баранже. В моем паспорте указано, что я родился в маленьком городке недалеко от Парижа шестьдесят семь лет назад. Мой отец, в высшей степени скромный и преданный семье человек, работал в маленькой скобяной лавке, откуда возвращался по вечерам с тяжелой головой, измученный бесконечным шумом и разговорами. Мать была талантливой портнихой. По неведомой мне причине ей пришлось довольно рано отказаться от мечты открыть свое дело, и она довольствовалась тем, что выполняла заказы для крупной парижской компании. Моя юность прошла без драм и несчастий, и, кажется, я никогда ни в чем не нуждался. Однако сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что, наверное, всегда был плохо приспособленным к жизни, не таким, как все. Прежде всего это связано с тем, что я был единственным ребенком в семье — большая редкость для послевоенной Франции. Может быть, именно из-за отсутствия братьев и сестер желание играть с другими детьми всегда казалось мне чем-то странным, если не сказать удивительным. В моем школьном дневнике, который я недавно нашел среди старых вещей, есть запись: «Сторонится других детей, на переменах предпочитает оставаться один».

В первых числах июля, когда мои одноклассники уезжали из столичного региона в горы, на природу или на море, я, напротив, отправлялся в Париж. Не задаваясь по этому поводу никакими вопросами — впрочем, моего мнения никто и не спрашивал, — я проводил летние каникулы у тети. Она работала консьержкой в седьмом округе Парижа и жила вместе с мужем в крохотной каморке на улице Константин. Я говорю «каморка», потому что так ее называли мои родители. Для меня же это было прежде всего особое пространственно-временное измерение, где сильно пахло бульоном и которое возникало в момент моего приезда и исчезало с приходом сентября, словно по волшебству. Симона, старшая сестра моей матери, и Марсель, ее муж, не могли иметь детей. Но было очевидно, что они очень их любили. В отличие от моего отца Марсель не работал. Ему раздробило ногу снарядом в июне 1940 года, когда его полк убегал от наступающих немецких войск. Несмотря на отвращение, которое внушало мне слово «культя», мне очень нравилось проводить с ним время. Он был не так серьезен, как мои родители и тетя, и научил меня тому, что жизнь может быть легкой, даже беззаботной. Часто, пока тетя занималась делами, мы с ним прогуливались по эспланаде Инвалидов в сторону Сены, а затем садились на берегу и наблюдали за проплывающими мимо баржами с зерном или цементом. Марсель рассказывал мне о своей молодости, проведенной в угольных шахтах Па-де-Кале. Он вовсе не жаловался на трудности и лишения, выпавшие на его долю, — казалось, он любил жизнь, как другие любят сладости. По возвращении на улицу Константин нас обычно ждал строгий выговор от тети. Она, похоже, обладала богатым воображением и думала, что между нашим домом и набережной Сены с нами могло что-то случиться. Но таков был семейный ритуал, и я принял его, как и все остальные их семейные привычки.

Жильцы высоко ценили самоотдачу и ответственность тети Симоны. Для каждого из них она смогла стать незаменимой, выступая одновременно в качестве домоправительницы, компаньонки, материнской фигуры и доверенного лица. Она черпала энергию в чувстве гордости оттого, что распоряжалась ключами от этого старинного дома, расположенного в красивейшем районе города. Каждый день, даже будучи усталой или нездоровой, она с невероятной тщательностью наводила порядок в каждом уголке здания. Я помню запах чистоты, мгновенно наполнявший ноздри, когда распахивались двойные двери, впуская нас внутрь. На огромных сверкающих зеркалах, висящих по обе стороны холла, не было ни единого отпечатка пальцев. В приглушенном свете медные ручки, казалось, сияли тысячей огней, бесконечно отражаясь в игре зеркал. Этот интерьер был достоин королевского дворца, и любой посетитель, ступивший на толстый ковер, который вел к парадной лестнице и небольшому металлическому лифту, понимал: он оказался в исключительном месте, где, вне всякого сомнения, живут уважаемые люди. С высоты своих семи лет я полагал, что часть этого величия распространяется и на мою тетю. Судя по тому, как решительно она давала отпор торговым агентам и прочим навязчивым посетителям, у нее, очевидно, сложилось такое же мнение.

Когда Марсель был занят каким-то делом, при котором тетя считала мое присутствие неуместным, я подолгу сидел в ее офисе, делая вид, что поглощен чтением книги или журнала. На самом же деле все мое внимание было приковано к тому, что происходило вокруг. Ходить по местам общего пользования в одиночку мне строго-настрого запрещалось, так что по дому я бродил лишь мысленно — поднимался по лестнице, блуждал по коридорам, исследовал чердаки. Иногда мимо моего наблюдательного пункта проходили дети в сопровождении гувернантки или родителей. Я всегда расспрашивал о них тетю — мне хотелось знать, кто они, во что любят играть, какие книги читают. Но мое любопытство не получало должного вознаграждения, поскольку в большинстве случаев тетя представляла их просто как «сына графа такого-то» или «младшую дочь месье и мадам таких-то». Для нее эти родственные связи были ответом на все вопросы. Они говорили одновременно о статусе человека, привлекшего мое внимание, и о непреодолимом расстоянии, которое отделяло нас от таких людей. Что толку было знать, любят ли они играть в вышибалы? По почтительному отношению к ним тетушки я понимал, что мы принадлежим к разным мирам, которые вряд ли когда-то пересекутся.

Проводя каждое лето у дяди и тети, я со временем стал прекрасно ориентироваться в этом здании. На третьем этаже жила американская семейная пара — муж был корреспондентом газеты с непроизносимым названием. Каждое утро им приходило невероятное количество журналов и писем, которые тетя с удрученным видом складывала в стопку. На верхнем этаже в маленькой комнатке жил молодой художник, который пытался «сделать себе имя», что Симона и Марсель считали абсолютно безнадежным делом, учитывая время, проводимое им в винных погребах Сен-Жермен-де-Пре. Под самой крышей располагались комнаты, в которых жили горничные — в основном испанки. Но меня больше всего интересовал обитатель лучших апартаментов, расположенных на втором этаже. Их занимала пожилая дама, вдова, к которой Симона и Марсель относились с безграничным, практически благоговейным почтением. Она носила титул маркизы, но мне казалась скорее королевой или воплощением какого-то библейского персонажа. Так и вижу, как она идет по коридору своей медленной, величественной походкой, опираясь на трость с набалдашником из слоновой кости. Подойдя к офису консьержки, она останавливалась, чтобы дать указания на день, а я, пользуясь случаем, наблюдал за ней через приоткрытую дверь. Ее похожая на пергамент кожа была настолько морщинистой, что она выглядела человеком из другого времени, другой эпохи. Особенно меня завораживали ее живые маленькие глаза, в которых, казалось, были сосредоточены все ее силы. Их выразительность будто опровергала ее возраст и внушала уважение любому, кто вздумал бы не воспринять ее всерьез.

Однажды мне представилась возможность познакомиться с ней поближе. Домработница маркизы была вынуждена спешно покинуть Париж, чтобы ухаживать за больным родственником. В ее отсутствие тетя Симона следила за тем, чтобы старейшая обитательница дома ни в чем не нуждалась. Будучи слишком занятой, чтобы делать все самостоятельно, и убедившись, что я помню все приличествующие случаю вежливые фразы, она поручила мне отнести в квартиру маркизы корзинку с выглаженным бельем. Она весила не так уж много по сравнению с тем грузом ответственности, который лег на мои плечи. Чувствуя себя мальчиком из церковного хора, которому доверили дароносицу, я ступенька за ступенькой поднимался по лестнице на второй этаж, открывая для себя новый мир, доселе скрытый от моих глаз, и это приводило меня в восторг. Остановившись перед внушительной входной дверью, я нажал на кнопку дверного звонка. Тишину, царившую на лестничной площадке, внезапно разорвал пронзительный звук. Меня охватил ужас. Единственным моим желанием в тот момент было убежать вниз и забиться в свою тесную нору.

Но по ту сторону двери уже были слышны медленно приближающиеся шаги. Дверь отворилась, и на пороге появилась старая дама с пронизывающим взглядом. Она была с непокрытой головой, и я впервые заметил высокий, закрепленный шпильками шиньон, который обычно скрывала ее шляпка. Когда я вежливо поздоровался с ней, она взглянула на то, что я принес, и велела следовать за ней. Пройдя через просторный холл, мы вошли в небольшой салон, где я оставил свою корзину. Так, значит, такая красота существует в действительности, и братья Гримм ничего не выдумали. Квартира — хотя, на мой взгляд, она скорее походила на дворец — во всем носила отпечаток грандиозности и монументальности. Прежде всего меня поразила высота потолков. Как может здание, пусть даже немаленькое, вмещать такие пространства, достойные часовни? Я ничего не смыслил в антикварной мебели, картинах и редких предметах, среди которых оказался, но все здесь выглядело грандиозным, элегантным и изысканным. Это место, несомненно, было обиталищем феи — или, возможно, ведьмы. Я, разинув рот, таращился на люстры, из которых струились фонтаны света, а маркиза попросила меня подождать минутку и, медленно пройдя через комнату, скрылась за небольшой дверью. Не знаю, как долго ее не было. Я обвел комнату потрясенным взглядом, не желая упустить ничего из того завораживающего зрелища, что предстало передо мной. На уровне моего лица, на консоли из розового мрамора, лежали маленькие сверкающие безделушки, которые показались мне кусочками утраченного сокровища. Рядом с ними стояли старые фотографии в рамочках самых разных размеров, защищавших их от разрушительного воздействия времени. Они будто общались друг с другом в незыблемом мире минувшего. Несомненно, на них были запечатлены герои прошлого, защищавшие Францию, о чьих подвигах я читал в учебнике истории. Мое внимание привлекла маленькая фотография, закрепленная в углу рамки. Не успел я взять ее в руки, чтобы получше рассмотреть, как услышал приближающиеся шаги пожилой дамы. Перепугавшись, что меня застанут роющимся в чужих вещах, я машинально сунул фотографию в карман. К моему стыду, это мелкое воровство было вознаграждено плиткой шоколада. Покраснев, я поблагодарил маркизу и вышел из квартиры, стараясь не смотреть в сторону консоли, где на месте украденной фотографии зияло пустое место.

В последующие несколько дней я вел себя настолько тихо, что все решили, будто я заболел. Осознание масштабов моего преступления не давало мне покоя. Я не только предал доверие маркизы, но и провалил миссию, возложенную на меня тетей, поэтому определенно заслуживал того, чтобы сгореть в аду. Мне казалось, что молчание — лучший способ искупить вину, и я молился Небесам, чтобы забвение поскорее стерло совершенное мною злодеяние. В конце лета, вернувшись в родительский дом, я решил спрятать эту фотографию в металлический ящик, в котором хранилась моя самая большая ценность — оловянные солдатики. Такое отсутствие воображения вскоре было наказано. В один прекрасный день моя мама, недовольная тем, что я развел беспорядок, нашла фотографию и спросила меня, откуда она взялась. Я стал объяснять, что ее дал мне друг, который случайно нашел ее на улице. Поверила ли мне мать? По крайней мере, она не стала продолжать допрос.

Прошло уже порядка шестидесяти лет с того момента, который я в детстве называл «кражей на улице Константин». Однако при мысли об этой фотографии меня охватывают все те же эмоции, что и тогда. Я помню ее до мельчайших деталей. Сколько раз я проводил пальцами по ее зубчатому краю? Закрыв глаза, я отчетливо вижу двух женщин, изображенных в полный рост: шляпки с кантом, лавальеры[1], белые перчатки. Позже я понял, что они одеты в охотничьи костюмы. Обе стоят с высоко поднятой головой и гордо смотрят вперед. На их лицах играют едва различимые улыбки. На заднем плане виднеется здание с башней — вероятно, охотничий домик или какой-нибудь загородный замок. Помню я и надпись на обороте, сделанную мелким, убористым почерком. Фиолетовые чернила складывались в слова:

В память о чудесном дне.

Долгое время я гадал, кем же были эти две женщины. Возможно, одна из них — старая маркиза, но я не был в этом уверен. Анни и Мария-Луиза… Две подруги или, возможно, члены одной семьи, которых, как я всегда себе представлял, разлучила какая-то случившаяся в их жизни трагедия.

В восемнадцать лет, окончив школу, я поступил на исторический факультет Сорбонны. Я жил в Латинском квартале, где снимал небольшую комнату, выходящую на шумный двор. Май 1968-го с его политическим кризисом и массовыми беспорядками остался позади, и среди молодежи царил дух свободы и беззаботности. Мои дядя и тетя уже не жили на улице Константин. Марсель умер от рака несколькими годами раньше, а тетя Симона уехала в Мелен, где нашла работу в небольшом доме рядом с вокзалом. Вскоре ее тоже настигла болезнь. Тетя скончалась, не дожив до шестидесяти лет, так и не увидев север Франции, о котором так много говорил Марсель. Стоит ли сожалеть о том, что они не смогли туда съездить? Иногда мечты бывают прекраснее самых красивых пейзажей. Во время учебы в Париже я лишь изредка бывал в районе, где когда-то проводил летние каникулы. Однажды друг пригласил меня на воскресный обед к своим родителям, которые жили на бульваре Тур-Мобур, в десяти минутах ходьбы от улицы Константин. Проходя мимо моста Александра III, я увидел вдалеке элегантный каменный фасад песочного цвета, согретый мягким осенним солнцем. Меня охватило странное чувство. Я разрывался между впечатлением, что это прошлое, преображенное памятью, возникло прямо из моего воображения, и уверенностью, что рано или поздно мне придется разобраться в своих воспоминаниях. Жизнь со всеми ее обстоятельствами — уважительными и не очень — долгое время не позволяла мне этим заняться, и в конечном счете я смирился с мыслью, что эти парижские эпизоды в монотонной истории моего детства не имели большого значения, как и украденная мной фотография.

В конце концов я обосновался на Западном побережье США, однако десять лет назад мне пришлось на некоторое время вернуться во Францию, чтобы организовать похороны матери. Возвращение в квартиру моего детства, в которой она жила одна после папиной смерти, стало для меня серьезным испытанием. Долгие годы там ничего не менялось. Я начал с того, что выгреб из шкафов все содержимое и стал его разбирать. На первый взгляд, там не хранилось ничего ценного. Это была квартира самой обычной женщины: пыльные безделушки из тех, что часто встречаются на гаражных распродажах, вязаные салфетки, кружевные занавески. Шкафы были забиты постельным бельем, на котором мама заботливо вышила наши инициалы. Им можно было бы застелить дюжину кроватей — интересно, откуда у нее такая любовь к простыням и наволочкам? На вешалках в ряд висел десяток узорчатых платьев, безупречных, но старомодных — прямиком из семидесятых, — которые напоминали о ее таланте портнихи. Рядом с этими выходными нарядами, идеальное состояние которых красноречиво свидетельствовало о том, насколько «активную» социальную жизнь вела мама, висели практичные платья-фартуки без рукавов, которые она предпочитала носить в повседневной жизни.

В глубине того же шкафа в спальне я обнаружил старый чемодан, в котором лежали аккуратно сложенные бумаги и личные документы. Родители никогда не рассказывали о своей молодости. Я не знал своих дедушку и бабушку по отцовской линии, которые остались в Польше, в то время как мой отец переехал во Францию в конце 1930-х годов. Во время войны отцу удалось спрятаться. Не знаю, как он смог избежать многочисленных ловушек, подстерегавших евреев. Моя мать и ее сестра Симона родились в рабочем квартале Менильмонтан. Бабушка и дедушка по материнской линии были еврейскими эмигрантами из Одессы и умерли, когда мама и тетя Симона были еще детьми. Родных, которые взяли бы их к себе, не нашлось, поэтому девочек поместили в приют Фонда Ротшильда на улице Ламбларди в двенадцатом округе Парижа. Когда началась война, они жили в одной комнате в общежитии для молодых работниц. Все это я выяснил много лет спустя, сопоставив скудные сведения, полученные от мамы и тети. Я так и не решился расспросить их напрямую. По словам тети Симоны, мои родители познакомились через несколько дней после Освобождения. Тысячи парижан вышли на улицы, чтобы отпраздновать победу. Прогуливаясь с сестрой и подругой, мама встретилась взглядом с моим отцом. Они сразу понравились друг другу.

Продолжая разбирать вещи — обломки разбитой жизни и затонувшего прошлого, — я обнаружил в одной из шляпных картонок маленький металлический ящичек, в котором хранились сокровища моего детства. Вместо моих оловянных солдатиков там лежали разноцветные стеклянные шарики. Но фотография, украденная у старой дамы с улицы Константин, никуда не делась. Значит, мой секрет пережил тетю с дядей, а затем и мать. Сев на кровать с фотографией в руках, я с любопытством рассматривал черно-белое изображение. Когда я перечитал короткую надпись на обратной стороне фотографии, в памяти всплыла тайна, окружавшая это старое воспоминание. Сам не знаю почему, я был глубоко убежден, что этот документ, молчавший столько лет, может кое о чем рассказать.

Весна в Париже была теплой. Я остановился в небольшой гостинице рядом с площадью Данфер-Рошро — в безликом, лишенном всякого очарования отеле, похожем на сотни других. Сунув фотографию во внутренний карман пальто, я направился к местам своего детства. С трудом найдя выход из метро «Инвалиды», я наконец поднялся по лестнице и увидел распускающиеся ветви деревьев. Эспланада была пустынна. Я сразу же различил крыши Бурбонского дворца и поспешил дальше, навстречу своему прошлому. Мне казалось, что ничего особо не изменилось, и в то же время не верилось, что именно сюда я приезжал каждое лето, пока не окончил начальную школу. Перейдя улицу, я с волнением увидел окно квартиры, в которой жили Симона и Марсель. Не задумываясь я прижался лбом к стеклу и заглянул внутрь. Мое смятение было настолько сильным, что я ожидал в любой момент увидеть полную фигуру тети или хромающего дядю. Но квартира, куда я приезжал на каникулы, уступила место современно обставленному кабинету, в котором ничего больше не напоминало о моем детстве. Отступив на несколько шагов, я окинул дом взглядом.

Здание, построенное в великолепном классическом стиле, было таким же величественным, как и прежде. На фасаде теперь развевался красный флаг со стилизованным кленовым листом, а табличка гласила, что здесь располагается Канадский культурный центр. Я уже собирался уходить, когда ко мне подошла пожилая женщина, которая, судя по всему, наблюдала за моей пантомимой. Укоризненным тоном она спросила, что я здесь ищу. Я объяснил, что в детстве часто приезжал сюда к своей тете, которая работала в этом здании консьержкой. С гордостью человека, повидавшего жизнь, она сообщила, что живет в этом районе с 1962 года. Но когда я спросил, не знала ли она моих дядю и тетю, месье и мадам Лубе, старая дама ответила, что не может помнить имена всех консьержей, живших на этой улице.

В отчаянии я добавил, что здесь жила маркиза, величественная и импозантная женщина.

Она прищурилась, будто заглядывая в закоулки своей памяти. Затем ее лицо прояснилось. Она снова взглянула на меня и, на мгновение замешкавшись, сказала: «Вы, должно быть, говорите о маркизе де Шасслу-Лоба, которая долгое время жила в этом доме». Имя показалось мне до странности знакомым. По волнению, угадывавшемуся в глазах собеседницы, я понял, что главного она еще не произнесла. Понизив голос, она подняла бровь и с таинственным — почти заговорщическим — видом добавила: «Она была… почетной арийкой, ну, вы понимаете…»

Почетная арийка… Я хорошо расслышал эти слова, но их смысл от меня ускользал. Рассерженная тем, что не удалось произвести впечатление на недостойную ее аудиторию, эта милая женщина удалилась, не преминув бросить в мою сторону последнюю реплику: «Разумеется, она уже умерла».

Возвращаясь обратно в отель, я машинально повторял про себя слова «почетная арийка». Что могло означать это странное словосочетание, совершенно не вяжущееся с титулом маркизы? Беглый поиск информации подтвердил мои догадки. Это выражение относилось к лицам еврейского происхождения, на которых во время Второй мировой войны не распространялись расовые правила нацистов, в частности обязанность носить желтую звезду. Я об этом почти ничего не знал, но был полон решимости выяснить, каким образом маркиза получила такой статус, предоставлявшийся, судя по всему, в очень редких случаях.

Так и начался мой полный неожиданностей поиск, многому меня научивший. Эта пожилая дама, с которой я случайно столкнулся в детстве, открыла для меня Париж другой эпохи — эпохи ее молодости. Столица, еще сохранившая великолепие Всемирной выставки 1889 года, оглашалась грохотом конных повозок. Не верилось, что человек моего поколения мог обитать, пусть даже всего несколько лет, в одном пространственно-временном континууме с этой женщиной, жившей в эпоху запряженных лошадьми экипажей. Она посещала самые роскошные приемы в самых блестящих салонах, у дверей частных особняков ее встречали камердинеры в ливреях. Она жила в легкомысленном и изысканном мире тщеславия, который уже давно исчез.

Мог ли я представить, что, распахнув двери этого золотого мира, открою для себя непостижимые тайны и бесконечные страдания, скрытые под напускной маской респектабельности?

Мария-Луиза Фанни Клементина Тереза Штерн родилась 4 февраля 1879 года в Париже в еврейской семье, когда-то переехавшей сюда из Франкфурта-на-Майне. Ее дед, Авраам Якоб Штерн, обосновался во Франции в 1832 году. Основав банк «А. Я. Штерн и Ко», он, наряду с Лазарами и Ротшильдами, возглавил одну из самых могущественных финансовых династий второй половины XIX века. Сменив имя на Антуан Жак, глава династии успешно вел дела по всей Европе и даже на Ближнем Востоке, где участвовал в создании Имперского Оттоманского банка. Он получил монополию на производство и продажу табака в Италии, входил в советы директоров горнодобывающих, портовых и железнодорожных компаний, а его сыновья, будучи проницательными бизнесменами, продолжили начатое отцом и закрепили его успехи.

Жак Штерн, дядя Марии-Луизы, стал одним из крупнейших инвесторов Парижского и Голландского банков. А спустя несколько десятилетий его наследники вошли в число основных акционеров Банка Франции. Благодаря своему влиянию в совете директоров банка так называемые «двести семей» играли решающую роль в экономике и политике Франции. В свободное время Жак Штерн увлекался верховой ездой и активно посещал театры. Долгое время он жил с актрисой «Комеди Франсез» Софи Круазетт, соперницей Сары Бернар. Глава семьи категорически не одобрял эти скандальные отношения, порочившие фамилию Штерн. Но Жак был упрям — дождавшись смерти отца, он все-таки женился на своей любовнице.

Луи Штерн, отец Марии-Луизы, также был успешным предпринимателем. Страстный любитель и тонкий знаток живописи, он активно занимался меценатством и собрал обширную коллекцию, которая включала произведения выдающихся художников итальянского Возрождения, таких как Джотто и Лука делла Роббиа, картины английских художников Уильяма Тернера и Джошуа Рейнольдса, а также несколько полотен Рубенса. Будучи щедрым по натуре, он много помогал нуждающимся, чем заслужил глубочайшее уважение современников, в том числе и за пределами парижской еврейской общины. Перед ним были открыты двери домов аристократии и самых влиятельных семей, а со временем он стал членом элитного клуба «Круг улицы Рояль».

Эрнеста де Хиршель, мать Марии-Луизы, была родом с берегов Адриатики. Она родилась в семье выходцев из Гамбурга, обосновавшейся в Триесте, который в то время еще был южной окраиной Австро-Венгерской империи. Там, а затем в Венеции, где родители Эрнесты приобрели палаццо, и прошло ее детство. Хиршели, пожалованные дворянством при австрийском императоре Франце-Иосифе, принимали активное участие в культурной жизни Триеста, с неизменным энтузиазмом поддерживали художников, скульпторов, писателей и музыкантов. В 1835 году они показали себя истинными ценителями искусства, приобретя театр Гранде и пригласив туда самого Джузеппе Верди. В благодарность за радушный прием Верди посвятил свою оперу «Стиффелио» бабушке Марии-Луизы, Клементине. Владея итальянским, французским и немецким языками и понимая идиш, Эрнеста выросла в космополитическом мире, на перекрестке культур, что только подстегивало ее любознательность и впечатлительность. Триест, сочетавший в себе очарование Средиземноморья и элегантность Центральной Европы, стал для юной Эрнесты увлекательной игровой площадкой. Наставники дали ей прекрасное гуманитарное образование. В отличие от девочек из итальянских аристократических семей, которые, как правило, обучались в монастырях, где воспитание было строгим, а полученные знания — ограниченными, ей повезло иметь просвещенных и высокообразованных педагогов. Ее детство было пронизано легендами этого портового города, соперника Венеции. Сидя под готическими сводами лоджий или в уединении внутренних покоев, она слушала предания триестинского и венецианского фольклора, которые рассказывали как постоянные обитатели, так и гости дома Хиршелей. Став постарше, Эрнеста каждый год ездила со своей матерью в Город дожей. Ее завораживали сокровища итальянского Возрождения. Она восхищалась творениями Беллини и Карпаччо, выставленными в Галерее Академии. Обладая неплохими способностями, она и сама обучалась живописи под руководством выдающихся мастеров, с которыми дружила ее мать.

Именно в Венеции, в салонах семейного палаццо, Эрнеста и познакомилась с мужчиной, который впоследствии стал ее мужем. Служанки называли его «il Francese», «француз». Он был на четырнадцать лет старше своей избранницы. Переговоры между их семьями прошли без лишней огласки и закончились тем, что в начале мая 1874 года Эрнеста соединила свою судьбу с судьбой Луи Штерна. На церемонии в Большой немецкой синагоге в Гетто Нуово, принадлежащей ашкеназской общине, присутствовало множество гостей из влиятельных еврейских семей Венеции и Триеста. Эрнеста вошла под свадебный балдахин, где ее ждал будущий муж. Покрытый талитом[2] главный раввин Венеции зачитал молодоженам ктубу — брачный контракт — и семь благословений. В завершение церемонии жених раздавил правой ногой бокал в память о разрушении Иерусалимского храма. Торжества в сестриере Каннареджо продолжались семь дней — настоящий праздничный водоворот, в который граф и графиня Хиршель вовлекли все дружественные семьи, а также некоторых торговцев. Затем наступил момент прощания с Венецией. Клементина не могла сдержать слез, глядя, как ее дочь навсегда покидает лоно семьи. В руку новобрачной она вложила золотую цепочку, на конце которой сияла звезда Давида.

В Париже Луи и Эрнеста Штерн вместе со своими детьми жили в особняке на улице Фобур-Сент-Оноре, 68, недалеко от Елисейских Полей. Мария-Луиза была третьим ребенком в этой дружной семье. От отца она унаследовала бледный цвет лица, серо-голубые глаза и каштановые волосы. В семье ее ласково называли Мализой. Она была волевой девочкой, и ее упорство иногда принимали за строптивость. Эта черта характера смягчалась некоторой застенчивостью, которую она, повзрослев, постепенно преодолела. У Марии-Луизы было два брата. Старший из них, Жан, обладал темпераментом, свойственным первенцам. Живой и подвижный, он был гордостью своего отца, но доставлял множество хлопот няням, а затем и учителям. Эрнеста была уверена, что с возрастом эта энергия трансформируется в мужество и отвагу, и не ошиблась. Уже в юности он показывал высокие спортивные результаты и в конце концов даже стал олимпийским чемпионом по фехтованию. Не без некоторой доли дерзости юноша вызвал на дуэль знаменитого денди Робера де Монтескью, который позволял себе нелицеприятные высказывания в адрес Эрнесты в прессе. Будучи опытным фехтовальщиком, Жан без труда одержал победу, нанеся легкое ранение потомку д’Артаньяна. Второй брат Марии-Луизы, Шарль, был дружелюбным и ласковым ребенком. Иногда, заходя в детскую, Эрнеста видела, что этот бледный мальчик со светло-каштановыми волосами сидит за письменным столом, погруженный в мечты. С самого раннего возраста у него проявился талант к рисованию, который Эрнеста всячески поощряла. Она считала, что все предрешено: Жана ожидал серьезный мир бизнеса, Шарля — яркое будущее художника. И действительно, ее младший сын создал собственную уникальную вселенную: акварели, полные иронии и фантазий, кремовые пастели и утонченные рисунки цветов. Удивительный стиль Шарля увлекал и завораживал. Он был известен и как дизайнер — или, как тогда говорили, оформитель — интерьеров. Свой огромный холостяцкий особняк с видом на Булонский лес он элегантно украсил шторами из шерстяной тафты, расшитыми шелком подушками и деревянными ширмами с инкрустацией, искусно сочетая растительные мотивы ар-нуво со строгими линиями классического стиля.

20 октября 1882 года, через три года после появления на свет Марии-Луизы, в семье Штерн родилась еще одна девочка, которую назвали Люси Эрнеста Генриетта. Младшая дочь унаследовала от матери крупные формы. Ее полное лицо обрамляли каштановые волосы, под тяжелыми веками блестели темные глаза. Люси обладала более сдержанным темпераментом, чем ее сестра, более мягким характером, более плавными линиями фигуры. Зато ее отличали острый ум и неутолимая жажда знаний. С ранних лет она увлекалась затерянными цивилизациями, иероглифами и священными знаками, разделяя со своей матерью интерес к потаенным мирам.

Невзирая на все усилия, которые Эрнеста Штерн вкладывала в образование дочерей, получаемые ими знания не отличались глубиной и оригинальностью. В то время обучение девушек из высшего общества было направлено скорее на освоение вальса, чем на изучение греческого или латыни. Методично и основательно им преподавали лишь классическую науку женственности и искусство нравиться. Будни Марии-Луизы и Люси состояли из череды долгих, скучных занятий итальянским, английским, фортепиано и рисованием. Учительница, дававшая сестрам частные уроки на дому, усердно вкладывала в их головы знания, необходимые для получения школьного аттестата. Однажды июньским утром Марию-Луизу отвезли на экзамен в городскую школу недалеко от парижской мэрии. Для девочки-подростка это первое посещение обыкновенной школы стало увлекательным путешествием за пределы привычного восьмого округа. Она и не представляла себе, что окажется в такой толпе девочек ее возраста, многие из которых могли бы стать ее подругами. Экзамен Мария-Луиза сдала блестяще, но ощущение свободы, подаренное ей этим первым опытом пребывания в коллективе вне дома, вскоре угасло. Для ее дальнейшего обучения был приглашен новый учитель. А Люси отныне предстояло одной заниматься с учительницей в детской. Братья, в свою очередь, продолжали учебу в лицее.

После уроков, если погода позволяла, сестры вместе с гувернанткой отправлялись в сад Тюильри. Считалось, что прогулка на свежем воздухе для школьниц просто необходима: в противном случае напряженная умственная работа может навредить их хрупкому здоровью. Вместе с отцом они иногда посещали музеи и выставки, осматривали достопримечательности Парижа. В театр они ходили реже — это место было не совсем подходящим для их целомудренных ушей. Книги, признанные достойными их невинной добродетели, встречались редко и обычно навевали скуку. Начитавшись поучительных руководств по этикету, они уяснили, какие качества соответствуют их полу и положению. Открыли для себя важность иерархии, титулов, жестов и слов, которые всегда следовало соотносить с обстоятельствами. Научились держаться в тени, использовать в разговоре взгляды и паузы. Они были послушны и вполне соответствовали представлениям о том, как должна вести себя благовоспитанная барышня. К шестнадцати годам они уже выглядели сформировавшимися женщинами, но по-прежнему не могли пройти и десяти метров без сопровождения. Обе в глубине души мечтали о браке, который освободил бы их из этой золотой клетки.

Каждый уголок особняка на улице Фобур-Сент-Оноре, 68 носил на себе отпечаток фантастического, далекого от реальности мира их матери. Это был окутанный таинственностью дом, населенный доброжелательными божествами и озорными духами, к которым Мария-Луиза и Люси Штерн привыкли с ранних лет. Этот мир грез и легенд резко контрастировал со строгим воспитанием девочек. Покидая упорядоченную, защищенную территорию детства, состоящую из их спален, комнаты для игр и учебных классов, и отправляясь исследовать странный дом, они словно попадали в другую систему координат. Когда они возвращались в свои комнаты после наступления темноты, пробираясь между драгоценной лакированной мебелью, античными статуями и гигантскими Буддами, в коридорах тусклым светом горели керосиновые лампы, по высоким стенам метались тени, а паркет скрипел под их начищенными туфлями. Им мерещилось, что за закрытой дверью или в темном углу скрывается чудовище, готовое растерзать их. Тогда они крепче сжимали своих кукол, надеясь найти в них защиту.

Особняк Штернов отличался ярко выраженной индивидуальностью. Обустраивая его, Эрнеста не стала обращаться к модным декораторам или известным обойщикам. Она решила положиться на собственное чутье и создала необычный интерьер, выделявшийся своей экзотичностью на фоне благообразных буржуазных особняков того времени. Затемненные витражные окна и обилие антиквариата со всего света погружали этот дом в завораживающую атмосферу воображаемого Востока. Просторный зал для приемов одновременно навевал мысли о возвышенной таинственности готического собора и о благолепии византийского храма. Над огромным камином располагалась деревянная галерея с настенными гобеленами, разделенными вымпелами с цветными гербами. Мраморные полы и камины, бархат и старинные дамасские портьеры, леопардовые шкуры, расписанные фресками потолки, восточные светильники из стеклянной мозаики — Эрнеста была демиургом красочной, эклектичной эстетики, в которой сливались стили, цивилизации и эпохи. Казалось, эта вселенная была задумана как приглашение к путешествию — не только в сказочный Левант, но и в духовный мир хозяйки. В гостиных и жилых комнатах Эрнеста расставила роскошные серванты и шкафы в стиле итальянского Возрождения, инкрустированные перламутром и слоновой костью. Делфтский фаянс и восточное серебро находились в странном соседстве с толстыми персидскими коврами, греческими терракотовыми бюстами и православными иконами. Тумбы и журнальные столики были заставлены картинами и безделушками, будто бы в соответствии с прихотливой и переменчивой географией чувств. Монстранции и прочие реликварии, средневековые Мадонны, китайские лошади и индуистские статуэтки составляли загадочную композицию из предметов самых разных религиозных культов, словно подношения, которые собрали в этом святилище в надежде обрести покровительство божеств. Все в этой тщательно подобранной и продуманной обстановке указывало гостю на ту страсть, с которой семейная пара отдавалась коллекционированию.

От букетов лилий в китайских вазах по дому разносились дурманящие ароматы. Из расставленных на полу позолоченных бронзовых кадильниц струился дым благовоний с запахами жасмина и копала. Казалось, в парах этих очищающих окуриваний были скрыты непостижимые загадки. Высокая, статная фигура Эрнесты бесшумно выплывала из темноты, пугая гостя, застывшего в ожидании под мерное тиканье часов. Мадам Штерн обладала величественностью венецианской догарессы. Загадочная улыбка на ее лице наводила на мысль, что она владеет ключом к сокровенным тайнам. Она была хранительницей храма, весталкой, призванной поддерживать священный огонь и оберегать секреты, заключенные в древних мифах.

Салон Эрнесты привлекал начинающих писателей, художников и музыкантов, а также некоторых епископов и генералов, искавших развлечений. Обладая впечатляющей внешностью и сильным характером, мадам Луи Штерн также отличалась невероятной обходительностью. Человек скорее настроения, чем убеждений, виртуоз лести, она была способна обмануться собственными же хитростями — в ней сочетались острейший ум и удивительная наивность в отношении ситуаций и людей. Ее озорные глаза оживляли немного простоватое лицо. Она моментально очаровывала каждого проницательностью своих суждений, остротой ума и даром предвидения, которое напоминало сверхъестественные способности гадалок из предместий Севильи. Надевая мантию готической колдуньи, она тут же переставала быть Эрнестой, а тем более мадам Штерн, превращаясь одновременно в Деву Марию, пророчицу Мириам и богиню Исиду — первозданные воплощения священного женского начала. Это была женственность Венеры Каллипиги — скорее материнская, чем супружеская, напоминавшая палеолитические статуэтки, символизировавшие плодородие. В этом будуаре алхимика душ совершались невероятные перевоплощения. С наступлением вечера, когда дом погружался в глубокую, благоухающую ночь, там оставались только самые близкие люди. В дыму благовоний, наполненных ароматом ириса, мускуса и ладана, Эрнеста облачалась в причудливые одеяния прорицательницы. В ее руках раскачивались амулеты из турмалинов, александритов, сапфиров и золотистого обсидиана. Эти кристаллы были наделены особыми свойствами, и их вибрации дарили защиту и вдохновение этой вжившейся в роль гадалке. Произнеся несколько заклинаний, она смыкала свои крупные пальцы, унизанные драгоценными камнями, на запястье избранного счастливчика. В дрожащем свете восковых свечей, установленных в высоких подсвечниках, она сквозь опущенные ресницы устремляла взор на раскрытую ладонь того, кто желал узнать свое будущее. Голос ее приобретал необычные интонации, когда она с вдохновенно-пророческим видом толковала линии сердца и холма Венеры, указывая на неисполненную карму, неведомую черту характера или грядущий поворот жизненного пути.

Буржуазное и еврейское происхождение хозяйки дома не мешало ей привечать у себя самые блестящие умы Парижа. Однако между салоном Эрнесты Штерн и салоном ее кузины Маргариты, жены банкира Эдгара Штерна, существовала некоторая конкуренция. «Места хватит всем», — отвечала Эрнеста тем, кто злонамеренно пытался настроить этих двух женщин друг против друга. Кроме того, их круг общения не совпадал, так что их соперничество и не было слишком ожесточенным. Трудно представить себе двух более непохожих личностей, чем супруги Луи и Эдгара Штернов. Эрнеста отдавала предпочтение литературе и музыке. Вдохновляясь эпохой барокко, она возводила на пьедестал искусство во всех его проявлениях. В противовес этой обладательнице оливковой кожи, располневшей в результате четырех беременностей подряд, Маргарита с ее величавой осанкой и лебединой шеей царила в мире элегантности и костюмированных балов. Некоторые ее поклонники утверждали, что именно она послужила источником вдохновения Марселя Пруста при создании образа герцогини Германтской. Но, во-первых, она была брюнеткой, в то время как неприступная герцогиня из книги «В поисках утраченного времени» — блондинкой, а во-вторых, не обладала ее красотой. Тем не менее Маргарита прекрасно умела подчеркнуть достоинства своей изящной фигуры с помощью туалетов из изысканных тканей. Земная, осязаемая, но ни в коем случае не прозаичная, она представляла собой соблазнительную смесь дерзости и деликатности, цинизма и романтичности. Ее салон славился не столько содержательными беседами, сколько ошеломляющей пышностью празднеств. Даже завсегдатаи особняка на авеню Монтень не уставали поражаться такому великолепию. Серебряные супницы из коллекции Демидофф, комоды Шарля Крессана с пальмами и цветами, селадоновые вазы работы Каффиери, настенные часы с инкрустацией Андре-Шарля Буля, люстры с подвесками из богемского хрусталя, вазы из голубого мрамора Тюркин, японский фарфор Имари, лаковые коромандельские ширмы. Особняк Маргариты Штерн предлагал посетителям в полной мере оценить космополитический французский стиль жизни в лучших традициях эпохи Просвещения. На этом островке XVIII века предлагались удовольствия, радующие как глаз, так и вкус. Блюда, приготовленные шеф-поваром хозяйки, были поистине бесподобны. Гостей, с комфортом расположившихся на банкетках эпохи Людовика XVI или в креслах с изогнутыми ножками, обитых китайским шелком, обслуживали лакеи, одетые на французский манер — в шелковых бриджах, белых чулках и напудренных париках, которые с исключительной аккуратностью управлялись с восхитительным чайным сервизом из севрского фарфора, когда-то принадлежавшим Мари дю Деффан. Послеобеденные чаепития в доме Маргариты Штерн пользовались в Париже огромной популярностью. Костюмированные балы с факелами в парке замка Виллет, где она проводила лето, элегантные полдники в парадных залах парижского особняка — салон Маргариты Штерн слыл пусть не самым изысканным, но самым роскошным. Фрески Фрагонара с фривольными сценами соседствовали здесь с картинами Гойи и Натье. Хозяйка дома взяла за образец балы, которые когда-то давала герцогиня Саган, и делала все, чтобы их великолепие оставило неизгладимый след в памяти каждого из ее гостей. Недоброжелатели усматривали в этом стремлении к показной роскоши характерную черту нуворишей. Однако чаще всего гости были чрезвычайно благодарны хозяйке и с восторгом отправлялись в удивительное путешествие, созданное усилиями и воображением Маргариты.

В доме Луи и Эрнесты Штерн религиозные традиции соблюдались с постоянством и искренностью, хотя и без показной набожности. Шарль и Жан отпраздновали свою бар-мицву. Люси и Мария-Луиза прошли через похожую церемонию, когда им исполнилось двенадцать лет. Этот недавно возникший религиозный обряд для девочек, напоминающий католическое Первое Причастие, освятил их вступление в общину верующих. Некоторое время обе сестры брали уроки религиозного воспитания у главного раввина Парижа. Этот чрезвычайно авторитетный и образованный человек обучал их и основам иврита. Однако в их памяти останутся лишь обрывочные фрагменты этого древнего языка.

По случаю семья отправлялась на утреннюю субботнюю службу в синагогу на улице Виктуар, где обычно собиралось высшее общество. Во время особо торжественных церемоний вся улица заполнялась экипажами с гербами. Выходящие из них дамы были полны достоинства и демонстрировали взглядам любопытных прохожих роскошные платья от модных домов Уорта и Редферна и идеально скроенные пальто от Жанны Пакен. Господа в шляпах, опираясь на изящные трости, предлагали руку дамам, чтобы сопроводить их к входу. Среди прихожан можно было встретить многих видных деятелей парижского бизнеса и искусства. Семьи Эфрусси, Камондо, Каэн д’Анвер, Фульд, Вормс, Бишоффсхайм, Альфан, Гольдшмидт, Элиссен, Дойч де ла Мерт, Перейр, Морпурго, Гейне, Бамбергер, Гинцбург, Ротшильд и Штерн. Люси и Мария-Луиза в английских муслиновых платьях сидели вместе с другими девочками и женщинами на отведенных для них боковых галереях. Они внимательно слушали кидуш — субботнюю молитву-благословение, включающую в себя отрывки из книги Исхода. Иногда, отвлекаясь, они бросали встревоженные взгляды на центральный неф в поисках отца и братьев.

Соблюдая иудейские традиции, Луи Штерн старался по субботам не выходить на улицу и тем более не работать и не водить машину. Не имея власти над временем и возможности заниматься делами, он погружался в себя, предавался размышлениям в окружении своей коллекции драгоценных книг. Эрнеста в дни Шаббата старалась поддерживать в доме спокойную атмосферу, располагающую к созерцательности. Она поручала слугам лишь самую необходимую работу и не колеблясь давала горничным выходной. Послеобеденный кофе подавали в кабинете-библиотеке с видом на парк во французском стиле с идеальным газоном, в центре которого зеркальная гладь воды отражала голубизну неба. Усевшись в кресло, Луи Штерн внимательно рассматривал стоящий на мольберте «Конный портрет герцога Бекингема» работы Рубенса, который считал шедевром своей коллекции. Эрнеста восхищалась мужем, обладавшим, по всеобщему мнению, исключительным художественным вкусом. Ее представления о прекрасном полностью совпадали с эстетическими предпочтениями любимого мужчины. Она была убеждена, что автор «В поисках утраченного времени», которого она с нежной иронией называла «мой Прустинетто», вдохновлялся им при создании образа Шарля Свана. Хоть ее супруг и не обладал притягательностью прустовского денди, с ним его роднили сдержанный нрав и тонкое знание живописи. Она даже готова была признать, хоть и с некоторой натяжкой, что ее супруга со Сваном объединяло противоречивое и несколько поверхностное отношение к искусству. Удивительно, как этой крайне проницательной женщине, которую Марсель Пруст и его спутник Рейнальдо Хан язвительно называли «мадам Эрнест», никогда не приходило в голову, что она и сама могла послужить прототипом одного из персонажей этой великой эпопеи. Эрнеста во многом походила на госпожу Вердюрен. Подобно этой состоятельной и амбициозной представительнице буржуазии, она, окружив себя художниками и поклонниками, сумела создать блестящий салон, где безраздельно царил ее авторитет. Однако она была гораздо более искренней и открытой ко всему новому, чем та салонная дама, которую так живо изобразил Пруст. В доме мадам Штерн причудливо переплетались соблазны Италии, безжалостный мир финансов и экстравагантная светская жизнь.

После кофе Эрнеста удалялась в свой будуар. Не в силах полностью соблюдать заповеди Шаббата, она устраивалась перед маленьким, отделанным слоновой костью секретером с ониксовой столешницей и погружалась в переписку, в основном связанную с искусством и литературой. Помимо увлечения эпистолярным жанром, Эрнеста была и плодовитой писательницей. С поистине прустовскими амбициями она бралась за перо и исписывала страницу за страницей в своих блокнотах. Кроме того, она страстно увлекалась рисованием, создавая утонченные карандашные портреты. В глубине души Эрнеста считала соблюдение религиозных традиций пережитком своего итальянского прошлого. Став француженкой, она полагала, что в этом новом положении ей пристало вести такой образ жизни, в котором религия отходила на второй план. Она была прагматиком и терпеть не могла фарисейства некоторых своих единоверцев, всегда стремилась постичь дух закона, а не слепо придерживаться установленных правил. Питая страсть к оккультизму и восточной философии, Эрнеста составила свой собственный духовный алфавит, в котором важнейшую роль играли таинственные символы. Звезда была знаком предопределения, который с самого раннего детства направлял ее жизнь. Именно с магическими предзнаменованиями сияющей звезды — символа божественной вечности — она связывала свою судьбу. Ее прабабушку, убитую психопатом в семейном театре, звали Стелла. Сама Эрнеста вышла замуж за Штерна — das Stern, — что означает «звезда» по-немецки. Себя она стала называть Мария Стар. Именно под этим именем она решила покорить парижские салоны. Сплетя воедино разнообразные верования, которые нашли отклик в глубине ее души, Эрнеста объединила в этом псевдониме Деву Марию и звезду Моисея — благодатную и оберегающую, но в то же время недоступную. За ее ослепительным присутствием угадывалось некое таинственное отсутствие.

Эрнеста старалась отмечать основные религиозные праздники иудейского календаря. Их церемонии были для хозяйки дома глотком свежего воздуха среди непрерывного водоворота элегантных обедов, благотворительных приемов, литературных бесед и музыкальных вечеров. Незыблемые ритуалы навевали мысли о незапамятном прошлом, о вечности иудейского неба. С годами, однако, эти празднования стали более сдержанными, а предписанные правила их проведения соблюдались уже не так тщательно. Луи, более прилежный, чем его жена, старался придерживаться хоть какого-то подобия традиции празднования еврейского Нового года Рош ха-Шана и Йом-кипура. Религиозное чувство, благодаря которому все они ощущали себя единым сплоченным кланом, постепенно угасало. Безвременная кончина дедушки и бабушки Штернов и отдаление Хиршелей лишь способствовали ослаблению религиозности теперь уже совсем небольшой семьи. Дядя Жак и тетя Софи не были приверженцами строгого соблюдения традиций. Теперь Луи и Эрнеста чувствовали некоторое давление лишь при встрече с дальними родственниками или на более официальных мероприятиях с дружественными еврейскими семьями.

В семейной памяти Штернов отпечаталось одно из празднований Песаха, еврейской Пасхи. Луи, Эрнеста и дети были приглашены в дом своих дальних родственников, которых для простоты называли просто дядей Эдгаром и тетей Маргаритой. В украшенном золотом бальном зале особняка на авеню Монтень присутствовали все члены семьи, включая бедных родственников и служащих банка Штерна. Это торжество, собравшее не менее семидесяти гостей, произвело неизгладимое впечатление на Люси и Марию-Луизу. Никакой показной пышности, просто нарядный и изобильный праздничный стол. В большом зале, тускло освещенном свечами, казалось, танцевали тени из другого времени. Луи, Эрнесту и их детей поприветствовали традиционными словами: «Каждый, кто голоден, пусть придет и ест. Каждый, кто нуждается, пусть придет и отпразднует с нами Песах». Эти слова прозвучали как магическая формула. Плечи мужчин были покрыты талитами, на головах — большие черные шляпы. Дядя Эдгар зажег одну за другой свечи серебряной меноры. Все стоявшие вокруг него ждали в почтительном молчании. Затем хозяин дома начал читать молитву Шма на иврите. Эрнеста, очарованная красотой момента, смотрела на дочерей, а Люси и Мария-Луиза ощутили единение с поколениями предков. Это было новое для них чувство, которое выражалось не в вынужденном подчинении культу, а в незримой связи, сопричастности, которая проникала в самое сердце. За большим столом шел ритуал Седера, позволяющий детям Израиля заново пережить внезапное обретение свободы после долгих лет египетского плена. На больших испано-мавританских блюдах лежали пресный хлеб, горькие травы и смесь из тертых фруктов с орехами. Люси и Мария-Луиза с любопытством рассматривали свою юную кузину Сюзанну, державшуюся за материнскую юбку. Ее кукольное личико обрамляли тугие локоны, украшенные шелковыми ленточками. Они и не подозревали, что это хрупкое дитя, только-только вышедшее из пеленок, однажды станет блистательной светской дамой, унаследовав изящество и элегантность своей матери.

Не догадывались они и о том, что много лет спустя, уже на закате жизни, их судьбы окажутся неразрывно переплетены. Память об этом необыкновенном вечере померкнет, как давний сон. Большинство гостей, собравшихся в тот день на праздник Песаха, уже давно превратятся в призраков ушедшего прошлого. Пережив безвозвратную утрату своего беззаботного мира, Люси, Мария-Луиза и Сюзанна встретятся с бурей, готовой разрушить их жизнь. В одиночку сражаясь с невидимыми демонами, каждая из них сможет полагаться только на саму себя. Надвигается страшная катастрофа. Бесконечная ночь, которая заставит их содрогнуться всем своим существом.

В 1900 году, в самый разгар лета, ознаменованного проведением Всемирной выставки, на которую съехались тысячи посетителей из Франции и других стран, Мария-Луиза готовилась соединить свою судьбу с маркизом Луи де Шасслу-Лоба. Поскольку невеста исповедовала иудаизм, церемония бракосочетания не включала в себя традиционное таинство венчания. Для обмена клятвами будущие супруги выбрали популярную в светском обществе церковь Сен-Пьер-де-Шайо. Несколько месяцев назад Луи Штерн умер от болезни легких, и его вдова была в глубоком трауре, поэтому было решено пригласить лишь самых близких родственников. Кроме того, в пользу скромной церемонии говорила и разница в вероисповедании двух семей, а также бесконечная череда событий, связанных с делом Дрейфуса[3]. Юная невеста была на шестнадцать лет моложе стоящего рядом с ней мужчины в самом расцвете сил. Не будучи красавцем, он имел правильные черты лица и сумел произвести впечатление на неискушенную невесту. Мария-Луиза познакомилась с ним на одном из многолюдных приемов в особняке Штернов. Под бдительным присмотром Эрнесты девушка садилась за фортепиано и вместе со своим женихом напевала незатейливые романсы, создавая между ними некое подобие близости. А в последний визит маркиза, за несколько дней до свадьбы, во время прогулки по саду им удалось разрушить ту непробиваемую стену, которую воздвигли между ними приличия. Из-за тяжелых штор из дамасского бархата, украшавших высокие французские окна, за ними следила мать невесты. Ее сияющие глаза наблюдали за происходящим через лорнет с длинной перламутровой ручкой. На дальнем берегу пруда, в тени старого бука, будущий муж взял девушку за руку.

— Любите меня, лучшего подарка мне не надо, — нетерпеливо говорил он, отодвигая презент, который она протягивала ему.

Пылая до сих пор сдерживаемой страстью, он не скрывал своего желания поскорее увидеть ее снова. Затем он предался воспоминаниям. В ответ она что-то бормотала, смущенно улыбаясь. В ее вздохах и взглядах, которые она бросала на него украдкой, он увидел нежданное и трогательное свидетельство ее привязанности.

Когда маркиз ушел, Эрнеста попыталась выяснить, о чем думает Мария-Луиза.

— У вас какой-то отсутствующий вид, дочь моя, — с упреком сказала она.

— Я не люблю Луи, — ответила Мария-Луиза после некоторого молчания.

— Что вы такое говорите? Что вы вообще об этом знаете? — рассердилась ее мать. — Что ж, если ваш брак с маркизом будет заключен не по любви, значит, вы выйдете за него по расчету. Такие союзы часто оказываются самыми прочными.

Она привела массу примеров, рассказала о своем собственном браке и продолжила:

— Вам очень повезло, что вы не влюблены. Поверьте, дитя мое, это гарантия счастья.

— Дело не только в этом, — пробормотала Мария-Луиза.

— А в чем еще? Расскажите мне. Кто, как не мать, способен понять, что на сердце у ее ребенка.

— Вы прекрасно знаете… Я не католичка, люди будут смеяться надо мной.

— Не придумывайте! Браки между евреями и христианами заключаются все чаще. Поначалу было много шума, но теперь это происходит повсеместно, даже в лучших семьях. Герцог Грамон подал всем пример. Он женился на одной девушке из семьи Ротшильд, принц Ваграмский — на другой. Графиня Фитц-Джеймс, герцогиня Риволи и принцесса Монако тоже еврейки. К счастью для вас, такие союзы уже стали доброй традицией, так что ваш совершенно французский брак ждет прекрасное будущее.

Однако в глазах Марии-Луизы все еще присутствовал страх. Эрнеста, зная, какие аргументы следует использовать, чтобы добиться своего, взяла дочь за руку и, погладив ее по голове, заговорила мягким, ободряющим голосом:

— Этот титул подарит вам ключ от того сказочного мира, о котором вы так мечтаете. Он откроет перед вами все двери и окончательно утвердит вас в глазах общества. Вас будут принимать в самых прекрасных дворцах, под потолками, украшенными позолотой. Вот он, этот волшебный ключ, прямо перед вами. Все, что от вас требуется, — это протянуть руку и взять его, а после — бережно хранить. И тогда больше не будет возврата к прежней жизни, вы будете радоваться каждому новому дню.

Эрнеста выдержала паузу, оценивая эффект, который произвели ее слова, а затем еще крепче сжала руку Марии-Луизы и продолжила:

— В наше время, когда рушатся моральные устои, у вас есть прекрасная возможность вступить в жизнь взрослой женщины под покровительством столь известного имени, а ваши цельность натуры, усердие и верность всегда защитят вас от духа посредственности.

— Дело не в этом, мама. Вы ведь не хуже меня знаете, что как свою они меня все равно не примут, — ответила Мария-Луиза.

— Не волнуйтесь, — продолжила Эрнеста, — титул, который отныне будет прилагаться к вашему имени, поднимет вас до их уровня. И даже выше, ведь за вами будет стоять и неоспоримый авторитет вашего покойного отца. Этот брак объединит два имени и две истории, станет блестящим воплощением союза Ветхого и Нового Заветов. Вы можете быть уверены: если бы ваш отец был жив, он с гордостью проводил бы вас к алтарю. Никогда не забывайте об этом.

А затем она набросала столь лестный портрет маркиза, что Мария-Луиза увидела перед собой довольно приятные перспективы.

Париж, июль 1900 года. В маленькой боковой часовне церкви Сен-Пьер-де-Шайо собрались родственники жениха и невесты. Вокруг алтаря были расставлены вазы с белыми розами и лилии, распространяя вокруг сладкий аромат этих цветов — символов чистоты. Погруженная в себя, словно чужая на этой свадьбе, главной героиней которой она была, Мария-Луиза неуверенным шагом направилась к алтарю. С этого момента пути назад уже не было. Атласное платье цвета слоновой кости подчеркивало ее тонкую талию. Под длинной вуалью из старинного кружева на ней был надет венок из флердоранжа, украшенный бриллиантами. В ее двадцать один год перед ней открывалась новая жизнь. Вступив в столь удачный брак, она поднялась так высоко, что теперь, где бы она ни появилась, ее присутствие не пройдет незамеченным, ее имя будет у всех на слуху. Ее запястья и шею украсят изысканные драгоценности. На конвертах и пригласительных открытках станут указывать ее титул. Она больше не мисс Штерн. К ней будут обращаться «мадам маркиза».

Солнечный луч, пройдя сквозь круглый витраж, рассыпался у нее под ногами разноцветной дорожкой. Она увидела в этом знак Провидения и подумала о своем детстве, еще таком близком, которое вот-вот станет совсем далеким. Через плотную кружевную вуаль она встретилась взглядом с будущим мужем. Его лицо, полное достоинства, в то же время излучало доброжелательность. У нее возникло ощущение настойчивого приглашения туда, где ее ждет радушный прием. Его глаза говорили: подойди ближе, не бойся, а протянутая рука подействовала на нее успокаивающе.

Эрнеста с сыновьями заняла место в первом ряду «похоронной процессии» — стремясь выглядеть идеально в глазах новой родни, она потребовала от всех строгого соблюдения правил глубокого траура, принятых у католиков. Одетая во все черное, она с достоинством переживала смерть своего мужа. На ее лицо опускалась черная кружевная вуаль, голову покрывала большая шаль из крепдешина. Под этой тонкой тканью угадывались темные украшения из гагата и оникса — ожерелье, серьги и брошь. Мадам Штерн восседала во всем величии. Поверх темных костюмов ее сыновей были надеты черные повязки. Люси в строгом черном саржевом платье была подружкой невесты. Она смотрела на сестру с завистью. В ее взгляде, однако, не было ни обиды, ни ревности — только гордость. Мария-Луиза казалась ей красавицей. Люси тоже с нетерпением ждала этой свадьбы, предвещавшей выгодное замужество и ей самой.

Вдовствующая маркиза де Шасслу-Лоба, сидящая напротив семьи Штерн, была одета в сдержанное светлое платье. Ее наряд дополняли кружевные перчатки с изящным узором и шляпа с пером, придававшая ее надменному силуэту вид ироничной, насмешливой птицы. Этот жаркий июльский день ознаменовал окончание трудных переговоров. Две вдовы сошлись один на один в упорном поединке, пытаясь объединить их семьи, хотя, казалось, все было против этого союза. Мадам де Шасслу-Лоба, не изменяя своему обычному высокомерию, снисходительно взирала на грузную фигуру новоиспеченной тещи своего сына. Лицо мадам Штерн напоминало ей статую Будды. Будущая невестка при ближайшем рассмотрении тоже казалась не вполне соответствующей ее ожиданиям. Того, что она тоже носила имя Мария-Луиза, было недостаточно, чтобы сблизить их. Вдовствующую маркизу немного успокоила лишь мысль о богатом приданом и заманчивых финансовых перспективах невестки, благодаря которым несколько поколений ее потомков не будут знать нужды. Материальное положение семьи оказалось бы весьма затруднительным без этого подарка судьбы. Для поддержания репутации и привычного образа жизни требовались значительные финансы. Она была готова пойти на некоторые жертвы, чтобы ее сын мог и дальше занимать подобающее ему положение. Старая маркиза рассеянно кивнула Эрнесте. Последняя, нисколько не смущенная ситуацией, вежливо ответила на ее приветствие. Ее многолетний опыт подсказывал, что деньги способны примирить непримиримое. В глубине души она гордилась тем, что оказалась таким искусным стратегом. Впервые выдавая замуж дочь, она сумела подобрать ей превосходную партию. И ей не оставалось ничего другого, как признать, что смерть мужа только облегчила реализацию этого плана, инициатором которого была именно она. Сначала Луи подумывал выдать дочь за наследника одного из крупных еврейских семейств, но ей такой союз казался не слишком подходящим. Она считала, что было бы куда разумнее связать будущее дочери с католиком, и отстаивала свое мнение, приводя Луи в замешательство такой настойчивостью. Смерть мужа предоставила ей свободу действий. В союзе Марии-Луизы с маркизом де Шасслу-Лоба она увидела возможность косвенно отомстить за то чувство неловкости, которое иногда испытывала из-за того, что ее называют «мадам Штерн». Это был не стыд — краснеть ей было не за что, — а скорее досада на то, что эта фамилия, быть может, помешала ей подняться в свете, а ее салону — завоевать то признание, которого он заслуживал. Впрочем, она никогда не упускала случая упомянуть, что до замужества носила фамилию де Хиршель и была дочерью графа. Конечно, благородная частица де и недавно полученный, лишенный блеска титул были куплены за деньги. Тем не менее она умела напомнить забывчивым, что родилась графиней. А отныне ее дочь получит то, чего не дал ей собственный брак, — имя и престижный титул в глазах общества. Мария-Луиза станет ее реваншем и ее триумфом.

После окончания церемонии немногочисленные гости собрались на улице Фобур-Сент-Оноре, в особняке Штернов. Консоли в большой столовой украшали букеты полевых цветов, наполняя воздух свежестью. Ставни были закрыты, чтобы сохранить прохладу, в то время как снаружи жара погрузила Париж в праздное оцепенение. В центре комнаты стояла полная корзина свадебных подарков — их список, прикрепленный рядом, казался бесконечным. Однако в глазах матери невесты самым ценным из этих даров, затмевающим своим происхождением все остальные, была маленькая золотая брошь от императрицы Евгении — крестной матери маркиза. Этот предмет как нельзя лучше подтверждал успешность заключенного союза. В лице дочери Эрнеста продолжала свое собственное возвышение, покоряя недоступные доселе высоты. Теперь она стала тещей крестника французской императрицы. Эта неожиданная и в некотором роде забавная родственная связь отнюдь не казалась ей чем-то несущественным. В своем воображении Эрнеста удостоилась почестей самого французского императорского двора.

В тот вечер Марии-Луизе предстояло впервые спать на простынях, украшенных вышитыми инициалами ее супруга. Предстояло впервые отдаться мужчине. Она ничего не знала о подобных вещах. Пространная речь, переполненная витиеватыми метафорами и расплывчатыми эвфемизмами, с помощью которой мать за несколько дней до свадьбы пыталась подготовить Марию-Луизу к этому моменту, только усилила ее волнение. Теперь молодая женщина с ужасом ждала этого обязательного этапа, истинное содержание и конечный результат которого выглядели для нее еще более непонятными, чем прежде. Практические рекомендации Эрнесты по ведению домашнего хозяйства были куда более четкими и ясными. Она знала, что ее дочь молода и легко поддается влиянию. Важно было с самого начала обозначить свою территорию и оформить нотариально заверенный раздел имущества. Ее приданое было значительным первоначальным вкладом в семейное состояние. Теперь, когда эта сумма была выплачена, Марии-Луизе предстояло самостоятельно распоряжаться своими доходами и имуществом. И прежде всего — не подписывать ничего из предложенного ей мужем, не посоветовавшись с поверенным, который отныне будет консультировать ее в ведении дел.

Наступила ночь. На еще не успевшем остыть крыльце Эрнеста и Люси на прощание расцеловали новобрачную. Затем Мария-Луиза спустилась по ступенькам под руку с мужем. Он усадил ее в карету, заботливо помогая расправить бесконечный шлейф свадебного платья. Ландо, запряженное четверкой белых лошадей с плюмажем, с грохотом отправилось в путь. Проехав мимо расположенного по соседству Елисейского дворца, оно повернуло налево, в сторону Сены, и, миновав недавно построенный Большой дворец изящных искусств с его стеклянным куполом, затерялось в безлюдных улицах седьмого округа.

Открытые окна квартиры, в которую Мария-Луиза попала впервые и которой отныне предстояло стать ее домом, впускали прохладный ночной воздух. Легкий сквозняк раскачивал шторы и заставлял мерцать огоньки канделябров. Нетвердыми шагами она прошла через гостиную в дверь, на которую ей указал слуга. Там за ширмой горничная расшнуровала корсет, который весь этот жаркий день сковывал ее движения. Закончив свой туалет, она надела тонкую ночную рубашку из шифона и атласа, отделанную кружевом Кале, и присела перед туалетным столиком. Она сразу узнала этот небольшой предмет обстановки из палисандра с инкрустацией из розового дерева, увенчанный резным овальным зеркалом, — до этого дня он стоял в ее девичьей спальне. Она положила свой свадебный венок рядом с хрустальными флаконами, перламутровыми футлярами и лакированными шкатулками. Знакомые предметы и присутствие женщины, которая раньше служила в доме матери, немного приободрили ее в этой непривычной обстановке. В руках она лихорадочно сжимала край свадебной фаты. Горничная распустила ее тяжелые каштановые волосы с золотистыми бликами и расчесала длинные пряди, спускавшиеся на плечи. В зеркале молодая маркиза встретилась взглядом со своей служанкой. На лице этой девушки, которую Эрнеста выбрала в качестве помощницы молодой пары в их новом доме, мелькнула усмешка, граничащая с дерзостью. Мария-Луиза выхватила расческу у нее из рук и непривычно властным тоном приказала ей уйти. Оставшись одна, она неуверенно открыла большую дверь и вошла в супружескую спальню, тускло освещенную двумя масляными лампами по обе стороны кровати. Дрожа от волнения, она скользнула под шелковые простыни, источавшие нотки мыла и лаванды.

После долгих минут ожидания к ней присоединился муж. Его внезапная близость ошеломила ее. Его лихорадочные движения, пронизанные неведомой ей доселе интимностью, выражали намерение, которого она не понимала. Уверенной рукой он задрал ее ночную рубашку. Дрожа, она попыталась остановить его своим бездействием. Успокаивающие слова, которые он шептал, противоречили поспешности и резкости его действий. Вскоре Мария-Луиза ощутила на себе тяжесть мужа. Ее пронзила боль. Осквернение ее самой сокровенной целостности — вот что она чувствовала в тот момент. Когда надругательство мужа над ее девственностью закончилось, Мария-Луиза осталась лежать с закрытыми глазами, оцепенев в застывшей тишине, где не было места словам. Она глотала слезы. Против своей воли она приобщилась к жестокой тайне, о существовании которой даже не подозревала. Отныне она будет уже совсем другой женщиной. Той, чью душу преобразила череда событий, которые, взятые по отдельности, не играли большой роли, но все вместе полностью изменили ее личность. Через месяц ее ждал следующий этап этой метаморфозы, который еще больше отдалит ее от прежней Марии-Луизы.

Ранним утром на исходе лета она вновь будет стоять перед алтарем, отрекаясь от веры своих предков.

В поисках информации о крещении Марии-Луизы я отправился в исторический архив Парижской епархии, где хранятся регистрационные записи католических общин города. Усаженная деревьями улица Доктора Ру располагалась в самом сердце пятнадцатого округа и представляла собой череду разнородных зданий, излучающих очаровательную провинциальную атмосферу. По пути туда я продолжал ломать голову над причинами обращения Марии-Луизы в католичество. Сделала она этот выбор сама или под давлением своей новой семьи? В просвете между домами я увидел ничем не примечательную с точки зрения архитектуры церковь, к которой примыкало продолговатое административное здание. Я был на месте.

Внутри пахло старой бумагой. Этот запах напомнил мне комнату консьержки из моего детства. Читальный зал был почти пуст, лишь в углу, у окна, сидела пожилая женщина, склонившись над пожелтевшей газетой. Меня поприветствовал мужчина средних лет в пиджаке с приколотым к лацкану маленьким золотым крестиком. Выслушав цель моего визита, он вышел и через некоторое время вернулся с огромной регистрационной книгой, перетянутой тканевым ремешком. На обложке черными чернилами было написано: «Регистр отречений — 1900 год». В записях от 21 августа я нашел свидетельство о крещении Марии-Луизы де Шасслу-Лоба, урожденной Штерн. Церемония прошла в церкви Сен-Жермен-де-Пре, всего через месяц после свадьбы. Крестным отцом выступил ее деверь, граф Гастон де Шасслу-Лоба. Крестной матерью стала пожилая родственница ее мужа, маркиза де Брант. В документе сообщалось, что Мария-Луиза, «признав, что вне истинной Церкви нет спасения, по своей воле и без всякого принуждения приняла католическую, апостольскую и римскую веру». Не знаю, было это решение о смене вероисповедания принято до свадьбы и одобрено Эрнестой или же Мария-Луиза пришла к нему в уединенной обстановке своего нового дома на следующий день после свадьбы. Очень скоро я пришел к выводу, что Мария-Луиза всецело желала этого крещения. Ее брак подразумевал четкий и однозначный выбор. А поскольку союз с католиком уже заставил ее бесповоротно порвать с традициями предков, было вполне логично сделать все, чтобы новая семья хорошо ее приняла.

Задел ли ее выбор Жана — старшего брата, ставшего главой семьи после смерти отца? Теперь он нес ответственность за честь семьи, ее сплоченность и единство. Возможно, он считал крещение Марии-Луизы чем-то вроде женской неверности, но для нее самой это было не так. Молодая женщина отказалась от религии, в которой родилась по воле случая, и выбрала ту, в которой хотела умереть. Она была не первой еврейской наследницей, увенчавшей социальный успех своей семьи смешанным браком. И до, и после нее многие девушки использовали такую стратегию, чтобы войти в высшее общество Третьей республики.

Вступив в этот брак, она перешла на другую сторону. Покинула элиту еврейской буржуазии ради старинного католического аристократического рода. У этого восхождения даже была своя география. Перемещение в пространстве всего на несколько сотен метров, которое изменило все. Оставив Правый берег и улицу Фобур-Сент-Оноре с ее деловой суетой, она пересекла Сену, чтобы пустить прочные корни в районе утонченного бульвара Сен-Жермен. Чтобы стать полностью своей в этой традиционной среде, она должна была продемонстрировать, что разделяет ее основные принципы. Убедить всех в том, что теперь она — одна из них. И среди этих опознавательных знаков важнейшее место занимала религия, будучи основополагающим фундаментом общественного уклада, на котором строились все остальные ценности. Обратившись в католическую веру, она тем самым выразила расположение к этим людям, великодушно принявшим ее в свою среду. Конечно, взамен они получили доступ к ее состоянию, но это казалось ей мизерной платой за то, что она получила, — право смешать свою кровь с кровью этой уважаемой семьи, производя на свет потомство. Я убежден, что решение сменить веру стало результатом свободного выбора, сделанного без какого-либо влияния извне. И теперь, учитывая историю ее младшей сестры, я понимаю его значение.

Люси покинула семейный дом в 1904 году, через четыре года после свадьбы Марии-Луизы. Эрнеста осталась одна в своем причудливом жилище, в удушающем противостоянии с самой собой. В то время в высшем свете брак все еще рассматривался как финансовое соглашение, и найти подходящую пару было не так уж просто. Семьям приходилось вдаваться в тщательные подсчеты, сопоставляя имя, положение, титул или зарождающуюся славу с доходами, наследством и состоянием. Неудивительно, что на этом безжалостном брачном рынке Люси было не так уж легко найти достойного жениха. Союз старшей сестры с одной из самых респектабельных семей Парижа уже не позволял довольствоваться посредственностью. А тот факт, что она осталась без отца, конечно, не облегчал ее матери и без того сложную задачу. Несмотря на все усилия, Эрнесте не удалось повторить подвиг 1900 года, и в итоге она наконец согласилась на разумный компромисс. Люси, как и ее старшая сестра, вышла замуж в строгом уединении часовни Пресвятой Девы в Сен-Пьер-де-Шайо за барона Пьера Жиро де Ланглада. Их союз не был мезальянсом — скорее квинтэссенцией буржуазного брака. Люси стала частью семьи, отнюдь не блиставшей высоким происхождением. Новый титул, изменения в гражданском праве в период Реставрации и Июльской монархии — и Жиро стали де Лангладами. Если старшая из двух сестер могла похвастаться удачным замужеством, то младшей пришлось довольствоваться куда более скромным вариантом.

Среди скудной информации, которую мне удалось собрать о молодой баронессе, кое-что привлекло мое внимание. 17 июня 1911 года, спустя почти семь лет после свадьбы, она тоже склонилась над купелью и ощутила, как по ее лбу стекает святая вода. Почему Люси ждала так долго, прежде чем обратиться в католичество? Почему, в отличие от сестры, она не приняла веру своего мужа в начале их совместной жизни? Можно предположить, что соотношение сил было иным. В отличие от Шасслу-Лоба у новой семьи Люси — пусть и добрых католиков — было меньше оснований для выдвижения подобных требований. Конечно, вопрос о смене религии стоял. Судя по всему, Люси, будучи менее прагматичной, чем ее сестра, испытывала больше сомнений перед тем, как решиться на подобный шаг, предполагающий истинную веру, которой она в себе не ощущала. Возможно, она была согласна с мадам Штраус, отвечавшей тем, кто призывал ее к обращению в католичество: «У меня слишком мало веры, чтобы ее менять». А может быть, в отличие от сестры, она была искренне привязана к религии предков? Наконец, сохранение прежней веры могло быть и способом обозначить свою территорию. В этом не слишком блестящем браке баланс сил был в ее пользу. Ничто не мешало ей занять в новой семье подобающее место, при этом оставаясь собой.

По дороге домой я терялся в догадках: чем объяснялось это внезапное решение после семи лет замужества? Возможно, после свадьбы она каждое воскресенье сопровождала Пьера на мессу, считая это своим долгом. Не исключено, что слова Евангелия тронули ее, пробудили в ней новые эмоции. Разве апостолы не были иудеями, перешедшими в религию Христа? А в конце службы Пьер в одиночестве шел к причастию. Люси могла чувствовать себя несправедливо отстраненной от этого таинства. Неловкие замечания сестры и слабо завуалированные намеки окружающих во время выходов в свет, наверное, окончательно убедили ее в необходимости крещения. Без сомнения, некоторые высказывания задевали ее сильнее прочих. Особенно должны были ее тревожить намеки, связанные с сыном. Пока она жила вдвоем с мужем, расхождение в вероисповедании между ними было симметричным, но после рождения ребенка возник перекос, из-за которого Люси оказалась в меньшинстве в собственном доме. Из-за этого она могла чувствовать себя одинокой. Ее сыну едва исполнилось два года, когда она — возможно, по совету и при поддержке сестры — начала катехуменат, готовясь к принятию крещения. Ребенок был для нее всем. Уверен, молодая женщина не могла допустить, чтобы между ними возникла стена непонимания. Ее сын был крещен в католичестве. С этого момента она старалась избегать критики, которая могла бы выставить ее плохой матерью. Очевидно, мысль, что ее совесть и даже нравственность могут быть поставлены под сомнение, вызвав вопросы к воспитанию, которое она намеревалась дать своему ребенку, была для нее совершенно невыносима.

В нарисованной мной картине не хватает еще одного персонажа. Сюзанна Штерн, младшая кузина Люси и Марии-Луизы, пока не раскрыла нам своих секретов. Она тоже оказалась в высшем обществе благодаря замужеству. Старые газетные вырезки рассказывают о ее браке с графом Бертраном де Сован д’Арамоном. Она, как и Мария-Луиза и Люси, вышла замуж в церкви Сен-Пьер-де-Шайо. Но, в отличие от кузин, не в скромной боковой часовне, а в самом центре главного нефа, перед послами и знатными гостями. Эта церемония, прошедшая в присутствии многочисленной и самой изысканной публики, а не в скромной семейной обстановке, словно открывала важный секрет. Речь шла не просто о благословении брачного союза, а о настоящей свадебной мессе с таинством евхаристии. Сюзанна, несомненно, учла опыт кузин и приняла крещение еще до свадьбы.

Париж, май 1912 года. Последние проблески эпохи, гибель которой, казалось, никто не замечал. Атмосфера накалена до предела, Европа напоминает пороховую бочку на грани взрыва, но в сгущающихся сумерках еще слышатся отголоски фривольного веселья. Этой радости суждено вскоре сгинуть в ужасной бойне. А напоследок, перед самым роковым исходом, сезон балов закрывался одной из тех ослепительных вечеринок, потрясающих своей пышностью и элегантностью, секрет которых был известен только в Городе света. После этого вечера все могли отправляться на лето в загородные замки. Городские особняки один за другим закрывали свои ставни и тяжелые двери перед оцепеневшим от жары городом. Вот уже несколько недель в салонах только и разговоров было, что о бале, который давала графиня де Шабриллан, урожденная Леви-Мирпуа. Темой этого костюмированного вечера была «Тысяча и одна ночь», а его главной, несколько ироничной целью — чествование «блистательного шаха». Конечно же, все помнили роскошные декорации и костюмы русских балетов Дягилева и тот ажиотаж, который вызвала «Шехеразада» в Парижской опере.

На улице Леонардо да Винчи, в особняке семьи Жиро де Ланглад, только что подали чай. Люси как раз откусывала кусочек печенья, когда Мария-Луиза спросила:

— Ты получила приглашение на бал у графини де Шабриллан? Мы с Луи ждем его с нетерпением.

Люси промолчала. Мария-Луиза перестала помешивать ложечкой чай в фарфоровой чашке и посмотрела на сестру:

— Ты же знаешь, я не вхожа к графине. Но мы с мамой очень рады, что ты приглашена. А Сюзанна там будет?

— Думаю, да, будет, она ведь обожает званые вечера. Полагаю, ее наряд уже несколько недель как готов.

— Кстати, — продолжала Люси, — я беспокоюсь о маме. Она должна осознать, что ей уже не двадцать лет. А у нее вечно новые планы, книги, поездки… Ни на минутку не хочет остановиться и подумать о себе, хоть мы с Пьером уже не раз предостерегали ее.

— Мама просто невыносима. Как и моя милая сестрица, — рассмеялась Мария-Луиза. — Ты читала ее последнюю книгу? Должна признаться, я не поняла в ней ни слова. Любовь, психология отношений между полами, материнство — все вперемешку… Что о нас подумают люди?

— Наша мама — интеллектуалка. И я ничуть этого не стыжусь — наоборот! Если бы все женщины обладали ее отвагой, я уверена, мир стал бы лучше!

Слово «интеллектуалка» раздражало Марию-Луизу, которая видела в нем слишком много подтекста. От него веяло духом «дрейфусаров» и принадлежностью к «синим чулкам». Одного этого слова было достаточно, чтобы вывести ее из себя. В этот самый момент дверь распахнулась и в комнату ворвался очаровательный малыш в английском платье, за которым бежала няня в белом переднике и чепчике. Ускользнув от нее и едва не опрокинув чашки с клубящимся над ними паром, он прижался к матери.

— Наш маленький барон! — Люси рассмеялась и нежно потрепала каштановые кудри сына.

— Милое дитя, подойдите же и поцелуйте свою тетю, — ласково произнесла Мария-Луиза.

Марии-Луизе было искренне жаль, что ее сестра не получила приглашения на бал, но она не могла не признать, что ей самой казался чрезвычайно лестным такой знак признания в обществе. Она не была близко знакома с графиней де Шабриллан, хотя их мужья и состояли в одном автомобильном клубе. На прием, устроенный этой знаменитой семьей, ее пригласили впервые, и в этом жесте она увидела знак отличия и принятия в круг избранных. Париж больше не был разделен на два непримиримых лагеря — сторонников и противников Дрейфуса. Бурный период, связанный с тем, что стыдливо называли «этим делом», остался позади. В бесценном листке бристольского картона, пришедшем с вечерней почтой, она увидела деликатный жест по отношению к маркизу де Шасслу-Лоба, а значит, и к себе. В конце концов, ей было приятно оказаться своей в обществе тех, кто был приглашен на этот вечер. Она слишком хорошо знала, каким безжалостным и коварным может быть этот элегантный Париж.

Однако самое сложное и увлекательное только начиналось. Нужно было сшить костюм, достойный столь важного события. У Марии-Луизы возникло несколько идей. Она вырезала подходящие модели из «Иллюстрированной моды», но сомневалась, что портниха, которой обычно доверялся пошив ее одежды, справится с подобной задачей. Поразмыслив, она решила обратиться в один из ведущих домов моды. Очевидным выбором казался дом Поля Пуаре. Его коллекции с восточными мотивами казались ей слишком авангардными для домашних платьев и повседневных туалетов, но для вечера на тему «Тысячи и одной ночи» это было как раз то, что нужно. На прогулку по району с дорогими магазинами она отправилась с супругом. Луи любезно согласился на примерки в салонах Пуаре на улице д’Антен. Мария-Луиза тщательно следила, чтобы костюм мужа гармонировал с ее платьем, но в то же время не был слишком похож — это могло бы создать впечатление гротескности. Она остановилась на лиловом, черном и золотом оттенках. Луи наденет роскошный кафтан с длинными рукавами, расшитый узорами пейсли. Она будет сопровождать его в шелковом кружевном платье, украшенном бисером, стразами и пайетками. Оставалось только дождаться бала.

Наконец этот знаменательный день настал. На улице Христофора Колумба, в двух шагах от Елисейских Полей, расположился удивительный караван-сарай. На ясном весеннем небе уже показался полумесяц песочного цвета. Во дворе особняка Шабрилланов воздвигли огромный персидский шатер с золотым куполом. Миновав главное крыльцо, маркиз и маркиза де Шасслу-Лоба оказались под удивительными медными фонарями с золотой мозаикой, которые излучали необычный опаловый свет. Через несколько секунд их глаза привыкли к этому полумраку, и вскоре они уже смогли различить листву глициний, чьи тени сливались с огромным навесом цвета ночи. Со шпалер свисали гирлянды ипомеи. Мария-Луиза, в некотором напряжении опираясь на руку мужа, взволнованно разглядывала гостей и их наряды. Все они выглядели просто ослепительно: платья, отделанные тюлем и органзой, были украшены золотом и эмалью, головы увенчаны тюрбанами, золотыми диадемами или шляпами с перьями страусов и райских птиц. Нет, она не выделялась из толпы. Ей казалось, что Луи тоже выглядел очень элегантно в своем костюме персидского воина, хотя, возможно, стоило выбрать для него более приталенный фасон. Но что-то все равно тревожило ее, и она никак не могла понять, что именно. Отмахнувшись от этих мыслей, Мария-Луиза с легкой улыбкой повернулась налево, в сторону графа и графини де Сегонзак. Затем они встретили графа де Монтескью в костюме раджи — того самого, который несколькими годами ранее дрался на дуэли с ее братом. Судя по поведению этого экстравагантного денди, который подошел и учтиво склонился к затянутой в шелковую перчатку руке маркизы, он уже забыл о том неприятном инциденте. Поприветствовав еще нескольких знакомых, пара направилась к трибунам, чтобы наблюдать за костюмированным шествием. Поднимаясь друг за другом по ступенькам, они прошли мимо ряда, где сидели послы в парадных костюмах. Чуть выше Мария-Луиза заметила стройные изящные силуэты принцессы де Пуа и маркизы де Людр. Яркие, неподражаемые, они неизменно приковывали к себе взгляды окружающих. В их элегантности, свойственной лишь представителям определенных слоев общества, чувствовалась какая-то непринужденная безупречность, выделявшая их даже среди самой избранной публики. Все в них, в их жестах и поведении, казалось настолько естественным и утонченным, что изящество, с которым они держались, поражало. Мария-Луиза сделала легкий реверанс в знак приветствия. Обе женщины едва удостоили ее взглядом, в котором сквозило презрение. Это оскорбление ошеломило ее. Она обернулась к Луи. Он, казалось, ничего не заметил — а может, просто сделал вид, что не заметил. На глазах у всех ее достоинство растоптали, унизили ее самым ужасным образом, а он никак не отреагировал. Какое малодушие! Потрясенная, она заняла свое место. Этот инцидент положил конец всем надеждам, которые она возлагала на этот долгожданный вечер. Откровенное пренебрежение со стороны этих двух дам поразило ее подобно удару грома. Она вдруг почувствовала себя совершенно нелепой в своем костюме, хоть в нем и не было ничего вычурного. Некоторые из окружавших ее женщин нарядились с безумной эксцентричностью, их головы были усыпаны драгоценными камнями или украшены эгретами с пышными пучками перьев. Она желала слишком многого, хотела, чтобы все было идеально. Все эти переодевания не для нее. Она предпочитала вечера за городом, верховые прогулки в бодрящем лесном воздухе и запах черной земли по утрам после дождя.

Из этих размышлений Марию-Луизу вывело объявление о начале шествия. Все взгляды обратились к центру шатра. Там среди драпировок и тигровых шкур на подиуме высотой в три ступени возвышался трон, обитый золотистой парчой. Под бурные аплодисменты появилась графиня де Шабриллан в образе Шехеразады и, исполнив довольно незатейливый танец, заняла свое место на троне, за которым встали два евнуха с опахалами из страусиных перьев. Участники шествия, представляющие живые картины, один за другим продвигались по большому парадному двору под звуки зурны и ритм томбаков. Чернокожие рабы на вытянутых руках несли носилки, их сопровождали танцовщицы и баядерки. Огромное впечатление на всех произвел белый слон с великолепным балдахином на спине, под которым сидела восточная принцесса, усыпанная драгоценностями. На повозках в золоченых клетках сидели гости в костюмах райских птиц, сов и разноцветных попугаев. Они выражали свое почтение королеве вечера, поднося ей подарки, духи и цветы. Мария-Луиза постепенно забыла о пережитом смятении.

Затем распорядитель шествия объявил картину «Шестое путешествие Синдбада-морехода». К трибунам подъехала позолоченная повозка, усыпанная цветами. На ней восседали три индуистские богини в золотых тиарах. Через мегафон были объявлены имена герцогини Бизачча, графини д’Аркур и виконтессы Ла Тур дю Пэн. Перед повозкой бежала восточная танцовщица с колокольчиками в руках. Ею была не кто иная, как графиня д’Арамон. Мария-Луиза, которая до этого момента удивлялась, не видя своей кузины, пришла в восторг оттого, что Сюзанна оказалась в центре внимания. Ее настроение сразу же улучшилось. Значит, женщину из семьи Штерн все же могут признать своей в высшем обществе. Она не могла подавить чувство гордости, смешанное, правда, с некоторой долей зависти. Ей самой не предложили стать участницей шествия. Впрочем, в свои тридцать три года она, пожалуй, уже вышла из того возраста, когда можно выставлять себя напоказ. Просто у Сюзанны были свои связи и умение поддерживать контакты, так что перед ней распахивались некоторые двери, которые для Марии-Луизы оставались закрытыми. Тем не менее она отметила, что Сюзанна бежала впереди, размахивая руками, в то время как остальные члены ее команды чинно восседали на золотой повозке. «И все же от иерархии никуда не деться», — с горечью подумала Мария-Луиза.

Как только была представлена последняя картина шествия, лакеи распахнули французские окна особняка. Фосфоресцирующие лампы и хрустальные люстры осветили гостиные, до этого погруженные в темноту. Гости небольшими группами начали заходить внутрь. Горельефы и картины с изображением химер, смеющихся обезьян и бабочек говорили о пристрастии хозяев к экзотике. На консольных столиках стояли корзины с фруктами и возвышались огромные пирамиды восточных сладостей. Гостям предлагали шампанское и ликеры на серебряных подносах. Любезно поприветствовав хозяйку у входа в главный зал, Мария-Луиза и ее супруг прошлись по салонам. Гости уже разделились на группы исходя из родственных и дружеских связей. Присоединиться к такой компании было непростой задачей, а времени составлять план у Марии-Луизы не было. К ней подошла пожилая женщина: тяжелые украшения, глубокое декольте. Ее морщинистое лицо было чрезмерно напудрено, губы накрашены бордовой помадой, неровная линия карандаша подчеркивала черноту глаз. Казалось, никто не обращал на нее внимания. Мария-Луиза сразу узнала мадам Розенбаум, старую подругу матери. Наряд женщины — платье вавилонской императрицы — показался ей безвкусным. Мадам Розенбаум была известна своими решительными выступлениями в защиту капитана Дрейфуса. Она требовала пересмотра дела, и многие из постоянных гостей перестали посещать ее салон. Мария-Луиза совершенно не хотела с ней общаться — во всяком случае, не здесь и не сейчас. Но было уже слишком поздно. Опиравшаяся на трость старуха ее узнала и с воодушевлением принялась жаловаться на невоспитанное молодое поколение: никто не подошел поприветствовать ее, никто не потрудился предложить ей напиток. Несмотря на преклонный возраст, мадам Розенбаум любила повеселиться в обществе молодых людей. Чувствуя себя крайне неловко, Мария-Луиза с натянутой улыбкой кивала и незаметно поглядывала по сторонам — не хватало еще, чтобы ее увидели в столь нежелательной компании. В дверях она заметила Сюзанну, которая с кем-то оживленно беседовала и громко смеялась. Мария-Луиза воспользовалась возможностью улизнуть к кузине, оставив Луи наедине с назойливой гостьей. Участники шествия образовали небольшой кружок во главе с герцогиней де Бизачча. Сюзанна, не переставая болтать со своими новыми подругами, обернулась. Зашелестели платья, и кузины внезапно оказались лицом к лицу. С той отстраненной, слегка наигранной непринужденностью, которую она превратила в защиту, Сюзанна воскликнула:

— Дорогая, как я рада тебя видеть! Прелестный костюм, — сказала она, клюнув кузину в щеку.

А затем, грациозно повернувшись к своему небольшому кругу, продолжила тоном скорее церемонным, чем сердечным:

— Дамы, позвольте представить вам маркизу де Шасслу-Лоба.

На лицах дам, окружавших Сюзанну, заиграли насмешливые улыбки. Некоторые из них, более лицемерные, чем остальные, одарили ее снисходительно-благосклонным взглядом. Сердце Марии-Луизы сжалось от обиды. Она не знала, что причиняет ей больше страданий — смех, который она вызвала у знатных друзей Сюзанны, или тот факт, что кузина предпочла не упоминать об их родстве. В порыве бунтарства уязвленная Мария-Луиза решила заставить ее заплатить за излишнюю осторожность:

— Кузина, вы были просто великолепны! По-моему, все смотрели только на вас!

— О, а я и не знала, что вы родственницы, — оживилась герцогиня Бизачча, предвкушая нежданное развлечение.

— Придет время, и вы все узнаете, дорогая, — прервала ее Сюзанна. — Пойдемте же в бальный зал — слышите, играет оркестр?

Компания удалилась, не удостоив Марию-Луизу ни словом, ни взглядом. Оставшись в одиночестве посреди такого веселого собрания, она, краснея, вернулась к мужу, которого обнаружила возле буфета — он все еще разговаривал с мадам Розенбаум. От стыда за себя, она разозлилась и на мужа, неспособного избавиться от нежелательной компании.

— Идемте, мой друг, нам пора.

— Ну что вы, Мария-Луиза, бал же только начался! Вам нездоровится? — встревожился он.

— Я очень устала. Пожалуйста, давайте уедем. Я не могу больше здесь оставаться.

Не дожидаясь согласия мужа, Мария-Луиза прошла через комнату и вышла в сад. Ей был нужен свежий, чистый воздух.

Вернувшись домой, Луи погрузился в чтение газеты, в то время как Мария-Луиза в своей комнате раздраженно стирала один за другим следы сорванного праздника. Она не могла не задаваться вопросом, какое впечатление производит на окружающих. Стоило ли вообще играть в игру тех, кто осуждает, высмеивает, обобщает, критикует или просто-напросто заблуждается?

Стоя перед туалетным столиком, она внимательно себя рассматривала — лицо, волосы, глаза, нос, грудь, бедра. Кто она? У нее возникло чувство, что она сама себе чужая. В этом мире для нее не находилось места, и, несмотря на мнимые проявления радушия, ей никто не был по-настоящему рад. Мария-Луиза разрывалась между несколькими «я», которые, похоже, было невозможно объединить. Она позаимствовала стиль одежды, вкусы и манеру речи из чужого мира. Это было подражание — и она оказалась отличной ученицей. Но она видела, что этого недостаточно и никогда не будет достаточно. Ей удалось заключить этот вожделенный брак. Она примерила личину католической аристократки, но оказалась не способна насладиться престижем и авторитетом, которые обыкновенно сопутствовали этому статусу. Ей хотелось затеряться на заднем плане, раствориться в этом океане притворства. Общество превратило ее в лицемерку, разодетую марионетку в комедии, которая разыгрывается каждый день. В ней укоренилось невыносимое чувство, что другие чем-то выше ее. По сравнению с окружающими она чувствовала себя скучной, невзрачной, ничтожной. У них было то, чего не было у нее, то, что она тщетно пыталась обрести, — уверенность, своего рода право на существование, данное рождением. Жизнь ее унизила, поэтому ею руководила одна мысль, один инстинкт — вырваться из этого унизительного положения. Она готова была отдать все, лишь бы избавиться от стыда за то, что она не такая, как все. За то, что она еврейка.

В том театре, где спектакль разыгрывает сама жизнь, лучшие места всегда занимают самые худшие люди. Все те, кто с рождения оказался на вершине, всегда будут видеть в ней выскочку. В их глазах она оставалась незваной гостьей, с несмываемым родовым пятном. Ее присутствие воспринималось как нечто предосудительное, будто она бросала вызов общественным устоям одним своим существованием. Когда она входила в салоны частных особняков, ее окружало ледяное молчание. «Деньги их не меняют», — шептались люди — достаточно громко, чтобы она услышала. Не в глаза, нет, — только шепот, сплетни за спиной и улыбки, в которых читалась угроза. Пряча лица за веерами, богатые вдовы напускали на себя оскорбленный вид. Их возмущало еврейское бесстыдство. Все указывало на то, что она оставалась для них семиткой, хоть и принявшей христианство. Той, что заняла место их сестры или кузины без гроша в кармане. Это было оскорблением их звания и сословия.

Я отыскал несколько гравюр и газетных вырезок, посвященных балу у Шабрилланов, — сегодня великолепие этого вечера трудно себе представить. Глядя на эти выцветшие изображения, я вспомнил фотографию из детства. Фотографию, украденную у седой старушки, в которую превратилась Мария-Луиза. Теперь я знал о ней немного больше, но личность той женщины, что стояла рядом с ней, мне еще предстояло выяснить. Я знал лишь имя: Анни. Но кто она? Не сестра, не кузина. Как узнать, где была сделана эта фотография?

В результате предпринятых поисков я все-таки сумел обнаружить, что за таинственное место послужило фоном для этой старой фотографии. В 1906 году баронесса де Ланглад купила замок в Кютсе, маленькой деревушке на границе департамента Уазы. Это поместье XVII века, состоящее из главного здания с двумя флигелями по бокам, покрытое сланцем и окруженное рвом, сразу же очаровало Люси. Во время Первой мировой войны здание стало вспомогательным военным госпиталем и было захвачено немцами после ожесточенных боев: многие французские пациенты погибли от рук вражеских солдат. В результате бомбардировок и пожаров замок превратился в открытые всем ветрам руины на фоне пустынного ландшафта. Насколько хватало глаз простирались поля черной земли, напоминавшие о кровопролитных сражениях. Кладбище под открытым небом — так подумала Люси, когда спустя несколько недель после окончания войны остановилась перед мостом через высохший ров.

Представляю, как морозной зимой 1919 года она шла к развалинам, где остались лишь почерневшие от огня стены. В большой гостиной — осколки обрушившейся люстры. Над камином — большое позолоченное зеркало, расплавившееся в пожаре. В углу — остов обугленного дивана. Что же делать? Пройдет много времени, прежде чем можно будет получить компенсацию за нанесенный войной ущерб. Восстановительные работы займут годы. Где взять силы, чтобы стереть следы этих бесчинств и привести все в порядок? В тряской машине на обратном пути в Париж Люси и Пьер приняли решение. Они восстановят замок, чего бы это им ни стоило. Сложная задача, но они справятся. К поместью вернется былое великолепие.

Париж, 1920 год. В один из сентябрьских дней Люси и Мария-Луиза обедали на террасе ресторана «Ле Пре Кателан» в самом сердце Булонского леса. Здесь ничего не изменилось со времен их детства, когда они играли в обруч под бдительным присмотром гувернантки. Вокруг в тени больших зонтов расположилась элегантная публика. Погода на исходе лета была довольно переменчивой, однако накануне дожди наконец прекратились, и появилась возможность немного развеяться. Верховая прогулка по лесным тропинкам принесла им немало приятных впечатлений. Среди водопадов, прудов и ручьев они вновь обрели прежнее единение. Неспокойные времена остались позади, возникло ощущение нормальности. Можно было возвращаться к обычной жизни. Сестры благодарили судьбу за то, что им не довелось пережить смерть любимого человека, однако не могли остаться равнодушными, то тут, то там встречая молодых людей, чье будущее было принесено в жертву. Вид изуродованных, безногих калек вызывал у них содрогание. Они делали все, что было в их силах, для восстановления страны: неустанно трудились по линии комитета Красного Креста департамента Уазы, организовывали доставку товаров первой необходимости для нуждавшихся. Их самоотдача была достойна подражания. Стали ли они от этого лучше выглядеть в глазах окружающих? Увы, их продолжали преследовать насмешки, такие как ядовитое замечание герцогини Эдме де Ларошфуко, которое часто повторяли в парижских салонах: «Евреи показали себя с хорошей стороны. Ничего удивительного, ведь это была война на истощение противника, а уж ростовщики что-то в этом понимают». Сестры боялись, что и до них дойдет очередь быть осмеянными и униженными, как произошло с Сесилией Блюменталь, новой герцогиней Монморанси, — после брака с Талейраном-Перигором ее стали называть «герцогиней Монморанталь».

Мария-Луиза поинтересовалась у сестры, как продвигается восстановление замка Кютс. К сожалению, там еще даже не возвели строительные леса. Начало работ то и дело откладывалось из-за постоянных споров между экспертами и страховщиками, которые никак не могли договориться о стоимости реставрации. Даже самым большим оптимистам было отчего приуныть: почти все предстояло отстраивать заново. Люси, однако, не собиралась отказываться от грандиозных празднеств, прославивших поместье до войны. Озвучив Марии-Луизе список приглашенных на день открытия охоты, Люси подняла взгляд на сестру:

— Маршал Петен тоже приглашен. Пьер на этом настаивал. Он часто заходит к нам с тех пор, как обосновался в Компьене. Не вижу причин это менять.

Уже несколько недель весь Париж только и говорил о женитьбе этого немолодого высокопоставленного офицера на разведенной сорокадвухлетней женщине.

— Значит, они оба будут там? — с любопытством спросила Мария-Луиза.

— Конечно, Мализа, ведь она его жена! Маршала столько лет обвиняли в непостоянстве, так стоит ли упрекать его в том, что он наконец упорядочил свою личную жизнь, — продолжала Люси. — Подумать только, они любят друг друга уже больше двадцати лет. Насколько мне известно, тогда родители девушки отказались выдать ее замуж за будущего маршала.

Герой Вердена[4] и его новоиспеченная супруга далеко не везде встречали столь же великодушный прием. В светских салонах гости все еще развлекались, разыгрывая сценку, как будущая мадам Петен направляет револьвер на прославленного шестидесятилетнего генерала со словами: «Либо я, либо пуля в лоб».

Похоже, заслуженный герой войны ценил жизнь больше, чем независимость.

В Кютсе искусство охоты было возведено в ранг священнодействия. Окрестные земли представляли собой один из самых богатых дичью районов Пикардии — сотни гектаров равнин, лесов, болот и прудов, где охотились на оленей, косуль, кабанов, фазанов, куропаток и кроликов, удили рыбу. То был настоящий рай для охотников, и вся жизнь поместья вращалась вокруг этого занятия. В сезон охота велась почти каждый день, кроме воскресенья, дня Господня. Кроме того, в честь особых гостей барон и баронесса каждый год устраивали масштабные мероприятия.

Этот день, ознаменовавший начало сезона 1920 года, стал для семьи Жиро де Ланглад первой крупной охотой после окончания войны. В парке был установлен шатер, за которым открывался душераздирающий вид на руины замка. Хозяева надеялись, что вскоре в особняке снова можно будет принимать гостей. А пока приходилось довольствоваться этим просторным шатром, обустроив его так, чтобы снабдить охотников всем необходимым и дать возможность тем, кто не увлекается этим искусством, в относительном комфорте дождаться возвращения участников. Большинство гостей уже было в сборе, в том числе члены семьи и близкие друзья хозяев. Жан Штерн, брат Люси и Марии-Луизы, приехал со своей женой Клод. Бертран д’Арамон и его жена Сюзанна, жившие неподалеку, прибыли в сопровождении Маргариты Штерн. Маркиз и маркиза де Шасслу-Лоба преодолели около восьмидесяти километров, чтобы добраться сюда из своего поместья в Гувье. Была здесь и Эрнеста. Величественная вдова пожелала лично присутствовать на чествовании героя Вердена. Она устроилась в большом кресле у огня. Теперь это была пожилая дама в очках, с густой копной седых волос. Эрнеста утратила значительную долю своего великолепия, но ее лукавый взгляд оставался все тем же. Сидевшая рядом с ней Маргарита все еще сохраняла следы былой привлекательности. Впрочем, соперничество между этими женщинами осталось в прошлом. Теперь украшениями модных салонов были другие — более молодые и красивые. Мадам Луи Штерн и мадам Эдгар Штерн казались этому шумному собранию тем, чем они и были, — пыльными реликвиями ушедшей эпохи. Все по очереди подходили к ним для ритуального пятиминутного обмена любезностями, как вдруг послышался рев мотора.

— Должно быть, это они! — воскликнула Люси, оглядываясь по сторонам в поисках своего мужа.

Слуги выстроились в ряд по обе стороны от входа в шатер, готовясь приветствовать героя Вердена. Пьер и Люси вышли вперед, чтобы встретить долгожданных гостей. Маршал и его жена вышли из военного автомобиля с открытым верхом, на передних сиденьях которого разместились два солдата. Тепло поздоровавшись с бароном, маршал поцеловал руку хозяйке дома.

— Приветствую вас, месье маршал, — сказала Люси, с любопытством глядя на женщину, следовавшую за ним.

Жена маршала была рослой, как лошадь, и, не считая выпуклости в области груди, не отличалась женственными изгибами — никаких округлостей в бедрах, ягодицах или хотя бы икрах. Ее монументальному телу явно недоставало чувственности. Сложно было ожидать нежности от подобной строгости линий. На вид ей было около сорока, она была одета в короткую юбку, вязаную кофту и армейского типа ботинки. Люси узнала запах ее духов — «Jicky» от Guerlain. Насыщенный и пьянящий, он разительно контрастировал с ее нарядом и отсутствием макияжа.

— Добро пожаловать, мадам супруга маршала, — наконец сказала Люси, почти с опаской подавая ей руку.

— Зовите меня просто Анни, — с обезоруживающей простотой ответила мадам Петен.

При появлении маршала кругом воцарилась тишина. Войдя в шатер, этот мужчина со стальным взглядом голубых глаз направился прямо к Эрнесте и Маргарите, которые единственные остались сидеть в его присутствии, и галантно их поприветствовал. Непроницаемая маска его лица скрывала великую силу молчания. Рядом с ним его жена разыгрывала карту простоты. Ее мгновенно окружила стайка женщин, желавших поздороваться: всем хотелось поближе рассмотреть спутницу национального героя, и она постаралась уделить внимание каждой. Приободренная столь теплым приемом, она продолжила попытки очаровать публику.

— Зовите меня Анни, — неустанно повторяла она своим слегка писклявым голосом, словно играя заранее заученную роль. — Честно говоря, я всегда считала ужасными все три имени, которые дали мне родители, — Альфонсина, Берта и Эжени. Конечно, — энергично продолжала она, — в официальных документах я подписываюсь Эжени, но в юности меня звали Нини, так что я решила раз и навсегда, что буду называть себя Анни!

У нее был тягучий акцент парижских предместий и слегка вульгарная манера жестикулировать. Ее простота и ненаигранность в общении резко контрастировали с правилами поведения окружавшей ее изысканной публики. Всеобщее осуждение не заставило себя ждать. Сюзанна, которой эта особа казалась нелепой во всех отношениях, еле сдерживала хихиканье. Люси слушала вполуха — ее больше забавляла реакция матери. Эрнеста, как внимательнейшая зрительница, не пропустила ни одного эпизода разыгрывавшегося спектакля. В свою бытность хозяйкой салона в особняке на Фобур-Сент-Оноре мадам Штерн повидала множество амбициозных и претенциозных персонажей, а потому ее мнение было одним из самых авторитетных. И хотя она всегда судила людей только по поступкам, внешность и манеры также многое могли рассказать об их обладателях. Грубая и своенравная — такое заключение она вынесла о жене маршала, сидя на своем наблюдательном посту. Марию-Луизу же привлекла в характере гостьи некоторая непосредственность. Она впервые видела эту женщину своими глазами. Мария-Луиза и ее муж были знакомы с маршалом уже больше года, и она неоднократно слышала сплетни о том, что у Петена есть возлюбленная. Но пригласить в свой дом мужчину с любовницей было бы совершенно неприлично, поэтому она смогла познакомиться с Анни только теперь, когда их отношения с маршалом стали официальными. Ей казалось, что мадам Петен — пусть скромно, на своем уровне — тоже достигла чего-то сверх своего предназначения, став спутницей этого великого человека. За каждым героем стоит женщина, думала Мария-Луиза. Подружившись с Анни, она укрепила бы и дружбу с заслуженным героем Вердена.

— Дорогая, вы поедете верхом вместе с нами? — спросила Мария-Луиза, все еще не решаясь называть гостью просто по имени.

— О, ни за что! У меня больное колено, и я не хочу повредить себе что-нибудь, сев на одного из этих верблюдов, — объявила жена маршала со своей обычной бесцеремонностью.

— Ничего страшного, тогда вы можете следить за охотой из машины вместе с моей сестрой и кузиной. Они тоже предпочитают наблюдать издалека. Согласны? — обернулась Мария-Луиза к этим двум женщинам.

Инстинкт выживания в этой среде — если не враждебной, то, по крайней мере, безразличной — подсказал Анни ухватиться за возможность сблизиться с маркизой. Она выдвинула вперед свои пешки:

— Муж заверил меня, что вы прекрасная наездница и охотница.

Мария-Луиза, польщенная тем, что маршал говорил о ней таким образом в кругу семьи, почувствовала прилив гордости:

— Я и в самом деле обожаю охоту. Разве есть что-то более пьянящее, более захватывающее, чем скакать по лесам и полям со стаей гончих? Видите ли, охотника с гончими связывают совершенно уникальные отношения. Он управляет стаей, как дирижер оркестром, — каждая собака исполняет свою партию, чтобы концерт прошел в унисон. — Энтузиазм Марии-Луизы был поистине заразителен.

Позади громко лаяла свора гончих. Священник в сутане благословлял лошадей и собак. Зазвучали рога, возвещая о начале охоты. Мария-Луиза взяла жену маршала под руку. Она была уверена, что прекрасно поладит с этой благоразумной женщиной.

Я хотел побольше разузнать о дружбе супругов де Шасслу-Лоба с Филиппом и Анни Петен. Однажды, прогуливаясь по берегу Сены в направлении бульвара Сен-Мишель, я разглядывал книги, выставленные на продажу в киосках букинистов. Мое внимание привлекло одно издание в оранжевой обложке под названием «Альбом маршала Петена». Оно было выпущено в 1951 году, через несколько недель после смерти старейшего узника Франции, при участии его вдовы. В книгу вошли фотографии из личных альбомов маршала, дополненные воспоминаниями друзей и родственников, близко знавших этого человека. В самом последнем из них я и нашел первые ответы на свои вопросы. Автором текста значился Франсуа де Шасслу-Лоба, сын Марии-Луизы. Эти сведения, полученные из первоисточника, не уточняли обстоятельств знакомства двух семей, но позволили определить дату зарождения их дружбы. Маршал впервые встретился с супругами Шасслу-Лоба в 1919 году, вскоре после парада 14 июля, на котором герой Вердена триумфально проехал по Парижу на белом коне. Возможно, это произошло во время одной из многочисленных официальных церемоний по случаю празднования Победы или во время частного ужина в доме общих друзей. Что же свело их вместе? На тот момент маршал был еще официально холост. Год спустя он без лишнего шума женился на своей любовнице, после чего и она была представлена маркизу и маркизе Шасслу-Лоба. По свидетельству сына Марии-Луизы, дружба его родителей с маршалом и его супругой в межвоенный период продолжала крепнуть. И действительно, их отношения явно стали довольно близкими: маршал был свидетелем на свадьбах трех детей Марии-Луизы. Сначала Магды с принцем Ахиллом Мюратом в 1923 году, затем Иоланды с бароном Фернаном де Серу в 1927-м и, наконец, ее сына Франсуа с богатой американской наследницей.

Для семьи Шасслу-Лоба завоевать дружбу маршала должно было стать большой честью. Особенно меня занимал вопрос, что же сблизило супругу маршала и маркизу. Описывая Анни Петен, сын Марии-Луизы говорил об «особой простоте манер, которую ей всегда удавалось сохранять». Не было ли это деликатным намеком на несоответствие ее поведения положению жены одного из высших чинов французской армии? Другие свидетельства очевидцев говорят о ее необщительности и некоторой неотесанности. Полагаю, истина лежит где-то посередине. Мне кажется, у этих двух женщин было несколько точек соприкосновения. Обе получили положение в обществе благодаря браку с высокопоставленными мужчинами, репутация и статус которых распространялись и на них: Анни была женой героя Первой мировой войны, а Мария-Луиза — супругой аристократа. По разным причинам обе сталкивались с неприятием со стороны парижского света: Мария-Луиза — будучи еврейкой по происхождению, а Анни — бывшей любовницей маршала, к тому же в прошлом разведенной женщиной с ребенком от первого брака. Думаю, их также сближала определенная непритязательность вкуса. В мире, где требовалось уметь искусно вести беседу и обладать недюжинным остроумием — одним словом, блистать, — они казались если не деревенщинами, то как минимум женщинами довольно приземленными. Нельзя сказать, что Мария-Луиза доминировала в их отношениях, но, вероятно, все же именно она играла ведущую роль. На это указывает одно редкое свидетельство — слова маркизы де Керуарц, которая была очень близка с женой маршала и так отзывалась о своей подруге: «Далекая от интриг и тщеславия, она легко отходила на второй план, и я часто слышала… как маркиза де Шасслу-Лоба укоряла ее за излишнюю скромность, с которой она держалась в тени великого человека».

Что больше всего поражает меня в Марии-Луизе, так это почти полное отсутствие сходства с ее собственной матерью. Эрнеста была писательницей, интеллектуалкой, причудливой натурой, в мире которой огромное место отводилось воображению. Главной ценностью для нее было творческое познание. Ей было уже глубоко за шестьдесят, когда она под псевдонимом Мария Стар принялась писать сценарии для немых фильмов вместе с актрисой Мюзидорой, музой сюрреалистов. Старшая дочь была ее полной противоположностью — прагматичная, земная, она обожала развлечения на свежем воздухе и страстно любила охоту. Возможно, Мария-Луиза сделала все, чтобы не быть похожей на пугающую, удушающую фигуру своей матери, которая в юности казалась ей недостижимым идеалом. После замужества, пытаясь вписаться в мир высшей аристократии, она решила расстаться с интеллектуальными притязаниями, которые ее новая семья воспринимала как баловство, и сосредоточилась на еженедельных охотах и садоводческих соревнованиях. Ни Мария-Луиза, ни ее сестра Люси не пожелали идти по стопам матери.

Париж, май 1936 года. Город охватила лихорадка. Мужчины и женщины собирались на площадях и перекрестках, размахивали красными флагами и пели революционные песни. Люси с тревогой наблюдала за этими толпами из окна заднего сиденья автомобиля. К беспокойству добавлялась усталость, которую она испытывала от самой мысли о предстоящем праздновании, организованном графом и графиней д’Арамон в их особняке на улице Барбе-де-Жуи. Отказаться было невозможно: она уже пообещала кузине прийти и произнести торжественную речь в честь победы Бертрана на выборах. Обычно Люси не пользовалась косметикой, но по такому случаю нанесла на щеки немного румян. На ней было строгое черное платье, украшенное единственной брошью, высоко подобранные волосы, в ушах поблескивали серьги-клипсы. Ей совершенно не хотелось туда ехать. Все будет как всегда — одни и те же лица, одни и те же разговоры… Единственное, что изменилось, — это она сама. Смерть Пьера породила в ней чувство глубокой тоски. С тех пор как пять лет назад она овдовела, в ее жизни было мало радостных моментов и поводов для веселья. Острая боль утраты и гнев первых нескольких недель сменились сильной усталостью. Без мужа она чувствовала себя одинокой и уязвимой. Большую часть времени она молчала, погрузившись в полумрак своих мыслей, которые метались между ностальгией и горечью, или молилась, взывая к своим ушедшим близким — к Пьеру, конечно, а еще к матери, светлого присутствия которой ей очень не хватало. Прошло десять лет с тех пор, как Эрнеста навсегда соединилась со своей звездой и теперь покоилась на берегу Средиземного моря, которое она так любила. Люси находила некоторое утешение в присутствии сына, невестки и внуков, но старалась держаться в стороне, дабы не докучать семье. Пытаясь развеять бесконечную тоску, она стала чаще бывать в замке в Кютсе, а иногда уезжала на минеральные воды в Виши или Биарриц, в надежде поправить свое слабое здоровье. Подобно ее отцу, Люси была одной из тех, кого в прошлом веке называли «туберкулезниками» или «чахоточниками». В свои пятьдесят с небольшим она уже выглядела пожилой дамой. Не отличавшись красотой в молодости, теперь она позволяла себе маленькие радости зрелости. Ее дни неизменно начинались с мессы в Сент-Оноре-д’Эйло. После обедни она шла домой пешком, тяжело шагая по улице. Поднявшись на широкое крыльцо своего особняка, ее исхудавшая с возрастом фигура исчезала за тяжелой дверью, которая словно отрезала ее от шума города.

Люси внезапно вынырнула из своих раздумий. Машина свернула на улицу с широкими тротуарами и замедлила ход. Она была на месте. На входе в просторную гостиную ее тепло поприветствовала Сюзанна.

— Я так рада, что ты приехала! — Графиня д’Арамон сердечно обняла кузину.

— Я ненадолго, только чтобы поздравить нашего дорогого депутата, не могла же я это пропустить. — Оживление Люси звучало несколько наигранно.

— Тебе нужно немного развеяться, ты должна чаще появляться в обществе. Но где же Бертран? А, вон он! Только посмотри на него — все никак не может остановиться, только и говорит о прошедших выборах. Бертран! — крикнула она через всю комнату, и к ним подошел граф — стройный, с короткими седыми волосами и тонкими усиками.

— Добрый вечер, Люси, рад, что вы смогли присоединиться к нам сегодня. Это была жаркая битва, но мы в конце концов добились своего. Я не говорю «победили», потому что, к сожалению, это все равно не поможет остановить коммунистов. Народный фронт[5] идет везде с огромным перевесом. Вы уже готовы к экспроприации имущества как представительница одной из «двухсот семей»? — с иронией спросил он.

Сюзанна закатила глаза, но граф стоял на своем:

— Я же ничего не придумываю! Французы откровенно напуганы. И я прекрасно понимаю, почему Шасслу-Лоба предпочли уехать на несколько дней в деревню. Как все добропорядочные люди, они с содроганием следят за тем, что здесь происходит…

— Моей сестре и ее мужу пришлось покинуть Париж, чтобы уладить кое-какие дела. В кои-то веки коммунисты не виноваты, — возразила Люси.

— Клеветническая кампания, которую мне пришлось выдержать, была совершенно отвратительной, — продолжал Бертран, слышавший только себя. — Меня, как и других кандидатов от Республиканской федерации, в ней изобразили фашистом. Фашистом, представляете? Это очень серьезные обвинения!

— Но вас переизбрали. И это главное, — перебила его жена.

Она повернулась к Люси, взяла ее за руку и отвела в сторону от небольшой группы, уже образовавшейся вокруг ее мужа.

— Что ты думаешь об этом Леоне Блюме? — спросила Сюзанна, слегка понизив голос.

— Он станет первым евреем, возглавившим правительство, — ответила ее кузина, с задумчивым видом надкусив пирожное. — Знаешь, мы ведь с ним очень давно знакомы… Ну, возможно, «знакомы» — это сильно сказано. В общем, я пересекалась с ним в мамином салоне. Кажется, он писал литературную критику для авангардных журналов. Насколько я помню, он был весьма приятным человеком. Мама его очень любила.

— Ты не представляешь, какую жестокую кампанию против него развернули, пытаясь его очернить. Со времен дела Дрейфуса не было такого всплеска ненависти к евреям. Есть даже те, кто скандирует: «Лучше Гитлер, чем Блюм», — добавила она, понизив голос. — Идем со мной.

Оставив ненадолго гостей, Сюзанна увлекла Люси за собой. Подойдя к резной консоли, она открыла дверь, которая сливалась с гобеленом. Женщины вошли в кабинет, где пахло кожей и потухшими сигарами. Без дальнейших объяснений графиня кивнула в сторону секретера-цилиндра, на котором лежала стопка папок.

Несколькими неделями ранее, роясь в вещах мужа, она сделала поразительное открытие. Рутинная бдительность жены, страдающей от измен непостоянного супруга, переросла в акт политического шпионажа. На дне его портфеля она обнаружила отчеты с грифом «конфиденциально» и «совершенно секретно», а также факсимиле дипломатических депеш. Бертран был членом Комитета по вооруженным силам палаты представителей и имел доступ к секретным данным. В документах, которые оказались в руках Сюзанны, во всех подробностях описывались меры, принятые Веймарской республикой для обхода положений Версальского договора, воинственная позиция этой страны в отношении своих территориальных претензий, политика перевооружения и перестройка всего промышленного комплекса с прицелом на будущую войну. Это была оперативная информация, полученная из первых рук, куда более детальная, чем материалы газетных публикаций. Пресса об этих угрозах еще почти ничего не знала. Среди прочих бумаг Сюзанна обнаружила отпечатанную на машинке записку, от прочтения которой ее бросило в дрожь. Документ был посвящен антиеврейским мерам рейха. В нем содержалась расовая классификация, согласно которой неарийцы делились на две категории: евреи и полукровки (мишлинги) — те, у кого было не больше двух еврейских бабушек или дедушек. Далее шла информация об ускоренной ариизации экономики, грабежах, преследованиях и бойкотах предприятий, принадлежащих этим группам населения. При этом подчеркивалось, что все бесчинства покрывались — то есть, по сути, организовывались — властями. В заключительной части говорилось о возможных последствиях этой политики для Франции — а именно массовой иммиграции евреев на ее территорию, а также о мерах, которые должна в связи с этим принять французская полиция. Чтение этого документа потрясло Сюзанну до глубины души. В нем подтверждалось то, что она интуитивно понимала уже давно, — враждебное отношение к евреям вышло из-под контроля и теперь проявлялось все более открыто. Это не предвещало ничего хорошего. Раньше кузины никогда не говорили на эту тему, однако теперь Сюзанна не таясь рассказала Люси о своем открытии и своих мыслях. Она ожидала, что та разделит ее тревоги. Однако новость, похоже, не произвела на Люси столь сильного впечатления.

— Неужели ты не понимаешь, как далеко они могут зайти? — повторяла Сюзанна, пораженная тем, что кто-то способен сохранять невозмутимость перед лицом столь неприкрытого насилия.

— То, что происходит с этими людьми, ужасно, не спорю. Но ты же прекрасно понимаешь, что Франция — это не Германия. Французские евреи уже давным-давно интегрировались в местное общество. Эта чепуха о крови и расе тут не пройдет. Кроме того, ты — француженка, родившаяся во Франции от родителей-французов. Твой муж — француз, причем не простой, а депутат парламента… Не говоря уже о том, что теперь ты принадлежишь к католической церкви… Нет, ты беспокоишься совершенно напрасно.

— Речь не обо мне, я беспокоюсь за…

Она не успела закончить фразу — дверь распахнулась, и за ней показался Бертран. Он был явно удивлен, обнаружив в кабинете жену и Люси.

— Так и знал, что вы где-то поблизости. Решили устроить дипломатическую встречу в моем кабинете? — В его шутливом тоне звучал легкий упрек. — Все уже в сборе и готовы поднять бокалы, не хватает только вас.

— Простите нас, друг мой, мы немного заболтались, — поспешила оправдаться Сюзанна.

Граф с удивлением заметил откинутую крышку своего секретера. Он захлопнул ее, повернул ключ и положил его в карман.

Как две школьницы, застигнутые врасплох, Люси и Сюзанна, опустив глаза, вслед за графом д’Арамоном вернулись к гостям.

Париж, февраль 1937 года. Мария-Луиза поначалу не обратила внимания на дневную почту, которую горничная положила на комод в маленькой гостиной. Там, на подносе, вперемешку лежали старые телеграммы, приглашение на презентацию коллекции известного ювелира на Вандомской площади, различные благотворительные запросы, каталог товаров с доставкой по почте и номер «Французского охотника», который она еще не успела пролистать. Она подумала, что неплохо было бы нанять секретаря, если бы удалось найти компетентного и, главное, надежного человека. Ее взгляд задержался на коричневом конверте. На обороте стояла печать французского посольства в Берлине. Заинтригованная, Мария-Луиза взяла нож для писем и уверенным движением вскрыла послание. В письме, подписанном французским послом в Германии, маркизу де Шасслу-Лоба просили возглавить делегацию ее команды на Международной охотничьей выставке осенью в Берлине. Об этой выставке, которую специализированные журналы уже анонсировали как главное событие сезона 1937 года, Марии-Луизе было известно все. Предложение представить искусство французской, и в особенности псовой, охоты на мероприятии такого масштаба, равного которому еще не бывало, казалось ей как минимум лестным. Это письмо было для нее большой честью. Ее муж, несомненно, разделит ее гордость. В эту секунду она услышала, как скрипнула ступенька парадной лестницы. Должно быть, это Луи вернулся на обед. Мария-Луиза выбежала из комнаты и столкнулась с дворецким.

— Вы не видели месье? — раздраженно спросила она.

— Месье уехал утром, мадам, — ответил слуга.

— Я знаю, что уехал. Пожалуйста, дайте мне знать, как только он вернется.

Марии-Луизе не терпелось сообщить новость семье, но в доме не было никого, кто мог бы ее выслушать. В какой-то момент она решила взять телефон и позвонить сыну, но затем передумала. Чтобы занять руки и мысли, Мария-Луиза переставила несколько керамических вазочек с комода эпохи Регентства на каминную полку. Обвела взглядом то, что получилось. Да, так гораздо лучше. Какое-то смутное, неясное чувство закрадывалось в ее душу, постепенно разрушая первоначальную радость. Никогда еще отношения между Парижем и Берлином не были такими напряженными. И хотя в письме подчеркивалось, что эта международная выставка — средство укрепления мира и связей между народами, в глубине души она все равно чувствовала тревогу. И дня не проходило без новостей об очередном витке эскалации в Европе. Ремилитаризация Рейнской области, проведенная Германией годом ранее вопреки международным договорам при полном попустительстве Франции, ознаменовала начало стратегии балансирования на краю пропасти. Как и многие, Мария-Луиза была убежденной пацифисткой и считала, что нужно делать все возможное, чтобы избежать войны. Но стоило ли ступать на скользкую дорожку дипломатических маневров…

Устроившись перед маленьким карточным столиком, она начала раскладывать пасьянс, надеясь таким образом спокойно дождаться возвращения мужа. Ее беспокоила и другая, не менее важная тема. Она думала о мерах, принятых немецким государством против евреев. По ее мнению, подобные репрессии были возмутительными во всех отношениях. Как же ей действовать в этой ситуации? Атмосфера в Берлине, должно быть, просто невыносима. Когда маркиз, все еще в верхней одежде, вошел в двойные двери гостиной, Марии-Луизе показалось, что она приняла решение. Не говоря ни слова, с притворно сердитым видом она попросила его прочитать письмо, бывшее источником ее внутреннего смятения. Через некоторое время маркиз поднял голову и убрал лорнет.

— Что ж, прекрасная новость, не так ли? Справедливое признание вашего упорства, мужества и преданности делу, которые вы демонстрируете на протяжении почти четырех лет во главе своей команды, — радостно произнес он.

— Вопрос в другом. Вы считаете, будет разумно принять это приглашение? — спросила она, не желая произносить слова «раса» или «евреи».

— А что, собственно, вас в нем смущает?

Осторожно и тщательно подбирая слова, Мария-Луиза, не имевшая привычки проявлять эмоции, рассказала мужу о риске, который, по ее мнению, могла повлечь за собой эта поездка. Луи слушал очень внимательно. Когда она закончила, он сказал:

— Я понимаю ваши сомнения. И разделяю их, но лишь отчасти. Не забывайте, что речь об официальном мероприятии, организованном под эгидой правительства. Отказ в выполнении этой просьбы без веских на то оснований может поставить нас в щекотливое положение.

— Вы прекрасно знаете, что я всегда помню о долге и не имею привычки уклоняться от своих обязанностей, — с досадой возразила ему жена. — Я защищаю интересы своей команды, как вам хорошо известно, — решительно продолжила она, — но не на любых условиях.

— Понимаю вас, дорогая. Думаю, имеет смысл прислушаться к совету… Давайте спросим об этом маршала, — предложил он. — Его доброжелательность, мудрость и дружеское отношение, несомненно, смогут нам помочь.

Мария-Луиза не ответила, но ее молчание было равносильно согласию. С годами маршал стал для ее мужа своего рода духовным наставником, да и сама она полностью доверяла суждениям их знаменитого друга.

Несмотря на все усилия, мне никак не удавалось объединить в едином образе две, казалось бы, несовместимые грани личности Марии-Луизы. С одной стороны — богатая дама, живущая в частном особняке неподалеку от Дворца инвалидов среди дорогой инкрустированной мебели и картин знаменитых художников, которую обслуживает целый штат прислуги; с другой — хозяйка охотничьей команды в сапогах, заляпанных грязью холодных лесов Уазы, властно правящая миром мужчин. В 1933 году маркиза стала первой женщиной, возглавившей престижную команду «Горами и долинами». В то время ей было пятьдесят четыре года. Эта команда псовой охоты, которая безраздельно господствовала в лесу Алатт, объединяла избранное — и в то же время весьма разношерстное — общество. В нее входили и аристократы, и выходцы из крупных еврейских семей, включая Ротшильдов и Камондо. Одной из немногих женщин в команде была Беатриса Райнах, дочь графа Моисея де Камондо. После смерти своего брата Ниссима, павшего за Францию в 1917 году, эта опытная наездница и скромная светская дама стала постоянной участницей охот маркизы.

Полагаю, Мария-Луиза очень гордилась тем, что возглавила эту команду. Я вижу в этом подтверждение ее принадлежности к аристократии и интеграции в высшее общество. Традиции, связанные с охотой, сочетали в себе престиж старинной королевской привилегии с деревенским фольклором, окрашенным ярким национальным чувством, если не сказать нотками национализма. Пышные церемонии в День святого Губерта, который считается покровителем охотников, возрождали традиции вечной Франции, привязанной к своей земле, и олицетворяли возвращение к прошлому. Сами охотничьи ритуалы также воссоздавали жесткую социальную иерархию, в которой каждому было отведено свое место. Принимая в них участие, к тому же в роли хозяйки команды, Мария-Луиза демонстрировала свою приверженность консервативным устоям. Она с большим трудом добилась положения в обществе, и, должно быть, оно имело для нее особую ценность. Целеустремленная, решительная, жесткая, бескомпромиссная — именно такой я представляю ее себе, когда вижу на фотографиях вместе с ее охотничьей командой и сворой собак.

Деревенский образ охотника и его суровые будни резко контрастировали с повседневной жизнью светской дамы. Во время сезона дважды в неделю все члены команды собирались на один и тот же ритуал. День начинался в охотничьем клубе при отеле «Дю Гран Серф» недалеко от Шантийи, в ресторане которого для них был выделен отдельный зал. Для поддержания сил охотникам подавали сытные блюда местной кухни. В то время как остальные гости отеля лишь перекусывали сладкими пирожками, участники наслаждались дымящимся рагу из баранины, запивая его местным красным вином. Я представляю себе Марию-Луизу в темно-синем костюме с обшитыми шнуром бархатным воротником и карманами, сидящую во главе стола, за которым собрались в основном мужчины, под охотничьими трофеями и гравюрами с изображением животных. Теперь можно начинать охоту. Многие черты, манеры и действия, присущие охотнику, а тем более главе команды, кажутся мне мужскими. Вероятно, Марии-Луизе было непросто взять на себя эту роль. Тем более что она, будучи первой женщиной во главе команды, не имела примеров для подражания. Физическая форма Марии-Луизы меня тоже поражает — в пятьдесят лет ей хватало сил для долгих поездок по лесу в неудобном женском седле. Наконец, на черты ее характера проливает свет и жестокость, присущая этому виду охоты, который в наше время вызывает множество споров и критики. Добычу преследовали, пока она не выбивалась из сил, после чего подавался сигнал к расправе. Животное убивали кинжалом или рогатиной. Лучшие части туши забирали охотники, а внутренности бросали стае, и их, еще дымящиеся, пожирали собаки. Определенно, Мария-Луиза не переставала меня удивлять. Собранная мной информация, придавая ее характеру дополнительную глубину, вырисовывала очертания куда более целеустремленной и сложной личности, чем я предполагал.

Берлин, ноябрь 1937 года. В машине, везущей их с мужем в Берлинскую государственную оперу, Мария-Луиза листала программу праздничных мероприятий: церемония открытия, посещение выставочных павильонов, лекции о немецких охотничьих традициях, торжественный ужин и бал в Шарлоттенсбургском дворце и, наконец, традиционное празднование Дня святого Губерта в лесу Груневальд. Следующие несколько дней обещали быть насыщенными. Накануне багаж супругов Шасслу-Лоба был доставлен в номер люкс элегантного отеля «Адлон», расположенного напротив Бранденбургских ворот. В большом зале отеля, украшенном огромными мраморными колоннами, они встретились с другими французами, приехавшими на выставку. Первый день в отеле дал им возможность восстановить силы после утомительного четырнадцатичасового путешествия на поезде с Восточного вокзала. В тот вечер начинались праздничные мероприятия. На улицах столицы немцы проявляли удивительное гостеприимство и большую учтивость по отношению к иностранцам. Эпицентром торжеств стал бульвар Унтер-ден-Линден, где располагались официальные здания и посольства. Сейчас этот район напоминал гудящий улей, и эту атмосферу еще больше усиливали непрекращающиеся гудки такси, возвещавшие о прибытии иностранных делегаций и гостей.

По инициативе министра Геринга все иностранные делегации были приглашены на оперу «Вольный стрелок» Карла Марии фон Вебера. Мария-Луиза надела длинное шелковое платье, поверх которого набросила шубу из чернобурой лисицы. Сомнения, терзавшие ее перед поездкой, постепенно уступили место относительному спокойствию. Теперь, когда она оказалась в Берлине, ей не терпелось принять участие в различных мероприятиях.

— Прекрасный наряд, — отметил Луи. — Франция может вами гордиться.

Мария-Луиза не привыкла к комплиментам, особенно по поводу своей внешности или одежды. Она смущенно улыбнулась, обрадованная поддержкой мужа. Луи на свой лад пытался ее успокоить, заверить, что все будет хорошо. Такси остановилось перед зданием в неоклассическом стиле с величественным портиком. Они подъехали к оперному театру. По парадной лестнице ко входу торопливо поднимались гости в костюмах и вечерних платьях. Луи взглянул на часы — представление вот-вот должно было начаться. Семья Шасслу-Лоба заняла свои места на втором балконе вместе с другими членами французской делегации. Отсюда было удобно наблюдать за происходящим не только на сцене, но и в зале. Мария-Луиза впервые увидела организатора и руководителя этой выставки Германа Геринга, который приветствовал публику из правительственной ложи. Наряду со многими другими званиями главнокомандующий люфтваффе и министр авиации стал также рейхсегермейстером — главным егерем рейха. В тот вечер места рядом с ним занимали наследные принцы Дании. Мария-Луиза не была большой ценительницей оперного искусства, но этот спектакль ее заинтересовал. Темы таинственной, зачарованной природы, магии и охоты, которые затрагивались в пьесе, увлекли ее. Прислонившись к перилам, она наблюдала за представлением через элегантный золотой лорнет, а в перерывах между сценами время от времени бросала взгляд в сторону почетной ложи. Под бархатным балдахином бегали причудливые тени, порожденные освещением и декорациями. Преображенное этим фантасмагорическим светом, лицо главного егеря рейха приобрело странный вид. Его худое лицо при плотном телосложении казалось вылепленным из воска. Претенциозная внешность и безупречная одежда говорили о том, что он самым тщательным образом заботится о своей персоне. Было что-то женственное в его поджатых губах и тонких, почти невидимых бровях. Что за человек скрывался за этими ледяными голубыми глазами? Мария-Луиза сразу подумала об эмоциональной и, возможно, жестокой натуре. В этот самый момент рейхс-егермейстер взглянул прямо на нее, пронзив ее стальным взглядом. По лицу военного скользнула едва заметная улыбка. Мария-Луиза тут же отвернулась. Она попыталась вновь сосредоточиться на пьесе, но ее охватил ужас, мешавший понять, что происходит на сцене. Когда спектакль закончился и в зале снова зажегся свет, Луи заметил, что она необычайно бледна. Сказывалась усталость с дороги или ей нехорошо от духоты в зрительном зале? Поскольку Мария-Луиза ни словом не обмолвилась о своем внутреннем смятении, Луи решил, что лучше не посещать фуршет и немедленно вернуться в отель, чтобы отдохнуть.

На следующее утро Мария-Луиза вновь обрела свою обычную бодрость и была готова присутствовать на официальной церемонии открытия Международной охотничьей выставки. Красные знамена со свастикой, барабанная дробь, стук ладонями о приклады — эта охотничья олимпиада стала продолжением Олимпийских игр, которые годом ранее национал-социалистический режим организовал в столице рейха. Геринг предстал перед собравшимися в необычном охотничьем костюме и с присущей ему помпезностью занял свое место на помосте, рядом с огромной бронзовой скульптурой оленя, установленной на каменном основании. В наступившей торжественной тишине Мария-Луиза стояла среди огромной толпы рядом с мужем и другими членами французской делегации, готовясь слушать выступления официальных лиц — в соответствии с программой мероприятия они будут поочередно подниматься на трибуну, чтобы произнести речь на немецком, французском, итальянском и английском языках. Плотный, упорядоченный людской поток выглядел впечатляюще. По какой-то неясной причине Мария-Луиза чувствовала себя неуютно перед этой группой немецких офицеров в форме. Вскоре ощущение, которое она испытала накануне в опере, вернулось к ней, став еще более гнетущим.

Несколькими часами ранее произошло нечто, вызвавшее у нее глубокое потрясение, хоть она и пыталась убедить себя в незначительности этого события. У входа в ресторан, где подавали завтрак, она рассматривала стойку с туристической информацией. Там, среди вороха буклетов, ей на глаза попались официальные листовки со свастикой. Мария-Луиза знала немецкий язык достаточно, чтобы понять, о чем в них говорилось: «Не делайте покупок в еврейских магазинах и универмагах, не обращайтесь к еврейским адвокатам, избегайте еврейских врачей. Покажите евреям, что они не могут безнаказанно осквернять Германию и порочить ее честь. Каждый, кто выступит против этого призыва, тем самым подтвердит, что он на стороне врагов Германии». Охваченная стыдом, она поспешно прикрыла эту гнусную пропаганду рекламными брошюрами и, ни словом не обмолвившись о своей находке, заняла место за столиком рядом с мужем. И вот теперь она оказалась лицом к лицу с этой человеческой массой, которая в едином порыве вытянула руки в сторону официальной трибуны, в то время как тишину первых минут разорвали возгласы «Хайль!».

После завершения церемонии открытия семья Шасслу-Лоба, как и другие члены делегации, была приглашена посетить выставочный павильон. Мария-Луиза цеплялась за мысль, что она вот-вот вернется в свой привычный мир. Их окружала большая, шумная толпа. По величественному, залитому светом зданию эхом разносились все языки старой Европы, так что оно больше напоминало Вавилонскую башню, чем храм, в котором верующие собираются на причастие. В центре большого зала парил эффектно освещенный венок из флагов в цветах стран-участниц. Подхваченные потоком посетителей, маркиз и маркиза прошли в примыкающий к нему выставочный зал, украшенный трофеями крупных оленей. Геринг все делал с размахом, и везде чувствовалось его явное желание произвести впечатление: чучела животных, оружие, картины, гобелены, фотографии и скульптуры по-своему отражали страсть немецкого народа к охоте. Мария-Луиза и ее муж оказались лицом к лицу со множеством оленей, кабанов, косуль, барсуков и ласок с одинаково застывшими глазами. Эту натуралистическую картину не дополняли никакие другие декорации. Чучела были выстроены в ряд по размеру, возле каждого стоял указатель с названием животного, переведенным на несколько языков. На этот раз не выдержал Луи — вид такого количества трупов показался ему слишком жутким. Схватив Марию-Луизу за руку, он увел ее в зал, посвященный творчеству Бенедикта Фрута. Его охотничьи сюжеты в виде скульптур вызывали, судя по всему, меньший интерес, чем соседний некрополь, так что в относительной тишине супруги Шасслу-Лоба смогли вполголоса перекинуться парой слов. Они быстро сошлись во мнении, что беглого осмотра других павильонов будет вполне достаточно, чтобы удовлетворить их интерес. Обнаружив, что Луи пребывает в таком же настроении, как и она сама, Мария-Луиза немного расслабилась и позволила своему вниманию задержаться на группе животных из нимфенбургского фарфора. Статуэтка волка, на которого нападают пять собак, была выполнена в чрезвычайно реалистичном стиле. Когда Мария-Луиза подняла голову, Луи рядом не было. Она перешла в следующий зал, посвященный живописи. В углу этой большой комнаты она с удивлением обнаружила абстрактную картину, которая заметно выделялась среди классических натуралистических картин с животными. Среднего размера работа представляла собой клубок кривых и прямых линий, образующих какое-то неясное созвездие. Мария-Луиза, не в силах понять, что на ней изображено, поискала глазами табличку с названием картины. Комментарий на немецком языке осуждал «дегенеративное современное искусство», «находящееся в руках евреев», «отмеченное художественным большевизмом», «не имеющее никакой связи с подлинными отношениями охотника с природой». Мария-Луиза и глазом не повела, но внимательный наблюдатель мог бы заметить, что ее пальцы чуть сильнее стиснули зажатый в них буклет. Поспешив на поиски мужа, она обнаружила его в павильоне, посвященном Франции, где он был погружен в оживленную беседу.

— Ваше превосходительство, позвольте представить вам мою супругу, — сказал маркиз, сразу же заметивший выражение сильной досады на ее лице.

Высокий мужчина с редеющими волосами и небольшими подкрученными усиками почтительно пожал руку Марии-Луизе.

— Госпожа маркиза, рад наконец-то познакомиться с вами, — бодро произнес посол Франции Андре Франсуа-Понсе. — Каково ваше первое впечатление от коллекций, представленных в других павильонах?

— Превосходно, ваше превосходительство, — ответила Мария-Луиза тоном, который должен был звучать по-светски. — Итак, мы находимся во французском павильоне, — продолжила она, обводя взглядом большой зал с колониальными трофеями животных из Африки и Азии. — Вы проделали замечательную работу!

— Это я, мадам, выражаю вам признательность за ваше присутствие и ваш вклад. Кажется, презентация Французского охотничьего общества состоится послезавтра в охотничьем дворце в Груневальдском лесу, не так ли?

— Совершенно верно.

— Вот увидите, этот лес — совершенно исключительное место, во всех отношениях благоприятствующее искусству, которое вы так достойно представляете.

— Уверена, так оно и есть, ваше превосходительство, — ответила Мария-Луиза тоном скорее принужденным, чем сердечным.

В глубине ее души нетерпение, с которым она ждала этой презентации, уступило место чувству отвращения. Безумная планировка дворца, дегуманизированная экспозиция коллекций и вездесущая нацистская пропаганда вызывали у нее тошноту.

Четвертый день был свободен от мероприятий, и супруги де Шасслу-Лоба решили посвятить послеобеденное время знакомству с Берлином. После напряженного графика первых дней прогулка по улицам столицы должна была пойти им на пользу. Взяв такси, они отправились на бульвар Курфюрстендамм. Мария-Луиза наконец-то смогла вздохнуть с облегчением. Показательная охота с гончими в лесу Груневальд, окончившаяся бойней при свете факелов, прошла с большим успехом. Она проследила за тем, чтобы все прошло идеально, не упустив ни одной мелочи, вплоть до выбора мелодий для сигналов охотничьего рога. В конце церемонии французский посол тепло поздравил маркизу и других участников. На бульварах движение было свободным. Когда автомобиль въехал на узкие улочки торгового района Шарлоттенбург, у Марии-Луизы возникло странное ощущение. Вокруг не было ни души. Абсолютно пустынные улицы. Однако она помнила, как много лет назад приезжала сюда — это был один из самых оживленных районов Берлина. Эрнеста была постоянной клиенткой одного из лучших меховщиков города. Как же его звали? Она не могла вспомнить. Через окно машины Мария-Луиза разглядывала выстроившиеся вдоль улицы магазинчики. На их витринах то и дело мелькали большие звезды Давида и слово JUDE, написанное желтой краской. Тишина в машине стала невыносимой. Луи отвернулся и устремил взгляд куда-то вдаль. Лицо Марии-Луизы не выражало никаких эмоций. Она видела и в то же время не видела. Все замечала, но отказывалась замечать. Как будто картины, возникающие перед ее глазами, не были реальными.

Остаток дня прошел без происшествий, по крайней мере на первый взгляд. Маркиз и маркиза де Шасслу-Лоба перекусили в кафе. Сторонний наблюдатель заметил бы, что общение между супругами теперь было лишено всякой естественности. Они будто разыгрывали написанную заранее сцену. Что-то было не так, и это что-то неуклонно отдаляло их друг от друга. Затем они вернулись в гостиницу, где Мария-Луиза чувствовала себя более защищенной от незримой опасности. Обитые тканью стены и толстый ковер заглушали шум города, образуя вокруг нее защитный кокон. Но она знала, что это впечатление обманчиво. В их гостинице, как и в близлежащем районе, все было вычищено и подретушировано, чтобы создать у иностранных гостей иллюзию нормальности. Антиеврейские объявления и плакаты были поспешно спрятаны. Но стоило выйти за пределы этого охраняемого периметра или немного поскрести поверхность, как декорации исчезали, обнажая зловещую мизансцену. В прихожей их люксового номера уже стояли собранные чемоданы, подготовленные для возвращения в Париж. Сидя на диване, Луи расшнуровывал ботинки.

— Какой приятный день! — воскликнул он.

Марию-Луизу не покидала тошнота. Нетвердыми шагами она добралась до ванной комнаты и склонилась над раковиной, желая освежиться. Когда она умывалась, в голове сама собой всплыла эта банальная фраза, которая показалась ей хуже оскорбления: «Какой приятный день». Подняв голову, Мария-Луиза увидела в зеркале свое усталое лицо. Ко лбу прилипли пряди мокрых волос. Она заметила, что по ее щекам текут слезы. Тихие слезы гнева по отношению к себе самой, которые она больше не могла сдерживать. Словно все обиды, которые ей пришлось пережить за последние несколько дней, надо было во что бы то ни стало вытеснить из ее тела, из ее измученного сердца.

По прошествии более восьмидесяти лет трудно представить, что чувствовала Мария-Луиза во время той поездки в Берлин. Почему она приняла приглашение? Какие соображения сломили ее первоначальное сопротивление? Поддалась ли она искушению тщеславия? Ее присутствие вовсе не было обязательным. Она не входила в состав официальной правительственной делегации и играла, в общем-то, второстепенную роль. В поездке участвовало не менее сорока представителей французского охотничьего общества, включая членов ее команды «Горами и долинами». Гордыня, не позволившая уступить свое место другим? Или желание открыть для себя Германию, о которой так много писали в прессе? Ей было хорошо известно об антиеврейских мерах, бросавших на эту страну мрачную тень. После принятия Нюрнбергских законов двумя годами ранее эта политика стала официальной. Французские газеты неоднократно сообщали об унизительных или откровенно дискриминационных мерах, принятых в отношении немецких евреев. Эти решения не были единичными случаями или результатом сиюминутного заблуждения, они стали итогом последовательной политики, направленной против целого народа. Начиная с 1933 года нацисты стали организовывать бойкот евреев-коммерсантов и представителей свободных профессий. Постепенно евреи были вытеснены из экономической жизни, изгнаны из армии, судебной системы, сферы культуры и прессы. Как Мария-Луиза воспринимала эту информацию, к которой имела по крайней мере частичный доступ? Испытывала ли сомнения, отправляясь в это путешествие? Осознавала ли, что ее участие, пусть даже минимальное, может быть истолковано как поддержка режима? Пусть невольная и непреднамеренная с ее стороны — но все же поддержка. Не знаю, что могло побудить ее к этой странной поездке, и теряюсь в догадках о том, какое место в ее дальнейшей жизни занимала память о тех днях в Берлине.

Париж, июнь 1939 года. Сюзанна, готовая к выходу, рассматривала себя в большом зеркале. Положив руку на пояс, словно модель на подиуме, она с удовлетворением отметила, что наряд сидит на ней идеально. Ей удалось сохранить осиную талию своей юности, хотя она и не носила корсет уже более тридцати лет. То, что она не рожала, уберегло ее от неприятных изменений внешности. Пол в ее спальне был усыпан платьями из крепдешина, тюля, кисеи и муслина. Их яркие цвета навевали мысли о молодости. У изножья кровати в беспорядке стояли открытые коробки, в которых лежали завернутые в папиросную бумагу очаровательные причудливые шляпки, украшенные цветами и птичьими перьями. Сначала она примерила фетровую шляпу, затем, поморщившись, выбрала маленькую шляпку с вуалью. В этот момент в комнату ворвался Бертран со стаканом виски в руке и тлеющей сигаретой в углу рта.

— Не будьте таким нетерпеливым, я уже готова! — сказала она.

— Вы бесподобны, — произнес он своим звучным голосом.

В тот вечер граф и графиня д’Арамон ужинали в испанском посольстве в седьмом округе. Уже несколько месяцев они вели себя сдержанно, ограничив свои выходы в то, что с некоторой помпезностью называлось «свет». Над миром нависли опасности, и настроение было отнюдь не праздничным. Тем не менее супруги продолжали участвовать в благотворительных вечерах, на которых неизменно оказывались одними из самых щедрых жертвователей. Кроме того, они удостаивали своим присутствием мероприятия, на которые Бертрана приглашали в качестве депутата от департамента Сены, — в первую очередь приемы, организованные иностранными представительствами. Приглашение его превосходительства посла Испании дона Хосе Феликса де Лекерики стоило того, чтобы нарушить привычное уединение.

Вскрыв конверт с драгоценным приглашением, Сюзанна задержала взгляд на адресе, отпечатанном на пергаментной бумаге: «Особняк Бертье де Ваграм, проспект Марсо, 22». Из глубин ее памяти всплыли давно забытые воспоминания. Почти сорок лет назад, будучи совсем юной девушкой, еще не вышедшей в свет, она нерешительно шла по салонам этого дворца. Тем утром они с матерью пришли навестить принцессу Ваграмскую. Их приняли в будуаре, оформленном в сиреневых тонах. Бледное лицо хозяйки дома контрастировало с ее черными как смоль волосами. Сюзанна склонилась в тщательно отработанном, изящном реверансе. Маргарита Штерн неустанно восхваляла перед дочерью свою дорогую подругу и ее сестру, герцогиню де Грамон. Эти две женщины, рожденные в семье Ротшильд, стали хозяйками очень популярных парижских салонов конца XIX века. Для своей любимой дочери Маргарита желала той же судьбы, того же положения в обществе, которое занимали эти принцесса и герцогиня. Как и они, Сюзанна должна была заключить удачный брак, который обеспечил бы ей достойное имя, титул и положение в обществе. Что еще важнее, она хотела, чтобы ее дочь обладала таким же талантом принимать у себя ученых, музыкантов и любителей изящных искусств. Укладывая приглашение обратно в конверт, Сюзанна подумала, что ей не удалось в полной мере исполнить желание матери. В свое оправдание она лишь могла сказать, что тот мир уже давно исчез.

Войдя в большой холл особняка, в котором располагалось испанское посольство, Сюзанна не сразу узнала бывшую резиденцию принцессы Ваграмской. Однако ее проницательный глаз отметил роскошный орнамент, неукоснительно следовавший правилам образцового классицизма. Коринфские пилястры, позолоченная и белая лепнина, камины из цветного мрамора — все это составляло единый ансамбль, свидетельствующий о незаурядном вкусе бывших хозяев дома. Пройдя в главную галерею, она обнаружила, что в доме на проспекте Марсо собрались все известные в Париже франкисты. Представители фалангистов[6] и приверженцев Бурбонов[7] смешались там с промышленниками и журналистами, симпатизирующими режиму каудильо — Франсиско Франко. Этим вечером — пусть напрямую об этом и не говорилось, чтобы не нагнетать напряженность в отношениях с Францией, — здесь праздновали окончание войны в Испании. После трех лет братоубийственных сражений националистические войска генерала Франко одержали победу над республиканцами. К счастью для Сюзанны, на приеме присутствовали не только скучные напыщенные технократы. Среди гостей были и деятели искусства. В одной из ниш художник-портретист Федерико Бельтран Массес вел беседу на безупречном французском. Чуть дальше писатель Пьер Дрие ла Рошель демонстрировал красноречие перед явно впечатленной аудиторией. Почетная гостья посла графиня Жозе де Шамбрен была в центре внимания, поражая присутствующих непринужденной элегантностью и купаясь в лучах славы благодаря знаменитому отцу, Пьеру Лавалю[8]. Семья Шасслу-Лоба также входила в эту группу избранных. Их присутствие успокоило Сюзанну — она не любила поддерживать искусственную беседу с незнакомцами. Соперничество, существовавшее между кузинами много лет назад, уже давно сошло на нет в пользу взаимного уважения, а порой даже некоторого сообщничества. Женщины тепло поприветствовали друг друга, встретившись у буфета с прохладительными напитками.

— Сегодня среди нас не только ангелы, — шутливо заметила Сюзанна, указывая на высокую брюнетку с лошадиным лицом.

— А кто это? Я ее не узнаю, — ответила Мария-Луиза.

— Авантюристка, маркиза де Сан-Карлос де Педросо. Говорят, она любовница мэра Биаррица, Иригойена, если мне не изменяет память.

— Верю каждому твоему слову, дорогая, ты всегда знала толк в сплетнях, — поддразнила ее Мария-Луиза.

— О, я тут ни при чем, мне все это Бертран рассказал! Знаешь, в политических делах сердце никогда не остается в стороне. Ты и представить себе не можешь, что там творится, — сказала Сюзанна, беря с подноса маленькую рюмку ликера.

И действительно, маркиза де Сан-Карлос принадлежала к тому типу легкомысленных женщин, чей слегка напускной шик часто можно встретить на побережье, в казино Довиля и Ривьеры, — они расцветают только в атмосфере сверкающей роскоши и вульгарного тщеславия. Одаренная всеми орудиями обольщения, она, казалось, была создана исключительно для того, чтобы очаровывать и наслаждаться удовольствиями пустого, праздного общества. Мария-Луиза предпочла держаться на расстоянии от этой скандальной особы, чей коварный взгляд говорил об опасности, которую она представляла для себе подобных.

После коктейлей гости перешли в большую столовую. Панели из черного мрамора обрамляли изумительные гобелены с изображением приключений Дон Кихота. Вместе со своими мужьями Сюзанна и Мария-Луиза заняли места за столом с еще примерно тридцатью гостями. Комнату освещали висевшие на стенах хрустальные канделябры, между которыми стояли букеты чубушника. Сюзанна отметила, что ее не включили в число почетных гостей, как и супругов Шасслу-Лоба, которые также оказались на приличном расстоянии от посла. Между кузинами сидел доктор Хэлли-Смит, хирург короля Испании в изгнании. Сюзанна ничего не ела с обеда, и от крепкого хереса у нее приятно закружилась голова. Тем не менее она не сводила глаз с маркизы де Сан-Карлос, сидящей рядом с ее мужем, — наглые соблазнительницы, тяготеющие к властным кругам, вызывали у нее опасения. К своему несчастью, она уже сталкивалась с подобными прелестными созданиями, околдовывающими мужчин своим незатейливым шармом, и знала, что их следует остерегаться. В свою очередь Мария-Луиза, в любых обстоятельствах сохранявшая холодную, непроницаемую маску, вела непринужденную беседу со своим соседом по столу.

К тому времени, когда начали подавать медальоны из лангуста а-ля Мариньи, обсуждение приняло более серьезный оборот. Тем вечером одной из главных тем разговоров в салонах посольства была Новая Европа. Не оказалась ли Франция в изоляции на поле европейской дипломатии после всех тех потрясений, которые произошли во внутренней политике Германии, Италии и Испании? Блюдо еще не успели подать, как сидящие за столом уже вовсю высказывали свое мнение по этому вопросу. Одни единодушно хвалили генерала Франко за энергию, с которой он отвоевал страну. Другие прямым текстом говорили о необходимости заключения союзнического договора с Германией и Италией. Сюзанна в такого рода дискуссиях обычно участвовала с большой осторожностью — как правило, она уступала мужу, хорошо разбирающемуся в политике, возможность продемонстрировать свои ораторские способности. Однако, обсудив новости политики, собравшиеся переключились на «еврейский вопрос», который, по мнению некоторых, совершенно не заслуживал внимания.

— Из Испании евреев изгнали еще пять веков назад, в нашей стране нет такой проблемы! — воскликнул Велилья, лидер парижских фалангистов.

— Говорят, что некоторые из обратившихся в католичество тайно продолжают исповедовать свою религию, — с ученым видом заявил доктор Хэлли-Смит.

— Это правда, некоторые из них скрывают свою истинную натуру, но они никого не обманут. Возьмем виконтессу де Ноай… Все знают, что лицом она уродилась в Бишоффсхаймов! — воскликнула маркиза де Сан-Карлос, многозначительно постучав пальцем по своему длинному носу.

Рука Сюзанны напряглась при этих жалких потугах на остроумие. Эта «шутка» была ей знакома, но сегодня она прозвучала из уст человека, чья ядовитая вульгарность раздражала ее больше обычного. Внезапно протрезвев, она заметила, что ни Бертран, ни Луи не высказали ни малейшего возражения. То есть они считают — и это не может не удручать, — что подобные замечания приемлемы. Она почувствовала прилив гнева. Кузины не привыкли к таким шуткам в своем присутствии. Обычно окружающие, зная об их происхождении, имели приличие подождать, пока они покинут помещение, прежде чем упражняться в такого рода остроумии. Очередное напоминание, что в этом респектабельном обществе они незваные гости. Сколько раз им уже приходилось терпеть обидные слова в адрес бывших единоверцев? Эти замечания, как правило высказанные в легком насмешливом тоне, иногда были до такой степени наполнены злобой и ненавистью, что пробирали до глубины души, вызывая дурноту. Не показывать своих чувств, оставаться бесстрастными, сохранять самообладание — такова была лучшая тактика, которую они использовали для защиты. Когда они чувствовали себя более уверенно, то включались в разговор, умело переводя его на более легкую тему. Проявление сочувствия к судьбе евреев — хотя бы во имя христианской морали — было бы воспринято как величайшее предательство.

Когда раскатистый смех, вызванный шуткой маркизы де Сан-Карлос, наконец утих, настало время десерта. С почти театральным пылом лидер фалангистов предложил тост за «генералиссимуса Франсиско Франко, каудильо Испании во имя милости Божьей». Все подняли бокалы, и, возможно, благодаря действию шампанского дискуссия приняла менее напряженный характер. После того как подали кофе, посол пригласил мужчин в курительную комнату, чтобы насладиться необыкновенной коллекцией гаванских сигар. Женщины продолжали беседовать за столом или небольшими группами расходились по салонам. Сюзанна, немного придя в себя после перенесенного стресса, взглядом пригласила кузину выйти из-за стола. Именно в этот момент маркиза де Сан-Карлос, не переставая обмахиваясь своим алым веером, словно животное, предупреждающее окружающих, что оно ядовито, повернула свое гадючье лицо к Марии-Луизе и заговорила притворно-невинным тоном:

— Сеньора маркиза, позвольте рассказать вам о поразительном открытии, которое я недавно сделала. Направляясь в пятнадцатый округ, проходя мимо Военного училища, я наткнулась на внушительное здание, которое показалось мне местом отправления иудейского культа. Название, которое я прочитала на табличке, потрясло меня до глубины души.

Сделав для пущего эффекта паузу, она нанесла решающий удар:

— И с тех пор я все думаю, не связана ли по какому-то невероятному совпадению — только не подумайте дурного, в моих словах нет никакого злого умысла — синагога Шасслу-Лоба с вашей семьей?

Донья Пилар Примо де Ривера, молодая, красивая и энергичная руководительница женской секции «Фаланги», с восторгом слушала слова своей соотечественницы. Она искоса поглядывала на маркизу де Шасслу-Лоба, ища на ее лице признаки смущения или зарождающегося раздражения. Сюзанна не ошиблась в зловещей натуре этого черноглазого инквизитора, напавшего на ее кузину. Что же касается совпадения, на которое указала маркиза де Сан-Карлос, Марии-Луизе оно было прекрасно известно. Жестокая ирония судьбы связала ее супружескую фамилию с этим «домом собраний». Объяснять, что эта синагога, возведенная еще до Первой мировой войны, получила название улицы, на которой была построена, — улицы Шасслу-Лоба, названной в честь деда ее мужа, генерала наполеоновской армии, — не имело никакого смысла. Сорок лет светской жизни, в течение которых Мария-Луиза не раз сталкивалась с колкостями и унизительными комментариями, основательно закалили ее.

— Дорогая мадам, не каждому из нас выпадает счастье иметь улицу, названную его именем в Париже, столице «старшей дочери Церкви». Можно ли удостоиться большей чести? — непринужденно произнесла она.

Маркиза де Сан-Карлос свернула и вновь развернула свой веер, готовая продолжить атаку, однако не успела нанести новый удар. Мария-Луиза уже поднималась из-за стола, и следом за ней встала Сюзанна. Уходя, они слышали за их спинами обмен репликами на испанском языке, в которых довольно отчетливо повторялось слово judía. Ненависть, с которой оно произносилось, не оставляла ни малейших сомнений в намерениях маркизы.

В машине, увозившей Сован д’Арамонов на улицу Барбе-де-Жуи, Сюзанна ничего не сказала мужу о сцене, свидетелем которой ей пришлось стать в конце ужина. Собственное бессилие казалось ей почти таким же постыдным, как и подлость маркизы де Сан-Карлос. Она корила себя за слабость и уязвимость. Сюзанна хорошо знала: зверь, познавший вкус крови, думает только о том, чтобы укусить снова. Сегодня напали на ее кузину, но завтра жертвой может стать она сама. Ей грозит опасность попасть в лапы голодным псам, готовым на все, чтобы разорвать ее на части. Сюзанна поняла, что заблуждалась, считая себя защищенной узами брака. Грядут опасные времена, и ей следует быть как никогда осторожной.

В поисках синагоги Шасслу-Лоба я отправился в тихий район пятнадцатого округа неподалеку от Эйфелевой башни. Снаружи это здание в неовизантийском стиле выглядит впечатляюще. Бежевое кирпичное сооружение квадратной формы украшено готическими окнами-розами, нишами и аркадами, которые придают ему определенный шарм. С улицы внутрь попасть нельзя, нужно пройти через дворик. Стоя перед главным входом, я думал о том жестоком совпадении. Судьба распорядилась так, что после замужества и обращения в католическую религию Марии-Луизе предстояло носить фамилию, которой названа синагога в самом центре Парижа. Поразмыслив, я нашел такой поворот судьбы печально комичным. Однако не уверен, что Мария-Луиза оценила этот юмор. Переступала ли она порог этого здания, хотя бы из любопытства? В конце концов, синагога находилась всего в нескольких минутах ходьбы от особняка Шасслу-Лоба. Или, напротив, приближаясь к этому месту, переходила на другую сторону улицы? Размышляя над всеми этими вопросами, я поднялся по ступенькам на крыльцо. Охранник пристально посмотрел на меня и внимательно обыскал мою сумку, после чего с серьезным видом пригласил войти. Мои глаза быстро привыкли к темноте. Восточный аромат из глубины веков перенес меня в странно знакомый мир, хотя родители никогда не водили меня в синагогу и даже не упоминали об этой другой религии и культуре, которая когда-то была их собственной. Как не заметить сходство с Марией-Луизой? Помимо нашей воли, несмотря на разные эпохи, мы оба были отмечены двойной идентичностью. Она родилась еврейкой, но была воспитана так, чтобы однажды присоединиться к другой общине, основанной на другой Книге. Она разрывалась между двумя мирами, которые история разделила так, что они стали вражескими территориями. Как жить в одном из них, не предавая другой?

Я же вырос в религии, которую не исповедовали мои родители. Они не были верующими — или, по крайней мере, так утверждали. Поэтому я был крещен в католической церкви. В детстве я изучал катехизис, за которым последовало первое причастие в торжественной обстановке. Несомненно, мои родители посчитали более удобным следовать религии большинства. Чтобы избавить меня от лишних размышлений и, несомненно, защитить от возможных нападок, они сочли за лучшее ничего не говорить мне о моем еврейском происхождении. Благими намерениями вымощена дорога в ад. В один прекрасный день товарищи по играм раскрыли мне глаза на то, что родители так старательно пытались от меня утаить.

В большом зале, под куполом, опирающимся на деревянный каркас, на меня нахлынули эмоции. Я не знал о роли и месте литургических предметов и убранства, которые находились перед моими глазами. Мной овладело небывалое чувство, которое я не мог объяснить. Эта вселенная находила во мне отклик. Я снова подумал о Марии-Луизе. У нас было еще кое-что общее. Она сменила немецкую еврейскую фамилию Штерн на родовое имя французских аристократов. Я также носил фамилию, которая могла ввести людей в заблуждение относительно моего происхождения. Мои родители, травмированные пережитыми событиями, после войны решили отказаться от своей фамилии. Так в 1949 году мой отец из Аранберга стал Баранже — почти идеальная анаграмма. Оказалось достаточно поменять пару букв, чтобы в глазах окружающих мы стали этническими французами. Была у меня и еще одна общая черта с маркизой. Как и она, я прошел по восходящей социальной траектории, которая позволила мне, человеку весьма скромного происхождения, достичь более высокого социального статуса. В результате я стеснялся своих корней. Как и она, окунувшись в новую среду, я был вынужден справляться с грузом своего происхождения, который стал источником внутренних комплексов. Нас обоих объединяло то, что мы отменили социальный детерминизм — нам удалось вырваться из презираемого положения, чтобы обеспечить себе судьбу, которая считалась завидной. Это означало принять последствия и заплатить высокую цену. Отринув свое происхождение, ни я, ни она при этом так и не смогли полностью осознать наше место в новой среде. Этот разрыв породил страдания, ибо от корней не убежишь. Как бы мы ни пытались заглушить свою идентичность, стереть атавизм, отказаться от религии, это чувство принадлежности было нашим вечным спутником. Оно преследовало нас повсюду. Мы больше не желали быть теми, кто мы есть, но в то же время ими оставались. Мы пытались отречься, убежать от себя, но это было не в нашей власти.

Париж, сентябрь 1939 года. По Франции распространялась волна паники. Страна только что объявила войну Германии, все стены были увешаны объявлениями о мобилизации. В столице царила суматоха. Парижане приезжали и уезжали целыми семьями, не в силах понять, что лучше — остаться в городе или искать убежище в провинции. С востока прибывало все больше беженцев, единственным багажом которых был наспех собранный узел. Вокзалы заполонили солдаты в форме цвета хаки, спешащие присоединиться к своим полкам. Гордо выпятив грудь, они обнимали матерей, сестер и жен с самоуверенностью тех, кто заранее уверен в победе.

Сюзанна ничуть не утратила своего свободного духа и продолжала уверенным шагом ступать по парижским мостовым. Она решительно отвергла предложение Бертрана уехать из города, в то время как он останется исполнять свои обязанности в палате депутатов. Ее упорная натура требовала от нее не изменять привычкам. Тем не менее из уважения к серьезности ситуации она была готова отказаться от своего пристрастия к модным туалетам. С момента объявления войны 2 сентября она решила носить самую сдержанную одежду в темных тонах. Этот отказ от женского кокетства был ее способом поддержать военных. Она достала с антресолей вышедшие из моды твидовые костюмы и попросила развесить в гардеробах старые наряды из черного крепдешина. Все смешалось, и было непонятно, пришла осень вслед за войной или наоборот. Принятые Сюзанной решения продержались лишь несколько недель. После целого месяца траура она внезапно передумала и восстала против отказа от красоты и элегантности. В конце концов, патриотизм с таким же успехом мог выражаться в утверждении влияния и престижа высокой французской моды. Сюзанна заметила, что в театрах и на главных улицах одежда стала элегантнее, шляпки — экстравагантнее, аксессуары — изысканнее. Модельеры анонсировали выход новых коллекций. Заметка от Синдиката высокой моды, опубликованная в Vogue, окончательно ее убедила. В ней читательниц призывали не отказываться от модной индустрии, призванной служить французской женщине во всей ее уникальности и неповторимости. Так, Сюзанна неожиданно смогла дать волю своей натуре. Новое призвание потребовало от нее купить пальто длиной три четверти под названием «Ложная тревога» и костюм «Наступление». Найдется ли мужчина, который сможет что-то возразить против этого?

В этой новой одежде, названной в соответствии с обстоятельствами, Сюзанна шагала по улице Барбе-де-Жуи. Ее бодрая походка резко контрастировала с размеренной поступью представительниц местной буржуазии. За ее воздушным силуэтом плыл томительный, смутный, таинственный аромат. Эта фигура, словно очерченная графитовым карандашом, таила в себе целую завораживающую вселенную. Впечатление усиливалось смелыми, древесными нотами ее необычных духов. Она никогда не выходила на улицу, не нанеся несколько капель «Habanita» от Molinard на запястья и в ложбинку на шее. Этот ритуал, казалось, воспроизводил церемонию какого-то древнего обряда. Призывая этим жестом тайные защиты, она отгоняла дурные предзнаменования, которые, подобно пагубным миазмам, витали в воздухе. В гнетущей атмосфере 1939 года Сюзанна старалась забыть о том бремени, которое метафорически лежало на ее плечах. Она сосредоточила внимание на мелких, порой совершенно бесполезных хлопотах. Из-за страха перед химической атакой она никогда не выходила на улицу без противогаза, который носила в кожаном футляре, созданном модельером Люсьеном Лелонгом. Своей формой этот предмет напоминал маску чумного доктора с ее защитными стеклами и длинным клювом. Он бы идеально подошел для пляски смерти с картин Ганса Гольбейна или костюмированного бала на карнавале мертвых в Венеции. С момента объявления всеобщей мобилизации Сюзанна не выходила из дома, не перекинув драгоценный предмет через плечо, — такая убежденность удивляла ее саму. Она напоминала солдата, который идет в бой, положив руку на патронташ, готовый задействовать свой арсенал, как только прозвучит сигнал тревоги.

Сюзанна уже давно превратила отель «Ритц» в свою штаб-квартиру. Как и все самые элегантные женщины Парижа, она часто ходила туда на послеобеденный чай. Еще одна причина не изменять этой привычке заключалась в том, что в отеле, по слухам, находилось наиболее хорошо оснащенное столичное бомбоубежище. Ее, как и других посетителей, успокаивала мысль о том, что в случае воздушной тревоги она сможет воспользоваться пледами и спальными мешками Hermès, имеющимися в бункере. В тишине и покое, царящих в салонах отеля, Сюзанне казалось, что ни время, ни опасность не властны над ней. В кругу своих подруг она без стеснения призналась, что не склонна запасаться сахаром и мукой. Приготовление паштетов или вязание балаклав для солдат, к чему призывали газеты, она также предпочитала оставлять другим, несомненно более умелым, чем она.

Париж, октябрь 1939 года. В один из погожих осенних дней Сюзанна, отойдя от привычного распорядка, не появилась в драпированных мягкими портьерами салонах отеля на Вандомской площади. За два дня до этого ей пришла телеграмма от брата: Морис предлагал встретиться за чаем в кафе «Анжелина». Они не общались уже почти год. Странно, что в такое время он выбрал для возобновления отношений это парижское заведение, которое некоторые, из старомодного снобизма, продолжали называть именем основавшего его Румпельмайера. Однако он считал, что будет лучше, если встреча произойдет на нейтральной территории, а не в особняке их матери, предложившей выступить в качестве посредника. Пройдя по улице Бургундии, графиня оказалась на площади перед Бурбонским дворцом. Большие часы на другой стороне улицы показывали половину третьего. Несомненно, в этот час Бертран еще был на заседании. Мимо проехала длинная колонна военных грузовиков, грохоча на булыжниках и распространяя вокруг себя густой серый дым. Город погрузился в полудрему, и ничто не могло пробудить его от этого оцепенения. Пройдя мимо солдат, стоящих на посту у входа в здание парламента, она перешла Сену по мосту Согласия. Когда вдалеке показались колонны церкви Мадлен, она снова подумала о Морисе. Предвещало ли это приглашение перемирие в той тихой войне, которую они вели друг против друга после смерти отца? Смерть Эдгара Штерна два года назад, казалось, вновь разбередила старые раны, которые привели к охлаждению ее отношений с семьей, вплоть до полного отчуждения. Их мать — и это неудивительно — приняла сторону сына. Сюзанна не знала, насколько окончательным было ее изгнание из семейного круга. Направляясь к месту встречи, она возвращалась тем же путем, который когда-то отдалил ее от клана Штернов.

Разрыв случился после ее замужества. Однако не следует забывать, что союз с Бертраном де Сован д’Арамоном был идеей ее родителей — в первую очередь матери. Маргарита Штерн приложила немало усилий, чтобы сблизить две семьи и подобрать дочери наилучшую партию. Но как только ее судьба оказалась связана с этим человеком, между ней и ее семьей выросла невидимая стена. В детстве брат и сестра всегда относились друг к другу с большой нежностью, но с этого момента между ними начались сплошные обиды и обвинения. Ее упрекали даже за новую фамилию и связанный с ней титул. В этом противостоянии она чувствовала тень своей матери. Непоследовательная и противоречивая реакция Маргариты лишь усиливала разлад в семье. Зять, о котором она была не слишком высокого мнения, раздражал ее. А вот к снохе, Алисе, она испытывала симпатию, поскольку для своего дорогого сына заботливо выбрала в жены девушку из общины. Не могла же она позволить ему жениться на нееврейке. Зять-католик казался ей менее серьезной проблемой. Сюзанна понимала и другое — ее мать была глубоко разочарована тем, что она оказалась не способна родить. В представлении Маргариты Штерн женщина была неразрывно связана с материнством. Сюзанна была уязвлена в своей гордости и в своей плоти. Ее воспринимали как старую деву, которая хоть и оставалась членом семьи, но все равно досаждала. После смерти отца чувство отчуждения усилилось. Мысленно она вновь увидела перед собой погруженный в темноту особняк на авеню Монтень. Эдгар Штерн распорядился проводить его в последний путь с полным соблюдением иудейского похоронного обряда. Ставни были закрыты, огромные зеркала завешены темной тканью. В гостиной члены семьи собрались перед завернутым в саван телом покойного. Главный раввин Парижа прочел стихи из Книги Иова и Плача Иеремии. Сюзанна не понимала смысла этих псалмов, но их красота тронула ее сердце. После траура начались тягостные ссоры из-за наследства, распространяя в семье яд раздора. Она видела свою мать насквозь. Несомненно, она думала, что ее дочь не должна ни на что претендовать, ведь у нее и так все есть. А вот у Мориса, взявшего на себя дела банка Штернов, были дети, которых следовало обеспечить. Ее расходы считались расточительством. К тому же она могла рассчитывать на своего мужа. Таким образом, в этом браке ее использовали как разменную монету, но она не совсем понимала, на что ее обменяли. На изысканную звучную фамилию Сован д’Арамон? И что с того? Сегодня она была готова к бою. Между ней и матерью произошел окончательный разрыв, но, возможно, еще оставался шанс восстановить отношения с братом.

Переходя улицу Кастильон, Сюзанна увидела вдалеке колонну Вандомской площади, прямую и сияющую в лучах мягкого октябрьского солнца. Она прошла под арками и оказалась перед дверью кафе «Анжелина». В вестибюле метрдотель помог ей снять пальто и пригласил следовать за ним. Зал был залит теплым светом, струившимся из полупрозрачного стеклянного потолка. Под большой фреской с изображением залива Вильфранш-сюр-Мер она увидела Мориса, читавшего газету. Он поднял голову, и их взгляды встретились. Перед ней был не бизнесмен, а маленький мальчик, с которым они когда-то играли в саду. Он ласково улыбнулся ей. Обид больше не осталось.

Бордо, 18 мая 1940 года. На вокзале Сен-Жан царил неописуемый переполох. Расположившись в зале ожидания первого класса, Люси смиренно выслушала объявление сотрудника станции. Единственный пассажирский поезд на Париж, который задерживался уже более чем на четыре часа, был в итоге отменен. Поэтому ей ничего не оставалось, кроме как отнести чемоданы в отель, где она поселилась накануне, и вернуться на вокзал следующим утром в надежде найти свободное место. Как и другие, она была ошеломлена ужасной новостью, которая звучала со всех сторон, читалась в каждом взгляде. Непонятная пауза, почти на семь месяцев погрузившая Францию в томительное ожидание, внезапно закончилась. Неделей ранее Германия прорвала Западный фронт, положив конец тому, что в некоторых газетах было принято называть «странной войной». О реальном положении дел на фронте пресса не сообщала. Как и другие, Люси не знала, что всего за несколько часов немцы прорвали фронт на реке Маас и теперь двигались к морю, чтобы окружить французские войска на севере.

Для нее это был конец беззаботных дней, отмеченных прогулками на утес Святой Девы, чаепитиями и музыкальными концертами. После Пасхи, несмотря на советы друзей и родственников воздержаться от необдуманных поездок, она отправилась в Биарриц, чтобы несколько дней отдохнуть. После смерти Пьера она ежегодно посещала этот фешенебельный морской курорт, обретший популярность во времена Второй империи. Люси уже почти не купалась в море, но надеялась, что йодированный воздух принесет облегчение ее легким. Под лепными потолками Отеля-дю-Пале она вновь обретала побережье своего детства: первые морские ванны в купальных костюмах, под зонтиками пьют чай дамы в корсетах — их огромные шляпы напоминают висячие сады и птичьи гнезда.

Пришедшее на прошлой неделе сообщение о начале боевых действий на территории Франции вызвало всеобщую панику. Люси удалось благополучно добраться до Бордо, но теперь она застряла в столице департамента Жиронда. Все поезда на Париж были реквизированы для государственных потребностей. Со своего места она могла судить о времени ожидания по небывалой длины очередям перед билетными кассами. Телеграф и немногочисленные телефонные будки переполнены измотанными путешественниками, которые пытались дозвониться до друзей или родственников. К эмоциям примешивалась реальная срочность ситуации. Страсти накалялись. То тут, то там возникали стычки, давка и ругань, лишний раз напоминая всем о чрезвычайном характере происходящего. Люси думала о сыне, который ждал ее в Париже. Надо как можно скорее сообщить ему, что она не вернется вечером, иначе он будет волноваться еще сильнее.

Ее удручала мысль о еще одном впустую потраченном дне, но эти размышления внезапно прервал приглушенный ропот, пронесшийся по залу. В дверях показалась фигура, хорошо знакомая всем французам. Это были маршал Петен и его супруга в сопровождении одетых в униформу офицеров. Не успела Люси подняться со своего места, как вокруг героя Вердена уже собралась толпа желающих поприветствовать его и выразить восхищение. Люси встретилась взглядом с его женой, которая сразу же узнала ее и приветливо улыбнулась. Тем временем заплаканная пожилая женщина, одетая во все черное, не отпускала руку маршала, с религиозным пылом целуя ее и поднося ко лбу. Все ее лицо было залито слезами. Эта сцена смутила Люси. Такое бурное проявление эмоций у всех на виду, которое иногда позволяют себе простые люди, казалось ей совершенно непристойной несдержанностью. Наконец толпа расступилась, и она смогла подойти. Маршал, нисколько не утративший галантности, склонился над затянутой в перчатку рукой баронессы. Он, несомненно, высоко ценил женщину, которая так часто принимала его семью в парижском особняке, а также устраивала незабываемые охотничьи выезды в своем поместье в Уазе. Его жена повела себя как никогда приветливо. Даже преувеличивая существовавшую между ними близость, она расцеловалась с баронессой, взяв ее за руки.

— Дорогая, как же я рада, что мы наконец сюда добрались. Дорога из Мадрида была просто бесконечной! — сказала она. — А условия ужасными. Видели бы вы, в какую жуткую колымагу нас запихнули, чтобы отвезти в Андай, к поезду…

Закончить рассказ о своих приключениях она не успела. Весть о присутствии маршала облетела вокзал, и вокруг него в переполненном зале ожидания столпилась новая волна поклонников и любопытствующих, пришедших в восторг от возможности оказаться рядом с национальным героем. Его супруга держалась в стороне от толпы, которую в любой момент могла охватить истерия. Привыкшая к ликованию, сопутствовавшему каждому появлению мужа на публике, она наблюдала за происходящим с опаской. Немного повысив голос, чтобы Люси было хорошо слышно, она, активно помогая себе жестами, объяснила причины их неожиданного появления в Бордо.

— Мы собирались возглавить французское паломничество в Сарагосу, но мужа срочно вызвали в Париж. На него собираются возложить миссию чрезвычайной важности… — сообщила она с довольным видом.

— В самом деле? — поинтересовалась Люси скорее из вежливости, чем из любопытства.

Ее собеседница, закатив глаза, сделала неопределенный жест, как бы говоря: «Это мужские дела, нас они не касаются», и продолжила:

— Не буду скрывать, уход с должности посла стал для моего мужа тяжелым испытанием. Его действия вызывали всеобщее одобрение, и уверяю вас, моя дорогая, его будет не хватать. Генерал Франко сказал ему: «Не уходите, сошлитесь на возраст, и пусть те, кто проиграл войну, сами с этим разбираются». Знаете, что ответил маршал? «Все так, генерал, но моя страна зовет меня, и я в долгу перед ней. Возможно, это последняя услуга, которую я смогу ей оказать». Разве это не прекрасно? — с гордостью спросила Анни.

Тем временем Люси, которую по-прежнему беспокоила сложившаяся ситуация, позволила себе поделиться собственными проблемами. Верная привычке сохранять сдержанность при любых обстоятельствах, она, не вдаваясь в подробности, выразила свои опасения.

— Мы здесь уже два дня, — сказала она, указывая на горничную, которая сидела в углу зала с сумками и чемоданами. — Поездов до Парижа больше нет. Составы с солдатами и военной техникой пропускают в первую очередь, что, конечно, совершенно нормально. Но, не стану скрывать, меня беспокоит эта вынужденная задержка.

Мадам Петен внимательно ее выслушала и, несмотря на свой грубоватый нрав, в сложившихся обстоятельствах продемонстрировала исключительную доброжелательность.

— Возможно, у меня есть решение, — произнесла она после минутного размышления.

Она подошла к мужу, уверенным жестом отстранила назойливых поклонников и прошептала несколько слов на ухо маршалу, после чего вернулась к Люси.

— Все улажено, моя дорогая! Вы поедете в том же поезде, что и мы, он отправляется в полдень, — торжествующе сказала Анни. — Мы найдем вам место в вагоне.

Люси была приятно удивлена заботливостью старой знакомой, благодаря которой ее проблемы так неожиданно разрешились. И в самом деле, нескольких распоряжений, умело отданных мадам Петен адъютанту, оказалось достаточно, чтобы баронесса и ее горничная получили места в одном из головных вагонов специального поезда, зафрахтованного для официальных лиц. Не успела она и глазом моргнуть, как ее багаж уже забрали двое носильщиков. Люси не могла поверить такой удаче. Случайная встреча обернулась для нее Божественным провидением.

— Как отблагодарить вас, дорогая?

— Ну что вы, это же сущие пустяки! Когда вернетесь, обязательно передавайте привет вашей сестре, ее мужу и…

— Непременно передам, — заверила ее Люси, уже поглядывая в сторону своего вагона.

Обняв друг друга на прощание, женщины разошлись. Учитывая, что коридоры поезда были заполнены теми, кому не хватило места в купе, они вряд ли смогут пересечься друг с другом во время поездки. На вокзале Аустерлиц, где наверняка царит такой же хаос, как и в Бордо, встретиться тоже, скорее всего, не удастся. Люси в сопровождении горничной направилась по переполненной платформе к вагону номер три. Среди этого столпотворения она заметила молодую блондинку в солнцезащитных очках овальной формы. Окруженная поклонниками и журналистами, она раздавала автографы под щелчки и вспышки фотокамер. Люси подумала, что это, должно быть, звезда кино или мюзик-холла. Слишком яркий макияж придавал ей вид, который можно было бы назвать вульгарным. Люси попыталась рассмотреть ее лицо… Кто это — Коринн Люшер или Сюзи Солидор? Чуть дальше по перрону, словно прогуливаясь по курортной набережной, двигался знакомый силуэт в сопровождении слуг и пары борзых, которых вел на поводке дворецкий. Это была принцесса де Фосиньи-Люсанж. Похоже, весь Париж собрался на этом вокзале в Бордо. Принцесса, которая предпочитала, чтобы ее называли Мэй, поскольку имя Мари-Жюльетт казалось ей абсолютно устаревшим, в девичестве носила фамилию Эфрусси и происходила, как и Люси, из влиятельной еврейской деловой семьи. Обратившись в католичество, она вышла замуж за принца Фердинанда де Фосиньи-Люсанжа, а теперь стала его вдовой. Принцесса была знаменита своей конюшней скаковых лошадей и безумными тратами на туалеты. Неизменно сидя в первом ряду на показах новых модных коллекций, она обладала одним из лучших гардеробов в столице. В этих нарядах она блистала на ипподромах Отей, Лоншан и Шантийи. Ходили слухи, что каждое из своих платьев она надевает лишь единожды, а потом ее горничные наживаются на их перепродаже. Люси считала вздором подобные сплетни, но была не слишком удивлена экстравагантному виду этой женщины в серебристо-сером платье, дорожной шляпе и с сумочкой Morabito в руке, которая демонстрировала заинтригованной публике свой величественный профиль. Люси, подумав, что принцесса тоже стремится вернуться в столицу, подошла поприветствовать ее и обменяться парой любезностей.

— Вы заблуждаетесь, моя дорогая, — рассмеялась в ответ принцесса де Люсанж. — По той простой причине, что я только что приехала из Парижа. Там идут бои, всего в нескольких десятках километров к северу. Говорят даже, что немцы вот-вот войдут в город.

Она сделала небольшую паузу, а затем продолжила:

— Вы же не собираетесь ехать в столицу? Все, кто может, бегут оттуда любыми способами.

— Мне нужно вернуться к сыну, — просто ответила Люси, уже начиная сомневаться в своем решении.

Не желая опоздать на поезд, она поспешила попрощаться и стала дальше пробираться сквозь толпу. Теперь она беспокоилась и о том, что может ждать ее в Париже. Стиснутая плотным потоком людей, Люси с трудом добралась до нужного вагона. Когда она отдала билет проводнику, крепкие руки подхватили ее и втащили в поезд. Обернувшись, чтобы убедиться, что горничная с чемоданами следует за ней, Люси бросила последний взгляд на суетящуюся толпу. Весь этот беспорядок говорил о неготовности к происходящему. Она прошла в свое купе, села и закрыла глаза. Спустя десять минут раздался свисток локомотива, и поезд отправился в путь. Наконец-то она снова увидится с семьей.

Париж, июнь 1940 года. Новости в газетах публиковались с катастрофической задержкой. Пресса, работая в условиях жесткой цензуры, не сообщала о потерях французской армии за последние дни. Как и другие парижане, семья Шасслу-Лоба не знала, что 21 мая немцами были взяты Аррас и Амьен. Бомбы, сброшенные люфтваффе на пригороды и западные районы столицы 3 июня, привели к тому, что город быстро опустел. 10 июня его покинуло правительство, тем самым давая понять, что оставаться в столице далее не имеет смысла. Четыре дня спустя, 14 июня, Париж был объявлен открытым городом — этот статус должен был защитить его. Когда в столицу хлынула огромная волна танковых дивизий, жители, пытавшиеся уехать любой ценой, начали брать штурмом последние поезда. Неразбериха была полнейшей. Страна разваливалась на части. В огромном обеденном зале особняка на улице Константин царила атмосфера конца света. Над городом плыло гигантское облако черного дыма — горели топливные склады. В середине дня было темно почти как ночью. Вдалеке слышался вой сирен. Орудийные залпы звучали все ближе и ближе, заставляя дрожать стекла и хрустальные подвески большой люстры. Обед еще не был подан. В полумраке Мария-Луиза смотрела на сына — он вышагивал взад и вперед, пока она пыталась его образумить.

— Все уехали из города. Остаться здесь было бы полным безумием! Когда придут немцы, мы окажемся беззащитны. Нас ждут репрессии или даже резня. Нельзя подвергать себя такому риску, — говорила она.

В любом случае Мария-Луиза уже приняла решение. В его правильности ее окончательно убедило необычное поведение соседей тем утром: они приходили, уходили и наконец, наспех собрав чемоданы, разъехались на своих машинах. Наблюдая за ними из окна, Мария-Луиза думала о том, что ей и ее семье тоже давно пора было уехать. В тот же день после обеда Луи отправился в банк, чтобы забрать из сейфа хранившиеся там драгоценности. Однако он опоздал: двери отделения на улице Прованс были заперты. Персонал уже покинул город. Охранники, которые еще оставались, не желали ничего предпринимать. Хранилище было закрыто до дальнейших распоряжений. Мария-Луиза пыталась свыкнуться с мыслью, что немцы могут все разбомбить, разграбить, что все может превратиться в дым — диадема с аквамаринами и бриллиантами из ее приданого, украшения, которые предназначались ее дочерям Иоланде и Магде, а также старинные колье, броши и сотуары, унаследованные ею от матери. Удручающая перспектива. Нужно было спасать то, что еще можно спасти. Она распорядилась завернуть в газету столовое серебро. Самые ценные картины были убраны в подвал, следом за ними отправились несколько коробок с книгами, имевшими для нее особое значение, — их выбор дался ей нелегко. В этих коробках оказалась тетрадь с рецептами, написанными от руки, — подарок императрицы Евгении, крестной ее мужа, экземпляр книги «В поисках утраченного времени», принадлежавший ее матери, с дарственной надписью «Марии Стар, ярчайшей из звезд. Ваш Марсель», а также сборник стихов Д'Аннунцио, который итальянский поэт преподнес Марии-Луизе лично на балу во Дворце дожей в Венеции.

Готовясь к поездке, она велела горничным ограничить багаж самым необходимым. Несмотря на это указание, процесс отделения нужного от того, без чего можно обойтись, затянулся до позднего вечера. Наконец сумки и чемоданы были собраны. Маркиза велела открыть шкафы, желая убедиться, что ничего не забыла. Содержимое находившихся внутри ящиков и коробок вытряхнули на пол: надо было определить, что следует оставить — возможно, навсегда, — а что взять с собой. За тридцать лет, проведенных на улице Константин, в доме скопилось внушительное количество безделушек, напоминавших об ушедшей эпохе. Теперь все это валялось в неописуемом беспорядке. Сумочки, конфетницы, бутоньерки, пудреницы, бальные книжки, флаконы с духами и нюхательной солью, драгоценные ручки зонтиков, театральные бинокли и расчески с зеркальцами были раскиданы по полу ее спальни, среди сумок и чемоданов. Во время войны все эти реликвии бесполезны. Она выбрала несколько памятных вещей, чтобы взять их с собой, а остальной хлам велела убрать. Нельзя терять время. Следует сосредоточиться на последних чемоданах. Было уже почти два часа, когда она, не раздеваясь, без сил упала на кровать, но так и не смогла заснуть.

На следующее утро, ровно в половине седьмого, перед особняком припарковался роскошный автомобиль. Над эспланадой Инвалидов висела гробовая тишина. Дым предыдущего дня рассеялся. Безоблачное лазурное небо некстати навевало атмосферу отпуска. Мария-Луиза, последовав советам газет, надела удобные туфли на плоской подошве и толстые прочные чулки вместо элегантных шелковых, хотя эти рекомендации и казались ей чрезмерными — дорога до ее замка в Приморской Шаранте должна была занять лишь один день, не более. Она отказалась от летнего наряда, который в данном случае был бы более уместен, чем выбранный ею элегантный дорожный костюм из джерси, в котором было слишком жарко. Тем не менее она решила обуть удобную пару туфель «ришелье», которые носила во время прогулок за городом.

Домашний персонал начал спускать вниз сумки и чемоданы, сложенные на верхней площадке парадной лестницы. Вскоре багажник заполнился, и поклажу стали грузить на крышу автомобиля. Часть сумок, для которых не хватило места, пришлось занести обратно в дом. Мария-Луиза не могла отделаться от мысли, что багаж ее снохи занимает то самое пространство, которого не хватает для ее собственных вещей. Около семи утра семья Шасслу-Лоба, отдав последние распоряжения слугам, оставшимся охранять дом, наконец заняла места в машине.

Мария-Луиза, ее муж и сын со своей женой втиснулись на заднее сиденье вместе с мехами и прочим багажом. В ногах у них стояла корзина с провизией, которую кухарка приготовила им в дорогу. Запах еще теплого омлета действовал пассажирам на нервы. Машину вел основной водитель. Рядом с ним села старшая горничная маркизы, с трудом отыскав себе место среди сумок, сложенных у ее ног, а также тех, которые она держала в руках и на коленях. Оставив позади пустынные улицы седьмого округа, автомобиль выехал на бульвары наружного кольца, заполненные тысячами парижан, до последней минуты откладывавших отъезд, которые теперь всеми способами пытались покинуть город. Пришлось настолько сбавить скорость, что машину начали обгонять те, кто шел пешком. В их завистливых взглядах Мария-Луиза чувствовала враждебность. Сверкающий автомобиль, нагруженный чемоданами с монограммами известного парижского мастера, слишком уж явно указывал на статус пассажиров. Кажется, были какие-то сообщения о грабежах на улице Гренель… Более часа они промучились в пробке у Орлеанских ворот, пока наконец водитель не смог проложить себе путь, давя на клаксон. Поначалу дорога шла через предместья: убогие лачуги, полуразрушенные склады, заброшенные пустыри. В воздухе витал удушливый запах скотобоен. Затем это запустение сменилось сельскими пейзажами Эссона. Обе полосы дороги были переполнены, люди и машины двигались плотным потоком, в котором время от времени возникал какой-нибудь случайный автомобиль, пробиравшийся по встречной полосе в сторону Парижа. Кто-то, пользуясь солнечной погодой, устраивал пикник на обочине дороги. В придорожных канавах простоволосые женщины, не стесняясь, кормили грудью изголодавшихся младенцев.

С тех пор как семья Шасслу-Лоба покинула Париж, прошло уже почти двенадцать часов, однако продвижения вперед по забитой дороге практически не было. Солнце уже клонилось к закату, но жара все еще оставалась нестерпимой, воздух едва проникал в перегретый салон. Между Шартром и Орлеаном на дорогу хлынул поток разбитой армии. Французские солдаты в своих тяжелых мундирах в беспорядке отступали на юг. Как и мирные жители, они искали возможность переправиться через Луару. Некоторые из них ехали на велосипедах, крутя педали ногами в обмотках. Другие, в изодранных куртках, смотрели им вслед с ошарашенным видом. Семейство Шасслу-Лоба молча наблюдало за этим бегством, которое выглядело еще большей катастрофой на контрасте с британскими частями, время от времени проходившими по обочине дороги. Они слаженно маршировали под звуки волынки, следуя за чисто выбритыми офицерами в безупречной форме. Эта армия выглядела отступающей, но не разгромленной. Маркиз, уязвленный отсутствием у французов боевого духа, возмутился:

— Видел бы это маршал!

Никто в машине не проронил ни слова. Его сноха дремала. Сын безучастно смотрел в окно, погрузившись в раздумья. У Марии-Луизы тоже не было никакого желания вступать в дискуссию на эту тему.

— Подай мне веер, — приказала она горничной.

Та порылась в вещах, до которых могла дотянуться, но так и не смогла найти драгоценный аксессуар: то ли его забыли в Париже, то ли положили в какой-то другой чемодан.

— Ладно, мне все равно надо размять ноги, — раздраженно сказала ее хозяйка.

Мария-Луиза вышла из машины, которая двигалась со скоростью пешехода. Она старалась не отходить далеко, чтобы не отстать, так как в этом случае вернуться к семье было бы непросто. Расстегнув воротник блузки, она глубоко вдохнула деревенский воздух. Внезапно раздались крики — какая-то женщина в панике звала своего ребенка, потерявшегося в толпе. Мария-Луиза потрясенно наблюдала за движением этого огромного разношерстного потока беглецов. Постоянно растущий караван состоял из грузовиков, крестьянских упряжек, ручных тележек, конных повозок и автомобилей всех типов. Роскошные лимузины соседствовали здесь со старыми развалюхами. В некоторые машины набилось более десяти человек, люди ехали и на капотах, и на подножках. Пешеходы пытались как-то зацепиться за проезжающие автомобили. Среди толпы встречались велосипедисты и мотоциклисты, а также множество самых невероятных тележек, заваленных наспех погруженными старыми матрасами, кастрюлями, птичьими клетками. Мужчин, женщин и детей было почти не видно под грудой чемоданов, мешков и каких-то причудливых свертков. В этой толчее каждый пытался проложить себе путь среди отчаянно сигналящих машин.

Чтобы не обременять себя лишним багажом, некоторые женщины, несмотря на знойную жару, несли большую часть своего гардероба на себе. На женщине, шедшей перед Марией-Луизой, были надеты две блузки, две юбки и пальто поверх жакета, а также шляпка и перчатки. Она поддерживала под руку хромого молодого человека на старом протезе, каждый шаг которого, казалось, требовал нечеловеческих усилий. «Наверное, полиомиелит», — подумала Мария-Луиза, недоумевая, как эти люди смогли пройти столько километров от Парижа. Чуть дальше она увидела старушку, сидевшую задом наперед в старой тележке, которую толкали дети. Это жалкое зрелище заставило маркизу ощутить свое бессилие. Ей повезло — она ехала на машине с относительным комфортом, захватив с собой кое-какие вещи. Но как оправдать благополучие одних людей на фоне бедственного положения других? Ей нечего стыдиться, ведь она не сидела сложа руки, не жалела ни времени, ни денег на поддержку наиболее нуждающихся, однако приходилось признать, что этот бренный мир все равно был полон страданий. Мысль о том, что в нем есть голодающие дети, наполняла ее негодованием, и она делала все, что было в ее силах, помогая детским приютам. Заглянув в окно машины, где сидела ее горничная, она взяла коробку печенья и стала раздавать его оказавшимся поблизости детям, чьи матери почтительно благодарили ее.

Проведя ночь на ферме, где за несколько купюр им предложили ночлег и завтрак, семейство Шасслу-Лоба продолжило свой путь. Оказавшись изгнанниками в собственной стране, они, как и все, затянутые этим людским водоворотом, были одержимы одной целью: переправиться через Луару до того, как французские саперы взорвут мосты, чтобы остановить продвижение немецких войск. Говорили, что река станет последней линией обороны перед контратакой и французские солдаты будут защищать ее. Луара стала новым рубежом, которого необходимо было во что бы то ни стало достичь. Напряжение достигло своего апогея. Воцарился всеобщий хаос, все были объяты ужасом. В этой атмосфере психоза поползли самые дикие слухи. Говорили, что в ряды французов внедрились немецкие шпионы. Вполголоса обвиняли агентов «пятой колонны». Чтобы не заводить мотор ради нескольких метров, Шасслу-Лоба вышли из машины и принялись, покрываясь потом и грязью, толкать ее вместе со слугами в попытке экономить каждую каплю топлива. Нелепое и трагическое бегство в Варенн[9] — так Мария-Луиза воспринимала свое перемещение через окрестности Тура. От зноя и пыли небо приобрело белесый оттенок. Она смотрела на огромное человеческое стадо, бредущее из последних сил. Тысячи людей, которых война выгнала на дорогу, представляли собой душераздирающее зрелище. Эта бесконечная череда измученных путников двигалась как в замедленной съемке, едва волоча ноги. Матери прижимали к себе детей. Отцы тащили узлы и чемоданы. Перепуганные, доведенные до отчаяния беженцы останавливались на обочинах. Их лица искажала усталость, некоторые были ранены. Несмотря на толкотню и сигналы тревоги, они, не двигаясь, смотрели на тех, кто шел мимо. Вдоль дороги стояли машины с открытыми дверцами, брошенные из-за поломок и отсутствия топлива. Кто-то выкидывал слишком тяжелый багаж. Палящее солнце развеяло воспоминания о прошлой жизни.

В полях появлялись гигантские бивуаки. «Роллс-Ройсы» превращались в дома на колесах с окнами, занавешенными поношенной одеждой от известных модельеров. Светские дамы, на пальцах которых сверкали рубины и бриллианты, спали прямо на земле, подстелив норковые шубы. Они выпрашивали еду, поглощая ее прямо на подножке грузовика, и приподнимали свои платья, купленные за десять тысяч франков на Рю-де-ла-Пэ, чтобы облегчиться в канаве. Стада коров и овец метались по полям, охваченные паникой. На перекрестках лежали трупы лошадей и волов, источая жуткую вонь. Эта плачевная ситуация с ее неразберихой пробуждала в каждом его темную сторону. Местные жители брали с измученных жаждой путников огромные деньги за стакан воды. Заброшенные дома были разграблены. Голодные орды врывались в закрытые рестораны и кафе, выходя оттуда с бутылками игристого и сладкого вина под мышкой.

В Сюлли-сюр-Луар семейство Шасслу-Лоба отказалось покинуть свой автомобиль, чтобы воспользоваться железнодорожным мостом — единственным, который еще действовал. Мост был забит до отказа, возник затор. Люди пытались добраться до другого берега вплавь. Кто-то использовал плоскодонки. Одна из переполненных лодок начала тонуть, из нее донеслись горестные вопли тех, кто не умел плавать. Шасслу-Лоба продолжили свой путь вдоль Луары в сторону тех городов, где, по слухам, еще сохранились мосты. Километров через десять колонна внезапно остановилась: послышался гул самолетов, летящих на бреющем полете прямо над забитой людьми дорогой. Завыли сирены. В считаные секунды толпа в панике ринулась в придорожные канавы. Движимая инстинктом самосохранения, Мария-Луиза побежала вместе со всеми и спрыгнула в углубление в тени насыпи. Впечатляющий воздушный балет был все ближе и ближе. Оглушительно трещали пулеметы. Мария-Луиза лежала на дне канавы, прижавшись к двум плачущим женщинам. Шли долгие минуты, наполненные страхом того, что немецкие истребители могут вернуться. Возможно, ей суждено погибнуть здесь, в этом поле под палящим солнцем, став жертвой обстрела. Наконец наступила тишина. Гражданские один за другим стали выползать из канав. Мария-Луиза посмотрела в сторону опустевшей дороги, заваленной брошенными в спешке чемоданами и узлами. Их автомобиль стоял там — пустой, с распахнутыми дверцами, но целый. Она встала, отряхнула блузку, облепленную травой и соломой, подняла шляпу. Чулки были все изорваны, но худшего ей удалось избежать. На другой стороне дороги она увидела своего сына, помогавшего Луи подняться на ноги. Они были живы. Крики и плач вдалеке говорили о том, что так повезло далеко не всем.

Вернувшись в машину и прочитав «Отче наш», Шасслу-Лоба снова отправились в путь. Все были начеку, прислушиваясь к малейшему шуму, который мог бы означать возвращение «Юнкерсов». Напряжение немного спало, когда им наконец удалось пересечь Луару в Бриаре. Постепенно поток поредел, и они выехали на проселочные дороги провинции Берри. Когда измученное семейство Шасслу-Лоба въехало в ворота своего поместья в Маренне, было почти пять часов утра следующего дня. Они не сразу нашли в себе силы войти в дом. Мария-Луиза открыла дверь, поднялась на несколько ступенек и обессиленно присела прямо на парадной лестнице. У нее в голове промелькнули картины их инфернального исхода, и она разрыдалась.

Париж, сентябрь 1940 года. Вернувшись в столицу, Сюзанна обнаружила, что то, чего она так боялась, стало реальностью. Она чувствовала себя чужой в городе, оказавшемся в руках вражеской армии. У нее пропал вкус к прогулкам. До странности пустые улицы казались неузнаваемыми, они выглядели тусклыми и бездушными даже при свете солнца. Многие прохожие шли опустив голову. Разговоров вне дома старались избегать. Общение с соседями свелось к коротким жестам и мимолетным улыбкам. На перекрестках появились таблички, на которых готическим шрифтом на немецком языке сообщалось о расположении новых органов власти. Солдаты вермахта стучали по мостовой тяжелыми сапогами, лишний раз напоминая о своей власти. Сюзанна всегда старалась проходить мимо, не глядя на них. По общему мнению, с женщинами оккупанты обычно вели себя дружелюбно, даже галантно, но эта видимость радушия не убеждала Сюзанну. Она подозревала, что такая приветливость была лишь частью инструкций.

Оглядываясь назад, она понимала, что ее метания между Парижем, Бордо, Клермон-Ферраном и Виши на протяжении последних трех месяцев оказались напрасной тратой времени. В этот невероятный побег она отправилась вслед за переезжающим с места на место парламентом. Печальная история, да и только. Она началась в первых числах июня с отъезда из Парижа в Тур, куда в спешке эвакуировали правительство. Затем, спасаясь вместе с мужем от наступающих немецких войск, она доехала до Бордо, где царили суматоха и хаос. Целые семьи спали прямо на тротуарах. У входов в консульства выстраивались длинные очереди из желающих эмигрировать. В ветхом гостиничном номере она каждый день ждала возвращения Бертрана, продолжавшего выполнять возложенные на него обязанности. Депутаты оказались бессильны остановить войну. Сюзанна задавалась вопросом, какой смысл во всех этих совещаниях теперь, когда немцы наступали повсюду, не встречая никакого сопротивления. Воспоминания о тех днях расплывались, как в тумане. Больше не было ни государства, ни армии, ни правительства. Она помнила, как плакала, когда маршал объявил по радио о перемирии. В то утро она бесцельно бродила одна по улицам Бордо. В ее ушах снова и снова звучали слова этой речи: «Мы заключили перемирие, боевые действия прекращены… Я ненавижу ложь, которая причинила вам столько вреда. Земля не лжет. Она остается вашей опорой», и она понимала, что ничто и никогда уже не будет прежним. Вместе с другими членами парламента они переехали из Бордо в Клермон-Ферран. Город оказался не готов к такому наплыву беженцев. Через несколько дней их караван снова отправился в путь. В конце концов супруги Сован д’Арамон обосновались в Виши.

Летний зной накрыл город свинцовым колпаком. Всего за несколько дней курортный городок на берегу реки Алье оказался заполонен бежавшими чиновниками и их семьями. Графу и графине д’Арамон повезло — им был выделен номер в отеле «Регина». Что могло быть печальнее, чем эта новоявленная столица побежденной страны? Она источала скорбь и сожаление. В первые дни Сюзанна вошла в ближайшее окружение мадам Петен. Теперь, когда жена маршала стала первой леди Франции, вокруг нее толпился целый рой приближенных. Погрязнув в праздности, все они жили ожиданием милостей от нового главы государства. Чтобы попасть на обеды и полдники его супруги, жены чиновников работали локтями, надеясь, что другие, допустив ошибку, впадут в немилость. Иногда герой Вердена появлялся в салонах отеля «Мажестик» во время чаепитий, чем мадам Петен очень гордилась. Словно оракул, он ронял несколько скупых слов, а затем ускользал, оставляя жене право их истолковать. Как и все, ищущие защиты, Сюзанна в конце концов стала обхаживать супругу маршала. Они никогда не были особенно близки, но время от времени пересекались в прошлом. Каждый день повторялся один и тот же ритуал. После сбора средств на благотворительные проекты маршала все отправлялись на прогулку в Парк источников. Мадам Петен с величественным видом расхаживала в окружении своей свиты в тени платанов и каштанов. В шляпе, затейливо украшенной перьями и цветами, она представляла себя королевой Франции, прогуливающейся по садам Версаля. При этом она была скорее похожа не на беззаботную и легкомысленную Марию-Антуанетту, а на скромную и набожную Марию Терезу, за которой следовали ее строгая камарера и множество дуэний, а также несколько благочестивых монахинь, придворных аббатов и настоятельниц со скапуляриями. Прикрытая от солнца зонтиком с бахромой, который держал лакей, супруга маршала выступала с таким видом, словно изображала Деву Марию в праздничной процессии в день Вознесения Богородицы. Однако за этим новым величественным образом проглядывали плохо скрываемые амбиции и гордыня. Теперь мадам Петен достаточно было вымолвить слово или выразить малейшее желание — все, чего она хотела, тут же подносилось ей на блюдечке. Она требовала, приказывала и топала ногами, как самовластная государыня. Ее прихоти стали иллюстрацией обретенной ею власти. Тех, кто когда-то презирал ее, она заставит склониться перед ней. Настала их очередь быть униженными, и она не преминула воспользоваться своей властью. Она была супругой главы государства, маршала Франции, и имя, которое она носила, стоило всех их титулов и состояний. Их богатое прошлое стремительно меркло перед ее настоящим, исполненным величия.

По правде говоря, Сюзанна задыхалась в этом гинекее, где ежедневно приходилось отстаивать свой статус и преимущества, завоеванные накануне. У нее не было ничего общего с этими скучными женщинами, которые по воскресеньям ждали выхода маршала, чтобы пойти на мессу после смены караула. Компания жен министров и высокопоставленных государственных служащих, которые заученным тоном повторяли то, что говорили их мужья, навевала на нее тоску. Немногочисленные конференции и благотворительные мероприятия, проводившиеся для жен чиновников, также не представляли интереса. Во второй половине дня в салонах отеля «Мажестик» царила аскетичная атмосфера — там вязали шарфы и собирали средства для беженцев, однако к аперитиву эти достопочтенные женщины уступали место женам дипломатов, шпионкам и светским львицам в платьях от ведущих кутюрье. Супруга маршала оставляла поле боя своим соперницам — мадам Лаваль и ее дочери, блистательной Жозе де Шамбрен. Эти две женщины и задавали тон празднику, где громко смеялись и пили шампанское. Сюзанна отказывалась там появляться — это означало бы скомпрометировать себя.

Так Виши стал территорией тщеславия, погрязшей в сиюминутных интригах. Малейший слух распространялся там подобно лесному пожару. По всем этажам отелей «Дю Парк» и «Мажестик» сновали сотрудники администрации, лихорадочно обмениваясь прогнозами во всех коридорах и закутках. Из предосторожности Сюзанна держалась в стороне от этих дворцовых склок. Она по-прежнему вместе с мужем присутствовала на всех официальных церемониях, но в промежутках между этими мероприятиями старалась не покидать свой номер в отеле. Как и другие, некоторое время она посещала лечебницу. В конце концов, оказавшись в Виши, стоило оценить достоинства его источников. Поэтому она без особого восторга стояла в очередях термального комплекса, где раздатчицы воды в белых фартуках и колпаках наполняли мерные стаканчики, которые им протягивали пациенты с больной печенью. Процедуры не вызвали у Сюзанны никакого энтузиазма, и она в конце концов отказалась от них. Проведя в этом изнеженном курортном городке долгие недели, граф и графиня поняли, что их ничего больше здесь не удерживает. Устав от всего, они решили вернуться в Париж.

Мне хотелось поближе познакомиться с этим местом, которое на протяжении четырех лет было центром сотрудничества французского государства с нацистской Германией. В один из апрельских дней я отправился в департамент Алье. Насколько мне известно, мои родители никогда не бывали в этом курортном городке. Они, несомненно, нашли бы его очаровательным. Здесь удивительным образом сочетаются архитектурные стили Второй империи, Прекрасной эпохи и ар-деко. Его тихие улочки ничем не напоминают гостям о событиях военных лет. От вокзала я дошел до отеля «Дю Парк», где в те времена находилась штаб-квартира правительства. Теперь это здание превратилось в частную резиденцию, доступ в которую защищен кодовым замком. За исключением памятной стелы у входа в Парк источников, здесь не осталось ничего связанного с печальным прошлым этих мест.

На четвертом этаже отеля «Дю Парк», расположенного на углу улицы, маршал разместил свои рабочие и жилые помещения, а его супруга поселилась по соседству, в «Мажестик». В то время два отеля были соединены крытым переходом, которого больше нет. В тени платанов все дышало спокойствием, утонченностью и благодушием эпохи, еще не омраченной жестокостью века насилия. Трудно было представить, что в этом маленьком провинциальном городке плелись грандиозные интриги, воплощались в жизнь или рушились амбиции в масштабах целого государства. По утрам здесь организовывали заговоры, которые раскрывались к вечеру. Виши был театром теней, где история творилась исподтишка. После поражения 1940 года во власти произошел раскол. Двери местных отелей, ставших министерствами и другими органами государственного управления, распахнулись для честолюбцев, которые только этого и ждали. Здесь, в темных кулуарах, разрабатывались и принимались к исполнению меры, имевшие далекоидущие последствия. Тысячи людей поплатились жизнью за отвратительные, постыдные решения, принятые в этих дворцах.

Мое необычное паломничество продолжилось в парке, расположенном рядом с отелем. Если не считать нескольких бегунов, я был одним из немногих прогуливающихся в этом лесистом уголке. Под сенью каштанов я представлял себе опирающегося на трость маршала в сопровождении своего секретаря и доверенного лица, скандально известного доктора Менетреля. Чуть дальше, возле эстрады и крытых галерей, мне показалось, что я вот-вот увижу мадам Петен, которая присела на скамейку, утомленная летним зноем. Продолжив свой путь, я вышел к Оперному театру на краю парка. Это здание — шедевр архитектуры модерна. На входе молодая женщина сказала мне, что сейчас начнется экскурсия, и я присоединился к небольшой группе. Интерьер оказался поистине впечатляющим, желтый цвет в нем гармонично сочетался с золотом и слоновой костью. Экскурсовод рассказывала о выдающихся дирижерах и солистах — от Карузо до Рихарда Штрауса, — которые здесь выступали. О том черном дне в июле 1940-го, который привел сюда Сюзанну и ее мужа, она упомянула лишь вскользь.

В разгар душного лета под этим огромным светящимся куполом избранные представители французского народа уничтожили республику. Я снова подумал о Сюзанне и ее муже, которых судьба забросила в этот опереточный курортный городок. Бертран д’Арамон был одним из пятисот шестидесяти девяти депутатов, проголосовавших в тот день за передачу всей полноты власти маршалу Петену. Двадцать депутатов воздержались, восемьдесят выступили против. Мне хотелось понять, почему он принял такое решение. Что стало причиной этого выбора — убежденный иррациональный пацифизм графа д’Арамона, готового на мир любой ценой? Или личное доверие к маршалу? А может, просто-напросто стремление сосредоточить власть в сильных, даже авторитарных руках? На этот вопрос нет ответа, поскольку то голосование прошло без предварительных дебатов, которые могли бы прояснить позицию каждого. Интересно, приходила ли ему в голову мысль о том, что всего через несколько недель это решение приведет к несправедливым санкциям против его шурина, а затем и к дискриминационным мерам в отношении его собственной жены?

Выйдя из оперы, я прогулялся по авеню Термаль до отеля «Регина», где Сюзанна с мужем жили в течение нескольких недель своего вынужденного пребывания в Виши. Здание было давно заброшено, и его былое великолепие потускнело. За закрытыми ставнями, с которых теперь уже облупилась краска, Сюзанна провела долгие часы и дни, ожидая своего мужа. Вероятно, она писала длинные письма матери и брату. В первых числах июня Морис Штерн и его семья покинули Францию. Я не знаю истинных причин их отъезда. Несомненно, он чувствовал, что, когда немцы войдут в Париж, он и его семья станут жертвами расправы с большей вероятностью, чем другие, ведь они были не просто евреями, но и представляли еврейское финансовое сообщество, которое так ненавидели нацисты.

Вопреки всеобщим опасениям, немцы, войдя в Париж, ничего не разрушили. В начале лета 1940-го это во многом способствовало распространению идеи о том, что враг, которого описывали как кровожадного зверя, на самом деле обладал довольно сдержанным характером. Начало даже складываться подобие нормальной жизни. К счастью, особняк семьи Сован д’Арамон не был реквизирован. Тем не менее возвращение супругов было целесообразным решением, позволявшим избежать нежелательного водворения в их доме оккупационных властей. Однако, оказавшись в Париже, Сюзанна по-прежнему испытывала тревогу. У нее не выходили из головы те ужасающие зверства, что творились по ту сторону Рейна. Презрев всякую человечность, немцы сделали жизнь тысяч евреев невыносимой. Неужели теперь они намерены навязать свои чудовищные законы Франции? Сюзанне хватало здравомыслия, чтобы не доверять этому противнику, каким бы цивилизованным он ни выглядел.

Вскоре произошли события, подтвердившие ее опасения. Первым из них стало неожиданное появление потрясенной горничной из особняка Штернов, которая пришла рассказать, что немцы только что завладели домом на авеню Монтень. Ценнейшая мебель, коллекции редких книг и старинных картин были погружены на грузовики и вывезены в неизвестном направлении. За несколько часов дом матери Сюзанны был полностью разорен. От его великолепия осталась лишь оболочка, в которой хозяйничали оккупанты. Сюзанна поспешно отправила телеграмму Маргарите Штерн, уехавшей провести лето на Лазурном Берегу, чтобы та ни в коем случае не возвращалась в Париж. В ближайшие дни она собиралась объяснить ей причины этого запрета.

Несколько дней спустя, листая газеты, Сюзанна убедилась, что беда никогда не приходит одна. Статья в «Ле Матен» повергла ее в шок: в ней говорилось, что ее брат Морис, который вместе с семьей укрылся в Соединенных Штатах после прихода немцев, был лишен гражданства. Вместе с ним в списке было еще четырнадцать имен. Всех этих французов обвиняли в том, что они покинули страну «без официального распоряжения». Сюзанна ни на секунду не сомневалась, что это лишь предлог: Францию покинули все, кто мог, а из пятнадцати человек, подвергшихся этому унижению, девять были евреями, причем пять из них принадлежали к семье Ротшильд. Далее в статье говорилось, что все имущество упомянутых людей было конфисковано, а средства, полученные в результате его реализации, будут направлены в фонд национальной помощи. Сюзанна ворвалась в кабинет мужа с газетой в руках.

— Вы потеряли всякий стыд! Как вы могли допустить подобный произвол! — закричала она, тыча скомканным газетным листом прямо под нос своему ошеломленному мужу.

— Успокойтесь, — сказал Бертран. Он встал и закрыл дверь, чтобы крики Сюзанны не разносились по всему дому.

Вернувшись на свое место, граф д’Арамон внимательно изучил статью, на которую указывала пальцем его жена. Дочитав ее, он помолчал, задумчиво поглаживая подбородок большим и указательным пальцами, а затем, прочистив горло, произнес бесстрастным тоном, стараясь не смотреть на жену:

— Маршал здесь ни при чем. Речь о мерах, принятых во исполнение закона против тех, кто дезертировал с территории государства вместо того, чтобы защищать ее.

— Что значит ни при чем? Что вы такое говорите! Там же указано его имя! — в отчаянии воскликнула графиня. — А вы, что вы сделали, чтобы защитить территорию государства? — добавила она в гневе.

— Вы же сами говорили, что ваш брат — приспособленец и что как только он оказался в положении…

— Не смейте говорить о моем брате! — в ярости перебила его Сюзанна. Ее глаза блестели от слез.

— Послушайте, успокойтесь, наконец, не стоит терять самообладание.

— Как, по-вашему, я должна успокоиться? Мой брат, которому здесь угрожала опасность, больше не француз, у моей матери, которая сейчас не в Париже, конфисковали имущество, а вы хотите, чтобы я молча смотрела на эту расправу, не задавая вопросов и не требуя разъяснений? Что вы за монстр? Разве вы не видите, что та же участь вскоре постигнет и меня?

Сюзанна разрыдалась, не в силах и дальше сдерживать эмоции. Она больше не питала иллюзий относительно способности маршала защитить французов. Его искупительная фигура спасителя нации оказалась всего лишь иллюзией. Ни он, ни кто-либо другой не мог остановить продвижение нацистской машины. И, вне всяких сомнений, беды, обрушившиеся на ее мать и брата, были лишь первыми событиями в длинной череде несчастий.

— Вам не стоит волноваться, Сюзон. Я здесь, чтобы защитить вас. Вы же прекрасно знаете, у нас с вами достаточно поддержки. Вас никто не тронет, не сомневайтесь, — решительным тоном сказал Бертран, протягивая жене носовой платок.

Сюзанне так отчаянно хотелось надеяться, что она сделала вид, будто поверила словам мужа. У нее не было выбора. На кого еще она могла теперь рассчитывать?

С приходом немцев шикарный район вокруг площади Виктора Гюго превратился в настоящую мышеловку. Привычное убаюкивающее буржуазное спокойствие шестнадцатого округа приобрело зловещее обличье. Никто не знал, что происходит за заклеенными синей бумагой окнами. Все опасались самого худшего. Дом Люси оказался в самом центре огромной паутины, сотканной оккупационными войсками. На авеню Фош, где она жила, разместилось гестапо. Чуть дальше по той же улице находился отдел по делам евреев. Тайная полиция открыла отделение на улице де-ла-Помп, в пяти минутах ходьбы от особняка баронессы. Высшее военное командование Германии во Франции тоже расположилось неподалеку — в отеле «Мажестик» на авеню Клебер. Каждый день в половине первого солдаты вермахта маршировали по Елисейским Полям. Люси чувствовала себя загнанной в ловушку и желала только одного — как можно скорее покинуть эту враждебную обстановку. Конечно, она оставалась такой же гражданкой, как и все остальные, но все же чувство тревоги не покидало ее. К этой неясной угрозе добавились косые взгляды, которые бросали на нее консьержки, когда она возвращалась домой, и их перешептывания у нее за спиной. Все шпионили друг за другом. Полузнакомые люди переходили на другую сторону улицы, только чтобы не пересекаться с ней. Все это в конце концов убедило ее в том, что лучше было бы уехать. Она не хотела пересекать границу, чтобы попасть в не оккупированную немцами южную зону, как советовал ее сын, и тем более не видела причин скрываться. Отъезд в ее уединенный дом в Пикардии показался ей самым разумным решением.

Кютс, октябрь 1940 года. В своем замке в Уазе баронесса де Ланглад вернулась к привычной жизни. В этой глубинке она чувствовала себя в гораздо большей безопасности, чем в парижском особняке. Здесь она заново открыла для себя преимущества тишины. По утрам она совершала долгие прогулки по лесу и проселкам. Природа стала для нее убежищем и мерилом времени. Наблюдение за сменой сезонов в столь хорошо знакомой ей местности позволяло отвлечься от тягостного настоящего. Однако она вернулась к общественной работе в Красном Кресте, поскольку считала, что, представляя одну из известных и богатых семей региона, обязана подавать пример солидарности. Ее будни были заняты раздачей одежды нуждающимся и подготовкой посылок для военнопленных.

В первых числах октября Люси прочитала в газете, что оккупационные власти издали приказ, согласно которому евреи северной зоны должны были обратиться в супрефектуру своего округа, чтобы зарегистрироваться в специальном реестре. Она не совсем понимала, к чему все это ведет. Впрочем, она не была удивлена: ничто ее больше не удивляло. В конце концов, ситуация была настолько необычной, что вполне могла оправдать принятие чрезвычайных мер. Без малейшего раздражения или сомнения она спокойно сообщила сыну, что собирается пойти в городскую администрацию и встать на учет.

Молодой барон, который, как и она, следил за объявлениями о положении евреев, ожидал от матери большего сопротивления этой вопиющей несправедливости.

— Но вы же не еврейка! — воскликнул он.

Произнося эти слова, он заметил в глазах матери непонятное замешательство. Люси не ответила, что выглядело как признание. Ее сын никогда прежде не решался напрямую затрагивать эту тему, а тем более озвучивать подобные слова в ее адрес. Вопрос о своем происхождении она воспринимала как нечто интимное и не считала достойной темой для разговора. Она категорически отказывалась разделять это бремя с сыном. Да и что он в этом смыслил?

— Подумайте еще пару дней. По крайней мере, спросите совета у вашей сестры, — мягко произнес он.

Прошло несколько дней, в течение которых Люси изучила ситуацию со всех сторон. Текст Декрета о статусе евреев был предельно ясным: «Евреем считается любой человек, родившийся от трех еврейских бабушек и дедушек или от двух еврейских бабушек и дедушек, если он при этом состоит в браке с евреем». Обойти этот пункт было невозможно. Она всегда соблюдала законы, и вообще ей никогда не приходилось жаловаться на власть. Отказавшись от участия в переписи — ведь речь шла именно об этом, — она рисковала навлечь на свою семью неприятности. А этого она никак не могла себе позволить. Так что решение было принято.

Неделю спустя сын отвез ее в Компьень. Они ехали по пустой трассе: большинство автомобилей было реквизировано. Лангладам тем не менее удалось сохранить старый «Ситроен», прежде запертый в амбаре, и теперь, скользя по мокрой дороге, машина пробивалась сквозь густой туман, который не могло рассеять бледное осеннее солнце. Сын припарковался перед воротами внушительного каменного здания с серой сланцевой крышей.

— Оставайся здесь, — сказала ему Люси, — мне лучше пойти туда одной.

И она неторопливо вышла из машины.

Надев фетровую шляпу и взяв под мышку небольшую сумочку, она прошла через ворота на передний двор. Затем ее силуэт скрылся в административном здании.

В кабинетах супрефектуры она была завсегдатаем. Ее филантропическая деятельность в интересах немощных и нуждающихся всегда вызывала одобрение как ценное дополнение к усилиям со стороны государства. Однако до сих пор она посещала эти помещения лишь в качестве гостьи, по случаю официальных памятных мероприятий или вручения почетных наград за сельскохозяйственные достижения. Такая провинциальная светская жизнь была ей по душе. Она предпочитала здравый смысл этой сельской знати непримиримой суровости парижских салонов. На этот раз ее визит имел совсем другую цель, но она постаралась не потерять ни капли своего обычного самообладания. Войдя в большую комнату, охраняемую жандармом, она прошла к небольшому окошку, за которым стоял сотрудник в темном костюме. Не успела она представиться, как служащий поднялся со своего места.

— Госпожа баронесса, — учтиво произнес он, — пожалуйста, подождите. Я доложу о вашем приходе моему начальнику.

Ее провели наверх, в уютный кабинет, где выстроились кучи папок. Руководитель канцелярии — плотный усатый мужчина в очках — почтительно поприветствовал ее и предложил присесть напротив него.

— Баронесса, я польщен вашим визитом. Скажите, что привело вас сюда сегодня и чем я могу вам помочь? — поинтересовался он, не скрывая любопытства.

— Я пришла встать на учет, — просто ответила Люси.

— Встать на учет? — рассеянно переспросил чиновник. Он снял свое пенсне, как будто этот жест мог ему подсказать, о чем говорит посетительница.

— Я пришла, чтобы соблюсти требования декрета, — вздохнула Люси, раздосадованная тем, что приходится разъяснять очевидное.

— Декрета… — негромко повторил ее собеседник. — Да, разумеется. Декрет.

Начальник канцелярии, в конце концов разобравшийся в ситуации, извинился и вышел, попросив ее немного подождать. Несколько минут спустя Люси вошла в кабинет супрефекта. Он тепло поздоровался с ней и пригласил располагаться на диване в центре комнаты. Люси была польщена — такого приема у него обычно удостаивались особо важные посетители.

— Баронесса, начальник канцелярии рассказал мне о щекотливой ситуации, которая привела вас сюда сегодня. Я хочу, чтобы вы знали — мы помним и ценим доброту и щедрость, которую ваша семья проявляла к нам. Однако мы не можем делать исключений, поскольку долг требует от нас применять — разумеется, с осмотрительностью и должными принципами гуманности — установленные правила. Эта формальность будет соблюдена с максимальной деликатностью.

— Господин супрефект, я здесь не для того, чтобы просить об одолжении.

— Конечно, я вовсе не это имел в виду. — Ее собеседник выглядел смущенным. — Вам, как достойному человеку, не о чем беспокоиться, — успокаивающе продолжил он.

— Я и не беспокоюсь, — ответила она, заставив себя улыбнуться.

После этого Люси перешла в соседний кабинет, где начальник канцелярии, с которым она говорила ранее, задал ей несколько вопросов для уточнения информации, необходимой для постановки на учет. Казалось, баронесса чувствовала себя менее неловко, чем ее собеседник, который, очевидно, сам никогда прежде не занимался подобными делами. Люси быстро ответила на все вопросы. Девичья фамилия: Штерн. В замужестве: Жиро де Ланглад. Имя: Люси Эрнеста Генриетта. Дата и место рождения: 20 октября 1882 года, Париж, восьмой округ. Гражданство: французское. Профессия: отсутствует. Место жительства: Кютс. Затем он попросил у нее удостоверение личности и, взяв печать с круглой подставки, уверенным жестом проштамповал его. Пять ярко-красных букв отпечатались рядом с ее фотографией. Пять букв, вынесших ей окончательный вердикт. Административный вердикт, в котором она изо всех сил пыталась найти хоть какой-то смысл. JUIVE[10].

На улице начал накрапывать дождик. У Люси не было зонтика, и она поспешила к машине, где ее ждал сын. Как только они отъехали, дождь усилился. Дворники со скрипом двигались по запотевшему ветровому стеклу. Они ехали по авеню Рояль, мимо Компьенского дворца. По площади шли немецкие солдаты. Люси не стала подробно рассказывать сыну о том, как прошел ее визит в супрефектуру, а он не осмелился расспрашивать. Она лишь сказала, чтобы ободрить его:

— Супрефект подтвердил, что нам не о чем беспокоиться.

Париж, март 1941 года. В особняке семейства Сован д’Арамон повисла тяжелая тишина, прерываемая лишь треском радио. Бертран изнывал от тоски. Национальное собрание — нижняя палата парламента — прекратило работу, и у него больше не было трибуны для выступлений. Вместо парламента с его шумными депутатами в Бурбонском дворце расположилась военная комендатура зоны «Большой Париж». Граф проводил целые дни, запершись в своем кабинете с радиоприемником. Закончив читать газеты, он слушал классическую музыку и театральные программы на «Радио Париж». Увлекался он и политическими передачами. Некоторые из них откровенно поощряли доносы, например Répétez-le[11], полностью посвященная обличительным письмам. Сюзанна не могла понять, зачем он продолжает слушать это безобразие. Она неоднократно врывалась в его кабинет и решительным жестом выключала радиоприемник. Она бы предпочла, чтобы он сходил куда-нибудь, вместо того чтобы метаться взад и вперед, как загнанный зверь. Она знала, что это могло кончиться встречами с женщинами легкого поведения, но ей было уже все равно. В свою очередь, она стала больше, чем обычно, заниматься домашним хозяйством. В эти времена дефицита и ограничений нелегко было достать нормальную еду. Их кухарка Сесиль ежедневно в пять утра отправлялась в магазины на улице Вавилон, где они были зарегистрированы. Вооружившись продовольственными карточками и талонами на питание, она часами стояла в очередях ради нескольких подгнивших овощей или маленького кусочка мяса. Иногда продукты заканчивались еще до того, как она успевала войти в магазин. Каждую неделю графиня выдавала ей некоторую сумму денег, чтобы она могла дополнить эти скудные регламентированные покупки продуктами, приобретенными на черном рынке. Конечно, за них приходилось переплачивать, но консьержка в соседнем доме предлагала овощи, фрукты и мясо прямо из деревни. Несмотря на все эти меры, сахара не хватало, кофе был полупрозрачным, бифштекс — тонким. Каждый день представлял собой схватку с бытом, в которой приходилось действовать все более изобретательно, чтобы приспособиться к дефициту. Курятина закончилась? На воскресный обед подавали голубя. Чтобы вырваться из этой удушающей рутины и на секунду забыть о новых антиеврейских выпадах, которыми пестрели газеты, они позволяли себе некоторые безумства. Раз в неделю граф и графиня отправлялись в ресторан, чтобы насладиться полноценной едой, как и до войны. Удовольствие от их любимых устриц в «Прунье» или обеда в «Тур д’Аржан» было приправлено стыдом, но от этого становилось еще острее.

И вдруг у Сюзанны пропало желание куда-либо выходить. Одно за другим она отклоняла предложения мужа, всегда находя уважительную причину, чтобы остаться дома. Опера? Там ставят исключительно Вагнера, и весь партер забит неотесанными немецкими офицерами. Воскресные дневные концерты в Гаво или Плейель? Раз еврейские музыканты туда не допускались, она не видела причин поддерживать эти позорные мероприятия. Утренние спектакли? У нее больше нет настроения для комедий. Даже их еженедельные визиты в рестораны пришлось отменить. Она больше не могла выносить вида немецких кепи и военных кителей в гардеробах.

Эта новая разновидность аскезы настигла ее после спектакля в театре «Ателье». Давали «Ужин в Санлисе» Жана Ануя — комедию с привкусом горечи, в которой чудовищные персонажи, закостеневшие в своих привычках, лицемерят и идут на всевозможные хитрости, чтобы сохранить видимость благополучия. Трудно было не узнать себя в образе Анриетты — богатой мещанки, за чей счет живут ее мелочное окружение и неблагодарный муж. Глубокие диалоги и их вопиющая правдивость потрясли Сюзанну. Ее руки вцепились в бархат подлокотников на словах одного из главных персонажей: «Да, тут есть одно „но“… В жизни всегда находится „но“, если соскрести с нее лак. Разрешите дать вам совет? Вы, кажется, не лишены здравого смысла. Так вот, никогда не занимайтесь этой работой, она опасна. Не соскребайте лака, мадемуазель, не соскребайте! Для спокойной жизни вполне достаточно видимости счастья»[12]. Эта фраза прекрасно бы подошла для описания той жизни, которую она вела. Она позволила окружить себя ложью. Из тщеславия и гордыни заточила себя в мире пустых, смехотворных химер. Вся ее жизнь прошла в поддержании видимости благополучия, в этом шатком равновесии притворства и принужденного смеха. Мы живем на театральной сцене, думала она, где изображаем веру, и сами верим тем больше, чем успешнее спектакль. Оказавшись лицом к лицу с самой собой, она почувствовала головокружение. Она жила на этой чудесной карусели иллюзий, но теперь лак стал отслаиваться, обнажая совершенно иную правду.

Именно с того странного вечера все и началось. Через два дня она получила первое письмо. Ее била дрожь, когда она читала это послание, написанное большими буквами:

Подписи не было. Потрясенная Сюзанна тут же бросила его в огонь, торопясь избавиться от этой мерзости. В ужасе оттого, что стала жертвой такого поступка, и стыдясь мысли о том, что подобная угроза могла произвести на нее впечатление, она решила ничего не говорить мужу. Рассказать, как ее это задело, означало признать свою уязвимость. После этого пришло еще два письма. Теперь уже было поздно обращаться к Бертрану — он бы не понял, почему она не рассказала ему обо всем с самого начала. Сюзанна решила выдержать это испытание в одиночку, даже если это означало потерю сна. Письма содержали личные подробности, распорядок дня и упоминания о ее семье. Было ясно, что за ней следят. Но кто? Вихрь ненависти пронесся по городу, превращая каждого соседа в возможного врага. Теперь бывшая любовница мужа, отвергнутая им, могла оказаться доносчицей, а завистливый друг — шантажистом. Сюзанна проанализировала свой круг общения. Возможно, предатель скрывается в ее собственном доме. Она заподозрила шофера, дворецкого, затем повара и, наконец, свою горничную. Она прекрасно видела, что поведение ее слуг стало не таким, как прежде. Изменения были незначительными, почти незаметными, но интуиция Сюзанны улавливала их колкость. В их тоне появилось больше угодливости, чем раньше, и этот чрезмерный акцент на почтении был признаком нахальства и беспардонности: «Мадам хорошо спала?», «Мадам, обед подан», «Мадам надо надеть пальто для прогулки, уже похолодало». За кажущейся обыденностью и безобидностью этих слов скрывалось нечто совсем иное. Они означали: «Мы знаем, кто вы такая, вы никого не обманете своим великосветским видом. Такие, как вы, не должны отдавать приказы и командовать, кем вы себя возомнили?» Все это вызывало у нее настоящую паранойю. Она пыталась переубедить себя, но яд недоверия уже проник в нее, и вывести его было непросто. Она потеряла аппетит и отказывалась выходить из дома. Атмосфера в особняке с высокими окнами стала нестерпимой. Неверно истолкованное слово или неловкость слуги немедленно вызывали у Сюзанны приступ гнева. Она легко теряла самообладание и становилась просто невыносимой. Четвертое письмо ее сокрушило. На листе бумаги были нарисованы гробы с именами ее брата, матери и племянников. Ее семья изображалась как предавшая ценности Франции. Ей угрожали расплатой за их преступления.

Это было уже слишком. Сюзанна, задыхаясь от рыданий и дрожа всем телом, кое-как доковыляла до большой гостиной. Там она нашла Бертрана, которому, не в силах произнести ни слова, молча протянула письмо. Пока он, подняв бровь, читал его, она смогла выговорить, что это письмо — четвертое в таком духе. Граф внимательно выслушал ее. Он подтвердил, что к делу следует отнестись очень серьезно. После этих вырвавшихся у него искренних слов успокоить жену и убедить ее не волноваться стало непросто.

— Вы никого не подозреваете? — переспросил он жену.

— Никого, — ответила она с некоторой неуверенностью.

Правда, как они оба прекрасно понимали, заключалась в том, что от этого зла не было никакого средства.

— Умоляю вас, Бертран, сделайте что-нибудь! Обратитесь к своим знакомым, попросите начать расследование! Этому надо положить конец! Пусть этого шантажиста арестуют! — взывала к нему Сюзанна с искаженным от ужаса лицом.

— Не уверен, что нам удастся установить личность этого негодяя.

— Может, мы хотя бы обратимся в полицию, чтобы она могла защитить нас?

— Давайте не будем впутывать власти в это темное дело. Ваша ситуация и без того деликатна, нет смысла привлекать к себе еще больше внимания.

— Моя ситуация? Что вы имеете в виду?

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду! — закричал граф, поднимаясь со своего места.

Произнеся эти злосчастные слова, граф тут же пожалел о них и попытался обнять жену, но она высвободилась из его объятий. Впервые за тридцать лет она увидела упрек в глазах человека, с которым разделила свою жизнь. Отныне, чтобы защититься, она была намерена полагаться только на себя.

Париж, октябрь 1941 года. Мерзкие письма не приходили уже месяц. Сюзанна страстно желала обо всем забыть. Ежедневно она надевала маску спокойствия и притворялась, что живет как прежде. Для нее это стало вопросом выживания. Она не решалась снова пойти в театр, где была бы слишком на виду и не чувствовала себя в безопасности, но согласилась снова выходить на улицу. Короткие прогулки по своему кварталу постепенно уступили место более далеким вылазкам, которые стали возможными благодаря метро. Однажды она снова набралась смелости и отправилась в модные магазины, куда ее когда-то увлекал изысканный вкус. Многие из них закрылись, но в Париже еще оставалось несколько именитых кутюрье, которые, как и все остальные, пытались как-то примириться с тем, что на смену изобилию и экстравагантности пришли такие понятия, как «сдержанность» и «умеренность». Впрочем, для Сюзанны посещение модных домов было скорее актом сопротивления, чем приятным визитом. Ступая по толстым коврам бутиков, она демонстрировала всем, что не поддается давлению, и доказывала самой себе, что она сильнее страха. Выбор магазинов был стратегическим. О Марселе Роша не могло быть и речи. С тех пор как он, заметив ее на улице Варен, перешел на другую сторону, Сюзанна считала его трусом. К счастью, в других местах ей были рады больше. Как и другие парижанки, она придерживалась моды на облегающие жакеты с четкой линией плеч, сложные прически, яркий макияж и экстравагантные тюрбаны. Эти полосы ткани, маскирующиеся под вычурные шляпы, и перья куропаток, торчащие вверх, как угроза небу, стали боевыми шлемами тех, кто отказывался мириться с происходящим.

В элегантно приподнятом, увитом лентами тюрбане Сюзанна прогуливалась по району Оперы, двигаясь в сторону Больших бульваров на заносчиво-высоких каблуках. Город, лишенный автомобилей, был заполнен пешеходами, велосипедистами и конными экипажами. Уличный шум заглушался стуком обуви на деревянной подошве, которая заменила драгоценную кожу, реквизированную немцами. Сюзанна шла по бульвару Итальен. На углу ее внимание привлек фасад здания в стиле ар-деко, всю высоту которого занимала огромная афиша. Ярко-красными буквами на ней было написано название выставки: «Еврей и Франция». Этим было сказано все. Слово «Еврей», выполненное ивритоподобным шрифтом, резко контрастировало с твердыми, смелыми, массивными буквами, которые составляли слово «Франция». На плакате был изображен мужчина с длинной бородой, крючковатым носом и толстыми губами в молитвенном платке. Своими крючковатыми пальцами, похожими на когти хищной птицы, этот человек с горящим от жадности взглядом держал глобус Земли, которому грозила узурпация. Указатели и плакаты приглашали прохожих совершенно бесплатно «разобраться в еврейском вопросе» и «научиться отличать еврея от француза». Значит, это и есть та самая выставка, о которой писали все газеты. Сюзанна замедлила шаг и огляделась. Перед входом собралась смеющаяся толпа тех, кто, казалось, с нетерпением ждал возможности посетить этот музей ужасов. Здесь были дети в сопровождении родителей, простоволосые женщины, дамы в элегантных нарядах. Посетители всех возрастов, принадлежащие к самым разным слоям общества, стремились попасть внутрь. Сюзанну это заинтриговало. Она перешла улицу и встала в очередь. Зачем же упускать возможность узнать что-то новое? Она была полна решимости выяснить, что могли проповедовать в этом вертепе.

В главном зале выставки она оказалась перед огромной гипсовой статуей. Эта аллегория символизировала новую Францию — ее олицетворяла высокая сильная женщина с ребенком, сидящим у нее на плече. У ног женщины стояло скульптурное изображение «вечного жида» с афиши. С огромной звезды Давида на потолке свисал гигантский черный мохнатый паук, который пытался оплести паутиной весь мир. Сюзанна не дрогнув прошла под этим декором и вошла в первую секцию выставки. В зале морфологии она сразу же наткнулась на огромную гипсовую голову, гротескную и непропорциональную, которая якобы демонстрировала семитский архетип. Дети смеялись, трогая огромный выступающий нос, чрезмерно длинные мочки ушей и преувеличенно большие губы. Рядом, в витрине, были выставлены гипсовые образцы носов, глаз, ушей и ртов. Надпись на табличке гласила: «Всякий француз, желающий защититься от еврейского влияния, должен научиться распознавать евреев».

Она не стала задерживаться и перешла в галерею «История евреев во Франции», в которой центральное место занимал огромный бюст Леона Блюма. Рядом с героем Народного фронта стоял ряд информационных табличек. С первых же слов было понятно, о чем пойдет речь. В очередной раз цель заключалась в том, чтобы помочь наивным людям «избавиться от евреев, которые пачкают, портят, растлевают и унижают все, к чему прикасаются». Как Сюзанну могло не шокировать такое проявление агрессии? Авторы этих высказываний совершенно не стеснялись в выражениях. Все было настолько возмутительным, что на каждом шагу граничило с гротеском и даже абсурдом. Она была потрясена отношением посетителей. Пассивность этих людей в ее глазах выглядела оскорбительнее самой этой отвратительной и нелепой выставки. Какая-то старуха с гримасой отвращения смотрела на лица евреев, отданных на поругание толпе. Дети, подбадриваемые родителями, хохотали, указывая на эти обезьяноподобные физиономии. Глупость сияла на лицах этих французов. Так это и была «новая Франция»? С помощью немцев какие-то озлобленные французы воспользовались ситуацией, чтобы излить свой яд. Она прошла мимо панелей, посвященных литературе, развлечениям и радио. Далее описывалась якобы пагубная роль евреев в других профессиональных сферах. Там говорилось, что еврейские адвокаты защищают и поощряют преступность и что девяносто пять процентов врачей-евреев не имеют настоящих дипломов.

Она увидела достаточно, не было необходимости задерживаться. Направляясь к выходу, Сюзанна оказалась около стены, посвященной финансам. Ей показалось, что земля уходит у нее из-под ног, в глазах потемнело — среди фотографий «банкиров, развращенных еврейством» она узнала лицо своего брата… Вместе с другими еврейскими банкирами Морис был изображен как грабитель сбережений. Ее боль приняла более личный характер: на растерзание тупой толпы был брошен ее младший брат. Внутри нарастал гнев, готовый выплеснуться наружу. Она хотела отомстить за этот позор, своими руками сорвать эти таблички, унижающие человеческий интеллект. В этот самый момент проходящая мимо пара уставилась на нее. Меньше всего ей хотелось привлекать к себе внимание. Нужно срочно выйти на воздух. Проходя по галерее, она заметила ту самую пару, которая указывала на нее охраннику. Мужчина в темно-синем пиджаке и кепи направился к ней.

— С вами все в порядке, мадам? — обеспокоенно спросил он.

— Настолько, насколько это возможно перед лицом такого назидательного зрелища, — ответила она, разворачиваясь на каблуках.

Бульвар был по-прежнему заполнен прохожими и велосипедистами. На террасах кафе немецкие солдаты сидели с француженками. Смех, звон бокалов. Сюзанна шла не останавливаясь до самого дома.

Замок Эгль, Гувье, март 1942 года. Мария-Луиза чувствовала себя пленницей в собственном доме. Конечно, ее окружала идиллическая обстановка, но это все равно было заточением. Как еще назвать административное ограничение на перемещения за пределами ее дома в Уазе? Как и у всех французов в северной зоне, ее повседневная жизнь изменилась из-за присутствия оккупационных войск. Все более строгие предписания в отношении евреев отнимали у нее последние крупицы свободы, которые ей еще удавалось сохранить. Месяцем ранее немцы выпустили шестой декрет, запрещавший евреям в оккупированной зоне покидать населенный пункт, в котором они проживали. Выходить из дома разрешалось только с шести утра до десяти вечера. Для поездки в Париж требовались пропуск или временное разрешение на выезд, выданное органами полиции. Мария-Луиза не видела никаких причин предпринимать подобные действия. В любом случае срочной необходимости возвращаться в столицу не было.

Находясь в этом вынужденном затворничестве, она с сожалением вспоминала о жизни, которую вела до войны. Множество разнообразных забот не позволяло ей бездельничать. Она постоянно курсировала между Парижем, Шантийи и своим поместьем в Приморской Шаранте, ездила в Довиль, Биарриц и на Лазурный Берег. Напряженные охотничьи дни в то время часто заканчивались музыкальным концертом или закрытой вечеринкой в одном из близлежащих замков. С годами она стала чувствовать себя одинаково уверенно как на поле для гольфа или на выставке собак, так и на благотворительных приемах по сбору средств для обездоленных детей. Разнообразие ее светской жизни обескураживало дворецких. И вот уже почти два года, как все это было в прошлом. Дичь из леса Алатт вновь без опаски принялась гулять по пролескам и проселочным дорогам. Маркиза де Шасслу-Лоба больше не держала свою охотничью команду в железном кулаке.

Этот навязанный ей отдых в собственном замке превратился в источник постоянной тревоги. Надев резиновые сапоги и вооружившись секатором, Мария-Луиза занялась обрезкой мимозы и вереска, затем приступила к обновлению прогулочных дорожек. Кроме того, почти каждый день она посещала расположенные неподалеку конюшни, где содержались ее лошади. Иногда она позволяла себе верховую прогулку, стараясь при этом не слишком отдаляться от дома. Однако, как она ни старалась, ничто не могло ее успокоить. Ее тревога продолжала расти. По вечерам, после легкого ужина, маркиз и маркиза молча сидели перед большим камином, погрузившись в чтение. Тишину нарушали лишь шелест ветра в деревьях и дикие крики птиц. По просьбе Марии-Луизы сторож до поздней ночи обходил территорию парка. Она лично следила за тем, чтобы все входные двери были заперты. Риск подвергнуться нападению грабителей существовал всегда, но этот ее страх имел другую причину. Двумя месяцами ранее в Париже французские евреи из высших слоев общества были задержаны прямо в своих домах. Затем их отвезли в лагерь Руалье, расположенный недалеко от Компьеня, примерно в сорока километрах от дома Марии-Луизы. До этого арестовывали только иностранцев. Теперь же в лагере оказались члены известных семей, представители либеральных профессий и директора компаний — все из привилегированного сословия. Среди них были ветераны Первой мировой войны и герои, награжденные орденом Почетного легиона. Петля затягивалась все туже. Марию-Луизу возмущали аресты давно ассимилированных французских граждан, включая тех, кто имел большие заслуги перед государством. Перестав различать французских евреев и иностранцев, немцы перешли еще одну черту. До сих пор женщин щадили, но теперь уверенности больше не было ни в чем.

Мария-Луиза сидела за письменным столом в своей комнате с видом на парк и разбирала бумаги. Неожиданно тишину нарушило шуршание автомобильных колес по гравию. Громкий, настойчивый стук эхом разнесся по всему дому. Послышались крики, перекрывающие оглушительный лай собак. Резкий голос потребовал открыть дверь. У Марии-Луизы кровь застыла в жилах. Она вышла в коридор и посмотрела вниз, перегнувшись через перила главной лестницы. В прихожей Луи разговаривал с двумя мужчинами в военной форме. Но там были не только они. Немцев сопровождали два человека в штатском, чьи лица она не сразу смогла разглядеть. Когда они вышли из тени, Мария-Луиза узнала своих зятьев Ахилла и Фернана. Странно. Что они здесь делают? Она стала молча спускаться по ступеням парадной лестницы. С каждым шагом ей все яснее слышался лай собак и крики пытавшихся утихомирить их фельджандармов. Как только она ступила на плитку, которой был выложен пол прихожей, военные схватили ее за руки, в то время как Луи и мужья ее дочерей бесстрастно смотрели на происходящее. Она все поняла. На нее донесли мужчины ее семьи, и муж был их сообщником. Он равнодушно наблюдал за ее борьбой. Она закричала во весь голос.

Издав отчаянный вопль, Мария-Луиза открыла глаза. Она была вся в поту. Дотянувшись до стены, она щелкнула выключателем над прикроватной тумбочкой. Тусклый свет залил комнату. Одеяла сползли на пол. Из-под скомканных простыней виднелась ночная рубашка. Она села в постели, в висках стучало, сердце бешено колотилось. Она не успела позвать слуг — по коридору уже приближались шаги. Луи, в халате и тапочках, открыл дверь, держа в руке маленькую керосиновую лампу.

— С вами все в порядке, Мализа? Мы слышали ужасный крик, — обеспокоенно спросил он.

— Ничего страшного, думаю, мне просто приснился плохой сон, — произнесла она, все еще тяжело дыша.

— На вас это не похоже. Может, у вас жар?

— Не знаю… возможно. — Она лихорадочно потрогала лоб тыльной стороной ладони.

— Я попрошу принести вам горячего молока с сахаром, это вас успокоит, — заботливо произнес маркиз. — Если к утру вам не станет лучше, мы пригласим врача.

Мария-Луиза достала из прикроватной тумбочки маленький флакончик с нюхательной солью. Запах нашатыря придал ей немного бодрости. Как могло ее воображение предаться таким мерзостям? Муж был для нее всем. Она никак не могла отойти от этого ужасного сна. Ей было страшно оставаться одной в своей спальне. В темноте таился липкий страх, готовый вновь наброситься на нее, стоит лишь закрыть глаза. Не успела Мария-Луиза заснуть, как кошмары вернулись, становясь все более навязчивыми. Каждый раз повторялось одно и то же. Все начиналось со странных звуков. Рев двигателя приближающегося автомобиля. Хлопают дверцы. Затем она слышала топот сапог. Появлялись мужчины в черной одежде. Там были ее муж, сын, дочери. Она кричала им: «Скажите, что я не еврейка, скажите им скорее, спасите меня!»

Но они ее не слышали.

Париж, июнь 1942 года. Сюзанна в отчаянии скрывалась в своем особняке на улице Барбе-де-Жуи. Слухи, упорно распространявшиеся в течение нескольких недель, оказались правдой. Накануне газеты заполонили сообщения о предписаниях, содержащихся в восьмом декрете военного командующего Франции. В Париже, как и во всей оккупированной зоне, французским и иностранным евреям старше шести лет отныне запрещалось появляться на людях без желтой шестиконечной звезды. Через неделю они будут обязаны носить на левой стороне груди этот знак размером с ладонь с надписью «Еврей», прочно пришитый к одежде. Уточнялось, что каждому из них будут выданы три таких звезды согласно спискам в обмен на текстильный балл в продовольственной карточке. Сюзанна была в ужасе. Она не представляла, как выйдет из дома в таком виде. Да и куда она может пойти, заклейменная этим раскаленным железом унижения? Большего позора нельзя и вообразить. Она просто сгорит от стыда. Как на нее будут смотреть окружающие? Ей даже не хватит смелости попросить служанку нашить эту звезду на ее одежду. Лучше исчезнуть, чем выставить себя уродкой на всеобщее обозрение. Что ж, решено: она притворится больной. Закроется у себя в комнате. Это даст ей время разработать план. Она направит все свои силы на то, чтобы избежать публичного унижения. Сюзанна уже несколько недель думала о том, чтобы перебраться в свободную зону, и теперь была намерена во что бы то ни стало это осуществить. Идеальным вариантом ей казался Лазурный Берег. В Ницце, в гранд-отеле «Вестминстер», у нее друзья. Можно будет присоединиться к ним.

Достав из-под кровати чемодан, Сюзанна открыла его и положила туда несколько теплых вещей. Несмотря на июньскую жару, надо быть готовой к любым обстоятельствам. В небольшую косметичку она сложила несколько средств первой необходимости, кусок мыла и флакон своих дорожных духов «Nuits de Chine». А еще ей понадобятся деньги. Где их взять? Практически все ее состояние заморожено. Она больше не имела доступа к своим банковским счетам — на них был наложен арест, и значительная часть средств оказалась заблокирована на счете в Фонде депозитов и консигнаций. Будучи еврейкой, она даже не могла воспользоваться своими банковскими ячейками. Не могла продать свои драгоценности — они больше ей не принадлежали. Нужно было найти способ собрать крупную сумму денег, чтобы оплатить услуги того, кто поможет ей перейти через границу. Безусловно, ей мог бы помочь Бертран. Сюзанна пыталась запихнуть в чемодан очередную кофту, когда раздался стук в дверь.

— Чем это вы занимаетесь? — спросил граф, входя в комнату.

— Как видите, готовлюсь к отъезду из города. Мне лучше перебраться в Ниццу, — ответила она, продолжая набивать вещами и без того уже полный чемодан.

— Не следует терять голову, друг мой. Незаконное пересечение линии разграничения может дорого вам обойтись. Вы не успеете выехать из Парижа, как вас арестует полиция.

— Я не сошла с ума. Я намерена обратиться за помощью. — Сделав короткую паузу, она решительно продолжила: — Я отказываюсь носить этот отвратительный кусок желтой ткани.

— Знаю, что вы злитесь и расстроены, но вы обязательно должны меня выслушать и сделать так, как я скажу. Я не говорил вам об этом раньше… Вы же понимаете, подобные маневры требуют предельной осторожности… Иначе есть риск все испортить.

Граф понизил голос, прежде чем выразиться более ясно:

— Я получил ряд заверений от людей, пользующихся доверием немецких властей. В данный момент не могу рассказать больше, но я близок к успеху. Пожалуйста, обещайте мне ничего не предпринимать, не посоветовавшись со мной. Поверьте, я сделаю все возможное, чтобы избавить вас от этого унижения.

Мне не удалось выяснить, носила ли Сюзанна желтую звезду в те июньские дни. Зато из записки разведслужбы, обнаруженной в архивах тайной полиции, я узнал, что 27 июня 1942 года маркиза де Шасслу-Лоба была арестована немцами в своем замке близ Шантийи. Ее доставили в Париж и заключили в тюрьму Турель. В журнале лагеря для интернированных причина этого ареста не указана. Представляется вероятным, что это решение было связано с несоблюдением полицейских мер, принятых против евреев. Возможно, маркиза отказалась носить звезду? Три желтых значка были выданы Марии-Луизе и Люси Штерн. Реестры с записями об этом сохранились в архивах Уазы. Можно предположить, что в первых числах июня Мария-Луиза звезду не носила. Могла ли она получить гарантии, которые побудили ее не подчиниться этой мере? Возможно, эти гарантии пришли из Виши и еще не были одобрены оккупационными властями.

Это вполне вероятно, учитывая существование письма, отправленного маршалом Петеном послу при оккупационных властях Фернану де Бринону 12 июня 1942 года. В этом письме он просил освободить от ношения звезды некоторых лиц, в первую очередь маркизу де Шасслу-Лоба. Мария-Луиза могла узнать об этом от маршала и, возможно, ошибочно посчитать себя защищенной. Есть и другое возможное объяснение ее ареста, учитывая, что ее задержала не французская полиция, а немцы. 30 июня 1942 года, спустя всего три дня после ареста маркизы, замок Эгль был реквизирован оккупационными властями. Может быть, интернирование Марии-Луизы было вызвано желанием немцев завладеть этим поместьем, расположенным менее чем в ста метрах от станции Шантийи-Гувье — стратегического железнодорожного узла, между столицей и севером Парижского региона. Конечно, немцы и без всяких арестов могли издать приказ о реквизиции, но полностью исключать эту гипотезу нельзя.

Париж, июнь 1942 года. Марию-Луизу на поезде доставили на Северный вокзал, откуда отконвоировали в тюрьму Консьержери. Там, в промозглой камере предварительного заключения, она провела несколько часов, после чего ее и еще несколько женщин погрузили в тюремный фургон и куда-то повезли. Выйдя из него, она оказалась в месте, похожем на двор казармы. Вместе с другими заключенными ее отвели наверх, в административный офис, где велели сесть на скамью и ждать своей очереди. На стене перед собой она увидела по-отечески доброе лицо главы французского государства. Он смотрел на нее с портрета прямым, открытым взглядом и ободряюще улыбался. Мария-Луиза на мгновение закрыла глаза, пытаясь справиться со страхом и обуздать свои мысли. В ее памяти всплыли воспоминания о том, как ее впервые представили маршалу. Это произошло более двадцати лет назад. Ее тогда поразила синева его глаз. Он был спокойным, мягким с виду человеком. В его голосе слышалось умиротворение медленной реки. Внезапно она услышала свое имя: ее вызывали на регистрацию. Она прошла в соседний кабинет, похожий на гарнизонный пост с походной койкой. Там висело еще одно изображение маршала. Она увидела в нем знак защиты. Его присутствие на этих холодных стенах означало, что он присматривал за ней. Кто еще в этих казармах мог утверждать, что лично знаком с героем Вердена? Ее вещи обыскали, затем медсестра провела личный досмотр.

Марию-Луизу отвели в камеру, где находились еще шесть женщин, носивших, как и она, желтую звезду. В распоряжении каждой из них была металлическая солдатская кровать. В углу стоял треснувший эмалированный таз, использовавшийся в качестве отхожего места. К ней подошла женщина лет пятидесяти. Она уверенно представилась как старшая по камере. Как только Мария-Луиза удостоилась ее внимания, подошли и другие женщины, которые поначалу ее игнорировали. Одна из них протянула ей металлическую тарелку, другая — старое, не слишком чистое одеяло.

— Простыни нам передают родные, другого белья здесь нет, — сказала она, указывая Марии-Луизе на старый матрас, который должен был служить ей постелью.

— Благодарю вас, мадам, — бесцветным голосом ответила Мария-Луиза. Все в этом месте вызывало у нее отвращение.

Вскоре она поняла, что эти женщины — не преступницы и не желают ей зла. Эта камера была отведена для еврейских жен арийцев. Одна из них сказала, что происходит из уважаемой семьи торговцев из Бове. Мария-Луиза, которая когда-то частенько захаживала в принадлежащую им кондитерскую, немного расслабилась. Завязался разговор, во время которого она большей частью слушала. Ей рассказали о других заключенных. Среди них были иностранные и французские еврейки, не состоящие в браке с арийцами. Их становилось все больше и больше, так как каждый день в тюрьму привозили новых. Те, кому было от пятнадцати до сорока двух лет, теснились в большой общей камере на другом этаже. Были в этой тюрьме и политические заключенные — в основном коммунистки и убежденные активистки. Некоторых задержали за террористические акты.

— И наконец, заключенные по обычным статьям. Вот они — хуже всех. Некоторые были арестованы за аборт. Другие совершили преступления…

— Это одно и то же, — сказала третья женщина, после чего за дверью раздался мужской голос, объявивший об отключении света.

Женщины разошлись по своим кроватям. Ночью окна, на которых отсутствовали решетки, были открыты, и с окраины тюрьмы доносился запах горячего асфальта.

На следующий день Мария-Луиза вместе с другими женщинами спустилась вниз, чтобы помыться. По такому случаю жен арийцев, иностранных евреек и политических деятельниц собрали вместе. Перейдя в другое здание, Мария-Луиза оказалась в комнате с бетонным полом. Здесь из стены торчала пара десятков кранов с холодной водой. Ее спутницы практически полностью обнажились. Некоторые были спортивными молодыми женщинами с кожей, похожей на персик, другие же демонстрировали куда более увядшие от возраста или тяжелой работы формы. Она прежде не встречалась с такой неприкрытой наготой. Как до этого вообще дошло? Марии-Луизе никогда не приходилось ни с кем делить свою ванную комнату — даже с мужем. Впервые в жизни она столкнулась с такой вопиющей естественностью, которая для нее всегда ассоциировалась с нищетой. В детстве ее учили, что благопристойность требует большой сдержанности, когда речь идет о телесных вещах, и эта вынужденная демонстрация интимного наполняла ее чувством стыда. В один миг она превратилась в одно из множества тел: в этой грязной душевой ничто не отличало ее от других женщин. На секунду она задумалась о своем муже, да и о детях тоже. Что бы они сказали, увидев ее здесь? По-прежнему считали бы ее достойной и уважаемой? Никто из заключенных, представших в таком первозданном виде, не выглядел смущенным.

Из стыдливости Мария-Луиза осталась в рубашке. Надо быть сильной. Взяв кусок мыла, она начала приводить себя в порядок под косыми взглядами других заключенных. Одна полная женщина, заметив у нее на мизинце маленькое золотое колечко с печаткой, воскликнула:

— Глядите-ка, еще одна важная дама с манерами! Эй, ты такая же, как и все остальные, — добавила она, бросая на Марию-Луизу недобрый взгляд.

— Мы научим ее жизни! — хихикнула женщина помоложе, обрызгав ее водой.

Рубашка насквозь промокла. Ей еще никогда не приходилось проходить через подобные испытания. Но надо стоять на своем и не обращать внимания на провокации. Опустив взгляд, Мария-Луиза продолжила свой туалет. Она подчинится правилам этой тюрьмы, но выработает собственную стратегию и меры защиты. Во-первых, чтобы сохранить достоинство, а во-вторых, чтобы как можно скорее покинуть это место — содержанию ее здесь не было никакого оправдания.

Дни в Туреле проходили в ожидании. Жизнь текла от звонка до звонка: один в восемь утра, другой в восемь вечера. В промежутках между ними заключенным разрешалось свободно перемещаться по зданию. Некоторых привлекали к выполнению определенных заданий — например, помогать на кухне или по очереди делать уборку. От этих обязанностей можно было избавиться, заплатив другой заключенной, чтобы та сделала работу за тебя. Возможностью прогуляться в ограниченном пространстве внутреннего дворика Мария-Луиза пользовалась нечасто. В тюрьме стояла атмосфера страха, которую подпитывали самые дикие слухи. Поговаривали, что иностранных евреек отправляют в дома терпимости. Что евреек, вышедших замуж за арийцев, собираются заставить развестись с мужьями. Мария-Луиза старалась не вслушиваться в подобные разговоры, и до нее долетали лишь отголоски этих перешептываний. В любом случае она была готова к худшему. После того как у нее отобрали все, чем она владела, и заперли ее здесь как преступницу, они могут навсегда разлучить ее с родными. Она сидела на кровати и ждала посылок от своей семьи. Это была единственная возможность дополнить скудный тюремный паек и получить чистую одежду — здесь ее не выдавали и не стирали. Мария-Луиза утешалась, читая и перечитывая письма поддержки от мужа и детей. Она жаждала ответить на них. Ей хотелось кричать своим близким о том, как ей хочется поскорее воссоединиться с ними. Заключенным разрешалось писать по два письма в неделю, и их приходилось сдавать в почтовую службу незапечатанными. В итоге Мария-Луиза решила ограничить переписку списком того, что было необходимо ей для облегчения повседневной жизни.

Прием пищи осуществлялся в одиннадцать утра и шесть вечера. Заключенных не смешивали: у каждой группы был свой стол. Ссоры возникали буквально из ничего, достаточно было слишком пристального взгляда или чересчур громкого слова. Мария-Луиза терпеть не могла эти походы в столовую, боялась насмешек и придирок. Однажды, сидя с другими женами арийцев, она подслушала разговор двух женщин за соседним столом. Они обсуждали какую-то «маркизу». Мария-Луиза забеспокоилась, решив, что говорят о ней, но вскоре поняла, что речь идет о другой заключенной. Заинтригованная, она расспросила своих соседок по камере. Женщина, которую называли «маркизой», содержалась на этаже, отведенном для иностранок и заключенных по обычным статьям. У нее была отдельная камера и собственная горничная — бывшая польская проститутка. Поговаривали, что она старейшая узница этой тюрьмы, но никто не знал, по какой причине она там оказалась. Одна более осведомленная заключенная смогла назвать ее имя: маркиза Кове де Бланшонваль. Мария-Луиза прекрасно разбиралась в генеалогии знатных семей и дворянских реестрах, но так и не смогла понять, кто эта женщина. Возможно, под этим именем скрывалась какая-нибудь авантюристка, заарканившая отпрыска из хорошей семьи. Мария-Луиза не хотела, чтобы ее сравнивали, а тем более как-то связывали с подобной женщиной.

В этой враждебной среде оставалось только молчать и держаться в стороне от других заключенных. Переклички и передача писем не позволяли сохранить анонимность. Как и другие жены арийцев, она использовала свое имя и титул в качестве защиты. Это был способ противопоставить себя женам мелких буржуа. Сокамерницы относились к ней с почтением. С другими заключенными дело обстояло иначе. Особенно она страшилась момента принятия душа. Там на нее то и дело бросали враждебные взгляды, а однажды несколько женщин принялись весело напевать: «Все хорошо, прекрасная маркиза». Она не нашла в этом ничего смешного.

В день посещений множество людей собралось в столовой, которая по этому случаю была превращена в комнату для свиданий. Под бдительным присмотром охранников семьи ненадолго воссоединялись. Несмотря на требование говорить только по-французски, там звучали самые разные языки. Мария-Луиза ожидала мужа и сына в углу этого большого зала. Когда они вошли, она встретилась с ними взглядом, полным смущения. Одета Мария-Луиза была очень просто, в короткий жакет с желтой звездой на груди. Слегка ссутуленные плечи, потускневший цвет лица. Мужчины сняли шляпы, обняли ее и присели на плетеные соломенные стулья. Справившись о здоровье и условиях содержания, они перешли к теме, которая занимала все их мысли. Предпринимались шаги для ее освобождения. Мария-Луиза была невинной жертвой ошибки. Вполголоса упомянули имя маршала. Они пытались вести себя уверенно, но во взглядах сквозило смятение.

— Не волнуйтесь, мама, мы очень скоро вернемся за вами, — сказал Франсуа, поднимаясь.

На лице Марии-Луизы появилась слабая улыбка. Она старалась держаться мужественно, но, когда муж и сын вышли из столовой, ею овладели мрачные мысли. Сколько еще ей придется терпеть это мучительное заточение?

В день мессы около шестидесяти женщин, почти все с непокрытой головой и без чулок, ждали у подножия лестницы. Многие из них носили звезду. Большинство «подруг евреев» тоже были здесь — около дюжины женщин из простых семей, в основном молодых, интернированных за проявление симпатии к евреям. Они либо носили звезды в знак солидарности, либо портили их, добавляя причудливые надписи. Мария-Луиза, для которой ношение звезды было клеймом, видела в этом скорее акт безрассудства, чем героизма. Эти девушки, бросившие вызов запретам, теперь были обязаны носить звезду и ленту с надписью «Подруга евреев». Как и многие другие, они стремились попасть на мессу, чтобы продемонстрировать свою приверженность христианству. «Ненадолго хватило их героизма», — с горечью подумала Мария-Луиза.

После получасового ожидания охранник отвел их в столовую, где должна была проходить служба. В центре помещения сдвинули столы, разделив его на две части — женскую и мужскую. Все стояли. Священник установил свой переносной алтарь на обычном казарменном столе. Уверенной рукой он расстелил три белые салфетки, поставил распятие, свечу и потир. Жены арийцев стояли в стороне от других заключенных. Мария-Луиза заняла место среди них в первых рядах. Священник раздал маленькие молитвенники с потрепанными обложками. Прихожане с воодушевлением запели «Я — христианин», и месса началась. Впереди стоял капеллан в очень простом облачении. Женщина, обращенная лицом к собравшимся, вела с ними диалог, следуя тексту молитвы на французском языке. Мария-Луиза была не слишком удивлена этой упрощенной, стилизованной литургией, в которой отсутствовала латынь: содержание под стражей практически лишило ее способности удивляться, и она всецело подчинилась этому нестандартному ритуалу. Момент причастия, пусть и не такой, как она привыкла, принес ей чувство облегчения. Она нашла утешение в молитве. Тюремное заключение подорвало ее силы, но надежда оставалась. Для ее освобождения предпринимались все необходимые шаги. Это вопрос всего лишь нескольких дней, убеждала она себя.

18 июля 1942 года началось так же, как и любой другой день. Для Марии-Луизы это была третья суббота, проведенная в заключении, которая ознаменовала начало четвертой недели ее пребывания в Туреле. Эта зловещая круглая дата принесла еще один повод для терзаний — накануне распространился слух, что в Париже арестованы сотни евреев. Мария-Луиза, совершенно выбитая из колеи, не желала слушать эти новости, которым не было никакого подтверждения. После обеда она, как обычно, села на кровать и стала перечитывать письма. Вдруг вошел мужчина и окликнул ее по имени:

— Вы освобождены. Пройдите в административный офис.

Она не могла поверить своим ушам. Вокруг царило всеобщее изумление — заключенных редко отпускали на свободу. Маркиза собрала вещи, раздала соседкам по камере остатки того, что ей передавали родные. Пожав руку нескольким женщинам, она сдержанно попрощалась и направилась в административный офис. Там она, как и в первый день, лицом к лицу столкнулась с изображением маршала, застывшим в торжественной позе. Мария-Луиза попросила позвонить ее мужу. Через два часа полицейский инспектор вручил ей удостоверение личности, продовольственную карточку и справку об освобождении. Дверь распахнулась на залитую светом улицу. Луи уже ждал ее. Увидев жену, он вышел из машины, забрал у нее чемодан и положил его в багажник. Взволнованно обменявшись парой слов, они поспешили сесть в машину. Как только за ней закрылась дверца, Мария-Луиза дала волю эмоциям. Слезы, которые она подавляла в течение последних нескольких недель, хлынули наружу вместе с переполнявшими ее чувствами. Она плакала от усталости, ярости и облегчения. Луи попытался взять ее за руку. Она протестующе оттолкнула его:

— Заводите, Луи! Прошу вас, давайте поскорее уедем отсюда!

Вскоре их машина слилась с пылающим горизонтом июльского дня.

16 и 17 июля 1942 года около тринадцати тысяч парижских евреев, включая четыре тысячи детей, были арестованы в своих домах и собраны на велодроме «Вель д’Ив». Всех их предполагалось поместить в лагеря Дранси, Питивье и Бон-ла-Роланд, а затем отправить на восток. 18 июля, после трех недель административного заключения, Мария-Луиза де Шасслу-Лоба вышла из ворот лагеря Турель, направляясь в свой дом в Париже. «Освобождена по приказу начальника тайной полиции при военной комендатуре Франции», — говорится в следственной записке Службы общей информации Префектуры полиции, датированной июнем 1945 года. Наряду с немецким посольством в Париже и гестапо военная комендатура была одной из основных оккупационных структур. Кто отдал приказ об освобождении Марии-Луизы? Невозможно не заметить в этом деле тень маршала Петена. Именно от него исходила эта инициатива. 12 июня 1942 года, через тринадцать дней после публикации восьмого немецкого указа об обязательном ношении евреями желтой звезды, маршал Петен направил письмо Фернану де Бринону, представителю французского правительства на оккупированных территориях, в котором изложил собственную интерпретацию антиеврейских мер.

Лишний раз демонстрируя свой антисемитизм и активную поддержку проводимой немцами политики, Петен называет меры, принятые против евреев, «справедливыми». В том же письме маршал беспокоится о «плачевной ситуации», к которой эти меры могут привести в «некоторых французских семьях». Он просит принять особые меры в отношении тех, кого хочет защитить. Эти просьбы об исключениях были связаны только с «недавним декретом… предусматривающим ношение специального значка» и не касались остальных мер, принятых против евреев с сентября 1940 года.

Особо мое внимание привлекла одна фраза, проливающая свет на смысл, который маршал вкладывал в эти просьбы об исключениях. Петен призывал к «естественной и необходимой избирательности». То есть при реализации мер, касающихся ношения звезды, он считал важным проводить различие между теми, к кому эти положения должны были применяться безоговорочно, и теми немногими, кто мог бы рассчитывать на особое отношение. По-видимому, в основе его мышления лежал вопрос социальной принадлежности. Эта «естественная избирательность», судя по всему, должна была позволить выделять определенных людей в соответствии с их социальным статусом. Таким образом, просьба о послаблениях была проявлением сословного протекционизма. Однако ошибочно полагать, что именно социальные мотивы были при этом главными, ведь от этих мер пострадали и многие евреи из высшего общества, как, например, брат Сюзанны Морис, лишенный гражданства. Дело было в личных отношениях — в частности, в той дружбе, которую чета Петен поддерживала в течение почти двадцати лет с маркизом и маркизой де Шасслу-Лоба.

Немецкие службы разработали процедуру подачи соответствующих ходатайств, количество которых должно было быть «крайне ограниченным». Список запросов «за подписью главы правительства Лаваля» следовало классифицировать по степени срочности, указав точные данные о бенефициарах и подробные обоснования. Бринон лично должен был доставить этот список из Виши и передать его руководителям СС и полиции. 3 июля 1942 года ходатайства были направлены послу. Письмо, составленное личным секретарем маршала доктором Бернаром Менетрелем, содержало всего две конкретные просьбы об исключениях, приведенных в порядке приоритета. В этих запросах, «ранее сформулированных устно», фигурировали следующие лица:

В своем письме Менетрель осторожно добавил: «Думаю, к этим запросам можно было бы присоединить ходатайство мадам Бийот». Катрин Натан (1883–1965) была вдовой генерала Гастона Бийота, военного губернатора Парижа, погибшего в автомобильной катастрофе на фронте в мае 1940 года. Графиня Сюзанна д’Арамон не упоминается в первом письме Менетреля. Однако можно предположить, что она получила освобождение от необходимости соблюдать требования восьмого указа в течение лета. Оберштурмфюрер СС Гейнц Ретке из гестапо в секретной записке от 25 августа 1942 года перечислил двадцать шесть случаев такого освобождения. Три запроса маршала были приведены без указания конкретных имен. Можно предположить, что речь шла о Марии-Луизе, Люси и Сюзанне Штерн, так как ходатайство вдовы генерала Бийота было в конечном итоге отклонено. Были там и другие запросы, которые исходили не от маршала. Один из них касался маркизы Фернан де Бринон, урожденной Жанны Луизы Рашель Франк, супруги посла Виши при оккупационных властях. Список также насчитывал восемь исключений по «экономическим причинам чрезвычайной важности». Еще семь исключений были сделаны в результате запросов службы контрразведки, шесть исключений касались евреев, «работающих в антиеврейской полиции»; наконец, один запрос поступил от СД, службы разведки и охраны правопорядка СС.

Париж, декабрь 1942 года. Казалось, история выходит из-под контроля. Намерения оккупантов становились все более очевидными, ситуация накалялась. Немцы были напористы и агрессивны как никогда. Месяцем ранее, после высадки англо-американских войск в Северной Африке, войска рейха пересекли линию разграничения и вторглись в южную зону. Теперь вся Франция была оккупирована. Не было ни одного уголка Франции, где бы не развевался немецкий флаг со свастикой или флаг их итальянских союзников. Армия Муссолини захватила Ниццу. Планы Сюзанны по незаметному переезду на Лазурный Берег были сорваны, хотя и поговаривали, что итальянские фашисты гуманнее немцев. Участились проверки документов и аресты на выходе из метро, кинотеатров и театров. Агенты гестапо и полицейские в штатском дежурили в ключевых точках города, отслеживая любое подозрительное поведение. Людей задерживали по малейшему поводу. Однажды утром на углу улицы Варен Сюзанна заметила одного из соседей, идущего быстрым шагом. Он был одет в пальто, из-под которого выглядывала пижама. Дойдя до своей улицы, она увидела полицейский фургон, припаркованный перед домом, и поняла, что мужчина, которого она только что видела, сумел спастись… на этот раз. После этого она отказалась от дальних прогулок. Мысленно очертила контуры своей территории, за пределы которой больше не выходила, и всегда была начеку. Эта зона ограничивалась эспланадой Инвалидов, бульваром Распай, Сеной на севере и улицей Вожирар на юге. Сюзанна старалась избегать мест, где могли стоять полицейские блокпосты. Одним из редких выходов в свет для нее стало посещение воскресной мессы в церкви Святой Клотильды. С божественным порядком у нее всегда были сложные отношения — она никогда не верила в существование всемогущего Бога, но ради супруга приняла на себя это социальное обязательство. Теперь исполнять его казалось ей как никогда важным. Если раньше походы в церковь были для нее поводом пообщаться с избирателями мужа-депутата, то сейчас служили предлогом для демонстрации искренней набожности. Этим она стремилась всем доказать, что полностью интегрирована во французское общество. Что было до смешного абсурдным, ведь Сюзанна была истинной француженкой — самим воплощением парижанки во всей ее изысканности и утонченности.

Некоторые из знакомых отвернулись от нее. Письма оставались без ответа. Почти все друзья из еврейских семей покинули столицу — кто-то попытался укрыться в загородных домах, кто-то отправился за границу. Вормсы? Предчувствуя катастрофу, они еще в 1939-м поспешно уехали в Бразилию. Вайсвеллеры? Те перебрались на свою виллу в Каннах. Ротшильды? Почти все они бежали из Франции. В Париже осталась только Элизабет де Ротшильд. Урожденная Пеллетье де Шамбур, баронесса происходила из старой католической семьи и полагала, что у нее нет причин для беспокойства. Графиня Ивонна де Тулуз-Лотрек, наследница семьи Бамбергер, держалась в тени с тех пор, как бретонская коллаборационистская газета на своих страницах подвергла ее нападкам как еврейку. Ходили слухи, что графиня Кристиана де Монтескью-Фезенсак, урожденная Ревель, и графиня Мария-Луиза де Персен, урожденная Эйнхорн, сотрудничали с Генеральным комиссариатом по еврейским вопросам. Лишь единицы продолжали вести активную жизнь в столице. Мария-Лаура де Ноай по-прежнему принимала гостей каждый день. Хотя виконтесса родилась в семье Бишоффсхайм, у нее всего один дедушка и одна бабушка были евреями, а замуж она вышла за арийца. Таким образом, в глазах нацистов она не считалась еврейкой и продолжала принимать своих друзей в особняке на площади Соединенных Штатов. Ирен Каэн д’Анвер, бывшая графиня де Камондо, сначала была зарегистрирована в Префектуре полиции как еврейка, но в конце концов ей удалось получить справку о непринадлежности к еврейской расе, выданную Генеральным комиссариатом по еврейским вопросам. Ее дочь, Беатриса де Камондо, недавно приняла крещение в бенедиктинском монастыре Ванва. Она носила звезду, но тем не менее каждое утро выезжала на верховую прогулку по аллеям Булонского леса. В парижском театре теней, сотканном из интриг, хитростей и козней, ряды поредели, но Сюзанна не теряла бдительности. Она знала, что может стать легкой мишенью для аферистов и подлецов. Она пришла в ужас, прочитав в газете, что один из ее друзей, граф Шарль Каэн д’Анвер, стал жертвой мошенника. Человек, пообещавший ему оформить свидетельство почетного арийца в Генеральном комиссариате по еврейским вопросам, скрылся с суммой три миллиона франков, переданных ему лично в руки в обмен на фальшивый документ. Дочь графа, Колетт, ставшая супругой маркиза де Дампьера, была арестована вместе с мужем в их квартире в Нейи. Их ячейка Сопротивления была раскрыта. Заключенная в тюрьму Френа, она, несомненно, подверглась ужасному обращению, уготованному для так называемых террористов.

Париж, январь 1943 года. Сюзанну сводили с ума женщины, мужчины и дети, которые носили значок, пришитый на груди. На улице она не осмеливалась смотреть им в глаза. Как будто боялась, что они поймут всю тяжесть ее вины. Конечно, она была рада, что ей удалось обойти этот несправедливый закон, но при этом испытывала мучительный непроходящий стыд за то, что не могла избавить от этого позора других. Она прекрасно понимала, что такая же участь постигла бы и ее, если бы у нее не было ни богатства, ни связей. Пытаясь распознать среди молчаливой массы союзников и врагов, она исподволь наблюдала за реакцией парижан на это публичное унижение. Некоторые проявляли сдержанные признаки сострадания и выражали свое сочувствие улыбкой. Другие чувствовали себя настолько уверенно, что демонстрировали сарказм или презрение. Большинство же выглядели равнодушными. Они уже привыкли к этим печальным знакам отличия. Изгоям было запрещено посещать рестораны, кафе, библиотеки, театры, кинотеатры и парки. Их пускали только в последний вагон метро. Им больше не разрешалось иметь велосипеды и домашние телефоны. В магазины они могли зайти только с трех до четырех часов дня, когда все продукты уже распроданы.

Однажды утром, направляясь по улице дю Бак к торговцу, Сюзанна заметила блокпост. В считаные секунды все выходы с улицы были перекрыты. Она решила зайти в магазин, но отказалась от этой идеи, увидев, как немцы выводят оттуда покупателей. Запаниковав, она повернула назад, но не успела сделать и шага. Какой-то человек в штатском схватил ее за руку и решительно повел к блокпосту, где стояла небольшая группа немцев в форме.

— Еще одна пыталась сбежать, — сказал молодой француз в штатском, схвативший ее.

— Ваши документы! — крикнул ей агент гестапо.

На соседней улице, немного позади блокпоста, в военный грузовик безжалостно заталкивали двух девушек со звездой. Дрожа, Сюзанна полезла в сумку и протянула немцу свое удостоверение личности вместе с документом, сложенным вчетверо. Солдат изучил ее удостоверение, на котором крупными красными буквами было выведено слово «ЕВРЕЙКА». Затем развернул сертификат.

— Ehrenarier?[13] — спросил он, пристально глядя на нее. — Sprechen Sie Deutsch?[14]

— Nein, — прошептала Сюзанна.

Солдат вполголоса обменялся несколькими словами с офицером. Сюзанна не расслышала, о чем они говорили. Ее отвели к тюремному фургону и заперли в задний отсек. Там на деревянной скамейке сидели две совсем юные девушки с пришитыми к одежде звездами. Младшая из них плакала, положив голову на плечо старшей. Рядом с ними она увидела запыхавшегося пожилого мужчину в костюме из дешевого полотна. «Какой скудный улов», — подумала она, исполненная гнева на тех, кто охотится на невинных людей. Когда машина тронулась с места, она положила руку на плечо сидящей рядом девочки, пытаясь ее успокоить.

— Не волнуйся, милая, — сказала она с несвойственной для нее фамильярностью, которая, однако, была вполне уместной, учитывая серьезность ситуации. — Как тебя зовут?

Испуганная девочка, ничего не ответив, продолжала всхлипывать. Ее сестра подняла глаза на Сюзанну:

— Ее зовут Одетта, а меня — Симона, мадам. Надо предупредить нашу маму, чтобы она не волновалась.

Сюзанне было безумно жаль девочек, но она не понимала, чем им помочь. Она и сама была напугана. Бертран не знал, где она. Немецкий солдат не вернул ей документы. Она оказалась целиком и полностью в их власти. Через узкое, размером с вентиляционное отверстие, окно Сюзанна смотрела, как их везут через весь Париж. Они пересекли Сену. Внезапно фургон остановился на несколько долгих минут. Задняя дверь открылась, и в нее забралась пара лет сорока. На них тоже не было желтой звезды, и они определенно не понимали французского языка. Еще через двадцать минут они проехали мимо Триумфальной арки и выехали на авеню Фош. После этого фургон вновь остановился, и офицер гестапо, который проверял документы Сюзанны ранее, приказал ей выйти. Остальные заключенные затаили дыхание, глядя себе под ноги. Сюзанна бросила последний взгляд на двух девушек и вышла из фургона, который тут же тронулся с места.

В сопровождении двух немецких солдат она вошла в здание, на котором висело изображение свастики. Надо быть сильной. Несмотря на охватившее ее волнение, она пыталась обдумать, что будет говорить. В голове все смешалось, она чувствовала, как силы покидают ее. В большом коридоре она наткнулась на заключенного, которого вели под руки двое солдат. Или скорее тащили, словно разболтанную марионетку, поскольку тот не мог держаться на ногах. На его опухшем лице виднелись следы множества ударов. Правый глаз заплыл. Нижняя губа разбита. Рубашка усеяна бурыми пятнами, шея покрыта порезами, из которых все еще сочилась кровь. В некоторых местах кожа была содрана, как после ожогов. Охваченная ужасом, Сюзанна лихорадочно поднималась по ступеням парадной лестницы, ведущей на верхние этажи. До ее ушей доносились душераздирающие вопли, практически не заглушаемые тонкими стенами. Голова наполнилась криками невидимых жертв этих мучителей. Жестокие, ужасные образы рождались в ее сознании.

Ее проводили в комнату с высоким потолком. За пишущей машинкой в углу сидела секретарша, занятая подпиливанием ногтей. Едва взглянув на посетительницу, она указала ей на кресло перед большим письменным столом из красного дерева. Сюзанна несмело оглянулась по сторонам. На стене висело знамя со свастикой, рядом с ним — портрет фюрера, который смотрел на нее безжалостным взглядом, словно угрожая. Внезапно в комнату вошел офицер. Его форма была покрыта разнообразными нашивками, а на груди в два ряда выстроились медали и ордена. От неожиданности Сюзанна вскочила со своего места. Военный сел за стол и жестом пригласил ее вернуться в кресло. Ему было около сорока, светло-каштановые волосы, зачесанные назад, обрамляли заостренное лицо с яркими голубыми глазами. Он предложил Сюзанне закурить, она отказалась. Тогда он вставил сигарету в мундштук из слоновой кости и изящным движением щелкнул золотой зажигалкой. Его взгляд скользнул по столу. Пристально глядя на удостоверение личности Сюзанны, он выпустил в воздух струйку дыма и заговорил, чеканя слова:

— Графиня фон Сован фон Арамон… Какую честь вы мне оказываете, фрау графиня, приехав встретиться со мной, — слащаво добавил он. — Или, возможно, я обязан этим визитом фройляйн Штерн? — продолжил он язвительно, вглядываясь в лицо собеседницы своим орлиным взором.

И без того подавленная перспективой допроса, Сюзанна попыталась собраться с силами. Стараясь держаться холодно и бесстрастно, она кратко и четко отвечала на каждый вопрос. Через полчаса в холле особняка на улице Барбе-де-Жуи зазвонил телефон. Прошел еще час, прежде чем в здание, где располагался отдел гестапо по еврейским вопросам, вошел Бертран. Его проводили в небольшую комнату на первом этаже. Он не сразу узнал свою жену, сидящую в полумраке. Ее шляпа лежала рядом, на лице застыло незнакомое выражение. Когда он подошел к ней, она вздрогнула. Ему показалось, что она сейчас закричит. Он взял ее за руку. Она покорно позволила вывести себя из комнаты. Выйдя на улицу, граф и графиня д’Арамон направились вверх по авеню Фош. Ледяной ветер гонял листья по тротуару. Сюзанна по-прежнему молчала. Бертран не решался заговорить. В этой гнетущей тишине они словно стали друг другу чужими. Оба были сбиты с толку, обоих обуревал тупой, неконтролируемый страх. Он привел ее домой. Сюзанна не противилась — она вела себя отрешенно, словно ее тело не принадлежало ей или в нем не осталось жизненных сил.

Бертран проводил ее в комнату. Сюзанна попросила его не включать свет и легла на кровать, очертания которой виднелись в полумраке. Граф сел на стул у ее изголовья. Сюзанна не прогнала его. Она приняла его присутствие с безразличием, не глядя на него… да, именно с безразличием. Он смотрел на нее, не решаясь прикоснуться. Она дышала медленно, как ребенок. Он улавливал запах ее духов, смешанный с ароматом ее кожи.

Никто так и не узнал, что произошло в том кабинете и через что она прошла. Они никогда не говорили об этом.

Париж, март 1943 года. После заключения в тюрьме Турель от прошлой Марии-Луизы — величавой и уверенной в себе — не осталось и следа. В ее душе произошел какой-то переворот, последствия которого она еще не до конца осознала. Когда Мария-Луиза вернулась домой, ее из деликатности почти ни о чем не расспрашивали. И это было к лучшему — ей не хотелось рассказывать родным подробности своего заключения. Как описать словами шок, пережитый ею в момент ареста? Как передать последовавший за этим ужас и смешанные чувства стыда и унижения, которые ей довелось испытать? Ее дочери и сын выросли в привилегированном мире, как и она сама. Тому, что она пережила, не было места в этой вселенной. Попав в тюрьму, она столкнулась с параллельной реальностью, достойной самых жутких кошмаров, о которой не стоило упоминать.

Вопреки всему Мария-Луиза пыталась соответствовать тому образу властной и сильной от природы женщины, который ей всегда приписывали. В глазах семьи она оставалась прежней. Но лишь внешне, ибо внутри нее что-то навсегда сломалось. Она ушла во внутреннее изгнание, состоящее из отречений, молчания и невыплаканных слез. На обломках своей израненной гордости она воздвигла непроницаемую стену, за которой, глубоко внутри, пыталась замуровать память о днях своего заточения, но ни самолюбие, ни сила воли не смогли исцелить ее боль. Загнанная в рамки роли, написанной для нее давным-давно, она чувствовала, что у нее нет иного выбора, кроме как и дальше носить бесстрастную маску самодовольства.

Ее терзала непрекращающаяся тревога. Ее близкие узнали, кто она такая. Ее настигло прошлое столь далекое и чуждое ей, что она до сих пор отказывалась верить, что оно имеет к ней отношение. Поневоле она несла в себе бремя проклятых. Насколько тяжело было ее детям допустить, что их мать в действительности принадлежит к отбросам общества? Она внушила им глубокое убеждение в их исключительности. Они были воспитаны в естественном и неотъемлемом ощущении собственного превосходства. Им была присуща уверенность тех, кто во всем прав. Жизнь, основанная на унаследованных привилегиях и самодовольстве, граничащем с наглостью. И ей некого было винить, кроме себя. Это она превратила их в чудовищ, закостеневших в своей самонадеянности. Они были слепы по отношению к ней, а она не стала выводить их из этого заблуждения — не только из гордыни, но и из страха. Их представление о женщине, которая дала им жизнь, было основано на ложных предпосылках. До сих пор они воспринимали ее еврейское происхождение лишь как эксцентричность, некую колоритную особенность. Для них родиться еврейкой было примерно тем же, что родиться в Америке или колониях. Она бы предпочла, чтобы у нее нашлось мужество указать им на ошибку гораздо раньше, но у нее так и не хватило духу самой сорвать маски. Теперь это сделает за нее ход истории, причем самым жестоким образом. На суде истины Мария-Луиза призналась бы во всем. С неистовым гневом она кричала бы им в лицо: да, она внучка Авраама Якоба Штерна. Она еврейка. И ни ее брак, ни замки, ни обращение в христианство никогда этого не изменят.

Вскоре она поняла, насколько ужасным было это падение для ее детей. В их смущенных взглядах, в их, казалось бы, сочувственных словах она распознала едкий привкус стыда. Это чувство было обращено не только на мать, но и на них самих. Ее дорогие дети, плоть от плоти ее, страдали так же, как и она. У них не было другого выбора, кроме как разделить с ней тяжесть бесчестья и унижения. Они тоже вынуждены были оправдываться за свою еврейскую кровь. Она хотела служить им оплотом, защищать их, но ничего не могла сделать. До сих пор жизнь позволяла им игнорировать то, что теперь безжалостно раскрывали перед ними сложившиеся обстоятельства: в их жилах текла кровь проклятой расы.

Апрель 1943 года, Кютс. Вот уже несколько месяцев, как Люси переехала в небольшой павильон на территории замка. Она надеялась, что это поможет избежать мер по ариизации дома, где жили ее дети. К приезду сестры она вернулась в собственную комнату в замке, одновременно взяв на себя роль рачительной хозяйки. Она хотела, чтобы все было идеально. В кладовой и на кухне она давала все новые и новые указания, составляя меню. Велела открыть все массивные буфеты и достать посуду, предназначенную для особых случаев. Когда Мария-Луиза бодрым шагом вошла в большую гостиную, даже не сняв пальто и шляпу, прохладный весенний день был уже на исходе. В камине горел огонь, но его не хватало, чтобы согреть огромную комнату. Ее обстановка навевала мысли о романтическом укладе загородных домов Южной Англии: выбеленные деревянные столики, широкие удобные кресла. Казалось, эти предметы не составляют никакого продуманного ансамбля и лишь слепота, порожденная привычкой, удерживает их вместе. Люси, одетая в свой обычный твидовый костюм, медленно поднялась с места. Взгляды двух женщин встретились. Их захлестнули эмоции. Без лишних жестов, но с влажными от слез глазами, они расцеловались, взявшись за руки. Прошел почти год с тех пор, как они виделись в последний раз. В сложившихся обстоятельствах сестры лишь иногда звонили друг другу, еще реже писали. И вот, после долгих месяцев разлуки, они наконец-то снова были вместе. Люси заметила, что Мария-Луиза похудела, ее щеки впали. Им хотелось поговорить, подбодрить друг друга, но этому мешала излишняя сдержанность. Да и момент казался неподходящим для того, чтобы изливать душу, — они были не одни, в гостиной собралась вся семья. После того как были поданы прохладительные напитки, Люси пригласила сестру подняться в приготовленную для нее комнату и немного отдохнуть.

Час спустя Мария-Луиза, накинув на плечи шаль, спустилась к ужину. Войдя в столовую, она заняла место в конце большого стола. Не успели Люси, ее сын и невестка сесть, как комната внезапно погрузилась в темноту.

— Немцы все чаще и чаще отключают электричество, — пояснила баронесса и, чиркнув спичкой, зажгла канделябр в центре стола.

Разговор плавно перетек в банальное обсуждение урожая и погоды, которая выдалась не слишком благоприятной. Однако мысли собравшихся занимало совсем другое. В воздухе витало напряжение. Комендантский час погрузил деревню в тревожную тишину. Жители сидели по домам, стараясь не выходить на улицу, избегали разговоров. Несколькими днями ранее недалеко от Крея была совершена диверсия на железнодорожных путях. После этого немцы взяли в заложники несколько человек, выбранных в произвольном порядке. Их собирались расстрелять, если не объявятся виновные. Люси старалась не высказывать своего мнения об этих французах, которые ушли в подполье и пытались оказывать сопротивление оккупантам. По правде говоря, ей была не по душе сама идея диссидентства, не говоря уже о насильственных действиях. Тем не менее в глубине души она не могла полностью подавить определенную симпатию к этим мужчинам и женщинам, которые боролись за свободу.

— Эти действия бессмысленны и безответственны, ведь от последующих репрессий может пострадать кто угодно, и прежде всего — невинные люди, — сказала Мария-Луиза.

— Жертвовать собой — это вид надежды, — возразила Люси. Она не чувствовала угрозы лично для себя, но желтая звезда, которую она надевала, выходя из дома, заставила ее задуматься о смысле всего этого.

— Ты права. В конце концов, кто мы такие, чтобы судить их? — признала ее сестра.

После ужина все перешли в библиотеку, тускло освещенную двумя чадящими керосиновыми лампами, где расположились в просторных креслах. Молодой барон допил свой бокал бренди, затушил сигарету и удалился вместе с женой. Сестры наконец-то остались одни. Они могли бы предаться воспоминаниям о прошлом, о причудах их матери, о балах и приемах, которые она когда-то давала в своем особняке на Фобур-Сент-Оноре. Но сейчас им было не до того. По дороге от вокзала до замка Мария-Луиза разговаривала с племянником. Они оба считали, что оставаться здесь, где в любой момент можно было стать жертвой доноса, для Люси стало слишком рискованно. Облавы проводились все чаще. В лагерь Руалье, расположенный всего в нескольких километрах, свозили евреев, которых затем отправляли в Германию. Пришло время укрыться. Мария-Луиза предложила сестре перебраться в южную зону и незаметно поселиться в доме ее деверя в замке Лангладов. Был и другой вариант. В Санлисе монахини монастыря Сестер Святого Иосифа из Клюни принимали одиноких женщин. Люси могла найти там приют на некоторое время, пока все не успокоится.

— Пожалуйста, только не начинай, — раздраженно сказала Люси.

— Беда настигла наш народ, — печально промолвила Мария-Луиза.

И тогда, впервые после возвращения из Турели, она, преодолев смущение, женскую стыдливость и гордость старшей, поведала сестре историю своего заключения. Сдавленным от волнения голосом она рассказала о бесцеремонном вторжении в самое сокровенное, об ужасном ощущении себя не более чем отбросом общества и о страхе, который с тех пор не покидал ее. Она не оставила без внимания ни одного унижения, не упустила ни одной гнусной подробности того, что в течение трех долгих недель было ее повседневной жизнью. У нее больше не оставалось сомнений: евреев, будь то французы или иностранцы, массово увозили в Германию. И если бы не маршал, она сама могла бы уже оказаться в трудовом лагере.

— Он не всегда будет рядом, чтобы защитить нас, — добавила она.

— Я понимаю, насколько тягостным оказалось для тебя это заключение, и всем сердцем сочувствую той боли, которую тебе пришлось перенести. Однако я уже все тщательно обдумала и приняла решение. Все-таки здесь я чувствую себя лучше всего, — ответила Люси. — Здесь нас ценят, наше имя знают и уважают… Может быть, это одно из тех предчувствий, к которым прислушивалась наша мама, но мне кажется, что эти стены защищают меня.

Мария-Луиза не стала настаивать. Люси иногда бывала упрямой, как и она сама. Кроме того, ей было неловко продолжать этот разговор. В отличие от сестры ей посчастливилось не носить звезду, поэтому она не чувствовала себя вправе раздавать наставления, а тем более заниматься нравоучениями. Но если что-то случится, она никогда себе этого не простит.

Два дня спустя Мария-Луиза возвращалась в Париж. Ей так и не удалось переубедить сестру. Во дворе замка, взяв Люси за руки, она предприняла последнюю попытку:

— Хоть на этот раз прояви благоразумие и прислушайся к нам. Если не хочешь делать это ради себя, сделай это хотя бы ради детей и…

У нее не хватило сил закончить фразу, и она отвернулась, чтобы скрыть эмоции. Перед ней стояла ее младшая сестра в пальто с желтой звездой. Мария-Луиза села в машину и опустила окно.

— Ты ведь знаешь, что всегда можешь рассчитывать на меня, не так ли? Пообещай мне, что будешь беречь себя.

Машина завелась, пересекла мост через ров и скрылась в серости этой блеклой весны. Сердце Люси сжалось. Внутреннее чутье подсказывало ей, что следует быть начеку.

Париж, ноябрь 1943 года. Когда Сюзанна вышла из метро, на Бельвиль уже опустилась ночь. Дождливый день подошел к концу. Она плохо знала дорогу и боялась заблудиться. Следуя полученным рекомендациям, Сюзанна оглянулась, чтобы убедиться, что за ней не следят, и поскользнулась на мокром тротуаре, едва успев схватиться за руку проходившего мимо мужчины. Смущенно извинившись, она поправила шляпу и мысленно еще раз повторила маршрут, который должен был привести ее в нужное место. Пройти по улице Пиренеи, свернуть в третью улицу слева, затем повернуть направо. Третья улица слева? Она засомневалась. Точно третья или все-таки четвертая? Еще сегодня утром она знала дорогу как свои пять пальцев, а теперь в голове все перемешалось. За прошедшую неделю она уже второй раз оказалась в этом бедном районе Восточного Парижа. Две недели назад она вновь начала получать анонимные письма, еще более оскорбительные и угрожающие, чем предыдущие. Теперь ее упрекали за то, что она не носит звезду. Обвиняли в том, что она использовала свои деньги, чтобы обойти закон. В ее адрес сыпались отвратительные оскорбления, и, что хуже всего, ей угрожали смертью. Необходимо было срочно что-то предпринять.

Сюзанна ускорила шаг. По обе стороны улицы выстроились грязные лавчонки, освещенные белым электрическим светом. То и дело мелькали какие-то бледные или чрезмерно накрашенные лица — несмотря на поздний час, квартал все еще кишел разношерстным парижским людом: сутенерами, зазывалами, проститутками. Целый мир аферистов и мошенников был занят своим делом. Возможно, их присутствие отпугивало крадущихся в тени убийц приличных женщин. Сюзанна шла вперед, с опаской глядя по сторонам. Все это отдавало невыразимой пошлостью, словно сюжет плохого шпионского романа. Пытаясь набраться смелости, она напомнила себе, что привело ее в это место. Сначала появились новые анонимные письма. На этот раз она не стала ничего скрывать от Бертрана. Он, как мог, пытался успокоить ее, приуменьшая серьезность этих посланий. Он считал, что его жена защищена этим освобождением от ношения звезды, должным образом подписанным СС. По его мнению, беспокоиться было не о чем.

Она делала вид, что верит ему, пока шантажист не нанес новый удар. Дело было поздним вечером. Уже стемнело, когда в гостиную вошел запыхавшийся Альбер:

— Мадам, Дипси исчез!

Она же строго-настрого приказала не выпускать ее фокстерьера, неотрывно следить за ним. На поиски сбежались все домашние. Оповестили соседей. Животное пытались подозвать криками и свистом. Сюзанна с ума сходила от беспокойства. Ждать пришлось недолго. Вскоре Альбер вернулся, держа на руках пушистый комок бело-коричневой шерсти. Это был Дипси. Его нашли на соседней улице, повешенным за ошейник на заборе. Дворецкий положил безжизненное тело на стол в главной гостиной. Сюзанна была просто раздавлена. Ее дорогой Дипси, бедное беззащитное создание…

— Оставьте меня одну! — приказала она слугам, пытаясь сдержать подступающие рыдания.

Подойдя к столу, Сюзанна нежно прикоснулась к собачьей шерстке.

— Мой малыш, мой бедный малыш, — повторяла она, поглаживая мертвое тельце.

На шее фокстерьера, поверх кожаного ошейника, висела веревка. Она присмотрелась. К ее концу было что-то привязано. Протянув руку, она достала желтую бумажную звезду с надписью «Еврей».

— Посмотрите, что они с ним сделали! — воскликнула она, обернувшись к мужу. — Неужели вы не понимаете, что я следующая в списке?

Бертран не ответил. Он стоял молча, с отсутствующим видом.

Что за чудовище могло совершить такое преступление? Речь шла уже не о том, чтобы просто напугать ее, — кто-то был готов причинить ей реальное зло. Она ощущала угрозу в стенах собственного дома. В особняке д’Арамонов велась жестокая закулисная игра. Она больше не чувствовала себя здесь хозяйкой. Она оказалась заложницей ситуации, которая с каждым днем становилась все более гнетущей, — вне всяких сомнений, кто-то из слуг имеет отношение к этим анонимным письмам. Горничная, Марта, наверняка подслушивает — вечно крутится в коридорах со своей метелкой для пыли, делая вид, что наводит порядок. Сесиль, кухарка, следила за всеми из своей кладовой и, возможно, плела интриги с Альбером, дворецким. Наконец, под напускным добродушием Жоржа, шофера, наверняка скрывалась жажда мести за неудачи. Ей надо было как можно скорее уехать отсюда. Ничто больше не могло остановить ее. Ни Бертран, ни этот страх, который рос внутри нее.

Третья улица, поворот налево. По мере того как она приближалась к цели, ее сердце билось все чаще. С этим изготовителем фальшивых документов она связалась через Жака Перски, юридического советника ее брата Мориса. Она не знала, кем именно был рекомендованный ей контакт — координатором сети Сопротивления или просто представителем группы преступников, движимых духом наживы. «Надежный» — так Перски охарактеризовал этого человека. Медлить было нельзя. Эта часть квартала, тускло освещенная слабыми газовыми фонарями, казалась еще более убогой, чем бульвар. На входе в переулок, где ее ждали, стоял припаркованный автомобиль. В нем сидели два человека, скрытые в тени, — видно было лишь тлеющие огоньки сигарет. Что теперь делать? Ее дыхание участилось. Вдруг это ловушка? Не сбавляя хода, она обогнула машину. Посреди переулка тянулась сточная канава с мусором и нечистотами. Переулок заканчивался тупиком. Там стоял узкий, несуразный дом с навесами и пристройками. У входа дежурил мужчина с хмурым лицом. Собравшись с духом, она обратилась к нему:

— У меня назначена встреча с месье Жаном.

Что-то пробормотав, мужчина толкнул дверь, у которой стоял, и жестом пропустил ее вперед. Сюзанна поспешно вошла и оказалась в помещении, похожем на мастерскую. Вдоль стен стояли тонкие прутья ротанга, ивы и тростника. В углу громоздились корзины и другие плетеные изделия. На этот раз мужчина отчетливо попросил ее идти первой. Они поднялись по узкой крутой лестнице. Каждая ступенька вызывала у Сюзанны ощущение, что она вот-вот потеряет сознание. Наверху, в тускло освещенной комнате с низким потолком, она увидела мужчину, с которым познакомилась неделю назад в подсобке рабочего бистро в Менильмонтане. Он встревоженно наблюдал через небольшое окно за происходящим на улице. Как она вообще решилась прийти сюда? Эти двое могли ограбить ее и бросить умирать.

— Вы уверены, что за вами не следили? — спросил мужчина с непроницаемым лицом.

— Да, — ответила она, хотя в глубине души не была полностью в этом уверена. Возможно, ее сомнения были заметны, потому что мужчина сделал резкое движение в ее сторону.

— Деньги при вас?

— Все здесь. — Она достала из сумки коричневый конверт и положила его на стол.

Мужчина схватил его и, вынув несколько пачек купюр, начал их пересчитывать. Сумма была непомерной, но у нее не оставалось выбора. Чтобы собрать эти деньги, ей пришлось продать последние драгоценности, которые удалось уберечь от немцев. Убедившись, что все в порядке, мужчина положил на стол документ, ради которого она приехала на другой конец города. Сюзанна взяла его и бегло просмотрела. Там была ее фотография, печать и вымышленное имя, которое она ему указала. Он кивнул, показывая, что вопрос решен. Не заставляя просить себя дважды, она сунула фальшивое удостоверение в сумку и спустилась по лестнице.

Выйдя на улицу, она увидела, что машина, перекрывавшая въезд в тупик, исчезла. Держа руку на сумочке, она ускорила шаг. Холод пронизывал до костей. Из домов доносился неприятный запах жареной пищи. Она сделала лишь первый шаг, и, несомненно, впереди ее ждут новые препятствия. Удостоверение личности, которое она прижимала к себе, теперь было ее самой большой драгоценностью.

25 декабря 1943 года, Кютс. Люси в своем домике завершала приготовления к празднику. Ее комната была обставлена по-простому. Стены оклеены обоями с цветочным мотивом, над кроватью висели гравюры с изображением сельских пейзажей. На столе стояло несколько фотографий в тонах сепии. В чугунной печке догорало полено. Люси посмотрела на себя в зеркало и увидела женщину с заострившимися чертами и осунувшимся лицом. В последний раз расчесав свои тонкие седые волосы, она надела фетровую шляпу. Через запотевшее окно увидела ожидавших ее сына, невестку и внуков. Оба малыша, одетые в короткие штанишки, несмотря на пронизывающий холод, махали ей и улыбались. Она очень любила их и знала, что в момент своей смерти увидит эти личики с улыбками, полными нежности. Они были той силой, которая поддерживала ее и помогала двигаться дальше. Люси накинула пальто, надела лайковые перчатки и вышла на улицу. Из-за комендантского часа полуночная месса проходила в рождественское утро. Она колебалась до последнего момента. Из-за желтой звезды она почти никуда не выходила, но в это особенное рождественское время все же решила присоединиться к семье.

Через несколько минут они вошли в небольшую деревенскую церковь, примыкающую к территории замка. На входе Люси крепко сжала руку сына. Она боялась взглядов других прихожан. Ей казалось, что этот значок на левой стороне груди обвиняет ее в каких-то постыдных или предосудительных поступках. Она зашагала по центральному проходу. Несмотря на ее желание быть незаметной, каблуки туфель гулко стучали по полу. По обе стороны прохода занимали свои места жители деревни — в основном женщины с платками или шляпами на головах. Люси почувствовала, что все взгляды устремлены на нее. Она попыталась отогнать эту мысль, прибегнув к тому волшебству, которое побуждает нас не видеть, чтобы не быть замеченными. Она смотрела прямо перед собой, устремив благочестивый взгляд на крест. Ланглады заняли свое место в первом ряду. Рядом с ними сидели мэр и самые богатые землевладельцы. Некоторые делали вид, что не замечают ее, — одни из деликатности, чтобы не смущать еще больше, другие в знак осуждения. Жена бакалейщика выглядела возмущенной, как будто само присутствие баронессы было провокацией в доме Господнем. Заиграл орган. Алтарники в красных рясах прошли процессией по нефу. Старший нес крест в сопровождении двух детей, каждый из которых держал по свече. Следом несли дымящееся кадило, наполнявшее церковь ароматами камфоры и воска. Этот запах успокаивающе подействовал на Люси, и она стала не так сильно сжимать молитвенник затянутыми в перчатки пальцами. На душе у нее полегчало.

Перед прихожанами, которые как никогда нуждались в надежде, аббат начал свою вдохновенную проповедь:

— «Что есть человек, что Ты помнишь его?» — говорится в восьмом псалме. Бог стал человеком только для того, чтобы мы познали Божью любовь, и только потому, что достоинство человека невероятно. Это достоинство следует уважать в каждом на протяжении всей его жизни, от начала до конца, несмотря на все несовершенства.

С высоты кафедры его слова эхом отражались от гранитных пилястр. Люси была тронута до глубины души. Она смотрела на изображение Христа, страдающего на кресте, которое располагалось за алтарем. Как она могла не разделить боль Того, кто отдал Свою жизнь Богу? По ее лицу скатилась слеза, которую она смахнула нервным жестом. Погруженная в молитву, наедине со своей болью, она не заметила, что сын, сидевший рядом, смотрел на нее. Затем прихожане запели Deo Gloria.

По окончании службы она попросила сына подождать немного, прежде чем встать с места. Ей не хотелось снова проходить перед всей деревней. Когда они наконец вышли, большинство прихожан уже разошлись. Не успела она пройти через церковные ворота, как к ней подошла неприметная жена деревенского фермера, взяла ее за руку и крепко держала в течение нескольких секунд, даже не заговорив. Дружелюбный, доброжелательный взгляд этой женщины тронул Люси до глубины души, как и ее деликатность и сдержанность. Любые слова были бы неуместны в данных обстоятельствах. Не в силах вымолвить ни слова, Люси ответила ей преисполненной боли улыбкой.

— Спасибо, мадам, нам пора, — вмешался сын, протягивая ей руку.

Они медленно пошли в сторону замка. Позади раздавался звон церковных колоколов. Вот уже четвертое Рождество Франция праздновала в немецкой оккупации. Сколько их еще предстоит?

Кютс, 3 января 1944 года. Баронесса Жизель де Ланглад и дети собрались на обед в столовой замка. Этот зимний день ничем не отличался от сотни таких же. В комнате с полом, выложенным шахматной плиткой, стояла тишина, которую нарушало лишь постукивание столовых приборов о тарелки. Дети в повязанных на шею больших белых салфетках с аппетитом уплетали рагу. Жизель помогала младшему сыну держать ложку. В этой стороне здания, отделенной от остальной части дома, не было слышно, когда кто-то приходил или уходил.

Вдруг стеклянная дверь в столовую резко распахнулась. Молодая баронесса подняла голову. Один из малышей выронил стакан с водой, который упал на пол и разбился вдребезги. Обогнав горничную, в комнату ворвались трое немецких солдат. Жизель вскочила со стула.

— Фельджандармерия! — заорал один из них, перепугав детей. — Мы ищем баронессу де Ланглад.

— Это я, — ответила молодая женщина дрожащим голосом.

— Нет, не вы! — крикнул другой солдат с сильным гортанным акцентом. — Где мадам Штерн де Ланглад?

— Моя свекровь не живет в замке, — заикаясь, пролепетала Жизель.

— Мы знаем, что она здесь. Немедленно проводите нас к ней!

Молодая баронесса жестом велела горничной отвести детей в их комнаты и вышла, даже не успев надеть пальто. Оказавшись на улице, они направились к хозяйственным постройкам, среди которых стоял красивый кирпичный павильон с крышей из сланца. Даже не постучав, они распахнули дверь. Люси сидела у камина. Удивленная таким вторжением, она встала. Шитье, лежавшее у нее на коленях, упало на пол.

— Вы Люси Штерн? — холодно спросил ее офицер.

— Да, это я, — ответила она спокойно, словно ждала этого момента всю свою жизнь.

— Собирайте чемодан, вы едете с нами!

— Месье, моя свекровь больна и не может никуда… — попыталась вмешаться Жизель.

— Schnell… Schnell! Быстрее! У вас ровно десять минут, — сухо перебил ее офицер и вышел.

Люси оставалась спокойной, в отличие от ее невестки, чьи лихорадочные, суматошные действия явно выдавали охвативший ее ужас. Через окна женщинам были видны силуэты солдат, расположившихся перед домом.

— Предоставьте это мне, — сказала Люси невестке, забирая у нее из рук стопку белья. — Я уверена, что это просто проверка личности. Если я не вернусь до вечера, скажите моему сыну, чтобы он позвонил в префектуру.

Подгоняемая офицером, который снова вошел в дом, она закрыла чемодан с наспех сложенными вещами и надела пальто с нашитой на нем звездой. Подняв чемодан, тяжесть которого почти лишила ее равновесия, она вышла на улицу. Было жутко холодно. Люси поняла, что забыла надеть шерстяной шарф. Трое солдат проводили ее до крытого грузовика, припаркованного во дворе замка. Под их ногами хрустел гравий. Двое немцев затащили ее в кузов, где она села на боковую скамейку. Чемодан поставили у ее ног. Закрыв откидной бортик, они сели в кабину грузовика, оставив Люси одну. Стоя посреди большого двора, окруженного рвом, Жизель смотрела, как машина уносится прочь. Как только та свернула в переулок, молодая женщина взбежала по ступенькам в замок. Надо было предупредить мужа, и как можно скорее.

6 января 1944 года, Дранси. Люси медленно спускалась по лестнице здания, в котором провела ночь. Она спала одетая на соломенном матрасе в большой комнате с бетонным полом. Ее руки и ноги онемели от холода. Она взглянула на улицу через большие окна на лестничной площадке. Сквозь ночь с трудом пробивался тусклый серый рассвет. Здание было окружено двойным забором из колючей проволоки, разделенной сторожевыми вышками. Периметр патрулировали французские жандармы с винтовками. То, что она посчитала простой проверкой личности, превращалось в кошмар наяву, внезапно ввергнувший ее в ад тюрьмы, из которой нет выхода.

Спустившись вниз, она оказалась в огромном асфальтированном дворе, с трех сторон окруженном современным четырехэтажным зданием. Поток заключенных привел ее в столовую, уставленную большими деревянными столами и скамьями. Ей выдали железные кружку и тарелку, и она села за стол в углу вместе с другими женщинами. Появились другие заключенные со звездами — они везли на тележках огромные дымящиеся кастрюли. Ей налили половник бульона, в котором плавали кусочки разваренного лука-порея. Оглянувшись по сторонам, она заметила на себе заинтригованные взгляды. Элегантность ее платья, осанка и манеры резко выделяли ее среди других женщин, многие из которых были одеты довольно бедно. Внешний вид, казалось, определял разрыв, который все негласно признавали. Большинство заключенных, в отличие от нее, были со своими семьями. У нее был оскорбленный вид, свойственный некоторым новоприбывшим, который выдавал в ней человека из другого мира. Она же видела в этих несчастных иммигрантах неприятное напоминание о своем происхождении. Что у нее было общего с ними? Она не смогла ничего съесть. Все вызывало отвращение. У нее дрожали руки. Ей было холодно. Она легко могла представить себе тень презрения, которое испытывали эти люди к тем, кого их богатство, казалось, защищало от войны. Возможно, осуждение вызывало то, что она, как им казалось, считала, будто деньги делают ее в глазах нацистов менее еврейкой или даже вовсе неприкосновенной. Мысль о том, что ее положение выделяло ее среди других и, возможно, освобождало от испытаний, казалась несправедливой.

После завтрака Люси вышла во двор, чтобы ополоснуть свою посуду. Из крана текла ледяная вода. Она прошла вдоль крытой галереи, которая тянулась по всей длине здания. На первом этаже располагался целый миниатюрный город, наполненный шумом и суматохой. Здесь можно было найти продуктовую лавку, парикмахера, различные мастерские. Люси не стала задерживаться. У нее на уме было только одно — оповестить сына. Она не сомневалась, что, узнав о происходящем, он сможет вытащить ее отсюда.

На следующее утро Люси проснулась с ощущением страшной тяжести в груди. Чувство удушья и сдавленности, возникшее накануне вечером, за ночь усилилось. По совету другой заключенной она спустилась в медпункт и заняла место в очереди в переполненном отделении. Некоторые пациенты лежали на носилках. Время от времени мимо пробегала медсестра. Люси ждала в многолюдном помещении уже несколько часов, когда к ней подошла темноволосая женщина, одетая во все белое. Ее лицо так постарело, что она не сразу ее узнала. И все же это была она. Беатриса де Камондо в форме медсестры и белой шапочке. Лихая наездница уступила место грустной хрупкой женщине. Увидеть знакомое лицо в этом гудящем улье было настоящим чудом. Само Провидение свело их вместе. Беатриса поманила ее за собой. Они вошли в маленький кабинет с вместительными шкафами для лекарств. Беатриса подала ей стул и села сама. С нескрываемым волнением Люси заговорила о своем удивлении и о том, что эта встреча даже принесла ей некоторое утешение. Беатриса сидела с непроницаемым лицом, никак не реагируя на эту любезность. Она выглядела измученной: неестественно красные щеки, плотно сжатые губы. В руках она теребила носовой платок. Люси поняла, что, помимо этого заточения, произошло что-то еще. Она даже не успела задать вопрос — собеседница сама рассказала о своей беде. Ее муж и дети оказались в числе тех, кого полтора месяца назад отправили на восток. Ее самой в том списке не было. С тех пор она ничего о них не слышала. Не знала, где они находятся. На душевные терзания матери было больно смотреть. Затем, осознав, что позволила себе лишнее, Беатриса взяла себя в руки.

— Единственный шанс избежать отправки на восток — это доказать, что вы полезны здесь, — сказала она, поднимаясь со стула.

В обязанности Беатрисы входил уход за младенцами. Работы было очень много. Главы секторов, которые организовывали жизнь в лагере, были из лучших семей. Возможно, Люси тоже могла бы найти себе место. Ее опыт работы в качестве руководителя отделения Красного Креста мог бы пригодиться в управлении группами и организации обслуживания.

— Так что можете перейти к нам в третий блок. Но для этого нужно, чтобы вам присвоили категорию С1. А пока пойдемте со мной, сходим к доктору Друкеру, — сказала она, протягивая Люси руку и помогая ей подняться на ноги.

Вскоре Люси поняла, что в лагере существует собственная иерархия. Депортируемые иностранные евреи были сосредоточены в правом крыле, ближе к выходу; эта зона называлась «Бельвиль». В левом крыле, где оказалась и она сама, содержались заключенные, ожидающие результатов проверки, в том числе полуевреи и супруги арийцев. Третий блок, расположенный в глубине лагеря, был известен как «Елисейские Поля» — настоящий запретный город, в который другим интернированным доступ был закрыт. Там размещались члены еврейской администрации лагеря и их семьи. Эти заключенные, которым была присвоена категория С1, в большинстве своем принадлежали к старым французским семьям и занимали привилегированное положение. Они имели доступ к прачечной, в то время как другие узники должны были сдавать свое грязное белье в парижские службы Всеобщего союза евреев Франции. Для них были выделены специальные часы в лагерной парикмахерской. Они избегали общения с другими заключенными, как будто их участь была заразной. Между этими группами существовала граница, которую все знали и уважали.

Париж, 18 января 1944 года. В доме зазвонил телефон. Слуга, принявший звонок, отложил трубку, но не успел доложить хозяйке, кто звонит. Мария-Луиза уже была в холле и жестом велела ему удалиться. В течение шести дней, прошедших с момента извещения об аресте сестры, она как могла старалась действовать осмотрительно, но эффективно. Она подсказала сыну Люси, какие контакты следует задействовать для освобождения его матери. Посоветовала обратиться к ним напрямую: письма вскрывали, телеграммы отслеживали, телефоны прослушивали. Следовало приготовить деньги — много денег, чтобы заплатить посредникам.

— Алло, — произнесла Мария-Луиза, поднеся к уху тяжелую бакелитовую трубку. Она сразу же узнала голос племянника. Несколько долгих секунд она слушала его молча. — Правда? Не знаю, что и сказать, — в некотором оцепенении ответила она. — Жду от вас подтверждения. Во всяком случае, у нас все готово.

Маркиз де Шасслу-Лоба подошел к жене и вопросительно на нее посмотрел.

— Завтра ее освободят, — обернулась к нему Мария-Луиза, положив трубку.

Она была права, что не сомневалась в успехе. Совместные усилия принесли свои плоды. Трудно сказать, кто именно из высокопоставленных лиц повлиял на ситуацию. Она была уверена, что решающую роль сыграло послание, отправленное супруге маршала.

Мария-Луиза приказала прислуге приготовить комнату. Шофера тоже поставили в известность. Он отправится на машине в Дранси, как только получит приказ, и привезет сестру мадам маркизы на улицу Константин. Через двадцать четыре часа они снова встретятся. Мария-Луиза не сомневалась, что на этот раз ей удастся убедить Люси укрыться в безопасном месте.

Дранси, 19 января 1944 года. Люси старалась не терять надежды. С момента появления здесь она завоевала доверие медсестры Красного Креста, которая взяла на себя смелость передавать сообщения во внешний мир. Она узнала, что предпринимаются шаги для ее освобождения по причине слабого здоровья. Несмотря на эти новости, паника ее не покидала. Вот уже пару дней ходили упорные слухи о скором отправлении нового конвоя заключенных. В столовой, во дворе и в жилых корпусах — повсюду звучало странное, детское и страшное слово «Пичипой». Так называли то неизвестное место на востоке, куда отправляли обитателей лагеря. После скудного ужина Люси вернулась в свою комнату вместе с другими заключенными. В углу мужчина в черной кипе бормотал псалмы, держа в руках маленькую потрепанную книжку. Неожиданно в комнату вошел начальник блока с желтой повязкой «Еврейская служба порядка» с листом бумаги в руках. Может, он пришел сообщить о ее освобождении? Но почему тогда он выглядел таким серьезным? В действительности этот человек, как и она, носивший звезду, держал в руках список невинных людей, которым было велено собрать чемоданы. Первые имена эхом отдавались в тишине. Опустившись на свой соломенный матрас, Люси закрыла глаза. Обхватив руками колени, она молилась изо всех сил. Некоторые, услышав свои имена, выли от отчаяния, заглушая этими воплями бесконечный перечень. Вдруг прозвучало ее имя. Это было похоже на остановку сердца или вспышку молнии. Люси чуть откинулась назад, чтобы выдержать удар. Она не понимала, что происходит. Днем ей сообщили, что можно надеяться на освобождение, и тем же вечером огласили приговор. Вокруг нее разворачивалось гнетущее действо. Некоторые заключенные, обезумев, бились в конвульсиях. Люси, холодея от ужаса, собрала свои вещи. Она едва замечала сочувственные взгляды счастливчиков, которых не оказалось в списке. Надев шляпу, она словно тень спустилась вниз. Во дворе перед блоком образовалась толпа: только что из окна выбросилась женщина. Отъезжающих завели в просторное помещение. Их было не меньше тысячи — дети, женщины, старики. В углу лежали больные и немощные, которых принесли на носилках. На полу расстелили одеяла. Здесь им предстояло провести ночь. Люси заняла свое место среди других.

Шум утих, когда вошел начальник лагеря, гауптштурмфюрер Алоиз Бруннер, в сопровождении двух французских жандармов. Это был маленький, нескладный человек, с полным ненависти взглядом и монотонным голосом. Люси обратила внимание на его черные перчатки. Бруннер заговорил, чередуя в своем обращении угрозы и призывы к смирению.

— Завтра вас отвезут в другой лагерь. Вы сможете взять с собой небольшое количество еды и питья, — начал он. — Запрещено брать инструменты, плоскогубцы, клещи и даже маленькие ножи. Того, кто будет пойман с этими предметами, немедленно повесят. — В его голосе звучала жестокость, призванная припугнуть потенциальных бунтовщиков.

Сделав это объявление, он пожелал всем спокойной ночи. На опустошенных лицах людей читались ужас и потрясение. Один из них предложил Люси воды, которую она налила себе в кружку. Замотанные в тряпки младенцы непрерывно плакали, несмотря на попытки матерей успокоить их, прижимая к груди. Когда погас свет, постепенно установилась тишина, прерываемая лишь кашлем и сопением. А есть ли еще какой-то смысл в том, чтобы спать? Согнув ноги в коленях, Люси легла, положив голову на чемодан.

Она старалась не шевелиться, словно боялась, что малейшее движение причинит ей боль. Вокруг лежали люди, с которыми случай и множество неясных причин связали ее судьбу. Бедные или богатые, французы или иностранцы — все одинаково сворачивались калачиком в жалком защитном рефлексе, упираясь коленями в чемоданы. Неподалеку послышались возня и прерывистое дыхание. Вероятно, кто-то в последний раз решил заняться любовью. В ту холодную ночь Люси, несмотря на окружавшее ее скопление людей, испытала высшую степень одиночества. Как она могла поверить, что в свой шестьдесят один год едет в лагерь работать? В глубине души, не до конца признаваясь в этом самой себе, она знала, что ее ждет самое худшее. Женский голос, мягкий и уверенный, вывел ее из оцепенения. Темноту заполнила песня, в которой, казалось, были заключены все страдания целого народа. Слова, хоть и звучали на языке, которого Люси не знала, тронули ее до глубины души. «A Yiddishe Mame»[15], — повторялось в припеве. Глядя в темноту перед собой, она внимательно слушала. Само звучание этого языка заговорило с ее душой и затронуло сердце. По лицу покатились тяжелые слезы. Люди вокруг тоже плакали, и ей казалось, что она связана с ними какой-то неуловимой связью из прошлого.

Рано утром французские жандармы велели заключенным немедленно собрать свои вещи. Каждому можно было взять с собой только один чемодан. Множество вещей пришлось оставить. Когда жандармы поднимали калек с носилок, чтобы унести их, начались стычки и перебранки. В суматохе Люси потащили к двери. У лагеря были припаркованы старые автобусы, принадлежавшие компании Парижского метрополитена. Выстроившись в ряды по пять человек, заключенные ждали своей очереди, чтобы сесть в предназначенный для них автобус. Люси заметила, что у молодой женщины, стоящей перед ней, по ногам течет кровь. Не в силах подавить сострадание, она положила левую руку на плечо незнакомки. После заключительной переклички Люси села в автобус, который должен был отвезти ее из лагеря на вокзал. Тот сразу же отправился в путь по улицам Дранси. Через окно Люси видела продолжавшуюся жизнь, оживленных прохожих, шумные улицы. А что видели эти люди, когда смотрели на нее?

В кабинете капитана Бруннера сортировали утреннюю почту. Бегло проверив данные отправителя, письма от семей, адресованные начальнику лагеря, откладывали в сторону. Передавали ему только инструкции из штаб-квартиры гестапо, в которых содержались требования проверить личность заключенного, подтвердить его присутствие, предоставить дополнительную информацию и, в более редких случаях, освободить. Накануне Бруннер, как и подобает усердному служащему, подписал приказ об освобождении мадам Люси Жиро де Ланглад, урожденной Штерн. Однако, несмотря на все поиски, заключенные, отвечавшие за регистрацию и сортировку личных дел арестованных, не нашли никаких следов поступления женщины с таким именем.

Лишь утром 20 января один из заключенных нашел наконец досье Люси. Ответственный за регистрацию немедленно отправился в кабинет Бруннера. Пятна чернил и крови на стенах свидетельствовали о частых вспышках гнева хозяина Дранси. Регистратор доложил Бруннеру, что заключенная, которую следовало освободить, заняла место в утреннем конвое. Разгневанный эсэсовец впал в неконтролируемую ярость. Выкрикивая оскорбления на немецком, он швырнул пресс-папье, которое пролетело через всю комнату, лишь чудом не задев ответственного за регистрацию. Стенные часы показывали половину одиннадцатого. Оставался шанс, что состав еще не был отправлен. Бруннер схватил телефон и поспешно набрал номер станции Бобиньи.

Путь от лагеря до вокзала был недолгим, он занимал не более десяти минут. Автобусы проехали мимо небольшой пассажирской станции, расположенной чуть в стороне, и повернули направо к территории, которая казалась заброшенной. На путях, перед складом, стоял длинный состав товарных вагонов. Пассажирам велели выйти из автобусов. Во дворе их ждали солдаты СС в черной форме, чтобы разделить на группы. Люси вместе с другими заключенными оказалась в шеренге, стоящей у выделенного им вагона. После заключительной переклички дверь вагона открылась. Из темноты исходил запах соломы и сырости. Вид этой зияющей дыры, внутри которой явно не было ни скамеек, ни каких-либо удобств, разрушил последние иллюзии даже у самых оптимистичных. Мог ли кто-нибудь выжить в такой поездке? И если их жизнь стоила меньше, чем жизнь скота, то какой тогда смысл в этом путешествии? Люси, как и ее товарищи по несчастью, стояла в оцепенении и не могла найти силы, чтобы заставить свое тело сделать шаг к этой черной дыре — глубокой, как могила.

Охваченная ужасом, она закрыла глаза, полные слез. В тот же миг мысли вернули ее в детство, в тот период совершенной беззаботности, когда она не была ни еврейкой, ни француженкой, ни баронессой — просто маленькая девочка, влюбленная в жизнь, уверенная, что каждый следующий день будет таким же лучезарным, как предыдущий. Она вспомнила своего брата Жана, который под восхищенными взглядами родителей любил создавать великолепные декорации для своего игрушечного поезда, состоящие из миниатюрных деревьев и фигурок пассажиров, которые всегда улыбались. Она сказала себе, что поезд, стоящий сейчас перед ней, — это поезд ее брата. Не было сомнений, что он непременно отвезет ее к родным, в ту далекую страну, где время и боль больше не будут иметь никакого значения.

Открыв глаза, Люси вернулась в холодную реальность того зимнего утра. С невозмутимым видом она поставила чемодан, взяла за руку молоденькую девушку, которая стояла справа от нее, дрожа и всхлипывая, и мягко улыбнулась ей, как улыбаются больному ребенку. Желая придать ей смелости, Люси первой забралась в вагон и обернулась, чтобы помочь своей спутнице. Молодая женщина улыбнулась ей в ответ. С этого момента они должны быть сильными и сплоченными.

20 января 1944 года со станции Бобиньи в Освенцим в пломбированных вагонах в составе конвоя № 66 отправились 1153 человека. Лишь 291 из них вошел в заснеженный холодный лагерь по окончании этой поездки, которая длилась три дня и четыре ночи. 862 человека — мужчины, женщины и дети — сразу же по прибытии были погружены на грузовики и отправлены в газовые камеры.

Среди них была и Люси Эрнеста Генриетта Штерн, в замужестве Жиро де Ланглад.

Из 1153 пассажиров конвоя № 66 в лагере выжило лишь 92 человека: 62 мужчины и 30 женщин.

Перед мемориалом жертвам Холокоста в Париже установлен памятник депортированным из Франции евреям. На каменных стенах выгравированы имена более семидесяти шести тысяч убитых. Оказавшись там впервые, я испытал сильнейшее потрясение при виде такого количества оборванных жизней. Я искал имя Люси. Однако среди множества Штернов не было никаких следов сестры Марии-Луизы. Тогда я перешел к букве Ж, но не обнаружил фамилии Жиро. И лишь на букве Л я наконец увидел ее имя: Люси Ланглад. Ни частицы «де», ни первой половины фамилии. Иногда в истории происходит сбой. Именно эта путаница с фамилией Люси, сокращенной по прибытии в Дранси до «Ланглад», помешала ее спасти. По крайней мере, так считала ее семья. В неудачном ходатайстве об освобождении фигурировала фамилия Жиро. С момента ее прибытия в Дранси до отъезда в Польшу прошло две недели. Неповоротливая бюрократия, проблемы со связью и, наконец, трудности с поиском личного дела Люси среди тысяч досье заключенных в итоге стоили ей жизни.

В списке просьб об освобождении, который доктор Бернар Менетрель, личный секретарь маршала, направил послу де Бринону 3 июля 1942 года, имя Люси стояло рядом с именем ее сестры. Почему же, в отличие от Марии-Луизы и Сюзанны, она не смогла получить от немецких властей сертификат, освобождающий от ношения звезды? Этот вопрос остается без ответа.

Чтобы лучше понять просьбы об освобождении от ношения звезды Марии-Луизы, Люси и Сюзанны Штерн, поданные летом 1942 года, стоит получше присмотреться к любопытному триумвирату, образованному маршалом Петеном, его супругой и доктором Менетрелем, и разобраться в непростых отношениях между ними. Есть все основания полагать, что маршал находился под активным, сильным и порой противоречивым влиянием своей жены и секретаря. С одной стороны — Эжени, которая, по всей видимости, пыталась защитить своих еврейских друзей; с другой — доктор Менетрель, неоднократно демонстрировавший антисемитские убеждения, хотя его позиция по этому вопросу, похоже, нуждается в уточнении.

Антисемитизм Петена не вызывает сомнений. Его вина за депортацию и гибель десятков тысяч евреев неоспорима. Подписывая закон о статусе евреев от 3 октября 1940 года, новый глава государства хотел противодействовать якобы «подстрекательскому и разлагающему» влиянию евреев. Этот проект закона был дополнен и отредактирован им самим. Его исправления заключались в расширении списка запретов на доступ к политическим и общественным должностям и отмене исключений по военным причинам, которые могли бы позволить некоторым евреям — например, награжденным военными медалями — работать в кино, прессе или на радио. Кроме того, именно он настаивал на том, чтобы евреев не было в системе правосудия и сфере образования. В свете подобных взглядов трудно вспоминать главу государства только как доброжелательного друга и покровителя семьи Шасслу-Лоба.

Доктор Бернар Менетрель, к которому Петен относился как к сыну, оказывал значительное влияние на героя Вердена, был его доверенным лицом и фактически серым кардиналом. Он принадлежал к числу избранных, кто регулярно встречался с маршалом наедине и ревностно за ним присматривал. Менетрель вырос в семье, отличавшейся резкой неприязнью к евреям, — его отец, бывший врачом Петена до него, прославился на весь Париж тем, что отказывал евреям в приеме. В одном из своих писем от 1943 года секретарь маршала заявлял, что «восхищен решимостью, с которой немцы осуществляют окончательное истребление евреев». Эта неприязнь, похоже, заставила его отклонить некоторые просьбы, адресованные лично маршалу, когда они поступали от евреев. В раздражении Менетрель снабжал полученные письма язвительными и полными желчи замечаниями. Например, комментарий на ходатайстве несчастной жертвы, которая просила освобождения для своего мужа, ветерана войны: «Типичный еврей — разумеется, хочет получить разрешение не соблюдать закон». Однако бывали и случаи, когда Менетрель вмешивался, стремясь спасти евреев от депортации. Всякий раз, когда он добивался в этом успеха, дело касалось его знакомых или близких друзей. Он также играл решающую роль при рассмотрении ходатайств об освобождении от ношения звезды. Именно он составил письмо от 12 июня 1942 года, в котором маршал требовал естественной и необходимой избирательности. Он же 3 июля 1942 года направил де Бринону две особые просьбы об освобождении от ношения звезды Марии-Луизы и Люси Штерн.

В своих мемуарах посол де Бринон вспоминал, что Менетрель скептически наблюдал за его переговорами с маршалом, когда он пытался обсуждать с Петеном опасность ношения желтой звезды в оккупированной зоне.

Однажды, провожая его из кабинета маршала, секретарь сказал:

— Маршал не может интересоваться евреями.

Бринон возразил, что у маршала есть друзья-евреи. Доктор Менетрель рассмеялся.

— Мадам де Шасслу-Лоба, — ответил он. — Вот именно, маршал находит, что они доставляют слишком много хлопот.

Если сам маршал находил, что его друзья «доставляют много хлопот», а Менетрель не был заинтересован в том, чтобы действовать в их интересах, значит, поддержку этим ходатайствам оказывал кто-то другой.

Видимо, за этими просьбами в интересах Марии-Луизы и Люси Штерн стояла тень жены маршала. Не вдаваясь в подробности супружеской жизни Петенов, можно заметить, что их сложные отношения сопровождались постоянными размолвками и громкими ссорами. После свадьбы, состоявшейся в 1920 году, маршал продолжал держать жену на расстоянии, по возможности избегая с ней встреч наедине. В период между двумя мировыми войнами Петен жил недалеко от эспланады Инвалидов, в доме № 6 на площади Тур-Мобур. Его супруга с сыном и гувернанткой поселилась в доме № 8. Маршал согласился проделать дверь между этими двумя квартирами, однако при этом он был вправе посещать жену, а она его — нет. У мадам Петен был свой круг друзей, который не всегда совпадал с кругом друзей ее мужа.

Среди близких друзей Эжени были представители мира искусства — с ними ее познакомил сын, помощник режиссера Пьер де Эрен. Она приглашала к себе на чай таких друзей, как сценаристка и режиссер Жермен Дюлак, скрипачка Жанна Дьо, а также малоизвестных актеров и писателей вместе с их прихлебателями, которые приходили просить ее ходатайствовать за них перед мужем. Были среди них и евреи — Мария-Луиза де Шасслу-Лоба и мадам Жорж Дювернуа, еще одна близкая подруга, с которой они были неразлучны. Маргарета Либман, жена сценариста, в прошлом была цирковой наездницей, сделавшей карьеру под псевдонимом Рита дель Эридо. Коллаборационистские газеты без устали критиковали мадам Петен за ее круг общения и дружеские связи. В то же время она не скрывала своей неприязни к генеральному комиссару по еврейским вопросам Луи Даркье де Пеллепуа, назначенному в мае 1942 года немецкими властями, которые решили, что его предшественник, Ксавье Валла, занимает слишком умеренную позицию. Со свойственной ей прямотой она открыто называла Даркье мошенником и шантажистом. В ответ он обвинял ее во всех пороках, начиная с принадлежности к еврейскому роду, как пишет Поль Моран в своем «Военном дневнике». Мадам Петен не была антисемиткой и, по всей видимости, пыталась помочь своим друзьям, пострадавшим от антиеврейских законов. Тем не менее она не могла действовать без поддержки личного секретаря маршала.

Однако, несмотря на видимость сердечности, отношения между мадам Петен и Менетрелем были не такими уж хорошими. Задолго до войны Петен выстроил нездоровые семейные отношения, постоянно принижая жену в глазах Менетреля, который ему всячески в этом подыгрывал. В 1934 году он жаловался Менетрелю на «семейные неурядицы» и часто приглашал его на ужин, чтобы не оставаться наедине с Эжени. В 1939 году, получив назначение на пост посла Испании и не желая брать с собой супругу, он просил своего друга Бернара отговорить ее от этой поездки, что привело к ухудшению отношений между доктором и Эжени. Менетрель считал круг общения мадам Петен сомнительным, а ее влияние на мужа — катастрофическим. Он презирал ее, но, будучи интриганом по натуре, не мог удержаться от соблазна вести двойную игру. Свидетельство Рене Жиллуэна, писателя и интеллектуала правого толка, который был близким советником Петена, проливает свет на соотношение сил между этими двумя личностями, соперничавшими за благосклонность маршала. По его словам, однажды в Виши супруга маршала отвела его в сторону и попросила обратиться к генеральному комиссару по еврейским вопросам Ксавье Валла «по поводу двух еврейских дам, которые были ее подругами». Можно предположить, что речь шла о Марии-Луизе и Люси. Рене Жиллуэн ответил:

— Конечно, мадам, я сделаю все, что пожелаете, но, мне кажется, ваше положение дает вам больше возможностей, чем кому бы то ни было, чтобы вмешаться в подобной ситуации?

— Разумеется, — ответила она, — но я не могу действовать без ведома Бернара [Менетреля], а когда в его присутствии говорят о евреях, он приходит в ярость.

Этот диалог, если он достоверен, свидетельствует о том, что Менетрель не спешил поддерживать просьбы мадам Петен по поводу двух ее подруг. Такой разговор должен был состояться не позднее мая 1942 года, когда Ксавье Валла был заменен Даркье де Пеллепуа на посту главы Генерального комиссариата по еврейским вопросам. А вот летом 1942 года баланс сил между секретарем и супругой маршала, судя по всему, изменился. Позиции доктора Менетреля пошатнулись. Он попал в довольно щекотливую ситуацию с немцами, которые рассматривали вопрос о его увольнении. В начале июля он вернулся в Виши после инцидента, в результате которого его не пропустили через линию разграничения, и ему пришлось две недели ждать специального пропуска для поездки в Париж. Он решил умерить свою активность и отойти на задний план. Именно эта ситуация предоставила мадам Петен возможность помочь двум своим подругам.

Вероятно, именно по ее настоянию маршал и его секретарь Менетрель подали прошения об освобождении Марии-Луизы и Люси от ношения звезды. Ходатайство, касающееся Марии-Луизы, никак нельзя было проигнорировать — она была близкой подругой мадам Петен и занимала надежное положение, обусловленное статусом ее мужа и супругов ее дочерей. А вот в отношении Люси, в то время уже одинокой вдовы, не входившей в ближайшее окружение жены маршала, для которой доктор Менетрель, судя по всему, выступал лишь в качестве посредника, никаких конкретных действий предпринято не было. В письме от 3 июля 1942 года в качестве обоснования ходатайства Люси Штерн была представлена как «сестра маркизы де Шасслу-Лоба». Эта первоначальная просьба, которая явно не имела никаких конкретных последствий, похоже, просто-напросто затерялась в дебрях вишистско-германской администрации.

Эспальон (департамент Аверон), отель «Модерн», 6 июня 1944 года. Сюзанна открыла глаза. Сквозь запертые ставни в окно пробивались лучики света. Ей плохо спалось. Она разрывалась между июньской негой, которая, казалось, могла успокоить самые глубокие раны, и тревогой, от которой никак не могла избавиться. Прошло почти два месяца с тех пор, как она поселилась в этом очаровательном городке на берегу реки Ло. В самом центре располагался гранд-отель «Модерн» — лучшая гостиница города. В этом очаровательном здании с элегантным фахверковым фасадом, выходящим на главную дорогу напротив станции техобслуживания, жили путешественники и несколько постоянных гостей. Потянувшись, Сюзанна снова откинулась на подушку. Она подумала о Бертране. Должно быть, он сейчас сидит с газетой и пьет кофе с тостами. Она представила, как он спокойно занимается повседневными делами в их парижском особняке. Возможно, ее отъезд стал для него облегчением. Теперь он был волен распоряжаться жизнью по своему усмотрению. Ее больше не было рядом, чтобы отчитывать его, спорить или следить за ним. Признаться, война сделала ее менее сговорчивой, чем когда-либо.

Сюзанна мысленно воспроизвела путь, который ей пришлось проделать. Она отправилась в изгнание одна, пытаясь спастись от того, что ей угрожало. Преодолев все опасности, она нашла убежище в этом незнакомом ей уголке. Путешествие было долгим и утомительным, с бесконечными ожиданиями и досмотрами на станциях. Она никогда не забудет сине-зеленоватые огни на платформах, стук вагонов, покачивающихся на рельсах, однообразные объявления через громкоговорители, в которых один за другим звучали резкие, противоречивые приказы на французском и немецком языках. В поездах ее встречали пристальные взгляды других пассажиров, убегавших от войны. По вагонам разносился резкий запах пота. Мужчины в штатском, с непроницаемыми и суровыми лицами, проверяли документы и ставили в них штампы.

Вздрогнув от этих воспоминаний, Сюзанна натянула одеяло до подбородка. На прикроватной тумбочке мирно тикал будильник. Издалека доносились привычные звуки отеля. Персонал суетился в преддверии нового дня. За стеной журчала вода — Жак Перски брился, как и каждое утро. Он и его жена Ирен жили в соседнем номере. Ей повезло, что во время бегства она могла рассчитывать на неоценимую поддержку этого человека, который, как мог, продолжал управлять имуществом Штернов после переезда Мориса в США. В конце коридора, этажом выше, обитала супружеская пара лет семидесяти, также скрывавшаяся под чужими именами. Все они выдавали себя за беженцев с севера Франции. В общей массе вынужденных переселенцев их длительное пребывание здесь оставалось почти незамеченным. За время своего пребывания в Авероне Сюзанна, несмотря на не покидавшую ее тревогу, успела вкусить несколько мгновений пусть не удовольствия, но по крайней мере умиротворения. Каждую субботу они с супругами Перски отправлялись на экскурсию. Это были приятные прогулки по живописной местности. Они шли по следам паломников в Компостелу. В прохладе романских часовен из розового и белого песчаника они бродили среди статуй-реликвариев, резных деревянных алтарей и средневековых фресок. В полдень они расстилали клетчатую скатерть и обедали прямо в поле, а затем отправлялись в заброшенные монастыри, где клуатры заросли диким виноградом.

Однако Сюзанна не теряла бдительности. Угроза была повсюду, она скрывалась даже за безобидными на первый взгляд лицами, окружавшими ее в новой жизни. В дверь постучали, кто-то повернул ключ в замке, и она вздрогнула.

— Доброе утро, мадам, — с южным акцентом произнесла молоденькая горничная, входя в комнату.

Успокоившись, Сюзанна села на кровати. Молодая женщина пересекла комнату и отдернула занавеску. Уверенным движением она открыла окно и раздвинула ставни, которые, заскрипев, ударились о стену фасада.

— Вам повезло, сегодня прекрасный день, — добавила она, прежде чем уйти.

Сюзанна встала и посмотрела в окно. Над дымоходами и крышами домов простиралось июньское небо, темно-синее, без тени облаков. Легкий ветерок доносил теплый утренний воздух. Новый день предвещал жаркое лето. Ходили слухи о скорой высадке союзников в Па-де-Кале. Война наверняка вот-вот закончится. Оставались считаные дни. Сюзанна внезапно вынырнула из своих грез, заметив припаркованный у отеля грузовик жандармерии. Как давно он там стоит? Зачем он здесь? Ее первым побуждением было собрать в маленькую сумочку самое ценное — деньги и документы. Но потом она передумала. Прежде всего надо было предупредить Перски.

Вторник, 6 июня 1944 года. В то утро на рассвете сто пятьдесят тысяч американских солдат высадились на пляжи Нормандии под огнем минометов, пушек и пулеметов. Союзные войска вели ожесточенную борьбу с целью прорвать мощные оборонительные сооружения Атлантического вала. В это же время в семистах километрах оттуда мирной жизни Сюзанны и ее спутников пришел конец. Жандармы из Родеза прибыли в отель «Модерн», чтобы арестовать Сюзанну д’Арамон, Жака и Ирен Перски, Исаака и Розу Леб. Судя по всему, причиной этого стал чей-то донос. Пятерых заключенных перевезли в Тулузу, а затем поездом отправили в Дранси, куда они прибыли, согласно лагерному журналу досмотров, 25 июня 1944 года. Через пять дней, 30 июня, Перски и Леб были отправлены в Освенцим в конвое № 76 — предпоследнем большом конвое с депортированными. Сразу по прибытии они были убиты. Сюзанна же пропала из виду. Она не фигурирует в списках депортированных, ни в составе конвоя № 76, ни в последующих конвоях. Должно быть, через несколько дней после прибытия в Дранси она была освобождена по решению немецких властей. В отличие от кузины меры по ее освобождению были приняты заранее. 7 июня 1944 года, на следующий день после облавы в отеле «Модерн», телеграфная станция Виши получила депешу с сообщением об «аресте жены графа Бертрана д’Арамона, депутата парламента и члена городского совета». Видимо, эта новость была сочтена особенно важной, поскольку ее официально передали в правительственные информационные службы.

Не всем знакомым Сюзанны посчастливилось избежать смерти. Элизабет Каэн д’Анвер, бывшая графиня Форсвиль, уже более пятидесяти лет как обратилась в католичество. Белокурая девочка с картин Ренуара теперь превратилась в немощную старуху. 26 января 1944 года она была арестована в департаменте Сарта, где укрывалась в семье своих бывших слуг, и доставлена в Дранси. Первоначально считавшаяся нетранспортабельной из-за своих недугов, она в конечном итоге попала в конвой № 70 и умерла в поезде, направлявшемся в Освенцим. Также в последние дни января 1944 года в своей парижской квартире на улице Галилея на глазах у беспомощного мужа была арестована маркиза де Крюссоль д’Юзес, в девичестве Генриетта Мендельсон. Из Дранси эта девушка, лишь недавно вышедшая замуж, была депортирована в Освенцим и, как и большинство пассажиров конвоя № 6, убита по прибытии. Элизабет Пеллетье де Шамбур, которая родилась католичкой и обратилась в иудаизм ради брака с бароном Филиппом де Ротшильдом, арестовали в начале лета 1944 года. Она пришла на показ мод Скиапарелли на Вандомской площади, но встала и пересела на другое место, когда появилась мадам Абец, жена немецкого посла. Союзники уже стояли у ворот Парижа, но время для бравады еще не пришло. Она была схвачена у себя дома и депортирована в Равенсбрюк, где ее казнили в марте 1945 года, всего за несколько недель до освобождения лагеря. Что касается Беатрисы де Камондо, то работа в медицинской части лагеря Дранси спасла ее лишь на короткое время. Она была отправлена в Освенцим в марте 1944 года и умерла от истощения в начале января 1945 года, за несколько дней до того, как немцы принудительно эвакуировали лагерь.

Париж, 23 августа 1944 года. Особняк Шасслу-Лоба погрузился во тьму. Мария-Луиза, ее муж и двое слуг спрятались за закрытыми ставнями дома, забаррикадировавшись в том, что осталось от их уверенности. Снаружи была пустынная, покрытая пылью и мусором эспланада Инвалидов. Обманчивое затишье в разгар последней битвы. Уличные бои продолжались уже три дня. Повсюду стояли баррикады. Для их сооружения использовалось все, что только можно: срубленные деревья, крышки люков, матрасы, разбитые грузовики. Эти импровизированные заграждения укреплялись булыжниками и мешками с песком с позиций ПВО. Накануне столкновения стали интенсивнее. Разгорелась война на крышах. Всего в нескольких десятках метров от дома Шасслу-Лоба на крышах зданий расположились вооруженные люди. Под пулеметным огнем эти неуловимые силуэты перебегали с одного балкона на другой. Вдали, в зное угасающего лета, раздавались приглушенные взрывы гранат. Семья Шасслу-Лоба жила в ритме выстрелов, отключений электричества и воздушных тревог. По ночам, услышав рев бомбардировщиков люфтваффе, жители особняка укрывались в подвале. Марии-Луизе практически не удавалось заснуть. Днем маркиз велел не подходить к окнам, чтобы не пострадать от шальных пуль. Все ценное имущество отодвинули подальше от проемов. Сам Луи расположился на верхнем этаже, наблюдая за театром военных действий через узкие щелочки в ставнях. В то утро, около десяти часов, раздался грохот взрыва. Над деревьями на эспланаде появились клубы дыма. Из стеклянного купола на правом берегу Сены поднималось густое серо-белое облако. Забыв о правилах безопасности, которые он сам же установил, Луи позвал жену. Мария-Луиза сидела в кресле в углу комнаты, потерянно глядя по сторонам и изредка обмахиваясь кружевным веером. Она медленно поднялась со своего места, подошла к окну и взяла бинокль, который муж одолжил у нее для наблюдения за зрелищем.

— Это Большой дворец, — сказал он. — Он весь в огне.

— Все пропало. — Мария-Луиза обессиленно опустила перламутровый бинокль.

На протяжении последних дней, или даже недель, маркиза де Шасслу-Лоба была лишь тенью себя прежней. Она перестала понимать происходящее. До этого момента она безоговорочно поддерживала маршала. Четыре года назад, когда Франция потерпела жалкое, унизительное поражение, Мария-Луиза поверила, что заслуженный герой Вердена сможет поднять страну с колен. Она знала маршала как человека чести, целиком и полностью преданного служению своей стране, понимающего и чувствующего свой народ — ведь он вышел из него, из самых корней. Она была убеждена, что его решение подписать перемирие с Германией ограничило масштабы катастрофы. Конечно, в целом она не одобряла политику вишистского правительства. Ее смущало, что режим, движимый местью и желанием переложить ответственность за поражение в войне, назначал виновными случайных жертв, делая из них козлов отпущения. Решения, принятые в отношении евреев, глубоко потрясли ее. Но пусть эти позорные законы и были французскими, появились они только во время немецкой оккупации. А значит, эти меры были приняты насильно, и вины маршала в них нет. Она могла бы подтвердить, что он ничего не имеет против евреев. Более двадцати лет она принимала его вместе с супругой в своем доме. Она никогда не слышала из его уст ни одного двусмысленного слова, ни малейшего сомнительного намека. В интимной обстановке этих почти семейных встреч она смогла составить верное суждение о характере этого человека.

В гостиной на буфете стоял массивный радиоприемник из красного дерева, из которого доносились треск и шипение. «Национальное радио» и «Радио Париж» — единственные радиостанции, разрешенные оккупационными войсками, — прекратили свое вещание. Маркиз с опаской переключился на подстрекательские волны «Радио Лондон», Би-би-си, каналов повстанцев. Патриоты, милиция, партизаны, франтирёры, террористы — эти слова и их значения путались в голове Марии-Луизы. Они звучали как далекое эхо. Она не понимала их. Она уже не могла отстраниться от происходящего и не знала, следует ли радоваться продвижению англичан и американцев или сожалеть о крахе правительства. Она надеялась на уход оккупационных войск, но боялась, что все обернется плохо. Страх перед гражданской войной рос по мере того, как поражение гитлеровской Новой Европы становилось все более вероятным. А если Париж сгорит? Выберутся ли они живыми из-под его обломков? Она потеряла ориентиры, а вместе с ними и уверенность в чем бы то ни было. Вдалеке звонили городские колокола, возвещая конец четырехлетней ночи. Она ощущала огромное чувство утраты. У нее не осталось сил сопротивляться непрекращающемуся натиску противоречивых идеалов, терзавших ее сознание. Она перестала пытаться понять. Понимать было нечего. Последние несколько дней она бродила из одной комнаты дома в другую, словно привидение. Она прокручивала в голове свою собственную историю, копалась в прошлом, пытаясь в последний раз воскресить в памяти те свои черты, которыми дорожила. Образ женщины, которая выдержала все бури и осталась верна своему выбору, чего бы ей это ни стоило. Она уже было смирилась с миром иллюзий, который сама себе создала. Продолжала следовать своим привычкам. Однако она понимала, что ветер переменился. Тот самый «дурной ветер», о котором говорил маршал. Она постепенно начала осознавать всю неоднозначность и двусмысленность своего положения. Почетная арийка — одно это название вызывает содрогание. В прессе так иронично говорили о людях, получивших от оккупационных властей разрешение на безопасное передвижение. Теперь она с ужасом понимала, что этот документ может ее скомпрометировать. Ее могут уличить в неблагонадежности, ее дружеские связи и поступки будут рассматриваться под микроскопом как улики против нее. Ее могут заподозрить в дружбе с немцами или обвинить в том, что она не презирала форму, которую они носили, доктрину, которую они провозглашали, что она наделяла их чувствами, которые делали их с ней похожими. В отличие от тех, кто остался верен идеалу свободы, ее причислят к лагерю предателей, безропотно принявших изменнический режим Виши. Это было настолько несправедливо, что ей хотелось рыдать от ярости.

На большом буфете прозвонили старинные часы в стиле рококо — прошло еще полчаса. Мария-Луиза вышла, оставив мужа на его наблюдательном посту. Она прошла в свою комнату, оклеенную сиреневыми обоями, в которой витал аромат фиалок. Мария-Луиза не знала, выберется ли живой из этой катастрофы, но ей хотелось в последний раз выразить свою дружбу женщине, которая помогала ей и защищала ее. Анни была ее верным другом, ее компасом, надежным якорем. Мария-Луиза хотела отблагодарить жену маршала за все, что та сделала для нее и ее семьи. Опереться на нее — возможно, в последний раз. Сев перед секретером, она достала из ящика бумагу и начала писать: «Дорогая Нини» — их отношения теперь оправдывали такую фамильярность. Очевидно, воодушевленная неким волнением перед лицом неизвестности, она вложила в это письмо всю благодарность и привязанность, на которую только была способна. Закончив письмо, она передала его слуге со словами:

— Вот, возьмите, это срочно, я хочу, чтобы его отправили сейчас же.

В перерыве между двумя атаками тот добежал до Университетской улицы и сунул письмо в почтовый ящик.

Это письмо, адресованное «мадам Петен, отель „Мажестик“, улица Пети, дом 6, Виши», так и не дошло до адресата. 17 августа, в ответ на призыв движения Сопротивления к всеобщей забастовке, почтовые служащие прекратили работу, что парализовало транспортировку и доставку почты. Утром 20 августа жена маршала навсегда покинула свой номер в отеле «Мажестик». Опасаясь, что город Виши будет окружен силами Сопротивления, правительство рейха распорядилось перевести маршала в Бельфор. На некоторое время Петены и их окружение разместились в замке Морвилар. 7 сентября замок и официальные здания Бельфора, куда отступили приверженцы Французского государства, опустели. Правительственный аппарат, ополченцы и члены их семей покинули это место. Маршал с супругой выехали в составе длинной колонны автомобилей, которая, достигнув Мюлуза, повернула к швейцарской границе, пересекла Рейн в Сен-Луи и по правому берегу реки направилась во Фрайбург-им-Брайсгау. Из Фрайбурга они выехали в Зигмаринген, куда прибыли 8 сентября. Маршал с супругой, доктор Менетрель и их слуги поселились на седьмом этаже замка князей Гогенцоллернов, где им предстояло пережить тягостное затворничество. После четырех лет покорного подчинения маршал теперь считал себя пленником немцев, которых ему отныне полагалось ненавидеть. Запершись в своих апартаментах, он отказывался от любых контактов с Лавалем и вишистскими сановниками. В этой мрачной атмосфере кучка упрямцев продолжала рвать друг друга на части. Марионеточное правительство в изгнании в последний раз разыгрывало комедию власти.

«Исходя из вышесказанного, можно сделать вывод, что, хотя она и была еврейкой, тот факт, что немцы выпустили ее из центра интернирования в Туреле и разрешили ей не носить еврейскую звезду, делает маркизу неблагонадежной с точки зрения национальной безопасности. Судя по всему, она пользовалась высоким уровнем покровительства в немецких и коллаборационистских кругах. Можно предположить, что она предоставила этим людям доказательства своей привязанности или дружбы», — говорится в следственной записке Службы общей информации Префектуры полиции от июня 1945 года. Этот интересный документ дает представление о том, как Мария-Луиза де Шасслу-Лоба воспринималась новыми властями после окончания войны. Разумеется, эти утверждения следует рассматривать в контексте чисток, проводившихся после освобождения Франции от нацистов, и к ним следует относиться с большой осторожностью, учитывая общий характер заявлений и отсутствие подтверждающих их доказательств. В прилагаемых документах содержатся серьезные обвинения, в которых прямо говорится, что «в своем окружении семья Шасслу-Лоба считается склонной к оппортунизму, симпатизирующей гитлеровскому и вишистскому режиму». В то же время никаких весомых доказательств этого не представлено. В качестве единственного свидетельства приводится письмо, направленное в 1941 году мэру города Гувье маркизом де Шасслу-Лоба по поводу объявления его жены еврейкой. В предполагаемой выдержке из этого письма говорится об участии маркизы в Международной охотничьей выставке в Берлине «в соответствии с официальным распоряжением маршала Петена». В сопроводительной записке к этому письму добавлено: «Далее следуют различные рассуждения и лестные отзывы о маршале Геринге». В то же время о Марии-Луизе Штерн говорится, что со стороны французского Красного Креста «никаких неблагоприятных сведений о ней не поступало». Сведения о семье Шасслу-Лоба, хранящиеся в архиве канцелярии префекта полиции, «не содержат ничего существенного».

Париж, 27 августа 1944 года. В городе было шумно. Сюзанна шла по улице Вавилона в сторону Дворца инвалидов. Издалека доносились приветственные крики и фанфары. Из окон свисали трехцветные флаги и венки из бумажных цветов. Слишком много звуков, слишком много радости, слишком много солнечного света. Ей не терпелось уйти, остаться одной, подальше от ликующих людей, размахивающих флагами и радующихся жизни. Двумя днями ранее, выйдя вместе со всеми поприветствовать американские танки на бульварах, она столкнулась с неприятной сценой. На перекрестке на улице Севр разъяренная толпа набросилась на двух женщин. В припадке ненависти жаждущие мести горожане погнались за ними, поймали, повалили на землю. Жертв таскали за волосы, рвали на них платья. Заплеванные, они были избиты чудовищными, бесчувственными кулаками. На их обнаженных грудях смолой нарисовали свастики. Так, в полуголом виде, их повели на судилище. Сюзанна не осмелилась туда подойти. Отвернувшись, она поспешила домой. Кто бы мог выстоять против такой толпы? По дороге домой она наткнулась на продавщицу из бакалейной лавки с искаженным от ужаса лицом. Та рассказала ей о страшной сцене, свидетелем которой оказалась, — на углу бульвара Распай толпа до смерти забила камнями мужчину. Сюзанну переполняло негодование: и они еще смеют называть это «Освобождением»? На следующий день настанет очередь ей и Бертрану быть обвиненными. Пришло время сводить счеты. Для тех, кого заклеймили как предателей, коллаборационистов, спекулянтов на черном рынке, наступил час расплаты.

Дойдя до бульвара, Сюзанна увидела танцующих посреди площади мужчин и женщин. Под все еще жарким послеполуденным солнцем парижане праздновали победу. На этой импровизированной танцплощадке гражданские вперемешку с военными двигались в ритме свинга. Праздник только начинался. Сюзанна не позволила ослепить себя этой внешней легкости, этой иллюзии примирившейся с собой Франции-победительницы. На фоне всеобщего ликования началась охота на людей. Освобождение одних требовало преследования других. Накануне, во время ужина, в их столовую ворвались вооруженные люди. Им нужен был граф д’Арамон. Они не предъявили никаких документов или судебных предписаний. Они просто угрожали пистолетом. Кто позволил им войти? Был отдан приказ не открывать дверь ни под каким предлогом. Сюзанна быстро все поняла, когда в тени прихожей на них указала кухарка Сесиль.

— Смотрите, как они пируют, пока наши братья гибнут за Францию, — произнесла она с ненавистью в глазах.

Им приказали встать лицом к стене, заложив руки за голову, и не шевелиться. Мужчины заняли свои места за столом. Кухарка принесла ветчину и паштеты с хлебом. Из погреба появился дворецкий Альбер с марочными винами.

— «Шато Шеваль Блан» 1938-го и «Шато Марго» 1942-го для наших героев! — воскликнул он, откупоривая бутылки.

Сюзанна слышала, как они шумно ели. Не двигая головой, она перевела взгляд на побледневшего Бертрана. Так они простояли не менее двух часов. Вдоволь наевшись, мужчины завершили импровизированный банкет пением бравурных песен. Покончив с угощением, двое из них приставили стволы пистолетов к вискам графа и вытолкали его на улицу. В бессилии Сюзанна с плачем последовала за ними. На улице собрались соседи. Никто не вмешался. Наоборот, их оскорбляли, называя коллаборационистами и друзьями фрицев. Бертрана бесцеремонно затолкали в кузов машины, на котором белой краской была нарисована огромная буква V — в честь победы, — обрамляющая лотарингский крест. Сюзанна была в ужасе. Она знала, что эти люди способны на все, даже на самое худшее.

— А с теткой что будем делать? — спросил один из мужчин у своего командира, указывая на нее кивком.

— Пока пусть остается здесь, а там посмотрим, — ответил тот.

Сюзанна вернулась в дом в сопровождении слуг, превратившихся в ее тюремщиков. Они обращались к ней на «ты» и разговаривали с ней предельно грубо. Сюзанна была потрясена до глубины души. Она не могла понять этой вспышки жестокости и ненависти. Разве она не относилась к ним всегда доброжелательно? Разве не была она с ними щедра? Жалованье всегда выплачивалось вовремя, с солидными прибавками на Рождество. Этих людей, столь близких ей и к которым она была привязана, Сюзанна знала много лет и очень ценила. Как долго они питали к ней такие чувства? И главное, что же изменилось с тех пор, как ушли оккупанты?

Вечером того же дня дворецкий Альбер впустил в дом д’Арамонов десяток человек. Прихватив с собой нескольких проституток, они устроили разнузданную вечеринку. Горничная Марта поднялась в комнату Сюзанны, надела одно из ее платьев, накрасила губы карминовой помадой и побрызгалась духами «Shalimar». По дому разнесся восточный аромат с пудровыми нотами жасмина, розы и ириса. В большой гостиной мужчины, смеясь, открывали бутылки с бренди и коньяком, курили сигары графа. Когда вечеринка закончилась, Сюзанну заставили надеть фартук и чепец горничной и приказали убрать за ними всю грязь. Под оскорбления бывших служанок ей пришлось наводить порядок. Когда один из бокалов упал на пол и разбился, повариха сильно ударила ее по лицу. Голова закружилась, как воздушный шар. Какие еще мучения ей предстояло пережить? Ее истязатели, руководствуясь самыми низкими побуждениями, несомненно, собирались и дальше издеваться над ней в отместку за то, что раньше были вынуждены ей прислуживать. Как быть? Где найти убежище? В Париже царила неразбериха: не работала ни одна телеграфная станция, телефонная связь была отключена. К кому обратиться с просьбой об освобождении мужа? Кто согласится вступиться за бывшего депутата, считавшегося сторонником маршала? Нет, она могла рассчитывать только на себя. Без долгих колебаний, хоть и с некоторым безрассудством, она решила бежать из этой адской тюрьмы. На следующий день, во время послеобеденного отдыха, когда весь дом погрузился в оцепенение, Сюзанна незаметно вышла через черный ход. В попытке скрыться от своих мучителей и попытаться найти Бертрана она отправилась на командный пункт Французских внутренних сил.

Она добралась до местной школы, где находился штаб ячейки Сопротивления седьмого округа. На улице были расставлены столы. Молодой человек, не старше двадцати лет, вооруженный автоматом, охранял вход. Еще один стоял на страже с винтовкой. После быстрого досмотра Сюзанне разрешили войти в здание. Она оказалась в помещении, которое, по всей видимости, было учебным классом. В углу лежала куча мусора вперемешку с волосами. В глубине, в полумраке и клубах сигаретного дыма, она увидела десяток мужчин, вооруженных винтовками, автоматами и револьверами. Расположившись вокруг большого стола, уставленного бутылками из-под вина и открытыми консервными банками, они что-то громко обсуждали. Не считая тех, кто приходил арестовывать ее мужа, это было все Сопротивление, которое ей до сих пор довелось увидеть.

— Что вам нужно? — спросил мужчина, из-за пояса которого торчала рукоятка пистолета.

— Я пришла за своим мужем, Бертраном д’Арамоном. Возможно, его привезли сюда вчера вечером, — тихо сказала она.

— Д’Арамон, д’Арамон… — Мужчина заглянул в блокнот на спирали, служивший регистрационной книгой. — Вот он, наш депутат-коллаборант… Радуйтесь, что вы сейчас не вместе с ним.

— Вы заблуждаетесь насчет него, он помог мне, когда…

— Замолчите, — резко прервал ее мужчина, вскинув руку так, что Сюзанна сделала шаг назад. — Замолчите и сядьте!

— Я приду позже, не нужно…

— Это приказ, садитесь! — крикнул он, жестом приказывая часовому, стоявшему на страже, задержать ее.

У нее выхватили сумочку.

— Дайте сюда. Она вам не понадобится.

Ей велели занять место на скамье у стены рядом с другими заключенными. Она молча села. День был жаркий. Из пяти человек на этой скамье было двое мужчин — один с окровавленным, распухшим от побоев лицом, второй грязный, с недельной бородой. Были и женщины. Одна пожилая, в фартуке, другая молодая — судя по всему, девушка из публичного дома. Сюзанна почувствовала себя загнанной в ловушку. Она, которая всегда выпутывалась из самых безвыходных ситуаций, злилась на себя за то, что по своей воле, не распознав опасности, сдалась этим мужчинам. Думала о Бертране — возможно, его пытают в одном из кабинетов наверху. Шли долгие минуты и часы. В горле у Сюзанны пересохло. Солнце уже садилось, когда в комнату вошла женщина под стражей. Кокетливо подстриженная, она была одета в летнее платье, такое свежее, словно только что из химчистки. Ее сразу же отправили наверх. Через час она вышла оттуда, обритая, в помятом и испачканном, как после драки, платье. На макушке у нее была оставлена небольшая прядь волос, свисающая вниз, как у китайских мандаринов. От этого зрелища у Сюзанны кровь застыла в жилах. Когда женщину, похожую на проститутку, увели, она запаниковала. Ее, по всей видимости, тоже ожидало подобное бесчинство, а возможно, и нечто похуже. По щекам покатились слезы гнева, которые она поспешно смахнула. Она спаслась от немцев, избежала депортации, а теперь оказалась во власти этой слепой, безжалостной ярости. Ее кровь начала закипать. Эти люди хуже нацистов. Мерзкие, заурядные, невоспитанные типы, настоящие террористы в лохмотьях. И они еще посмели надеть повязки в цветах триколора! Это их следовало бросить в тюрьму, всех до одного!

Прошел час. Все было тихо. Никто не выходил и не входил. Сюзанна немного пришла в себя и теперь пыталась свыкнуться с мыслью, что ей предстоит провести здесь ночь. Ей хотелось пить. Она не могла перестать думать о том, какую ошибку совершили они с мужем. Как неразумно они поступили, оставшись дома. Им ведь советовали укрыться. От этих раздумий ее отвлек оклик тюремщика. В оцепенении она поднялась со стула и с опаской подошла к столу, служившему регистрационной стойкой. Даже не взглянув на нее, человек, ответственный за ее арест, протянул сумку.

— Идите домой, вашего мужа здесь нет, — сказал он.

Сюзанна ничего не ответила. Просто забрала свои вещи и ушла. Значит, она свободна. На улице было уже темно. Она шла под светом уличных фонарей. На тротуар падала тень ее усталого, изможденного тела. Неожиданно она остановилась и открыла сумку, чтобы убедиться, что ничего не пропало. Все было на месте. Ее печальный взгляд упал на удостоверение личности с надписью красными буквами «ЕВРЕЙКА». Неужели именно этот штамп спас ее от осуждения? Может, и так. Как знать? Она снова отправилась в путь, хотя идти ей было некуда. Вдалеке заиграл оркестр. Отрывистая мелодия аккордеона заглушала раскаты смеха.

Зима в замке Зигмаринген длилась долго. В марте 1945 года, когда война подходила к концу, до обитателей дворца долетели раскаты Эльзасской битвы. 5 апреля Петен узнал, что его собираются судить во Франции. Он попросил Гитлера отпустить его домой. Гитлер отказался и, ввиду наступления союзных армий, приказал отвезти маршала на восток. К тому времени в Германии уже окончательно осознали поражение, рушился национал-социалистический режим. Воспользовавшись царящей неразберихой, маршал отправился в Швейцарию, где федеральное правительство встретило его как друга. В течение сорока восьми часов его приветствовали и осыпали почестями. Ему были оказаны все знаки внимания, которые полагались главе государства, прибывшему с официальным визитом.

25 апреля 1945 года супруги Петен на автомобиле пересекли франко-швейцарскую границу, чтобы сдаться в плен. В Париж их должны были доставить поездом под охраной. В Понтарлье, где состав делал остановку, на перронах вокзала собрались люди, узнавшие о приезде маршала. Ликующие крики швейцарцев сменились воплями ненависти: «Смерть Петену!» Люди барабанили и плевали в окна их купе. Анни испуганно обратилась к своим стражам: «Нас собираются казнить?» Наконец с большим трудом порядок был восстановлен, и ночью они снова отправились в путь. На следующее утро Петены сошли с поезда в Иньи, примерно в двадцати километрах от Парижа, и были доставлены в форт Монруж. Там они пробыли в заключении почти три месяца.

Париж, июнь 1945 года. Облаченная в строгий темный костюм и шляпу, Мария-Луиза прошла мимо универмага «Бон Марше», затем обогнула площадь Бусико, усаженную платанами. На перекрестке Севр-Бабилон она остановилась и посмотрела вверх. Перед ней стоял отель «Лютеция», с которого сняли нацистские знаки. Его волнообразный фасад в стиле модерн, с балконами и карнизами, украшали гипсовые изображения ангелов и шпалер с виноградными гроздьями. Этот грандиозный отель резко контрастировал с аскетичным зданием, расположенным чуть поодаль по бульвару. За высокими стенами тюрьмы Шерш-Миди наряду с немецкими военными преступниками содержались коллаборанты и контрабандисты. Мария-Луиза с теплотой подумала о жене маршала, которую обвинили в сговоре с врагом и держали в заточении в Монруже вместе с супругом. От этих мыслей ее отвлек громкий звук. Это свистел полицейский, регулирующий движение на перекрестке. Перейдя дорогу, она подошла к «Лютеции». Этот роскошный отель на Левом берегу, в котором на протяжении почти четырех лет располагались разведывательные и контрразведывательные службы немецкого Генерального штаба, теперь был превращен в центр приема репатриантов. Неделей раньше газеты сообщили о прибытии депортированных из лагерей Освенцим-Биркенау, Нордхаузен-Дора и Бухенвальд.

Почти полтора года Мария-Луиза не получала никаких известий о своей сестре. Ни одного письма, ничего, что могло бы ее успокоить. Ничего, кроме последней записки, которую прислала Люси. Неровным почерком на рваном клочке бумаги она написала: «Я в поезде, идущем на восток, не волнуйтесь». Письмо было отправлено из города Шалон-на-Марне. Вероятно, кто-то нашел эту записку на рельсах и потрудился ее отослать. Затем след Люси терялся, но с каждым объявлением о возвращении депортированных женщин Мария-Луиза продолжала надеяться на счастливый конец. Учитывая возраст и слабое здоровье сестры, возможно, ее направили в менее суровый трудовой лагерь, предназначенный для французских граждан, или в центр с медицинским сопровождением.

Однако в последние несколько недель в душу Марии-Луизы мало-помалу закрадывалось страшное сомнение. В газетах появлялись рассказы выживших, которым удалось спастись из ада. В них описывались совершенно невыносимые сцены. Дети, которых набивали в мешки, словно овощи, и бросали в огонь, женщины и старики, сжигаемые заживо сотнями тысяч. Ее потрясли эти истории, но она не смогла до конца осознать весь их ужас. Затем, когда появились первые фоторепортажи, она была ошеломлена жестокостью изображений, подтверждавших те невероятные рассказы, которые она слышала ранее.

У входа в отель собралась группа людей, в основном женщины. Одни держали в руках маленькие фотографии, другие прижимали к груди большие стеклянные рамки, оберегая изображения своих близких. Мария-Луиза присоединилась к ним. Прошло около двадцати минут. К отелю подъехал автобус. Еще до того, как из него вышли первые пассажиры, множество семей столпились у входа, держа в руках фотографии и выкрикивая имена и фамилии. Радостные возгласы семьи, воссоединившейся с любимым человеком, смешались с криками тех, кто все еще отчаянно ждал возвращения своих близких.

— Посмотрите, вы его видели? Может быть, вы с ним встречались, он был еще крепким… выглядел молодо для своего возраста. Откуда вы приехали? Где вы были? — слышалось со всех сторон. — Откуда вы приехали? Из Бухенвальда? Вы знаете мою сестру Эстер, взгляните, вот она!

Стоя чуть в стороне, Мария-Луиза потрясенно смотрела, как исхудалые фигуры делают первые, неуверенные шаги навстречу миру, полному шума и нетерпения. Среди истощенных лиц с коротко остриженными волосами трудно было отличить мужчин от женщин. Как узнать среди этих живых трупов с пустыми взглядами ребенка или близкого человека? Овладев собой, она подумала, что никогда еще не была так близка к тому, чтобы найти сестру. Ей хотелось верить в чудо. Возможно, она, как и эта семья, стоящая неподалеку, через несколько мгновений испытает огромную радость, заключив в объятия ту, на возвращение которой надеялась долгие месяцы. Может, Люси сидит в одном из номеров отеля и ждет, когда за ней приедут? Мария-Луиза не собиралась стоять на улице со сложенными руками. Она обошла толпу и встала у входа. Посетителей не пускали. Когда в здание вошли две медсестры, она поспешила за ними через вращающуюся дверь. Возможно, ее приняли за меценатку, которая занимается возвращением репатриантов. Во всяком случае, она сумела пройти внутрь, не попав на глаза охраннику.

В холле царила суматоха. Встречающие комитеты от различных организаций занимались приемом уцелевших узников. Среди них были отделение Красного Креста, члены Армии спасения и представители движений Сопротивления. Эти волонтеры, исполненные сострадания, встречали депортированных, подсказывали им дорогу и помогали в выполнении первоочередных формальностей. Все они, казалось, были очень заняты тем, чтобы поддержать и утешить вновь прибывших: некоторые из этих несчастных не могли выговорить ни слова. Медсестра Красного Креста, у которой Мария-Луиза попыталась выяснить хоть что-то, жестом указала на соседний коридор. Она вошла в большую галерею, освещенную простыми ночниками. Предвыборные плакаты, висевшие на стенах, были испещрены длинными списками фамилий. Она подошла ближе. Идентичные фамилии в сочетании с разными именами следовали одна за другой — это были списки семей. Фотографии пропавших без вести выставлялись на обозрение оставшихся в живых, словно бутылки, выловленные в море. Некоторые из этих черно-белых снимков, наполненные смехом и детскими улыбками, повествовали о мимолетном семейном счастье. Под ними, напоминая о беспросветном горе, висели объявления о поиске родственников: «Кто-нибудь видел эту семью, арестованную в Париже в июле 1942-го?» Мария-Луиза вспомнила рассказы, которые читала несколько недель назад. Детей запихивали в мешки и бросали в костры. Неужели такое вообще возможно? Глядя на этот ужасающе длинный список имен и фамилий, Мария-Луиза чувствовала, как тает надежда, которую она испытывала еще пару минут назад.

Она прошла дальше и, открыв дверь в конце коридора, вошла в огромное помещение. Депортированные лежали на носилках или прямо на полу. Их было так много, что они полностью скрыли дубовый паркет. Хрустальные люстры, созданные Лаликом, освещали комнату холодным светом. За самыми слабыми пациентами ухаживали медсестры и врачи. Мария-Луиза шла по рядам, и ее глаза наполнялись ужасом. Тела, лишенные возраста и, казалось, самой жизни, с трудом пытались самостоятельно поесть. Руки без ногтей лихорадочно сжимали ложки и миски. Это были уже не мужчины и женщины, а живые мертвецы с бескровными телами. В глазах застыл страх. Эти пустые зрачки, несомненно, видели настоящий ад. Картина этой братской могилы ужасала. Там не было ни детей, ни стариков — лишь истощенные силуэты, угловатые тела. Под их тонкой кожей, которую, казалось, вот-вот проткнут торчащие кости, угадывались внутренности. Некоторые были одеты в странные пижамы в синюю и серую полоску. Выходит, в газетах писали правду, с болью осознала Мария-Луиза. Можно ли представить себе, что пережили эти люди? Несмотря на охвативший ее ужас, она помнила о своей цели. Среди всех этих изувеченных тел она искала хоть какое-то выражение лица, знакомый жест, который мог бы позволить ей опознать сестру. Через несколько минут ее взгляд вдруг упал на фигуру, сидящую в кресле спиной к ней. Под повязанной на голове косынкой короткие седые волосы открывали тощую шею.

Фигура провела по затылку костлявой рукой, на которой проступали тончайшие вены. Этот жест показался ей знакомым, напомнил о чем-то, что она уже видела. Мария-Луиза, спотыкаясь, с бешено колотящимся сердцем направилась к ней. Фигура подняла на нее осунувшееся лицо и остекленевшие глаза, приоткрыв наполовину беззубый рот в бледной улыбке. Нет, это не Люси — вернее, Мария-Луиза всеми силами молилась, чтобы это была не она. Растерянно озираясь по сторонам, Мария-Луиза пыталась продолжить поиски. Вдруг она стала задыхаться, голова закружилась. Ей показалось, что лежащие вокруг тела провожают ее взглядом, порицая ее упитанность. В их глазах читалась враждебность, они осуждали ее за то, кем она была — оскорблением всего пережитого ими, всех их несчастий. Эти призраки вернулись, чтобы мучить ее. В глазах потемнело. Закружилась голова. Нервы сдавали. Мария-Луиза повернулась к одной из немногих депортированных, которая могла стоять на ногах, и схватила ее за руку.

— Где Люси? — закричала она срывающимся голосом, тряся хрупкую женскую фигуру, которую она, казалось, не хотела больше отпускать. — Куда вы дели Люси? — повторяла она в отчаянии.

— Что вы делаете, мадам? Прекратите! — остановила ее медсестра.

Мария-Луиза едва не потеряла сознание. Медсестра подхватила ее под руку и усадила на стул. Мария-Луиза дала волю слезам, которые текли не переставая. Слезы, которые она подавляла большую часть своей жизни. Ее била дрожь. Она все понимала, не понимая. Те, кто не вернулся, не вернутся. Она отказывалась в это верить, но в глубине души к ней пришло осознание, что в истории ее любимой сестры не будет счастливого конца. Какой же она была дурой, на что-то надеясь. Ее сестру убили, как и многих других. Возможно, она даже не добралась живой до лагеря, в который ее отправили. Несколько месяцев маркиза обманывала себя надеждой найти ту, о ком обещала матери заботиться. Как же она заблуждалась.

Мария-Луиза покинула «Лютецию» с уверенностью, что встретит Люси только в следующей жизни.

22 июля 1945 года Филипп Петен был доставлен в тюремном фургоне во Дворец правосудия в Париже. На следующий день он предстал перед Верховным судом. В душном переполненном зале обвиняемый, одетый в парадную офицерскую форму, занял свое место на скамье подсудимых. В одной руке он держал пару белых перчаток, в другой — маршальский жезл. Анни получила разрешение наблюдать за ходом заседания из дальнего уголка зала. После предъявления обвинений маршал обратился к собравшимся с небольшой речью, ставшей его последним словом, в которой заявил, что не станет отвечать ни на какие вопросы.

Тема преследования евреев, хоть и не стояла в центре обсуждений, все же затрагивалась в ходе судебного процесса. В обвинительном приговоре упоминалось антисемитское законодательство, «созданное по образцу Третьего рейха», а также активное участие французской администрации в облавах. Тем не менее в ходе слушаний на эту тему выступали только свидетели защиты. Они говорили о том, что глава государства не был согласен с творившимся насилием и выступал против лишения французских евреев гражданства. Адвокат Петена, Жак Изорни, пытался представить его как спасителя если не всех евреев, живших во Франции, то по крайней мере евреев-французов.

Три недели спустя, 14 августа, генеральный прокурор представил суду обвинительное заключение. В нем запрашивался тот же приговор, который во время предыдущей войны требовал для изменников сам Петен, — смертная казнь. После нескольких часов обсуждения присяжными заседателями в четыре часа утра заключенного разбудили и доставили в зал суда для оглашения приговора. Филипп Петен был приговорен к смертной казни за сговор с врагом. Обвинения против супруги маршала были сняты. Оказавшись на свободе, она вернулась в свою квартиру на площади Тур-Мобур.

Два дня спустя де Голль заменил приговор маршалу пожизненным заключением. Самолет немедленно доставил Петена в форт Портале в Пиренеях. В ноябре он был переведен на остров Йе — длинную полосу суши, затерянную в открытом море недалеко от портового города Ле-Сабль-д’Олон. В форте Пьер-Леве для него оборудовали отдельную камеру. На этом острове он оставался до самой своей смерти, наступившей через шесть лет, 23 июля 1951 года. Его отпевание прошло при участии епископов Лусона и Анжера в приходской церкви Порт-Жуанвиля, гроб с его телом несли ветераны. Маршал Петен был похоронен на небольшом кладбище на берегу моря.

Кем же на самом деле были почетные арийки? Теми, кто повернулся спиной к своему народу, старательно не замечая страданий обычных французов? Кто предпочел закрыть глаза на происходящее и жить привычной жизнью, отдав страну на растерзание и уничтожение? Может быть, они были одними из тех представительниц господствующего класса, кто так привык к роскоши и достатку, что потерял всякое понятие о добре и зле? Кто с презрением и равнодушием относился ко всему, кроме денег и власти? Насколько искренне эти женщины, поддержавшие маршала Петена, верили, что правда была на его стороне? Было ли им известно, что на самом деле происходило в лагерях для депортации евреев? Какой смысл вкладывали они в слово «Сопротивление»?

Хотел бы я задать им все эти вопросы.

В высших кругах, где вращались эти женщины, было немало тех, кто ничего не видел, ничего не знал и ничего не понимал. Кто-то из них, возможно, сознательно игнорировал факты, предпочитая не смотреть правде в глаза, потому что не хотел ее видеть.

Они принадлежали к той социальной прослойке французского общества, которая до 1940 года боялась большевиков гораздо больше, чем фашистов или нацистов. Красный террор с его вереницей кровожадных палачей был для них самым страшным пугалом. Как и многие представители аристократии и крупной буржуазии, они могли попросту уступить натиску французских правых, которые видели в антифашистском и левом Народном фронте гораздо более серьезную угрозу свободе, чем в диктатурах. И если бы они не родились еврейками, то, наверное, оказались бы среди большинства французов, сделавших во время немецкой оккупации неправильный выбор. Но они были еврейками, в свете чего их политическая позиция или ее отсутствие приобретали совершенно иной смысл.

Эти женщины, всю жизнь подвергавшиеся нападкам из-за своего происхождения, по всей видимости, не были готовы бороться с предрассудками своего окружения. Они пытались соответствовать тому образу, с которым привыкли себя ассоциировать, — обычной француженки, такой же, как другие, а может, и выше других. Они видели себя полноправными членами национального сообщества, тем более раз они принадлежали к его избранной, исключительной касте — социальной элите. И вдруг эти женщины лишились своего привилегированного положения и перестали считаться не только француженками, но даже просто людьми. Они продолжали жить в своем воображаемом мире, пока созданная ими вселенная не рухнула в одночасье. Расовые законы снова заставили их почувствовать себя еврейками — каковыми их считал фашистский режим, — теми, к кому они уже давным-давно перестали себя относить, пытаясь навсегда стереть эту идентичность. «Еврейки, стыдящиеся своего еврейства» — как презрительно говорят в таких случаях. Статус почетных ариек дал им возможность не быть жертвами дискриминации, которой подверглись члены их прежней общины, шанс избежать страшной участи соплеменников и спасти свою жизнь. Вероятно, они и не думали сопротивляться или протестовать. Старались по возможности не задаваться вопросами на эту тему, предпочтя молчаливое осуждение открытому несогласию. Чтобы выжить, они помимо своей воли оказались в другом лагере — лагере врагов.

Фрески и роскошная лепнина в бальных залах частных особняков седьмого округа Парижа погрузились во тьму. В гостиных мягкие ковры и маркетри сменились унылой, практичной офисной мебелью. Бывшие конюшни были завалены кипами папок и коробками со старыми документами. От машинок для тиражирования указов и циркуляров пахло спиртом. На верхних этажах, где когда-то играли фортепианные сонаты, теперь звучал лишь концерт пишущих машинок. Под этот непрекращающийся стук государственные служащие занимались восстановлением страны. По окончании четырехлетней оккупации на улице Варенн и в ее окрестностях разместились министерства и правительственные учреждения. Некоторые из бывших владельцев этих особняков так и не вернулись из депортации. У других, осужденных за коллаборационизм, имущество было конфисковано. Новым лицом квартала стали клерки в серых костюмах и эскадроны секретарш.

На фоне реквизированных зданий выделялись немногие, чьи владельцы упрямо сопротивлялись этому нашествию бюрократии и модернизации. Те не спешили откликаться на выгодные предложения застройщиков, стремившихся решить проблему нехватки жилья за счет превращения частных особняков XVIII века в объекты инвестиционной недвижимости. В окружении пары старых слуг они изо всех сил пытались сохранить прежний образ жизни, с презрением наблюдая за новыми соседями из своих высоких окон. Время от времени небольшие компании светской публики собирались там на импровизированные ужины. Правда, угощения на них не отличались изысканностью — достать продукты было почти невозможно. Повседневная жизнь еще носила на себе печать военного времени, с его дефицитом и всеобщей нехваткой, но страх уже ушел.

В доме семьи Сован д’Арамон время остановилось. Сюзанна потеряла всякое доверие к своему бывшему окружению. Она свела домашний персонал к пожилой домработнице, да и с той старалась общаться как можно реже. Лишь немногие посетители осмеливались появляться в особняке на улице Барбе-де-Жуи. Те, кто раньше охотно посещал приемы месье депутата и мадам графини, теперь избегали общения с этими новоявленными изгоями. Бертран замкнулся в себе, раздавленный свалившимся на него позором. Во время процессов над коллаборационистами новые власти потребовали от него предстать перед трибуналом. Освобожденная Франция не могла простить ему того, что он проголосовал за предоставление маршалу Петену всей полноты власти. Не простила она и то, что он четыре года заседал в Парижском городском совете, назначенном правительством Виши с одобрения немецких оккупационных властей. С главной страстью его жизни, политикой, было покончено навсегда. Когда-то внимательно следивший за своей внешностью и безупречно одетый, Бертран д’Арамон стал выглядеть неухоженным. Его внешний вид свидетельствовал о нездоровье: бледный, худой, заросший трехдневной щетиной, он был похож на человека, сломленного душевными страданиями. Сидя в своем кабинете, он целыми днями перебирал бумаги, просматривал старые документы, накопившиеся за долгие годы. Он медленно угасал, пока в октябре 1949 года тихо не умер во сне.

Время от времени в окне особняка появлялась хрупкая фигурка. Вот уже много месяцев по этому дому бродила безутешная душа. В накинутой на худые плечи шали Сюзанна выглядела женщиной без возраста. Ее красота померкла. Кожа на лице и руках приобрела странный сероватый оттенок. В ней словно уже ощущалось присутствие смерти. Долгими днями она сидела одна, запершись в своей комнате за закрытыми ставнями. Иногда бредила, закрыв глаза. После смерти супруга ее дни стали совершенно пустыми, бессмысленными и безысходными. Как когда-то Бертран, она замкнулась в себе, спряталась в тишине и забвении. Те, кто еще иногда заходил к ней, отмечали, что она была не в себе и выглядела отстраненно. И в самом деле, память Сюзанны ухудшилась. Она уже с трудом могла рассказать о событиях недавнего прошлого, связанного с войной. Не могла вспомнить ни краски, ни оттенки того, что видела. Ей не хватало точности в описании ситуаций. Она искажала факты, какие-то из них забывала. Одни — поскольку они не имели для нее большого значения, другие — потому что они причиняли невыносимую боль. Сюзанна старательно похоронила внутри все те переживания, которыми ни с кем не хотела делиться. Но иногда они возвращались к ней из глубин подсознания. Бывало, что она, просыпаясь посреди ночи, внезапно ощущала всю боль этого мира. Отныне она носила в своей душе все те несчастья, ту огромную катастрофу, что разрушила столько жизней.

Время от времени Сюзанна приходила в большую синагогу на улице Виктуар. Она сидела на боковой галерее, как в детстве, когда вместе с матерью и другими женщинами наблюдала за утренней субботней службой. То, что так долго было для нее самым большим позором, самым горьким страданием и несчастьем, — родиться еврейкой, — теперь она бы не променяла ни на что на свете. Она испытывала моральное единение с этим народом — чувство, которого она избегала на протяжении всей прежней жизни и которое в ней вновь пробудили катастрофа войны и смерть мужа. В глубокой задумчивости она смотрела на большой канделябр, сияющий в глубине, а затем, погрузившись в молитву, бесконечно перебирала в памяти дни своего богатого прошлого и навсегда ушедшего счастья.

12 мая 1954 года Сюзанна д’Арамон скончалась в своем доме. Ей было шестьдесят семь лет. Ее мать, Маргарита Штерн, пережила ее на два года. Женщине, чей салон был одним из самых роскошных в Париже времен Прекрасной эпохи, так и не суждено было вернуться в свой особняк на авеню Монтень с его богатыми коллекциями.

В Малом дворце сохранилась память о былом великолепии супруги Эдгара Штерна. Кароль Дюран изобразил ее в образе Дианы-охотницы. Для меня она навсегда останется той неуловимо загадочной женщиной, чей взгляд я впервые встретил в большой галерее одним летним вечером. Она до сих пор стоит у меня перед глазами — стройная и гордая фигура в бордовом платье, придерживающая наброшенное на плечи манто изящными пальцами. В ее черных как смоль волосах сверкает диадема в форме полумесяца, а меланхоличный взгляд хранит самые сокровенные тайны.

6

Париж, июль 1961 года. Эспланада Инвалидов была пустынна. Только редкие проезжающие мопеды нарушали покой. В тени каштановых деревьев Анни и Мария-Луиза устроились на скамейке — «нашей скамейке», как часто говорят старики, которые больше всего на свете любят постоянство в привычках. Летом они почти каждый день встречались в скверике на углу бульвара. В послеполуденной неге, среди зарослей калины и аукубы, время текло неспешно. Обе женщины, которым было уже за восемьдесят, обменивались последними местными новостями или обсуждали погоду. Реже — вспоминали близких. Анни, со своим неизменным высоким пучком, в плиссированной юбке и блузке с рюшами, вытянула ногу, которая болела из-за приступов артрита. Несмотря на июльскую жару, на ней были толстые белые хлопковые чулки: они сползали и собирались в гармошку над открытыми сандалиями. У ее ног стояла плетеная корзина. К старости Анни словно начала врастать в землю: рост метр семьдесят три остался в прошлом. Властная первая леди превратилась в изможденную старушку.

Кроме сына и нескольких верных друзей, Анни больше никто не навещал. Она как будто растворилась во времени, стала невидимкой. На улицах квартала Гро-Кайю она выглядела обычной прохожей, чье прошлое было известно лишь немногим соседям. После смерти маршала прошло десять лет. С тех пор она хранила в сердце память о нем и неустанно боролась за его реабилитацию. С помощью адвокатов она стучалась во все двери, добиваясь пересмотра судебного процесса и переноса праха маршала с острова Йе в мемориал Дуомон, который он выбрал местом своего последнего упокоения. До сих пор власть имущие оставались глухи к ее призывам. Но Анни не сдавалась. Она была намерена до конца бороться за память и честь своего дорогого Филиппа.

Сидящая рядом с ней Мария-Луиза была одета в блузку кремового цвета с брошью на воротнике. Из украшений на ней было лишь еще одно — небольшое кольцо-печатка на безымянном пальце. Пребывая в задумчивости, она смотрела сквозь большие дымчатые очки на колышущиеся тени листьев каштана в крупных пятнах света. Она внимательно слушала откровения жены маршала. Более сорока лет Мария-Луиза была рядом с ней, разделяя не только простые минуты дружеского общения, но и некоторые радости. Теперь, на закате жизни и после стольких пережитых трагедий, эти мгновения счастья казались ей невообразимо короткими.

Со взглядом, устремленным вдаль — словно цепляясь за что-то невидимое, — Анни медленно проговорила:

— Подумать только… через неделю будет десять лет.

Мария-Луиза не шелохнулась. Она молчала, погрузившись в раздумья. Прошла минута. Она подняла голову и посмотрела на далекий горизонт — в том же направлении, что и ее подруга:

— Его земная жизнь подошла к концу. Но мы знаем, что душой он с вами. Всегда рядом. Будьте уверены, его любовь вечна.

Анни закрыла глаза, перебирая в памяти события прошлого.

Вновь воцарилась тишина, и тут в сквере появился ребенок, которого сопровождал хромой мужчина. Мальчик побежал дальше по дорожке, а мужчина остановился у скамейки, на которой сидели две старушки, и, сняв фуражку, вежливо поклонился:

— Мадам супруга маршала, мадам маркиза.

Обе женщины подчеркнуто холодно кивнули в ответ. Мужчина двинулся дальше, подволакивая негнущуюся ногу. Чуть поодаль он присел на другую скамейку, развернул газету и погрузился в чтение, время от времени поглядывал на играющего ребенка.

Этим ребенком был я.

Шли минуты. Скамейка, на которой сидели женщины, теперь находилась в тени. Солнце скрылось за Дворцом инвалидов, высокие стены которого дарили приятную прохладу.

— Мне пора домой, — сказала Анни.

— Я посижу еще немного, — ответила Мария-Луиза.

Жена маршала наклонилась, чтобы поднять сумку, затем встала, тяжело опираясь на трость. Прежде чем побрести домой, она в последний раз обернулась к подруге:

— Спасибо, Мария-Луиза. Спасибо, что ты была рядом.

Мария-Луиза проводила ее взглядом из-под темных очков. Жена маршала двигалась медленно, грузно, периодически останавливаясь, чтобы окинуть взглядом лужайки и кусты бирючины. Ее массивный силуэт становился все меньше и меньше — и вскоре слился с горизонтом.

Мария-Луиза осталась сидеть под каштанами, ощущая себя все более и более одинокой в этом веке. Мир больше не принадлежал ей и давно уже не был ей интересен. Время, поняла она, пролетело незаметно. Еще вчера она ездила на конных экипажах и сидела под позолоченными потолками, а потом эти опереточные декорации распахнулись, открыв ей закулисный мир, о глубине которого она и не подозревала. Сегодня все эти люди уже исчезли, сметенные с лица земли страшными трагедиями или перемолотые временем, которое, следуя непреложному правилу, никогда не проигрывает битву с живыми. Ее мать Эрнеста, сестра Люси, дочь Магда, кузина Сюзанна, муж Луи — все ушли в мир иной. Она посмотрела на ребенка, который играл у дерева, рисуя веткой круги на гравии. Сквер вот-вот закроется. Она поднялась и ушла.

30 января 1962 года жена маршала испустила последний вздох в своей квартире на площади Тур-Мобур. Под бледным зимним солнцем немногочисленные прихожане медленно шли по улице Сен-Доминик к церкви Сен-Пьер-дю-Гро-Кайю. Среди похоронной процессии была женщина в трауре, провожавшая в последний путь свою подругу. Она беззвучно плакала, кутаясь в мантилью.

Через два года, 9 января 1964 года, пришел и ее черед покинуть этот мир, который принес ей столько бед. Последняя из выживших во вселенной, поглощенной призраками, Мария-Луиза унесла свои тайны в могилу.

7

В последнюю ночь, проведенную в маминой квартире, я не мог уснуть. Выбросив весь годами копившийся хлам, я уже с трудом узнавал в ней ту тесную, но столь хорошо знакомую каморку, в которой из года в год под взволнованным маминым взглядом проводил свои парижские каникулы. Думаю, мне хотелось еще раз побыть в этом пространстве, полном воспоминаний, прежде чем навсегда закрыть за собой дверь. В почти непроглядной темноте я прошелся босиком по выцветшему ковру, прислушиваясь к ночным звукам и вдыхая запах пыли. Как много времени прошло… а теперь целая жизнь уместилась в пяти коробках, поставленных у стены и ожидающих транспортировки через Атлантику. Еще несколько сантиметров скотча — и все будет готово к отправке. Я провел руками по картонной поверхности, как бы отдавая последнюю дань прошлому. Случайно сквозь щель в одной из них мои пальцы узнали холодный металл маленькой шкатулки с сокровищами из моего детства. Это секундное слепое осязание, о многом напомнившее, вызвало вал разнообразных чувств. Какой маленькой вдруг показалась мне эта шкатулка, в которой хранились мои самые большие секреты! Возможно, она тоже прошла свой цикл жизни. Она росла под солнечным светом моего детства, а затем съежилась под тяжестью лет и теперь, покореженная и сморщенная, оказалась внутри большой коробки. Мне захотелось в последний раз услышать скрип металлической петельки. Мои пальцы сами собой нащупали на дне фотографию. Я напряг память, и в темноте той последней ночи у меня перед глазами всплыл текст, написанный на обратной стороне.

Стало абсолютно ясно, что в свое время эта карточка поведала мне все, что было нужно. Теперь я уже знал, кем была эта Анни, я познакомился с призраками Марии-Луизы, Люси и Сюзанны. По пути я встретил еще несколько человек — как знаменитых, так и канувших в безвестность. Но самое главное — мои поиски позволили мне чуть лучше узнать, кто я есть и откуда пришел. Возможно, мне, как и моим героиням, понадобилась целая жизнь, чтобы это понять.

С бесконечной нежностью я положил фотографию обратно в коробку и закрыл крышку. Другие поколения после моей смерти когда-нибудь пройдут и по моим следам. Для меня все было сказано. Пусть эти женщины теперь покоятся с миром.

Люси (слева) и Мария-Луиза Штерн (справа).

Работа Рене-Жозефа Жильбера (1900), холст, пастель.

(© Mirabaud Mercier)

Швея с Сардинии

Бьянка Питцорно

Я должна кое-что тебе сказать

Кароль Фив

Палома

Анн-Гаэль Юон

Желаю нам тысячи гроз

Софи Рувье

Лавальер — галстук с короткими и широкими концами, задрапированными в небольшой аккуратный узел.

Талит — молитвенное облачение в иудаизме, представляющее собой прямоугольное покрывало.

Дело Дрейфуса — крупный политический скандал, разразившийся во Франции на рубеже XIX–XX веков в связи с арестом капитана Альфреда Дрейфуса, еврея по происхождению, обвиненного в шпионаже в пользу Германии. Осужденный по сфабрикованному делу, Дрейфус стал жертвой антисемитских настроений французских военных кругов. Судебный процесс расколол французское общество на «дрейфусаров» и «антидрейфусаров» — защитников и противников капитана. Благодаря широкой кампании в либеральной республиканской прессе первым удалось добиться пересмотра дела и снятия с Дрейфуса всех обвинений.

Битва при Вердене (21 февраля — 18 декабря 1916 года) — одно из крупнейших и наиболее кровопролитных сражений Первой мировой войны. В результате ожесточенных боев французской армии удалось остановить наступление немецких войск на Западном фронте. Потери обеих сторон ранеными и убитыми насчитывали порядка миллиона человек.

Народный фронт — коалиция левых политических движений и партий (коммунистов, социалистов и радикалов), находившаяся у власти во Франции с 1936 по 1937 год. В условиях победы нацистов на выборах в Германии и активизации ультраправых сил в Европе политика правительства Народного фронта во главе с Леоном Блюмом была направлена на борьбу с фашизмом и предотвращение новой войны.

Фалангисты — члены ультраправой националистической партии «Испанская фаланга» (Falange Española), одержавшей победу в гражданской войне в Испании (1936–1939) против сил республиканской армии.

Бурбоны — французская королевская династия, представители которой в разное время правили Францией, Испанией, Неаполем и Сицилией. Лишившись власти во время Великой французской революции (1789), Бурбоны ненадолго вернулись на французский трон в период Реставрации (1814–1830).

Пьер Лаваль (1883–1945) — французский политический деятель, занимавший пост премьер-министра в коллаборационистском правительстве Виши с 1942 по 1944 год. После войны был приговорен к смертной казни за сотрудничество с национал-социалистами.

Бегство в Варенн — неудачная попытка короля Людовика XVI и его семьи сбежать из охваченного революцией Парижа, предпринятая 20 июня 1791 года.

Еврейка (фр.).

«Повторите» (фр.).

Перевод Валентина Дмитриева.

Почетная арийка? (нем.)

Вы говорите по-немецки? (нем.)

«Еврейская мама», популярная еврейская песня; автор слов и композитор — Джек Йеллен.