Mendal W. Johnson

LET’S GO PLAY AT THE ADAMS’

Published by arrangement with Valancourt Books

Перевод с английского: Андрей Локтионов

Copyright © 1974 by Mendal W. Johnson

© Андрей Локтионов, перевод, 2024

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

На клавиатуре фортепиано – в данном случае это пианино – две аккуратно расположенные пары рук. Можно с уверенностью сказать, что те, что справа (над до и до-диез), принадлежат девушке. Очень тонкие – такие бывают только у молодых девушек, – но крепкие, сильные и смуглые. На правой – декоративное колечко, на левой ничего. Значит, девушка не помолвлена и не замужем. Разведенные пальцы зажимают до-мажорный аккорд и ждут. Затем начинают играть.

То, что они играют – причем весьма неплохо, – это «Веселый крестьянин» [1]. Настойчивая короткая мелодия: «Дум-дум-бум, бум-дум-дум-бум, бум-дум-дум-дум-дум» и т. д. Заканчивается так же. Это произведение невозможно обойти стороной; люди играли его веками.

Руки исчезают с клавиатуры.

– Хорошо, теперь попробуй ты.

Настает очередь другой пары рук, тех, что слева, – пухлых, загорелых (но тщательно отмытых) и маленьких. Неуклюжие пальцы напряжены. Они занимают нужную позицию и начинают: «Дум, дум-бум, бум (ошибка)». Перестраиваются и начинают сначала.

– Пойдем. Доиграешь после церкви.

– Дай мне попробовать. Еще раз… можно?

– Хорошо, но выходи, когда я просигналю. Не хочу опаздывать.

Более длинные и тонкие руки натягивают пару коротких белых перчаток, доходящих точно до запястий.

– Так, а где Бобби? Бобби-и-и-и!

– Иду. Но еще же рано. Мы не уходим, пока…

– Покажи свои руки.

Эти руки тоже более-менее чистые, но явно мальчишеские. На фоне рук в белых перчатках они выглядят ободранными, заскорузлыми и от природы чумазыми, хотя их недавно мыли. Тем не менее они проходят проверку.

– Хорошо, пойдем, Синди.

– Иду, мисс Барбара, – слегка язвительным тоном отвечает девочка.

– Тебе необязательно называть меня «мисс».

– Мама сказала так тебя называть.

– Хорошо, раз она так сказала.

Родители в Европе, поэтому детей в церковь возит няня. Внешне они производят приятное впечатление.

Синди Адамс, маленькая пианистка, – озорная десятилетняя девочка. Она довольно хорошенькая. У нее каштановые волосы, коротко подстриженные на лето, поскольку от купания и влажной жары они закручиваются в кудри, путаются и их сложно расчесывать. Она из тех детей, которых взрослые инстинктивно хотят погладить.

Бобби Адамс, ее брат, на удивление очень красив. Ему около тринадцати. Худощавый, белокожий, с ярким румянцем на щеках и светлыми волосами, настолько тонкими, что им требуется вода и гель, чтобы они не плавали вокруг головы непослушным ореолом. Он редко улыбается и часто стоит с задумчивым видом, максимально глубоко запустив руки в карманы штанов. Эта поза, нетипичная для юноши, является неосознанной копией той, которую его отец, хирург, обычно принимает во время разговора.

Руки в белых перчатках, сжимающие руль семейного автофургона, въезжающего на церковный двор, принадлежат няне-пианистке Барбаре. Легким энергичным прыжком она выходит из машины, чтобы выпустить детей. Ей, наверное, лет двадцать, не больше. На ней белое платье очень дипломатичного покроя. Достаточно короткое, чтобы продемонстрировать ноги и получить одобрение сверстников, и в то же время достаточно длинное, чтобы показать уважение к старшему поколению и общественному порядку.

Барбара не красива в том смысле, в каком красивы киноактрисы. Она лучше: молодая и нежная, – по крайней мере, так можно выразиться, глядя на ее лицо, – и она всем нравится. Это видно по тому, как она ведет детей в воскресную школу, и по тому, как на церковном дворе ее довольно быстро принимает группа пожилых, обычно настороженных прихожан, никого из которых она не знает лично.

Утро проходит довольно спокойно. На первом этаже, где идут занятия – Синди ерзает, а Бобби сидит с задумчивым взглядом, – дети узнают о том, как Господь исцелял людей. Наверху – Барбара сидит с аккуратно сложенными на коленях белыми перчатками – взрослые слушают о том, что во времена перемен и неопределенности слова Иисуса актуальны как никогда.

Потом все поют. Это простая и красивая мелодия: «Иисус, наш Бог и Отец», и так далее и тому подобное.

По окончании службы все стоят в тенистом дворе – в следующем году его замостят, а пока там довольно пыльно – и обсуждают новости округа. Назовите это сплетнями.

Адамсы здесь хорошо известны, при всем при том, что они не из местных. Доктор Адамс внес свой вклад в виде краски, пианино и зеленых насаждений. Миссис Адамс участвовала в выпечке тортов и сборе средств.

В этом есть некоторый цинизм, а также определенная доля доброжелательности. Цинизм, поскольку все знают, что Адамсы не очень религиозны, по крайней мере, не так, как принято в этом округе, на восточном побережье Мэриленда. Это только для виду. С другой стороны, все понимают, что, таким образом участвуя в церковных делах, Адамсы из кожи вон лезут, чтобы понравиться принявшей их общине. Доктор Адамс протягивает руку, и прихожане пожимают ее, а в его отсутствие их руки тянутся к тонкой руке Барбары, которая стоит возле церкви, в тени мимоз, белоснежная и сияющая, как маргаритка.

В неопределенном будущем она тоже станет частью какого-нибудь сообщества. У нее будут свои дети, свои планы, и иногда ей тоже придется печь торты. Это успокаивающее видение будущего, о котором она мечтала всю свою жизнь, или, может, какая-то картина, вдохновившая ее давным-давно. В любом случае, этот образ ей приятен.

Ее мысль – если ее можно выразить словами – звучит так: «Кто даст мне все это? Тед?» Барбара хмурится.

Итак, все топчутся вокруг, пока занятия в воскресной школе не заканчиваются – сегодня что-то поздно – и дети не выходят к своим родителям. Поскольку здесь много любвеобильных стариков, бабушки и дедушки охают и ахают, и дети покорно это терпят. В конце концов, Господь велел быть добрым. Затем Бобби, Синди и Барбара садятся в автофургон, чтобы поехать домой, а по пути искупаться в реке, на берегу которой построен дом Адамсов.

Напоследок их ждет препятствие. Когда они садятся в свой роскошный автофургон – с кондиционером, тонированными стеклами и всевозможными опциями, – то обнаруживают, что выезд заблокирован сборщиками. Это группа трудовых мигрантов, идущих пешком по проселочной дороге.

Неподалеку – местность здесь лесистая – есть коммерческие сады, и в это время года приезжают сборщики фруктов. Работа эта тяжелая, изнуряющая и очень низкооплачиваемая. Тем не менее их прибытие знаменует собой конец лета, и когда они снова улетят, как стая темных латиноамериканских птиц, начнется осень.

– Кто это такие? – нетерпеливым тоном спрашивает Барбара. Под ее маленькой ножкой – семилитровый поршневой двигатель.

– Не знаю.

– Сборщики, – говорит Бобби. – Никто.

Потом дорога медленно пустеет, и машина устремляется вперед, колесами подбрасывая вверх гравий. Они проезжают мимо сборщиков, не оглядываясь.

– Сколько времени отсюда до реки? – спрашивает Барбара.

– Пятнадцать минут.

– Двенадцать, – поправляет брата Синди.

– Тогда поехали-и-и!

Барбара – в белом платье и белых перчатках – с энтузиазмом вжимает педаль газа в пол (хотя она неплохо водит, ей редко выпадает возможность управлять столь мощной машиной). Из-за столь резкого ускорения она чувствует себя немного озорной – есть в ней такая черта, – и ей явно нравится визг шин, когда они выезжают на асфальтированную дорогу и устремляются вперед.

Именно после этого все и начинается.

Первые несколько мгновений ее разум был все еще опутан воспоминаниями о последних часах. После того как Барбара помогла детям принять ванну и уложила их спать, она сделала себе небольшой хайбол с виски из бара доктора Адамса и села на крыльцо с видом на реку – ее награда за четвертый день. Чуть позже она сходила в душ и легла спать.

Затем, где-то посреди ночи, раздался шум, короткий и пугающий, – возможно, он ей приснился, – который оставил в ее проясняющемся рассудке нехорошее ощущение. В страхе она подумала, что это дети, но вместо того, чтобы пойти к ним, снова погрузилась в сон без сновидений, который не спешил отпускать ее.

Да, это дети. Вставай.

В полудреме она предприняла все усилия, чтобы подняться с кровати, но в итоге даже не сдвинулась с места. Пробуждающийся разум осознавал не всё сразу, но первым делом она обратила внимание вот на что.

Дневной свет.

Ей было неудобно, она лежала в очень странной для сна позе – на спине, раскинув руки и ноги. Тело было обездвижено, запястья и лодыжки слегка побаливали. Она не могла пошевелиться. Рот был забит мокрой тряпкой, похожей на махровое полотенце, а нижняя часть лица заклеена чем-то жестким, что причиняло боль и стягивало кожу.

Барбара снова попыталась приложить усилия – на этот раз более суетливые и отчаянные, уже не такие вялые, – но тщетно. Она была беспомощна, и в этом состоянии были виноваты… Барбара нервно повытягивала шею, повращала зрачками, и поняла причины – веревка, кляп, скотч. Она была связана. Под простыней, кем-то наброшенной на нее, она разглядела, что привязана к четырем кроватным стойкам, что делало ее пленницей, целиком и полностью.

Факт, конечно же, неприемлемый. Это просто невозможно, особенно при данных обстоятельствах. Она все еще находилась в своей спальне в доме Адамсов; не была похищена или увезена куда-либо. Если не считать дискомфорта от тугих веревок, некоторой скованности в теле и легкой головной боли, с ней все было в порядке. Ей не причиняли вред, ее не насиловали (по крайней мере, по первым ощущениям). К тому же, в кресле рядом с кроватью спал молодой Бобби Адамс.

В утреннем свете его юное лицо было воплощением невинности – светлые волосы, ярко-розовые щеки, пухлые губы – красивый мальчик. В этих условиях – ее беспомощности и его свободы – рассудительный и серьезный Бобби больше походил на слишком молодого часового, спящего в свободное от фронтовой службы время.

Это совершенно невозможно.

Стояло обычное летнее утро, и единственной неуместной вещью в нем была Барбара, самым невероятным образом превратившаяся в пленницу. Когда она полностью пробудилась ото сна, шок и удивление сменились негодованием. Она словно стала жертвой какого-то космического розыгрыша, нацеленного только на нее, и это возмутило ее, практически привело в ярость.

Разумеется, можно было попросить Бобби развязать ее, но с присущим взрослым чувством превосходства над детьми она решила вырваться на свободу самостоятельно. Несмотря на туго натянутые веревки и неудобную позу, принялась выгибаться и выворачиваться, подпрыгивать в попытке избавиться от уз. Молодая и спортивная, она сама поразилась своей силе, ярости и координации движений. Кровать застонала под таким натиском.

Однако некоторые уроки усваиваются очень быстро.

Кровать шаталась и трещала, но не поддавалась. Веревка немного ослабла, но при этом петли на лодыжках и запястьях затянулись, как проволочные. Барбара дергалась и извивалась, но при этом могла дышать только носом, поэтому вскоре выдохлась и обессилела. Минута, полторы, и она сдалась. Охотник, похититель, кем бы он ни был, на какое-то время победил. Все еще негодуя, больше от усилившегося осознания собственной беспомощности, она тем не менее перестала тратить силы и замерла. Теперь она была готова принять помощь.

Шум, конечно же, разбудил Бобби. Вечно осторожный, он встал рядом с ней, еще не отошедший от сна и встревоженный.

– Мм, я… э-э, – попыталась произнести она сквозь кляп требовательным тоном. – Э-э. Мм, я… э-э.

Бобби отреагировал мгновенно. Его руки метнулись к ней, но лишь для того, чтобы крепче затянуть удерживающие ее узлы. Он откинул простыню – Барбара увидела, что она все еще в короткой ночной сорочке, – и проверил веревки на ее лодыжках.

Когда он сделал это, лицо у него изменилось, расслабилось. Она заметила перемену.

Он будто внезапно понял, какой сегодня день.

– Синди!

Бобби уже не был рассудительным мальчиком, он выбежал из комнаты, крича так, словно наступило Рождество.

Беспомощная, все еще тяжело дышащая, Барбара напрягла слух в попытке уловить, о чем будут говорить дети. И услышала обычные утренние жалобы Синди.

– Что такое? Хм?.. Перестань сейчас же! – Потом, после некоторой паузы, разговор перешел в торопливый шепот. – Разве ты не помнишь? Послушай!..

Затем дети вбежали в спальню. Проснувшаяся и сияющая Синди – прямо само воплощение радости – вскочила на кровать и уставилась на Барбару. Убедившись в ее беспомощности, поцеловала в нос и обняла, будто та была ее самым лучшим подарком в мире.

– Теперь она наша! – завопила она. Спрыгнув с кровати, закружилась с братом в хороводе.

– Теперь она наша, теперь она наша… наша няня! – Они с Бобби обнялись в нетипичном для них безумном согласии. – И их не будет еще неделю!

Девушка, лежащая на кровати, не была глупой. Факт оставался фактом, визуальным и физическим. В каком-то смысле, по какой-то причине, она стала пленницей этих детей.

Однако вопреки логике, вопреки здравому смыслу ее внутренние привычки возобладали. Дух, воля, жизненная сила подсказали разуму, что он неправ, и по их команде тело продолжило движение. Барбара приподняла голову, повернула ее и внимательно осмотрела свои узы. Она проверяла их снова и снова, непрерывно вращая кистями и ступнями, обретя сперва надежду, а затем разочарование. Напрягая пальцы, потянулась к недоступным узлам и потерпела поражение. Наконец, все еще отказывающаяся верить в происходящее, но обессиленная, внутренне сдалась. Осознание проигрыша, а также шок, негодование и изумление вызвали у нее ярость.

Лежа на кровати, она перебирала в голове мысли, типичные для злопамятного, отказывающегося подчиняться взрослого: «Погодите, я еще до вас доберусь» и «Погодите, я все расскажу вашим родителям».

Но несмотря на сладостное предвкушение, мысль о том, насколько еще неблизок тот день, заставила ее задуматься. Если она не ошибалась, сегодня Адамсы уезжали из Англии и скоро будут в Париже. То есть они все еще пребывали в стадии «отъезда». Тот факт, что они уезжают далеко и вернутся нескоро, заставил ее задуматься.

За те четыре дня, что она провела здесь – один с доктором и миссис Адамс и три наедине с Бобби и Синди, – других взрослых она почти не встречала. Тиллманы, владельцы универсального магазина, пара друзей семьи по церкви, мать одного из детей, с которыми играли юные Адамсы, и это все. Рано или поздно кто-то из них мог бы заглянуть сюда, но за три последних дня этого ни разу не произошло. Привычка полагаться на других, справедливо или ошибочно принимаемая как должное, внезапно дала осечку. В мгновение ока Барбара оказалась полностью сама по себе.

В конце концов, ближе, чем в полумиле – а это поле, лесополоса, и ручей, впадающий в реку, – не было никаких соседей. Здесь жили фермеры-джентльмены. Дома располагались как острова, так, чтобы не нарушалось право на уединение и не портился красивый вид из окна. И это право строго соблюдалось и уважалось. Даже если б ей удалось вытолкнуть изо рта кляп, она могла бы целый месяц кричать в этой тихой комнате с кондиционером, и никто б ее не услышал. Кроме, конечно же, детей. Ее мысли снова вернулись к детям.

Лежа на кровати, Барбара слышала их перемещения на кухне, в двух комнатах и в коридоре. После своего радостного танца они убежали, словно желая обсудить секреты и всевозможные милые шалости. Теперь они разогревали в тостере замороженные маффины – она знала этот звук, – хлопали дверью холодильника и хихикали. Их бурная, озорная веселость, казалось, не собиралась идти на спад.

– Уммм! – Барбара впервые выразила звуком свое недовольство, дискомфорт и раздражение. Скоро это не кончится.

Слегка переместив свое тело в попытке найти хоть какое-то облегчение, она вздохнула. Затем закрыла глаза. Ладно, не думай о времени. Подумай о детях. Подумай о том, как заставить их отпустить тебя.

Думай, Барбара Миллер, двадцати лет от роду, няня, нуждающаяся в деньгах, студентка колледжа, будущий учитель, изучающая историю как дополнительный предмет, «хорошистка», пловчиха вольным стилем, председатель комитета по выпускному балу, член женского клуба, послушная дочь, девочка на побегушках, мечтательница о прекрасном будущем. Думай.

Она пыталась.

Однако, даже с учетом того, что думать в этой совершенно новой, незнакомой ситуации было трудно, правда заключалась в том, что Барбара просто не относилась к мыслительному типу. Она была достаточно умна и чувствительна, – возможно, даже слишком чувствительна, – но ее инстинктивная манера мышления заключалась в том, чтобы постигать жизнь интуитивно, чувствовать ее, определять, куда она течет, а затем бежать в ту сторону. Это придавало ей изящество и живость, но этого было мало, чтобы подходить на роль аналитика и планировщика.

Сталкиваясь с такой необходимостью, Барбара всегда автоматически говорила: «Мама, что ты думаешь? Папа, что ты думаешь?» или «Тед, что ты думаешь об этом?», «Терри, как лучше поступить?» Ситуация с Терри была настолько частой – даже неизбежной, – что шутка, выдаваемая в результате, никогда не теряла актуальности. Потревоженная вопросом Терри взяла за привычку оборачиваться и передразнивать: «Тер-ри?..» Барбара никогда не злилась на нее за это. На самом деле едва могла подавить смешок, когда видела раздражение подруги. «Ну так как?»

Барбара и Терри являлись членами женского университетского общества и в течение двух лет были соседками по комнате. Все это время Терри консультировала Барбару, принимала за нее решения и строила за нее почти все планы. Дела обстояли так: Барбара была беззаботной и активной, а Терри за ней присматривала. «Терри, что мне делать?»

Барбара, прижавшись щекой к подушке, закрыла глаза. И, конечно же, в голове у нее возник тот самый вопрос:

«Терри, что…»

Нетрудно было представить, каков будет ответ.

«Но, Барб, ради бога, как?» Терри весело покачала головой. «Ты больше, чем они, ты сильнее, ты умнее. Как ты могла позволить им сделать с собой такое?»

«Это было после того, как я заснула, – Барбара сразу почувствовала себя виноватой, – может, я храпела, и поэтому они узнали, что я сплю, или вроде того. Как бы то ни было, дети – или один только Бобби, думаю, это был он – вошли в комнату с тряпкой, пропитанной наркотическим средством или чем-то еще. Мне приснился плохой сон. Должно быть, когда они заставили меня вдохнуть это. После этого они связали меня».

«Но почему?» Воображаемая Терри даже не удосужилась проявить сочувствие. Ее неслышимый голос, конечно же, был недоверчивым, только теперь еще и веселым. Вероятно, она улыбалась.

«Я не знаю».

«Так выясни», – сказала Терри. «Они не могут держать тебя с кляпом во рту вечно. Тебе нужно есть и пить – даже они это понимают. В любом случае, очень скоро им станет любопытно, они захотят знать твое мнение об их грандиозной шутке. И когда они вытащат у тебя кляп, не вопи, не кричи и не сходи с ума. Ты уже на три четверти учитель, ты изучала психологию и знаешь, как работает их разум. Воспользуйся этим. Поговори с ними. Прояви интерес. Их всего двое, они тебя знают, ты им нравишься. Рано или поздно им станет скучно, и они тебя отпустят».

Аргументы Терри, как всегда, было трудно опровергнуть. Она обладала практичным, рассудительным, аналитическим умом, лишенным фантазии и азарта. К тому же, в данный момент ее мнение – пусть и воображаемое – было очень кстати.

«Это верно…» Воодушевленная, Барбара стала развивать эту мысль. «И они не смогут держать меня связанной вечно. Мне нужно ходить в туалет, делать зарядку, налаживать кровообращение. Это может быть моим предлогом, чтобы встать, а когда я встану…» Однако со временем она осознала, что ее мысли направлены в сторону отсутствующей аудитории. Терри исчезла – заскучав или отлучившись по более важным делам. Комната снова опустела. С другой стороны, от этого стало ощутимо терпимее.

Барбара принялась перебирать в памяти все реалии – неприятные и невыполнимые задачи, – с которыми дети столкнутся, оставшись без посторонней помощи. Готовка, как только закончатся сладости, перезапуск колодезного насоса, когда в нем образуется воздушная пробка (доктор Адамс показал ей, как это делать), поход по магазинам, замена предохранителей, отпугивание потенциальных посетителей, ответы на телефонные звонки, придумывание оправдания ее отсутствию, даже самостоятельные развлечения. Им никогда со всем этим не справиться. Это мир взрослых, и двое детей их возраста, оказавшись в нем одни, вскоре обнаружат свои слабости.

Ну что ж, подожди, – сказала себе Барбара.

Периодически то один из детей, то другой появлялся в комнате, чтобы осмотреть ее и убедиться, что она не высвобождается, затем снова уходил. Они расхаживали по коридору взад-вперед, входили и выходили из своих комнат, покидали дом и снова возвращались, беспечно хлопая дверями. Они были опьянены свободой, и пока это опьянение не прошло, ей оставалось лишь тихо лежать и ждать.

Наконец, спустя примерно два мучительных часа, Бобби – уже полностью одетый – вошел в комнату, и, еще раз проверив, все ли с ней в порядке, поднял трубку телефона, стоящего у ее кровати, и набрал номер. На другом конце линии послышался какой-то дребезжащий звук, а затем голос.

Лицо Бобби, которое до этого было задумчивым, быстро растянулось в счастливой улыбке (как вчера).

– Доброе утро… Миссис Рэндалл? Это Бобби Адамс. А Джон дома?… Могу я поговорить с ним, пожалуйста?… Что, мэм? – Бобби сделал паузу, а затем с энтузиазмом произнес: – Прекрасно! А нас сегодня Барбара снова поведет на речку купаться. Видели бы вы, как она плавает; она в команде колледжа… ага. Да, мэм, будем… Спасибо.

Наступила тишина.

Бобби зажал трубку ладонью и закричал:

– Синди! Возьми трубку на кухне, только прикрой ее рукой. Хорошо?

Издалека Синди крикнула:

– Ладно.

Еще через мгновение Бобби убрал с трубки руку.

– Джон, – осторожно произнес он. – Ага. Твоя мать рядом?… ХОРОШО. – Лицо у него снова изменилось, на этот раз приняло очень серьезное, почти одержимое выражение. Он заговорил отрывисто, имитируя голос взрослого. – Рыжий Лис Один – Лидеру Свободы, как слышишь меня? Прием.

Пара секунд тишины.

– Хорошо, Лидер Свободы, – продолжил он. – Пока Миссия идет нормально… Да, не шучу! Да, я ж тебе говорил. Она у нас… Да, с этого момента код «Срочно». Нет, прямо сейчас я смотрю на нее. Все как мы и планировали. Верно, Рыжий Лис Два? – напоследок крикнул он находящейся на кухне Синди. – Ага, видишь? Ладно, Синди, положи трубку. Сейчас же. А теперь послушай, Джон, можешь сделать то, о чем ты говорил сегодня утром? Да, ты позвонишь другим ребятам и придешь сюда, как только сможешь, верно?… Классно, чувак… ХОРОШО. Вас понял. Это патруль Рыжий Лис. Конец связи. – Бобби повесил трубку.

Несколько секунд он смотрел в пространство над головой Барбары. Наконец перевел взгляд на нее, и она поняла, что все гораздо серьезнее, чем она себе представляла.

О

коло полудня с улицы раздался чей-то свист – пронзительно-громкий. Синди, которая отвлеченно колдовала над платьем для своей куклы, подняла голову.

– Это Джон.

– Это они! – Бобби беспокойно расхаживал по гостиной. Теперь он поспешил через кухню к двери, выходящей на реку, и вышел на крыльцо. Бобби был тринадцатилетним подростком, и из-за возрастной неуклюжести все его перемещения сопровождались грохотом. Он с глухим стуком спрыгнул на вторую ступеньку. Затем, сунув пальцы в рот, свистнул в ответ.

Из леса, к северо-востоку от дома Адамсов, – возможно, со стороны Оук-Крик – донесся крик. Звук то нарастал, то спадал. В нем были слова, неразборчивые на расстоянии, но Бобби знал их наизусть.

– Свободная Пятерка! – Его первый крик потонул в бескрайнем небе, нависшем над рекой и землей. Бобби набрал полные легкие воздуха и снова завопил. – Свободная Пятерка! – Он снова сделал вдох. – Это Рыжий Лис Один!

Последовал быстрый ответ – свистки и крики, которые медленно приближались.

Бобби спрыгнул со ступенек и пошел вдоль огорода, Синди следовала за ним по пятам. Затем он остановился. Со стороны, наверное, можно было увидеть на его лице выражение настороженности, новообретенной ответственности. Он явно гордился содеянным, испытывал чувство собственничества и при этом нервничал. Было бы совершенно недопустимо, если б в эту последнюю минуту его пленница сбежала и накинулась на членов Свободной Пятерки, подобно мстительной богине.

– Ты не пойдешь к ним навстречу?

– Ты иди. А я останусь здесь. – Ответил он, однако сунул пальцы в рот и еще раз свистнул для успокоения.

Синди замешкалась, разрываясь между желанием бежать и рассказать обо всем первой и новым чувством долга перед братом. Затем она повернулась.

– Хорошо, я тоже подожду.

Бобби был немного поражен. Будучи маленькой девочкой и любимицей в семье, Синди могла расчетливо доканывать Бобби, когда ей хотелось. А хотелось ей этого часто. Она плакала и ябедничала на него, сплетничала, дразнила его и расставляла женские силки, убегала и первой рассказывала все хорошие новости, и так далее и тому подобное. Бобби привык к этому и привык к наказаниям, которые следовали, когда он пытался защититься от нее. Хотя пресловутый закон джунглей не был их изобретением, брат и сестра жили строго по нему.

– Почему? – Как любой другой человек, Бобби был ошеломлен этим предложением мира.

– Не знаю, – она слегка пожала плечами, – просто так хочу, вот и все.

Тронутый (неосознанно), Бобби улыбнулся, и они вернулись к крыльцу и уселись – Синди на нижней ступеньке, ближайшей к предстоящему действу, а Бобби повис на перилах, нетерпеливо болтая ногой.

– Поступай как хочешь, – сказал он. У него были задатки дипломата: он заключал перемирия там, где мог, наслаждался ими, пока они длились, и доверял своей сестре не больше, чем гадюке.

Наконец из тени леса появились остальные трое детей. Шли они медленно, поскольку скошенная трава между краем леса и огородом была по-августовски горячей, колючей и пыльной. Джон Рэндалл, самый крупный – ему было почти семнадцать, – шагал впереди. Следом (в безопасной середине) шел Пол Маквей, тринадцати лет, а за ним грациозно ступала его (чрезмерно худая) сестра Дайана.

Что-то в их уверенном, совместном приближении успокаивало Бобби. Когда они достигли границы сада, он спрыгнул с лестницы, побежал им навстречу и чуть ли не бросился Джону в объятия.

Снова последовало некое подобие ритуального танца.

– Вы правда сделали это?

– Ага! Правда!

Затем все они принялись скакать, хлопая друг друга по спине и смеясь. Все, кроме семнадцатилетней Дайаны, которая стояла чуть в стороне.

– Барбара сейчас там, в доме. Подождите, вот увидите!

– Трудно было? – спросил Пол.

– Было очень круто, – ответил Бобби. – Прямо как в телике. Клянусь, я, наверное, час добирался от двери до ее кровати.

Теперь они все шли рядом. Бобби, оживленно жестикулируя, рассказывал, как было дело, Синди прыгала впереди, словно на пружинах.

– Она постоянно ворочалась, хотела проснуться, зевала и все такое. Я боялся, что она включит свет, или встанет с кровати и наступит на меня, или…

– Ты хранил хлороформ в сумке, как я тебе говорила? – спросила Дайана.

– Да, но запах был по всему дому. По крайней мере, я его чувствовал. И я все думал: «Блин, если это не сработает, нам устроят такую взбучку!»

– Сработало?

– Ну, когда я наконец дошел до кровати, я встал, вынул тряпку из сумки и типа просто поднес ее к носу Барбары. Мне пришлось задержать дыхание.

Дети подошли к кухонному крыльцу и остановились, чтобы дослушать рассказ Бобби.

– А она типа подняла свою руку и оттолкнула мою.

– Серьезно? – Пол выпучил глаза, представляя себе это.

– Ага, и когда она прикоснулась ко мне, я зажал тряпкой ей рот… – Бобби сделал паузу, пораженный воспоминанием о собственной храбрости.

– Что она сделала потом? – спросил Джон.

– Ну, она подняла шум, схватила меня за руку, и я типа прыгнул на нее. Она все пыталась убрать тряпку, а я мешал ей, а потом она типа сдалась и перестала меня толкать.

– Ты лежал на ней? – спросил Джон.

– Типа, наполовину, как при борьбе, – ответил Бобби. – Блин, а она сильная, даже когда сонная.

– А что потом?

– Ну, я еще немного подержал тряпку на ее лице, а потом убрал ее обратно в сумку. Боялся, что она может проснуться, и боялся, что могу передержать. Потом я принес из своей комнаты веревку, связал ей руки и ноги, а дальше все было просто.

– Тебе не было страшно? – Пол все еще испытывал глубокое волнение.

– Конечно было. Если б она чихнула, когда я подкрадывался к ней, я бы убежал за речку.

– Но вы ее еще не видели, – сказала Синди. – Идемте же! – Она взбежала по ступенькам и открыла дверь кухни. – Идемте!

Бобби, хозяин дома, похититель няни и на данный момент герой Свободной Пятерки, гордо последовал за ней. В остальных троих чувствовалось едва заметное колебание. Будто они не решались увидеть то, что им предстояло увидеть. Но тут Джон хмуро кивнул и двинулся вслед за Бобби.

Выйдя из леса, Джон, Пол и Дайана несли купальные костюмы, завернутые в полотенца. Теперь, в прохладе кухни, они бросили их на стойку и побрели в гостиную, не чувствуя под собой ног и борясь со страхом. Синди, однако, уже была в коридоре – на самом деле в своем нетерпении то входила, то выходила из комнаты Барбары.

– Ну, идемте же, – сказала она. – Вы боитесь или что? Мы с Бобби – нет.

И конечно же, она пошла первой. За ней последовал Бобби, а за ним – Джон, Пол и Дайана. В таком порядке они вошли в спальню и приблизились к изножью кровати. Наступила тишина.

При том, что у Бобби и Синди было преимущество в три-четыре часа, до сегодняшнего дня никто из них никогда не видел взрослого человека в состоянии беспомощности – скованного, связанного, с кляпом во рту, низвергнутого ниже своего возрастного статуса. Это зрелище само по себе уже было фундаментальным переживанием, которое, хотя и воздействовало на каждого по-разному, имело для всех какое-то общее значение.

Каждый человек ожидает взросления. Восхождение к власти является частью существования. Но обычно это очень долгий путь – мы обретем власть, когда у нас для этого будут годы, средства и опыт, – а пока мы будем просто довольствоваться своим нынешним статусом. Сейчас, конечно же, все перевернулось с ног на голову. Они совершили невероятное – захватили в плен взрослого.

Няня теперь принадлежала им, как и дом Адамсов, как и следующие семь дней – какое счастье! Как и жизнь, которую нужно было прожить все эти часы. Это походило на мечту, на желание, на капризную, внезапно сбывшуюся фантазию, ибо за дерзостью, за порывом, за успехом лежало неизбежное завтра. Они сделали это, и это было весело. Приключение началось, и им уже не вывернуться. Что дальше?

Через несколько мгновений транс прервался. Невероятное зрелище стало правдой. Они шевельнули кто ногой, кто рукой – Пол почесал нос – и вышли из оцепенения. Не сводя глаз с кровати, стали обходить ее кругом. Их дыхание восстанавливалось.

– Видите? – произнес Бобби.

– У нее все руки посинели, – констатировал Пол.

– Это от веревок. Может, они слишком тугие, – сказала Синди.

Бобби вздохнул.

– О-о-о, если б они были послабее, она могла бы сбежать.

– У нее красивые ноги, – произнес Пол.

– Ты всегда так говоришь, – хихикнула Синди.

– Синди, отойди от нее, – сказал Бобби. – Схватит тебя, вот увидишь.

Джон Рэндалл, единственный, кто остался стоять у изножья кровати, сказал:

– Думаю, нам лучше провести собрание по этому поводу.

– Собрание, собрание! – стала напевать Синди.

– Нет. Ты останешься и присмотришь за ней, – сказал Бобби.

– Я не хочу. Она же ничего не делает.

– Хорошо, я присмотрю, а ты иди на собрание.

Теперь пришла очередь Синди удивляться. По закону джунглей Бобби был здесь хозяином и имел право командовать ею, но он не стал этого делать. Она даже не помнила, что когда-либо была добра к нему. Знала лишь, что с его стороны это добрый поступок.

– Как хочешь, – сказала она.

Бобби посмотрел на нее – это было заключение какого-то негласного договора.

Джон Рэндалл переводил взгляд с одного на другого.

– Все в порядке, – произнес он. – Мы все можем пойти на собрание. Проведем его в доме. Тогда мы услышим, если она попытается сбежать.

Победив с помощью дипломатии (что случалось нечасто), Синди улыбнулась и вышла из комнаты первой. Пол и остальные последовали за ней.

Хотя гостиная Адамсов была обставлена мебелью, детям не подошел ни один из предметов. Джон, которому скорее понадобился бы большой стул, плюхнулся на кофейный столик, широко расставив ноги и уперев локти в колени.

– Ладно, поехали, – сказал он. – Нам нужно многое обсудить.

Пол сел перед ним на коврике, скрестив ноги. Бобби развалился на краю старого письменного стола. И только Дайана сидела в мягком кресле, в очертаниях которого было что-то царственное. Синди оседлала спинку дивана и улеглась животом. Затем медленно соскользнула на подушки, перевернулась на спину и уставилась в потолок.

– Синди, перестань, – сказал Бобби. – Ты же знаешь, что тебе нельзя играть на мебели.

– Теперь мы можем делать все, что захотим, – вызывающе заявила она. – Нас никто не остановит, и ты мне не отец.

– Нет, мы не можем делать все, что захотим, – возразил Джон. – Поэтому мы и проводим собрание. Нам нужно установить много новых правил.

– Например? – Синди явно была против любых правил. Тем не менее она села прямо.

– Во-первых, мы должны присматривать за ней. По очереди, – сказал Джон. – Если она освободится…

– Она не сможет освободиться, – быстро сказал Бобби. – Я завязал узлы там, куда она не дотянется.

– Что, если она найдет что-то острое и перережет веревку или потянется и уронит телефон? – спросила Синди.

– Ой, такое только по телевизору показывают. Где она достанет что-то достаточно острое, чтобы перерезать веревку?

– Все равно мы должны караулить ее, – упрямо повторил Джон. – По очереди, сначала один, потом другой.

– Нам нужно записать это правило, как и другие, которые были у нас раньше, – сказал Пол. – Эй, Дайана, принеси бумагу…

– Это хорошая идея, – согласился Джон.

– А есть чем писать? – Дайана, которая в свои семнадцать была самой старшей, встала и отправилась на поиски. Она принялась выдвигать и захлопывать ящики, пока наконец не нашла блокнот и шариковую ручку. – Итак, – сказала она. – Правило номер один: присматривать за ней.

– Верно. Теперь, поскольку Патрулю Рыжий Лис придется караулить ее всю ночь, мы с Патрулем Синий Лис будем присматривать за ней, пока мы здесь. Хорошо?

– Принято, Синий Лис, – сказал Пол.

– Хорошо? – Джон посмотрел на Дайану.

Дайана не сказала «Принято». Она ни за что не снизошла бы до такого.

– Конечно, – холодно произнесла она.

– Хорошо, и еще кое-что, – сказал Бобби. – Мы не можем держать ее все время привязанной в одном месте. Как мы будем ее перемещать?

– Зачем ее перемещать? – спросила Синди.

– Ей нужно время от времени восстанавливать кровообращение, и она должна ходить в туалет, как и все остальные.

Раздалось всеобщее хихиканье.

– Да, но она же сильная, – сказал Бобби. – Видели бы вы ее сегодня утром. Блин, я думал, она разломает кровать на куски.

– Правда?

– Нам всем лучше быть здесь, когда потребуется ее перемещать, – задумчиво произнес Джон. Эта идея, похоже, не радовала его. – Нас пятеро – мы должны справиться.

– Я тут кое-что выяснил… – начал Бобби.

– Записывай. – Джон проигнорировал его.

– А как насчет кормления? – спросила Синди.

– Да, это тоже важно.

– Думаю, нужно раз в день давать ей хлеб и воду, – на полном серьезе сказал Поль. – Знаете, как при диете.

– Зачем? – спросила Синди. – Она же не толстая.

– Чтобы ослабить ее. Бобби говорит, что она сильная, поэтому сделаем ее слабой. Наша мама сидит на диете. Она вообще ничего не ест в течение дня, только морковь, сельдерей, обезжиренное молоко и тому подобное, при этом она всегда слаба и утомлена. К тому же, – сказал он, – мы сможем делать с пленницей все, что захотим.

– Ваша мать действительно ест эту дрянь?

– Как и все взрослые. Они боятся разжиреть и умереть.

– Ой, умирают только от курения и рака, – сказала Синди. – Вы что, телевизор не смотрите?

– Заткнись, Синди, – сказал Джон, но достаточно мягко. – Хорошо, как мы будем кормить ее? Что произойдет, если мы вытащим кляп, а она начнет орать во все горло?

– У нас остался хлороформ отца Бобби, – сказал Пол. – Можем сказать ей, что, если она закричит, мы усыпим ее и вообще не будем кормить.

– Тряпка все еще пропитана этим средством. – Бобби подумал и вынужден был согласиться. – Я положил ее обратно в банку.

– Все равно никто ее здесь не услышит, – холодно произнесла Дайана.

– Знаю! Включим телевизор погромче, я видела такое по телику, – из Синди лился неконтролируемый поток слов. – Так все подумают, что звук идет из него.

– В любом случае, мы все должны быть здесь, когда будем убирать у нее кляп, – сказал Джон. – Пятеро лучше, чем двое. Запиши это, Дайана.

– Еще одно, – сказала Дайана, записывая. – Все знают, что у Бобби и Синди есть няня, которая делает всю работу по дому и заботится о них, – она посмотрела на Синди. – Если в доме будет грязно, а во дворе беспорядок и куча мусора, любой проходящий мимо захочет зайти и выяснить, в чем дело.

– Я не грязная, – сказала Синди.

– Тебе следует умыться и причесаться.

– Ой, а я думала, что без нее мы будем свободными…

– Мы свободны, тупица, – сказал Бобби, – но это не значит, что ты можешь делать все, что захочешь.

– Это не означает, что вы можете делать то, что хотите, – сказал Джон. – С этого момента мы должны быть особенно осторожны. Должны делать то, что обычно делают они. – Под «они» подразумевались взрослые, совершенно другая команда (и все дети это понимали).

– Верно. Прежде всего, мы должны оставаться опрятными. Не устраивать бардак. Во-вторых, мы все должны внести свой вклад и помочь навести порядок, – сказала Дайана. – Да, должны, – добавила она посреди всеобщего молчания.

– Мне больше нравилось другое – когда она делала всю работу, – сказала Синди. – По крайней мере, она была нашим другом и играла с нами.

– Другом, – усмехнулся Джон. – Она была очень властной. Будь я в твоем возрасте, я бы не хотел, чтобы она нянчилась со мной.

– Повзрослей, – сказал Бобби. – Мы уже не дети, чтобы все время играть. Даже ты.

– Ты о чем это? – вдруг встрепенулась Синди, в голосе у нее сквозило недовольство. Та любовь между братом и сестрой, которую они проявляли ранее, моментально развеялась.

– Оставь ее в покое, – сказал Джон. – Что еще?

– Телефонные звонки, – произнесла Дайана.

– Да, с ними нужно поосторожнее…

– И еда, – сказала она. – Вам двоим неделю надо чем-то питаться. Мы должны делать покупки…

– Это легко, – сказал Бобби. – У нас есть открытый кредит в магазине у Тиллмана. Он самый ближайший, и его хозяин занимается доставкой. Можно сделать заказ по телефону, он принесет его на крыльцо и оставит. Он всегда…

– И у него есть маффины! – воскликнула Синди.

Дайана хмуро посмотрела на нее.

– А тебе придется готовить…

– Будем жарить на гриле всякие штучки, как папа! – К Синди медленно возвращался энтузиазм.

– И овощи тоже.

– Ты не моя мать.

– Делай, как она говорит, – сказал Бобби. – Еда должна быть такой же, как всегда. Будто ничего не случилось.

– Тогда зачем мы все это делаем? – Улыбка сошла с лица Синди.

– Хочешь купаться в любое время? – произнес Бобби. – Хочешь не спать допоздна и смотреть фильмы по телику, которые тебе нельзя смотреть? Хочешь попробовать папин виски?

– Ну…

– Просто должны быть правила.

– Да, но это лишает удовольствия.

– Нет, не лишает, – сказал Пол, дергаясь от нервного тика. – Вот увидишь.

Синди вздохнула, вскочила на ноги и направилась на кухню. Она шла так, будто чувствовала, что обладает правом вето, которое давало ей власть над старшими детьми. Пусть подождут. Из кухни донесся хлопок дверцы холодильника, а затем голос Синди.

– Ладно, – неохотно согласилась она.

Джон фыркнул, но не без легкого веселья.

– Хорошо. Какие правила на данный момент?

Дайана протянула ему блокнот. В нем аккуратным мелким почерком было написано:

1. Присматривать за ней.

2. Перемещать ее – присутствовать всем.

3. Вытаскивать кляп – присутствовать всем.

4. Быть опрятными, делать уборку.

5. С осторожностью относиться к телефонным звонкам.

6. Есть – ходить по магазинам.

7. Волосы Синди.

– Да, а что с телефоном? – Джон передал блокнот Полу. Бобби перегнулся через его плечо и стал читать вместе с ним.

– Говорим всем, что она принимает ванну, – сказала Дайана.

– Или на пляже с кем-нибудь из нас, – добавил Пол.

– Или повезла Синди в Брайс, – предложил Бобби.

– Ладно. – Джон выглядел убежденным. – Что-нибудь еще?

– Прочитайте ваши правила, – сказала Дайана. – Давайте сначала приберемся там, где необходимо, а потом выясним, нужно ли ей что-нибудь.

– Я займусь кухней, – сказала Синди с порога.

– Вымой лицо и руки, надень чистое платье и расчеши волосы, – сказала Дайана.

– Расчесывать волосы больно.

– Хорошо, я причешу тебя.

– Все равно больно.

– Нет, если я буду это делать.

– Синди! – Бобби посмотрел на нее. Он был сильнее.

– О-о-о…

– И все-таки кухней займусь я, с кем-нибудь. Я знаю, где что хранится, – сказал Бобби. – Потом можем поднять Барбару с кровати.

– Класс, – сказал Пол. – Мне это нравится.

Б

арбара уже догадалась, кем будут остальные члены Свободной Пятерки. Этих же самых детей она брала с собой купаться накануне днем – в воскресенье. Помогала мальчикам плавать австралийским кролем, не пускала Синди в ту часть реки, где течение было самым сильным, и сама немного тренировалась (Дайана лишь немного побродила в воде, затем вышла на берег, села и стала наблюдать).

Свободная Пятерка – это просто сообщество детей (назовем их детьми, – сказала себе Барбара), вынужденных торчать в деревне, где им не с кем играть, кроме как друг с другом. И точно так же, как Барбара охарактеризовала Бобби как мужественного и надежного, а Синди как избалованную и забавную, она быстро сформировала дружественное мнение и об остальных.

Джон был довольно крупным и сильным для своих шестнадцати – как она определила – лет. Симпатичный мальчик, в чьем голосе уже чувствовались твердость и зрелость. Он был вежлив и внимателен по отношению к остальным, при том что они – за исключением Дайаны – были моложе, что его, возможно, раздражало. И все же вид у него был какой-то потерянный. Даже за те короткие часы, что они провели все вместе на берегу маленькой речки к северу от дома Адамсов, он то и дело, казалось, уплывал куда-то, думая о чем-то или, точнее, пытаясь разобраться в чем-то, выходящем за рамки его опыта и нынешних возможностей. Хотя не стоило придавать этому большое значение, тем более что речь шла о подростке. Барбара предполагала, что поскольку Джон уже не ребенок и еще не взрослый (какой она, безусловно, считала себя), то он просто находился в процессе самоутверждения, поиска своего призвания. Это делало его довольно милым, а ее – более доброжелательной по отношению к нему. С Джоном она испытывала ощущение христианского превосходства, вызывавшее у нее желание помогать ему и видеть его успех.

Пол – бедняжка – был полным недоразумением. Эта мгновенная оценка основывалась не столько на его худощавой фигурке, тонких губах, каштановых волосах и «гномьих» очках в стальной оправе, сколько на манере поведения. Пол был изворотлив. Как девушка Барбара испытывала легкое отвращение, и при этом по-матерински жалела его.

Пол подергивался от нервного тика, переминался с ноги на ногу, словно под ним горела земля. Крутил головой и вытягивал шею, когда говорил. Он будто изо всех сил пытался выразить словами и действиями неистовый поток идей, которые нельзя было ни проверить, ни проанализировать. Голос у него срывался на фальцет, глаза бегали по сторонам. Муки этого существа, очевидно, были вызваны метаниями между внешним миром, в котором он был вынужден жить, и внутренним, который был виден только ему. Со временем он вырастет в нечто проворное, яркое, сложное и до смешного уродливое – в профессионального изобретателя ненужных вещей, компьютерного мастера, преподавателя чего-то теоретического и мало понятного. Словом, тоже станет цивилизованным, «нормальным» и полезным, но только после того, как в нем утихнет этот зуд. А пока он оставался этаким дергунчиком.

Дайана же была натуральной жердью. Не исключено, что одноклассники в школе так ее и называли. Самая старшая из Пятерки, с разницей примерно в полгода, она приблизилась к своему восемнадцатилетию нерасцветшей, непривлекательной и, на данном этапе, совершенно бесперспективной. Даже полная надежд в моменты абсолютного уединения, она наверняка уже начала ощущать на себе холодное дыхание будущего. В то время как у других девушек ее возраста увеличивалась ширина бедер и вырастала грудь, Дайана оставалась худой дылдой с большими белыми ступнями, костлявыми ногами с выступающими коленями, отсутствующими бедрами, плоской грудью, торчащими ключицами и острыми локтями. Высокой – и при этом сутулой. Вероятно, борясь с комплексами, она стала до боли опрятной, тихой, замкнутой, сдержанной и холодной. Волосы были туго стянуты назад – причем все пряди лежали строго параллельно друг другу. Безупречно чистая и приятно пахнущая мылом. Всегда брезгливо держалась чуть в стороне от остальных. И лишь изредка используя свою власть над другими детьми – власть, которой они ее почему-то наделили, – Дайана показывала, что она не жердь, а живой человек.

Поскольку Барбара ощущала свое превосходство, она испытывала к этой девушке жалость. Была очень добра к ней и хотела быть еще добрее. Ей хотелось рассказать ей что-нибудь, утешить ее. В конце концов, человек не должен быть столь непривлекательным. Но как пробить стену, которой Дайана окружила себя? Что ж, всему свое время.

Так это было, такими они казались, так все они вели себя в то солнечное воскресенье – вчера – после церкви, пикника на берегу и купания. Барбара сновала среди них и руководила ими, с радостью приняв возложенную на нее ответственность, как хорошенькая новая учительница со своим первым классом учеников. Как же теперь все изменилось.

Сейчас Барбара понимала, что ее пленение было спланировано еще до вчерашнего солнечного дня. И помешать ее гарантированному унижению могла лишь случайность и ошибка.

Возможно, Бобби прятал банку с отцовским хлороформом в полиэтиленовом пакете для сэндвичей, а веревку – в темноте своего стенного шкафа. Даже Синди, вопреки своей болтливой и своенравной натуре, была вынуждена молчать.

В этом свете, какими же нереальными казались их невинные плескания, внимательное выслушивание инструкции, их непринужденное послушание. Как же серьезно эта новая учительница ошиблась в своем анализе, как же легко ее обвели вокруг пальца. Под поверхностными карикатурками, которые она нарисовала на детей, – кто бы мог подумать – скрывались люди! Они были организованы. Умели планировать. Могли держать свой собственный совет, могли казнить. И теперь оказалось, что, взяв на себя обязательства, они могут сохранять самообладание.

Как быстро все кардинально поменялось. Дети больше не были детьми, а учительница больше не была учительницей. С помощью ловкого замысла они свели на нет все ее преимущества и превратили ее снова в девочку, которая ничем не лучше их.

Не лучше!

Прослушав их разговоры на собрании, которое они не удосужились провести тайно, Барбара, конечно же, поняла, что ее плену не суждено быть коротким. Момент освобождения, триумфа, возмездия, который, как она чувствовала, был не за горами, не наступил и наступит неизвестно когда. Не через час, возможно, даже не через день.

Этот вывод, конечно же, вызвал у нее боль. Все тело – плоть, мышцы и сухожилия – начинало очень сильно болеть. Возвращалось нечто, похожее на первоначальную панику.

Нет, – сказала себе Барбара (вспомнив совет Терри). Я буду спокойна. Я не причиню себе вреда. Я не буду их снова пугать. Я буду осторожна.

Она мысленно позвала на помощь.

Д

ля тех, кто склонен видеть в ситуации юмор, второй визит членов Свободной Пятерки к их пленнице отчасти предоставил такую возможность. Дети все вместе вошли в комнату, прижимаясь друг к другу, и молча приблизились к кровати. По их поведению и звуку учащенного неглубокого дыхания можно было догадаться, что надзиратели нервничают больше, чем пленница.

Закон, конечно же, был нарушен, и это они нарушили его. Но поскольку пленение Барбары было совершено раньше – прошлой ночью, в их отсутствие, – возможно, всем им, кроме Бобби, было удобно считать себя непричастными к этому преступлению. Возникшая в результате ситуация – беспомощность Барбары, их восхождение к власти, – возможно, была просто абстракцией, совокупностью условий, обнаруженных при их утреннем пробуждении. Но после собрания, их решения не останавливаться, и этой очной ставки с девушкой все, очевидно, должно измениться. Теперь они начинали нарушать закон, час за часом, преднамеренно, заранее предупрежденные о всех возможных и неприятных последствиях. Становились полностью ответственными за свои действия. Дверь в невинность, настоящую или мнимую, захлопнулась за ними. Отныне они не могли считать себя никем иным, как злодеями и преступниками, подлежащими наказанию. Это произвело на них такое сильное впечатление, что, глядя на свою пленницу, они старались избегать ее взгляда.

Барбара, конечно, почувствовала их напряжение, и у нее сразу же возникло безумное желание рассмеяться – будь у нее такая возможность – над всей этой невероятной сценой. Ей казалось, что она попала в сон, где лилипуты-пленители и их, возможно, опасная пленница, боятся друг друга, и тем не менее все вынуждены находиться в одном замкнутом помещении. Поскольку это, конечно же, было недалеко от истины, ее мысли приобретали истерический оттенок.

Однако, обнаружив вскоре, что Барбара остается беспомощной, члены Свободной Пятерки постепенно расслабились. Они в открытую нарушили закон, разделяющий полномочия детей и взрослых, и ничего не произошло. Проигнорировали табу, и их не поразили молнии.

– Ну, что будем делать? – Голос Джона был немного напряженным и сухим, будто ему было трудно говорить.

– Нам не нужно ничего делать, если…

– По-моему, мы хотели спросить ее, не хочет ли она в ванную! – хихикнула Синди. Смена ролей казалась ей бесконечно забавной.

– Если она хочет, – сказала Дайана. Затем она обратилась к Барбаре: – Ты хочешь?

– Эмм?

– Хочешь в туалет? – произнесла Дайана с болезненной прямотой. – Мы можем отвести тебя.

Барбара посмотрела на нее и закрыла глаза. В действительности ситуация оказалась еще более невероятной, чем она предполагала. Идти в ванную с пятью подростками на буксире! Во-первых, она думала, что скорее никогда не пойдет в туалет, чем вот так. С другой стороны, – осторожность сдерживала ее, – однажды ей придется столкнуться с этой проблемой, если они будут придерживаться своих планов. И лучше уж ходить с ними, чем просто лежать здесь вечно.

В голове у нее, конечно же, промелькнула и другая эгоистичная мысль. Но Барбара не решалась обдумывать ее, опасаясь, что дети интуитивно догадаются об этом. Возможно, это шанс вырваться на свободу.

– Она хочет, – сказал Пол. Он переминался с ноги на ногу, но теперь, казалось, испытывал удовольствие.

– Ладно, сейчас. Как мы уже обсуждали, – сказал Джон. – Вы готовы?

– Ага, – ответил Бобби, держа в руке веревку, – но помни, ты не сможешь с ней совладать, если дашь ей хотя бы чуть-чуть развязаться.

– Не дам. – Джон распрямился. – Давай сделаем это.

– Ну ладно, я сначала свяжу ей руку.

Куском веревки, который он принес с собой, Бобби обвязал ее правое запястье чуть выше того места, где оно уже было связано. Затем взял свободный конец этой веревки и присел на корточки возле кровати. – А теперь мы пропустим ее здесь…

Утратив способность объективно оценивать ситуацию, Барбара смотрела на них с некоторой опаской. Она не могла видеть всего, что они делали, и боялась, что они причинят ей боль.

Бобби снова поднялся на ноги.

– Ладно, теперь, когда я развяжу ей руку, вы все ее держите, а Пол тянет на себя свой конец веревки.

– Хорошо, – вздохнула Дайана. – Просто сделайте это.

На мгновение наступила тишина. Барбара смотрела на них снизу вверх, а Джон и Дайана смотрели на ее руку, так, будто в ней была какая-то сверхчеловеческая сила. Барбара пришла в отчаяние.

– Вот, готово. – Бобби отпрыгнул от изголовья кровати. – Держите ее, быстрее. Он обошел вокруг, чтобы помочь Полу.

План наконец стал ясен Барбаре и всем остальным. Она не оставалась свободной ни на минуту. Когда Бобби отвязал ее запястье от изголовья кровати, оно уже было привязано более длинной веревкой к нижней части рамы. Все, что им нужно было сделать, это удерживать ее вторую руку, пока Пол подхватывает свободный конец веревки. Во время всего процесса Барбара оставалась беспомощной.

– Вот, видите? Получилось.

– Ага…

Все выпрямились.

Теперь Барбара лежала, все еще раздвинув ноги, одна рука была привязана к раме кровати сбоку, а другая – у изголовья. Было не очень больно, по крайней мере, не больнее, чем раньше, но досадно и обидно, что ей даже на минуту не получится освободить свою руку.

– Она выглядит так, будто семафорит флажками. – Пол одарил ее одной из своих кривых ухмылок и огляделся в поисках одобрения.

– Или танцует, – сказала Синди. – Как миссис Гулливер. – Она хихикнула.

– Мисс Гулливер, – поправила ее Дайана.

– Ладно, не важно. Давайте сделаем все остальное.

С такой же инженерной точностью они опустили вторую руку Барбары и тоже привязали. Ее плечи, одеревеневшие и ноющие после многочасового напряжения, пульсировали болью. По крайней мере, так у нее восстанавливалось кровообращение.

– Теперь ей придется сесть.

– Что, если она не будет садиться? – спросила Синди. – Как ты ее заставишь?

– Это же она хочет в ванную. Если она этого не сделает, мы всегда можем привязать ее, как прежде. – Из уст Джона это звучало обнадеживающе, но на самом деле Барбара не имела подобной свободы с тех пор, как проснулась; она, мягко говоря, не могла ею пользоваться.

– Ага, – сказал Бобби. – Садись. Ты сможешь, если захочешь. – Это был первый приказ с их стороны, и Бобби отдал его с некоторой нерешительностью в голосе.

По той же причине Барбара слегка замешкалась. Уроков в было мучительно мало, и все же ей было очень трудно их усвоить. С одной стороны, подростки требовали, чтобы она села, с другой, угрожали привязать ее, как прежде, если она откажется. И они непременно сделают это. Барбара должна понять, что независимо от того, насколько ниже ее статуса, по ее мнению, стояли дети, они полностью управляли ситуацией. Выйти из этой ситуации с достоинством было невозможно. Либо она подчинится, либо ее вернут в менее приятное положение, и так будет повторяться до тех пор, пока она не признает их власть. Барбара вздохнула, а затем, будучи в хорошей форме, свойственной пловчихе, смогла сесть, как ее просили.

Все выжидающе посмотрели на Бобби.

– Хорошо, вот… – Он обернул веревку вокруг ее тела. – Теперь мы привяжем ей руки к бокам.

Это было сделано. Освободив ей левое запястье, они связали его за спиной. Перекинули веревку через правое плечо, протянули между грудями, пропустили под локтем и привязали свободный конец к тому же запястью. Таким образом, ее левая рука оказалась в таком положении, как если б ее кто-то выкрутил. Вот только она была не только выкручена, но и зафиксирована.

Они были настолько осторожны, действовали настолько медленно и тщательно, что Барбара начинала раздражаться. Ладно, она делала то, что они хотели. Ей не убежать – она понимала это, и они это понимали, – к чему столько хлопот? Когда они были готовы соединить ее ноги вместе, она нетерпеливо сделала это сама. Ну, или почти сделала, после чего упала на спину.

Синди рассмеялась, но Бобби, вспомнив свои утренние усилия, быстро связал ей лодыжки, прежде чем она сообразила кого-нибудь пнуть. Казалось, он был слегка напуган, когда развязал последнюю веревку, удерживающую ее на кровати.

– Что насчет второй ее руки?

– Ей нужна одна свободная, дурочка. К тому же, со связанным локтем она мало что сможет сделать.

– Она сможет сейчас встать?

– Да, наверное.

На самом деле им пришлось опускать ее ноги с кровати и помогать ей снова сесть.

– Как ты заставишь ее идти именно туда, куда ты хочешь?

– Ну…

Об этом Бобби не подумал.

– Я знаю. Накиньте ей на шею веревку, – предложил Пол. Говоря это, он, как обычно, наклонил голову и приподнялся одним боком, словно говорящий скворец, пытающийся произнести трудное слово.

– Ага! Таким образом, если она не пойдет за нами, мы сможем придушить ее или хотя бы заставить лечь.

– Нет, у меня есть идея получше, – сказал Бобби. – Садись, – сказал он Барбаре. На этот раз он не колебался, она тоже, даже наклонилась к нему.

– Вот… – Бобби обмотал вокруг ее шеи последний длинный кусок веревки, свесив один конец ей на спину, а другой на грудь. – Один из нас пойдет впереди, а другой – сзади. И если она будет плохо себя вести, каждый потянет за свой конец.

Его слова немного напугали Барбару. Она стала переводить взгляд с одного ребенка на другого. Ей казалось, будто ее забальзамировали выше пояса. Лямка ночной сорочки спала с плеча, что вызывало ощущение наготы.

– Придушишь ее? – спросила Синди.

– Не переживай. Только в случае необходимости.

– Я поведу ее, – быстро сказал Пол.

– Нет, не ты, – возразила Дайана. – Пусть это делают Бобби и Джон, а ты иди сзади и не путайся под ногами. Когда потребуешься, мы тебе скажем.

Очередные глупости. Хорошо, она пойдет в ванную. Больше всего сейчас Барбаре хотелось поскорее покончить с этим. Она посмотрела на членов Свободной Пятерки и издала единственный звук:

– Ммнн?

– Ладно, вставай.

Она попыталась и обнаружила, что не может сделать это без риска упасть вперед. – О-о ммнн, – произнесла она.

Подростки непонимающе смотрели на нее. Все издаваемые ею звуки звучали одинаково.

– О-о ммнн!

– Помогите мне, – перевела Дайана.

Вместе с Джоном они послушно взяли Барбару за руки и помогли ей встать. За это короткое мгновение она успела отметить, что они намного сильнее, чем предполагала. Затем Бобби робко потянул за веревку на ее шее – все сработало, как он и предсказывал, – и Барбара, повернувшись, последовала за ним, а за ней – все остальные.

Дорога по коридору, казалось, растянулась на полторы мили. Ноги у Барбары были перевязаны чуть выше щиколоток, и Бобби слишком туго затянул петли. Когда она встала и перенесла вес на распухшие ноги, веревка врезалась в кожу. К тому же, Бобби связал ей ноги так, что почти не оставил между ними промежутка, поэтому ей пришлось передвигаться лишь маленькими шажками, преодолевая всего девять-десять дюймов за раз. После каждого шага ее ступни выстраивались практически в линию, будто Барбара шла по канату. Она боялась упасть и по ходу движения опиралась правой рукой о стену.

Когда медленная процессия наконец добралась до ванной, Дайана обратилась к остальным:

– Вам нельзя это смотреть, – и пропустила Барбару вперед. Затем зашла следом, встала, прислонившись к стене возле двери, и чинно отвела взгляд в сторону.

^–Что ж, нам придется кормить ее какое-то время. – сказал Джон.

Он сидел, положив локти на стол и упершись пятками в перекладину кухонного стула. Он жевал, пока говорил, и перед ним лежал кусок бутерброда, приготовленного Дайаной.

– А как мы вернем ей кляп в рот, если она этого не захочет? – спросила Синди. – Она же может укусить.

– А что, если она начнет кричать?

– Это не проблема. – Пол пожал плечами. – Пусть Джон возьмет подушку и, если она закричит, накроет ей лицо.

– Она же задохнется, – сказал Бобби.

– Это ненадолго, пока мы открываем банку с хлороформом, а потом усыпим ее.

– А как насчет кляпа? – настойчиво поинтересовалась Синди.

– То же самое, дурочка.

– Я не дурочка. Перестань называть меня так!

– Почему бы тебе не оставить ее в покое, Бобби? – вздохнул Джон. – Лучше кому-нибудь стоять на страже и следить за дорогой на случай, если кто-то приедет, когда она будет без кляпа.

– Хочешь делать это, Синди?

– Нет, я хочу смотреть. – Она лениво ела глазурь с кусочка торта, который выпросила у Дайаны.

– Я останусь здесь, – сказал Бобби.

– Нет, ты нам можешь понадобиться.

– Ради бога, я просто побуду здесь. К тому же, пришла очередь Пола что-то делать. Если он хочет усыпить ее хлороформом, пусть попробует, для разнообразия.

– Доедай свой бутерброд, Пол. Поторопись, – сказала Дайана, поднимаясь на ноги, – а то уже поздно.

– Да, и я еще хочу пойти покупаться, – Синди медленно облизала пальцы.

Теперь дети обращались с Барбарой уже не так робко. Больше часа назад, бесконечно споря и дискутируя, они вернули в ее комнату, посадили на стул и привязали к нему. Постороннему наблюдателю было бы очевидно, что для данной задачи хватило бы и половины веревки, но дело не в этом. Чем больше веревки они использовали, тем безопаснее себя чувствовали.

Это было видно по их расслабленному виду, пока Дайана рассказывала о подушке на лице, о хлороформе и о наблюдении за дорогой.

– Ты будешь тихо себя вести, если мы вытащим кляп?

Барбара с серьезным видом кивнула. Ее принудительно разжатые челюсти болели.

Поскольку мальчики не собирались прикасаться к Барбаре без особой на то нужды, снимать лейкопластырь взялась Дайана. Как обычно, Бобби использовал такое количество, что хватило бы склеить сломанную кость, поэтому пришлось постепенно, кусок за куском, отдирать его, что вызывало у Барбары понятное возмущение. Когда скотч наконец был снят, скомкан и выброшен вместе с бумажным мусором, подлежащим сожжению, Дайана потянулась ко рту Барбары и вытащила влажный махровый комок. Та тут же болезненно сглотнула и провела языком по пересохшим губам.

– Могу я попросить стакан воды?

При звуке ее голоса Джон и Пол слегка напряглись. Это был очевидный сигнал об опасности.

– Я не буду кричать, – осторожно произнесла Барбара.

Не теряй голову, когда у тебя уберут кляп, – сказала Терри сегодня утром во время их воображаемого разговора. Поговори с ними. Сохраняй спокойствие.

– Я принесу, – прожужжала Синди.

– Включи телевизор – погромче, – крикнул Джон ей вслед. Он все еще очень нервничал.

– Я не буду кричать, – повторила Барбара тихим, уверенным голосом. Когда никто ничего не сказал, она добавила: – Можете положить подушку и банку. Я все понимаю. И не доставлю хлопот.

Дайана, тоже напрягшаяся, казалось, расслабилась.

– Ладно, тогда… Я принесу тебе что-нибудь.

– Что?

Дайана повернулась и вышла из комнаты.

– Хлопья, – ответила она через плечо.

– Но я не хочу есть одни хлопья!

– Другого ты не получишь.

Пол тут же снова поднял банку; внутри виднелась тряпка, а его пальцы были на крышке.

– Ты на тюремной диете.

– Ты… – Барбара замолчала и вздохнула. – Это не сделает меня слабее, Пол. Я стану только голоднее.

– И тем не менее. – Он плотно сомкнул губы.

Наступила тишина.

– Чем больше вреда вы мне причините, тем серьезнее будете наказаны, понимаете? – наконец сказала Барбара. Она не решилась сказать что-то еще и тем самым дать им ощущение еще большей власти. Определенная уверенность в превосходстве взрослых запрещала ей это, особенно теперь, когда к ней вернулся голос. – Как вы думаете, что с вами сделают за это?

До мальчиков явно дошел смысл сказанного ею. Пол, смутившись, опустил глаза. Стоящий за спиной у Барбары Джон молчал.

– Почему бы вам не провести еще одно собрание и не поговорить об этом? Вы же понимаете, что будет. Просто решите для себя, что лучше. Если вы продолжите удерживать меня и кто-нибудь узнает, у вас будут большие неприятности. Но если отпустите меня сейчас, я… – Барбара все еще была раздражена, – возможно, я передумаю. Мы все пойдем купаться, а потом обсудим этот вопрос.

Молчание мальчиков, казалось, превратилось в нечто осязаемое и холодное.

– Разве это не лучше, чем то, что светит вам в противном случае?

В ответ тишина.

Через некоторое время Дайана вернулась, неся на подносе хлопья и салфетку (что было очень в ее стиле).

– О чем вы говорили? – спросила она, поставив поднос на туалетный столик.

При виде сестры Пол испытал такое облегчение, что на него было жалко смотреть. Он весь извивался в знак благодарности.

– Она хочет, чтобы мы ее отпустили. Говорит, что не расскажет про нас.

Дайана манерно фыркнула.

– Можем мы переместить ее сюда?

– Но что со всеми вами потом будет? – спросила Барбара.

– Мы не хотим об этом говорить. Ну давай же.

Встав с другой стороны от Джона, Дайана помогла ему придвинуть Барбару к маленькому туалетному столику.

Барбара снова вздохнула и покачала головой.

– Вот вода.

Дайана взяла стакан из рук Синди и поднесла к губам Барбары.

– Вы не развяжете мне хотя бы одну руку?

Осторожность, повышенное внимание к деталям, молчание, отказ вести себя благоразумно и нежелание общаться с ней едва не довели Барбару до срыва.

– Я не смогу убежать с помощью одной руки.

– Это слишком хлопотно.

– Но я хочу есть самостоятельно.

– Понимаю, и тем не менее. Это займет слишком много времени, а все еще хотят покупаться, – сказала Дайана. – Будешь пить или нет?

Ощущая себя раздавленной, Барбара посмотрела на нее и кивнула. Несмотря на то, что это была колодезная вода с металлическим привкусом, она была прохладной, целебной и чистой. Приятное ощущение в горле частично стерло раздражение, и когда Дайана спросила, не хочет ли она хлопьев, Барбара снова просто кивнула и согласилась, чтобы ее кормили, как ребенка.

Чуть позже Барбара почувствовала, как напряжение в комнате снова начало возрастать. Мальчики практически излучали его. Пол снова взял в руки банку.

– Подождите минутку!

Они послушались.

– Сегодня вам больше не нужно засовывать мне в рот кляп. Никто не придет, а если и придет, я не буду шуметь… – Барбара смотрела в основном на Дайану.

Однако вместо того, чтобы снять напряжение, она, казалось, лишь усилила его. Даже Дайана с опаской посмотрела на Джона, который потянулся к подушке и потрогал ее.

– Все-таки это больно. – Барбара переводила взгляд с одного на другого. – Я не могу шевелить языком или глотать. Разве не можете придумать что-нибудь другое, без этой тряпки? Она весь день провела у меня во рту. А еще ночь.

Дети казались непреклонными, и все же не пытались заставить ее замолчать.

– Разве вы не можете завязать мне чем-нибудь рот или просто заклеить его скотчем, коли на то пошло?

– А, ты видела это в старых фильмах, – сказал Пол, подергиваясь. – Через такой кляп ты сможешь говорить, а скотч можешь отклеить с помощью слюны.

– Да, с помощью слюны, – подтвердила Дайана.

– Откуда вы знаете?

– Он прав, – сказал у нее из-за спины Джон.

Барбара опустила голову и глубоко вздохнула. Возможно, они правы.

– Ладно, но вы же еще не готовы идти купаться. Не могли бы вы хотя бы на пару минут оставить меня в покое? – Она подняла голову и попыталась оглянуться через плечо. – Ну же, Джон.

Тот обиженно вздохнул.

– Ладно. На пару минут.

Однако поговорить Барбаре было не с кем. Все они вышли из комнаты, чтобы переодеться в купальные костюмы, а когда вернулись, то были полны решимости.

– Спасибо, – с горечью в голосе сказала она и открыла рот.

Дальше – ничего, только скотч, оцепенение, неподвижность и тишина.

С радостным гиканьем дети выскочили из дома и направились к реке, оставив Дайану первой караулить пленницу. Барбара несколько раз пыталась издавать звуки и привлечь ее внимание, но тщетно. Уши и щеки Барбары горели огнем от злости и унижения. Ее игнорировали.

Дайана беззаботно свернулась калачиком на кровати у Барбары за спиной и стала читать. Барбара слышала об этой книге недавно – та казалась слишком взрослой для Дайаны. Книга месяца по версии Книжного клуба, она была посвящена мифологии и древним временам (и, если верить рецензиям, изобиловала сексом и всякими страшными событиями). Тем не менее, Дайана читала с увлечением. Барбара видела ее отражение в зеркале на туалетном столике.

Лицо девушки было бледным, строгим и отстраненным. Если бы Барбара и смогла поговорить с ней, то не было никакой уверенности, что она получила бы хоть какой-то ответ.

Вечерело, но на улице было еще светло. Вымыв посуду и разделив мусор – «твердые» отходы на засыпку, бумагу на сжигание, овощи на компост, – Джон Рэндалл спустился по ступенькам своей веранды и остановился, глядя в какую-то точку между небом и землей.

Дом Рэндаллов был ближайшим к дому Адамсов и располагался выше по реке, а разделительной линией проходил ручей Оук-Крик. Как и дом Адамсов, он смотрел окнами на воду, но на этом сходство заканчивалось. Старое, сильно разросшееся за счет пристроек каркасное здание с верандами и декоративными украшениями, странно расположенными дымоходами и крышей с необычными углами наклона стояло на холме, глядя окнами почти строго на запад, на слияние ручья и реки. От него к болотистому берегу спускалась постриженная Джоном лужайка. У ее дальнего края скопилась вода и начиналась полоса полузатопленного тростника. Со стороны ручья та же самая лужайка тянулась до самого края воды, где стоял однодосочный, посеревший от непогоды причал.

Все эти достопримечательности вызывали довольно приятные чувства. Дул слабый ветерок, река, отражающая сумерки, была обманчиво голубой и чистой, а ее поверхность нарушалась лишь рябью от снующей тут и там рыбы. Находящийся слева ручей Оук-Крик, наоборот, тонул в тени. Еще через двадцать минут он сольется с темными сосновыми зарослями на участке Адамсов. Порхали светлячки, спорили лягушки, от остывающей земли исходил слабый запах пыли – все это производило благостное впечатление. Однако этот пейзаж уже давно не нравился Джону. Он ощущал себя здесь, как в тюрьме. Виновато было не столько место, сколько процесс, система, из которой он не мог вырваться и даже не знал как. Он рос, и они его ждали. Построенные планы.

Если он получит хорошие оценки – а они были вполне приличными, – через два года, в такой же позднеавгустовский вечер он поедет учиться в колледж. Еще четыре года с летней подработкой, плюс эти ближайшие два, итого шесть лет. После этого он займется семейным бизнесом в Брайсе или устроится на работу, и… что потом?

Отсутствие ясности и мотивации у Джона в этот момент не было связано с плохой подготовкой. Причина и следствие, работа и вознаграждение были вбиты в его голову и укрепились там с самого начала. Просто он настолько усвоил эти понятия, что находил их избитыми и банальными, недостойными ожиданий и стремлений.

Дело в том, что Джон – вполне предсказуемо – хотел свободы. В соответствии со своей природой (если бы он раскрыл ее), ростом, весом, силой, умом и желаниями он готов был стать чьим-либо подмастерьем, оказаться там, где велись войны, запускались ракеты, управлялись корабли и пересекались ледяные шапки. Готов был встречаться с девушками и любить. Его дух не только согнулся под тяжестью лет, практически отделяющих его от всего этого, но и надломился от осознания того, что его мечты никогда не сбудутся, если он не вытерпит эти тяжелые предстоящие годы.

Когда полковники начинали командовать, а космонавты – летать в космос, им было почти сорок! Тебе говорят, кем ты можешь стать, но правда заключается в том, что это невозможно получить, когда захочешь. А когда наконец получаешь, то уже становишься старым и скучным, как и все остальные. Это гасило амбиции – взросление занимало слишком много времени, – поэтому Джон не строил никаких планов и не позволял себе почти никаких начинаний. Он был вправе судить, что таковым является большинство людей. И, по его мнению, ничто из того, что предлагали ему взрослые – учитывая необходимые предварительные условия, – не стоило и выеденного яйца. Мир только и ждал, чтобы убить его или, по крайней мере, ту его часть, которую Джон считал лучшей. Ну и черт с ними всеми. Он перешел в режим автоответчика – «Да, сэр», «Нет, мэм», – и стал плыть по течению. Таким был в душе Джон Рэндалл, тот, который открывался самому себе в долгих, частых приступах саможаления.

Однако любой, кто в данный момент увидел бы Джона Рэндалла, ошибся бы относительно его истинной сущности. В самом деле, незнакомому глазу он, стоящий у подножия крыльца, мог показаться настороженным, собранным, эмоционально заряженным и даже нетерпеливым. Если последние дни он и был рассеянным, то лишь потому, что оказался внезапно заворожен. Сам того не ожидая и не желая, он столкнулся с настоящей жизнью. Вдруг почувствовал себя живым, хоть и не посмел никому рассказать об этом.

Оставив позади дом и шум постоянно работающего телевизора, Джон спустился по лужайке к пристани и забрался в свою лодку. Там, за ручьем, меньше, чем через двадцать ярдов, начинались владения Адамсов. Поднимитесь по глинистому берегу, пройдите по тропинке через лесок, пересеките поле, затем огород, и вы у дома. Не пройдет и сорока пяти минут – пятнадцать минут туда, пятнадцать там и пятнадцать обратно, – как он будет вспоминать, как снова повидал Барбару. К сожалению, все они договорились не делать ничего необычного, чтобы не привлекать внимание, и обычно он никогда не ходил туда ночью. Джон сел на центральное сиденье лодки, сведя колени вместе, опустив плечи, подперев рукой подбородок, вызывая в себе новое чувство горького блаженства и наслаждаясь им.

На самом деле, что касается наготы, то Джон Рэндалл видел ее у Барбары гораздо больше во время их совместного купания, чем сегодня. Ее купальник-бикини, который она, не придавая этому какого-либо значения, носила в их присутствии, почти не оставлял простора для фантазий. И хотя Джон восхищался ею, в надежде, что делает это незаметно, его восхищение носило какой-то абстрактный характер.

Барбара была веселой, дружелюбной и отлично плавала. Была почти как одна из них, но его злило то, что, как и другие взрослые, она просто считала само собой разумеющимся, что все дети глупы, невинны, дружелюбны и все такое. Что они только и думают о том, как ходить по струнке и радоваться. Она явно полагала, что в глубине души они именно такие, какими ей хотелось их видеть – добрые и воспитанные, и это было для него настоящим оскорблением. Ее глупость, ее веселое властолюбие, это принуждение, которое он мог простить кому-то действительно взрослому – и действительно глупому, – нельзя было простить той, которая только притворялась взрослой, а сама была ненамного старше самого Джона. Это раздражало. Это злило. Кому вообще может нравится такой человек? Ну, по крайней мере, он так думал.

Как все изменилось сегодня!

Джон вздохнул, слегка поменял положение, заметил, что в лодке есть вода, и начал лениво, машинально вычерпывать ее. Время от времени он останавливался и с тревогой смотрел на поверхность ручья.

Этим утром Джон был напуган и растерян. Барбару связали довольно крепко и заткнули ей рот кляпом, но, казалось, этого было недостаточно. Будто у закона и порядка, который она каким-то образом олицетворяла, везде есть союзники. Будто в любой момент с ними может случиться что-то ужасное. Даже сейчас он не был уверен, что рано или поздно это не произойдет.

Тем не менее, день прошел отлично, это был величайший опыт в жизни Джона Рэндалла. Он не знал точно, в чем дело. Возможно, в ее поведении (будто она могла вести себя иначе). Джон не думал об этом.

Когда подошла его очередь караулить ее, а Дайана ушла на пляж, присматривать за детьми, он вошел в спальню, и Барбара смотрела на него так, будто ждала от него чего-то. Но когда он просто сел чуть в сторонке, накинув на шею свое полотенце и упершись ногами в кровать, она отвернулась, а через некоторое время медленно опустила голову. Именно тогда что-то в плавном изгибе ее шеи и плеч, в том, как она сидела, босоногая, какая-то по-детски невинная, полностью очаровало его.

Джон Рэндалл не слишком обманывал себя, когда счел это сюрпризом. День был наполнен эмоциями – нервозностью, смущением, дерзостью, волнением, тревогой и, возможно, некоторым вожделением, – но он все равно переступал порог спальни с чувством опасения и недоверия. Невозможно было не думать о проблемах, связанных с продолжением всей этой игры, о риске быть пойманным, о том, что произойдет, когда все закончится. На самом деле в голове у него было много трезвых мыслей, и прошло какое-то время, прежде чем он смог получше изучить сидящую перед ним в кровати Барбару.

Молчаливая, покоренная физически, но не морально, кроткая (по крайней мере, так ему казалось), не теряющая бдительности, невзирая на боль и дискомфорт, она с каждой минутой превращалась в девушку, которую он никогда до этого не видел и о чьем существовании не подозревал. На самом деле, когда Джон проявил к ней внимание и оказался заворожен этим зрелищем, ему стало ясно, что за всю свою жизнь он никогда не встречал настоящей девушки, женщины.

От девочек, по мнению Джона Рэндалла, были одни проблемы. Они могли подойти к тебе и завязать дружеский разговор, но если ты отвечал, отворачивались и убегали, а потом стояли и хихикали в кучке себе подобных. Иногда они могли прикоснуться к тебе, но если ты отвечал взаимностью, отталкивали тебя, будто ты причинил им боль или вроде того. Они являлись в фантазиях и не давали спать по ночам, и все же – к такому выводу пришел Джон – девочки никогда не нуждались в мальчиках, ни сейчас, ни в любое другое время. Он был убежден в этом, несмотря на довольно стабильное положение с браками и продолжительными романами в обществе и даже в школе. Ты нуждался в девочках – об этом свидетельствовали бессонные ночи, – а они в тебе нет. В этом-то и проблема. Но Барбара была другой.

Теперь была другой.

Пусть против своей воли и под принуждением, но в течение дня она излучала ощущение женской покорности, которое буквально заполняло комнату. Кроме того, за тот час, пока Джон Рэндалл нес караул, напряжение между ним и Барбарой заметно снизилось. Раньше это была Барбара, связанная детьми (да, он все еще считал себя ребенком), а теперь вдруг перед ним предстала девушка, которую Господь (хотя бы отчасти) научил смирению. Ей было дано играть свою роль, а ему свою. Божественную. Это была потрясающая концепция. У него было ощущение, что он находится в некой глубинной реальности, где не действуют законы, порядки и все то дерьмо, которое ему навязывали. Джон выдохнул и лишь потом понял, что задержал дыхание, чтобы не разрушить эти чары. Самое загадочное и чудесное в мире происходило прямо у него под носом. Он погрузился в ту жизнь, о которой всегда мечтал.

Время от времени все портили попытки Барбары пошевелиться. То, как она выкручивала руки в попытке найти что-то за спиной, то, как она вдруг начинала тяжелее дышать, то, как она осуждающе смотрела на него, заставило его снова увидеть истинную природу вещей. В конце концов, она была просто Барбарой. Освободившись, она очень скоро снова станет собой – занятой, жизнерадостной, неинтересной. А он станет просто Джоном, который получит по шапке, когда все это закончится. Магия умерла.

Но лишь для того, чтобы снова воскреснуть.

Со вздохом человека, бросающегося навстречу прекрасной судьбе, Джон Рэндалл отцепил швартовный линь от столба пирса и позволил лодке медленно плыть вниз по течению. Было уже темно, и он чувствовал себя более защищенным и уединенным. Словно повторно проигрывая любимую пластинку, он с трепетной осторожностью поднял иглу памяти и снова вставил в ту самую канавку, где между ним и Барбарой все изменилось. Затем откинулся назад, дав лодке дрейфовать, и снова стал переживать все это.

У

Пола все было сложнее.

У него всегда все было сложнее.

Он знал, например, что смеялся слишком громко и слишком рано – фактически ревел, как осел, – в то время как все остальные не видели ничего смешного. Знал, что часто подвержен унынию, пуглив и плаксив. Знал, что из-за своего роста не посмеет драться в кулачном бою, и все же абсолютно не умел сдерживать свой гнев. Впоследствии он понял, что не мог ответить в школе на глупые вопросы, потому что, когда их задавали, он задумывался обо всех возможностях и последствиях, и тогда вопросы уже не казались такими простыми. Все было сложнее, чем кто-либо мог себе представить. Мир постоянно представлялся ему более громким, резким, диким, смешным, печальным, грозным и запутанным, чем другим.

Все это было заметно с самого начала.

«Смотри, Пол, собака». Пол схватывал все на лету. «Скажи „собака“», «Произнеси по буквам „собака“». Пол отвечал первым. Очень хорошо. Пол Маквей целиком оправдывал ожидания своих предков (а они у него были очень требовательными). Какой ясноглазый, какой внимательный, какой сообразительный. Но еще Пол мог до икоты пугаться грома и молний и в ужасе шарахаться от самых банальных теней. И он испытывал чувства, которые не были полностью оправданы. Мертвая птица могла вызвать у него чрезмерную скорбь, а зимнее ночное небо – восторженное благоговение. Короче говоря, его чувствительность приносила больше вреда, чем пользы.

Повзрослев, Пол решил, что все остальные чувствуют то же, что и он, и видят то же, что и он. Разница в том, что все остальные почему-то лучше контролировали себя. Вопрос «почему» очень сильно озадачивал его. Почему бы им тоже не подергиваться от тика и не кричать?

Позже, конечно, – теперь ему было тринадцать – Пол понял, что заблуждался. Они ничего не понимали и никогда не поймут. Он был чужим в этом мире. Смотри на все просто, действуй просто, и будешь в шоколаде, – в конце концов, так устроен мир. Полу в одиночку пришлось обуздывать неконтролируемое «я».

Дайана, например, проведя в доме Адамсов такой день, как сегодняшний, могла прийти домой и послушно и беззаботно помогать на кухне. Глядя на нее, посторонний человек решил бы, что для нее это просто еще один день из многих.

Пол, напротив, появился за обеденным столом, все еще красный и дрожащий от невысказанных – и лучше б они остались невысказанными – мыслей о прошедших часах. Преступление детей против мира взрослых, возможности предстоящей игры с Барбарой, неотвратимое наказание, в предвкушении которого он корчился, – все эти моменты оставили в его сознании более чем яркий след. Он уронил вилку в тарелку – шлёп. Опрокинул свой чай со льдом. Шмыгал носом, подергивался и смотрел в пространство. Не слышал, когда с ним разговаривали. Наконец родители, смущенные его дурным поведением (по отношению к ним), выгнали его из-за стола. Он протопал в свою комнату и сел, взбешенный и растерянный отчасти из-за событий дня, отчасти из-за своей злости на мир. Когда Дайана заглянула, чтобы сказать: «Смотри не проболтайся», он вскочил и чуть ли не со слезами закричал: «Убирайся отсюда! Оставь меня в покое!» И даже на этом все не закончилось.

Полу снился сон (как ни странно, он осознавал это, но не мог вырваться из его цепких объятий). Один из взрослых сказал, что видел большую рыбу, и Пол отправился на реку рядом с домом Адамсов, чтобы проверить, но река была очень широкой, не менее мили в ширину, а вода – зеленой и кристально чистой, как утренний воздух. Наблюдая с пляжа, который заканчивался обрывом, уходившим в хорошо освещенные глубины, Пол видел неясные фигуры, двигавшиеся среди теней речного дна. Затем они постепенно начали подниматься, и среди волнистых течений он узнал китов, акул и барракуд. Испуганный, не верящий своим глазам, но неспособный отвести взгляд, он опустился на колени на мокрый песок, чтобы лучше видеть. Затем – в одно мгновение – оказался в воде, в нескольких ярдах от берега, а под ним из черноты дна всплывали кошмарные рыбины. Берег исчез, Пол вертел головой и беспомощно барахтался, погружаясь навстречу темным фигурам. Он кричал даже под водой.

– Все в порядке, мама. – Дайана первой вышла в коридор. – Полу просто приснился очередной кошмар. Я позабочусь об этом. Не вставай.

Войдя в его комнату и включив свет, она увидела его худое, осунувшееся лицо.

– Рыбы, – смущенно произнес он, – рыбы…

Дайана даже улыбнулась, хотя непонятно, от чего – от облегчения, веселья или презрения. Она смотрела на своего младшего брата свысока, как худая бледная Мона Лиза.

Откинув простыню, она увидела, что пижама Пола промокла, волосы слиплись от пота, а глаза неестественно широко раскрыты.

– Опять рыбы, – сказала она. – У тебя такой вид, будто ты на самом деле плавал. – Она потрясла его. – Проснись. Присядь на минутку.

Пройдя по коридору в ванную, она сделала свои дела, а затем вернулась с маленькой белой капсулой, стаканом с небольшим количеством воды и полотенцем, чтобы обсушить Пола.

– Вот…

Через некоторое время, когда он немного успокоился, она выключила свет и погладила его. Затем начала рассказывать ему о страшной книге, которую читала, а он лежал, зачарованно слушая.

В

доме Адамсов солнце, казалось, садилось невероятно долго, и вечер тянулся бесконечно. После того как старшие дети ушли, Синди решила воспользоваться вновь обретенной свободой, спустившись к реке. Там, оказавшись в одиночестве, она стала по примеру Джона и Бобби запускать камешки носком ноги в воду, пытаясь заставить их скакать по поверхности, но даже редкие успехи не вызывали у нее энтузиазма. Тени удлинялись, поверхность реки была совершенно неподвижной и рядом никого не было. Синди стояла там одна, совершенно свободная и одинокая, маленькая девочка у воды, и все это представлялось ей смертельно скучным. На самом деле в свободе – как ее описывали старшие дети – не было ничего хорошего. Синди не хватало присутствия взрослых.

В утешительной компании взрослых все время было движение, целеустремленность и упорядоченность. Нужно приготовить еду, накопать картошки, съездить в Брайс, сделать покупки. Звонили телефоны, организовывались встречи, планировалась отправка трактора в мастерскую. К тому же всегда кто-то спрашивал, чего она хочет, что собирается делать. Всегда кто-то наблюдал за ней, поправлял, подбадривал ее, и аплодировал всем ее поступкам. Свобода – это когда никого нет рядом, когда никому до тебя нет дела (а Синди не любила выступать без публики).

Прямо сейчас, например, она могла бы подняться с пляжа, обойти сосновую рощу к северу от дома, пройти по частной дороге вглубь участка Адамсов, поиграть в заброшенном домике прислуги – штабе Свободной Пятерки – и возвратиться, когда и как ей заблагорассудится, даже после наступления темноты. И все же ничто из этого ее не искушало. Лес, дорога, страшный старый домик прислуги, двор – везде было пусто. Нигде не было никого, кто специально ждал бы Синди.

Как ни странно, по маме и папе она не скучала. Старалась не думать о них и, будучи уверенной, что они вернутся точно в срок, довольно легко переносила их отсутствие. Но кого ей действительно не хватало, так это Барбары, – конечно, не той, которую она могла видеть в любое время, когда захочет, а ее веселья и азарта.

С особым удовольствием Синди вспоминала оживление, вызванное приездом няни. Все они прибыли в Брайс и ели мороженое, пока ждали автобус. И вот он, горячий и с грохотом открывающий двери. А потом на ступеньках появилась Барбара, чистенькая, опрятная и хорошенькая, в бледно-голубом летнем платье, прямо как старшая сестра, посланная в ответ на молитву. Она была симпатичнее, энергичнее и веселее мамы, но и моложе, а значит, ближе и понятнее Синди.

Оказавшись в доме Адамсов, Барбара прошла в комнату для гостей и открыла свои сумки. Там лежали платья и расчески, нижнее белье и купальные костюмы, книги и духи – все те очаровательные вещи, которые когда-нибудь будут и у Синди. Барбара носилась и раздавала распоряжения, целовала и похлопывала – она вдохнула в дом настоящую жизнь. Она даже умела водить автофургон. А теперь та Барбара исчезла, – по крайней мере, по объективным причинам, – и Синди очень по ней скучала.

В том привязанном к кровати в гостевой комнате человеке, которого водили на веревке и кормили, как домашнее животное, почти нельзя было узнать тот чудесный сюрприз, милую старшую сестру. Если б Синди не была одной из детей и не должна была сыграть свою роль в приключениях Свободной Пятерки, она с радостью развязала бы Барбару и вернула бы все как было. Когда ей станет по-настоящему одиноко и она очень сильно рассердится – пусть только назовут ее еще раз дурочкой, – она сделает это им в отместку. Но не сейчас. Синди вздохнула. Ей придется обходиться старшим братом, Бобби.

В тот вечер на ужин у них были замороженные полуфабрикаты. Бобби аккуратно и методично разогрел их в духовке, и они с Синди съели их из формочек из фольги, пока смотрели какой-то непонятный сериал по телику. После того как они прибрались, Бобби пошел в свою комнату и попытался вздремнуть, а Синди села сторожить. Теперь весь дом, телевизор и гостиная тоже принадлежали ей, и неприятное чувство скуки снова вернулось.

Н

акормив Барбару бутербродом и кока-колой, дети снова заткнули ей рот кляпом, уложили в постель и привязали конечности к стойкам кровати. После этого ее снова забыли (по крайней мере, так ей показалось), бросили так же просто и без раздумий, как игрушку. Она была растеряна и рассержена – по сути, как и почти весь день, – но в то же время испытывала странное облегчение. После утреннего шока от случившегося, многочасового сидения в неудобной позе на стуле, испытания постоянным надзором, она была почти рада снова лечь, в тишине и – пусть и ненадолго – в одиночестве. Прежняя поза, которая раньше казалась невыносимой, теперь несильно ее беспокоила.

Это неправда, – сказала себе Барбара. Связанные люди не могут лежать с комфортом. Скоро начнут болеть мышцы плеч и бедер, замедлится кровообращение, руки и ноги онемеют. Будет больно. Но прежде всего нужно будет терпеть испытание временем. Если завтра все будет по той же схеме, что и сегодня, то пройдет примерно шестнадцать часов – сумерки, вечер, ночь, рассвет и утро, – прежде чем ей будет позволено двигаться, да и то лишь до конца коридора и обратно. Страх, ведущий к панике, может зарождаться тихо и незаметно, и вот он уже кружит у нее в голове, как бархатный мотылек.

Шестнадцать часов, – в ужасе подумала Барбара. И это как минимум. Возможно, ждать придется дольше. Я этого не вынесу, – сказала она себе. Но все равно придется терпеть.

Одного этого прогноза было достаточно, чтобы ввергнуть ее в беспричинную истерику, заставить напрячь все силы в очередной отчаянной попытке освободиться. Однако юный Бобби преуспел в работе тюремщиком. На этот раз он использовал веревку гораздо большей длины, связал ей запястья, завязав между ними узел, а концы спрятал где-то за спинкой кровати. Не было ничего, что воодушевляло бы или вселяло надежду. Барбара даже спать не могла.

На кухне Бобби и Синди болтали и препирались за своим незамысловатым ужином. Нос Барбары, заострившийся после целого дня неутоленного голода, учуял запах жареного цыпленка почти в тот же момент, когда они развернули фольгу. Когда Синди пришла проверить пленницу, пальцы и рот у нее блестели от жира и от нее пахло едой. Барбаре пришла в голову отвратительная мысль, что если бы она была сейчас свободна, то откусила бы кусок от Синди, как если б та была пухленькой маленькой курочкой.

А еще орал телевизор.

За ужином дети смотрели повторы старых телепередач. Позже, после того как они прибрались и Бобби ушел в свою комнату, чтобы вздремнуть, Синди села и стала смотреть вечерние шоу, одно за другим, выбирая в первую очередь те, в которых участвовали дети или животные, а потом перешла на более захватывающие и жестокие. Зачастую – возможно, просто ради осуществления исключительного контроля над всеми ручками телевизора – она переключалась с канала на канал, будто была в состоянии следить за всеми сюжетными линиями одновременно. В какой-то момент, во время длинного перерыва на рекламу, она отвлеклась и попыталась сыграть на пианино «Веселого крестьянина». У Барбары разболелась голова. Очевидно, что мысли девочки небрежно, легкомысленно перескакивали с одного на другое, ни на чем подолгу не задерживаясь. И она была тюремщицей, а Барбара – пленницей. Совершенно безумная ситуация.

Наконец, во время очень позднего телефильма, воцарилось спокойствие, и движение в гостиной прекратилось. Самолеты пикировали и стреляли. Умирали, непрерывно крича, японцы. Уцелевшие морские пехотинцы выстроились в боевой порядок и, предположительно, снова двинулись в бой. «Ориолс» обыграли «Атлетикс» со счетом 9 : 5 и сохранили лидерство. В Европе доллар снова подвергся атаке. Затем заиграл национальный гимн, сменившийся статическим шумом. Синди, видимо, давно уже уснула, не исключено, что на ковре. Бобби по-прежнему отсутствовал – вероятно, спал у себя в комнате, – и Барбара была по-настоящему одна.

Пришло время героизма и смелых поступков. Легкое движение пальцев, и внезапно появляется спрятанное лезвие бритвы; чик-шмык, и она свободна. К сожалению, такое случалось только в телевизоре. В реальной жизни жертвы оставались почти такими же, какими были прежде – жертвами.

Барбару поражало то бессердечие, с которым дети оставляли ее в таком состоянии. И с которым – что еще хуже, конечно же, – сторожили ее. Казалось, у них не было ни возможности, ни желания поставить себя на ее место или представить, насколько ей больно. У них не было богов – а если и были, то не милосердные и любящие. И у них не было героев, если только название «Свободная Пятерка» не подразумевало, что они обладают некоторой долей воображения. Они просто плыли по течению. Как и Синди, все они просто плыли по течению, функционируя с помощью своих автоматических, безотказно работающих домашних приборов, кредитных карт и платежных счетов. Взрослые им были не нужны и не принимались во внимание.

О, перестань, – сказала себе Барбара, испугавшись. Ты сходишь с ума. Все совсем не так. Да, это так. Почему нет? О боже. Она старалась не натягивать веревки. Так будет только больнее. Лежи спокойно.

Я пытаюсь, я пытаюсь.

Но если свое тело ей удалось ненадолго успокоить, то заставить замолчать разум она не смогла. Как у студента, изучающего основным предметом педагогику, голова у нее была забита всякой всячиной – от групповых потребностей и взаимодействий до гештальт-психологии (многое из этого так и не было усвоено). Барбара вынужденно осталась наедине со своими мыслями, которые не давали ей заснуть. Если б я только могла что-то сделать, – сказала она себе. Вместо этого на ум пришла мелодия из «Веселого крестьянина»:

Прекрати, – снова сказала себе Барбара. Я хочу подумать. Как бы она ни пыталась переключиться, дурацкая мелодия продолжала играть у нее в голове:

Нет, я хочу подумать!

Но тщетно, мысли ускользали от нее. Барбара страдала морально и физически. С другой стороны, так она хотя бы не сможет зацикливаться на этой теме. Это было не ее поприще, в отличие от Терри.

Терри могла взять себя в руки, успокоиться, не по-мужски, конечно же, а скорее расслабиться, что, по крайней мере, помогало не думать о физических проблемах. Подперев левой рукой подбородок, правой быстро, как квалифицированный стенограф, делая записи, она излучала сосредоточенность и уединение. Вокруг нее выстраивалась стена. В другом конце комнаты сидела Барбара, изогнувшись и словно обвивая свой стул, как виноградная лоза. Ноги у нее переплелись, ступня одной была заведена за лодыжку другой. Руки будто сами по себе играли с предметами на столе. Казалось, она убирала волосы с глаз раза три за минуту. Смотрела на слова, прочитывала их, а затем забывала, как только переходила к следующему абзацу. Она не могла структурировать и понимать что-либо в целом. Ее мир состоял из движения, удовольствий, тепла, прямого человеческого контакта и радости, а не из созерцания. В моменты учебы, требующие максимальной сосредоточенности – во время экзаменов или сдачи курсовых, – у нее даже возникала мысль выговориться, закричать, станцевать, спеть, швырнуть что-нибудь, чтобы нарушить священную тишину. «Какой в этом смысл, Терри? Нет, ну в самом деле, какой в этом смысл? Как ты можешь просто сидеть и мучить себя? Чем мы отличаемся?»

Погрузившись в воспоминания, Барбара отчетливо видела их комнату в общежитии, где Терри училась, одевалась, устраивала свои маленькие постирушки, никогда не теряя свою хладнокровную уверенность. На мгновение все стало настолько ярким и живым, что ей показалось, что ее комната в доме Адамсов накладывается на ее старую университетскую. Барбара лежит здесь на кровати, затем любопытный свето-временной эффект, и в следующую секунду она видит, как не более чем в десяти футах от нее, в другом конце комнаты, ходит Терри. Что, если это действительно так, а не просто плод ее воображения? Ей снова снился прерванный этим утром сон.

^–Терри?

– Терри-и-и-и?.. – передразнила Терри.

– Они не отпустили меня, – зачем-то сказала Барбара.

Терри промолчала.

– Не думаю, что они отпустят меня добровольно.

– Возможно. – Терри сама начала готовиться ко сну. Она была невзрачной, если не сказать нескладной девушкой, но обладала красивыми медно-рыжими волосами и завидными зелеными глазами. Стоя на своей половине комнаты, она повернулась к Барбаре, наклонила голову, откинула волосы и расстегнула сережку.

– Что собираешься делать?

– А что я могу сделать? – с горечью в голосе ответила Барбара. – Что бы ты сделала?

– Не знаю. – Терри неуклюже наклонила голову в другую сторону и сняла другую сережку. Повернувшись к комоду, открыла верхний ящик и бросила бижутерию в маленькую лакированную коробочку.

– Во-первых, я не вляпалась бы в такие неприятности.

– Это да.

В обычном разговоре, будучи в ясном уме, Барбара возразила бы, но в этой маленькой воображаемой беседе она автоматически сдалась.

– Это да, – задумчиво повторила она, – но почему? Почему ты такая умная?

– По кочану. – Терри закрыла ящик. – Дело не во мне, а в тебе. Ты лохушка, Барбара.

Она ушла в ванную и стала снимать макияж.

– Ты не согласилась бы на эту работу.

– Угу. – Терри вытащила салфетку, обернула ею указательный палец и начала вытирать помаду. – Если б мне нужны были деньги, я пошла бы и нашла настоящую работу в реальном мире. Это первое. – Она некрасиво сдвинула в сторону нижнюю челюсть и вытерла губную помаду с другого уголка рта. – Ты фантазерка, совершенно оторванная от реальности. Намеренно устраиваешься работать здесь, в деревне, к друзьям семьи, почти даром, потому что это не изменит твое мировоззрение. Живешь в ватном коконе. Играешь роль богатой мамочки, представительницы среднего класса. Это как оплачиваемый отпуск. И если ты продолжишь в том же духе, Тед или кто-то еще придет и действительно сделает тебя одной из них, и тебе никогда не придется смотреть в лицо невзгодам.

Барбара согласилась. Не то чтобы Терри не говорила раньше то же самое; просто в реальности это звучало более дипломатично, чем в воображении.

– А если б я согласилась на такую работу, – Терри наклонилась к зеркалу, глядя на себя и похлопывая себя по лицу, – в чем была бы разница?

– Дети боялись бы тебя. И не сделали бы этого.

Терри бросила салфетку в унитаз и вытащила новую.

– Верно, – она умело накрутила ее на палец, – а почему?

Барбара промолчала. Хотя знала ответ.

– Именно это я и имею в виду, когда говорю, что ты лохушка. – Терри отстранилась от зеркала и несколькими ловкими движениями вытерла остатки помады. – Ты готова встречаться с любым встречным, быстро привязываешься. Стараешься быть хорошей и думаешь, что если продолжишь оставаться такой и не причинишь никому вреда, то и тебе никто не причинит вреда.

– Что в этом плохого? Если мне нравятся люди, почему бы мне не показывать это?

– Потому что они тебе не нравятся. – Терри снова бросила салфетку в унитаз и открыла краны в раковине. Стоя в одном нижнем белье, босая, ненакрашенная, она стянула с поручня свою мочалку и подставила под струю воды. – Ты превращаешь всех в маленьких диснеевских собачек и кошечек. Любишь их такими, какими их себе придумываешь, а не такими, какие они есть на самом деле, со всеми их недостатками. Заставляешь всех притворяться, а это очень неприятно.

– Мне нравится видеть… Мне нравится пытаться видеть в людях хорошее, – упрямо сказала Барбара. – Все остальные видят только недостатки, так разве плохо увидеть и хорошее, для разнообразия?

– Совершенно верно. Если кого-то взбешен, он хочет, чтобы его воспринимали именно таким – взбешенным. Он не хочет притворяться в угоду тебе. – Терри достала свое косметическое мыло, которое она еще называла обнадеживающим, и начала намыливать лицо в соответствии с правилами, прописанными во всех женских журналах. – Например, – она провела по своему лбу короткими сильными пальцами, – ты думаешь обо мне как о своей умной соседке по комнате, которая знает все на свете и всегда вызволяет тебя из передряг. Верно? Я имею в виду, для тебя я вот это все. И тот факт, что я могу быть одинокой, нуждающейся в поддержке или озабоченной поиском парня, просто не приходит тебе в голову, верно? Ты умаляешь мои чувства, видишь только приятное. А «серьезное» стараешься не замечать.

– Неправда…

– И если парни улыбаются тебе, ты предпочитаешь думать, что это проявление дружелюбия. А когда они хотят дотронуться до тебя, это вовсе не потому, что на самом деле им хочется переспать с тобой. – Терри набрала пригоршню воды и опустила в нее лицо. – Барб, ты лохушка.

Барбара промолчала.

Терри взяла полотенце и начала вытираться.

– Вот смотри, когда мы вообще разговаривали? В ту минуту, когда я начинаю говорить о чем-то, что меня беспокоит, я вижу, как в голове у тебя будто что-то щелкает. И мысли у тебя уплывают в другом направлении. Ты меняешь тему, переключаясь на какую-то ерунду. Просто как бы ускользаешь.

Терри бросила полотенце обратно на поручень. Завтра она пожалеет, что не расправила его, чтобы оно высохло равномерно, но сейчас не думает об этом. Ее хорошие качества отчасти нивелировались ее неряшливостью.

– Ничего не могу с собой поделать, – сонно пробормотала Барбара. – Когда люди подходят ко мне слишком близко, у меня будто… мурашки начинают бегать по всему телу. – Она замолчала, задумавшись.

Боль в теле, которую она предвидела ранее, уже ощущалась. Как пловчиха, Барбара много тренировалась и знала, что мышцы необходимо нагружать, а затем давать им обязательный отдых. Сейчас это было невозможно. Ее тело длительное время находилось в растянутом, напряженном состоянии, и теперь мышцы протестовали.

– Ерунда какая-то, – произнесла Барбара сквозь дрему. – Человеку в хорошей форме это не должно причинять боль. И все же мне больно. И даже очень. Но вообще-то, мы говорили о детях, и что они мне не очень нравились, верно?

– Терри?..

– Я здесь. – Терри выключила свет в ванной и вышла, заканчивая раздеваться. Барбара почувствовала облегчение от ее присутствия.

– И?

– Ну, они тебе не понравились, и в то же время ты не сильно на них наседала. Просто резвилась с ними и в итоге потеряла уважение. Они не боялись тебя.

Терри стянула через голову комбинацию и небрежно бросила на стул.

– Просто ты любила с ними играть, поэтому они и втянули тебя в свои игры. Ты просто кукла Барби – ходишь, говоришь, писаешь, произносишь настоящие слова. Если они хотят связать тебя и поиграть в монстров, почему бы и нет?

Некая ритуальная благопристойность заставила Терри повернуться спиной, и она сняла лифчик и надела ночную рубашку. Лишь потом она стянула трусики и тоже бросила их на стул.

– Ты более наивная, чем они, и далеко не такая жестокая. Ты просто крупнее их, вот и все.

Барбара молчала. Этот воображаемый разговор требовал от ее разума больше усилий, чем она могла сейчас приложить.

Терри скользнула в неубранную постель, откинула одеяло (в то утро она набросила его лишь для того, чтобы скрыть беспорядок).

– В общем, вчера главной была ты, а теперь – дети. Почему?

– Это кучка зверенышей, – чтобы ответить, Барбаре, казалось, пришлось подниматься откуда-то из глубины. Она чувствовала лишь боль и подступающее изнеможение.

– Из тебя выйдет паршивый учитель.

– Это же монстры. Оставь меня в покое. Я хочу спать. Боже, я хочу спать.

Терри ничего не сказала. Отпущенная Барбарой, она стала расплываться и наконец замолчала. Но Барбара представляла, что она все еще рядом, спит в своей постели, и от этой утешительной фантазии ей стало лучше.

– Спокойной ночи….

– Подожди минутку. В таком виде ты никуда не пойдешь, – сказала мать Барбары.

Она была права.

Барбара направлялась в город только для того, чтобы на пару часов вырваться из дома. Хотела пойти куда глаза глядят, но мать оказалась права. Она все еще была в ночной рубашке, и та была слишком мала. Больно. Ей придется переодеться во что-то другое, как только автомобиль, движущийся по дороге, проедет мимо, и яркий свет его фар не будет ей мешать.

Затем Барбара открыла глаза.

Юный Бобби Адамс, сонный, серьезный, хотя и с поникшим взглядом, стоял возле кровати в свете только что включенного им ночника. Он внимательно осмотрел ее узы, руки и ноги, а затем задумчиво натянул на нее простыню. После этого вышел на кухню, и Барбара услышала, как он роется там в поисках чем бы перекусить.

О боже, выключи хотя бы свет, – мысленно сказала она.

На следующее утро дети пришли пораньше. Проснувшись и промучившись несколько часов, Барбара услышала, как они с криками пробираются через лес, как обмениваются утренними новостями на заднем крыльце, как с топотом вваливаются на кухню. С тревогой она смотрела, как они веером входят в ее комнату. Ей отчаянно хотелось получить хоть какую-то свободу движения, и она понимала, что, если напугает их, ей не позволят даже пошевельнуться. Поэтому лежала неподвижно, покорная, как ягненок.

Сразу же стало ясно, что, независимо от того, что случилось за те сутки, пока она находилась в плену, ее тюремщики хотя бы утратили робость. С одной стороны, это удручало, поскольку понижало ее статус по отношению к детям. С другой, это было подарком судьбы, поскольку ускоряло события.

– Сделаем как вчера? – спросил Джон.

– Ага. – Бобби был немного сонным и растерянным, но сохранял ясность ума. – Только на этот раз, когда она пойдет, я накину ей на шею два витка веревки.

– Зачем?

– О, – в его голосе не было злобы, – так будет больнее.

(Барбара не могла с этим не согласиться.)

– Можно сегодня я ее поведу? – спросил Пол. Его глаза, полные утренней энергии, метались от Бобби к Джону.

– Тянуть не будешь. Просто пойдешь впереди, – сказала Дайана. – Потянешь, только если будет упираться.

– Он хочет ее придушить. – Синди улыбнулась хитрой и многозначительной улыбкой.

– Нет!

– Да.

– Ладно. – При том, что Джон обращался к участникам перебранки, глаза у него были обращены на девушку, лежащую на кровати. – Пусть ведет. Ему можно. А Бобби пусть идет сзади. Мне все равно. Возьми веревку.

Они подняли Барбару на ноги гораздо быстрее, чем накануне. Руки у нее были привязаны в локтях к туловищу, одна рука заведена за спину и зафиксирована почти между лопатками, ноги связаны в лодыжках. Дети были жестче, проворнее, увереннее – казалось, уже не боялись, что она сможет каким-то образом убежать или одолеть их. И Барбара не сопротивлялась. Разве что, когда ее посадили, перед тем как поднять на ноги, наклонилась вперед, уняв ненадолго боль в спине. Это ей разрешили, и, как всякая арестантка, она решила не затягивать удовольствие. Встала, напрягшись всем телом. Двигалась, как они хотели. Полностью подчинялась. То, что вчера было унизительным и приводило в ярость, сегодня было более естественным и менее болезненным. Более того, она избежала бессмысленного поражения, которым бы закончилось однорукое сопротивление пяти решительно настроенным молодым людям.

Барбара начала понимать, как можно сломать людей. Это происходило именно так, как пишут в книгах. Все сводилось к крошечным удовольствиям, отмеряемым малюсенькой пипеткой. Капнули – получил удовольствие. Не капнули – получил страдание. Маленький резиновый колпачок держала чужая рука, и вы делали все, чтобы угодить ее хозяину. И даже осознавая это, она покорно тащилась из комнаты вслед за своими пленителями.

Ее провели в ванную, где на страже снова стояла Дайана. Затем посадили на стул, плотно обмотав веревкой, и дали тот же завтрак, что и раньше, – хлопья и сок, разве что позволили есть самостоятельно. Очень неудобно. Одна рука была свободна ниже локтя, а кляп даже не вынимали. Ей приходилось наклоняться, напрягаться и кое-как хлебать. Естественно, она капала на себя, и Дайане приходилось вытирать ее ночнушку, как маленькому ребенку. Она просовывала руку ей под сорочку и оттягивала ткань, чтобы промокнуть тело влажной салфеткой. Если б Барбара не была так чудовищно голодна, а эта скудная трапеза не была бы одним из тех маленьких вожделенных удовольствий, она бы сдалась, согнулась и разрыдалась от своей беспомощности.

После этого она попросила оставить ее без кляпа, и дети разрешили ей. Вот только свободную руку снова завели ей за спину и связали вместе с другой. А тряпку и хлороформ оставили на виду, чтобы она не забывала, кто здесь хозяин.

Было еще одно маленькое удовольствие. Разговор.

^–З

ачем вы это делаете, Дайана?

– Хммм?

Дайана закончила свои утренние дела и устроилась на кровати (которую аккуратно застелила) со своей непристойной – по крайней мере, так казалось Барбаре – книгой о древних обычаях. Она подняла голову и холодно посмотрела на нее.

– Почему вы делаете это со мной? Почему держите меня связанной? Зачем вообще вам это?

Барбара сидела спиной к Дайане, но видела ее отражение в зеркале туалетного столика.

– Не знаю. Это просто игра… – небрежно ответила Дайана.

Ее ответ ранил Барбару. Они не понимали, какую сильную боль причиняют ей; даже она не совсем понимала. Все только начинало копиться. Прошлая ночь была натуральным кошмаром.

– Это просто игра, – повторила Дайана, – к тому же, мы не причиняем тебе вреда.

– Причиняете, – уверенно заявила Барбара.

– Я не слышала, чтобы ты плакала, стонала и жаловалась.

– А как бы я смогла это сделать?

– Это не сложно.

– Откуда тебе знать?

– Оттуда же. – Дайана продолжала держать в руках книгу, хотя уже не притворялась, что читает. – Меня связывали. Покрепче, чем тебя. Всех нас по очереди.

– Вас? Вас пятерых? Всех вас?

– Угу, – невозмутимо ответила Дайана. – Это игра, в которую мы играли. Однажды я позволила им привязать меня за руки к стволу дерева, и они оставили меня так почти на весь день. В лесу. Было очень больно.

– И это игра?

– Угу. – Дайана снова пожала плечами.

– Как вам вообще в голову пришла та глупость? – Барбара едва не сказала «эта глупость».

– Не знаю. Такое можно увидеть по телевизору или в комиксах. – Она посмотрела на свою книгу. – Знаешь, что делали люди, когда осенью связывали последний сноп пшеницы и кто-то в этот момент проходил мимо гумна? Знаешь, что сделали с королем Англии раскаленной кочергой? В колледже ты много читала?

– Да. – Барбара потянулась в попытке размять мышцы плеч. Ее снова связали слишком туго. Больно. Тем не менее, она была осторожна; ей хотя бы оставили свободный рот. – Но не такое.

– О… – Дайана выглядела разочарованной. Видимо, вдруг решила, что колледж – это не для нее. – В любом случае, играть в Пленницу – не самая лучшая идея. Ты же занималась подобным в молодости.

– Вовсе нет. – Барбара не привыкла к тому, чтобы ее причисляли к старшему поколению. Это ее пугало.

– Хммм, – еле слышно произнесла Дайана, но при этом внимательно посмотрела на пленницу.

Барбара почувствовала на себе ее пристальный взгляд. Посмотрев в зеркало, она встретилась глазами с Дайаной. Возможно, та ей не поверила, а может, поверила и сочла это странным. Какова бы ни была причина, в ее взгляде присутствовала доля презрения, и Барбара, опустив голову, прервала разговор во избежание конфронтации.

На самом деле вопрос Дайаны пробудил воспоминание. Барбара жила в многоквартирном доме почти до самого окончания школы. Она помнила все ее неприятные отношения с другими детьми из ближайшего – густонаселенного – района. В частности, помнила приглушенные голоса и хихиканье детей в конце парковки в летних сумерках. Едва слышный доверительный шепот, который при ее приближении смолкал, сменяясь враждебными выкриками в ее адрес: «Помогла маме вымыть посуду?», «Эй, Барб, а как ты развлекаешься?», «Я знаю, что хотел бы с ней сделать…» Громкий гогот.

Если она и направлялась к ним, внутренне желая окунуться в тепло компании, которая так задушевно смеялась и разговаривала, то это сразу же отталкивало ее. Она могла бы пережить это, обратившись с вопросом к одной из сверстниц, или свернуть в сторону и притвориться, что идет куда-то с поручением, но в любом случае снова услышала бы за спиной доверительный шепот и хихиканье.

Они чего-то хотели от нее. Она чувствовала, что мальчики и девочки одинаково хотят, чтобы она что-то сделала. Или что они хотят что-то сделать с ней, а потом, формально, она станет одной из них. Барбара не знала, что это за предполагаемый ритуал инициации – ей представлялись самые разные дикости, – но она чувствовала, что это произойдет там, где неоткуда ждать помощи, что это будет в толпе, среди лапающих рук. А на следующий день будет слышаться все то же хихиканье. И она понимала, что даже если заставит себя пройти через этот ритуал, то расплачется или испугается в процессе, и тем самым отдалится от компании еще сильнее, чем сейчас. Поэтому стена одиночества, которую она возвела вокруг себя и которую другие хотели разрушить, лишь утолщалась. Она приближалась к другим детям настолько, насколько ей хватало смелости, но в конце концов всегда шла своим путем. Путем света и добродетели. Барбара не позволит пачкать себя. Ее не учили этому, просто она сама была такой по природе.

– Не знаю, как другие дети, – сказала она Дайане. – Но я никогда не играла в такие игры.

Видимо, кое-что, о чем думала Барбара в минуту молчания, – возможно, это передалось выражением ее лица, – дошло до Дайаны. Ее отражение в зеркале улыбнулось легкой презрительной улыбкой, и Барбара отметила, как сильно Дайана похожа на одну из хихикающих на парковке девочек.

З

а обедом они обсуждали ее, хотя Барбара не слышала всего, что они говорили. Позже, когда Джон пришел сторожить, он принес с собой некое напряжение, которое быстро заполнило пространство между ними. Оно было настолько осязаемым, что Барбара поначалу ничего не сказала, хотя все еще была без кляпа.

Джон подошел и без особой на то нужды проверил веревки. Затем удалился к другому креслу, которое находилось вне ее поля зрения и не отражалось в зеркале. Барбара услышала, как он сел, а затем снова наступила тишина, хотя напряжение в комнате по-прежнему сохранялось.

Через некоторое время Барбара снова повернула голову налево и краем глаза увидела, что Джон завязывает узлом один из неиспользованных кусков веревки (ее поразило, что они вообще были).

– Что ты делаешь?

– Ничего.

– Уверен?

– Конечно. – Он поднял глаза, слегка удивленный. – Что, по-твоему, я делаю?

Барбара нахмурилась и снова посмотрела перед собой, определенно нервничая. В воздухе что-то витало и не хотело уходить. Но когда Джон ничего не сказал и не сделал, она спросила:

– Джон, почему вы так со мной поступаете?

– Я не знаю. – На какое-то время он замолчал. – Мы думали, что будет весело, наверное.

– Разве весело причинять людям боль?

Ответа не последовало, но напряжение в комнате усилилось.

Барбара вздохнула. Вчера дети не заметили, что ей больно, либо им было все равно. Теперь она говорила им об этом, и в любом случае, казалось, не было никакой разницы. Чего она не могла понять, так это почему… Ладно, значит, останавливаться они не собираются. Но почему ни у одного из них она не могла вызвать ни намека на чувство вины, сочувствие или страх перед наказанием? Дайана была не слишком обходительна.

Я просто не могу достучаться до них, – сказала себе Барбара. Им все равно. Честно говоря, я отдаляюсь от них все больше и больше. Но это же не моя вина, не так ли?

Барбара задумалась на какое-то время.

Если разобраться, при чем тут вина? Ей был нужен результат, облегчение. Возможно, она смущала их. Глубоко вздохнув, Барбара сокрушенно произнесла:

– Прости, Джон. Я больше не буду тебя об этом спрашивать.

Джон, казалось, немного успокоился. Напряжение в комнате немного спало.

– О, все в порядке, – сказал он, – не нужно извиняться.

Когда Барбара промолчала, он спросил:

– Не слишком туго?

Вот!

Сочувствие!

Барбара была поражена. Она почти затаила дыхание, чтобы не спугнуть такую удачу. Что-то произошло. Что-то происходило. Теперь она чувствовала, что напряжение определенно спадает. Совершенно случайно она коснулась какого-то элемента управления, и теперь ситуация, возможно, улучшалась. Но что именно происходило?

Думай, – сказала Барбара себе (как обычно). Ответ здесь, где-то рядом. Нет, не буду, – сказала она. Мне это не нравится.

Тем не менее ее разум, словно лист фотобумаги, получил бледный отпечаток, и она вдруг уловила во всем происходящем закономерность. Это казалось невероятным, ведь речь шла о детях предподросткового и подросткового возраста. И все же правда заключалась в том, что эти ребятишки влюбились в Учительницу и решили сыграть с ней в эротическую игру. Не могу в это поверить, – сказала себе Барбара. Но она верила.

Дети, ученики, студенты, влюбившиеся в своих учителей – все это было в литературе, которую она читала в колледже. Информация крошечная, но она была. А теперь здесь. Только сейчас она поняла, что от Джона исходило то же самое ощущение, что и от мужчин постарше, которые думали, что у них есть шанс переспать с ней. Такие ловушки подстерегали на вечеринках, в автомобилях и на улице, когда к тебе подходили и приобнимали за плечо. Барбара прекрасно была с ними знакома и (обычно) тщательно избегала их. И вот опять. Сомнений быть не может. Такое ни с чем не спутать.

Боже мой, и что теперь? – подумала Барбара, мысли у нее путались. Если она продолжит жаловаться, обвинять, изображать неприступность, это испортит им игру, полагала она. Но заставит ли это их отпустить ее? Откуда-то изнутри пришел простой, краткий ответ: нет. Откуда он взялся? Из старого учебника «Групповые потребности и взаимодействие»? Из опыта? Неважно. Люди и животные, сбивающиеся в стаи, беспощадны в социальном плане. Скорее всего, если она продолжит в том же духе, они станут злыми и мстительными. Накажут ее, подобно кучке детей, закидывающих снежками ребенка-изгоя на детской площадке. И раз тем хихикающим на парковке подросткам так и не удалось это сделать, то эти дети заставят ее играть в эту игру. Нет, не смогут, – сказала себе Барбара Миллер. Да, смогут, – произнес другой внутренний голос, очень похожий на голос Терри.

С другой стороны… – сказала себе Барбара, – с другой стороны…

Нет. В том направлении ее разум двигался весьма неохотно. Тех темных дорожек, куда устремлялись ее мысли, она старалась избегать всю жизнь.

С другой стороны, – продолжала Барбара, – если бы я как-то изменилась, стала чуть больше похожа на ту, какой они хотят меня видеть, что было бы тогда? Она быстро представила себя через несколько дней и подумала, что, возможно, увидит ту минуту, когда кто-то из влюбленных в нее мальчишек вернется, пожалеет ее и отпустит. В конце концов, – сказала Барбара, – что мне терять?

И все же присутствовал нюанс, который ее сдерживал.

Глубоко внутри нее, в месте ниже пупка и выше колен, как деликатно и расплывчато говорила она (а Терри называла такие ассоциации фрейдистскими), находилась другая Барбара, отдельная и почти независимая, и она была там всегда. Ничего необычного. Ничего необычного, если верить тому, что Барбара читала на курсах психологии. С годами Барбара обнаружила, распознала и изолировала это теневое «я», которое называла Сексуальной Барбарой.

Если допустить существование Сексуальной Барбары, то она появлялась в виде ее слегка размытого отражения, которое непременно следовало за своей госпожой, но не всегда подчинялось ей. Если настоящая Барбара банально ждала, что любовь сама найдет ее, то сексуальная Барбара буквально жаждала секса и приключений. Если настоящая Барбара шла своим путем, полагая, что ее истинные достоинства и добродетели в конце концов будут замечены, то Сексуальная Барбара обесцвечивала короткие волосы настоящей Барбары, подкрашивала брови и ресницы, выбирала бюстгальтеры с подкладками, укорачивала юбки, гуляла в определенное время в определенном месте, среди определенных людей. Ей требовалось, чтобы ее разглядели.

Выходило, что соседство с Сексуальной Барбарой – притворно-взрослой, притворно-опасной, притворно-страстной – было потенциально рискованным, а отношения между двумя мисс Миллер всегда должны быть четкими. Настоящая Барбара все контролировала, а Сексуальная Барбара была загнана на глубину, но это своевольное создание, днем и ночью пребывавшее в мечтах, время от времени выныривало, чтобы доставить неприятности. Однако теперь Сексуальная Барбара, возможно, будет именно тем, что нужно.

Если Свободной Пятерке нравилась Барбара такой, какая она есть сейчас, если Джон так неравнодушен к ней, то что, черт возьми, они подумают о Сексуальной Барбаре? Как к ней отнесутся? В любом случае она уже приняла решение. Единственная проблема заключалась в том, что подавляемую всю жизнь Сексуальную Барбару было не так просто «завести». К тому же, она отвечала всем не больше, чем сама Барбара. Ну, что ж…

Эти довольно запутанные рассуждения, конечно же, явились Барбаре не в виде аккуратного реферата. Обрывки идей присутствовали у нее всегда, и из них теперь быстро сформировался смутный план. Всего за несколько секунд она пережила сперва озарение, затем удивление, а потом ощутила возможность найти решение. Ее единственным вопросом к самой себе было: смогу ли я?

– Не слишком туго? – снова повторил Джон, будто теперь он ее обидел.

С мученическим видом Барбара попробовала поерзать на стуле и позволила себе издать какой-то намек на стон. Ей показалось, что получилось довольно дилетантски, но это было только начало.

– Да, – кротко призналась она.

Джон бросил веревку, с которой возился, и нерешительно сел прямо. Возможно, он даже испытывал робость.

– Подойди и проверь сам. Пожалуйста, Джон.

Он встал и подошел к ней сзади.

– Что именно? Руки?

Подглядывая в зеркало туалетного столика, она отклонилась от него – будто ей было страшно или больно. И в то же время смотрела на него сквозь ресницы (к сожалению, не накрашенные).

– В основном да, – ответила она. – Не мог бы ты немного ослабить веревку или развязать одну руку и позволить мне пошевелить ею, чтобы восстановить кровообращение? В противном случае ты мне сильно навредишь.

Джон видел, что она не врет. В то утро ей освобождали только одно запястье, и теперь оно снова было зафиксировано сзади. К тому же, держать ее в сидячем положении было его идеей.

– Хм… – он задумался, как бы наслаждаясь моментом.

– Придумай же что-нибудь, пожалуйста. Я не смогу сбежать, даже если захочу.

– Хорошо, – великодушно произнес он. Сходив туда, где он сидел до этого, он принес запасной кусок веревки и покрепче привязал верхнюю часть ее тела к спинке стула. Затем освободил ей оба запястья, одно за другим.

– Ох! О-о-ох… – произнесла Барбара достаточно искренне. Ее запястья были связаны более чем тридцать шесть часов. Она недоверчиво опустила руки. Ощущение напомнило ей детство, когда она приходила домой после игры в снежки, и руки у нее были холодными и горели огнем. Кровь, казалось, устремилась прямо к кончикам пальцев и пульсировала там. Барбара осторожно согнулась и положила руки на колени, чтобы рассмотреть их (веревка, опутывающая тело, не позволяла поднять их выше). Они покраснели, на ладонях появились белые пятнышки, сверху проступили синие венки, на запястьях были глубокие вмятины от веревки.

Однако если ее жалоба была искренней, то сопровождающая ее мимика – нет. Барбара закрыла глаза, прикусила нижнюю губу и наморщила лоб. К сожалению, она не была актрисой и не могла плакать по требованию. Было довольно больно, но не смертельно, и она не могла притворяться, что умирает.

– Ммм… – Она попыталась погладить пострадавшие руки, но ей мешали веревки.

– Что?

– Кровь снова начинает поступать. Поэтому жжет. – Она пошевелила пальцами, словно растирая между ними песок.

– Но ведь так лучше?

– Да. – Она снова прикусила губу. На этот раз ненаигранно.

Внезапно осмелев, Джон наклонился, взял одну ее руку и принялся массировать внутреннюю часть запястья.

– Ой!

– Больно?

– Нет.

На самом деле больно было. В чем нуждались ее руки, так это в том, чтобы их оставили в покое, но она не сказала об этом.

– Так хорошо, но будь нежнее. Пожалуйста. – Барбара быстро взглянула на него, а затем снова опустила глаза.

Она попыталась расслабиться. Это будет самая красивая, самая мягкая, самая женственная рука, которую когда-либо гладил мальчик, даже если ей будет больно. Это сработало, и через некоторое время он взял другую ее руку и принялся растирать, возвращая ей цвет. Но такая игра не могла продолжаться вечно.

Наконец Джон отступил.

– А что с ногами?

Сексуальная Барбара скромно взглянула на него, и он немного покраснел.

– А, понятно. Только лодыжки. У ножек стула острые углы…

Утром Бобби связал ей ноги выше колен, затем привязал каждую к соответствующей ножке стула, а те были квадратными и слишком острыми (для нее). Джон начал исправлять это, украдкой поглядывая на ее ноги. При этом казалось, что работа продвигается слишком медленно. Он отвязал каждую лодыжку, затем снова привязал их – неплотно – друг к другу, но не к стулу. Она могла бы раскачивать ногами взад-вперед, как ребенок на качелях, если б захотела, но не стала. Затем он немного ослабил веревку на ее голых коленях.

Во время всей этой процедуры Барбара – обе Барбары – имела возможность более внимательно изучить своего пленителя. Джон, как она сразу же заметила, был развитым мальчиком, но более развитым, чем он ей казался раньше. У него были крепкие, загорелые плечи и руки, возможно, гладкие и детские, но определенно сильные. И он был опрятным, не источал едких запахов, которые у нее ассоциировались с мужчинами-бабниками. Походил на крупного, сильного щенка.

Нет, хватит, – сказала себе Барбара. Ей вспомнился весь ход ее мыслей, весь ее воображаемый разговор с Терри. Нельзя относиться к людям, как к милым кроликам. Они – люди; Джон – почти уже мужчина. Он крупнее меня, сильнее и может сделать со мной много чего, и я не смогу его остановить.

А зачем останавливать? – спросила Сексуальная Барбара.

Сексуальная Барбара проявила любезность и позволительную ей беспринципность. Когда Джон освободил ей лодыжки, она согнула пальцы ног и потерла ступни друг об друга. Затем послушно свела ноги вместе, и он снова связал их. Она сделала вид, будто ей доставляло удовольствие, когда он ослаблял веревку над ее коленями, – на самом деле она почти не почувствовала разницы, – и, когда он закончил, вздохнула с благодарностью. Это получилось у нее искренне, и Джон повел себя как мужчина.

Более того, в нем, похоже, присутствовала жилка доброты. За последние полтора дня он был единственным, кто изо всех сил старался помочь ей. Обе Барбары находили эту его черту особо привлекательной. При том, что Барбара уже не была свободным человеком – нельзя считать себя свободной, непрерывно вкалывая целый месяц, – она вдруг оказалась в состоянии, близком к терпимости, и делала успехи.

– Спасибо, Джон. – Сексуальная Барбара бросила на него еще один расчетливо-застенчивый взгляд и приподняла правую руку.

На мгновение показалось, что он собирается пожать ее, но в последний момент неуклюже сжал ей пальцы, как это делали вежливые взрослые. Было в этом жесте что-то от менуэта.

– Ты можешь оставаться так, пока я здесь, – сказал он.

– Было бы здорово, – сказала Барбара. – Подожди минутку… не уходи.

– Я никуда не ухожу.

– Я имею в виду, не уходи в тот угол, где я тебя не вижу. Оставайся здесь и поговори со мной.

– Хорошо… О чем?

– О чем угодно, – ответила Сексуальная Барбара. – Только не оставляй меня одну.

Джон колебался какое-то время. Затем сел на комод, одну ногу закинув на столешницу, а другой упершись в пол.

– Ну… где ты учишься?

– Здесь. В школе Брайс Хай.

– В одиннадцатом классе?

– Пойду в следующем году. То есть в следующем месяце.

– Спортом занимаешься?

– Да, футболом.

– Получается?

– В прошлом году играл за младшую университетскую команду. Теперь, наверное, буду уже за сборную.

– Нравится?

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Это дает повод отвлечься.

– Должно быть, ты хороший футболист. Ты достаточно крупный.

– Я не очень быстрый, – признался он, правда, отреагировав на комплимент легким румянцем.

– С девушкой встречаешься?

– Нет.

– А есть такая, которая тебе нравится?

– Ну… да, наверное.

– Как ее зовут?

– Сью, – ответил он. – Сьюзен.

– Какая она?

– Сложно сказать. Обычная, наверное. Каштановые волосы.

– Сьюзен знает, что она тебе нравится?

– Думаю, да. Я водил ее пару раз на школьные танцы. Иногда ходим в кино. Довольно скучно торчать здесь все время. Делать особо нечего.

– Ну да. – Барбара замолчала, несколько разочарованная. Пока длилось молчание, она несколько раз покрутила торсом, чтобы акцентировать внимание на своей не очень большой (к сожалению) груди.

– Все еще слишком туго?

– О… Думаю, я в порядке, – устало произнесла она.

– А в колледже у тебя есть постоянный парень? – в голосе Джона появились нотки сочувствия.

– Нет, вообще-то нет.

– Почему?

– Не знаю. Наверное, я не хочу. – Поскольку это было не совсем верно, она поправилась: – Я имею в виду, что из тех, кто ко мне подкатывал, никто особо мне не нравился. В любом случае веселее тусоваться с разными людьми.

– Ага, – согласился он, хотя чувствовалось, что ее слова не особо его убедили. – А что вы делаете на свиданиях?

– Ну… если в выходные не происходит чего-то крупного, думаю, мы делаем примерно то же самое, что и вы. Выбираемся за пределы кампуса, ходим в центр поужинать. Немного выпиваем в местах, где все любят тусоваться. Ходим на танцы. И все такое.

– Машины у всех есть?

– У многих.

– Тоже хочу машину. – А затем, будто эта мысль тут же породила другую, он спросил: – А целовать тебя не пытались?

Барбара быстро подняла голову и заметила, что Джон снова слегка покраснел от такого дерзкого – по его мнению – вопроса. Однако, как выяснилось, он не поддался своей робости. Продолжал с интересом ждать ответа, и первой опустила глаза Барбара.

Глядя на свои бесполезные руки, лежащие у голых ног, она остро почувствовала, что ее женственность уже не вызывает у Джона смущение или неловкость. Сексуальной Барбаре потребовалось всего несколько минут, чтобы доказать правоту своих подозрений. Молодежь – по крайней мере, Джон – определенно обратила внимание на ее пол, и по старой привычке она слегка напряглась. Довольно заигрываний.

– Некоторые пытаются, – ответила она, пожав плечами, как смогла.

– Ты позволяешь им?

– Нет.

– Правда? Никогда? Даже когда ты училась в школе? А мы целуемся.

– Ну… – Барбара была вынуждена кивнуть. – Время от времени, если это кто-то, кто мне действительно нравится.

– Я думал, тебе никто особо не нравится.

– О, знаешь, – быстро сказала она, – я имею в виду хороших мальчиков. Некоторые из них такие… – Она скривилась. – Это как рестлинг с медведем или типа того…

– Рестлинг? – спросил Джон с явным любопытством.

– Не в этом смысле. Просто… они хватают и лапают. Девушкам это не нравится. Ненавижу, когда так делают.

– Могу я тебя поцеловать?

– Нет, Джон, я не хочу.

– Почему?

– Это глупо. При таком раскладе это ничего не значит.

– Нет, значит.

– Почему это?

– Ну… ты мне нравишься…

– Э-э… – Барбара внезапно испугалась того, во что может развиться эта маленькая беседа. Инстинкт самосохранения и недоумение заставили ее замолчать.

– Ты злишься, что ли?

– Нет, – быстро ответила Барбара. – Нет. Правда. Все… в порядке. Я рада, что я тебе нравлюсь, но…

– И все же ты не хочешь.

– Для меня это не очень романтично, – ответила она, не вдаваясь в объяснения, – вот так.

– Ты не сможешь меня остановить.

– От этого будет только хуже.

Джон поднялся на ноги и встал рядом, фактически нависая над ней.

Барбара молча отвернулась от него. Внезапно стало очень тихо – во всяком случае, ей так показалось. Она ожидала, что в любую секунду он начнет приставать, хватать за волосы, тянуть за сорочку – что угодно, – и решила не поднимать шума. Он был прав; она все равно не сможет его остановить.

Но вместо этого она почувствовала, как он взял ее за запястье и снова завел руку за спинку стула.

– Дай мне другую руку.

– О, Джон, нет. Пожалуйста.

– Дай ее мне.

– Я не хочу. Пожалуйста! Еще рано.

– Хорошо, не давай.

– Ой! Ой! Хорошо, я согласна. Только не затягивай так туго. Ты делаешь больнее, чем было.

– Нет.

– Но у меня сейчас болят руки…

– Я не виноват.

– Пожалуйста, перестань. Можешь поцеловать меня, если хочешь. Я не против.

Джон начал затягивать веревку вокруг ее тела и стула. Когда она заговорила, он замешкался лишь на секунду, а затем продолжил свою работу. После этого он молча снова привязал ее лодыжки к острым ножкам стула, мстительно затянув веревку.

Как же больно, – сказала себе Барбара. Черт. Я оттолкнула его и разозлила. Он совсем как мужчина, или мужчины совсем как дети. Они пытаются лапать тебя, целовать, с озабоченным видом засовывают руку тебе под платье. И ты, возможно, даже позволила бы им, если б не их зубные брекеты или прыщи, или если бы этот поцелуй смог избавить от них. Беда в том, – сказала себе Барбара, – что поцелуем все заканчивается только в старом фильме. Какое там! Она узнала, с этого все только начинается – другая рука принимается гладить у тебя под грудью, теребить пуговицы и все такое. А если ты их останавливаешь, они возвращаются в общежитие и рассказывают всем, что ты фригидная, или при каждом удобном случае делают тебе гадости. Мужчины видят для женщин лишь одно применение, а женщинам – Барбаре, разумеется, тоже – хотелось бы гораздо большего.

Она смотрела, как Джон встал, явно довольный своей работой.

Он сделал мне больно и продолжает это делать, потому что хочет проучить меня, – подумала она. Более того, он не поцеловал бы меня сейчас, даже если б я его умоляла. Я грязная. Вместо этого он позволит мне хорошо усвоить урок, на это у меня будет несколько часов.

Барбаре хотелось совершить какой-нибудь типично женский поступок – хлопнуть дверью, закричать, швырнуть в него чем-нибудь, дать ему пощечину, – но ни о чем таком, конечно же, не могло быть и речи. Вместо этого она склонила голову и с виноватым видом тихо произнесла:

– Прости, Джон. – Тон ее голоса был очень мягким и приятным, но она ничего этим не выиграла.

Напротив, Джон погрузился в молчание. Он стоял и осматривал ее тело почти дюйм за дюймом. Барбара не поднимала головы, но нутром чувствовала это. Через некоторое время Джон сказал:

– Вернусь позже.

Вскоре Барбара услышала, как он, пройдя в гостиную, роется в винном шкафу доктора Адамса. Хотя до сих пор за ним ничего подобного не замечалось, он явно собирался выпить, чтобы поднять себе настроение. Вот тебе и Сексуальная Барбара.

В любом случае, я никогда не буду сексуальной, – сказала себе Барбара. Просто мне не нравится, что происходит, когда люди так себя ведут.

Ч

ас спустя, когда Синди пришла, чтобы Джон мог сходить искупаться, его разговор с Барбарой уже не казался ему таким разочаровывающим, как прежде. Непривычно расслабленный после нескольких унций виски, он даже посчитал беседу успешной. Натянув обрезанные джинсы, которые заменяли ему плавки, он отметил, что прошедший день принес ему даже некоторое удовлетворение, прошел так же хорошо, как и вчерашний. Джон снова почувствовал новую, пьянящую смесь девичьей покорности и собственной власти. Но сегодня он воспользовался этой властью. Обнаружил, что может сам связывать и развязывать ее. Это многое меняло.

Джон не выстраивал эти мысли в логическую цепочку, но достаточно хорошо усвоил то, что узнал. За услуги, которые он мог оказывать, она, в общем-то, должна согласиться на то, чтобы он ее трогал. Он мог отказать ей в своих услугах, чтобы получить желаемое. Очень интересным бонусом было то, что услуга заключалась в причинении боли или избавлении от нее – а он не сомневался, что Барбаре больно. Власть в самом чистом виде. Как и вчера, он чувствовал, что открыл что-то чрезвычайно важное и фундаментальное, не только в себе и Барбаре, но и в собственной жизни.

Распахнув кухонную дверь, он быстро спустился по ступенькам. На мгновение остановился, вертя в руке полотенце. Это был еще один жаркий полдень, по-летнему влажный и туманный, такой, который обычно заканчивается вечерними грозами, хотя их не было уже больше месяца. У его ног среди сорняков прыгали и жужжали бурые жуки, пытающиеся выжить в палящей жаре. Не было ни ветерка, ни надежды на него. Все будто замерло и ждало, но Джон этого почти не замечал.

Завтра он, может, оставит Барбару с кляпом во рту, а может, и нет. В любом случае, она была не очень умным собеседником: ему определенно больше нравилось ее мычание и движение глаз, чем произносимые ею слова. Так или иначе завтра он будет торговаться с умом. Если она захочет большей свободы, ей придется попросить об этом. Если она захочет, чтобы он вынул у нее кляп, ей придется дать себя поцеловать. И не только это. По мере того как в голове у него всплывали интересные подробности грядущих приключений, Джон Рэндалл стал понимать, что делает успехи. Вот только какого рода успехи?

Половое воспитание Джона было достаточно либеральным и ярким, чтобы он точно знал – по крайней мере, теоретически, – что такое половой акт. Когда же в воображении он подходил открыто и решительно к этому вопросу – назовем это трахом (слово, которое на самом деле несколько смущало его), – его сознание накладывало на него почти мифическое табу. Он не то чтобы боялся этого действа, просто оно предстояло ему когда-нибудь в будущем. Более того, он ожидал, что стоит ему сделать это в первый раз, как мир необратимо изменится и уже ничто не будет прежним.

Чтобы стряхнуть легкое омрачение, которое эта мысль навлекла на в остальном удачный день, он побежал трусцой через поле, спрыгнул с песчаной насыпи, в два прыжка пересек речной берег и ласточкой нырнул в воду. Коричневая влага сомкнулась над ним и снова расступилась, охлаждая, но не полностью смывая легкое чувство тревоги.

После этого, ощущая приятную усталость после короткого, но яростного заплыва, он выбрался на берег и встал, вытираясь полотенцем, рядом с Полом и Бобби.

– Вы не идете купаться?

– Мы уже.

– Где Дайана?

– Кладет белье в сушилку. Скоро нам нужно будет уходить…

– Ага. Придется снова перемещать ее.

– Это несложно. – Бобби растянулся на спине и посмотрел на небо. – Все равно она уже никуда не убежит.

– Ага. – Пол неосознанно дернулся.

Джон молча сел.

Через некоторое время Бобби вздохнул.

– Скучно.

– Что?

– Это. Она. Всё это, – с раздраженным видом он сел прямо.

– А по-моему, классно. – Пол снова дернулся. – Много у тебя знакомых детей, которые проделывали что-то подобное?

– Но какой в этом смысл? Отведи ее сюда, отведи туда, накорми, а на следующий день опять то же самое.

– Думаю, это весело.

– Что веселого? Не тебе же приходится не спать по полночи.

– Ладно, хорошо. Может, в этом плане ничего. – Пол наклонился вперед и стал лениво чертить пальцем на песке. – А как было бы круто, если б мы могли делать с ней то же, что делают с настоящими пленниками.

– Как что, например? – спросил Джон.

– Ну-у-у, как мы раньше себе представляли. Сам знаешь. Только по-настоящему. Раздеть ее полностью… выпороть и всё такое. – От волнения голос у него перешел на шепот.

– Нам нельзя этого делать, – сказал Бобби.

– Не понимаю почему. Правда.

– Все ты понимаешь. У нас и так достаточно проблем.

– Что ты хочешь сделать? Отпустить ее? Тогда узнаешь, что такое настоящие проблемы.

– Ладно, и как бы ты это сделал? – осторожно спросил Джон.

– Легко.

– Как?

– С помощью ножниц. – Маленькое сморщенное личико Пола наполнилось ангельским сиянием и приобрело мечтательное выражение.

– Что? – сказал Бобби.

– С помощью ножниц. Дайана все просчитала. – Пол принялся спешно объяснять, извиваясь всем телом. Выражение лица сменилось с мечтательного на напряженное. – Когда мы приходим к ней утром, она вся растянутая и связана, верно? И прежде чем мы ее развяжем, Дайана просто разрежет ей одежду на плече, сбоку и… и… разденет ее.

Зрачки у него, казалось, стали крошечными и лихорадочно блестели.

– Ой, еще она носит трусики. Я видел.

– С ними то же самое. Срезаем с двух сторон.

– Ага. Возможно, – восхищенно произнес Джон.

– Что потом? Что скажет Дайана?

– Ничего. Но можно подумать, что делать дальше.

Бобби, смотревший на Джона, вдруг явно расстроился. Его лицо снова приняло присущее его отцу задумчиво-хмурое выражение, большей частью из-за того, что Джону идея, похоже, понравилась. У Джона же выражение лица было каким-то глупым и отстраненным.

– Но потом, – произнес Пол, взбодренный молчанием, – мы сможем проделывать с ней всякие прикольные штуки…

Он затих. Все они провели в совместных играх несколько лет и понимали, что он имеет в виду.

– Нет, нельзя, – возразил Бобби. – Иначе все станет в два раза хуже, чем сейчас.

– Почему это? – воскликнул Пол. В ту минуту его воображение, казалось, разыгралось не на шутку. Он видел образы, которые были недоступны двум его друзьям.

– Заткнись, – сказал Бобби.

– Дайана сказала, что…

– Заткнись!

– Джон? – произнес Пол, ища поддержки.

Джон избегал его взгляда и какое-то время хмуро смотрел в сторону другого берега. С тех пор как они все стали бандой, он был лидером. Самый крупный, самый сильный, и жил в этих краях дольше всех.

Однако Джон постепенно научился мириться с тем, что он редко руководит ими, то есть редко что-то придумывает. Все это очень походило на следование чему-то, а не лидерство. Ты более-менее знал, чего все хотят, что должно случиться в любом случае, поэтому давал этому повод, помогал этому произойти. Кроме того, Джон усвоил – и тем самым признался себе в некотором недостатке воображения, – что, если не появлялось никакого предложения или решения, нужно было просто мрачно смотреть в землю, взяв себя за подбородок. Подходящую идею придумывал кто-то другой.

В данном случае – как и в большинстве их – это был Пол. Будучи младше, он, возможно, меньше стыдился того, что говорил, и выразил словами именно то, чего Джон смутно хотел, но не решался сделать в одиночку. Более того, к предложению прилагался план – Дайана сделает это, Джон и Пол помогут, если потребуется, а Синди не будет мешать. Оставался только Бобби. Было во всем этом что-то судьбоносное, будто с первого дня, когда они увидели Барбару, они знали, что пленят ее, будто с того момента их приключение вышло на новый уровень. При этом мысли Джона омрачило легкое беспокойство, и все же то, что он должен был сказать и сделать, было каким-то образом предрешено. Выбор, если он вообще существовал, просто ускользнул от него.

– Придется ввести новые правила, – наконец сказал он.

– Когда?

– Правила насчет чего? – Бобби был явно не согласен.

– После того, как Дайана снимет с нее одежду.

– Какие правила? – спросил Пол, содрогнувшись от спазма.

– Подождите.

– Нам все равно придется караулить ее – стоять на страже.

– Конечно…

– Но мы должны иметь возможность говорить то, что хотим, и каждый должен помогать. Например, если ты хочешь, чтобы у нее во рту был кляп, когда придет твоя очередь, хорошо. Если не хочешь, хорошо. Если ты хочешь, чтобы она сидела в кресле, хорошо. А если хочешь, чтобы она была в постели или еще где-нибудь, хорошо. Мы все соглашаемся с тем, что хочет человек, стоящий на страже. И мы помогаем. Если ты хочешь, чтобы дверь была закрыта, хорошо.

– Дверь?

– В ее комнату… в комнату Барбары.

– Зачем закрывать дверь?

– Если ты хочешь, – пожал плечами Джон.

– Нет! – Бобби вскочил на ноги.

– Что «нет»?

– Не втягивай нас с Синди в еще большие неприятности.

– Условия равны для всех.

– Нет, это не так. Это мой дом, мои родители и моя… – Он раздраженно замахал руками. – Это наша няня. Если бы не я, мы бы вообще этим не занимались и тебе некого было бы раздевать.

– Есть Дайана.

– Нет, ее тоже нельзя!

– А кто меня остановит? – Когда Джон поднялся на ноги, его преимущество в росте и весе над Бобби стало неоспоримым. Какое-то время они стояли лицом к лицу.

– Не лезь ко мне! – воскликнул Бобби. И прежде чем был нанесен удар, он дрогнул. Из-за подступивших слез гнева и разочарования заморгал и начал тереть глаза. – Не трогай меня!

– Я не прикасался к тебе.

– Тогда отойди. Это мой пляж тоже!

– Так ты собираешься нам помогать?

– Нет! – Нырнув в сторону, Бобби внезапно побежал по песку к насыпи.

– Хватай его! – Пол запрыгал от возбуждения.

Джон поймал Бобби, когда тот пытался вскарабкаться наверх, и потащил его обратно на пляж, брыкающегося и кричащего. После короткой борьбы он резко заломил Бобби руку за спину и сильно дернул, уткнув его лицом в песок. Бобби перестал шуметь.

Его крики сменились рыданиями.

– Ой! Черт возьми, перестань, Джон. Не делай мне так больно. Ой-ой-ой! Пожалуйста.

– Тогда лежи. И молчи.

Мучающийся от боли Бобби опустил голову на песок и затих.

– Так ты поможешь нам или нет?

– Нет… да-а-а! Нет. Я не могу, Джон. Не заставляй меня, – всхлипывая, простонал он.

Второй раз за день Джон ощутил в себе космическую силу. Единственная разница заключалась в том, что на этот раз он немного испугался и медленно ослабил хватку. У него мелькнула мысль, что если Бобби встанет между ним и Барбарой, то пострадает уже по-настоящему. Наконец он отпустил его.

Бобби медленно перевернулся на спину и сел, всхлипывая, прижимая к себе руку и в то же время пытаясь стряхнуть песок с глаз. Джон с Полом сидели на корточках и смотрели, как он плачет. Так продолжалось какое-то время.

– Что собираешься делать? Откажешься от всего этого? – спросил Пол Джона.

– Нет, – ответил тот, – нам просто придется взять в плен и его тоже.

Бобби поднял глаза. Взгляд у обоих был волчьим, было видно, что они готовы броситься друг на друга. Как и Барбара, Бобби не был дураком. И речи не могло быть о том, что они могут пленить практически кого угодно и делать все, что им заблагорассудится. «Кого угодно» – это слишком расплывчатое определение. Но они могли сделать это с ним, даже с Синди. И, прежде чем все наладилось бы, могло бы случиться много чего плохого. Одно только воспоминание о жестокости Пола заставляло его бояться Свободной Пятерки больше, чем любого наказания, которое наложили бы на него взрослые.

– Прими уже решение. И поторопись.

Бобби вздохнул, все еще всхлипывая.

– Ладно, возьми веревку, Пол. Я присмотрю за ним.

– Нет, подождите…

– Что?

– Хорошо, хорошо, я сделаю это. Я помогу вам.

Пол снова опустился на корточки, слегка разочарованный.

– Ты же не лжешь и не выпустишь ее потом ночью на волю?

– Нет.

– Потому что, если ты это сделаешь и все рухнет, мы до тебя доберемся.

– Ладно. Хорошо, – уныло произнес Бобби. Что-то такое он себе и представлял. – Но мне все еще страшно.

Пол издал торжествующий крик и вскочил на ноги.

– Чувак, вот это здорово!

– Ну, ладно, – вздохнул Джон и тоже встал. – Можем поговорить об этом с Дайаной по дороге домой.

Бобби, униженный, продолжал сидеть, прижимая к себе больную руку и время от времени вытирая с глаз слезы и песок. Он столкнулся с дилеммой, которая была хорошо известна взрослым, о которой он не знал и даже не подозревал, – двойная лояльность. С одной стороны, он пообещал делать то, что, как он знал, необходимо для его выживания – быть верным Свободной Пятерке. С другой стороны, то же самое обещание обязывало его видеть и принимать раздевание и унижение представителя мира взрослых, к которому Барбара, безусловно, относилась и к которому он испытывал такую же лояльность.

Ну, был еще один момент.

Бобби нравилась Барбара, и в его глазах она была не совсем «взрослой». Она ему нравилась по непонятным ему причинам. Просто нравилась, и всё. Подчинившись и проявив лояльность к Свободной Пятерке, чтобы избежать боли и наказания, он в равной степени подчинял Барбару их прихотям.

Бобби Адамс не совсем понимал, что такое мужество, и даже отдаленно не понимал, что значит малодушие. Не позволив Джону сломать себе руку, согласившись на все, предав Барбару, чтобы не разделить ее судьбу, Бобби Адамс сделал нечто, от чего ему стало очень стыдно и грустно. Он не знал почему. Разумно было не дать себя обидеть, и неразумно – позволить обидеть Барбару, и два эти аргумента столкнулись. У Гегеля была мысль по этому поводу, но Бобби Адамс никогда ее не слышал, а если бы и услышал, то мало что понял бы.

В

торой, по мнению Барбары, вечер в неволе – на самом деле уже третий, просто в воскресенье она была без сознания – начался примерно в полпятого, когда дети Маквеев и Джон Рэндалл вернулись домой на ужин. Затем они с величайшей осторожностью, держа ее постоянно привязанной к чему-либо, накормили ее, уложили в постель, распластали и снова крепко связали. После этого начались невыносимые часы между дневным светом и неглубоким погружением в беспокойный сон, часы, когда она могла лишь смотреть в потолок и наблюдать, как августовские сумерки медленно сменяются тьмой.

За те сорок с лишним часов, проведенных в заключении, Барбара уже успела испытать куда больше, чем шок и чувство оскорбленного достоинства. Ее разум, а возможно, и тело, принял мысль, что в ближайшее время не будет ни побега, ни освобождения. Она являлась элементом детской игры, которая еще не закончилась и вполне могла стать еще хуже. Вопрос в том, как это вынести.

Из двух основных проблем первая, конечно же, была ментальной. На университетском курсе по психологии приводили классический пример пленника, заключенного в круглую серую комнату, где нечего делать, не на что смотреть, не на чем сосредоточить внимание, – человека, сходящего с ума от скуки. Ее собственная ситуация, по ее мнению, была совершенно аналогичной. Ее комната в доме Адамсов не была круглой и лишенной мебели, но в ней вечно гудел кондиционер, а из-за бледных занавесок на окне даже в самые светлые часы царил полумрак. Кроме того, стены были светло-голубого цвета, который при желании легко можно было принять за серый. Опять же, если пленник из учебника мог хотя бы двигаться – развлекался тем, что разминал себе мышцы, – то ей запрещалось даже это. Перед нормальным, разумным человеком возникала невероятно сложная задача – не сойти с ума.

С непривычной для нее объективностью она поняла, что большую часть времени проводит в фантазиях. С самого начала она представляла себе голос, а иногда и образ своей соседки по комнате, Терри. Прошлой ночью Терри был вполне реальной, но даже тогда между ними была стена – Барбара здесь, Терри там. Теперь стена истончилась. Сегодня позвать Терри получилось легче, чем вчера, и на этот раз она появилась здесь, в комнате у Адамсов, а не в той, что в общежитии, и сама она была почти как настоящая.

Очень скоро она начнет приходить сюда без моего ведома, и тогда я точно чокнусь, – подумала Барбара.

Однако, чем дольше она оставалась в плену, тем больше возникало фантазий помимо Терри и тем реальнее они становились. Барбара наматывала круги в бассейне, и иллюзия была настолько яркой, что, работая ногами, она ощущала сопротивление воды, чувствовала запах хлора и слышала эхо по всему зданию бассейна. Она находилась дома, в своей комнате, все снова было как на прошлой неделе, а на комоде стояли очень красивые принесенные матерью цветы. Потом она сидела в баре «Рефьюджи», а Тед угощал ее пивом и долго и на полном серьезе рассказывал о попытке устроиться на работу за границей. Образы из нормальной жизни множились у нее в голове, насыщенные деталями, цветами, ощущениями, запахами и вкусами. И, будучи более интересными, чем ее нынешнее неподвижное состояние, становились такими же реальными, как окружающий мир. Накопившись, они начинали выливаться, вываливаться, выплескиваться наружу, вне всякой последовательности, вне контекста, причем одновременно, пока от требуемого ими внимания у нее не заболевала голова. Разум, лишенный нормальной стимуляции, начинал создавать свой собственный мир.

Если меня продержат здесь достаточно долго, я ничем не буду отличаться от сидящей на галлюциногенах наркоманки, – сказала себе Барбара. Ее воображение захватили дикие фантазии о Рипе Ван Винкле [4], вернувшемся в мир из места вне времени и пространства. Нет, хватит! – мысленно воскликнула она. И ее фантазии, как испуганные птицы, взмыли в воздух лишь для того, чтобы снова усесться неподалеку, в безопасной тени, на периферии реальности.

К этой целиком умственной борьбе примешивалась другая – физическая.

Разум, конечно же, получал сообщения от тела – как учитель Барбара прекрасно это изучила. Но будучи пленницей, она обнаружила, что эти сообщения – нового и совершенно неизвестного ей вида. Ее тело, крепко связанное, обездвиженное, внезапно лишенное возможности беспрепятственно перемещаться – наяву или во сне, – стало способно испытывать панику само по себе. Вчера, прошлой ночью ее охватывали судороги иррационального, физического, немыслимого ужаса, когда ее руки и ноги принимались дергать веревки, которые, как понимал ее разум, в любом случае не поддались бы. Это вызывало лишь ненужную боль и заканчивалось затягиванием петель, которые развяжут лишь несколько часов спустя. И хотя Барбара осознавала это, она так и не смогла сдержать пугающие движения своего тела.

Этим днем она, казалось бы, в какой-то степени обрела контроль над своим сопротивляющимся организмом. Время от времени ее все еще охватывало желание порвать веревки, снести стены, разрушить дом, сбросить все физические ограничения непреодолимым взмахом восхитительно свободных рук и ног. Однако, сконцентрировав силы и внимание, смогла сдержаться. Закусив кляп, заставила себя лежать спокойно. Но в этом вынужденно неподвижном состоянии появилось новое ощущение.

Невнятное, бездумное и слепое, оно тем не менее разрасталось у нее внутри. Контроль человечества над жизнью, над природой обеспечивается лишь неусыпной бдительностью, мыслительной и практической деятельностью. Обездвиженные, крепко связанные, мы беспомощно наблюдаем, как сорняки и заросли захватывают территорию, как дом, оставленный без присмотра, гниет, а сад без полива засыхает. Оказавшись в плену, в изоляции, в неподвижном состоянии, мы теряем свои права, свое место в жизни и начинаем тонуть.

Барбара, конечно же, не думала ни о человечестве, ни о садах, ни о чем таком. Тем не менее она все понимала. Желая обрести успокоение, чувствовала, как постель под ее спиной холодеет, будто она лежит на черной отмели, а медленно накатывающие волны прилива растут и будут расти до тех пор, пока не утопят ее и не унесут в небытие.

Эта мысль, более пугающая, чем потеря контроля над разумом, едва не довела ее до слез, но она не могла плакать из-за кляпа во рту. Я не могу, – сказала себе Барбара, не задумываясь о том, какому из этих страхов она бросает вызов. Просто не могу освободиться.

Ее прервала отвлекающая мысль, пришедшая из другой части сознания: я свободна, когда сплю. И Барбара стала молиться о сне, от которого ее отделяли долгие и мучительные часы.

П

о мере того как тьма сгущалась, вечер становился все более угрюмым. Деревья поникли, образовалась преждевременная роса. Стало так тихо, что можно было услышать шорохи стрижей и летучих мышей, охотящихся в сумерках. В полной темноте, над деревьями, безмолвной рекой и лежащими дальше полями, то там, то здесь судорожно вспыхивали отблески молний. Кратковременно освещаемые ими, тяжелые черные тучи тянулись вдоль далекого залива на восток, к океану. Они напоминали бредущих великанов.

Синди сидела в одиночестве на заднем крыльце, босая и неряшливо одетая. Положив локти на колени и подперев руками подбородок, она с тревогой наблюдала за наступлением ночи. В свои десять лет она уже не боялась молний и грома как таковых. Но они по-прежнему напоминали ей о том времени, когда она была маленькой и когда в каждой второй вспышке молнии ей мерещились смутные очертания безымянных, страшных богов, крадущихся по небу. Она боялась, что в следующее мгновение их взгляды могут упасть на нее, и их гигантские ноги вдавят ее в землю. Она плакала и требовала утешения.

Теперь, когда эти явления стали больше ей понятны, она переносила грозы и бури так же, как и другие, то есть равнодушно. В небе не существовало никаких великанов. Но в те ночи в мире что-то было, что-то, постоянно присутствующее, но редко видимое глазу. С приближением грома, ветра и дождя Синди вспоминала все это, вспоминала, как плакала.

Но сегодня она чувствовала, что гиганты не придут. Янтарные вспышки молнии были тусклыми и далекими. Тем не менее она ощущала себя одинокой. Старшие дети отсутствовали уже несколько часов; Она поужинала вместе с Бобби, и он пытался поспать, пока не настал его черед сторожить Барбару. Передачи по телевизору были скучнее, чем когда-либо, и Синди осталась одна, в темноте, смотреть на ночь. Груз ответственности и одиночество были невыносимы. Она подняла голову и с беспокойством оперлась ладонями о ступеньку. Как вырваться на свободу?

Ответ был таким же, как и в более тихий вчерашний вечер: Барбара.

Хотя Синди не была такой избалованной, как думали люди, – на самом деле она считала, что ее избалованность или послушность не нарушают пределы разумного, – тем не менее она была по-детски уверена, что стоит одной ногой уже в мире взрослых. Она зависела от этого мира и тянулась к нему, особенно когда чувствовала себя так, как сегодня. И Синди раздражало, что ей ничего не позволяли делать, при том, что эта проблема была вполне решаема – как сейчас. Джон, Дайана, Бобби и Пол могли трогать Барбару как хотели, а ей разрешалось только смотреть. Она понимала, что ее роль в группе фактически сводится к простому наблюдению. Таким образом, Барбара, которая была ей дороже, чем кому-либо из них, стала для нее такой же далекой, как если бы находилась в Европе. Это тоже было невыносимо. И, думая наполовину об этом предгрозовом вечере, наполовину о собственных потребностях, Синди представляла, что может сделать.

В отличие от Бобби, она не осмелится освободить Барбару. В отличие от Джона или Дайаны, не станет перемещать ее в одиночку. Но – если Барбара согласится – она может убрать у нее кляп изо рта и хотя бы поговорить с ней. А в данный момент ей только этого и хотелось. Это было опасное и смелое желание. Но как иначе ей продержаться до прихода Бобби? С решимостью и с улыбкой Синди встала и, громко хлопнув дверью, вошла на кухню.

Барбара не спала.

От вспыхнувшего с тихим щелчком верхнего света она заморгала и посмотрела на Синди. Та, в свою очередь, убедилась, что все под контролем и пленница никуда не развязалась. На этом безмолвное обоюдное созерцание закончилось. Синди подошла к кровати, а затем, внезапно осмелев, села на край и сложила руки на коленях.

Последовал краткий миг, когда ребенок и девушка, пленительница и пленница встретились взглядами и внимательно посмотрели друг на друга. Затем Синди спросила:

– Не спишь?

Кивок – «Да».

– Хочешь поговорить?

Какое-то время Барбара никак не реагировала. Она не могла пожать плечами, но вскоре качнула головой, словно говоря «мне все равно».

Этот жест показался Синди усталым, и ей вдруг стало жалко Барбару. И тем не менее ее проблема была важнее.

– Будешь тихо себя вести, если я вытащу у тебя кляп изо рта?

Усталый кивок – «Буду».

Синди провела рукой по голове и, подхватив прядь своих коротких волос, принялась чувственно накручивать на палец. Затем улыбнулась:

– Ты позволишь мне снова его вставить, когда мы закончим говорить?

«Да-да». Кивок, еще кивок.

Какое-то время Синди колебалась, чувствуя себя одновременно робкой и дерзкой, праведной и непослушной. Потом она склонилась над Барбарой.

– Хорошо, поверни немного голову…

Положив свои маленькие пальчики на щеку Барбары, она сумела поддеть ногтями скотч и потянуть. Она видела, как это делали старшие дети, но до сего момента не осознавала, насколько липкая эта лента и насколько крепко она держит кожу. Тем не менее она продолжала тянуть, и липкий ремешок начал мало-помалу отходить, пока не оторвался полностью.

– Ммм… – Барбара вытолкнула изо рта часть махровой тряпки, выполнявшей роль кляпа.

Синди испытала некоторое отвращение – это было похоже на какую-то непристойную, неизвестную детям физиологическую функцию, – и все же изящно наклонилась, вытащила тряпку и положила на ночной столик. Барбара облизнула губы.

– Ты в порядке?

– Нет. У меня все затекло и болит, – Барбара попыталась немного пошевелиться и, очевидно, не смогла. – Просто развяжи меня.

– Прости… – произнесла Синди с искренним сожалением в голосе.

Минуту они смотрели друг на друга.

– Есть хочу. – сказала Барбара скучающим тоном, поскольку детей данная проблема никогда не волновала. – И пить.

– Все съедобное мы уже съели. Завтра Дайана пойдет за покупками, но я могу сделать тебе бутерброд с арахисовым маслом и налить кока-колы.

Барбара вздохнула.

– Сделать?

– Давай.

Синди встала и подошла к двери. Там она чопорно повернулась и спросила:

– Хочешь желе с арахисовым маслом?

– Да. Что угодно.

На кухне Синди аккуратно и с чувством собственной важности принялась выполнять обещание. Осознание того, что взрослые не будут убирать за ней, постепенно прививало ей чувство собственности. В данную минуту Синди была хозяйкой дома и смотрительницей пленницы. А это очень важная роль. Сделав бутерброд, она убрала хлеб, желе, арахисовое масло и нож, затем вытерла крошки. Налила кока-колу в стакан с трубочкой и поставила все на маленький поднос, которым ее мать пользовалась, когда кто-то заболевал и должен был есть в постели. Вернувшись в комнату Барбары, она даже немного возгордилась собой.

Пришлось потрудиться, чтобы освободить место для подноса и настроить свет. Наконец Синди спросила:

– Что хочешь сначала, бутерброд или кока-колу?

Барбара с жадностью попила, а затем стала есть, чуть медленнее. Синди кормила ее, как маленького ребенка. Получилось довольно аккуратно – ничего не накрошили и не пролили. Когда они закончили, Синди отнесла поднос обратно на кухню, но там забыла о своей аккуратности. Просто бросила поднос на кухонную стойку и побежала обратно в комнату Барбары. Как же весело! По крайней мере, это уже что-то. Было бы веселее, если б они вместо этого просто сидели, скрестив ноги, на кровати и болтали как настоящие подруги или сестры, а не так, как сейчас.

– Неужели так больно быть все время связанным? – Синди осторожно села на край кровати.

– Да.

– Я так и думала, – Синди нахмурилась, словно укрепившись в каком-то своем подозрении, которое ее мучило. – Мне тоже было больно, – сказала она, – раньше.

– Тебе?

– Когда мы играли в эту игру. Я редко участвовала, но иногда меня отпускали с ними.

– Куда?

– В лес, в домик прислуги, куда угодно, где они хотели играть в Пленника.

– Они проделывали это и с тобой? Ты, наверное, была совсем маленькой.

– Ага, – согласилась Синди. – Но через это проходили все по очереди, это было частью игры.

Синди была польщена внезапным интересом со стороны Барбары.

– Что это вообще была за игра?

– Я не очень хорошо помню, – ответила Синди и все же напрягла память. – Джон был королем, а Дайана, конечно же, королевой. А Бобби был генералом – каждый за что-то отвечал. У нас были карты территории и все такое.

– И вы захватывали пленных? – спросила Барбара.

– Ага. – Синди снова принялась накручивать прядь волос на палец. Она засунула бы ее кончик себе в рот, если б та была достаточно длинной. Вместо этого она просто протянула ее вниз, вдоль щеки, и задумчиво уставилась в пространство. – Через какое-то время стало скучно.

– Значит, сейчас вы играете не в эту игру? – произнесла Барбара задабривающим тоном.

– Не-е-е-а! – категорично ответила Синди. Она покачала головой и продолжала смотреть куда-то вверх, за кровать Барбары. – По-моему, эта игра называется «Свободная Пятерка». Пол придумал ее; она гораздо веселее. Типа мы – кучка партизан, живем в лесу, стреляем в людей, взрываем поезда и все такое.

– О-о…

Синди улыбнулась. Ей казалось, что Барбара более или менее понимает, что история там довольно непростая.

– Мы похищаем заложников, берем пленных, пытаем их и все такое. Это весело.

– Весело!

– Ну, – Синди замялась, как бы извинилась, – когда не твоя очередь быть пойманной. Даже тогда в целом все не так уж и плохо. Хотя Пол очень злой. Когда он тюремщик, будь осторожна.

– В каком смысле?

– Ну… он всегда придумывает что-то новое. Однажды он связал меня так туго, что даже пережал мне пальцы ног. А потом щекотал меня.

– А где были остальные?

– Рядом. Просто была моя очередь.

– И они ничего не сделали?

– Неа. Через какое-то время я начала кричать и плакать – тогда я была младше, – и им пришлось меня отпустить. Они боялись, что я всё расскажу.

– О-о.

Какое-то время никто из них не проронил ни слова. Погруженная в собственные мысли, Синди сперва даже не заметила этого. Но потом продолжила с того места, на котором остановилась.

– Полу нравятся женские ножки, – хихикнула она. – Он лучший в пытках.

– В настоящих или притворных? – невозмутимым голосом спросила Барбара.

Она все понимает, – решила Синди. Как и говорили ребята.

– И в тех и в других, – весело ответила она.

– Лучше бы они меня не мучили!

– Нет, – признала Синди, – думаю, не будут. Мама и папа приедут домой, а тебе нужно вернуться в колледж. Хотя очень жаль…

– В смысле «очень жаль»? – Барбаре казалось, что она начинает медленно «закипать», как это бывает у взрослых.

Синди попыталась успокоить ее.

– Ну, не знаю. Просто весело, когда ты здесь и играешь с нами.

– Я не играю.

– Ну, как бы играешь.

– Вовсе нет. Я хочу знать, когда вы отпустите меня. А то мне больно.

– Ну, в любом случае, они сделают это не раньше, чем послезавтра. Наверное.

– Почему послезавтра? – Барбара, казалось, снова успокоилась. Голос у нее стал мягче.

– Они собираются снять с тебя ночную рубашку.

– Что? – Барбара вдруг подняла голову с подушки и уставилась на девочку. Было почти слышно, как вопрос по буквам вылетает у нее из ее рта: Ч-т-о?

– Что?

– Это типа как «нициация», – Синди слегка отпрянула. Она могла излагать свои мысли так же хорошо, как и все остальные, и даже быть чопорной и резкой, если сердилась. Однако, когда просто бездельничала, то по-детски глотала буквы (иногда чтобы казаться миленькой). Из «партизана» получался «артизан», а из «инициации» – «нициация».

– Мы все это проходили, – сказала она. – Это не так уж и плохо. Плохо, когда пленник ты, все смеются и все такое, а когда кто-то другой, то весело. Мальчики смотрят…

– Где ты это услышала? – Барбара не повысила голос, но в нем явственно прозвучала угроза.

Синди встала с кровати и попятилась в безопасное место.

– Бобби так сказал за ужином. Он плакал. Они избили его и заставили пообещать, что он будет помогать.

– Ну, это конец! – Барбара посмотрела на свои запястья и сердито дернула веревки. – Немедленно приведи сюда Бобби, я имею в виду немедленно, или я закричу.

– Но тебе нельзя быть без кляпа, – испуганно произнесла Синди. Сердце у нее начало бешено колотиться, в голове заметались тревожные мысли.

– Я сказала, немедленно!

Синди недовольно вздохнула. Ситуация неожиданно вышла из-под контроля. Другие дети устроят ей за это взбучку.

– Бобби! Боб-би-и-и! – закричала Барбара. – Бобби, вставай!

Затем она завизжала. Это был не совсем безудержный визг – в этом у нее было мало практики, – но достаточно громкий.

Перепуганная, Синди выбежала из комнаты в поисках Бобби, после чего раздался еще один крик, на этот раз гораздо более громкий. В коридоре она едва не сбила брата с ног.

Бледный, помятый, с выпученными глазами, мало что видящий и понимающий, он заметался взад и вперед, переступая с ноги на ногу и пытаясь пройти мимо Синди.

– В чем дело?

– Быстрее! – крикнула Синди.

– Она развязалась? – Бобби резко отпрянул, готовый броситься наутек.

– Нет. Нет! Она хочет поговорить с тобой, идем же! – Синди наконец заставила его двигаться, и вместе они ввалились в комнату к Барбаре.

Та продолжала дергать веревки и сотрясать кровать.

– Бобби, отпусти меня немедленно. Я серьезно. Развяжи меня.

Застигнутый врасплох страшным, не терпящим возражений тоном разгневанного взрослого и в то же время неспособный повиноваться, Бобби застыл на месте.

– Я сказала, развяжи меня!

– Банка, банка! – охваченная ужасом Синди, пыталась быстро что-то придумать. – Дай ей банку с той жидкостью.

Вместо этого Бобби повернулся к ней – на этот раз он потерял самообладание – и тоже принялся кричать.

– Ты вытащила у нее кляп! Ты сделала это! Теперь нам попадет! Нам обоим!

Потом Барбара снова закричала. На этот раз крик был что надо. Мощный, пронзительный, звериный и продолжительный. Он привел Бобби в чувство.

Подбежав, мальчик вытащил подушку из-под головы Барбары, бросил ей на лицо и прижал.

– Банка на комоде. На комоде, а не на туалетном столике!

Синди дважды обернулась, прежде чем разглядела ее. За спиной у нее творился пугающий хаос, который она предпочитала не видеть. Кровать качалась, как на сильном ветру. Бобби пытался не свалиться с нее и удержать подушку. Губа закушена, лицо полно решимости.

– Неси сюда, – крикнул он.

Из-под подушки доносились приглушенные звуки отчаяния.

– Теперь держи подушку. Можешь уже не бояться! Держи.

Синди стала держать, но от недостатка сил получалось у нее плохо. Барбара смогла повернуть голову в сторону и закричать. В ее приглушенном голосе звучал ужас.

– Прекратите. Прекратите это! Вы же меня задушите. Я не могу дышать! Прекратите!

Слышать все это Синди было невыносимо.

Трясущимися руками ее брат наконец открыл банку и вытащил пахучую тряпку.

– Продолжай держать. Мне все равно, что она говорит. – Он наклонился и сунул тряпку под подушку, откуда доносились крики. Затем подскочил к Синди, чтобы помочь ей удерживать подушку. Через некоторое время шум утих, и Барбара обмякла. После этого, все еще сильно дрожа, Бобби отбросил подушку с лица Барбары, чтобы дать ей немного воздуха. Через некоторое время дыхание у нее стало более или менее ровным. Тем не менее, он сел у кровати и еще долго ждал, прежде чем вернуть ей в рот кляп и зафиксировать его двойным слоем скотча.

Стоящая у двери и в любой момент готовая убежать Синди спросила:

– С ней все в порядке?

– Ты еще здесь? – Бобби, казалось, забыл о ней.

– Ага.

Он обернулся, все еще бледный. И лишь обычно розовые щеки теперь были ярко-красными.

– Она отключилась.

Синди осторожно вернулась к кровати.

– Смотри, она поранилась.

Так и есть. Веревки, которые Барбара дергала, соскользнули к запястьям, содрав кожу и оставив красные пятна. Бобби откинул мятую простыню и увидел, что Барбара исцарапала одну лодыжку до крови, но ни одна из ран не выглядела серьезной. Он вздохнул.

– В целом с ней все в порядке. – сказал он, вышел на заднее крыльцо и сел.

Какое-то время Синди пребывала в растерянности, затем, все еще напуганная, а теперь и раскаявшаяся, тоже вышла и молча села рядом с братом. Она стала смотреть на бредущих по небу гигантов – теперь они были еще дальше – и ждать, когда полиция, шериф или ФБР приедут на шум и арестуют их. Когда этого не произошло и ее стало клонить в сон, она ушла к себе и спряталась под одеяло.

Барбара проснулась, внезапно охваченная страхом. Кляп со скотчем походил на прижатую ко рту руку с тряпкой. Она не могла дышать. Чувствовала, что ее снова душат; подушка опять оказалась у нее на лице. Резко открыв глаза, она подняла голову. Напряглась, будто пытаясь вырваться на поверхность воды после глубокого погружения. А потом, конечно же, все вспомнила. Комната. Потолок. Она повернула голову – рядом спал усталый Бобби. Весь ее мир вернулся. Всего лишь еще один день, третий. Все остальное было прошлой ночью.

Опустив голову и снова закрыв глаза, она сделала несколько долгих медленных вздохов, как обычно бывало перед заплывом. У нее разболелась голова – причиной была нехватка кислорода, – поскольку прошлой ночью Бобби дал ей слишком много хлороформа. Кроме того, болели запястья и лодыжки в тех местах, где она поранила их в борьбе с Бобби. Руки и ноги заледенели и онемели. Все тело затекло, мышцы ныли. В памяти всплыли слова Синди о том, что они собираются еще снять с нее ночную сорочку.

Каждый день, вместо того чтобы начинаться по-новому, как обычно бывает, когда человек свободен, обрушивал на нее, беспомощную, всю тяжесть предыдущих дней, отчего казалось, будто она совсем не спала. Это был не сон, а какое-то забытье, которое не помогало организму восстановиться. Когда Барбара очнулась, ощущение было такое, будто она все еще спускалась по лестнице, шла вниз по дороге во тьму, дна которой не было видно.

Когда тяжесть осознания этого вновь легла на ее плечи, ее охватили какая-то странная грусть и чувство одиночества, или, скорее, потерянности. На улице наступал очередной тихий летний день. Ночная гроза снова миновала, и в небе появился мягкий свет – Барбара определила это по его присутствию в комнате. Вокруг дома пели птицы, как бывало только ранним утром. Вода в реке искрилась, и вид с кухни был очень красивым.

Если б я только могла…

У Барбары сложилось настолько широкое представление о свободе, что его нельзя было описать никакими словами. Она увидела себя сидящей на краю кровати, каким-то чудесным образом освободившейся и недоверчиво потирающей запястья. Затем встала и свободно пошла, практически побежала, куда глаза глядят. Свобода была чем-то обыденным. Эта короткая сценка, такая чарующая и недостижимая, настолько понравилась Барбаре, что она проигрывала ее в голове несколько раз. Пока та, конечно же, не потускнела.

Хоть бы кто-нибудь нашел меня, – подумала Барбара. Помогите мне. Пожалуйста, помогите мне.

Эти слова своим тоном немного напоминали ее детские молитвы. «Боже, пожалуйста, помоги мне найти новые наручные часики, которые подарил мне папа». «Боже, пожалуйста, помоги мне получить на Рождество то-то и то-то». «Боже, пожалуйста…»

На самом деле, и это вполне естественно, Барбара почти не получала помощи от Бога. При том, что ее природа нуждалась в Нем, она уже давно сделала вывод, что Он – не тот, кто решает мелкие проблемы по первому требованию. Можно было бы сделать вывод (чтобы сохранить уважение), что Он либо слишком занят, либо находится слишком далеко, на каком-то более высоком уровне управления.

«Бог помогает тем, кто помогает себе сам», – говорила ее мать, и Барбара всегда старалась рассчитывать только на себя. Будучи жизнерадостным и деятельным человеком, она обнаружила, что Бог действительно помогает тем, кто помогает себе. Хорошие вещи случаются. Он был справедлив, а еще это было символом ее веры.

Никто не будет ее искать, никто не будет ей помогать, если только она сама не поможет этому случиться. Ее мать в данный момент – если не спала, – вероятно, думала, как хорошо, что Барбара проводит две недели в деревне. Адамсы же думали о том, как им повезло, что у них есть такая компетентная молодая няня. Бог думал о своих делах, а Барбара должна думать о своих.

Извиваясь в тщетной попытке найти удобное положение, Барбара сказала себе: хорошо, я часть игры. Вероятно, это началось давным-давно с кукол, игрушечных солдатиков и историй, которые дети сами придумывали на основе увиденного и услышанного. Затем, когда они подросли и игрушки поднадоели, они вышли на улицу, ради большей свободы. Но игра не прекращалась. Дети взяли на себя роль кукол. Сами стали куклами. Игра – это упражнение, с которого ребенок готовится к жизни, как любили повторять учителя. Дети расширили для себя королевство, в котором стали править. И оно было безнадзорным – еще одно учительское определение – и существовало целиком вне мира взрослых. Барбара понимала это. У кого в какой-то период не было своего личного королевства? Барбара представляла, как они ревниво оберегали свою тайну от взрослой среды, в которой были бессильны.

Но возраст и знания все портят. Наступил момент, когда они перестали верить в королей и королев, когда потребовались новые образцы для подражания, и игра пошла дальше.

Она продолжалась, – сказала себе Барбара. Продолжалась неторопливо, принимая причудливые формы, словно имела случайный характер (хотя Барбара так не считала). Тем не менее, с точки зрения детей, получалось, что в один день они играли в эту игру, на следующий день она им надоедала, а на третий они уже играли во что-то новое (хотя вовсе не являвшееся таковым). Уйдя в холмы и леса, они превратились в обездоленных партизан своего бывшего королевства, в его Движение Сопротивления. А потом им это наскучило – разве Синди не говорила, что до этого момента они не так часто и играли? – и тут появилась Барбара.

И тут появилась я, – сказала себе Барбара. Что-то в этой фразе привлекло ее. И тут появилась я. Все стало предельно ясно. Я – четвертый уровень игры.

Родители уехали и, по детским меркам, надолго. Теперь дети могли, теперь они могли – что? Кто знает? Этому мешала лишь глупая Барбара, тупая Учительница, выскочившая на сцену в голубом летнем платьишке. Как легко все сошлось – необузданное детское воображение и возможность заполучить Барбару в качестве жертвы. Теперь они смогут поиграть по-настоящему.

Если смогут. Если осмелятся.

И они осмелились.

Но что это был за четвертый уровень?

Внезапно в голове у Барбары промелькнуло нечто холодное и темное, и поселилось в недосягаемой глубине ее сознания. Предчувствие.

Она задумалась.

Ладно, я их новая игрушка. Как сказала Терри. Хожу, разговариваю, когда мне разрешают. Они могут двигать моими руками и ногами. Могут даже одевать и раздевать меня, если захотят. Но как они играют с куклами?

Кто-то может представить себе довольно безобидную сцену, где маленькая девочка вроде Синди в истерике швыряет свою куклу через всю комнату. Она перестанет плакать, поскольку, если кукла сломается, кто-нибудь ее починит или купит новую. Таким образом Синди научится больше ничего не ломать. Но что, если кто-то вдруг сам стал куклой? При этой мысли кукле-Барбаре показалось, что лицо Синди увеличилось в размерах, а ее ясные, любопытные глаза стали грозными и холодными, как у кошки.

Опять же кто-то может не увидеть ничего плохого в том, что Пол отводил своих игрушечных солдатиков в темницу, привязывал их веревкой к столбам из прутиков и расстреливал по команде. Пол давал выход своей мальчишеской агрессии. В любом случае завтра утром они снова будут готовы сражаться, терпеть поражение и быть казненными. Настоящих солдат, реальных людей, конечно же, казнят лишь один раз. Один раз. Маленький Пол внезапно показался Барбаре еще бо`льшим чудовищем.

Разве Синди не говорила, что они отводили пленников и заложников в лес или в заброшенный домик прислуги, он же штаб Свободной Пятерки, и пытали их, чтобы выведать секреты? Даже в этом было не так много плохого. Эротические игры, открытия, разбор ценностей. На следующий день пленники возвращались невредимыми, угрюмыми и не желающими никому ничего рассказывать, а значит, снова готовыми к пыткам. Но если пленники были настоящими?

Дальнейший шаг был логичен. На четвертом уровне игры пятеро детей, предподросткового и подросткового возраста, собирались медленно замучить Барбару до смерти. Барбара сразу отвергла эту мысль. Она не игрушка, а они не могли делать все, что им взбредет в голову, ведь мир, где существовала порка, наказания и органы власти, никуда не делся. Ее беспокоила лишь мысль о том, что они задумывались об этом.

И том, как они вообще до такого додумались.

В своих играх дети изображали жизнь такой, какой, по их мнению, она была или какой они хотели ее видеть. Барбара узнала это еще на первом курсе. Но если то, чему учили ее как будущую учительницу правда, то почему эти дети хотели верить, что жизнь именно такая? На ум ей пришли веревки, лейкопластырь и страдания.

Материалом для детей являлось все то, что они наблюдали, выдумывали и имитировали. Весь их мир. Никто не говорит о том, что кругом полно войн, преступности и грязи, и дети впитывают все это, – подумала Барбара. Господи, некоторые люди даже критикуют сказки за излишнюю жестокость. Но есть и другая среда – полная любви, тепла, веселья и заботы. Эти дети, безусловно, жили в такой, ни в чем не нуждаясь (вот бы у меня было все это, – сказала себе Барбара). Так почему же, получив в жизни все, эти дети выбирали для своих игр самые мрачные темы? Были ли они злыми от природы? А если и были, то кто не был немного злым от природы? Что сказала бы Терри?

Терри (даже не удосужившись полностью материализоваться) сказала:

– Может, им не нравится то, что они видят в мире, который мы считаем «красивым». Может, он слишком сложный, слишком скучный, слишком тяжелый или вроде того. Может, они чувствуют, что, чтобы быть частью его, им нужно слишком ограничивать себя. Может, то, что мы считаем наградой, для них всего лишь наказание. Может, они вообще не хотят взрослеть. Может, этот мир сейчас закрыт и им негде жить.

Барбара ничего не сказала.

Ты хочешь повзрослеть, Барб?

Барбара снова промолчала.

– Ты думаешь, что эти дети странные, не такие, как все, и испорченные. Но откуда ты знаешь, что они сильно отличаются от других? Что ты думала о них, когда приехала сюда? Ты думала, что они милые и забавные. Что ты думала о них, когда возила в воскресную школу? Тебе хотелось быть их матерью и чтобы их отцом был какой-нибудь красивый, известный мужчина, вроде твоего доктора Адамса. Что ты думала о том, как они слушались тебя и веселились, когда ты водила их купаться? Ты упивалась этой своей любовью. Меня тошнит от тебя, – сказала Терри. – Человек – это сложный организм. Премьер-министры, наверное, тоже играют сами с собой, когда ложатся спать. То, что эти дети делают с тобой, является частью их игры; все сходится. И это вполне естественно.

Барбара молча покачала головой. Она снова отказалась принять эту логическую цепочку.

– Я тебе не верю, – сказала она. – Не все дети такие. И мы не были такими.

– Не были?

Барбара замерла. Что-то в тоне воображаемой Терри вызвало у нее воспоминание о хихикающих на парковке подростках из ее собственного детства. Она снова ясно видела их, снова отчетливо слышала. Их лица то появлялись, то исчезали, чередуясь с лицами Джона, Дайаны, Пола, Синди и Бобби.

– Нет! Они не делали ничего подобного.

– У них не хватило наглости, – пожала плечами Терри.

– Что ж, возможно, – согласилась Барбара. Что они сделали бы? Что сделал бы любой человек, получив полную власть над другим человеком? Что, в частности, будут делать неопытные дети? Кто знает, что думают люди в детском возрасте, когда мы их еще не сломали?

Д

ень был ясный, погожий и солнечный.

Барбара уже не сомневалась, что дети разденут ее донага. Это было не так уж сложно; ребята становились все увереннее. В конце концов, это не смертельно.

Я и раньше была голой, – сказала себе Барбара, но в ожидании продолжала чувствовать себя неловко.

В команде по плаванию, в общежитии, у врачей и – случайно, конечно же, – в семье ее определенно видели без одежды. Но эти случаи были кратковременными, вынужденными и не особенно приятными. Для поколения, которое как минимум на словах предпочитало откровенный внешний вид, открытую одежду и секс, она оставалась закрытой и сдержанной, избегая своей наготы и обычно отводя глаза от чужой. Естественно, ее беспокоило то, что она ханжа – в ее среде это было сродни смертному приговору, – что из-за своей робости и нерешительности она пропустит стремительно надвигающуюся волну любви и спаривания и останется в стороне. Но все эти страхи, казалось, не могли одолеть девичью застенчивость, негласное табу, сковывающее ее.

В попытке оправдаться Барбара сказала себе, что это лишь вопрос времени, места и ценностей. Она знала – хотя никто, кроме Сексуальной Барбары, не говорил ей об этом, – что в момент веры, доверия и любви она сможет, испытывая радость, освободить тело и жить. В этом присутствовал элемент исповеди, покорности и единства. На самом деле у нее было немало девичьих снов на эту тему. Просто такое событие еще не произошло, и, как следствие, приближалось время, когда она могла бы оглянуться назад и понять, что «берегла себя для мужа» или, по крайней мере, для серьезного романа. Подход, несомненно, старомодный – но довольно неплохой. Так ей стало казаться с возрастом.

Однако сегодняшние непристойности не имели ничего общего с потребностью, любовью, признаниями или дарением приятных подарков. Что вызывало у нее отвращение и мурашки по коже, так это то, что за всем этим скрывались грязь, злоба, подлость и секс в съемной комнате, за опущенными жалюзи. Ее затягивало обратно в примитивный глупый мир серости, щупанья, ухмылок и хихиканья. Целью было доставить мучение, и она боялась показать, насколько хорошо это удается.

На самом деле все прошло быстро и без непристойных лапаний, которые она себе представляла. Дети прибыли чуть раньше обычного и, немного пошептавшись на кухне, с напускной непринужденностью завалились в ее комнату. Они знали, что ей все известно от Синди, поэтому обошлись без долгих обсуждений. Дайана принесла в сумочке для ланча маленькие ножницы для шитья и, пока остальные стояли в стороне, осторожно ими воспользовалась.

Подойдя к Барбаре и отогнув кружево от лямок ее ночной сорочки, она разрезала ее по скрытым швам, справа и слева. Барбара не видела, что делает Дайана, но чувствовала, как металл – тупая сторона лезвия – осторожно скользит по ее коже, и понимала, что ножницы в умелых руках. Видимо, среди прочих талантов Дайаны было и шитье. Затем, обнажив Барбаре плечи, она продолжила работу.

Начав с правого бедра, Дайана разрезала боковой шов до проймы. Она будто открывала красивую коробку с рождественским подарком и старалась не испортить обертку.

Почувствовав, как сорочка отходит от ее тела, Барбара закрыла глаза, на которые навернулись непрошенные слезы. Еще через минуту боковые швы ее трусиков были разрезаны, и она лежала, испытывая максимально возможное ощущение неловкости, непристойности, наготы и беспомощности. Конечно же, раздались смешки – Барбара слышала каждый по отдельности, – и она подумала: «Наконец-то это случилось». Наконец. В некоторых обстоятельствах все женщины думают одинаково. Теперь с ней начнут что-то делать.

Однако, когда ничего больше не произошло, она открыла все еще мокрые от слез глаза и приподняла голову. Дети застыли, как на античном барельефе: Синди наклонилась вперед, двумя маленькими ручками прикрывая рот, чтобы подавить смех, блестящие глазки подглядывали сквозь пальцы; Бобби был угрюмым; Пол подергивался в судорогах; Дайана все еще держала ножницы; Джон почему-то не мог поднять голову. Увидев их, Барбара отчасти успокоилась.

Помимо шока, который она испытала от своей наготы, никакого реального вреда во всем этом не было. Вряд ли ее красота могла свести наблюдателей с ума. Затем Джон наконец поднял голову, и Барбара увидела его глаза.

Хотя она ожидала, что ее будут дразнить и истязать, с ней обращались так же, как вчера и позавчера. Дети развязали и снова связали ее, сводили в ванную, потом привязали к стулу и накормили скудным завтраком из хлопьев и тостов, а затем разошлись по своим повседневным делам. Единственная разница заключалась в том, что Барбара была голой.

Вместо приятного ощущения от воздуха, циркулирующего над ее обнаженным телом – как, например, бывало перед купанием, – она, конечно же, испытывала сильный моральный упадок и стыд. Даже не опуская взгляд на свое тело, она ощущала каждую его часть. Это было потрясающе. Более того, не стоит думать, что толщина одежды составляет всего лишь долю дюйма, что ее наличие или отсутствие не имеет значения, что мы все рождаемся голыми изначально. Реальный факт заключался в том, что одежда является уединением, защитой и (в том разнообразии, из которого можно выбирать) индивидуальностью. Почему-то обнаженная Барбара уменьшилась по сравнению с прежней Барбарой. И дети – не прибегая к столь углубленным размышлениям – каким-то образом осознавали это. Нагота еще сильнее подчеркивала отношения между пленителями и пленницей – вероятно, так и было задумано. Барбара вздохнула.

На улице стояла жара, возможно, это был самый жаркий день с тех пор, как Барбара появилась здесь. Несмотря на непрерывный гул кондиционера, в комнате царила неподвижная, мертвая атмосфера, делающая кожу неприятно влажной. Жужжала муха. Волосы щекотали мокрый лоб, и Барбара встряхивала головой по мере возможности, пытаясь откинуть их с лица. Беспомощность – это мука.

В данный момент Терри была на пляже Кейп-Кода, расстелила одеяло и устроилась на нем с книгой, либо нашла себе собеседника. Мать Барбары, вероятно, ехала в торговый центр «Севен Корнерз», нервничая из-за пробок и гадая, что она забыла записать в список покупок. Без Барбары мир продолжал вращаться свободно и беззаботно. Я знаю, что значит быть мертвой, – подумала Барбара. Все идет своим чередом.

Она слышала, как Дайана – едва различимо – говорит по кухонному телефону, заказывая продукты. Девушка пыталась изменить свой голос, подражая Барбаре, и у нее это неплохо получалось. Барбара легко могла представить, что у мистера Тиллмана из местного магазина, где местные жители обычно запасались всем, что не купили в четверг в Брайсе, не возникнет никаких сомнений в том, что он действительно разговаривает с молодой няней Адамсов. Никаких сомнений! Он подтвердил бы это даже в суде.

Вот черт, – подумала Барбара. Все так гладко; все прекрасно идет и без меня. Меня никогда не найдут. Голова болит. Даже Дайана была бы сейчас хоть каким-то утешением.

Когда девушка наконец заглянула к ней, Барбара попросила аспирин. Дайана принесла таблетки, и Барбаре пришлось наклоняться вперед и брать их губами с ладони Дайаны, как лошади, получающей кусочки сахара. После этого Дайана осторожно дала ей воды.

– Спасибо.

– Не за что. – Дайана поставила стакан. – Надеюсь, поможет.

– Спасибо, что разрезала мою ночную сорочку.

– О, я зашью. Сегодня днем. Будет незаметно. Я могла бы сделать это дома – у нас есть швейная машинка, – но у миссис Адамс гораздо лучше. Метает петли, шьет зигзагом, и все такое…

– Почему ты это сделала, Дайана? – Барбара произнесла это, может, слегка раздраженным, но доверительным тоном. В конце концов, Дайана была девушкой; ей должен быть знаком страх перед наготой. – То есть не потому ли, что по какой-то причине хотела уязвить меня, опозорить меня перед ними?

Под «ними» Барбара явно подразумевала мальчиков.

– Не совсем.

В рамках общих обязанностей Дайана вытирала пыль в комнате Барбары, каждое утро заправляла постель и каждый вечер расправляла ее. Она делала это с почти материнской раздраженностью и неприязнью перфекциониста к беспорядку. Сейчас, занимаясь этими делами, она исчезла из поля зрения Барбары. Барбара повернулась и попыталась проследить за ней взглядом.

– Они делают все, что ты им говоришь?

– Я? Нет. – Возможно, Дайана помотала головой, когда говорила это, но Барбара этого не видела. – Мы голосуем. Мы проголосовали.

– Я имею в виду в игре «Свободная Пятерка».

– О-о. – Дайана громко рассмеялась. Она сделала это впервые, и ее смех прозвучал не очень весело. – Все это в прошлом.

– Тогда как это называется?

– Не знаю, – достаточно искренне ответила Дайана, возвращая подушки на место. – Просто так, я думаю. Раньше, когда мы были помладше, мы играли по-другому, сейчас все изменилось.

Барбара раздраженно вздохнула.

– Ну, если вы держите меня связанной не потому, что это часть игры, и не потому, что злитесь на меня, и, кроме того, вы все голосуете, тогда что это? Зачем вы вообще это начали? Это же глупо…

– Ну…

Послышался последний хлопок по аккуратно заправленной кровати. Дайана явно была не в настроении делиться своими сокровенными мыслями – сложно представить, что такое время когда-либо наступит, – но опять же, она не отличалась особой застенчивостью или скрытностью. Можно было бы сделать вывод, что она не сама это придумала, а если и придумала, то просто не сознавалась.

– Я не знаю, – сказала Дайана. – Мы просто поговорили об этом, а потом просто сделали, вот и все.

– Типа на спор?

– Да. Вроде того. Полагаю, что так.

– Тогда зачем продолжать? Я имею в виду, раз вы сделали это, значит, выиграли.

– А что такого? – произнесла Дайана, протирая пыль. Барбара слышала, как она что-то двигает у нее за спиной и ставит на место.

Барбара закусила губу. Разговаривать с этими детьми было все равно что ходить по кругу. Это было что-то не реальное, и на игру не похожее. И все же это была игра. Нелогичность ситуации, похоже, их ничуть не смущала.

– Тогда как вы собираетесь выпутываться из этого, – спросила она, – когда вернутся Адамсы и все такое?

– Не знаю, – ответила Дайана. – А что они сделают? Что в этом плохого? – Дайана подошла к Барбаре и принялась вытирать пыль с туалетного столика, ловко и быстро перемещая бутылки и другие вещи. – Ты разве пострадала? Нет, ну правда? Тебе кто-нибудь что-нибудь сделал? – Она повернулась и посмотрела на Барбару. – Ну?

Барбара взглянула в эти ясные, серые, безупречные и бессовестные глаза и почему-то испугалась. Никогда раньше она не оказывалась обнаженной, беспомощной, под пристальным взглядом другой женщины – это было больше похоже на осмотр или инвентаризацию. Да и невозможно было догадаться, что скрывается за этими холодными глазами.

У Дайаны и других детей не было богов и героев, которые олицетворяли бы для них хорошую и правильную жизнь, но и демоны, похоже, их не мучили. В своем отлаженном, автоматизированном мире они были безмятежными, скрытными, проницательными, сведущими, лишенными страха и уважения. Они ничем не были обязаны ни Создателю, ни родителям, ни кому-либо другому – ни в реальности, ни в глубине души, как это чувствовала Барбара, – и подчинялись только своим собственным правилам. Находясь во власти Свободной Пятерки, Барбара была более одинока, чем если бы ее заперли в классической одиночной камере. Откуда знать, что могут сделать такие дети, о чем они могут мечтать? Она сглотнула.

– И что теперь?

– Я протираю пыль, – деловито ответила Дайана.

– Я про себя, – сказала Барбара.

На самом деле Барбара разнервничалась не на шутку. Ей было страшно, и она не понимала, как можно оставлять голую, беспомощную девушку на забаву мальчишкам. И хотя она была объектом/жертвой, ее вежливость мешала ей протестовать.

– Что они собираются делать со мной дальше? – спросила Барбара.

Если Дайана и уловила ее настроение, то проигнорировала его.

– Не знаю, – ответила она. – А что они могут сделать? Нет, ну правда?

К

огда пришла очередь Пола караулить, он сомневался, что сможет войти в комнату Барбары. Он будто весь бурлил внутри, как бутылка шипучки, которую кто-то слишком сильно встряхнул; все тело пощипывало. Перед глазами словно висела какая-то дымка, в горле стоял ком. Пол был напуган.

– Подождите минутку, – сказал он, когда Бобби напомнил ему, что пришло его время заступать в караул. – Не уходите, я хочу, чтобы ей снова вставили кляп в рот.

– Зачем это? – Джон сидел на краю кухонной раковины и ел бутерброд.

– Я так хочу. Это же новые правила. Вы должны помочь мне сделать с ней то, что я хочу. – Пол тоже ел, но теперь аппетит у него пропал. – Не так ли, Дайана?

Та пожала плечами.

– Ладно.

– Не заводись, чувак. Я просто спросил, зачем. Вот и все. – Джон спрыгнул на пол. – Валяй, если хочешь. Давайте уже покончим с этим.

– Правда?

– Давайте! – согласилась Синди.

Когда они все вместе вошли в комнату, Барбара подняла глаза. Когда Дайана достала из комода кляп и скотч, она встревожилась.

– Для чего это, Дайана? Пожалуйста…

Пол отметил, что в голосе у нее прозвучала приятная умоляющая нотка.

– Тебе вставят в рот кляп. – В присутствии других детей он снова чувствовал себя уверенно. – Сделай это, Дайана.

– Но зачем? Я же не шумела…

– Знаю, – ответила Дайана. – Это просто новые правила. Раз Пол хочет, значит, мы должны это сделать.

– Что за новые правила?

– Тот, кто стоит на страже, получает то, что хочет. Мы все помогаем.

– С каких пор?

– С сегодняшнего утра. – Дайана сложила махровую тряпку в квадрат. – Не волнуйся, я вытащу его позже, когда придет моя очередь.

– Но почему ты хочешь, чтобы у меня был кляп во рту? Что ты собираешься делать? – Барбара резко повернула голову и посмотрела на Пола. Тот скривился и покраснел.

Подобная конфронтация не входила в его планы.

– Он просто хочет этого, и всё, – сказал Джон, теряя терпение. – Так вставлять ей кляп или нет? – Он огляделся в поисках банки с хлороформом.

– Тебе лучше ничего со мной не делать, – сказала Барбара Полу, но послушно открыла рот, позволив Дайане вложить в него тряпку. Скулила, но не сопротивлялась, пока та закрепляла кляп тремя широкими полосками скотча, наклеивая их поверх губ.

Потом они ушли. После нескольких минут притворного безразличия Пол подошел к двери в коридор и тихо ее закрыл. Затем вернулся и обошел Барбару кругом. Все сбылось. Стук сердца был таким громким, что ему казалось, будто оно находится у него в голове.

Когда они впервые заговорили о том, чтобы снять с Барбары одежду, он видел ее девушкой из книги, которую читала Дайана. Высокой, стройной, испуганной, привязанной к столбу посреди каменной платформы, с магическими знаками, нарисованными кровью на теле, а рядом стоял священник с кинжалом, готовый вырвать сердце у нее из груди. Реальность, конечно же, была совсем другой.

Во-первых, между ног у Барбары были волосы, и это не только удивило его, но и разочаровало. Женские гениталии от представлял себе такими, какие ему удалось увидеть на аэрографических картинках – как нечто маленькое, округлое, совершенно гладкое и магически привлекательное (иначе почему они не демонстрируют их?). В этом смысле Барбара его подвела. Во-вторых, Пол повидал достаточно фильмов, чтобы понимать, что Барбара не совсем похожа на кинозвезду. Его представление об анатомии было несколько смутным – он неоднократно видел фигуры с куда более красивыми и пышными формами – но, конечно же, одетые и недоступные.

Тем не менее Барбара была здесь, совершенно беспомощная, и это многое компенсировало. Ему открывались особенности отдельно взятой личности. Он обошел стул, к которому она была привязана, и сунул руку себе в карман.

У Пола был нож. Обычный, такой можно купить в магазине Тиллмана за доллар семьдесят пять центов, но сегодня, в руке тринадцатилетнего подростка, он был горячим, как кочерга, и весил тонну. Пол вынул его и выдвинул большое лезвие. Лишь после этого он позволил себе поднять глаза и встретиться взглядом с Барбарой. Она смотрела не на него, как он и ожидал, а на лезвие, внимательно следя за движениями его маленьких ручек.

Пол вертел нож туда-сюда, словно проверяя на ощупь лезвие, которое было достаточно тупым. Водил ножом из стороны в сторону, снова следя за взглядом Барбары. Это было все равно что держать над собакой кнут и не бить ее, только намного, намного приятнее. Его наполняло глубокое, восхитительное чувство предвкушения. Страх начал исчезать. Он провел лезвием перед пленницей, на расстоянии вытянутой руки. Возможно, оно было на равном к ним обоим расстоянии, но тем не менее Барбара напряглась.

И это все?

Пол задумался.

Вероятно, Барбара вовсе не боялась, что он ее убьет (а он хотел бы этого). Вероятно, она даже не боялась, что он причинит ей боль. Пол, очевидно, в чем-то был главным, но, будучи взрослой, она оставалась главной во всем остальном. Лучше ему этого не делать, иначе он получит свое. Это причиняло Полу боль. Тот, кто пытался перечить ему, принижать в любом из его безумных капризов, рисковал навлечь на себя его гнев.

Что ж, лучше ей поверить мне, – сказал себе Пол. Наклонившись вперед, он приставил нож плоской стороной Барбаре к горлу и осторожно надавил тупым краем. Конечно же, она этого не знала, поскольку не могла заглянуть себе под подбородок. Сердито покачала головой и при этом порезалась. Всё-таки у ножа был еще и острый край. Это была не более чем царапина, но Барбара почувствовала, и это заметно охладило ее пыл. Испугавшись, что серьезно поранил ее, Пол едва не отпрянул. Но увидев, что она всего лишь поцарапалась, оставил нож у шеи и продолжил давить, уже не так осторожно. На коже у нее были мелкие светлые волоски – Пол даже не увидел бы их, если б не наклонился поближе и не потрогал ее шею лезвием, – и это привело его в восторг. Острие ножа оставило крошечную вмятину, с белой точкой в центре и красную по краям. Вокруг плясали маленькие отбрасываемые лезвием блики. Барбара вообще перестала шевелиться. Теперь она знает, теперь она знает, – сказал себе Пол. Затем он начал водить лезвием по ее шее вверх-вниз, вдоль длинного сухожилия, с каждым разом надавливая все сильнее, пока ей не пришлось отстраниться. Это продолжалось до тех пор, пока голова у нее не уперлась в плечо.

Обрадованный, Пол остановил лезвие чуть ниже ее уха. Они изобрели новую игру: он заставлял Барбару двигать головой, как ему вздумается, а она сопротивлялась. Это была захватывающая и опасная игра. Если Барбара рассердится или устанет и снова замотает головой, а он вовремя не уберет нож, то она может серьезно пострадать. Он может даже убить ее таким образом. И если он будет держать нож в одном месте слишком долго, то сможет просто сделать это случайно. Но он все равно не убирал лезвие. Шли секунды, а он нажимал все сильнее. Затем наконец отступил. Но лишь для того, чтобы обойти вокруг стула и возобновить игру с другой стороны.

Все это время Пол, конечно же, болезненно осознавал, что ее обнаженные груди находятся чуть ниже его руки, иногда почти касаясь их. Он думал, что в женских грудях есть что-то священное – одна из причин, по которой он хотел снять с Барбары ночную сорочку, – но он не собирался трогать их, во всяком случае, пока. Вместо этого, когда ему надоела его нынешняя игра, он провел острием ножа между ними до самого живота, где нажал достаточно сильно, чтобы заставить Барбару вздрогнуть и поежиться. Так началась новая игра. Ткни ее здесь и заставь ее дернуться в эту сторону. Ткни ее там и заставь ее дернуться в ту. Туда-сюда. Еще сильнее.

Когда Пол наконец выпрямился, ему показалось, будто он лет сто задерживал дыхание. Он медленно выдохнул и прислушался. Жизнь дома шла своим чередом. Откуда-то доносились голоса других детей, но их, похоже, не интересовало, что происходит. Лучшей ситуации он и не мог себе представить, а ведь время его вахты не истекло даже наполовину. Он посмотрел на Барбару – жертву и мучителя в одном лице – и улыбнулся.

Теперь гораздо медленнее, с гораздо меньшим страхом, он принялся тестировать своим ножом все ее тело. Он обнаружил, что, когда удерживает лезвие в горизонтальном положении и надавливает острием, на коже остается слабая белая линия. Таким образом он мог создавать рисунки, даже если они держались всего мгновение. Ему казалось, будто он стоит в пещере, под звуки ритуальных песнопений, и в мерцающем свете пропитанных животным жиром факелов, воткнутых в камни, готовит жертву к заключительному акту. Он даже содрогнулся от одной мысли об этом.

Когда Пол выпрямился во второй раз, то обнаружил, что почти час пробыл в своих грезах. Тело Барбары было испещрено множеством линий, которые из белых становились розовыми, а затем красными. Потом они исчезнут; по крайней мере, так ему казалось. Однако он вдруг понял, что ему все равно. Сегодня за это бить не будут, и отдаленность наказания плюс множество возможностей образовывали что-то вроде коридора, по которому он должен пройти, где каждый шаг вел к следующему. Он должен был делать то, что делает.

Барбара тоже о чем-то задумалась. Пол был рад, что не знает, о чем именно. Она по-прежнему не казалась слишком напуганной – хотя прекрасно все понимала, когда он причинял ей боль, – и все еще злилась. Но было еще кое-что. Она продолжала смотреть на него, словно ничего не понимала, будто пыталась заглянуть внутрь него и во всем разобраться. Он тяжело переносил это, пока восстанавливал дыхание. Она портила ему все удовольствие. А потом на него снизошло вдохновение.

Подойдя к комоду, он принялся открывать ящики один за другим, пока не нашел тот, где хранились ее личные вещи. Как он и ожидал, там лежало несколько аккуратно сложенных летних шарфов. Взяв один и положив его на кровать, он сложил его несколько раз, пока тот стал шириной, как ремень. Получилась повязка на глаза.

Барбара увидела, как он приближается, и показала, что не хочет в этом участвовать. Замотала головой и резко отвернулась. Тем не менее, положив повязку ей на грудь и силком опустив голову, Пол смог надвинуть ткань ей на глаза и завязать узлом на затылке. Потребовалось несколько попыток и некоторые усилия, и когда он закончил, они оба тяжело дышали. Однако перемена была колоссальной.

Больше не было уничижительных взглядов Барбары. Она будто вышла из комнаты. Стала безымянной – как те пленники, с которыми они когда-то проделывали в лесу всякое. И тяготившее его табу исчезло.

Снова взяв нож, Пол Маквей возобновил свою игру. На этот раз принялся нажимать то здесь, то там, уже не боясь повредить кожу и пустить кровь. Вот так. Для разнообразия, должно быть больно. Он даже потрогал ее грудь. Когда молния не поразила его насмерть – как и Синди, он видел молнию как карающую силу, вершащую правосудие, – он приставил острие ножа к ее груди и с наслаждением провел им по соску. У нее они были больше, чем у него, даже больше, чем у Дайаны. И у них были маленькие выпуклости в розовой части, а у него еще оставалось полно времени, поэтому он принялся играть ножом.

Д

жон тоже немного испугался, когда подошла его очередь караулить Барбару. Хотя в большинстве случаев он чувствовал себя лидером, он еще сильнее стеснялся говорить о том, что хочет сделать с ней. Это все равно что проделывать это перед окном – тогда все бы знали. И он едва не сдался. Но нашел в себе силы побороть страх.

– Я хочу, чтобы она снова лежала на кровати. Как прежде.

– Хорошо, – сказал Пол, подергиваясь. Только что присоединившийся к остальным на кухонном крыльце, он выглядел бледным и немного запыхавшимся.

– Еще слишком рано, – сказала как всегда рассудительная Дайана. – Нам придется опять поднимать ее, чтобы покормить. А потом снова укладывать ее.

– Ага. Веселого в этом мало, – сказал Бобби.

– Но это же моя очередь говорить пожелание.

– Ладно. Хорошо, – согласилась Дайана и со вздохом встала. Остальные последовали за ней.

На этот раз Барбара сопротивлялась. Когда дети отвязали ее от стула и поставили на ноги, она отказалась идти. И когда ее толкнули, она упала на колени и согнулась пополам. Слегка придушив ее удавкой, они схватили ее под руки и попытались поднять. Но она вырвалась, перевернулась и выбросила вперед свои связанные в лодыжках ноги, ударив Джона и едва не повалив его на пол. С завязанными глазами она продолжала брыкаться, пока они наконец не поймали ее голые ноги и не прижали к полу. В конце концов им впятером пришлось затаскивать ее на кровать и снова привязывать ее запястья и лодыжки к четырем стойкам. Бобби и Пол несколько раз падали, Дайана поцарапалась, а Джон пару раз чуть не выпустил Барбару из захвата. Когда все закончилось и остальные дети ушли, Джон сел, чтобы отдышаться и немного подумать. Дело в том, что он все еще боялся того, на что решился.

В его голове было так много Барбар. Первая, та, которую он встретил, когда она только приехала присматривать за детьми Адамсов, была деятельной, спортивной и находчивой. Она раздражала его тем, как катала детей Адамсов в фургоне, будто тот принадлежал ей. В ней не было ничего взрослого, но она вела себя более по-матерински, чем миссис Адамс. Она раздражала его тем, что позволяла старушкам в церкви опекать ее и относиться как к своей. Барбара умела лучше плавать, быстро бегала, руководила в два раза лучше, говорила лучше, поскольку все знала. Умная и начальственная, она была в курсе своей привлекательности, знала, что все парни поглядывают на нее краем глаза. Даже старики. Она будто говорила им: «Смотрите и страдайте». Неудивительно, что их компании захотелось опустить ее на пару ступеней вниз – что они и сделали. Но, памятуя это, приближаться к ней ему по-прежнему было сложно.

Затем была Барбара в первый день после ее пленения. Уже не заносчивая и деятельная, а наконец молчаливая, с кляпом во рту, беспомощная и растерянная. Все еще узнаваемая, но прогресс уже налицо.

Вчера была более дружелюбная Барбара. Теперь он понимал, что она дурачила его разговорами о его школе, его девочке и прочем – какое ей до этого дело? Для нее все это было «ребячеством», хотя ему эти разговоры понравились. Теперь он жалел, что не поцеловал ее, когда она сдалась. Жалел, что не осмелился вытащить кляп у нее изо рта и поговорить с ней еще немного. Но то, что она брыкалась, хорошо отражало ее настроение.

Поэтому, когда Джон вернулся к Барбаре, которую раздели, чтобы он мог делать с ней все, что пожелает, ему все еще было страшно, по-настоящему страшно. А еще он испытывал отвращение к себе. Когда сегодня утром Дайана срезала с Барбары ночную сорочку, – конечно же, с согласия Джона, – он думал, что ослепнет. Она была очень красивой. Его разум окутал какой-то туман, и будто ухудшилось зрение. Ноги стали ватными. Он думал, что с ним снова будет такое. Разве может это случиться от одного только взгляда на девушку? Никто никогда не рассказывал ему о подобном, и он чувствовал себя отчасти обманутым. Несправедливо, что женщины имеют такое преимущество перед тобой. Это лишило его сил на весь оставшийся день вплоть до настоящего момента.

Итак.

Он громко сглотнул.

Сейчас ему, по правде говоря, хотелось встать и выйти из комнаты, но он не мог. Он был в ловушке. С одной стороны, причина в остальных детях, которые будут над ним смеяться, с другой – в Барбаре. Ладно, ему удалось набраться смелости и задержать на ней взгляд. И хотя он все еще испытывал то пьянящее и слепящее чувство, он обнаружил, что отчасти может держать себя в руках. В конце концов он даже обнаружил, что может стоять – так лучше обзор. Что он может ходить, как во сне, полупаря в воздухе. И что может подойти к краю кровати, сесть рядом с Барбарой и выдержать это испытание тоже.

На таком близком расстоянии он чувствовал, что находится на пути какого-то луча смерти. Внутри него что-то происходило. Он испытывал нерешительность, было трудно дышать. Колеблясь, он коснулся внутренней стороны ее голени и провел пальцами вверх по ее ноге. Джон Рэндалл старательно избегал того, что он считал «интимными местами» Барбары (несмотря на то, что в их команде слово «пилотня» было нормой). Его рука достигла ее плоского живота и снова скользнула вниз.

Конечно же, это поглаживание было похотливым. В той мере, в какой он чувствовал или понимал похоть как таковую. Он хотел эту девушку. Но в его прикосновениях было нечто гораздо большее. Он испытывал искреннюю нежность и вполне понятное удивление. Барбара так отличалась от него и всего того, что он знал. Очевидное, но внезапно сделанное открытие наполнило его благоговением. За этим откровением последовало некоторое понимание любви. Если бы все было по-другому, если б мы были по-настоящему дружны и она не возражала бы, чтоб я прикасался к ней таким образом, тогда это было б действительно здорово. На самом деле, если б у него была такая возможность, он моментально освободил бы ее и преклонил перед ней колени. Его разум едва мог удержать множество открывающихся перед ним возможностей. Но это было не так.

Барбара была там, внутри своей кожи, внутри своего сознания, за кляпом, веревкой, скотчем и всем остальным, а он был здесь, внутри себя. Взаимная изоляция была полной, и Джон находил это откровенно печальным. «Я не хочу делать это с тобой, – мысленно произнес он, – но разве есть другой выход?»

Другого выхода нет.

Джон испытывал как минимум горькую радость. Раз ему не дано стать ее зрелым, желанным любовником, то мог хотя бы прикасаться к тому, что он любил. И – подобно Полу – он тоже отчасти избавился от своих страхов. Его рука с нарастающей интенсивностью скользила по всем частям женского тела, о которых он только мечтал. Скользила нежно, почти бережно. Куда бы он ни посмотрел, он испытывал неописуемую радость шестнадцатилетнего подростка.

Угловатые щиколотки, переходящие в тонкие голени, сменяющиеся крепкими коленями. Полные бедра, плавно перетекающие в живот. Торс, груди, соски (они будто бросали вызов, были холодными, крошечными и сморщенными). Стройная шея, линия подбородка, волосы Барбары. В тот момент Джон любил ее. И любил отчаянно.

Все это время Барбара лежала совершенно неподвижно. И дело не в том, что она была связана, а в том, что она внутренне напряглась, тщетно пытаясь защититься от него. Ее полускрытое – скотчем и глазной повязкой – лицо было отвернуто от него. Что бы он ни делал, он не получал никакой реакции. Будто его не было в комнате. Поэтому он подошел ко второй части разработанного накануне плана, побежденный и в то же время воодушевленный.

Как же просто это казалось тогда. Как он метался и ворочался от нетерпения. А теперь у него дрожали руки, когда он встал, расстегнул обрезанные джинсы, скинул мокасины и робко лег рядом с ней. «Не сердись, – мысленно произнес Джон Рэндалл, – не сердись». И он повернулся к ней лицом.

Растянутое положение Барбары усложняло процесс. Тем не менее произошел мгновенный контакт его тела с ее – даже с теми частями, к которым ему редко приходилось прикасаться. Это был поистине супружеский опыт, который Джон никогда раньше не испытывал и не мог вообразить. Его поразила не ее нагота, а его собственная. Скорее даже их общая. Это было неправильно, он украл этот момент из выделенного ему часа в доме Адамсов, проводил его с девушкой старше, неспособной ему отказать, и его уверенность в наказании неуклонно крепла. Тем не менее это чувство навсегда изменило его жизнь. Как он и предполагал. Он любил Барбару и, словно в подтверждение этого, почувствовал, что у него встает. Поднявшись на четвереньки, он забрался к ней между ног. Наконец она обратила на него внимание, яростно замотав головой из стороны в сторону. Нет, нет, нет. И тогда он сделал с ней это.

В

тот день Дайана заступала в караул последней. Когда она посмотрела на свои крохотные серебристые часики, встала и направилась с пляжа прочь, это означало, что Синди и всем остальным (кроме Джона, который был дежурным) пора выходить из воды, обтираться и следовать за ней к дому. Потом будет сложная и, возможно, опасная процедура перемещения Барбары и ее кормления, утомительное занятие по снятию мокрых купальных костюмов и развешиванию их для просушки, а затем неприятная и вынужденная задача проследить, чтобы все разошлись по домам. Солнце все еще стояло высоко, но день уже подходил к концу, и Синди это злило.

Мало того, что было невыносимо скучно проводить ночи в одиночестве, когда не с кем поговорить, так еще с каждым днем приближалось оно. Время расплаты.

Для Синди, конечно же, время летело не так быстро, как для взрослых. Заботы, обязанности, планы, договоренности, встречи не являлись частью ее жизни. Вместо этого она дрейфовала, иногда с удовольствием, иногда с раздражением, в размытой череде дней и ночей, и для счастья ей нужны были лишь развлечения, одобрения и легкая ласка. Тем не менее, она достаточно хорошо знала, что такое поощрение и что такое наказание. Мама и папа будут дома уже в понедельник, а сегодня среда. Еще пять дней.

Вероятно, к тому времени дети освободят Барбару, и она устроит им хорошенькую взбучку. Для начала. А потом расскажет все маме и папе. Что произойдет потом, Синди даже предположить не могла – никогда еще она не вела себя так плохо, – и это ее беспокоило.

Полностью погруженная в это настроение, она ворвалась в дом и протопала по коридору, не замечая, что впереди идет серьезный разговор. Лишь дойдя до комнаты Барбары, она поняла, что что-то происходит. Она подошла к двери, волоча за собой грязное пляжное полотенце, и встала в проеме. Джон и Дайана разговаривали.

– Что ты с ней сделал? – сердито спросила Дайана.

Джон посмотрел на Синди, затем снова перевел взгляд на Дайану.

– Все, – ответил он.

Последовало секундное замешательство. Синди показалось, что они смотрят друг на друга, словно скрывая какую-то тайну, в которую не собирались ее посвящать. Затем она посмотрела на кровать и увидела на простыне, там, между ног Барбары, небольшое пятно крови.

Для ребенка ее возраста Синди восприняла это на удивление спокойно. Она видела такое раньше. Иногда на простыне, где спала мама, была кровь. Мама объяснила ей – в чем не было необходимости, поскольку Синди это мало волновало, – что это нормальное явление, случающееся с женщиной регулярно, раз в месяц. Но Синди знала правду. Она сама была женщиной, то есть представительницей женского пола, и ничего подобного с ней никогда не случалось, и она не думала, что когда-нибудь случится. Синди будет осторожна и не допустит такого. Это будет несложно.

По правде говоря, кровь на кровати как-то была связана с тем, что мужчины и женщины делают ночью, оставшись наедине, – о чем с улыбкой перешептываются старшие дети. «Тайна». Если б Синди обладала словарным запасом взрослых, то сказала бы что-то вроде: «Да и черт с ним». Значит, Джон сделал это с Барбарой. Единственной реакцией Синди было легкое удивление. Она не думала, что кто-то из них настолько старый. В конце концов, они не были женаты, а это имело какое-то отношение к браку. Она посмотрела на Джона и Дайану.

– Как ты раздвинул ей ноги?

Джон как-то странно посмотрел на нее.

– Я не раздвигал.

– Тогда ты не мог этого сделать, – сказала Дайана.

– Но я сделал.

Дайана посмотрела на Барбару и закусила губу.

– Ты все равно что-то сделал.

– Ты позволишь ей встать?

– Нужно ее покормить.

– Она снова будет злиться…

– О-о. – Дайана, казалось, на мгновение задумалась. Потом пожала плечами, все еще расстроенная. Подойдя к кровати, она сняла повязку с глаз Барбары. Синди посмотрела на няню и увидела, что глаза у той влажные, но не от печали, не от счастья и не от любых других эмоций, которые она когда-либо видела раньше. Возможно, то, что делали мужчины и женщины, причиняло боль.

– Уммм… уммм! – пыталась сказать что-то Барбара. Она посмотрела на Дайану, подняла голову, посмотрела на себя, на дверь и снова подняла глаза. Она хотела в ванную. Даже Синди понимала это, и Дайана тоже.

– Нам лучше поднять ее.

Джон, который выглядел растерянным, казалось, почувствовал некоторое облегчение. «Барбара не злится на него», – подумала Синди. По крайней мере, гнев не был сейчас главным ее чувством.

– Приведи остальных, – сказал Джон. И Синди неторопливо удалилась, накинув полотенце на дверную ручку.

Используя привычную технологию растягивания, дети подняли Барбару на ноги и повели с веревкой на шее в ванную. Сейчас она не сопротивлялась, но, когда ее затащили внутрь, снова начала издавать звуки. Наклонилась и стала тереться заклеенным ртом о край раковины, в попытке избавиться от кляпа.

– Ты хочешь в туалет или нет? – спросила Дайна.

Снова отчаянное мычание.

Дайана пожала плечами.

Барбара бросила на нее взгляд, полный боли, которую почувствовала даже Синди. Потом села на унитаз, и все, кроме Дайаны, вышли в коридор. Затем они услышали плеск и журчание воды. Наконец Барбара вышла, шаркая ногами. Ее отвели обратно в комнату и привязали к стулу у туалетного столика.

Дайана приготовила ей бутерброд, на этот раз вкусный. Куриное мясо, белый хлеб и майонез. Пахло аппетитно, и Синди снова проголодалась, как с ней бывало каждый час. Однако когда Барбаре убрали кляп, она не стала есть бутерброд свободной рукой. Вместо этого сказала:

– Дайана, ты должна немедленно развязать меня. Должна.

Дайана промолчала. Она стояла справа от Барбары, рядом с туалетным столиком, но не опираясь на него.

– Этот мальчик изнасиловал меня, – сказала Барбара. – Ты знаешь это, ты же женщина. Мне нужно помыться, что-то сделать.

– Ты разве не принимаешь таблетки? – с любопытством спросила Дайана.

– Нет, конечно. А ты? Разве кто-то принимает? – Барбара сердито дернула веревки. – Дайана, если ты не замужем или не собираешься спать с каждым встречным парнем, в этом нет необходимости.

– Я думала, что все девушки, которые учатся в колледже, принимают, – с явным удивлением в голосе произнесла Дайана. Данная информация была для нее сродни научному открытию.

– В любом случае, это не важно. А важно то, что я могу забеременеть от этого мальчика. Или уже забеременела. Для оплодотворения требуется всего один сперматозоид. Ты должна отпустить меня немедленно. Мне нужно обследоваться.

Дайана хранила молчание, но Синди показалось, что она все понимает и отчасти беспокоится за Барбару.

– Дайана?

– Как он мог такое сделать? – Дайана была по-прежнему весьма озадачена.

– И все же он сделал.

– Правда? – Затем Дайана посмотрела на Синди и с довольно странным хладнокровием, учитывая все обстоятельства, произнесла:

– Забудь. Мы не можем отпустить тебя. И ты знаешь это.

– Почему? – Барбара готова была расплакаться. – Дайана, я могу родить от него ребенка. Этот ребенок вырастет в такого же человека, как ты, я, любой из нас. Понимаешь? Ты должна освободить меня, чтобы я могла принять душ, сделать что-нибудь.

– Я не могу. – Впервые, говоря о совместной акции Свободной Пятерки, Дайана не использовала слово «мы». Она приняла решение сама. И Синди отметила для себя – тоже впервые, – что Дайана очень странная девушка.

Барбара приняла это решение молча.

– Ты будешь бутерброд или нет? – спросила Дайана.

– Меня от него вырвет, – ответила Барбара и опустила голову. Синди показалось, что она вот-вот расплачется, но этого не произошло. – Просто уйдите и оставьте меня в покое.

Несколько минут спустя дети снова вставили своей пленнице кляп в рот – причем обе стороны демонстрировали недовольство, – затем силком уложили ее на кровать и привязали. Крепко-накрепко. Нетронутый бутерброд остался засыхать. В конце концов Бобби и Синди разделили его между собой и начисто вымыли тарелку.

Ночь, как и предыдущая, была жаркой, тихой и влажной. Болотные комары – явно разъяренные – жужжали над головой. И опять, как и накануне, вечерняя гроза собралась, погрозила и рассеялась, не дав ни капли дождя. Остатки облаков висели высоко в далекой тьме, напоминая замок, по коридорам и залам которого бродили тусклые молнии, глухо рокоча, но не производя никакого реального действия. В отличие от Синди, у Джона Рэндалла никогда не было суеверий относительно гроз. Вместо этого он, словно опытный моряк, взглянул вверх и пришел к выводу, что дождь, если он и пойдет, прольется ниже, на восточное побережье, либо вообще без какой-либо пользы растворится в далеком океане. Отбросив эти назойливые соображения, Джон вернулся к своей первой – можно сказать, всепоглощающей – страсти. К Барбаре. И спровоцированным ею мыслям.

Из-за того, что он помог пленить девушку и удерживать ее в неволе, что он изнасиловал ее, что понесет за это суровое наказание, которое буквально уничтожит его жизнь, он испытывал необыкновенный душевный подъем. Он разорвал оковы детства, больше не был тем, кем можно командовать, разгадал то, что тоже считал тайной. С этого момента он мог делать это не хуже любого взрослого – он мог трахаться. Все остальные говорили об этом, а он это сделал. Он испытывал самозабвенную радость от своей дерзости, был в абсолютном восторге от себя. Он совершил главный человеческий поступок: он вошел в жизнь, назло им всем. (Под «ними» он подразумевал взрослых – этих надоедливых зануд, которые долгое время давили на него и наслаждались этим.) Отчасти он испробовал любовь, не только ее физическую сторону, но и духовную, несущую в себе божественное откровение. Понял наконец, что когда-нибудь и сам сможет влюбиться. В этом отношении его мысли были одновременно и характерны для мужчины, и весьма жестоки.

Лежа рядом с Барбарой, а потом и на ней, Джон любил ее и восхищался ею. Более того, он почти обезумел от страсти, но после того, как дело было сделано, все быстро угасло. Тело у Барбары было довольно красивым. Как, наверное, и следовало ожидать. Но он не мог забыть, что под скотчем и глазной повязкой скрывалась та самая пай-девушка, у которой всегда было что сказать по любому поводу. Ее неоспоримая привлекательность и покорность были искусственными, чуть ли не созданными детьми – Свободной Пятеркой – и имели, конечно же, лишь временный характер. Вместо нее Джон Рэндалл предпочел бы иметь – в таких же жестких условиях – какую-нибудь местную девчонку из школы, одну из тех, кто сидит сейчас дома с родителями и не знает, что его мысли, словно направленный прожектор, выхватывают их по одиночке. Джон прихлопнул комара, заерзал на ступеньках заднего крыльца и вздохнул. Впереди его ждала безграничная и неожиданно прекрасная жизнь.

Джон Рэндалл, искупив свои грехи, будет бороздить весь мир, трахая все, до чего сможет дотянуться. К черту любовь, детей, Бога и прочее дерьмо. Его разум сосредоточился на моменте первого соития. Именно на данном моменте. Этому его научила Барбара. И если он все-таки женится, то это будет нежная, милая, кроткая девушка, с которой он сможет делать все, что захочет. Этому его тоже научила его Барбара – а не какие-то умники. А пока у него были более важные темы для размышлений (по правде говоря, те же самые, но в более конкретной форме).

«Завтра, и завтра, и завтра», – сказал Макбет. Это была одна из немногих цитат, которые Джон помнил из бесконечных скучных уроков английского, и она полностью соответствовала его нынешнему настроению. Действительно, завтра. Завтра он изнасилует пленницу. Снова. Мало кто из мужчин мог сказать такое, мало кто владел необходимыми приемами хуже, чем этот нетерпеливый насильник-рецидивист.

Дайана – еще одна любительница командовать – сказала, что для раскрытия влагалища ноги женщины должны быть приподняты и раздвинуты. По крайней мере, если выбрана эта позиция. По крайней мере, так говорилось в руководстве по замужеству, которое ее прогрессивные, если не сказать либеральные в вопросах морали, родители всучили ей вскоре после того, как у нее начались месячные. Джон впитывал эту информацию с удвоенным вниманием. Это многое объясняло.

Пытаясь войти в девушку – Барбара, лишенная возможности говорить, лишь мотала головой: «Нет, нет, нет», – он испытал серьезные трудности. Не мог найти куда. Испытывая лишенную юмора концентрацию, если не сказать напряженность, он тяжело воспринял эту неудачу: она унижала его мужское достоинство. Тем не менее он примерно знал, где искать, поэтому засунул туда палец. После этого он попытался ввести пенис в то же самое отверстие (их было два?). Собственная реакция обескуражила его. Во-первых, было больно; во-вторых, он так возбудился, что кончил почти сразу. Что еще он помнил, так это то, что Барбара издала звук разъяренного животного, совсем не похожий на вздохи любви и удовлетворенной страсти, которые ожидал услышать Джон. После этого, даже учитывая неудовлетворительный характер совокупления, наступило сонливое, желанное блаженство. Это могло бы понравиться, при правильном подходе. В этом, собственно, и заключалась завтрашняя проблема.

Конечно же, Джон собирался сделать это снова, только лучше, если такое возможно, – во всяком случае, для себя. Никакие другие мысли – никакие соображения о действиях и реакции Барбары, ее мыслях или чувствах – даже не приходили ему в голову. Если б его спросили о ней, он бы сказал – по-мужски, – что ему наплевать.

П

ока утихал отчасти подпорченный вечер, Пол, конечно же, не подозревавший о мыслях Джона, размышлял на ту же самую тему. В отличие от Джона, он не мог свободно плавать на лодке по ручью или даже бродить по огромному участку Маквеев. Вместо этого он сидел, закрывшись в своей комнате, словно сердце, бьющееся в инертном теле дома. Но завтра – таков был договор между родителями и ребенком – его не просто снова отпустят, его выгонят на свободу, чтобы он мог бегать, играть и мучить взрослую девушку. Все это приключение было для Пола непрерывной чередой эротических рождественских праздников.

Опять же, как и у Джона, мысли у Пола носили исключительно сексуальный характер. По сравнению с другими тринадцатилетними подростками Пол был довольно искушенным в этом вопросе. В пять лет он подглядывал за голой старшей сестрой, в восемь нашел отцовские журналы, в десять воображение унесло его уже далеко за пределы того, что мог предложить мир. В двенадцать он понял, что замкнулся в себе и что его самые лучшие мечты никогда не сбудутся, поскольку «люди» не дадут этому случиться.

Опять же, как и Джон, Пол ненавидел взрослых.

Да, они подавляли тебя; да, они доминировали; да, не давали тебе веселиться; но Пол испытывал к ним более глубокую неприязнь. Потому что они были глупыми – и даже слишком. Его презрение было презрением «думающих людей» к «недалеким людям». Он презирал их, и по крайней мере в этом вопросе твердо стоял на ногах.

Взрослые были ненаблюдательны, бесчувственны, медлительны, туповаты и катастрофичны в своих действиях. Только все портили. Как они вообще могли называться людьми? Пол не чувствовал с ними никакого родства. Он разорвал с ними все связи, и этот разрыв никогда уже не починить. Он видел то, чего они не видели; радовался, когда они плакали; все понимал, когда они, напротив, пребывали в замешательстве. Единственная загвоздка заключалась в том, что они доминировали. Управляли миром.

Пол испытывал к ним не столько ненависть, сколько полное неприятие. Они не были людьми. Он признавал их существование не больше, чем признавал существование своих странных снов, когда просыпался. Он не признавал существование своих родителей (хотя, конечно же, ему приходилось признавать их власть). Он не признавал существование одноклассников, не признавал существование столь несовершенного мира. При других обстоятельствах и в другое время Пол был бы способен организовать Освенцим, инквизицию, «похищение сабинянок». Он убивал бы с радостью просто потому, что жертвы нарушали созданные им стандарты совершенства. По мнению Пола, мир, состоящий из его двойников, был бы идеальным.

Поэтому, когда он думал о Барбаре, то думал только о ее коже и о том, как лезвие его ножа входит и выходит, входит и выходит, мгновенно пуская кровь. Вот так! Он покажет им. Он представлял себе, что слышит крик, но кричали безликие «они», а не кто-то конкретно. Было здорово.

Лишь Дайане удалось избежать его одержимости. Во-первых, потому что она понимала его и рассказывала ему всякое. Во-вторых, потому что была крупнее и старше. В-третьих, потому что была некрасивой и неинтересной. И в-четвертых, потому что она была его сестрой. В этом несентиментальном списке приоритетов ее главной ценностью для него оставалась способность рассказывать истории, стимулировать.

Дайана читала много – хотя и не очень внимательно. Проглатывала романы своей матери, едва они приходили по почте. Шарила по дому и читала все, от «Органического садоводства» до «Высокочуствительной эмульсии в фотографии». Убегала в библиотеку всякий раз, когда их семья приезжала в Брайс. Она была кладезем разрозненных, не слишком глубоких знаний. Однако то, чем она делилась с Полом, имело определенное направление.

Для него она приберегала рассказы о зверствах нацистов, процессах над салемскими ведьмами, судьбах первых христианских мучеников или человеческих жертвоприношениях первобытных народов. И когда она это делала, ее холодные серые глаза становились неестественно большими и пронзительными. Она рассказывала, а Пол жадно впитывал и представлял все это. Видел маленькую железную клетку, поднимаемую звенящими цепями вверх, а затем опускаемую в поджидающий костер, разведенный на средневековой городской площади. Слышал вопли, видел, как тускло освещенная фигура, запертая в клетке, мечется в агонии. Слышал, как плоть трещит, словно бекон на сковороде (его сравнение). Видел, как раскаляется докрасна железо и огонь пожирает содержимое клетки. Пол едва не терял сознание от силы своего прокачанного воображения. Это была не выдуманная история, не комиксы и не фильмы по телику – те казались Полу скучными и пресными. Это было то, что происходило с реальными людьми и делалось реальными людьми.

Знать это маленькому мальчику было рано, и все же Дайана потчевала его такой пищей, сколько он себя помнил. (Справедливости ради надо сказать, что он никогда не затыкал уши пальцами. Всегда слушал.) В этом плане их характеры совпадали, и «игра» в Свободную Пятерку была их игрой, поскольку они могли на нее влиять. (Опять же, надо признать, что, несмотря на то что остальные могли менять сюжет то тут, то там, они продолжали в нее играть. Им это нравилось.)

Таким образом, когда Пол думал о завтрашнем дне и пленнице, которую они называли Барбарой, он смотрел на это с совершенно особой точки зрения. Он лежал в темноте своей комнаты, перебирая все возможности. И пришел к выводу, что для того, чтобы извлечь из этого какой-то прок, ему потребуется не только нож.

Б

обби, разбуженный той же ночью, не сразу понял, в чем дело. Синди, сонная и неразговорчивая, встряхнула его, чтобы он проснулся, затем протопала к кровати, упала на нее и почти мгновенно уснула – со спутанными волосами, в грязном платье, в грязных штанах и в грязных носках. В ровно урчащем автоматизированном доме Бобби снова был один. Хотя он никогда не думал о доме именно с такой точки зрения, тот вдруг показался ему кораблем. Бобби быстро освоился с этой мыслью. Здесь, на корабле, он был и капитаном, и пассажиром – снаружи плыла черная ночь. У него были свои обязанности и повинности.

Зевнув и почесавшись, Бобби бегло осмотрел пленницу, хотя в эту четвертую ночь в этом не было необходимости. Он никогда не замечал ничего особенного – за исключением того случая, когда Синди вынула у пленницы кляп, – кроме, может, случайного движения руки, поворота головы, периодического открывания и закрывания глаз или вращения стопы. Она просто не могла убежать, и с каждым разом, когда ее связывали, ее шансы на это уменьшались. Дети неуклонно совершенствовались как надзиратели, и Бобби был лучшим из всех.

Сегодняшнее отличие – ее нагота – не произвело на Бобби большое впечатление. Барбара казалась милой, беззащитной и все такое, но при этом Бобби нашел в ней кое-что слегка отталкивающее. Для мальчика его возраста откровенный вид гениталий и лобковых волос был чем-то из ряда вон. И у Барбары все казалось непропорционально большим по сравнению с его худощавым телом. Ее нагота стала еще одним гротескным элементом, с которым ему пришлось столкнуться в эту непростую неделю.

Тем не менее, войдя в ее комнату и обнаружив Барбару в таком виде – все еще в таком виде, – Бобби искренне посочувствовал ей. Они причиняли ей боль. Она не красилась уже несколько дней, поэтому глаза у нее казались такими же голыми, как и тело. Не оставалось никакого простора для воображения. И в ее глазах он увидел перемену, вызванную Свободной Пятеркой. Под ними появились темные пятна. Он знал, что Барбара спала, но, похоже, недолго. Ее глаза – возможно, от бессонницы – красные, широко открытые и сухие, а зрачки – неестественно темные (по крайней мере, так показалось Бобби). Ее запястья и лодыжки – в ссадинах от веревки. Кисти рук, которых он не смел коснуться, и ее ступни (он потрогал одну, зная, что почувствует) – потемневшие и холодные. Причина – в нарушенном кровообращении. Живот плоский, если не сказать впалый. Начали проявляться последствия мучений.

Бобби знал, что сделал бы, если б это зависело от него. Что он мог бы сделать даже сейчас – и чем скорее, тем лучше. Сын хирурга, он уже достаточно просидел за обеденным столом, слушая рассказы отца о пациентах. Бобби развяжет ее, восстановит кровообращение, накормит, укроет и позволит ей спать в абсолютном спокойствии, пока она не захочет встать и снова стать прежней Барбарой. Он вспомнил, как задал отцу какой-то вопрос о его работе и тот ответил: «Мы останавливаем течение болезни и даем человеку утешение, но пациенты выздоравливают сами по себе. Мы можем лишь попытаться помочь им».

И Бобби действительно хотел помочь ей, но сегодня не имел такой возможности. В нем бушевали мальчишеские страхи.

Если он освободит Барбару, она наверняка изобьет его до полусмерти. Если она этого не сделает, то Свободная Пятерка (только тогда их будет трое) сделает это за нее. Если оставит ее в плену и даст остальным поиграть с ней еще дня два-три, тогда его родители обеспечат тот же результат. Не было ни выхода, ни возможности что-то предпринять.

Лично ему было жаль Барбару. Он – они – уже показали, на что способны. Захватили ее в плен и успешно удерживали. Теперь эта ответственность тяготила его. Для мальчика, который должен был жить под родительским руководством, опекой и защитой, он оказался на редкость самодисциплинированным. Иначе как бы он сумел усыпить ее в первую ночь, отстоять утреннюю вахту, избежать вчерашней катастрофы и так далее? Как и у его отца-хирурга, у него была врожденная готовность постоянно подвергать себя испытаниям. Когда-нибудь – опять же как и его отец – он сможет взять в свои руки чью-то жизнь, и это будут надежные руки. Но на данный момент он устал от происходящего и весьма побаивался того, что будет дальше. (Синди рассказала ему, что сделал Джон.)

Однако в час ночи он просто не мог об этом думать. Как и любой взрослый человек, столкнувшийся с подобными трудностями, он просто отложил размышления на потом. Барбара, которую он ненадолго мысленно освободил, была – с некоторыми сомнениями – возвращена в плен. Бобби вышел из ее комнаты и отправился на кухню, чтобы приготовить себе молочный коктейль.

Этот ритуал, обычно доставляющий удовольствие, но повторяемый уже третью ночь подряд (не нужно ждать, что кто-то даст разрешение, что кто-то похвалит, не нужно с кем-то делиться), стал похож на многие другие вещи, которые он проделывал теперь, когда Барбара в плену. Родителей нет, и главный теперь он. Это была просто еще одна обязанность. Развлечение практически превратилось в рутину. Как и Синди, ему было скучно. Он задавался вопросом, почему в этом мире взрослые люди стараются взрослеть. Физически расти, конечно, нужно, но зачем взрослеть, если все вот так? Он покачал головой.

Ну да ладно.

Он аккуратно положил в миску мороженое – шоколадное, – добавил шоколадный сироп для усиления вкуса и плеснул немного молока. Затем поставил миску с ингредиентами под лезвие смесителя для молочных коктейлей (который стоял отдельно от маминого миксера и папиного блендера – всему свое место). Установил автоматический таймер на сорок секунд, опустил рычаг и нажал кнопку «Вкл.». В свои тринадцать Бобби проделал этот маневр, даже не задумавшись, потом повернулся и лениво оглядел кухню. Поворачиваясь, он увидел – возможно, это была игра отражения – в болотистых лесах возле Оук-Крик нечто похожее на свет, хотя там ничего не могло быть.

Бобби это не встревожило. Параллакс и эффект призмы, особенно в доме с двойными окнами, кондиционером и спонтанно образующимся конденсатом, были не только ему известны, но и фактически являлись элементами игр, в которые он играл в одиночку (если повернуть головой вот так, то свет исчезнет, и т. д.). Вместо того чтобы испугаться, Бобби проявил интерес и попытался понять, что за источник света вызвал такой странный отблеск. Он менял цвет – был то белым, то желтым. И плясал. Бобби повернул голову. Безуспешно. Независимо от его действий свет оставался практически там же, где и был. За спиной жужжал миксер: оставалось еще пятнадцать секунд.

В следующие пять секунд Бобби пришел к следующему выводу: этот эффект не был вызван хорошо известной ему игрой отражения. На болоте действительно что-то светилось. Это был не фонарик, и оно не приближалось, просто неведомый свет. То есть на болоте кто-то был.

Первым делом Бобби подумал о Джоне Рэндалле. Джон много говорил о том, что придет и поможет дежурить ночью, но Бобби знал, как трудно ему выскользнуть из своего дома и возвращаться незамеченным. К тому же, этот свет был далеко от тропинки, по которой ходил Джон. Следовательно, это был не Джон. Миксер за спиной у Бобби затих, осталась мигать лишь маленькая оранжевая лампочка «Вкл.».

Словно желая отвлечься, Бобби повернулся, открыл кухонный шкаф, достал высокий стакан и уверенным движением налил в него свой молочный коктейль. Затем он отсоединил лезвие миксера, промыл его и положил на сушку. Однако, сделав это и повернувшись к окну, он снова увидел свет. Время от времени тот исчезал, но потом снова появлялся. Бобби представил себе небольшой костер, перед которым кто-то ходит туда-сюда. Наверное, собирает дрова.

Взял свой молочный коктейль, Бобби выключил свет на кухне. Встал, держа холодный стакан и прихлебывая из него. В темном помещении сердце у него начало биться все быстрее и быстрее. Едва глаза привыкли к темноте, он окончательно понял, что на болоте есть свет, что он рукотворный и что там есть человек, поддерживающий костер.

Последовали два очень быстрых потока мыслей:

Взрослый. Сила взрослых. Дети держат в спальне плененную девушку. Обнаружение. Поднятая тревога. Наказание.

Сборщики.

Хотя Адамсы не владели достаточным количеством земли, чтобы серьезно заниматься сельским хозяйством, их участок был окружен крупными коммерческими фермами, где работала сельхозтехника. А когда созревали фрукты, появлялись сборщики. Еще они приходили на помощь осенью, примерно в это время. Это были смуглые латиноамериканцы с жирной блестящей кожей, темными светящимися глазами, грубыми лицами и взрывным характером. Их будущее было безнадежным. Если бы Бобби мог выражать свое мнение, он назвал бы их рабами – своих родителей, своей семьи.

В течение двух или трех недель Сборщики заполняли эту местность, тратили свою скудную зарплату у Тиллмана или в местных барах, а затем снова исчезали. Они говорили на непонятном языке, который родители Бобби называли «пачуко», и никто из его друзей не знал никого из них.

Во время своего пребывания Сборщики могли появляться где угодно и делать что угодно. Местное сообщество сперва зависело от них, потом терпело, затем преследовало их и, наконец, изгоняло. А на следующий год они возвращались как ни в чем не бывало. Однако для Бобби мысль о том, что в нынешних обстоятельствах какой-то Сборщик разбил лагерь на соседнем болоте, представлялась угрожающей. Ведь этот мужчина может подойти к дому, а Барбара может поднять шум, и тогда весь план пойдет насмарку. В темноте Бобби становился таким же, как и его отец, – очень осторожным.

Он поставил наполовину полный стакан с коктейлем, повернулся и пошел по коридору, спустился по лестнице в комнату отдыха, где хранились ружья. Там он вставил два патрона в дробовик 410-го калибра, положил еще несколько в карман, и вернулся наверх. Сердце теперь у него билось как сумасшедшее. Благодаря Свободной Пятерке Бобби получил довольно продвинутые представления о военной тактике. Чтобы защитить замок, нужно было не сидеть на стенах, а оставить его, как дразнящую мишень. Уйти в лес, залечь, пропустить врага мимо себя, а затем расстрелять его с тыла.

Он сделал это в свойственной своему возрасту манере. Открыл кухонную дверь (которая была вне поля зрения находящегося у костра человека), выскользнул в огород, где затаился в засаде. В голове носились лихорадочные мысли. Разбудить Синди? Нет, она бесполезна и может только пострадать. Отпустить Барбару? В этом тоже никакого смысла. Идти за помощью? Слишком далеко, слишком рискованно. Вместо этого он прополз между рядами помидоров (справа) и бобов (слева) и присел на корточки. Кроме отдаленного грома, он ничего не слышал, и ему удавалось сохранять спокойствие.

Как в ту ночь, когда милосердная рука отца усыпила его собаку, как в тот день, когда перед окончанием учебного года он сильно заболел, и ему пришлось пропустить вечеринку, как в тот день… как в тот день… он понял, что ему ничего не остается, кроме как принять жизнь такой, какая она есть. Она управляет тобой, а не ты ею. Нужно просто делать все, что в твоих силах, тем, что у тебя есть. Так говорил его отец.

Поэтому Бобби лежал в огороде и думал о незнакомце (или незнакомцах) на болоте и о Барбаре и Синди в доме. Все они зависели от него, только не знали об этом. Несмотря на то что он не считал себя трусом, ему было страшно.

Костер на болоте горел, но никто так и не пришел. Ночь растворилась в мокрой росе, и небо приобрело зеленый оттенок. Любой взрослый, проходящий мимо, был бы поражен выстрелом из дробовика, но, к счастью (подумал Бобби), этого не потребовалось. В конце концов он начал клевать носом и заснул, уткнувшись розовыми щеками в скрещенные руки и оставив дробовик лежать рядом.

П

лен для Барбары становился все болезненней в физическом плане. После последних потасовок с детьми ее запястья и лодыжки были травмированы, а удерживающие ее веревки испачканы в крови. Конечно же, в данных обстоятельствах она не могла надеяться на скорое исцеление. В связанном, неподвижном состоянии ее тело неуклонно теряло гибкость и чувствительность. У нее медленно развивалась характерная постельному образу жизни болезнь, поэтому, когда дети поднимали ее, у нее какое-то время кружилась голова. Из-за кляпа во рту было постоянно сухо, а горло из-за тщетных попыток глотать распухло и болело. Губы из-за регулярного наклеивания и сдирания скотча тоже были сухими и воспаленными. Голодные боли в животе напоминали менструальные спазмы. Поскольку дети никогда не кормили ее досыта, сегодняшний отказ от сэндвича с курицей казался ей сейчас величайшей глупостью.

Конечно же, все это было не смертельно. Она знала это. У нее даже не останется ни единого шрама. И все же, если эти ее маленькие страдания рассматривать в целом, они складывались в одну большую пытку.

Сегодня добавились новые проблемы. Пол царапал и колол ее своим ножом. Джон лишил ее девственности, неуклюже, но лишил. У нее было небольшое кровотечение (совсем небольшое, как она заметила, когда ей позволили встать). Сейчас осталось лишь едва ощутимое жжение между ног.

Конечно же, здесь присутствовал и психологический аспект. Она не только испытала унижение, у нее появилось ощущение «падения». С каждым днем ее статус взрослого неуклонно снижался. Она начинала как их смотрительница, а теперь опустилась до одного с ними уровня – и даже ниже, из-за того, что стала объектом игры. Если утром они едва осмелились раздеть ее донага, то к полудню уже изнасиловали. Завтра она будет ненамного лучше той куклы Барби, превращение в которую предсказывала ей Терри.

Завтра, – сказала себе Барбара. Мне нужно подумать. О, почему я всегда так говорю, когда думать не получается?

Она поняла одно. Если ее тело было узником Свободной Пятерки, то ее разум был узником ее тела. Постоянные жалобы, подаваемые в мозг нервными окончаниями, – не думай ни о чём, пока не разберешься с этим, этим и этим, – создавали прерывистые помехи, которые заставляли ее перескакивать с одной темы на другую. Как бы она ни пыталась представить себе завтрашний день, в голову приходило лишь то, что он будет хуже, чем сегодняшний.

Завтра Пол изобретет новые способы дразнить и мучить ее (и этого она действительно боялась). Сегодня днем, когда он начал водить по ней ножом, едва не поранив кожу, он был просто Полом. Однако со временем его лицо стало напоминать гипсовую маску удовольствия, и даже праведности. Будто то, что он делал, было для него – по его мнению – самым правильным делом на свете. Он походил то на мстительного солдата, поджигающего костер Жанны Д’Арк, то на доброго седого монаха, выслушивающего признания в ереси распятого на дыбе грешника. Барбаре казалось, что этот маленький мальчик просто сошел с ума. Сдерживающий его тормоз – страх перед родительским наказанием – мог отказать сегодня днем, а может и завтра. Если это произойдет, он может серьезно поранить ее ножом или того хуже. А если он сделает это один раз, то в своем безумии уже не остановится. Барбара видела это. Видела, что завтра может умереть сидя, привязанная к стулу в гостевой комнате в доме Адамсов. Какие бы другие мысли ни приходили ей в голову, эта страшная картина продолжала стоять у нее перед глазами – маленький мальчик, снова и снова наносящий ей удары ножом.

Завтра – мысли снова резко сменили направление – Джон, вероятно, снова попытается изнасиловать ее, и, вероятно, ему это удастся. Тут ее мысли разбились на мелкие фрагменты и разлетелись (в очередной раз) одновременно в разные стороны. Страх перед беременностью… печаль… Джон… Мидж…

На первом курсе с Барбарой училась девушка по прозвищу Мидж [5]. Миниатюрная, жизнерадостная брюнетка, душа любой компании. В ночь после чемпионата Индианы она и ее парень развлекались, катаясь на машине по автострадам, в итоге врезались в опору путепровода и погибли.

Подобные вещи, конечно же, вызывают шок в кампусе, даже в таком крупном, как их. Последующие несколько дней разговор обычно сводился к фразам «Я знала ее…», или «Моя подруга знала ее…», или «В прошлом году она ходила со мной на американскую литературу…» и тому подобное. Все сводилось к тому, что один из нас мертв, уже мертв, мертв по-настоящему. Это вызывало трепет. Затем следовали – незрелые, если разобраться, – рассуждения о жизни, любви, Боге, философии и так далее.

В общежитии, где жила Барбара, поднимался еще один вопрос: если б вы знали, что завтра умрете, разве вы не пожалели бы, что не прыгали в постель с каждым парнем, который когда-либо просил вас об этом? Вопрос, наверное, не очень оригинальный, и вряд ли вызовет оригинальный ответ. «Да, я пожалела бы, наверняка пожалела бы». Девушки качали головами. Поскольку умирать они, конечно же, не собирались (на самом деле это был единственный случай смерти студентки в этом году), то не изменяли своим правилам. Просто размышляли над этим.

Смерть Мидж не имела для Барбары особого значения до сегодняшнего вечера, когда она начала задаваться вопросом: если бы ты знала, что попадешь в плен к группе детей и будешь изнасилована шестнадцатилетним подростком, разве ты не отдалась бы Теду, когда он этого захотел? Да, конечно отдалась бы, – сказала себе Барбара. Несомненно. Тогда в этом было бы, по крайней мере, что-то приятное.

Тед тоже был пловцом.

Не олимпийского уровня – в команде бытовала шутка, что в двадцать ты уже стар для плаванья, – но он был хорош, как и большинство молодых людей. Они встретились в бассейне и устроили заплыв, как пара молодых выдр, после этого стало считаться, что у Барбары есть бойфренд.

Тед обладал и рядом других качеств. Он мог быть серьезным. Усердно зубрил учебники и даже потом размышлял над прочитанным. Был добр и необычайно тактичен для такого молодого парня. От него приятно пахло. И хотя он был силен как бык, с Барбарой вел себя на удивление мягко и сдержано. Однажды вечером после очередной игры (это было на следующий год после их знакомства, ставшим последним) они тоже дурачились и катались на его машине, пока он не свернул на огромную пустую стоянку, припарковался и стал клеиться к Барбаре. Он был первым, чьи приставания не вызвали у нее отвращения. Скорее, она была удивлена.

Его рука скользнула ей подмышку и легла на грудь, другая проникла под юбку и принялась гладить бедро. Ну, дальше этого вряд ли зайдет, подумала она, и не стала возражать. Ей понравилось. У Теда не было того дикого похотливого взгляда, как у некоторых парней. Если б ей пришлось выразить это словами, она сказала бы, что он смотрел на нее с обожанием – во всяком случае, так ей показалось. И она могла с этим согласиться. Я могла бы отдаться ему, – подумала Барбара. Могла бы, и, если б отдалась и мне понравилось, на этом все не закончилось бы. Но она этого не сделала. Из-за своей врожденной «порядочности».

Мать и отец Барбары не так воспитывали ее, чтобы она занималась этим на стоянке. Или в съемном номере мотеля (по крайней мере, она так думала). Или в лесу (во всяком случае, не в каком попало). Тогда Барбара еще не решила, где именно она согласится на любовь Теда. Она предполагала, что поймет, когда наступит подходящий момент. Как бы то ни было, туда-сюда сновали машины со включенными фарами. Было холодно, тесно, и о сексе не могло быть и речи. Разве что Барбара мысленно пообещала лечь в постель с Тедом, без привязки к определенному времени и месту, и подчиниться его прихотям (которые казались ей безопасными и приятными). По большому счету, это была ее девичья капитуляция. Но этого не произошло.

Они просто не сошлись, в основном из-за денег, из-за времени, из-за отсутствия места, где они могли бы уединиться, из-за ее собственного нежелания. Между тем пришло лето, и не успела наступить осень, как они расстались. Поэтому юный Джон Рэндалл, тогда еще находившийся за много-много миль от нее и неизвестный ей, в конце концов отнял у нее то, что было от чистого сердца обещано Теду.

Опять же, это было несмертельно, как она и предполагала.

Я буду жить, – сказала себе Барбара. Как бы то ни было, я буду жить. Некоторые девушки теряют девственность с велосипедным сиденьем.

Тем не менее ей было грустно, она чувствовала себя несправедливо лишенной целомудрия и измененной против своей воли на всю оставшуюся жизнь. Джон изменил ее. А еще, возможно, оплодотворил. Она подумала об этом и поняла, что сейчас уже слишком поздно что-либо предпринимать.

С другой стороны, замужество и дети – это то, для чего она лучше всего подходила, по крайней мере, она так считала. Она просто не была активисткой, у нее не было желания соревноваться. Политика казалась ей сценами из комиксов, разыгрываемыми вживую, а преподавание – ее область – предназначалось лишь для того, чтобы заполнить время, пока какой-нибудь молодой человек не появится, чтобы организовать ее и направить на путь истинный. Иногда это будущее казалось мрачным (особенно в университете, где так много говорили о карьере и т. д.), но чаще всего представлялось вполне возможным. К тому же в ее возрасте это могло случиться в любой момент. Могло этой осенью, а могло и через три-четыре года. Она давала себе не больше четырех. К тому времени, если не раньше, ее внимание должным образом переключится на любовь, зачатие, беременность, рождение и воспитание детей. Если иногда и казалось, что она щеголяет своими стрижкой, загаром, хлопчатобумажными платьицами и беззаботным образом жизни, то все это было напускным: чем старше она становилась, тем дальше устремлялись ее мысли.

Однако забеременеть, точнее, стать заложницей внебрачного ребенка, – это совсем другое. Она ни в коей мере не была феминисткой. Страх «залететь» – это был общий кошмар, который бродил по коридорам женских общежитий, навещая девушек как бедных (тех, кто занимается сексом на заднем сиденье машины), так и более богатых (тех, кто может себе позволить снять номер в мотеле, а в выходные пойти кататься на лыжах), заставляя каждого молодого грешника хмуриться в темноте и задаваться вопросом: «Неужели от меня?» Это была ситуация, когда, нарушив глубоко укоренившееся табу, ты вдруг ощущала космические, обезличенные последствия, выползающие из ночи, чтобы заставить тебя осознать одно: жизнь прошла, закончилась, да еще так рано.

Как я могла быть такой глупой? Я увлеклась. Слишком увлеклась.

Таков был страх, который Барбара много раз прорабатывала и которого давно избегала. Он посетил ее сегодня вечером вместе с другими беспокойными мыслями. Ей потребуется аборт. Конечно же, в данных обстоятельствах ей позволят его сделать. Однако эта необходимость пугала ее.

Барбара знала девушку, которая легально сделала аборт, в дорогой фешенебельной клинике, и рассказала об этом. Она описала регистрацию в большой университетской больнице (в другом городе) в сопровождении родителей (все смущенно ерзали, сидя на пластиковых стульях). Описала, как ей показали ее двухместную палату, раздели, взяли анализы, побрили лобок. Потом появился папа с конфетами, журналами и цветами, и это совершенно не вязалось с его высокомерным взглядом. Однако больше всего Барбара запомнила анкеты. Вечером бойкая молодая женщина-врач принесла девушке несколько бумаг, чтобы она ознакомилась с ними и подписала. И пока девушка читала, женщина-врач сидела рядом, хладнокровно деловитая, готовая ответить на любые вопросы.

Пациентка осознает, что ей предстоит операция по удалению определенной ткани из ее организма. Пациентка осознает, что больница не несет ответственности за психические и физические последствия. Пациентка осознает, что за операцией могут наблюдать квалифицированные студенты-медики, и ткань, удаленная из ее организма, может быть отправлена на лабораторное исследование либо утилизирована соответствующим способом. Пациентка осознает, пациентка осознает… Девушка молча кивнула, подписала и вернулась к просмотру журнала, на чтении которого не могла сосредоточиться. После этого ее мама и папа тоже должны были прочитать эти бумаги и подписать. Как родители вышеуказанной несовершеннолетней, они осознают, что… и т. д. и т. п.

Что` пациентка и ее мама и папа осознавали совершенно четко, так это то, что они взаимно согласились на убийство еще не родившегося ребенка, предположительно здорового и вполне способного стать одним из них. (Это часть по-настоящему ужаснула Барбару.) Да будет так.

Операция была проведена, как и планировалось, в семь часов утра – эффективно, быстро и профессионально. Сорок восемь часов спустя пациентка снова была дома. Ее мучила тошнота (матка возвращалась к нормальным размерам), тошнота душевная и физическая. Кем бы он был? Каким бы он был? На кого был бы похож? Что же я наделала?

Конечно же, ничто не смертельно, кроме самой смерти. Несколько месяцев спустя Барбара наблюдала, как та девушка – веселая и беззаботная – расхаживает везде, таская с собой маленький пузырек с таблетками, которые прописал гинеколог ее матери. Аборт она называла просто «маленькой мамочкиной и папочкиной проблемкой, которая довольно сильно их встряхнула». Таким образом, эта проблема была легко решена.

Однако Барбара смотрела на это иначе. Для нее весь этот опыт казался непреодолимой преградой, лежащей на пути к дальнейшей жизни. Скорее, она предпочла бы умереть первой (хотя знала, конечно же, что этого не произойдет). Страдания, причиняемые ей до сих пор, вскоре могут оказаться пустяками по сравнению с выскабливанием и извлечением ребенка из чрева. Посмотрев на темный потолок, Барбара спросила себя: «Я ли это? Я ли это?». Потом она каким-то образом отбросила в сторону этот вопрос и подумала о Джоне.

У нее были противоречивые мысли о ее партнере по спариванию. Джон-мальчик, Джон-пленитель, Джон-чертов-насильник, Джон-возможный-отец-ее- ребенка и Джон Первый. Не способная избавиться от шока, душевной боли и горечи, она была вынуждена вспоминать это событие, хотя бы не погружаясь в детали.

Поразмыслив, Барбара предположила, что если уж ей суждено быть изнасилованной (отчасти она была фаталисткой по натуре), то ей еще повезло, что это сделал знакомый ей мальчик, а не какой-нибудь страшный мужик в переулке, в лесу или где-то еще. Похоть Джона хоть немного сдерживалась нежностью. Его прикосновения – нежеланные, отвратительные, неуверенные – были, тем не менее, нежными. Он пытался возбудить ее, пытался задобрить, и, хотя в конечном счете не остановился и получил удовольствие за ее счет, нужно признать, он старался.

Получила ли она удовольствие? Конечно же нет. У нее были разрывы (незначительные, как она подозревала; в конце концов, ей не было видно). Вследствие его насильственных действий она получила натертости, достаточно сильные, поскольку после похода в туалет у нее появилось жжение.

Вот так вот, – сказала себе Барбара и задумалась.

Как учительница она была достаточно хорошо образована в области секса, чисто теоретически. Но всегда есть маленький нюанс – чтобы понять что-либо по-настоящему, нужна практика. Разве я не должна была испытать хотя бы небольшое удовольствие? Она не могла вспомнить; изнасилование было скорее «общежитской» темой, чем предметом обсуждения в студенческой аудитории.

Тут ее размышления прервали. По коридору, за дверями ее комнаты, бежал Бобби. Барбара подняла голову и увидела, как он несется обратно с дробовиком в руке. Видение было кратковременным, но она успела разглядеть застывшее, испуганное выражение его лица и отметить необычную поспешность и лихорадочность его движений.

После первых двух дней, когда Барбара потеряла надежду на освобождение, она стала обращать на Бобби и Синди так же мало внимания, как и они на нее. Они прерывали ее тяжелый сон, приходили посмотреть большими, невинными и при этом равнодушными глазами на ее страдания, и потом уходили. Она не боялась их и не связывала с ними надежды. По ночам, когда она дремала и грезила о Терри, Теде или о чем-то еще, дети приходили и уходили скорее как картинки, плоды воображения. Теперь все изменилось.

Невероятно, но Барбара сразу поняла, в чем проблема. Это ей подсказали поведение Бобби, его поспешность, дробовик в руках. Она услышала, как выключился свет на кухне, как открылась и закрылась задняя дверь, и все поняла. Где-то рядом был бродяга. Это напугало ее больше, что все произошедшее.

Терпеть детские пытки, даже детские изнасилования – это одно, а беспомощность перед неведомым – совсем другое. Какой бы звук ни вспугнул Бобби, он был издан человеком, а не животным. Мужчиной, а не женщиной, кем-то сильным, а не слабым. Иначе и быть не могло.

Более того, даже вооруженный Бобби не смог бы тягаться с человеком из тьмы, который возник в воображении Барбары. Тот позаботится о нем при необходимости, а затем задняя дверь снова откроется. Сложно представить, что случится с ней, когда незваный гость наконец узнает, что здесь происходит, а лучше даже не представлять. Барбара затаила дыхание, чтобы услышать шум борьбы, звук выстрела – хоть что-то, – и ничего не услышала ни в течение первого часа, ни в течение второго. Она посмотрела на свои запястья, которые, казалось, были за много миль от нее, аккуратно связанные скаутскими узлами – выбленочными, если использовать правильный термин, – и почувствовала, что завтра, если оно настанет, она непременно должна сбежать.

Осторожно, очень осторожно она извлекла из памяти набросок плана, который придумала ранее и осуществить который у нее тогда не хватило решимости.

С

павший в огороде Бобби проснулся поздно от жарких лучей взошедшего августовского солнца, замерший, промокший, грязный и затекший. Дробовик влажно поблескивал там, где он положил его на фасолевые опоры (курок все еще был опасно взведен). Бобби резко проснулся, буквально подпрыгнув. Все страхи и тревоги прошлой ночи тут же обрушились на его плечи, вместе с чувством вины за то, что он вынужденно оставил караульный пост. Однако короткое размышление подсказало ему, что все в порядке. Он это чувствовал. Небо было бледно-зеленого цвета. Влажные, тропические облака грели на солнце свои обращенные к востоку лица. Птицы издавали привычный утренний гвалт, а река, когда Бобби осторожно встал и оглядел местность, была ровной и мирной. Самое главное, не было теней, где можно было бы спрятаться, и он уже не испытывал смятение. Сборщик тоже пропал? (Бобби теперь знал наверняка: кто-то там был, и это был Сборщик.) Или Сборщик все еще спал на сосновых иголках, укрывшись от влаги и комаров рваной рубашкой?

Он ушел. Бобби тоже это чувствовал. Угроза миновала. Взяв дробовик, Бобби осторожно опустил курок, разломил ствол, вынул патроны, аккуратно прошел вдоль рядов овощей, поднялся по ступеням на кухню. Его сонный мозг пытался вспоминать.

Что, если бы Сборщик пришел и нашел его спящим в саду с заряженным дробовиком, который можно взять и использовать? Или что, если бы он прошел мимо, ничего не заметив, как и планировал Бобби? Застрелил бы Бобби его или прогнал выстрелом в воздух? Сделал бы он вообще что-нибудь? Нет, ну правда? Да-нет, нет-да. Он не знал этого, как и не знал, что будет делать, когда снова наступит ночь. А что, если сегодня Сборщик придет проситься на работу и каким-то образом обнаружит – для этого не нужно быть гением, – что в этом доме есть лишь кучка детей, которые держат девушку привязанной к кровати? Я не знаю, – сказал себе Бобби, – просто не знаю.

В гостиной он осторожно прислонил ружье к боковой стенке камина, вытащил из кармана патроны и положил их на каминную полку, а затем рухнул в изнеможении. Он все еще был там – спал, – когда Синди, растрепанная, с заспанными глазами, прошла на кухню за утренней порцией замороженных маффинов.

– Прошлой ночью здесь кто-то был, – сказал он, проснувшись во второй раз.

– Да? – отозвалась Синди с набитым ртом, в ее голосе поначалу не было заинтересованности. Затем, когда все те медленные, сложные мысли, которые вертелись у Бобби в голове несколько часов назад, дошли до нее, она перестала есть и очень, очень осторожно отложила кекс в сторону.

– Кто это был? – тихо спросила она.

И Бобби рассказал ей.

Собравшиеся в полном составе члены Свободной Пятерки слушали о Сборщике со всей серьезностью, но без паники. Джон изложил первый план: Синди и Дайана будут наблюдать за Барбарой и территорией вокруг дома и подадут звуковой сигнал, если понадобится помощь, а Бобби и Пол пойдут с ним на разведку.

Они пошли вооруженными. Джон нес помповое ружье 20-го калибра, которое взял у доктора Адамса, Бобби – свой дробовик, а Пол – винтовку 22-го калибра, оснащенную оптическим прицелом. Оружие было для них чем-то привычным. Даже вечно подергивающийся Пол зимой ходил с отцом охотиться на уток. Все трое умели стрелять, и всем троим доводилось убивать разную мелкую дичь и птиц. На самом деле, если принять во внимание их нервозность, они представляли собой довольно грозный, пусть и небольшой отряд.

Они прошли по частной дороге Адамсов, мимо огорода, мимо тропинки, ведущей к дому Джона, и, свернув на первом повороте, оказались прямо за болотом. Проследовали параллельно извилистому руслу Оук-Крик, пока не добрались до места, которое они называли «соснами». Здесь неухоженные заросли и заболоченные земли сливались в почти непроходимую чащу из деревьев и кустов. Здесь каждое растение переплеталось с другим, каждое боролось за выживание, солнечный свет и воздух. Проигравшие битву мертвые деревья стояли, прислонившись к своим соседям, не способные упасть из-за тесноты. Их стволы и ветви обвивали лианы, образовывая зеленые пещеры, в которых можно было спрятаться.

По сигналу Джона дети развернулись веером, как настоящие разведчики, но эти предосторожности были тщетными. Сухие листья и кусты с треском ломались у них под ногами, выдавая каждый их шаг. Белки стрекотали и сновали в полумраке, осыпая их кусочками высохшей коры. Переругивались сойки, а маленькие невидимые существа устремлялись влево и пересекали болотные лужи, поднимая вверх мелкие брызги. Мальчики остановились, всматриваясь в зеленые тени и видя то, что подсказывало их сознание. Но в конце концов каждая серая фигура оказывалась деревом, а каждое движение – игрой света на листве. Наконец Джон крикнул откуда-то справа.

– Нашел!

– Что? – (Два отдельных голоса)

– Здесь!..

А найден был потухший костер. Он был разведен в яме, вырытой для этой цели вручную и снабженной воздушным каналом, который при необходимости перекрывался с помощью камня. Кострище было аккуратно засыпано землей. Некто, привыкший жить на улице и оказавшийся в сухом, как солома, лесу, старался действовать по правилам. Бобби был прав – также там находилась довольно густая подстилка из зеленых сосновых иголок и веток. А еще имелось несколько нечетких следов – широких – там, где земля была расчищена для костра, несколько окурков (без фильтра), пустая банка из-под тушенки и пара пустых банок из-под пива. Больше ничего. Свободная Пятерка – точнее, трое ее членов – стояла в тишине и обдумывала увиденное.

Джон наклонился и положил руку на незасыпанный пепел.

– Сложно сказать.

Бобби и Пол кивнули – вместе они развели и потушили немало костров.

– Да, именно здесь я это и видел, – сказал Бобби.

– Ага. – Джон выпрямился, разломил ствол и разрядил ружье. Остальные последовали его примеру и почувствовали себя чуть более уязвимыми, хотя были совершенно уверены, что в лесу они одни.

– Кто это, по-твоему?

– Как сказал Бобби, какой-нибудь Сборщик.

– Но зачем он пришел сюда?

– Напился, спрятался, уволили с работы – откуда мне знать?

– Он был голоден, – сказал Бобби.

– Откуда ты знаешь?

– Смотри, что он принес – тушенка, спагетти, пиво. Этим набивают живот. – Он пнул банку. – В ней ничего не осталось, будто он все выскреб пальцами. – Будучи большим любителем подчищать чашу для кулинарной глазури, Бобби сразу узнавал своих коллег.

– Если он голоден, значит, бродит вокруг, – подергиваясь, сказал Пол.

И Джон, и Бобби удивленно посмотрели на него. Пол умнел на глазах. Возможно, он прав.

– И если он продолжит бродить вокруг, то сможет найти нас.

– Ага.

– Ну, здесь больше ничего нет, – сказал Джон. – Только оставьте все как есть.

– Почему? – сказал Пол. – Ведь тогда он не поймет, что кто-то про него узнал.

– Нет. Тогда он переберется в другое место, – быстро сказал Бобби.

– Конечно, он уйдет! – покорчившись, сказал Пол.

– Либо направится к дому.

– Давай поговорим об этом с Дайаной, – сказал Джон, и они повернули назад.

Д

айана, выслушав их, сузила свои серые глаза и с минуту молчала. За последние пять дней – считая воскресенье, когда они еще планировали пленение Барбары, – она стала гораздо менее робкой и более напористой в составлении общих планов и в контроле за их выполнением. Область ее влияния расширилась до такой степени, что дом Адамсов стал теперь казаться ее домом (что очень злило Синди). Все они, даже Джон, прежде чем сделать какой-либо серьезный шаг, спрашивали у нее одобрения. И теперь они ждали.

– Что будем делать, если он придет и попросит еды, как сказал Бобби, а потом обнаружит, что здесь нет взрослых?

– Он же еще не пришел, верно?

– Он здесь недавно…

– Да, а что, если он придет?

– Тогда позвольте мне поговорить с ним, а остальные побудут здесь. Скажем, что мама в городе, папа на работе и что у нас есть кому заниматься полевыми работами. Оставим одно ружье здесь, на этом этаже, и кто-нибудь, Джон или Бобби, будут стрелять, если потребуется. Посмотрим. – Дайана приняла решение. – Не переживайте.

– А что, если нам придется его застрелить? – просияв, спросила Синди.

– Тогда застрелим, – ответила Дайана.

Дети задумались. Она говорила об убийстве взрослого человека, возможно, не очень важного (взрослые бывают разные), и все же. Идея была не такой уж и неприемлемой. Единственное, что их удерживало, так это то, что другие взрослые узнают об этом и последует наказание.

– Разве это не испортит все наше дело? – тихо спросил Бобби.

– Нет, если сделаем это по-моему.

Все кивнули в знак согласия. Как бы то ни было, день начался на мрачной ноте.

С

ледующая проблема – обернувшаяся кризисом – возникла с Барбарой. Из-за утренней неразберихи со Сборщиком дети поздно подняли ее с постели и отвели в ванную. Тем не менее, шла она достаточно послушно и выполнила свою обычную церемонию (на этот раз более короткую, поскольку мало ела) с максимально возможным изяществом. Что произошло потом, точно знали только она и Дайана.

Пока Барбара мылась одной рукой, она уронила мочалку на пол и, будучи связанной, не смогла наклониться достаточно низко, чтобы поднять ее. Дайана вошла, наклонилась за мочалкой, и Барбара схватила ее. Сильные, гибкие пальцы пловчихи вцепились в аккуратно причесанные волосы Дайаны у самых корней. Хотя у Барбары была свободна только правая рука, да и то ниже локтя, она сосредоточила в ней всю свою силу. И ей, и Дайане было ясно, что отпускать она не намерена. Хватка была такой сильной, что Барбара едва не вырвала у нее из головы целый клок волос. Кроме того, она двинула Дайану бедром, и та ударилась головой о край раковины. Потом все размылось.

Дайана, конечно же, кричала. Это был крик удивления, внезапной боли и гнева. И тем не менее, она по-прежнему сохраняла спокойствие, не паниковала. Вскинула вверх руки и сцепилась с Барбарой. Затем снова ударилась головой о раковину, и в глазах у нее на мгновение помутнело.

Остальные дети ворвалась в ванную, ошалевшие и ничего не соображающие, и тут же завязалась битва. Барбара, казалось, была полна решимости даже связанная, сопротивляясь их попыткам разжать ей пальцы. Дайане было больно, и она продолжала кричать, пытаясь встать с колен, но Барбара крепко держала ее. В этой куче тел, голых и одетых, невозможно было понять, что происходит. Детям было важно лишь одно – Барбара должна отпустить Дайану, иначе той будет больно. Барбаре же было важно продолжать держать Дайану и причинять ей боль. Они кружились и мотались из стороны в сторону. Пола толкнули через край пустой ванны, и он упал в нее. Синди сбежала. Руки Бобби переплелись с руками Дайаны и Барбары. Лишь Джон мог решить проблему и только по-своему.

Он сжал кулак и, вопреки своему воспитанию, ударил Барбару по лицу. Удар, направленный в подбородок, пришелся выше, ближе к уху, но был нанесен с такой силой, что Барбара, в свою очередь, утратила концентрацию, отпустила Дайану и попыталась ухватиться за больное место. А затем Джон снова ударил ее. Подхватить ее было некому. Со связанными ногами она не могла отступить назад, поэтому упала на стену и завалилась набок, раскручивая при этом рулон туалетной бумаги. Затем все снова изменилось.

Через долю секунды это выглядело так – Дайана сидела на кафельном полу и плакала, обхватив голову руками, лица не было видно. Барбара, все так же связанная, лежала, скрючившись, за унитазом, а Джон, совершенно обезумевший, пытался добраться до нее и сорвать скотч у нее со рта. Ей нельзя было плакать, иначе она могла задохнуться из-за кляпа. Наконец все стихло.

Дайана, плача, медленно встала. Спотыкаясь, на ощупь выбралась из ванной, проковыляла по коридору в гостиную. И бросилась на кушетку, все еще держась руками за лицо. Какое-то время она лежала, борясь со слезами и пытаясь взять себя в руки. Барбара, бледная как мел, лежала на полу ванной, свернувшись калачиком и прижавшись щекой к холодной плитке. Пол последовал за Дайаной и встал над ней, беспомощно подергиваясь. Синди робко стояла у него за спиной, а Джон и Бобби наблюдали за пленницей. Прошло еще несколько минут.

Когда Барбара снова пришла в себя, Джон и Бобби потащили ее ногами вперед, грудью к полу, туда, где они могли устроить ей взбучку. Перевернув ее на бок, взяли ее свободную руку и привязали к другой у нее за спиной. Барбара говорила что-то вроде «Не надо…», «Пожалуйста…» и «Больно…» Но они вынесли из этого лишь то, что теперь с ней все в порядке. После этого снова заткнули ей рот кляпом и заклеили двойным слоем скотча. На какое-то время бунт был подавлен.

М

ельком увиденный ночью Бобби с его чрезмерно большим дробовиком (по крайней мере, так ей показалось), его детское лицо, испуганное и решительное одновременно, тишина, наступившая, когда он оставил свой пост в доме и выскользнул на улицу, – все это вызвало у Барбары очередной приступ отчаяния. Ее не отдадут новому похитителю, новому победителю. В голове у нее всплыл план побега, разработанный ранее.

Поскольку дети не становились с ней более беспечными, а лишь набирались опыта, Барбара могла предположить, что со временем у нее станет еще меньше свободы. Возможность воплотить свою идею в жизнь уже ускользала от нее, потому что ситуация была еще недостаточно серьезной, потому что сама она была слишком слабохарактерной. Потому что, потому что, потому что. Но сейчас я должна это сделать, – сказала себе Барбара.

У нее родился простой, хотя и отчаянный замысел. В тот момент, когда у нее будет хотя бы частично свободна одна рука, она схватит одного из детей и будет держать, пока остальные ее не отпустят. Поскольку с помощью хлороформа и перевеса в численности они могли легко помешать этому, она перешла к запасному варианту. Освобожденной ненадолго рукой она может ранить одного из детей. В конечном итоге это приведет к расследованию со стороны взрослых, а расследование приведет к ее спасению и освобождению.

Позапрошлой ночью она могла легко обмануть Синди, но не хотела причинять вред этому ребенку – да и кто бы стал? Ее порядочность не позволила бы. Кроме того, не было никакого смысла пытаться поймать Бобби; он не только следовал правилам – он сам написал их. Был осторожен и держался вне зоны ее досягаемости. Оставались посторонние – Джон, Дайана и Пол. Она пошлет свое сообщение внешнему миру через синяк под глазом, рассеченный затылок или распухший нос. В конце концов, она была конкурентоспособной пловчихой, попробовавшей себя во многом.

Поскольку Джон был слишком силен, да и Пол тоже – если она потерпит неудачу, он может просто убить ее на месте, – ей пришлось сосредоточится на Дайане. По утрам у Барбары было больше всего свободы; ее поднимали на ноги и освобождали, по крайней мере, полруки. Пространство в ванной было достаточно ограниченным, чтобы можно было осуществить нападение; а кто ее туда сопровождал? Только правильная и иногда полезная Дайана. К тому же худенькая девушка была самым ответственным членом группы. Если она не вернется домой или вернется домой сильно избитой, обязательно последует расследование. Вчера утром Барбара даже провела небольшую репетицию и убедилась, что сможет удержать Дайану.

Однако врожденная деликатность до сих пор удерживала Барбару от осуществления этого плана. Все восприимчивы к любви и милосердию, и можно было рассчитывать на то, что дети одумаются, не так ли? Могла же она увидеть такую развязку, верно? В насилии не было необходимости, не так ли? Вот тебе и вчерашние толерантные мысли. Однако после того, как ее поцарапал ножом тринадцатилетний подросток, изнасиловал парень, который младше ее на четыре года, и угрожал своим присутствием неизвестный бродяга, она изменила свое мнение. Итак, леди.

На следующее утро она уронила свою мочалку и почувствовала, как весь ее организм перешел в ускоренный режим работы. Противоречивые аргументы столкнулись: «Я должна это сделать» с «Я не могу это сделать». Затем Дайана наклонилась, и Барбара почувствовала, как ее рука – показавшаяся ей какой-то чужой – метнулась вперед.

Едва ее пальцы погрузились в аккуратно причесанные волосы Дайаны – ей пришлось довольствоваться первым же захватом – она поняла, что у нее хватит решимости удержать ее. Но когда дело дошло до того, чтобы причинить Дайане настоящую боль, Барбара сдержалась, будто испугавшись этого. Мысленно она дала себе команду и тут же воспользовалась преимуществом. Толчка тренированными бедрами пловчихи должно хватить, чтобы Дайана ударилась лицом о раковину. А если не хватит, она добавит. Однако в последний момент Барбара сдержалась. Почему-то понадеялась, что будет достаточно и легкого толчка. Она, конечно же, хорошенько двинула Дайану, но без особой жестокости. Однако та оказалась не такой слабачкой, какой представляла ее Барбара. Удобный момент был упущен, и завязалась потасовка.

Барбара даже не заметила первого удара Джона, разве что уловила краем глаза какое-то размытое пятно. Но несмотря на взрыв в виске, сопровождавшийся яркими зелеными и белыми вспышками, в памяти у нее почему-то зафиксировался образ Джона. Он тоже был жестким по своей натуре и, не колеблясь, убил бы ее. А потом он снова нанес удар, и Барбара потеряла равновесие. Она недооценила их всех.

Она падала, как во сне. Слишком поздно отпустив Дайану и слишком поздно выбросив вперед частично свободную правую руку, она ударилась о кафельный пол. Затем в лицо ей ударил холод, а следом пришла боль.

Какое-то время ничего не менялось. Она смутно слышала плач и голоса, смутно чувствовала, что с ней что-то делают, но пребывала будто под наркозом. Голова кружилась, ее словно окутал туман. Барбара с благодарностью встретила это оцепенение. Ей хотелось бы остаться в таком состоянии, но боль и сознание неуклонно возвращались.

Она открыла глаза и обнаружила, что все еще лежит на полу в ванной. Руки снова связаны, и ноги тоже, но не как раньше, а очень крепко, лодыжка к лодыжке. В рот ей опять засунули влажную комковатую ткань, а губы плотно заклеили скотчем. Крошечные волны боли – ушибленное запястье и тупая пульсация в голове – врывались в ее сознание. Над ней, словно по другую сторону реальности, стояли и смотрели Джон и Бобби. Хотя они то и дело оказывались не в фокусе, она видела, что они бледны и тяжело дышат. Она повернулась лицом к прохладному керамическому полу и издала горестный стон.

У нее не осталось сил.

Б

оль в том месте, где Дайана ударилась головой о раковину, уменьшилась, остались лишь пульсация и небольшой отек. Когда для нее стало очевидным, что ничего серьезного не случилось, к ней снова вернулись почти противоестественные уверенность и спокойствие. Вытирая глаза, она встала с дивана, пошла на кухню, открыла морозилку, достала кубики льда из автоматического ледогенератора, раздавила их в дробилке в баре доктора Адамса, завернула в полотенце, намочила его и приложила ко лбу. Ее движения были такими же уверенными и точными, как и движения различных механизмов, которыми она пользовалась. Остальные дети проследовали за ней и столпились вокруг, с тревогой наблюдая за ней.

Хотя Дайана не теряла сознание, был момент, когда время на мгновение остановилось, а затем возобновило ход. В ее жизни образовалось небольшое пустое пространство. Теперь, когда она оказалась по другую сторону этой пропасти, все для нее обрело иной вид.

Во-первых, изменились лица детей, они казались более молодыми и менее уверенными, чем прежде. Пол дрожал, Бобби был глубоко потрясен, Синди была молчалива и покорна, и даже Джон, от которого она зависела, был неуверенным и тихим. Всех четырех окружала общая аура: они ждали, что Дайана заговорит.

Внезапно она поняла, что они действительно ждут, когда она что-то скажет.

Она знала, что, что бы им ни сказала, они воспримут это как приказ, который должен быть выполнен. Свободная Пятерка, пребывавшая последние несколько минут в тревоге и растерянности, теперь полностью зависела от нее. Дайана почувствовала, как вся власть – на это ушла лишь тысячная доля секунды – перешла в ее руки.

Продолжая стоять, молча и едва дыша, Дайана ощутила сладкое чувство свободы, охватившее ее. Она убрала с головы полотенце, вытряхнула из него в раковину лед, отжала и повесила сушиться на излив крана. Затем осмотрела кухню и решила, что та в порядке.

– Что теперь будем делать?

– Отведем ее вниз, – сказала Дайана.

Н

ынешний дом Адамсов был построен четыре года назад, когда Синди было шесть, и в те, как казалось, древние времена все они жили в домике прислуги, который стоял в поле. Они приехали из Балтимора в пятницу вечером, остановились в отеле «Ховард Джонсонз», чтобы покормить детей, и прибыли на ферму довольно поздно. Ночь на дворе или день, доктор Адамс всегда первым делом поднимался на хребет, проходивший вдоль реки, и смотрел, как движутся дела у подрядчиков. Этот дом был его творением. Синди хорошо помнила все это.

Сперва бульдозеры вырыли длинную глубокую траншею сразу за возвышенностью, поднимающейся над водой. Затем прибыли грузовики с цементом и каменщики, чтобы построить фундамент. После этого машины вернулись и разровняли снаружи землю. Над этим темным углублением медленно возводился дом. И хотя первым появился подвал, он так и не был доделан до конца. Доктор Адамс попросил подрядчика оставить ему место для игр.

Чтобы попасть в подвал, нужно было спуститься по лестнице, установленной в юго-западном конце коридора, который проходил через все здание. Спустившись вниз и повернув налево, вы оказывались перед выбором. Слева находились подсобка и прачечная, впереди – кладовая, а справа – будущая комната отдыха доктора Адамса. Планировалось, что в течение следующих пяти лет эта комната будет служить его мастерской, так и получилось. Будучи хирургом, специализирующимся на проблемах богатых клиентов, доктор обладал к тому же плотницкой жилкой. Именно здесь он мастерил полки и различные предметы мебели, предназначенные для верхнего этажа. Здесь чинились сломанные вещи, здесь делались рождественские подарки, здесь в дождливые дни проводил время Бобби, здесь хранились ружья и садовый инвентарь. Короче, здесь выполнялась вся черновая работа.

По прошествии пяти лет комната должна была быть преобразована в помещение особого типа, но его доктор Адамс еще не закончил. В свободное время он начал превращать открытые потолочные стропила в балки воображаемого корабля, с подкосами, рым-болтами и нарисованными полустыками, ради эксперимента стал покрывать обшивочными досками стены и пол, чтобы добавить сходства с корпусом судна. В законченном виде комната, вероятно, будет выглядеть как дорогой ресторан без столов, подобное можно увидеть в воскресном выпуске «Вашингтон пост», в разделе «Стиль». Но пока там царил относительно уютный хаос и хранились инструменты, лопаты, походное и лодочное снаряжение, дрова и грили для барбекю (их было два).

Синди никогда не нравилась эта комната. Она была совсем не в восторге от запаха краски, дерева, смолы и цемента. Испытывая типично женское пренебрежение, никогда не входила туда, кроме как попросить Бобби или папу об услуге или чтобы кто-нибудь из них починил ей игрушку. Там было слишком много мертвого хлама – неиспользованная мебель, ржавое оборудование, пыль и сырость. Это место напоминало ей глубокий открытый колодец, в котором мужчины чинят мотор или что-то в этом роде. Тем не менее, когда Дайана сказала про подвал, Синди сразу поняла уместность ее фразы; он немного походил на камеру пыток.

Если дети сперва относилась к Барбаре осторожно, а потом более уверенно, то теперь они стали грубыми и мстительными. Она застала их врасплох, напала на них, и они догадывались, чего она хотела. Барбара напугала их, что было совершенно непростительно. Они повели себя как человек, который наткнулся на стул или стол, а затем повернулся и ударил провинившийся предмет мебели ногой, чтобы преподать ему урок.

Наполовину неся, наполовину волоча, они вытащили Барбару в коридор и поставили на ноги. Хотя пленница не оказывала – не могла оказать – никакого сопротивления, держалась она скованно и, оглядываясь через плечо, издавала достаточно отчетливые звуки боли. Однако они не были склонны их слушать, даже Синди. С той ночи, когда она вытащила у Барбары изо рта кляп и та тут же начала кричать, она не доверяла ей. Утренняя потасовка, тот факт, что Барбара причинила боль Дайане, лишь усугубили ситуацию. Когда остальные понесли Барбару вниз по лестнице, она пожалела, что недостаточно большая, чтобы помочь им. Она стукнула бы ее обо что-нибудь и тем самым проучила бы ее.

– Осторожней, вы ее еще держите? – Джон и Дайана несли ее под руки, один – с одной стороны, другой – с другой.

– Ага. Осторожно, Пол! Да, все нормально.

Тяжело дыша и неловко двигаясь, Бобби и Пол пятились вниз по лестнице, держа Барбару за ноги.

– Не так быстро…

– Я не удержу…

– Только здесь не отпускай.

– Мне не хватает места, чтобы развернуться.

– Уйди с дороги, Синди!

Спотыкаясь и шатаясь, они медленно спустились по лестнице в подвал, где опустили Барбару на последнюю ступеньку. Бобби открыл дверь комнаты отдыха и включил голую лампочку над верстаком. Барбара наклонилась и попыталась прислониться головой к ноге Джона, но он оттолкнул ее.

– Ладно, пойдем.

Двигаясь гораздо увереннее на ровной плоскости, они внесли Барбару в мастерскую и жестко опустили на бетонный пол. Настало время передохнуть.

– Что теперь будем делать? – Несмотря на внешнее спокойствие, Пол казался почти парализованным от сдерживаемого возбуждения. Глаза у него метались туда-сюда с каким-то виноватым удовольствием.

Дети задумались.

В подвале было душно: кондиционер сюда не дотягивал. Джон поднял подол футболки и вытер глаза. Бобби явно чувствовал себя неловко. Все смотрели на Дайану.

Запрокинув голову и глядя на голые трубы и стропила, а также тяжелые «корабельные» рым-болты в готовых балках, Дайана сказала:

– Давайте подвесим ее.

– Да, класс! – Пол подпрыгнул от радости (такое редко можно было увидеть). – За большие пальцы рук!

– Э-э, вы не можете этого сделать, – сказал Джон.

– Почему?

– Такое только в книжках бывает…

– Вы выдернете ей пальцы из суставов, – со знанием дела произнес Бобби.

Барбара изо всех сил пыталась сесть, шмыгая носом.

– Просто за руки, – сказала Дайана. – Это довольно больно.

– Да ну?!

Однако этот сложный маневр означал очередное сражение. Им пришлось снова перемещать ее – под тяжелые железные кольца. Понимая, что сейчас произойдет, Барбара принялась брыкаться, сбив с ног двух мальчишек, тех, что помладше. В конце концов, чтобы переместить ее на требуемые восемь или десять футов, потребовалась даже помощь Синди.

– Она слишком высокая, – сказал Джон.

– Что ты имеешь в виду?

– Если заставишь ее поднять руки, она сможет дотронуться до трубы. И та может не выдержать ее веса.

Они не подумали об этом, хотя это казалось очевидным.

– Знаю! – Пола явно посетило озарение. – Оставьте ей руки за спиной, как сейчас, и потяните их вверх!

– Это сработает, – медленно произнесла Дайана.

Подобного они еще на себе не пробовали. Будет интересно.

Руки Барбары были отведены ей за спину. Джон перекинул через трубу веревку, которой были связаны ее запястья. Потянул, отчего руки у Барбары вывернулись назад, а тело опустилось вперед. Понимая, что, если не встанет, ее руки выскочат из суставов, Барбара поднялась на ноги, и Джон потянул еще немного. Это не потребовало никаких усилий. Чтобы избежать боли, Барбара оторвалась пятками от пола и встала на цыпочки: сухожилия сзади под коленями побелели, мышцы на икрах напряглись. Груди болтались, а голова, скрытая взлохмаченными волосами, свесилась вперед. Джон привязал веревку к опорной колонне, и дети сделали вторую передышку.

После недавней потасовки нагота Барбары уже не была для Бобби и Синди чем-то диковинным, а для остальных – чем-то возбуждающим. До этого момента пленница была обузой, опасностью, противником, стимулятором чувства вины и нервозности, но никогда объектом эротического внимания. Однако теперь, подневольная, скрюченная, связанная и неподвижная, если не считать незначительных покачиваний при попытке как-то переместить свой вес и хотя бы немного облегчить боль, Барбара опять восхитила их своим видом.

– Мы сделали это. – сказал Пол так, словно сам себе не верил. – Мы действительно сделали это.

Синди посмотрела на него и поняла, что он имеет в виду. На самом деле она почувствовала, что все поняли. Это была настоящая игра. Игра, проигрывавшаяся столько раз в воображении и теперь ставшая явью. То, что сказал Пол, касалось их всех, в подвале ощущалось полное единодушие и преданность делу. Все они знали, что в этой «игре» можно делать и другие вещи. Внезапно стало немного страшно – по крайней мере, Синди, – и она не стала возражать и не произнесла больше ни слова.

– А чего ты ожидал? Что мы не сможем или вроде того? – спросил Джон с небрежностью, которую Синди сочла фальшивой. Он нервничал и при этом сохранял спокойствие, смотрел на белый, округлый зад Барбары и при этом изображал отсутствие интереса.

Действовала только Дайана. Встав перед пленницей, она сунула руку под ее согнутое тело, схватила за одну грудь и с нарочитым хладнокровием сжала и вывернула изо всех сил.

Иногда можно почувствовать чужую боль, и в этот момент Синди ее почувствовала. Плоть Барбары была податливой и причудливо деформированной, а сжимающая ее рука – твердой, тонкой и с побелевшими от напряжения костяшками. Более того, Синди слышала эту боль. Пленница извивалась в тщетной попытке сопротивляться и издавала какие-то звуки. Так продолжалось несколько секунд. В конце концов Дайана отпустила грудь, взяла Барбару за волосы и ударила по лицу. Всего один раз. Затем эта мерзкая сцена закончилась.

Дайана не сопроводила свои действия ни единым словом.

Колени у Барбары подогнулись, и на мгновение показалось, что она рискует вывихнуть себе плечевые суставы под тяжестью собственного тела. Как и прежде, она стонала от мучений. Затем боль усилилась, и Барбара снова встала на цыпочки, ноги у нее снова напряглись.

Все это очень нервировало Синди. Навязывало ей сложные мысли, эмоции и обязанности, а ей этого совсем не хотелось. Она почувствовала, как горит у нее лицо, будто она была готова впасть в полное отчаяние и расплакаться. Все было плохо. И Барбара была плохой, поскольку все это из-за нее. Дайана была права. С внезапным остервенением Синди взмахнула своим щуплым кулачком и ударила Барбару, а затем Дайана остановила ее, схватив за руку.

– Нет!

Синди поняла, что вмешалась в нечто очень личное между Дайаной и Барбарой.

– Она ничего тебе не сделала, и ты не делай ей больно. Пока, – сказала Дайана. Потом смягчилась и погладила Синди. – Но ты молодец. Помогла.

Синди подняла глаза, все еще злясь, и увидела, что невозмутимое лицо Дайаны изменилось. Поэтому она сделала то, чего не сделала бы ни для своих родителей, ни для Бобби, ни для кого-либо еще. Она кивнула и, сжав кулаки, вышла из комнаты. Но она знала, что произойдет в любом случае.

– Слышите?!

Поскольку дети уже довольно долго находились в подвале, они услышали приближающийся грузовик, только когда тот уже подъехал к дому. Вскоре после того, как до них донесся шум мотора, раздался звук торможения, гудок – после нескольких дней тишины он звучал странно весело – и хлопок двери. Звука шагов пока не было слышно, поскольку опоясывающая дом дорожка была из глубокого, рыхлого, выжженного солнцем песка. Дети синхронно затаили дыхание. Один за другим они поднимали головы, словно пытаясь что-то разглядеть сквозь потолок и стены. Синди зажала рот рукой.

Барбара тоже приподняла голову – насколько это было возможно. Принялась извиваться, издавая звуки носом, которые показались детям слишком громкими. Было очевидно, что она пытается позвать на помощь. Инстинктивно Джон прыгнул вперед и зажал рукой ее заклеенный лейкопластырем рот, одновременно перекрыв поступающий в ноздри воздух. Барбара начала задыхаться, и звуки почти прекратились. Она обреченно обмякла, повиснув на веревке.

– Ты заткнешься?

– Она больше не будет! – Шепот Дайаны был резким, как выстрел из винтовки. – Поднимитесь, наденьте купальные костюмы и выходите на кухню. – Она посмотрела на Бобби и Пола.

– Купальные костюмы?

– Быстрее!

Наконец на заднем крыльце раздались тяжелые шаги и стук – который больше походил на удары кулаком – в кухонную дверь. Здесь был взрослый.

– Ну давайте же! – Успокоившись и полностью взяв на себя командование, Дайана схватила Синди за руку и первой бросилась вверх по лестнице. – Минуточку! – крикнула она, добравшись до верхней ступеньки. Затем, остановившись возле ванной, затащила Синди внутрь и включила душ.

Стук повторился.

– Иду!

От злости и раздражения Дайану била дрожь, но она продолжала командовать.

– Оставайся здесь и не выключай душ. Поняла? Пусть вода бежит. И если я спрошу что-нибудь через дверь, просто крикни в ответ «да» или «нет», и попробуй сделать это как Барбара. Ясно? – Она закрыла дверь, явно не успокоенная недоуменным выражением на лице у ребенка.

– Иду! – Несясь уже со всех ног по коридору, она увидела из окна, что это грузовик доставки Тиллмана. Полминуты спустя она вошла в кухню и открыла дверь. Мистер Тиллман стоял на заднем крыльце, держа одну коричневую сумку в руке, а другая, пока он стучал, балансировала у него на колене.

– Прошу прощения. Входите.

– Спасибо, Ди-Ди.

Он неуклюже протопал мимо нее, источая едкий запах потной мужской кожи, и с глухим стуком поставил сумки на кухонную стойку. Вытащив из кармана влажный носовой платок, вытер тыльную часть шеи, лоб и лицо. Сложив ткань сухим местом вверх, закончил вытираться под подбородком.

– Блин, сегодня на улице настоящее пекло, скажу я тебе. – У него был ярко выраженный восточно-побережный акцент. – Что ты сегодня здесь делаешь? Гостишь? Где та девушка, которая заказывала продукты? – Он замялся, не зная, называть ли Барбару девушкой или женщиной.

– Барбара! – повернулась и закричала на весь дом Дайана. – Ты заказывала какие-нибудь продукты у мистера Тиллмана? – После минутного молчания она снова повернулась к мужчине и слегка застенчиво произнесла: – Она в ванной. – Думаю, она меня не слышит.

– Да, она точно их заказывала. Сейчас ей нужно только подписать.

– Хорошо, я схожу за ней. Подождите минутку…

– Лучше, конечно, побыстрее. Эти замороженные продукты и так уже наполовину растаяли. Можно мне стакан воды?

– Конечно! – Дайана отошла от двери, затем вернулась обратно. – Вот, держите, – она протянула ему взятый из буфета стакан, – а вот вода со льдом. Она открыла холодильник и поставила на кухонную стойку высокую зеленую бутылку. – Угощайтесь.

– Господи, дорогая, не нужны мне такие излишества, – рассмеялся Тиллман.

– Почему нет? Они здесь так делают. – Дайана ушла, крича: – Барбара!

– Что? – Несмотря на шум льющейся воды, голос из ванной пугающе напоминал голос Синди.

– Мистер Тиллман привез продукты…

– Распишись за них, как это делает мама!

Ой! Дайана готова была убить ее. Ни одна няня не сказала бы так, но уже было поздно, хотя, может, мистер Тиллман и не слышал ничего.

– Хорошо! – громко крикнула Дайана, и вернулась на кухню. – Она сказала расписаться, и спрашивает, всё ли вы привезли?

Тиллман осушил свой стакан и стоял теперь перед кондиционером. Повернувшись, он вынул из ближайшей сумки влажный листок и нахмурился.

– Ну, у нас закончились некоторые из замороженных обедов, которые она заказывала. Хотя, зная детей, я добавил пару жареных цыплят вместо индейки. Конечно же, она не обязана их брать. Проблема в том, что я не знаю, когда поставщик вернется с индейкой, поскольку на пути в Брайс у него сломался грузовик, и я решил привезти столько еды, чтобы хватило. – Он продемонстрировал Дайане накладную.

Та внимательно изучила ее.

– Думаю, что вы поступили правильно. Хотя не знаю, подождите секундочку. – Дайана взяла листок и снова отправилась в ванную. На этот раз она вернулась с подписанной накладной и Синди на буксире. – Няня сказала, что все в порядке, и передает вам спасибо.

– Мы идем купаться! – Синди, королева графства, по мнению мистера Тиллмана, подбежала и обняла его. Это был естественный, случайный и гениальный ход. Мистер Тиллман был отвлечен и очень обрадован.

– Да, разве?

– Нас отведет Барбара. – Она подняла глаза и одарила его кристально чистой улыбкой.

Дайана вздохнула и мысленно простила Синди. Затем через кухню прошли Пол и Бобби в купальных костюмах, с каменными лицами, будто они собирались к дантисту.

– Без Барбары не купаться, – сказала Дайана.

– Что? – Мальчики непонимающе захлопали глазами.

– Что сказала, и возьмите полотенца с дальней веревки, чтобы ей не приходилось стирать каждый день.

– Ладно. – Мальчики вышли и спустились по задней лестнице. Оказавшись вне дома, они бросились бежать, что, по мнению Дайаны, было вызвано страхом. Хотя она полагала, что это можно воспринять как следствие радости. Наверное.

Тиллман посмотрел им вслед.

– Нет ничего лучше купания.

Какое-то время он молчал, возможно, вспоминая времена, когда сам ходил на ту же речку.

– Красивый дом построил здесь доктор Адамс. Прохладный.

Дайана кивнула.

– А еще здесь безопасно и спокойно. Идеальное место для воспитания детей.

^–Что насчет сегодняшнего вечера? – Джон плюхнулся животом на мелкий серый песок. У его ног маленькие волны высотой с полдюйма мягко накатывали на миниатюрный речной пляж.

Рядом в различных позах отдыхали после купания остальные, за исключением Пола, который стоял на страже. Они уже перестали нервно хихикать, вспоминая, как им было страшно в разные моменты дня, и гадали, что может произойти дальше. Хотя было всего четыре часа пополудни и солнце стояло еще высоко, тени, сжимавшиеся все утро, уже снова начали удлиняться. Вполне возможно, что день тревог мог перерасти в ночь тревог.

– Ну… – Бобби лениво рисовал пальцем на песке. – Я все думаю про Сборщика.

– А что с ним?

– Ну, когда вчера я увидел костер, здесь было тихо. Будто все спали. Что, если сегодня вечером он проголодается и придет сюда посмотреть, чего бы украсть? Что, если он подойдет к двери или заглянет в окно? Нас всего двое. Мы одни.

Синди, понимая, что ее это тоже касается, еще не проявляла тревоги, но уже начала размышлять о подобном развитии событий. С женской грацией она взяла стебелек колючещетинника, и осторожно проверила его остроту подушечкой пальца.

Тишина.

– Поймите, я не могу стрелять в него. Правда не могу. – Бобби перестал рисовать и поднял глаза. – Если выстрелить здесь ночью из ружья, все в округе сбегутся.

– Нет, не сбегутся.

– Будут задавать вопросы, – согласилась с Бобби Дайана. Сидя немного в стороне на своем полотенце, она с женским изяществом отрывала лепестки у рудбекии: Любит – не любит. Невозможно было представить, чтобы Дайана в качестве аккомпанемента использовала именно эту детскую приговорку. Даже если в голове у нее крутились какие-то другие мысли, она ни с кем ими не делилась.

– Заприте все двери.

– Ну да, делов-то, – сказал Бобби.

– Жаль, что мы не можем его пристрелить, – Джон проигнорировал его сарказм, – хотя бы сделать пару выстрелов над его головой в темноте. Он бы испугался.

Все захихикали. Они представили себе свист пули – который они узнали благодаря телевизору, – шуршание отстреленных с дерева веток, внезапную беготню ночных зверей вокруг лагеря. Наверняка этого будет достаточно, чтобы заставить любого неугомонного странствующего Сборщика покинуть свой временный дом и бежать сквозь ночь, вопя о пощаде. Картина бегства их забавляла. Они без конца придумывали для Сборщика новые несчастья – как он падает в болото, застревает в колючках, наступает на змею и т. д., – которые сопровождали бы его побег.

– А потом он попадает под машину! – В смехе Синди чувствовалось искреннее веселье.

– Ага, только этого не произойдет. – Один лишь Бобби оставался угрюмым.

– Да, – сказала Дайана. – Держите включенным весь свет, какой только можно. Здесь никто этого не заметит.

– Всю ночь?

– Если потребуется.

– Жаль, что не вам придется сидеть здесь, – сказал Бобби. Он окинул взглядом всю группу. – Наедине с ней.

– Со мной? – обиженно спросила Синди.

– Нет. С ней.

– А-а, – согласно кивнула она.

Разговор оборвался. У реки все казалось таким безмятежным, что вся их нынешняя ситуация по отношению к внешнему миру представлялась какой-то нереальной. Сегодня вечером они все вкусно поели и (за исключением Бобби и Синди) купались в родительской любви и одобрении. Трудно – почти невозможно – было осознать, что теперь это была их действительность, а домашняя жизнь уже не имела значения. Они сами этого захотели.

Наконец Джон произнес:

– Рядом с тем местом, где у него костер, протекает ручей…

– И что?

– Не знаю, я просто предполагаю… – Джон задумчиво подпер подбородок рукой. – Может, если б я подплыл туда на своей лодке, то смог бы присматривать за ним. Хотя бы какое-то время.

– И какой в этом смысл? – спросил Бобби.

– Может, чтобы напугать его! – Синди все еще чувствовала запах крови.

– Ага. – Бобби удивленно посмотрел на младшую сестру. – Если б ты запустил в него сзади пару больших камней, это дало бы ему пищу для размышлений.

Теперь настала очередь Джона задуматься об подстерегающей его опасности. Он нахмурился. Он прекрасно понимал, что темнота, насекомые, плеск воды, шелест кустов, треск сухих листьев и веток могли выдать любого, кто пробирается через лес.

– Да, наверное.

– Это может разозлить его, – задумчиво произнесла Дайана.

– Или он погонится за ним до самого дома, – согласился Бобби.

– Не-е-е…

– Вот если бы…

– Что?

– Вот если бы был способ обвинить во всем его, – сказала Дайана. (Не любит.)

– Обвинить в чем?

– Ну… во всем, что мы с ней сделали, – голос Дайаны казался каким-то отстраненным.

– С Барбарой?

– Угу.

– Не получится.

– Я лишь сказала, если бы, – Дайана отбросила оголенный цветок в сторону и сорвала другой. – Вот и все.

– Это нам не поможет. – Бобби, для которого собственные проблемы по-прежнему были на первом месте, вздохнул.

– Может быть, ничего и не случится.

– Ага. Может быть.

– Я понял, – Джон перевернулся на спину и сел, стряхивая песок с груди.

– Что?

– А что, если мы возьмем ружья и отправимся туда прямо сейчас?

– Зачем?

– Ну, – Джон был разочарован непониманием, – если он там, напугаем его немного. Если его там нет, побезобразничаем там слегка, дадим понять, что кто-то там побывал и узнал о нем.

– Сейчас?

– Ну, некоторым из нас скоро нужно будет идти по домам…

Бобби задумчиво поджал губы. Было ясно, что он не испытывает большого энтузиазма по поводу этого плана.

– В любом случае, если Сборщика там не будет, тебе немного полегчает, не так ли?

– Ага. Если его там не будет.

– Даже если и будет.

Бобби взял горсть песка и бросил перед собой.

– Э-э-эй, он не испугается кучки детей вроде нас. Ты же знаешь, мы не станем стрелять в него. Даже если захотим.

– Он этого не знает.

– Конечно же знает. Скорее всего, он просто отберет у нас ружья, и что тогда?

– Он ни за что не сможет забрать мое ружье. – Джон внезапно встал.

– Оно не твое.

– Ну, то, которым я пользуюсь.

– Если пойдете, вам следует взять с собой Пола, – мягко предложила Дайана.

– Пола?

– Он умеет стрелять. Они с нашим отцом ходили на охоту. Ему нравится стрелять.

– Ага. По кроликам.

Вслед за Джоном на ноги поднялся Бобби, а затем девочки. Они медленно пошли по дорожке к дому, окликая Пола.

Р

ано утром они сняли Барбару с балки, на которой она висела почти в бессознательном состоянии – голова опущена вниз, колени согнуты, пятки прижаты к полу, хотя так было еще больнее. Она рухнула как мертвая, сперва коснувшись цемента коленями, будто хотела помолиться, затем лбом, плечом и бедрами. Руки от отсутствия притока крови потеряли цвет. Барбара почти не двигалась, лишь отвернула лицо от бетона и не доставляла им хлопот. По настоянию Джона они привязали ее – лицом вверх – к пыльной скамейке для пикника. Именно здесь Пол и обнаружил ее, когда подошла его очередь сторожить.

Он ждал этого момента почти весь день, но был разочарован. Последние события отняли у нее слишком много сил, и она так и не оправилась. Лежала, будто спящая или в коме. Почти не реагировала на его ощупывания и пытки – некоторые из них были довольно экзотическими для маленького мальчика, – лишь дергала головой или хмурилась. Его будто не существовало, и это бесило его. Он лихорадочно перебирал в голове способы вернуть власть над Барбарой. Жадно осматривал различные инструменты, находящиеся в подвале, пока ноги у него не подкосились и в сгибах коленей не выступил пот. Когда другие дети спустились вниз сменить его, он все еще полуслепо блуждал в своем воображаемом мире. Моргая, подергиваясь и дрожа, он последовал за Джоном и Бобби наверх, почувствовал, как в руки ему вложили винтовку и как в его карман упала горсть холодных патронов.

На западе начало темнеть, но не из-за наступающего вечера, а из-за ежедневных попыток неба вызвать дождь. Солнце, висящее все еще высоко, стало тускнеть за коричневато-медной дымкой из переносимой по воздуху пыли и влаги, и в слабом свете медленно вскипали огромные грозовые тучи, простирающиеся на тысячи футов. Пока мальчики шли по частной дороге через лес, стало заметно прохладнее.

Теперь, уже зная дорогу, они гораздо быстрее добрались до лагеря. Но на этот раз шли, шумя и блефуя, в надежде, что Сборщик скорее убежит до их появления, чем будет бросаться на их (бесполезные) ружья. Повезло им или нет, но лагерь они нашли по-прежнему пустым. Они были довольны и недовольны этим одновременно.

– Что ж… Думаю, на этом все.

– Ага, – сказал Бобби.

– Ладно, нам пора домой.

– Знаю. – Расстроенный, Бобби повернулся и пошел обратно к дороге.

Один лишь Пол ничего не сказал. Он шел вслепую в конце процессии, будто все еще пребывая в своем «подвальном» трансе.

Снова сверкали молнии и гремел гром, но дождь так и не пошел. Он хотел пойти, Джон знал это. Ночной воздух был тяжелым от влаги и жары, и просто не мог подняться вверх. Между тем гром оставался приглушенным и сумбурным – гремел везде и сразу, – а молния была мягкой и рассеянной, а не резкой и щелкающей, как полагалось.

Отплыв от своего дома на некоторое расстояние вверх по Оук-Крик, Джон стоял босиком в своей лодке. Хватался за нависающие ветки и подтягивался вперед, лишь когда грохотал гром. Молния, пусть и рассеянная, подсвечивала ему путь.

Из воды выпрыгнула рыба, и Джон замер.

Он обернулся и молча подал знак рукой – люди в другом сампане тоже остановились. Здесь, в дельте Меконга, находиться одному было жутковато. Такой всплеск может вызвать рыба, камень, брошенный, чтобы спровоцировать огонь и заставить стрелка выдать свою позицию, или плывущий вьетконговец. Какое-то время Джон оставался неподвижным: его работа заключалась в том, чтобы найти врага, вступить с ним в жесткий контакт, а затем удерживать его. Утром он вызовет поддержку с воздуха, а потом последует прочесывание местности. Он наслаждался этой мыслью – возможно, они используют напалм. Во время очередной тусклой вспышки молнии Джон оглянулся, и ему показалось, что он увидел остальную часть своего патруля – безликих, напуганных ничтожеств в форме (он определенно наблюдал войну с командного поста). Он презирал их, ведь они хотели жить, а не убивать. А раз они хотели одного, то должны были делать и другое. Он жестом приказал им следовать за ним. Молния – пауза – двигаемся дальше.

Он вскинул руку, поймал комара на потной шее и размазал.

Где-то в лесу в темноте стоял часовой. Если Джону удастся пройти мимо него, то он сможет добраться до дома. Они держали там девушку, пытали ее. Ему нужно было подобраться достаточно близко, чтобы вытащить ее или убедиться, что информация умерла вместе с ней (еще один отличный сюжет). Такая уж у него работа. Ладно, продолжаем. Теперь уже недалеко.

И действительно, так оно и было.

По его прикидкам, Джон находился почти у того места, где ручей проходил ближе всего к маленькому лагерю Сборщика. Его размышления и мечты, праздные, но интересные, завели его далеко, но меркли по мере того, как он приближался к месту. Остальное придется сделать лично Джону Рэндаллу шестнадцати лет. Несмотря на то, что еще ничего не было сделано, он уже гордился собой. Кто еще приплывет сюда один ночью и будет шпионить, как он? Он подумал о том, какая хорошая получится завтра история, и двинулся дальше.

По мере того как ручей Оук-Крик поднимался к своему туманному истоку – родниковому болоту, в полуокруге отсюда, – он становился все уже. Здесь все больше встречалось зарослей сорняка и других препятствий. В какой-то момент Джону пришлось лечь на дно лодки, чтобы проплыть под огромным упавшим деревом – точнее, дубом, – ствол которого тянулся от берега до берега. Это был страшный подвиг, требовавший паучьей сноровки.

Джон лег, ногами к корме, спиной прижавшись к среднему сиденью. Подняв руки, он ухватился за мокрую, черную, гниющую кору и медленно потянул себя и лодку вперед. Его пальцы, ожидая появления личинок, змей или чего похуже, двигались осторожно. На лицо капала влага. Когда лодку затянуло под дерево, она села на ил и застряла. Вместо того, чтобы поддаться панике, Джон взял передышку – всё-таки он был жив и здоров или, по крайней мере, так же здоров, как час назад дома, – и задумался. То сдавая назад, то снова двигаясь вперед, он стал медленно проталкивать лодку под стволом дерева, пока снова не увидел свет. По сравнению с чернотой, через которую он прошел, затянутое облаками ночное небо показалось на удивление светлым. Высвободившись, лодка оказалась выше по течению, а дерево осталось позади.

Джон отдыхал. Раздался протяжный гром, сверкнула молния и снова прогремел гром. Джон поднялся на ноги.

Днем он знал это место. Здесь можно было ловить маленьких солнечников [6], искать в иле раков, обита-

ющих на полпути между соленой и пресной водой. А тем, кто помоложе и кому нечем заняться во второй половине дня, можно было строить ведущие в воду мостки из прутиков. А вот ночью здесь было страшновато.

Развернув с помощью весла лодку носом вперед, Джон двинулся дальше. Впереди был крутой поворот с песчаной косой посередине, свалка, куда приезжали грузовики со всего округа, и тропинка, которая вела к дороге, идущей обратно к его участку. Дом Джона находился за его левым плечом; а по правую руку – «сосны», глинистый берег участка Адамсов. Где-то там был Сборщик.

Глаза Джона, должно быть, дважды скользнули туда-сюда по одному и тому же темному пространству, пока желтая вспышка молнии не высветила обнаженную человеческую фигуру, стоящую по колено в мутной воде, ярдах в тридцати от ближайшего берега, который относился к участку Адамсов. Мужчина мылся – откуда Джон мог это знать? – или уже помылся. Как бы то ни было, он смотрел на Джона.

Тактическая обстановка сразу же стала понятна и неприятна для Джона, если не сказать унизительна. Он издавал звуки, пока протискивался под деревом.

Пути назад не было. Сборщик был предупрежден; и их разделяло всего пять прыжков; он стоял ногами на дне, а Джон был в трясущейся лодке. Не удержавшись, тот опустил глаза на кучку камней, которые намеревался бросать в лес, чтобы напугать противника. Как же глупо. Они со Сборщиком оценивающе разглядывали друг друга. Было то светло, то темно. То шумно, то тихо.

По мере того как тишина затягивалась, а ситуация становилась все более очевидной, Джон понял еще один факт. Он принял его с удивительным хладнокровием, как нечто само собой разумеющееся. Они были врагами. Любые два человека, сошедшиеся вместе в подобных обстоятельствах, должны бояться и ненавидеть друг друга. Джон считал это нормальным.

В книгах и комиксах молчание считается недопустимым. Люди в них не замолкают. Однако это молчание оказалось не только допустимым, но и предпочтительным.

Не говоря ни слова, Сборщик наклонился, зачерпнул воды в сложенные вместе ладони и вылил себе на голову. Джон молча направил лодку на середину реки, хватаясь за ветки деревьев и отталкиваясь. Затем, отпустив ветки, вытащил весла, просунув их в уключины, и отплыл в центр поймы. Там, оказавшись на какое-то время в изоляции и безопасности, перевел дух и успокоился.

– Рыбачишь? – Сборщик говорил тихо, не громче, чем требовалось для человека, разговаривающего с кем-то в помещении, и все же окончание «чишь» в слове «рыбачишь», казалось, протянулось в бесконечность. У него был типичный для Сборщиков акцент.

– Ага.

Сборщик повернулся, медленно двинулся вброд к берегу и стал собирать валяющуюся вокруг него темную бесформенную одежду. Но вместо того, чтобы одеться и уйти в лес, он удобно уселся на корточки, сцепив руки на коленях. Через некоторое время вспыхнула спичка, а затем засветился кончик сигареты. Джон погрузил весла в воду, удерживая лодку против слабого течения.

Он испытывал отвращение к себе, облегчение и страх одновременно. Из-за его неуклюжего и шумного перемещения он оказался теперь в невыгодном положении. На ум пришла дюжина альтернативных планов – такая вот мудрость задним числом. Но кто мог ожидать, что этот ублюдок будет бродить голышом по ручью посреди ночи?

– Ты… из того дома? – Снова раздался спокойный, низкий голос Сборщика. Окончание «ма» повисло в воздухе угрожающе близко.

– Да… нет, – нервно ответил Джон. – Из другого.

Тишина.

– Здесь много красивых домов, – наконец произнес Сборщик. Для Джона в этих словах звучала отрешенная созерцательность, как если бы лиса восхищалась большим количеством курятников поблизости.

– Здесь хорошо, – рассудительно заметил Сборщик. На этот раз в воздухе повисло окончание «шо». Кажется, у него были черные усы и борода; он задумчиво вздернул подбородок. – Тихо.

– Ага, – согласился Джон. На этот раз он начал медленно грести вверх по течению, не выказывая при этом тревоги. Возле песчаной косы лодка села на мель, и Джону пришлось выходить и снова вытаскивать ее. Он не осмеливался оглядываться и не подавал виду, что торопится. Здесь Сборщик мог запросто добраться до него, сделав каких-то три шага вброд. (Зачем? Они враги – и этого достаточно.) Джон потянул за борт. Пот стекал ему в глаза. Борясь с паникой, он все-таки сумел вытащить лодку с мели. Однако, подняв голову, Джон не увидел Сборщика, того не было на берегу. Чувствуя себя ужасно глупо, он крикнул в пустоту: «Увидимся» – и вернулся в лодку.

Ответа не последовало. И это пугало.

Он проплыл еще пятьдесят-шестьдесят ярдов вверх по сужающемуся ручью, пока не добрался до неофициальной свалки – его собственная семья выбрасывала там, в низине, банки и бутылки – и вытащил лодку на берег. Привязав ее к ветке дерева, выскочил на берег и быстро вскарабкался на частную дорогу, ведущую вдоль ручья назад, к дому Рэндаллов. Оказавшись на пыльной «двухполоске», он свернул налево и затрусил, мотая головой влево-вправо.

Рядом со Свободной Пятеркой и даже рядом с Барбарой, если та была полностью связана, Джон чувствовал себя большим и сильным. Но в Сборщике он увидел мужчину, которым хотел бы стать каждый мальчик. Широкоплечая, мощная фигура, закаленная работой на полях и в садах, высвечиваемая лишь случайной молнией, в остальном казавшаяся черным говорящим силуэтом из леса, пугала его. Он был где-то в той тьме, поэтому она источала опасность, и Джон задумался, не рассказать ли об этом отцу. Однако, чем ближе он подходил к дому, тем меньше ему нравилась эта затея.

Он был дома, в безопасности. Ему удалось немного отвлечь Сборщика. Он надеялся, что Бобби не придется встречаться с этим человеком в одиночку.

К

ак и Адамсы, Маквеи не были уроженцами Восточного побережья. Они переселились из Филадельфии и спустя почти десять лет все еще смотрели на свой переезд из города как на нечто вроде путешествия Дарвина на корабле «Бигль», а на деревенскую жизнь – как на юмористический роман для искушенных. Имея больше земли, чем их соседи, они обзавелись кое-какими животными, которым придумали имена и которых наделили воображаемыми личностями. У них был сосед из местных, помогавший им возделывать поле и, сам того не зная, ставший героем остроумных писем, которые они писали своим друзьям и родственникам. Эдна Маквей до сих пор говорила о шопинге в Брайсе как о «поездке в деревню с несколькими поручениями» и всегда носила приталенные клетчатые платья, которые казались (ей) правильным сочетанием шика и снисходительности. Мистер Маквей часто называл посещение своего офиса (он был принят в местную коллегию адвокатов) «походом в магазин кормов».

В качестве одного из своих ритуалов они выезжали после ужина на пересечение государственной автострады и внутриштатной дороги, пролегавшей поблизости. Приобретение мороженого вписывалось в картину лета – оно снимало монотонность и дарило забавное, пасторальное чувство приключения.

Дайане, когда она ездила с ними (что часто было ниже ее достоинства), разрешалось вести машину до внутриштатной дороги и оттуда возвращаться домой. Через два года ощущение новизны и привилегии сошло на нет. Она была хорошим водителем, быстро училась и, как правило, хорошо соображала, даже яркий свет фар в темное время суток не мешал ей.

Однако сегодня вечером она не могла сосредоточиться на своей маленькой невинной поездке. Увидев ее за рулем, вы бы обратили внимание на ее слишком напряженный внешний вид. Она резко объезжала объекты, которые даже не находились рядом с дорогой, крутила руль, когда его не нужно было крутить, и нервно тормозила за несколько ярдов до знака «стоп». Еще позже, под жгучим мерцающим бело-голубым неоном придорожной забегаловки, она рассеянно заказывала мороженое и так же рассеянно облизывала его своим изящным язычком. Смотрела на автостраду и, казалось, изучала медленную, ленивую зарницу, подсвечивавшую силуэты деревьев, растущих через дорогу.

Она уже не знала, действительно ли к ней перешло лидерство в Свободной Пятерке. Джон, в конце концов, был крупнее и сильнее. Но что к ней точно перешло, так это самое тяжелое – ответственность. Она видела это по их глазам. Какое бы решение они ни приняли, именно ей придется отдавать приказы и определять общие цели. Ей и никому другому. Никому другому это не под силу, если, конечно, они хотят каким-то образом довести дело Барбары до конца, не отпустив ее и не понеся за это наказания.

Дайана испытывала от этого и удовлетворение, и негодование. Удовлетворение – за чувство свободы, которое она ощущала, а негодование – из-за того, что это позволяло ей понять детей. Малыши всегда знали, что в трудную минуту они сдадутся, заплачут или вроде того. Их надежность и храбрость были лишь видимостью, которая рассеется, едва на горизонте появятся взрослые. Конечно, никто не говорил об этом вслух, но Дайана была уверена, что именно это и произойдет, причем очень скоро, если она ничего не придумает. Возможно, завтра вечером в это время Барбара уже будет свободна. Они могут освободить ее прямо сейчас. И Джон, даже Джон. Теперь, когда он уже мутил с девушкой (Дайане было неприятно смотреть на это, но ей было интересно, как это происходит между мужчиной и женщиной), он тоже стал ненадежным. Возможно, даже сдрейфит первым. Об этом Дайана размышляла, пока ехала с невозмутимым видом в машине со своей семьей.

Все усложнялось. Резко возросла опасность того, что кто-то вмешается и разоблачит их, что Барбара сбежит и что у них сдадут нервы. Им уже довольно долго везло. Конечно же, Дайана не смотрела на это аналитически, но удивление их успехами и явное предчувствие того, что их ждут перемены, не шло у нее из головы. Страх перед концом игры – страх каждого из них – лег на ее плечи. И у нее была еще одна проблема – Пол.

Даже в повседневной жизни он был неуравновешенным, непредсказуемым, взрывным, темпераментным и непостоянным. Будучи много лет вынужденной нянькой для своего брата, Дайана отчасти научилась его контролировать. Мать принимала транквилизаторы и снотворное практически на повседневной основе. И Дайана уже долгое время пичкала младшего брата то капсулами, то таблетками. С возрастом она становилась смелее, и Пол принимал все это без каких-либо улучшений для себя. Наркотики будто тут же сгорали в этом хрупком, страдающем спазмами ребенке. А с тех пор, как началась эта история с Барбарой, ему стало еще хуже. Он стонал во сне, кричал и просыпался в слезах, и она уже боялась, что он может все выболтать. Зажатая между ответственностью перед Свободной Пятеркой, иссякающим запасом материнских транквилизаторов и гиперактивностью Пола, она постоянно кормила его обещаниями и предположениями о том, что может произойти, а когда ничего не получалось, крала очередную таблетку и скармливала ему. (Даже Бобби перерыл вещи доктора Адамса в поисках таблеток, которые могли бы помочь, но ничего полезного найти не удалось.) Сейчас Пол держался лишь за слабую надежду, которую дала ему Дайана, – выход из игры, который будет очень веселым, веселым именно для него.

Всего этого было достаточно, чтобы семнадцатилетняя девушка просто сдалась, освободила пленницу и пошла под суд. Конечно же, в голову ей пришел альтернативный вариант. Наказание для нее наверняка будет самым мягким. Она подключилась лишь после того, как они захватили Барбару в плен. Вела хозяйство, кормила всех, обеспечивала безопасность и так далее и тому подобное. Данные обстоятельства могли сыграть ей на руку. Но… но это не то, чего она хотела.

Игра шла как надо. Они не сделали ничего плохого. Именно этого Дайана и придерживалась. Взрослые и дети находились по разные стороны. Любой, кто хоть что-то смыслил в жизни, должен был это осознавать. Одни были законной мишенью для других, и так было всегда. И даже если они проявляли друг к другу лояльность и относились друг к другу справедливо, их все равно разделяли постоянные обиды и раздражение. Гордая Дайана не могла представить, что плачет от несправедливости, как и не могла представить, за исключением редких случаев, что взрослые поступают иначе. Так из правильного начала, удачного стечения обстоятельств и хорошего управления сложилась логичная (на ее взгляд, совершенно логичная) ситуация, которая должна была когда-то, в каком-то месте подойти к финалу, гармонирующему с началом. Дайана настолько уверовала в это, что начала – отбросив недоеденный рожок от мороженого – представлять себе в деталях, как они могли бы завершить свою маленькую игру.

На внутриштатной дороге ее отец вылез из машины, обошел ее и открыл пассажирскую дверь, а Дайана скользнула за руль. Голова у нее была переполнена мыслями. Управление машиной происходило на автомате. Но при одном лишь прикосновении к рулю, при переключении коробки передач в положение «драйв», ей в голову пришла непрошеная мысль, возникшая из ниоткуда, будто кто-то произнес ей на ухо: «У Адамсов есть машина». И больше ничего, ни подсказки, ни намека, ни предложения, только этот странный голос. У Адамсов есть машина. Дайану будто ослепило от мудрости этой фразы. Барбару можно перевезти в другое место.

Внезапно Дайане захотелось, чтобы они поскорее вернулись домой, посмотрели телевизор и легли спать. Ей нужно было побыть наедине с собой, чтобы иметь возможность что-то придумать, что-то сделать. Внезапно в голове у нее сложилась целая «история».

Н

есмотря на то что Бобби спал, ему показалось, будто он слышит, как его зовут по имени. Крики были все ближе, короткие и тревожные. Затем в глазах мелькнула белая вспышка света, прямо перед лицом у него возникло лицо Синди, которая трясла, толкала и колотила его.

– Бобби, Бобби, кто-то смотрит в окно! Вставай! В наши окна заглядывает какой-то мужчина. Бобби, проснись, я серьезно! – Шум не утихал, будто шел из радиоприемника, включенного на максимальную громкость.

Каким-то образом, пребывающий между сном и бодрствованием, все еще оцепеневший, Бобби понял, что то, что он слышит, – правда. Он ожидал этого с тех пор, как прошлой ночью увидел свет на болоте. И вот теперь вероятный сценарий стал реальностью. Паника Синди была тому доказательством. Их обнаружили. Сестра продолжала трясти его, толкать, тянула за простыню, непонятно только, то ли чтобы вытащить его из-под нее, то ли чтобы укрыться ею.

– Бобби, быстрее! Он здесь! Он идет, – плакала она от испуга.

Сборщик.

Бобби сел так внезапно, что они стукнулись лбами, но никто из них этого не заметил.

– Что? – воскликнул он, хотя знал ответ. – Где? Какое окно? – Он посмотрел испуганно на свое, но никого там не увидел.

– Подвал, Барбара, комната отдыха. – Все слова Синди слились воедино. – Ты знаешь. – Она была в агонии. – …Там!

– Что за мужчина? – Бобби даже не попытался встать с кровати. Несмотря на жару в комнате, он вдруг почувствовал холод и тошноту.

– Просто какой-то мужчина, и все.

– Он видел ее?

– Откуда мне знать, что он видел?

– Двери заперты?

– Сам проверь, – прошипела Синди.

– Сегодня вечером ты открывала хоть одну из них?

– Не знаю… нет… да, открывала. Одну. Кухонную.

– Заперла ее после этого?

– Нет! – Синди расплакалась уже по-настоящему. – Нет, нет. Вставай!

Он знал, что должен это сделать, но все внутри него подсказывало, что это конец. Кто-то раскрыл их тайну, заглянул в окно подвала и увидел всё – Барбару, в том виде, в котором они ее оставили, Синди, пустой дом и тому подобное. Сейчас раздастся стук в кухонную дверь, громкие крики, гулкие шаги в гостиной, толчки, пихания и удары. Барбара освободится и все расскажет.

– Молчи, – сказал он и стал ждать конца.

– Что ты собираешься делать?

– Просто молчи. – Наконец он сбросил простыню, свесил ноги с края кровати и сел. Синди посмотрела на него, глаза у нее были влажными, хотя в данный момент она не плакала. Жесткие завитушки обрамляли лицо, губы поджаты. Брат и сестра ждали.

Но ничего не случилось, и это очень озадачило Бобби. То, что должно было произойти, не произошло. Слышен был лишь стрекот цикад за домом, шелест мотыльков об оконное стекло и далекий, почти успокаивающий звук летнего грома. Бобби протянул руку и выключил свет. Он сделал это медленно, боязливо, с почти религиозной опаской.

– Не делай этого.

– Мы должны.

– Мне страшно… я хочу видеть.

– Тогда иди спрячься. Я не хочу, чтобы он нас видел.

– Где спрятаться?

– Где угодно.

– Я хочу остаться с тобо-о-ой…

– Хорошо, только заткнись, хорошо? – Бобби медленно встал, вслушиваясь в тишину – ему казалось, что уши у него встали торчком, как у собаки. – Отойди от меня, сейчас же. Перестань мешать мне. – Он подошел к окну и прищурился. Ничего. Потом он вышел в коридор и посмотрел в другие окна. Ничего.

– Что ты видишь?

– Заткнись.

Он прошел в гостиную и встал перед дробовиком, который оставил там. Это был далеко не воинственный шаг. Теперь Бобби чувствовал, что, если он возьмет в руки оружие и действительно войдет взрослый – хороший взрослый, – это лишь усугубит тяжесть их преступления. До этого момента можно было сколько угодно расхаживать с дробовиками, но он знал, он просто знал, что сегодня вечером у него не хватит духу стрелять в кого-либо. Особенно в того, в кого нельзя стрелять. Будет лучше, если взрослый зайдет и просто застанет связанную Барбару и двух хорошо себя ведущих (во всем остальном, разумеется) детей. В этом не было никакой логики, просто такова была правда.

– Оставайся здесь, – сказал он Синди.

– Что ты собираешься делать?

– Просто оставайся здесь.

Босиком он прошел на кухню и выглянул в незапертую (сестрой) дверь. Дважды сверкнула молния, но было по-прежнему тихо. Высунувшись, Бобби окинул взглядом дом. И хотя он снова ничего не увидел, каждый куст и дерево, растущие напротив, казались потенциальной угрозой. Он закрыл и крепко запер дверь.

– Включи везде свет.

– Везде? – спросила с порога Синди.

– Везде. И телевизор тоже.

Он включил верхний свет на кухне, свет на стойке и на плите. Синди включила все лампы в гостиной, телевизор и малоиспользуемый светильник на крыльце.

Вместе они шли по коридору, заглядывая в спальни, пока наконец весь дом не залило светом.

– Теперь мы в безопасности?

– Думаю, да. – На самом деле Бобби чувствовал то же самое, что и прошлой ночью. Сборщик мог видеть, что внутри, а Бобби не мог видеть, что снаружи. Разница в том, что за двадцать четыре часа он потерял самообладание. И в огород он сегодня не выйдет – ни за что. Он был напуган и теперь держал оборону.

– Ну… – сказала Синди.

– Не волнуйся. – Впервые в жизни Бобби делал то, что так часто делали взрослые, а именно скрывал свой страх от другого человека, но делал он это из сострадания. Возможно, свет сработает. В доме стало светло, как днем.

– Куда ты идешь?

– В подвал, дура.

– Я больше не хочу туда спускаться. – Синди скрестила руки на груди. – Там страшно.

– Тогда не спускайся. – Бобби повернулся и пошел вниз. У него было не больше энтузиазма, чем у Синди, но его следующим моральным обязательством была Барбара – даже находясь на грани капитуляции, он нес за нее ответственность.

– Бобби-и-и-и… – Синди снова заплакала, но на этот раз тихо.

Только этого ему и не хватало. Ему самому хотелось плакать.

– Ладно, залезь в стенной шкаф или под кровать. Мне все равно. Я должен идти вниз.

Заплаканая Синди последовала за ним, на полпути оглянулась назад, на страшный дом, а затем посмотрела вниз на жуткий подвал. И все же стала спускаться вслед за Бобби, ступенька за ступенькой.

Дверь в комнату отдыха была открыта, как ее и оставила Синди, и, посмотрев в окно, Бобби успокоился: там никого не было – то есть никого, кого можно было бы увидеть. К тому же, одного взгляда было достаточно, чтобы сделать вывод: кто бы ни заглянул внутрь – а Бобби не сомневался, что Синди действительно кого-то видела, – он должен был присмотреться очень внимательно, чтобы заметить что-то необычное.

Барбара сидела на краю скамейки для пикника, придвинутой к одному из стальных столбов, поддерживающих потолок. Руки заведены за столб и связаны, а обмотанная вокруг тела веревка удерживала ее в вертикальном положении. Ноги совершенно свободны и более или менее изящно подогнуты под скамейку, а рот, конечно же, заклеен скотчем. В этом положении она находилась значительно левее окна и, к счастью, спиной к нему. Наконец, свет, исходивший от голой лампочки над верстаком, был тусклым, и ее связанные за спиной руки находились в тени.

Бобби нерешительно вошел в мастерскую и еще более нерешительно подошел к стене с окном, которое было почти на уровне земли. Синди осталась стоять у двери, с опаской глядя на него.

Он повернулся и представил, как на месте того мужчины подкрался бы к этому окну. Он не стал бы шуметь, следовательно, не представлял бы непосредственную опасность. Быстро заглянул бы внутрь, посмотрел вперед и ничего бы не увидел. Потом, более внимательно, налево и направо. Наконец, заметил бы кого-то, сидящего на верстаке и болтающего грязными ногами взад-вперед. Человек – ребенок – случайно поднял бы глаза, увидел подглядывающего и закричал бы. После этого во всем доме зажегся бы свет, и пришло бы время «рвать когти».

Подобные пошаговые умозаключения приписывают людям гораздо старше Бобби, но это никоим образом не соответствует действительности. С ним происходило то же самое. Он так не думал, он так чувствовал. Внезапно ему стало спокойнее на душе. К тому же, это действительно был Сборщик, и он убежал. Поскольку, если бы это был кто-то из добрых соседей, то в дверь бы уже постучали. Тем не менее Бобби протянул руку и выключил единственный светильник.

– Бобби, мне страшно. Я не хочу входить…

– Входи или иди куда-нибудь в другое место, – сказал он. – Я закрою дверь и останусь сторожить. Если не хочешь, уходи.

– Я устала.

– Тогда иди спать.

Синди больше не говорила, что ей страшно. Вместо этого вошла и послушно закрыла за собой дверь. Стало очень темно, но вскоре, когда глаза привыкли к темноте, из окон всех верхних комнат, где они включили светильники, заструился слабый свет. Через некоторое время, когда они освоились, страх отчасти прошел. Хотя, как и их пленница, они испытывали некоторый дискомфорт. Теперь оставалось только слушать.

П

од конец четвертого дня Барбара была окончательно сломлена, хотя с заклеенным ртом не могла ни говорить им что-либо, ни умолять их. Настал момент, когда после неудавшегося утреннего бунта ее подвесили за руки, заведя их за спину. Если б они тогда отпустили ее и дали ей хотя бы минуту отдыха, то она – без всяких уловок – сделала бы все, о чем бы ее ни попросили. Служила бы им. Позволяла бы бить себя. Дала бы клятву хранить все в секрете. Лишь бы они прекратили свою игру. И это была чистая правда. Она так думала и верила в это. Однако дети в течение всего дня либо ни о чем не подозревали, либо им было все равно.

Они оставили ее на ночь в позе, которую придумала Дайана. Привязали спиной к столбу, руки за спиной, одна нога служила опорой, а другая была заведена назад и привязана к запястьям. Это было невыносимо, и Барбара не смогла бы так стоять, если бы не веревки – завязанные под полным контролем Дайаны, – которые обвивали опорный столб, ее ногу и тело и удерживали ее в таком положении. Даже потеряв сознание, Барбара опустилась бы лишь на пару дюймов и осталась стоять.

Это уже слишком, это уже чересчур, – говорила себе Барбара. К завтрашнему утру она будет в невообразимом, почти вегетативном состоянии. Мелодраматическое сожаление, с которым она повторяла это про себя – ни о чем другом она думать не могла, – было вызвано не столько нынешним дискомфортом, сколько тем фактом, что дети зашли так далеко.

Смысл игры, в которую играли дети, заключался в том, чтобы вызывать чувства беспомощности, унижения и – иногда – боли, наблюдать за ними и экспериментировать. Это было предварительное исследование по крайней мере одного вида человеческих отношений. Однако никто не выдерживал и четырех часов, не говоря уже о четырех днях и ночах. Время было тем ингредиентом, которого они не понимали или с которым – неосознанно – хотели играть. Точнее, реальность времени.

Дайана это понимала.

– Оставьте ее, – сказала Дайана. Она злилась весь день, но теперь остыла. Барбара уже видела, как она возвращается к роли спокойной послушной девочки, которую будет играть, когда через полчаса вернется домой. – Оставьте ее как есть. Не отпускайте ее, даже если она будет немного шуметь…

– Слышал, бздун? – добавил Джон.

– Хорошо, хорошо, не буду, – со вздохом ответил Бобби.

– Лучше не надо. – Пол, который из-за своих игр был уже на грани помешательства, корчился рядом с Бобби.

– Я сказал, хорошо.

– Ладно, тогда пошли. Мы опаздываем. – Барбара посмотрела им вслед. Они сломали ее, но им было все равно. Смысл был совсем не в этом.

Усталость, граничащая с изнеможением, мешала ей размышлять о том, каким будет истинный конец игры (поскольку даже она понимала, что все это должно закончиться). Вместо отдельных мыслей в ее сознании возникала лишь общая аура страха. Прерванная утренняя потасовка поляризовала отношения между ней и детьми. Да, для всех, кто не принадлежал к их кругу, они были хладнокровными и жестокими. Спланировать пленение Барбары, осуществить этот план и перейти к пыткам, было для них чем-то естественным. Но до сегодняшнего дня все происходило постепенно, и мучители, и жертва знали, что совершаются запретные вещи. Существовала негласная договоренность о том, что с ней можно делать, а что нет.

Но после утренней драки в истязаниях проявилась особая бесчеловечность, которой раньше не наблюдалось. Барбара не верила, что дети – или кто-то другой в реальной жизни – могут связать человеку руки за спиной и затем наслаждаться его последующими мучениями. И все же они сделали это с ней. Она не верила, что дети – Джон и Пол – способны на настоящую жестокость, один – на изнасилование, другой – на пытки. И все же они именно так проводили с ней свои летние каникулы. Барбара не могла поверить, что другая девушка, такая, как Дайана, может обречь ее на то, чтобы провести всю ночь в таком положении. И все же девушка так и сделала, продемонстрировав при этом полное удовлетворение.

Они были способны это сделать.

Разум Барбары нехотя подсказал ей эту мысль: теперь они были способны на все. Может, они даже не осознавали этого – Барбара догадывалась, что так и есть, – но они были способны на все, включая ее убийство. Возможно, они не знали, что могут убить ее, и она не знала, пойдут ли они на это. В этом смысле они рисковали вместе.

Шли минуты и часы. Барбара больше не могла развлекать себя фантазиями или даже смутными домыслами – например, что сказали или сделали бы разные люди, если б узнали о ее бедственном положении. Лица, которые было легче всего вызвать в памяти, – Терри, ее мать, Тед, папа – все они расплывались, уходя за пределы ее поля зрения. И из-за отказа этой функции воображения Барбара чувствовала себя полностью и окончательно изолированной. Ее мир сжался так, что в нем осталось лишь ее собственное, центральное, страдающее и самое эгоистичное «я» и пестрый хоровод детей, кружащий вокруг нее.

После наступления темноты, прежде чем лечь спать, Бобби спустился вниз и сделал удивительную вещь: проявил к ней жалость. Он вошел в подвальное помещение, будто только что оправившись от борьбы с совестью. Вид у него был виноватый. Тем не менее он развязал Барбаре левую лодыжку, чтобы она могла перенести вес своего тела на обе ноги. Поразмыслив (и обойдя ее пару раз), развязал все веревки, кроме той, что удерживала за столбом запястья и локти; затем пододвинул скамейку для пикника, к которой Барбара была привязана днем, и позволил ей сесть на нее.

Потом он снова привязал ее к столбу, но уже не так крепко, как раньше. Конечно же, было больно – все, что они делали, причиняло боль, – но относительно легче, чем когда-либо с тех пор, как ее захватили в плен. Она вытянула ноги и задумалась. Хотя именно Бобби заткнул ей рот тряпкой с хлороформом и обрек ее на неделю страданий, как ни странно, он – и только он – никогда намеренно не причинял ей вреда и не выказывал никаких признаков того, что сделает это. (Сегодня утром даже Синди нанесла ей безобидный, но мстительный удар.) Более того, он реагировал на ее наготу иначе, чем два других мальчика, – скорее с робостью и отвращением. Всегда прикасался к ней неохотно, даже когда это было необходимо. Если б не было других различий, то, с точки зрения Барбары, он был бы самым нормальным из пятерых.

К тому же, когда она наблюдала за ним, ей бросилось в глаза, что он самый уставший и напуганный в группе. Казалось, все это ему уже не нравилось. Не нравилось удерживать ее или причинять ей боль и, наверное, не нравилась мысль о том, что его родители вернутся домой всего через три с половиной дня (Барбаре это казалось вечностью, но для Бобби – как будто это случится завтра). А больше всего ему не нравилась тьма, сгустившаяся вокруг дома. Для маленького мальчика он испытывал огромный стресс, и это было заметно. Когда он закончил связывать ее и отступил назад, чтобы все проверить, Барбара обратила внимание на его сильную бледность, хотя все эти дни были солнечными. И когда Бобби передавал свой пост Синди и уходил, выглядел он очень усталым. Барбара посмотрела ему вслед.

Возможно, он спускался сюда, чтобы освободить ее, а потом не смог заставить себя сделать это. Возможно, в Свободной Пятерке у нее все-таки оставался союзник. Сегодня он определенно вел себя совсем по-другому.

Но как с ним быть? Если она не может поговорить с ним (он больше не вытащит у нее кляп изо рта – она сама виновата) или соблазнить его, как она пыталась сделать с Джоном, то как ей удастся убедить его отпустить ее? Притвориться больной? Постоянно стонать?

Размышляя об этом, она почти уже заснула – голова упала на грудь, в глазах все начало расплываться, – как вдруг чуть ли не рядом с ее ухом раздался крик Синди. Девочка куда-то указывала рукой и что-то кричала Барбаре, будто им грозила какая-то опасность. Барбара испуганно потянула за свои веревки и попыталась встать, но потом дремота развеялась, и она осознала свое истинное положение. Послушно повернув голову вправо – насколько это было возможно, – она посмотрела туда, куда был направлен указательный палец Синди. Девочка показывала на окно? Если так, то там виднелся лишь темный квадрат.

Барбара была и напугана, и озадачена одновременно. В следующий момент Синди рванула из подвала, стуча сандалиями по бетонным ступеням, ее крики оглашали лестничный проем.

На следующее утро Свободная Пятерка собралась поздно. Стояла жара. Это был самый жаркий день предосенней засухи. Когда Джон, Дайана и Пол вышли из-за деревьев, растущих вдоль Оук-Крик, лица у них блестели от пота. Кожу покрывала пыль – она лежала на каждом листочке и сосновой иголке. Вырвавшись из-под палящего предполуденного неба, они пересекли поле, миновали огород и в тишине поднялись к заднему крыльцу дома Адамсов. Бобби и Синди, почти не спавшие, с красными глазами, ждали их.

– Извините, что опоздали, – сказал Джон.

– Ночью Джону пришлось оставить свою лодку у ручья.

– Он видел Сборщика.

– Разговаривал с ним…

– Утром нам пришлось идти вверх по ручью и забирать лодку, – сказала Дайана.

Бобби и Синди переглянулись.

– А еще он был здесь ночью, – ощетинилась Синди.

– Кто, Сборщик?

– Я его видела.

– Синди говорит, что ночью видела, как кто-то заглядывал в окно подвала, – сказал Бобби. – Она разбудила меня, и я осмотрелся, но ничего не увидел.

– Ты перепугался до смерти!

– А вот и нет.

– А вот и да. – Синди твердо стояла на своем. – Ты перепугался, как и я.

– В какое окно он заглядывал? – спросила Дайана.

– Не знаю, – ответил Бобби. – Может, во все, если он был здесь. Синди показалось, что она что-то видела, когда стояла на страже.

– Он видел ее?

– Барбару? Кто его знает?

– Где она сейчас?

– Все еще привязана к столбу. Упала в обморок. Мне пришлось дать ей сесть.

– Что еще?

– Ничего. Мы включили везде свет, но так ничего и не произошло. Никто ничего не сделал. Пока, по крайней мере.

Какое-то время дети стояли молча. Они были серьезными не по годам. Джон вытер рукой со лба пот.

– Думаю, нам нужно провести собрание.

Во встречах Свободной Пятерки присутствовала определенная церемониальность. Возможно, это было вызвано такими мелочами, как жаркая погода, неослабевающая тяга к сладкому, привычка или подсознательное подражание взрослым, но в этом был ритуал. Дайана открыла холодильник и достала лед – он высыпался из автоматического ледогенератора, который был вечно полон. Джон и другие дети достали прохладительные напитки и стаканы и поставили их на кухонную стойку. Затем, как презираемые ими взрослые, сами налили себе напитки: один – колу, другой – апельсиновый сок, третий – имбирный эль. После этого они прошли в гостиную и чинно сели.

Только Синди оставалась самой собой. Она уселась за пианино и с полной, хотя и временной концентрацией начала свою мучительную атаку на «Веселого крестьянина» – тум, тум, бум, бум, тум, тум, (ошибка), бум, бум (все заново).

– Эй, перестань, – сказал Джон.

– Вы же еще не начали, – Синди была обижена, что ею командуют у нее дома.

– Нет, уже начали. Так что перестань.

Синди в знак протеста забарабанила руками по клавишам, но затем остановилась.

Все члены Пятерки молча смотрели друг на друга.

– Э-э, – сказал Джон, – думаю, нам нужно кое-что решить.

– По поводу? – спросил Бобби.

– По поводу всего. – Он огляделся, но не получил поддержки. – Ну,– начал он опять, – ваши предки возвращаются через три дня. Это первое. А Сборщик, который нас застукал, это второе. Я видел его вчера вечером, разговаривал с ним, вроде как. Он здоровый дядька. Если у него возникнет идея прийти сюда, мы не сможем его остановить, если только не убьем его. И, конечно же, у нас есть она.

– Хочешь сказать, мы должны отпустить ее? – спросил Бобби. По крайней мере, это было логично. Рост проблем означал лишь один вывод (естественно, заключавшийся в освобождении от обязанностей тюремщика).

– Не сейчас.

– Что тогда? – нетерпеливо поинтересовалась Синди. Она продолжала сидеть на скамье у пианино, обхватив руками одно колено и болтая ногой. – Я к тому, что если вы собираетесь просто сидеть здесь и болтать, то скажите уже что-нибудь.

Возникла пауза. Цикады за окном начали очередной цикл бесконечной оды лету.

– Давайте убьем ее, – поежившись, сказал Пол.

Он выпалил эти слова в своей обычной манере, и, хотя он сидел в кресле вполне нормально, казалось, будто ему неуютно в своей шкуре и он хочет выбраться из нее. Все посмотрели на него. В его голосе было достаточно силы, чтобы привлечь внимание.

За стенами дома с его автоматическими кондиционерами, за полями, проселочной дорогой и шоссе лежал рутинный мир. Там, в городке Брайс, взрослые занимались своими непостижимо тупыми делами, связанными с магазинами, деньгами, машинами и прочим, а их дети просто брели за ними, плача, жалуясь, неся пакеты или просто молча терпя все это. Тяжесть этого гнетущего мира ни в коей мере не была забыта. Однако члены Свободной Пятерки держались чуть в стороне от него. В конце концов, в данную минуту он их не беспокоил. Они пользовались привилегиями своего собственного мира. По крайней мере, могли все обдумать.

– Давайте убьем ее, – повторил Пол, на этот раз более умоляюще, – мы можем ее убить.

– И обвиним в этом Сборщика, – сказал Джон.

– Ты шутишь, – воскликнул Бобби. Если б он был в школе, где все старались не отставать от современного слэнга, то сказал бы: «Чувак, да ты прикалываешься», но на эмоциях вернулся к более древней форме выражения. – Ты шутишь.

– Вовсе нет. Дайана вчера это придумала. – Джон посмотрел на нее.

– А вы не хотите? – Это прозвучало как официальное предложение.

– Убить ее? – Синди перестала болтать ногой.

– Почему нет?

– Вы же знаете, что с нами будет, если она все расскажет…

– Ты знаешь, что с нами будет, если мы ее убьем, – сказал Бобби.

– Я же сказал. Можем обвинить в этом Сборщика. Можем сделать это и останемся на свободе.

Эти слова заставили детей задуматься.

Реальность для них была организована предельно просто. Голос говорил: «Сделай это, иначе я тебя побью». По сути, это был голос их воспитания в том виде, в котором они его слышали. Даже Джон и Дайана, хоть и были старше, до сих пор не забыли эту мелодию: угрозу последствий за непослушание. Неизбежность суда и наказания – по самым странным причинам – казалась им несомненной. Они даже представить не могли, что это им сулит. Смертная казнь им не грозила, но это, пожалуй, единственное, от чего их избавят.

(Справедливости ради следует отметить, что также их пытались подкупать следующей фразой: «Сделай это, будет весело, вот увидишь». Они относились к ней цинично и никогда не поддавались на подобные уговоры. Угрозы работали лучше всего, они были легко понятны.)

Дети рассматривали это предложение, не испытывая чувства вины. «Игра» изначально предполагала, что они будут делать нечто запретное. С самого рождения барахтаясь в мешанине из телевизионных передач, журналов, комиксов и газет – и рискуя утонуть в ней, – они прекрасно знали, что взрослые постоянно убивают других взрослых. Только здесь, в этом районе, такое почему-то было не в моде, но это обстоятельство не ввело их в заблуждение. Они обыгрывали эту идею, и она им нравилась.

Она нравилась всем.

Но подобная игра развила в них скрытность и чувство вины, а теперь, когда возник риск разоблачения и экзекуции – мучительную нерешительность. Лица у них стали серьезными. Из-за их миловидности и молодости, чем они выгодно отличались от взрослых, эта серьезность имела почти комический эффект. Синди даже хихикнула.

– Нам нельзя ее убивать, – сказал Бобби. Своим тоном он как бы отделил себя и Синди от остальных троих.

– Почему? – в глазах у Пола выступили слезы. Он горел желанием воплотить идею.

– Ну… – Бобби сделал паузу. – Она… ну, она… она такой же ребенок, как и мы.

– Ага, – согласилась Синди.

Дети опять задумчиво замолчали. Они поняли суть аргумента, выдвинутого Бобби, хотя тот не сумел сформулировать его внятно. В этой войне Барбара все еще может быть на их стороне. Взрослые убивали друг друга и попадали в аварии, так что переживать за взрослого человека вне собственной семьи было нелегко (а иногда и очень сложно). Но если дело касалось одного из них… В этом была странная сила; они могли отождествлять его с собой или с себе подобными. Они не знали никого из сверстников, кто умер или был убит. Это было что-то новое.

– Да она Синди в матери годится.

– Нет! – возмутилась Синди. – Ей всего двадцать.

– В матери, значит. – (Матери – в рамках данного обсуждения – оценивались довольно низко.)

– Дайана тоже, – сказал Бобби, – и Джон уже достаточно взрослый, чтобы стать отцом. Через пару лет они оба будут учиться в колледже, как и она. – Он огляделся и понял, что попал в точку. Он привел «серьезный» аргумент.

Члены Свободной Пятерки приняли его молча.

Через минуту Дайана сказала (предварительно обдумав сказанное Бобби, будто это было что-то новое):

– Что это меняет?

– Не знаю. Что-то меняет.

– Если б она была в возрасте Синди, мы оказались бы в таком же положении, и у нас возникло б столько же проблем. Если не вдвое больше. Нельзя убивать маленьких детей.

– Я не такая уж и маленькая!

– О, заткнись, Синди.

Синди замолчала. По выражению ее лица было видно, что ей становится немного страшно.

Остальные четверо тоже молчали, но каким-то образом напряжение немного спало. С этической точки зрения, они никогда не стали бы мучить маленького ребенка, как и – если их игра была репетицией жизни – им не пришло бы в голову похищать пожилого человека. Барбара была чем-то промежуточным. Вопрос не мог быть решен на основании возраста. Поэтому решение еще не было принято.

– В любом случае, – спросил всегда практичный Бобби, – как бы вы это сделали?

– Как угодно.

– Давайте спросим Пола.

Пол был немногословен, но побледнел от усилий в попытке выговориться. В его голове пронеслось больше мыслей, чем он мог уместить в одной фразе, и теперь он был близок к обмороку.

– Как мы всегда делаем.

– Ой.

Бобби, знавший Пола, откинулся на спинку стула и задумался.

– Ой. – Синди была в ужасе.

Джон стиснул зубы.

Дайана никогда не позволяла себе проявлять эмоции. Если б вы знали ее, то сказали бы, что у нее вообще нет поверхностных чувств (а наличие глубоких признали бы лишь из вежливости). Слушая Пола, она сидела, как всегда, неподвижно, но была явно напряжена, и под этой напряженностью скрывалась нервозность.

– Ну, мы же всегда в это играли, и всегда хотели это сделать, не так ли? – выдал им Пол.

Услышав его слова, все члены Свободной Пятерки вздохнули. Представляя себе такое, они заходили туда, где уже не могли оставаться детьми. Туда, где можно было быть только взрослым. Заходили так далеко, насколько позволяли им мечты. Определенные мечты.

Мечты о…

Философские аспекты, связанные с лишением жизни другого человека, – тонкости, которые, похоже, редко рассматриваются в реальных событиях, – лежали за пределами их понимания. Необходимо пояснить: они не могли обсуждать эту тему. Литература на эту тему, аннотированные своды законов, где прописаны случаи «подстрекательства к совершению преступления», как и случаи сурового наказания, история этого вопроса – со всеми ее прецедентами «за» и «против», – были для них недоступны, неинтересны и непонятны. Они столкнулись с чем-то совершенно новым.

В конце концов, каждый человек в своей способности создавать или разрушать жизнь является своего рода богом. Если человек рождается, значит, его создают два других человека (предположительно). Если его умышленно убивают, то это дело рук как минимум одного человека, такого же, как и он сам. Быть богом в локальном масштабе возможно. Это знает любой ребенок, который хоть раз раздавил гусеницу.

– И нам это сойдет с рук, – сказал Джон. Несмотря на кондиционер, он выглядел вспотевшим.

– Ничего подобного, – возразил Бобби.

– Дайана все предусмотрела.

– Завтра ночью вас… ну, – быстро сказала Дайана, – завтра ночью к вам в дом кое-кто вломится.

– Сборщик, – сказал Джон.

– Как он это сделает? – спросила Синди.

– Помолчи.

– И он заставит Барбару запереть вас, – Дайана посмотрела на Бобби и Синди, – в стенном шкафу, чтобы вы не могли выбраться. Затем отведет Барбару в домик прислуги и убьет ее. Потом он убежит, а мы придем сюда утром и выпустим вас, а вы расскажете нам, что помните. – Она замолчала.

– Сборщик? – спросил Бобби.

– Сделаем, чтобы выглядело именно так, – убеждающим тоном произнес Джон.

– Я должна провести ночь в стенном шкафу? – встревоженно спросила Синди.

– Это же всего лишь игра, – подергиваясь, сказал Пол.

– Я не хочу.

– Хочешь вместо этого получить взбучку?

Синди промолчала.

– Я хочу еще кока-колы. – Бобби встал и вышел на кухню, остальные встали один за другим и проследовали за ним. В доме было жарко. Когда все вернулись и уселись, Бобби посмотрел на Дайану и спросил:

– Хочешь сказать, что мы придумаем об этом историю?

– Верно.

– Это не сработает.

– Послушайте, – сказал Джон.

– Ну, – Дайана, казалось, какое-то время собиралась с мыслями, – ну, мы воспользуемся фургоном, чтобы отвезти ее в домик прислуги. Потом мы… ну, сделаем то, нужно.

– Убьем ее.

– Верно, – сказал Пол.

– Во всяком случае, это самая легкая часть, – сказала Дайана. – После того, как все будет кончено, мы прибираемся, возвращаемся сюда и запираем вас с Синди в стенном шкафу. Утром в воскресенье, не обнаружив вас в церкви, мы поднимаем шум. Вас находят, и вы всем рассказываете, что я только что сказала.

– Что было до того момента, как вы оказались в шкафу, – сказал Джон. – После этого вы уже ничего не знаете. – (Он намеренно сделал акцент на слове «ничего».)

– Правильно, больше ничего, – сказала Дайана. – Потом кто-нибудь идет в поле, находит тело, вызывает полицию и… – Она пожала плечами.

– Это все равно не сработает. – Однако по тону Бобби чувствовалось, что он уже не настолько уверен в своих словах.

– Ты не мог это сделать, поскольку был заперт в шкафу, – успокаивающе произнесла Дайана.

– А вы?

– Мы были дома до того, как это случилось.

– Отпечатки пальцев.

– Сотрем. Машиной мы никогда не пользовались.

– Следы, – с некоторым отчаянием произнес Бобби.

– Заметем их.

– Время смерти, – сказал он. Для тринадцатилетнего мальчика это был довольно специфический термин. О знал его благодаря телепередачам и своему отцу-врачу.

– Ага, – сказал Джон.

– Подгадаем, – сказала Дайана. – Тут нам остается уповать на то, что взрослые нас не заподозрят. Если мы просто вернемся домой вовремя и будем вести себя совершенно естественно, – тут она посмотрела на Пола, – предки ничего не заметят. Все равно они и половины всего не знают.

Бобби тяжело вздохнул, затем озвучил очень простую вещь:

– Сборщик скажет, что он этого не делал, потому что он этого не делал. В это время он будет находится в другом месте. Значит, это все мы.

– Нет, если он будет здесь делать какую-нибудь работу и оставлять везде отпечатки пальцев. – Дайана подождала, не выдвинет ли Бобби контраргумент. И наконец торжествующе улыбнулась.

Бобби был ошеломлен. Дайана была по-настоящему злой и обладала извращенным мышлением. Слабым голосом утопающего он произнес:

– Он все равно скажет, что не делал этого.

– Его схватят и изобьют, или что там с такими делают. – У Дайаны было довольно скверное представление о работе полиции. – И что бы он ни говорил, ему не поверят.

– Почему?

– Кого волнует, что говорит какой-то сборщик?

– Взрослые все равно друг другу не верят.

– Отпечатки пальцев, время смерти… – Дайана ответила Бобби его же вопросами и дала ему время обдумать сказанное ею.

– Ну, не знаю…

– Хочешь сказать, ты согласен? – спросил Пол.

– Нет.

– Но ты бы согласился, если б это сошло тебе с рук.

– Мы не можем.

– Почему?

– Потому что мы… – Совершенно неожиданно по щекам у Бобби потекли слезы. – Потому что мы всего лишь дети. Кто-нибудь сломается и начнет болтать, как только взрослые его прижмут.

– Трус? – сказал Пол.

– Если они не добьются от Сборщика признаний, то мы тоже не будем признаваться, – сказал Джон. – Им придется выбирать между нами и им.

– Думаю, мы можем рассчитывать на помощь наших предков, – рассудительно произнесла Дайана. – Если скажем, что этого не было, и будем много плакать, нам поверят.

– Пол все расскажет.

– Кто ему поверит? – сказал Джон.

Дайана молчала.

В чем дети были единодушны, так это в том, что Пол был другим, совсем другим. Они никак не могли от него избавиться, поэтому, несмотря на его калечность, просто отвели для него место. Но он был реально чокнутым.

– Никто, – сказала Синди, и она была права.

Пол в ярости вскочил. При всех его странностях, глупым он не был.

– Я… – воскликнул он, в попытке опровергнуть обвинение. – Я… Я… – Было ясно, что Пол хотел сказать что-то, что нельзя выразить словами. Если б он огляделся вокруг, то даже нашел бы сочувствие. Все переживали, хоть и по-разному. Но он не смотрел по сторонам и не мог ничего выговорить. Вместо этого, не найдя слов, опустил голову, как маленький бычок, и, охваченный жаждой самоуничтожения, бросился к стене гостиной. Со стуком ударился в нее и упал на пол, но не потерял сознание. При всей своей кажущейся хрупкости и при этом невероятной энергичности, он, похоже, еще сохранял легкую связь с реальностью.

Члены Свободной Пятерки (по крайней мере, трое из них) замерли. Они слышали о самоубийственных припадках Пола, но никто, кроме Дайаны, никогда их не видел. Они уставились на него в полном изумлении.

Расстроенный, обиженный, все еще не способный сказать, что хотел, он лежал на полу и рыдал. Это были душераздирающие звуки, звуки, издаваемые не просто обиженным ребенком, а ребенком брошенным, лишившимся всякой поддержки.

Дайана вскочила на ноги и подбежала к нему. Обычно она двигалась с ледяным спокойствием, но на этот раз ее движения были по-детски резкими, неуклюжими и пугливыми. Она перевернула Пола на спину и положила его голову себе на колени. Было очевидно, что ей жалко его. А Пол, если не брать во внимание его спазмы и подергивания, был вполне нормальным мальчиком. У него были светло-каштановые волосы, тонкие и вьющиеся. Карие глаза излучали тепло. На фоне короткого хлопчатобумажного платья Дайаны он выглядел очаровательно. Было в выражении его лица что-то умоляющее.

Дайана погладила его по голове в поисках шишки.

– Ты не поранился?

– Я… я… – пытался сказать он снова и снова.

– Пол! Пол, послушай меня. Помолчи.

– Я… что?

– Пол, ты сможешь сделать это.

– Что?

– Убить ее.

– Я?

– Убить ее, – сказала Дайана. – Как мы обсуждали.

Пол немного успокоился. Стал всхлипывать реже.

– Ты скажешь нам, что делать, и сам будешь первым. Понимаешь?

– Правда? – От снизошедшего на него озарения, глаза у него стали янтарными, как у кошки.

Дайана посмотрела на остальных троих. Она крайне редко кого-то о чем-то просила и не умела это делать.

– Он же может быть первым, не так ли? – спросила она. – Это несправедливо, но ему очень хотелось бы этого…

– Я… я…

– Быть первым в чем? – спросила Синди.

– Быть первым – убить ее.

Пол все еще не пришел в себя. Он перевернулся на бок и прижался лицом к худому животу сестры, словно хотел заползти к ней в утробу. Подогнувший ноги в позе эмбриона, он походил на младенца, готового вот-вот родиться.

– Он же может, верно?

– Подожди, – сказал Бобби. – У нас было собрание по этому поводу. Мы так и не проголосовали. Так ничего и не решили…

Джону пришлось согласиться, хотя, казалось, это его раздражало.

– Ладно, давайте проголосуем. Кто за то, чтобы убить ее?

– Я, – сказал Пол (а как же иначе?).

– Я, – сказала Дайана.

– Я, – присоединился Джон.

– О… я, наверное, – согласилась Синди.

– Нет, – возразил Бобби. Он перестал плакать, но все еще пребывал в удрученном состоянии.

– Ну, ты же хотел голосование.

– Это нечестно!

– Что не так?

– Я единственный, кто против…

– Для этого и нужно голосование.

– …и я должен сделать какую-то глупость только потому, что у вас не хватает ума это понять. Нас поймают. Говорю тебе, они узнают.

– Голосование!

– Подождите, – холодно сказала Дайана. – Мы можем пройти первую часть. Подготовимся, а затем, если что-то будет не так, как надо, остановимся. Мы всегда можем отпустить ее, даже в последнюю минуту.

– До тех пор не будем причинять ей вреда?

– Конечно нет.

– Мы не сумасшедшие, ты же знаешь.

Бобби был совсем не доволен собранием, но они проголосовали честно и справедливо. И непременно сделают то, что сказали, если смогут. То есть теперь все сводилось к одному вопросу – последнему шагу.

– Ну, ладно, – сказал он. Ему требовалось время подумать.

О

статок утра был безрадостным даже по меркам Свободной Пятерки. Пола уговорили лечь и немного отдохнуть, отказавшись от своего первого за день купания. Как и любой другой ребенок, он не привык добровольно ложиться спать, пока солнце еще высоко, но на этот раз уступил.

– Если ты вернешься домой обиженным или раздраженным, мама начнет допытываться, что случилось, – сказала Дайана.

– Ты можешь нам все испортить, – добавил Джон.

– И себе тоже…

Даже Синди, проявив толику бескорыстной доброты, положила маленькую мягкую ручку ему на голову.

– Мы можем поиграть и покупаться после обеда, – сказала она. – Я пойду с тобой. Если хочешь. Можем строить мосты и все такое.

Бобби кивнул, и Пол неохотно закрыл глаза. Он явно все еще пребывал в расстроенных чувствах – бледный, дрожащий, вспотевший, – но он старался подчиняться, и они оставили его.

Однако даже на пляже настроение не улучшилось. Было ужасно жарко. Вода по ощущениям напоминала теплый ил, а голодные москиты гоняли их с места на место.

– Сегодня это действительно произойдет, – сказал Джон.

– Дождь? – сказал Бобби.

– Буря.

– Ага, – согласилась Синди.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю!..

– Ага, конечно.

– Мы правда собираемся это сделать? – спросил Бобби через некоторое время.

– Что сделать?

– Сами знаете. Убить ее.

Джон вздохнул. Они сидели на илистом дне реки, по пояс в воде, чтобы не кусали мухи. Он набрал пригоршню воды и дал ей стечь сквозь пальцы.

– Думаю, да, – сказал он. – Дайана довольно хорошо все продумала.

– Зачем мы это делаем?

– Не знаю.

Несмотря на признание Джона, что он не знает причины, такое положение дел, по-видимому, не умалило его решимости пойти дальше и совершить задуманное.

– Надо ли нам это делать? Что, если мы сейчас пойдем туда и скажем ей, что она должна пообещать молчать, иначе мы ее убьем?

– Она пообещает.

– И соврет! – воскликнула Синди.

– Замолчи.

– Я не обязана. Этот дом такой же мой, как и твой.

– Перестань ее уже цеплять, – мягко сказал Джон. – У нее тоже есть мозги. Она права. Барбара все равно все расскажет.

– Ага, – согласился Бобби. – Так что мы получим взбучку, и на этом все закончится. Убивать нас не будут. Мы же просто развлекались.

– Дело не в этом, – сказал Джон.

– В чем тогда? Мы доказали, что можем связать ее и сделать с ней все, что захотим. Мы уже доказали, что можем убить ее. Тебе нужно лишь пойти, взять мою винтовку и – бам! – она мертва. Какой смысл сидеть за это в тюрьме до конца жизни? Зачем нам ее смерть?

Хотя Джон не был католиком, он сказал:

– Если вы сами этого не понимаете, я не смогу вам объяснить.

Бобби было трудно с этим спорить, но он не сдавался:

– А ты попробуй.

– Помнишь, как мы играли, когда были моложе?

Бобби помнил. Тогда это было довольно забавно, но сейчас речь шла о реальной жизни, и было слишком страшно повторять это.

– Да, я помню, – быстро ответил он.

– Например, когда мы отрезали парню пальцы, чтобы он не смог выбраться из колодца?

– Я сказал, что помню.

– И что?

– Ну, ничего. Это же была всего лишь игра.

– Это как играть в футбол после школы. Но только Намат сумел подписать контракт с «Джетс» на 400 тысяч. Это как оттачивать успеваемость. Но лишь немногие имеют потом возможность получать бесплатное высшее образование в университетах мира.

– Я… – продолжал сопротивляться Бобби. – Я думал, это будет весело, а оказалось, нет. На самом деле я говорил про убийство не всерьез.

– Я тоже, – сказал Джон. – Но это же весело.

– Что именно?

– Ну, я имею в виду, то, что происходит сейчас.

– Ты же скажешь почему?

– Убийство – это то, что один человек делает с другим, когда не может ничего с собой поделать. – Джону эта банальность казалась необычайно глубокой. От мысленных усилий лицо у него посуровело.

– Это не так, – сказал Бобби.

– Ну, – Джон раздраженно пожал плечами, – может, только если ты знаешь, что не попадешься.

– И все же это не так.

– Тогда почему люди делают это все время? При каждом удобном случае?

– Это не так. Не все время.

Тем не менее Бобби был поколеблен, раздавлен очевидным фактом, оставлен без ответа, который мог бы легко сформулировать. В голове у него вертелся общий довод: «Мы все должны стараться не делать этого», или что-то в этом роде, но это было глупо озвучивать, поскольку никто, кроме него, стараться не хотел. Оказавшийся под лавиной коллективного осуждения, он смог лишь сказать:

– В любом случае, я не хочу ее убивать.

– Ты и не должен. Это сделает Пол. Или Дайана. Или я, если придется.

– Или я! – весело воскликнула Синди. Со временем она становилась все более жестокой.

– Лучше не надо!

– Я буду делать то, что хочу.

– Оставь ее в покое…

– А я даже смотреть не хочу.

– Тебе и не нужно. Иди наверх и засунь голову под подушку на весь день, если хочешь.

– Что тогда мне делать?

– Стоять на страже. И молчать. Или будешь вместо нее. От нас никуда не денешься.

И в этом Джон был прав. Бобби не мог убежать от него. Они сидели в воде на расстоянии не более двух футов друг от друга. Таким был тон общественности.

Бобби вздохнул. По щеке покатилась слеза, и он неуклюже смыл ее речной водой.

– О, прекрати, ради всего святого, – сказал Джон. – Все будет хорошо.

– Ага. Не будь плаксой, – сказала Синди.

В этот момент на берегу появилась Дайана.

– Давайте поедим.

Она была опрятной, как всегда, но казалась красивее и бодрее, чем обычно.

– Нужно прибраться в доме и подготовиться, а потом отвести ее в ванную.

– Зачем? – спросила Синди. – Она же не ела со среды.

– Чтобы убедиться, что она прочистилась, – ответила Дайана.

Д

ети задерживались, а когда наконец пришли, то не стали спускаться к ней в подвал, и Барбара услышала приглушенные звуки голосов, доносившиеся сквозь пол в другом конце дома. Она предположила, что они проводят собрание. Эта формальность, связанная с деятельностью Свободной Пятерки, не ускользнула от ее внимания. Но о чем там могла идти речь? Барбара почувствовала странное внутреннее покалывание – неужели это просыпалась такая прозаическая вещь, как надежда?

Может, речь шла о человеке, который, по их мнению, заглядывал в окно прошлой ночью, о том, кто

бродил по лесу последние несколько дней? (Его существование не вызывало у нее ни капли сомнения.) Может, они обсуждали возвращение домой Адамсов? Или что-то совершенно новое? Может, речь шла о том, чтобы отпустить ее?

О ее освобождении?

(Боже мой!)

Свобода. Свобода, так резко отнятая у нее, так упорно отрицаемая, вернулась, как аккорд великой музыки (Равель? Чайковский? Вагнер?), звучащий у нее в голове. Аккорд оркестра из тысячи музыкантов, пушек и ракет. Она была поглощена грандиозностью этой композиции в тональности ля мажор. В ее ситуации было просто глупо чувствовать себя на мгновение свободной, и тем не менее этот звук продолжал разноситься эхом. На мгновение к ней вернулись силы, и она почувствовала, что может просто вскинуть руки вверх, порвав веревку, как нить. Свобода!

Что характерно, мысли Барбары о свободе, в близость которой она на мгновение поверила, не сопровождалась желанием отомстить. То, что она будет делать с детьми, казалось, отошло на второй план. Напротив, представив на мгновение, что ее освободят, она почувствовала себя милосердной, отзывчивой, человеколюбивой. У нее почти возникло чувство вины. Раньше у нее не получалось в полной мере понимать других людей, сочувствовать им, делиться с ними своим теплом. Именно это она и будет делать, когда снова станет свободной!

Отпустите меня, – мысленно сказала Барбара, – просто отпустите, и я уйду… Эта мысль испарилась, погрузив ее в роскошную ванну эмоций. Отпустите ее, и она совершит какой-нибудь поступок, или поступки – прекрасные и бескорыстные… Черт возьми, – подумала Барбара, – если б я только могла потом это вспомнить. Но она знала, что не вспомнит.

Это чувство уже угасало.

Оно медленно таяло, пока не стало лишь тусклым свечением на фоне наплыва новой, хладнокровной осторожности. Осторожности особенной. В конце концов, именно она нужна была сейчас Барбаре, была временно предпочтительнее. Великие дела подождут.

Когда и если дети отпустят ее, но перед этим они заключат с ней сделку, заставят ее дать определенные обязательства насчет того, что она будет делать, а что нет, она даст их. В этом заключалась осторожность, в этом заключался здравый смысл. О да, она даст их. Действительно, даст эти обязательства. Власть и контроль над детьми, принадлежавшие ей во внешнем мире, могут вернуться ей в руки – через шестьдесят часов они будут принадлежать ей, несмотря ни на что. Но до тех пор те оставшиеся шестьдесят часов или около того будут временем Свободной Пятерки. Она не хотела испытывать это на себе. Поэтому она согласится на все, что ей предложат.

Да, я буду, – сказала Барбара и прислушалась, но до нее доносился лишь далекий, неразборчивый гул голосов. Слов не было слышно. Это сводило с ума, это было все равно что слушать шум воды. Еще не время. Ее еще не освободили, но, возможно, это скоро случится. Таким образом, беззвучно сменяя друг друга, ее эмоции преодолевали границу между иллюзией и реальностью, и на место осторожности пришел легкий страх.

Барбара не была суеверной, как и редко поддавалась всепоглощающему наплыву эмоций. Ее жизнь была ровной и полной любви. Тем не менее, теперь ворота открылись. Если мгновение назад она была безгрешной и воодушевленной, то теперь в ней проснулось что-то племенное, глубокое, мистическое. Ей казалось, что если она будет слишком многого ожидать, слишком многого хотеть и слишком много страдать – особенно сейчас, когда все должно было закончиться, – то ничего этого не произойдет. Не посвящай Судьбу в свои желания, иначе разочаруешься.

Будь доброй. Будь смелой и веселой. Но прежде всего, будь доброй.

Когда дети наконец спустились к ней, развязали ее, снова связали и поставили на ноги, она охотно пошла с ними. Охотно и без проблем поднялась по лестнице, охотно направилась к ванной, охотно села на унитаз, а потом охотно воспользовалась умывальником. Накануне они сломали ее, и сегодня могут при желании оценить результаты своей работы.

Однако из ванной ее снова повели в подвал. Когда она была уже в шаге от свободы, ее повторно приговорили к заключению. Подвели к верстаку, поставили перед ней обед – ее первую за тридцать шесть часов еду – и ушли. Все, кроме Синди.

Снова был сэндвич с курицей и бумажный стаканчик колы. Одной свободной рукой Барбара принялась за пищу. На самом деле она не ела, а глотала. Подняв тарелку, неловко облизала ее, а затем выпила колу.

– Можно еще? – Она уже привыкла выпрашивать у детей что-либо. Голодный желудок ныл сильнее, чем уязвленная гордость. – Можно мне еще бутерброд?

– Ты получила только это, потому что Бобби так захотел, – сказала Синди. Несмотря на то, что Дайана присматривала за ней, старалась поддерживать в ней опрятность, Синди совсем запустила свои волосы. Из-за влажной погоды и солоноватой речной воды они вернулись в свое обычное состояние; завивались в кудри, а кончики превращались в спирали. Эта веселая кудряшка совершенно не умела хранить секреты.

– Бобби? – сказала Барбара.

– Эта еда с низким содержанием остатков.

– С низким содержанием остатков?

– Бобби говорит, что нужно иметь что-то в желудке, когда…

– Что-то в желудке, когда что?

– Ну, – важно сказала Синди, – если у тебя полный живот и тебя кто-то ранит или напугает, ты испачкаешься. Обкакаешься. – Синди хихикнула. – Но, если ты заранее съешь немного, этого не случится, и никто ничего не заметит.

– «Никто» – это кто?

– Коронеры. – Синди весело улыбнулась.

– Коронеры?

– Так говорит Бобби.

– При чем тут коронеры?

– Это врачи, которые…

– Я знаю!

– Ну, – Синди с готовностью начала делиться обретенным знанием, – тебя убьют, и ты должна выглядеть так, будто до этого все было в порядке.

– Кто убьет? – едва слышно спросила Барбара.

– Ну, мы, – ответила Синди.

Барбара замерла и посмотрела на пустую, вылизанную тарелку – последнее подношение. Затем открыла рот и закричала. Каждая унция ее существа была сосредоточена в этом крике, и он рвался из нее потоком звуков.

Члены Свободной Пятерки устало спустились по лестнице. Они знали про болтливость Синди, поэтому не были удивлены.

Джон взял Барбару за волосы и дернул ее голову назад, чтобы она не смогла закрыть рот. Дайана заткнула его кляпом, а Пол и Бобби заклеили губы и челюсти скотчем. После этого слышен был лишь приглушенный стон. Они почти не смотрели друг на друга и, похоже, не могли смотреть на Барбару. Оставив Пола нести вахту и забрав Синди с собой, они вернулись в дом.

К

ак и ранее днем, члены Свободной Пятерки хмуро смотрели на небо. Нежно-голубое, с разбросанными по нему пушистыми облаками. Но на западе, ближе к окружной дороге, оно было цвета латуни, а еще дальше над линией деревьев виднелась темная полоса. Солнце утратило свою ослепляющую яркость – сквозь сгущающуюся дымку можно было смотреть прямо на него, а огненные лучи размылись и побледнели. Ветра почти не было, и жара стояла невыносимая. Мир превратился в коробку дискомфорта.

Из четверых детей, сидевших в скудной тени у реки, – отсутствовал только Пол, который стоял сейчас на страже. Бобби хмурился больше всех. Всегда наименее активный из заговорщиков, при этом он был самым добросовестным. Их общие проблемы тяготили его.

Хотя он на самом деле не считал необходимым захватывать Барбару в плен, раздевать ее (он пожалел, что они это сделали) или играть с ней. Бобби пошел на это, поскольку все остальные хотели этого. Однако то, что должно произойти, станет катастрофой. Он чувствовал ее запах. Чувствовал, как она медленно надвигается.

План Дайаны был неплохо продуман. Бобби признавал это. Такая идея могла бы сработать на телевидении или в кино. Только все должно было проходить идеально, а идеально не получалось.

– Будет дождь, – наконец произнес он. Сейчас всякий раз, когда он открывал рот, он знал, его ждет спор со всеми остальными.

– И правда, будет дождь, – невинным голосом сказала Синди.

– Ну и что?

– Следы автомобильных шин, – констатировал Бобби.

– Что? – спросил Джон.

– Следы автомобильных шин, – пожал плечами Бобби. – Типа если пойдет дождь, завтра будет полно грязи. Если вы повезете ее в домик прислуги, там останутся следы от шин. Это непременно укажет на нас.

– За рулем был Сборщик.

– Отпечатки пальцев.

– Вообще-то туда никто не ездит. – Невероятно, но Синди, похоже, понимала детали плана.

Все затихли. На деревьях снова запели цикады.

Дайана прищурила свои серые глаза и согласилась.

– Нам лучше отвезти ее до того, как мы пойдем по домам. Если будет дождь, он размоет следы. В противном случае, мы можем затереть их.

– Будет дождь, – сказал Джон.

– И сторожить ее там всю ночь? – сказал Бобби. – Угу.

Они поняли, что он имел в виду. Это был каркасный дом, старый, дешевый изначально, весь в щелях и почти без окон, довольно жутковатый днем (поэтому они и выбрали его в качестве своего клуба) и совершенно неприступный ночью. А если еще пойдет дождь с молниями и громом…

– Почему мы должны убивать ее именно там? – спросила Синди.

Бобби с благодарностью посмотрел на сестру, но промолчал.

– Так надо.

– Ага. Это должно случиться там, – сказал Джон.

Последовали кивки в знак согласия. Домик прислуги был тем местом, где можно было делать то, чего нельзя было делать в красивом доме доктора и миссис Адамс. Определенные вещи допустимы лишь в определенное время и в определенном месте.

– Но я не останусь там сторожить ее, – сказала Синди.

– Тебе и не обязательно.

– И в своем доме я тоже не останусь одна.

– Тебе придется выбирать что-то одно.

– Я хочу, чтобы Бобби был рядом, и хочу остаться в своей комнате.

– Мы могли бы отвезти Барбару туда и связать ее так, чтобы она не смогла сбежать, – сказал Джон.

– И на всю ночь оставить ее одну?

– Почему нет?

– Ни за что, – сказал Бобби.

– Почему?

– А что, если кто-то попытается спрятаться от дождя и зайдет туда? – спросил Бобби.

– Кто?.. – начал было Джон и осекся. Все переглянулись.

– Хочешь остаться там сторожить ее? – спросил Бобби.

– Сборщик.

– Ага.

Все посмотрели на Дайану. Она была настроена решительно.

– Нам все равно придется это сделать, – сказала она.

– Вы слышали, что я сказала. – Синди была непреклонна.

– Можешь переночевать у нас дома, – предложила Дайана.

– Зачем?

– Ты же только что сказала, что не хочешь здесь оставаться.

Синди растерялась. Смысл сказанного ею заключался в том, что ей страшно, и она не хочет оставаться одна и не хочет сторожить Барбару в домике прислуги. Она была настолько сосредоточена на этом, что любые другие мысли доходили до нее очень медленно.

– Ты можешь прийти к нам домой на ужин и остаться на ночь, – сказала Дайана. – Мы… можем испечь торт, чтобы в понедельник удивить Барбару и твоих родителей.

– Но Барбара…

– Так мы скажем, – пояснила Дайана.

Синди почувствовала слабую надежду.

– А-а.

– Хорошая идея, – сказал Джон.

– А как же Бобби?

Бобби посмотрел на Джона.

Выбор был невелик. Если Дайана, Пол и Синди отправятся в дом Маквеев, а Бобби будет сторожить пленницу, остается лишь один запасной игрок – Джон. Бобби посмотрел на него.

– Возможно, я мог бы помочь, – сказал Джон.

– Как?

– Не знаю. Мои предки не разрешат мне выходить ночью под дождь, разве что проверить лодку или вроде того, но они рано ложатся спать.

Некоторые вещи не стоит произносить вслух, но желание Бобби было слишком велико.

– Улизнуть удастся? – спросил он.

– Не знаю. Думаю, да, – ответил Джон. – Конечно.

– Когда? – спросил Бобби. – Как скоро? Как долго?

– Хммм. – Джон нахмурился.

– Как скоро ты сможешь улизнуть от родителей? Как долго сможешь сторожить?

Джон старался быть честным. Шутки здесь были неуместны.

– Не знаю. Все зависит от того, когда они лягут спать. Думаю, смогу добраться сюда около одиннадцати или двенадцати, а домой мне придется вернуться около четырех. Что-то вроде того. Может, чуть позже. – Джон огляделся, ища понимания в глазах остальных. – Просто я не могу шастать там в любое время, когда захочу.

– А я не могу бодрствовать двое суток подряд, – сказал Бобби.

– Ага.

– Так ты придешь сегодня вечером или нет?

– Приду.

– Когда?

– Я же сказал, что приду.

– Это последняя ночь, ты же знаешь, – сказала Дайана.

Все смотрели на нее.

– Я к тому, что завтра вечером все закончится.

– Да, закончится, – согласился Бобби.

Домик прислуги стоял по другую сторону от подъездной дороги, которая вела от почтового ящика к дому Адамсов и делала разворот. Он находился к югу от реки, в ярдах семидесяти пяти от нее, в поле с тщательно перебранной и высохшей от жары кукурузой, которая теперь шелестела и потрескивала при малейшем дуновении ветерка. Высокие, тесно растущие и теперь гибнущие стебли – поле простиралось до самого дома – перекрывали здание до середины окон первого этажа, так что казалось, что оно дрейфует, как серый деревянный остров на бурых волнах.

Его видимая часть была типичной для здешних мест. Это был обветшалый дощатый двухэтажный квадратный дом, сосновые бока которого деформировались, вспучились, вырвав из себя ржавые гвозди. И теперь в его стенах строили гнезда осы, по чердаку бегали белки, а под полом довольно комфортно жили мыши. Остальное было примерно в таком же состоянии. Проржавевшая насквозь кирпично-красная жестяная крыша; сгнившие подоконники и оконные рамы, разбитые стекла, дверь, которая не закрывалась, и тропа, ведущая от нее к развороту дороги.

Адамсы жили в этом домике летом и по выходным, пока новый дом не был достроен, но потом он снова пришел в упадок. Его не стали сносить, поскольку он никому не мешал и поскольку, по мнению доктора Адамса, являлся богатым источником дубовой «выдержанной древесины», которую больше нигде не достать. К тому же, он всегда там стоял.

Если брать его чисто как ландшафтный объект, то его можно рассматривать двояко. Из-за своего возраста, заброшенности, обветшалости и изолированности посреди поля он мог показаться – особенно перед грозой – мрачным, печальным и даже зловещим. При другом рассмотрении – в схожих условиях – он мог быть умиротворенным в том смысле, в каком бывают умиротворенными кладбища. Мог быть напоминанием о далеком деревенском прошлом, о простых добродетелях, о тихой жизни и покорном принятии смерти.

Все это не осталось незамеченным для членов Свободной Пятерки. Хотя они не высказывались на эту тему – для них этот дом был жутковатым и иногда «милым», – они ощущали там течение времени. Это был старый дом. Он придавал их беседам значимость, что тоже являлось одним из факторов, способствовавших тому, что он стал очевидным и «подходящим» местом для завершения всей этой истории с Барбарой. Это было правильно.

Но Барбара не пошла туда добровольно.

Хотя дети обмотали ее веревкой, которой хватило бы на нескольких заложников, они, тем не менее, были вынуждены оставить ей возможность двигаться, пусть и по-змеиному. Ряд чисто практических моментов – ее вес, прохождение поворотов и открытых пространств – не позволяли нести ее на какой-нибудь подстилке. А отчаявшаяся Барбара была все еще сильна.

Проблемы начались еще в мастерской, продолжились на лестнице, под автонавесом, на бетонной площадке, где стоял фургон, а затем уже в его заднем отделении. Джон и Дайана вначале несли Барбару, держа за руки. Остальные трое – за ноги. Однако ее конвульсии и извивания оставили всех без сил, поэтому Дайане пришлось поменяться местами с Полом и Синди, и все началось с начала. Несколько раз Барбару роняли, и вскоре она покрылась ссадинами и синяками.

– Все в порядке, – сказала Дайана во второй раз. – Если б ее вытаскивал из дома насильник, произошло бы то же самое.

– Что ты имеешь в виду?

Изменение уровня реальности сбивало с толку.

– Она имеет в виду, – тяжело дыша, сказал Бобби, – что у нее все равно остались бы следы на теле. То есть…

– Это подходит для нашей легенды, – согласился Джон. Он был бледен, от напряжения и явного сексуального возбуждения голос у него дрожал.

– Отчет коронера, – сказал Бобби.

– А-а. – Пол и Синди не понимали, о чем речь, но не собирались в этом признаваться.

– Ладно, пойдем.

Буквально облепленная детьми Барбара издавала звуки, которые не услышишь в повседневной жизни, по крайней мере, часто. Судя по меняющейся тональности, это были рыдания, которые могли заставить любого почувствовать себя неловко. Однако члены Свободной Пятерки уже привыкли к подобным звукам. Дайана находила их приятными; Джона они возбуждали (как и все в Барбаре); Бобби находил их невыносимыми; а Пола и Синди они раздражали, им хотелось дать ей пощечину, сделать что угодно, лишь бы она заткнулась.

– Ну давайте же.

Дети снова расступились и взялись за свою извивающуюся ношу. Теперь они шли вдоль покрытого деревенской пылью кузова фургона, то и дело натыкаясь на его металлические панели.

– Не позволяйте ей касаться его…

– Мы ничего не можем с этим поделать.

– Не останавливайтесь…

– Нам нужно помыть машину.

– Оставим ее под дождем.

– Если он пойдет.

– Пойдет, будьте уверены.

Дети посмотрели вверх.

– Быстрее!

– Заносите ее за угол.

У открытой задней двери фургона и произошло главное сражение. Барбара не давала затолкать себя внутрь. Она брыкалась и извивалась; пыталась закатиться под машину; отбивалась головой. Ее нельзя было ни схватить, ни удержать, и борьба продолжалась до тех пор, пока наконец Джон, потеряв самообладание, не двинул ей со всей силы. Он хотел ударить ей под дых, но вместо этого попал в область солнечного сплетения, и Барбара обмякла.

– Что случилось?

– Джон ударил ее.

– О нет, – простонал Бобби. Он видел, как это произошло, и теперь заметно побледнел.

– Что «о нет»? А что мы могли сделать?

– В то место никого нельзя бить.

– Почему это?

Бобби подскочил к лежащей без сознания девушке.

– Потому что, – сказал он, – потому что так можно повредить сердце.

– А-а-а…

– Она умерла?

– Дайте посмотрю. – Дайана опустилась на колени рядом с Бобби. Джон покраснел. – Можешь пощупать пульс?

– Как, если у нее связаны руки?

– Тогда послушай ее сердце.

Дайана наклонила голову и коснулась ухом обнаженной груди Барбары.

– Тихо.

Все замерли, пытаясь услышать то, что могла слышать только она.

– Бьется, – сказала Дайана. – Послушай.

Бобби никогда не любил прикасаться к Барбаре, и теперь, когда ему пришлось это сделать, не знал, куда отвести глаза, чтобы не видеть ее. Поэтому он зажмурился и прижался ухом к ее телу. Снова наступила тишина.

Через пару мгновений он произнес:

– Ага.

– Фух, – с облегчением выдохнул Джон.

– Зачем это все? – спросила Синди. – Вы же все равно ее убьете.

– Но не так, – сказала Дайана. – Это все испортит. – Она выпрямилась. – Ладно, давайте занесем ее внутрь. Все в порядке.

Они закинули ноги Барбары на опущенный задний борт, а затем, используя их как опору, все вместе подняли ее и загрузили в машину.

– Она теперь вся грязная, – проворчала Синди, словно критикуя их работу.

– Не вся.

– Нет, вся. – У Синди были свои стандарты. – И волосы все спутались.

– Придется ее помыть. – Дайана впервые посмотрела на Синди как женщина на женщину и согласилась.

– И расчесать ей волосы. И все это придется делать мне.

Бобби, не обращая на них внимания, сказал:

– Я уберу у нее кляп.

– Чтобы она начала орать здесь?

– Это необходимо. Ей очень тяжело дышать.

– Нет!

– Она не будет кричать, – сказал Бобби.

– Ладно, тогда убирай. Это будет на твоей совести.

– Хотите, чтобы она умерла здесь и сейчас?

Ему потребовалась помощь, и он ее получил. Уложив Барбару в заднем отсеке фургона, они перевернули ее на бок и держали, пока Бобби отклеивал скотч и вытаскивал кляп.

– Давай я возьму, – предложила Дайана, протянув руку. – Синди, принеси еще клейкую ленту, весь рулон.

– Зачем?

– Отпечатки пальцев. Придется выбросить это вместе с другими вещами, подлежащими сожжению. И в любом случае мы должны снова заклеить ей рот.

Бобби, казалось, сразу понял, что Дайана имеет в виду.

– Это верно. Скотч – лучшая вещь в мире для удаления отпечатков пальцев. Делай, что она говорит. – Он снова переключил внимание на свою пациентку. Его лицо превратилось в миниатюрную копию отцовского, стало серьезным и озабоченным. – Она еще плохо дышит. – В его голосе читалась искренняя обеспокоенность.

– Почему?

– Откуда мне знать?

– Что будем делать?

Бобби задумался. Он полагал, что в подобной ситуации настоящий врач сделал бы что-нибудь быстрое и умное – кислородную терапию, стимулирующую инъекцию, да мало ли что. К сожалению, он был всего лишь сыном врача, и никаких инструментов у него под рукой не было. Но потом он вспомнил.

– Искусственное дыхание.

– Ага.

– Что?

– Джон ударил ее…

– Джон?

– Ну, да, – признался Джон. (На самом деле, в какой-то степени каждый из них смог бы сделать искусственное дыхание. Они учились этому в бассейне Брайса у своих родителей, а старшие дети еще раз проходили это в школе.)

– Подкатите ее ко мне. – Джон забрался в фургон, а остальные дети переместили Барбару. – У нас же нет дыхательной трубки. – Он огляделся по сторонам, как бы заранее извиняясь за неудачу.

– Просто сделай это.

– Нужно открыть ей рот.

– Вот… – Немного неуклюже, но Бобби все-таки сумел разжать челюсти Барбары. – Сейчас.

Словно повторяя полученные уроки, Джон сделал глубокий ровный вдох, наклонился, приник губами к ее губам и выдохнул. Еще раз втянул в себя воздух и повторил процедуру. При этом он встретил некоторое сопротивление.

– Здорово! Так держать.

– Получается, – сказала Дайана.

Джон снова наполнил свои легкие и снова вдохнул воздух девушке в рот. Поскольку это была Барбара, он делал это нежно и аккуратно (хотя завтра ему предстояло участие в ее убийстве).

Теперь она запротестовала по-настоящему.

– Нет…

Он сделал ей еще один вдох.

– Мне это не нужно. – Барбара попыталась отвернуться, и поскольку она была пловчихой и наверняка могла оценить свое состояние, Джон остановился.

Синди вернулась под навес.

– Что происходит?

– Ничего, – ответила Дайана, успокаивая и ее и себя. – Все хорошо. Залезай.

Четверо детей поехали в заднем отсеке фургона, рядом с Барбарой, а Дайана села за руль.

Вставив ключ в замок зажигания, она нажала на педаль газа, как делала это на семейном «Шевроле», повернула ключ и завела мотор. Автомобиль ожил: вспыхнули и погасли фары, заурчал кондиционер. Можно было ехать.

– Она в порядке?

– Поторопись, – сказал Джон. – Дождь…

С жестким выражением лица, как у человека, сдающего экзамен по вождению, Дайана включила заднюю передачу, отпустила ручной тормоз, нажала на педаль газа и тронулась с места. Машина выехала на подъездную дорожку, пару раз качнулась, а затем свернула на тропинку, ведущую к домику прислуги. Здесь Дайана остановилась.

– Я не смогу проехать к дому, как думала. Тропинка слишком узкая. Будет заметно.

– Давайте отнесем ее.

– Перетащим.

– Да как угодно, только, ради бога, пойдемте уже. – Джон снова посмотрел вверх.

– А если нас кто-нибудь увидит?

– Кто здесь нас увидит?

– Сейчас уже слишком поздно.

Все выгрузились из машины.

Барбара почти пришла в себя и слышала их разговор. Казалось, она все поняла. Ее глаза говорили, что ей известно, для чего она здесь.

– Пожалуйста… – простонала она. Голос у нее был измученный, протяжный, умоляющий.

– Заткните ей рот, – подойдя, сказала Дайана. – Быстрее.

Барбаре снова вложили кляп. Это было несложно; она не сопротивлялась. Новая тряпка заменила старую, свежий скотч заклеил губы.

– Может, пусть идет сама?

– Нет.

Вздох. Всеобщим усилием они вытащили ее на опущенный задний борт и усадили. Затем впятером схватили ее за руки и потащили по тропинке к домику прислуги. Ее босые пятки оставляли за собой две параллельные дорожки.

У двери в здание ее перекинули через обломанный и прогнивший порог в крохотный серый коридор и уронили. Хотя была еще середина дня, с запада надвигались тучи, и солнце преждевременно исчезало в темно-синей дымке. В доме было непривычно темно для этого времени суток и, как ни странно, прохладно.

– Куда?

– Наверх, – твердо сказал Бобби.

– О боже, нет.

– Внизу в окна все видно. Послушай, Джон, ты сам мог бы залезть в любое из них, если б захотел. И ты знаешь это.

Джон молчал.

– Если мне придется сторожить ее, я хочу, чтобы она находилась наверху. Тогда остается следить только за лестницей.

– Тебе не обязательно сидеть здесь всю ночь в одиночестве.

– Если ты хочешь покараулить ее, то…

Джон ссутулился, но характер его противления изменился. Упрямство сменилось неохотным сомнением, а затем согласием.

– Бобби прав, – сказала Дайана. Она устала, как и все остальные.

– Ага. Ладно.

Не говоря больше ни слова, они снова взяли Барбару за руки и стали поднимать по крутой скрипучей лестнице на второй этаж. Она все еще сопротивлялась, но уже не так активно. Тем не менее, по пути им пришлось останавливаться, чтобы перевести дух. Добравшись до вершины лестницы, они были готовы свалиться с ног.

– В какую комнату?

– Думаю, в любую, – сказал Джон.

– Нет, – возразил Бобби. – Вот в эту.

Все посмотрели на него.

– Гроза идет с той стороны, – вздохнул он. – Эта комната будет самой сухой.

Несмотря на дневное время суток, становилось довольно темно. Верхние комнаты заливал медно-красный свет. На чердаке скреблись какие-то мелкие животные – крысы или белки.

– Ладно.

Теперь, когда работа была почти выполнена, члены Свободной Пятерки подняли Барбару и потащили с новой силой (а та, поняв, что проиграла, будто обмякла). Они отнесли ее в самую защищенную часть юго-восточной комнаты и почему-то почти бережно положили на пол. Сделано. Дети с облегчением выпрямились.

– Нужно отогнать машину обратно к дому и протереть ее.

– Внутри тоже.

– Нарвите травы и сотрите следы, – сказала Дайана.

– И подметите тропинку!

– Можем оставить это на завтра. Мы же еще вернемся, – сказал Бобби.

– Что насчет нее?

– Она не сможет сбежать, – хихикнула Синди.

Это казалось достаточно очевидным. Барбара лежала, упираясь плечами и грудью в потрескавшийся, некогда покрытый линолеумом пол, зад приподнят, ноги согнуты в коленях. Она была довольно плотно обмотана веревкой, но дети все равно не были уверены, что она не попытается сбежать. Теперь, когда она знала об их планах, они не могли рисковать.

– Возможно… – Бобби нахмурился.

В конце концов они положили ее на живот, согнули ей ноги и привязали лодыжки к запястьям. Сейчас она не могла ни шевелиться, ни издавать какие-либо звуки.

– Этого должно быть достаточно, пока Бобби не вернется.

Ч

лены Свободной Пятерки принялись максимально быстро уничтожать следы своих перемещений. Дайана села за руль фургона и отогнала его обратно к главному зданию. Затем вместе с Синди и Полом тщательно протерла его. Не было никаких признаков того, что им когда-либо пользовались или что в нем когда-либо находилась Барбара. Джон и Бобби подметали тропу с помощью веток, избавляясь от автомобильных следов.

Наступили сумерки, хоть и было еще рано. В далеком небе просматривались классические признаки грозы.

На западе висела непроницаемая сине-черная пелена. Солнце исчезло. Издали надвигались маленькие, напоминающие грязную мыльную пену облачка – предвестники бури. Дети не могли решить, что делать дальше. В графике Дайаны было еще много дел, но…

– Нам лучше разделиться, – сказал Джон. – Скоро поднимется ветер.

– Ага. – Теперь, когда Барбара была в домике прислуги одна, Бобби не хотел, чтобы они уходили. Но, как говорится, чему быть, того не миновать.

– Я еще сегодня вернусь, – сказал Джон, – хотя, возможно, это будет поздно.

– Что насчет Синди?

– Я позабочусь о ней. – Дайана, хладнокровная и вежливая, насколько это было возможно (какая замечательная дочь!) позвонила домой и попросила для Синди разрешения переночевать. Потратив минимум времени на любезности, она вытерла девочке лицо, расчесала ей волосы – шесть движений в сторону, – бросила кое-какие вещи в одну из сумок доктора Адамса и приготовилась уходить. Джон, Пол и Бобби ждали на улице, ковыряя носками ботинок пыль и с тревогой глядя на небо.

– Готовы?

– Да. – Дайана и Синди вышли из кухни и спустились по ступенькам.

– Тогда давайте, руки в ноги, – сказал Джон.

Четыре члена Свободной Пятерки рванули рысью вдоль огорода, пересекли поле и вышли к деревьям, растущим вдоль ручья Оук-Крик. Оставшийся один Бобби посмотрел им вслед, вздохнул, расправил худые плечи и вошел в дом.

Без детей и притягательного присутствия Барбары комнаты казались непривычно тихими и пустыми. Слышно было лишь звуки работы электроприборов – холодильника, кухонных часов и кондиционера. Молчали даже цикады за окном. И, конечно же, издали доносились раскаты грома.

Бобби было очень жаль себя, грустно и одиноко.

Одиночество было довольно очевидным, и оно продлится как минимум до полуночи. Бобби был не слишком оптимистичен; полночь – это самое раннее, когда он увидит Джона, если вообще увидит.

Саможаление было не менее очевидным. Он проделал большую часть работы и все время рисковал, а они просто развлекались. Теперь ему досталась самая худшая обязанность. Несколько часов ему придется находиться наедине с пленницей, а где-то поблизости бродит Сборщик, погода отвратительная, и все такое.

С грустью было сложнее; он не мог бы объяснить это чувство, поскольку в нем было слишком много острых углов. Когда он пытался думать об этом – а он пытался, – все становилось расплывчатым и непонятным.

Вместо того чтобы, например, почувствовать облегчение от того, что все это приключение вот-вот закончится, он испытывал сожаление, скорее даже содрогался от самой мысли об этом. Как и у любого другого члена Свободной Пятерки, с Барбарой у него сложились личные – хотя и известные только ему самому – отношения, которыми он очень дорожил. После ее изначального пленения, после того как страх перед ее побегом прошел, Бобби начал уделять ей все больше и больше внимания. Хотя он не испытывал к ней истинного плотского желания, которое вполне мог реализовать, – на самом деле его застенчивость перед ней оставалась почти непреодолимой, – все же он был не настолько зелен, чтобы не смотреть на нее и не восхищаться ею. Барбара была очень красивой. И обладала прекрасной фигурой. Поскольку это был его первый опыт, Барбара одновременно устанавливала стандарты и соответствовала им. Как и Пол, Бобби имел некоторое представление о женском теле – все-таки жил в семье врача, – и ему нравились молодость, гибкость и легкая незрелость девушки, несмотря на многочисленные синяки, портящие ее сейчас. Поражало ее изящество даже в самых трудных ситуациях, ее непохожесть на него и всех остальных. Ее голос, ее слова, хотя ей не разрешалось много говорить, завораживали. Если он и желал чего-то, так это того, чтобы ему можно было держать ее здесь долго-долго – как дикого олененка или лисицу, дрессировать и приручать – до тех пор, пока она не сможет выбегать на свободу без поводка и возвращаться к нему по первому же зову.

Здесь мысли Бобби обращались к слишком взрослым для него чувствам, но на самом деле это были нежность, забота, то, что взрослые мужчины испытывают к взрослым женщинам. Он боролся с желанием обнять ее и защитить ее, но это было слишком сложно. Многое мешало.

Ее сопротивление в то утро, когда она проснулась пленницей, когда она едва не разнесла кровать на куски, ее пинки и толчки, ее нападение на Дайану, ее сегодняшняя борьба ясно дали ему понять, что Барбары из его грез не существует. В ее теле жил совершенно другой человек, возможно, опасный.

Еще выше стояли обязательства перед Свободной Пятеркой, те, что влекли за собой наказание за их неисполнение. Опять же, это был непонятный ему мир, где честь и ответственность переплетались с преданностью, а та, в свою очередь, с необходимостью, которая – в конечном счете – влекла за собой личную боль и утрату.

Им нельзя было оставить Барбару у себя, поскольку его родители возвращались домой. По той же причине им нельзя было отпускать ее на волю – тогда они сами попались бы. Все это сбивало его с толку и огорчало, но, как обычно, ответственность лежала на нем, и нужно было что-то делать. Во второй раз с тех пор, как он вошел в кухню, он расправил плечи и принялся за работу.

Закрыл все окна от надвигающейся бури (его мать разозлится, если по возвращении обнаружит разводы на обоях) и запер их все, кроме одного. Для себя. Возможно, позже он захочет проникнуть в дом незамеченным. Затем он спустился в подвал и взял спальный мешок, старую ветровку и рабочий фонарик. Поднявшись наверх, аккуратно разложил на кухонном столе вместе со своим дробовиком (который по-прежнему любил за кучность стрельбы) и дополнительными патронами. Затем наконец поел. Ему не хотелось, но его отец говорил, что тело человека – как камин: горит только если подливать топливо. Потом он сделал себе второй бутерброд, тщательно завернул его в пищевую пленку, достал из холодильника литровую бутылку газировки и сложил все в туристический рюкзак.

Свет выключить или оставить включенным? – задался вопросом Бобби.

Немного подумав, решил выключить. Если Сборщик – его главное сейчас опасение – захочет укрыться от дождя, он, возможно, предпочтет пойти в темный дом, а не в домик прислуги, где по замыслу Бобби будет гореть свет. Все решив и все сделав, он снял с крюка ключ от задней двери, взвалил на плечо свой сверток, запер дом и пошел в обход, через огород.

Стало уже совсем темно и прохладно – прохладнее, чем последние несколько недель. Легкий ветерок шевелил пыль, источавшую странный аромат. Гроза производила впечатление близкой и далекой одновременно. Она находилась в небе под углом ровно сорок пять градусов, хотя Бобби видел подобные грозы – погремят, а потом рассеиваются, как прошлой ночью. Опять же, досюда она может добраться минут через десять или меньше. Он немного ускорился.

Оказавшись в домике прислуги, он остановился на мгновение, чтобы прислушаться – тишина. Затем продолжил движение. Закрыл дверь, которая не запиралась, и придвинул к ней старый стол, который Свободная Пятерка использовала для совещаний. Скорее как защиту от ветра, чем от возможного вторжения. Стол не остановил бы даже Синди. Затем Бобби поднялся наверх и поставил свои вещи у той стены, которая, по его мнению, будет самой сухой, когда начнется буря. Барбара, разумеется, не сдвинулась с места, разве что перевернулась на бок. Когда он вошел, она подняла голову, посмотрела на него, затем снова опустила и закрыла глаза. И все. На Бобби вновь накатила грусть.

Тем не менее, оставив Барбару, он спустился по темной лестнице и порылся в хламе, хранящемся в одном из шкафов, которые его отец построил летом, когда они жили здесь. Наконец искомый предмет был найден. Им оказалась бензиновая лампа с обгоревшей и покосившейся колбой, но все еще исправная. В соответствии со своей натурой, доктор Адамс выбросил ее сразу же, как только она вышла из строя, а Бобби, верный себе, спас и починил ее. А еще запасся спичками. Переполняемый чувством гордости, он зажег лампу, настроил яркость пламени и аккуратно закрыл шкаф. Оставалось только придумать, куда ее поставить.

Наверху она действовала бы успокаивающе, но если кто-нибудь – особенно Сборщик – вломится в дом, то того скроет пугающая тьма, а Бобби, будучи на свету, не сможет его увидеть. И все же расставаться с лампой не хотелось, поэтому Бобби стал думать дальше. В конце концов он поставил ее на вторую ступеньку снизу, чтобы она освещала переднюю, единственную пригодную для использования дверь и комнату, а также давала хотя бы небольшой отблеск наверх. Решив проблему, он снова поднялся наверх к Барбаре.

Она так и не сдвинулась с места, на этот раз даже не подняла головы. Казалось, будто она уже умерла, то ли от того мучительного положения, в котором ее связали, то ли от страха, то ли от изнеможения. Во вспышках молний, последовательно освещавших комнату, ее лицо выглядело неестественно бледным. Обеспокоенный, Бобби опустился на колени и дотронулся до нее. Ее тело было холодным на ощупь – как он догадался, из-за плохого кровообращения, – но она сразу шевельнулась, открыла глаза и осмысленно посмотрела на него. Может, она дремала, видела сон и вдруг решила, что наступило утро? Утро, – напомнил себе Бобби. Он провел пальцами по ее плечу, и ему показалось, что ее кожа покрыта шрамами – на самом деле это были глубоко врезавшиеся в плоть веревки. Его охватило то сложное чувство нежности. Ему было жалко Барбару, но у него еще было время принять окончательное решение.

Выпрямившись, он подошел к стене и развернул свои скудные пожитки. Осторожно поставив у самой стены газировку и положив рядом бутерброд, включил фонарик. Зарядил дробовик и поставил в угол. Затем взял спальный мешок и развернул его рядом с Барбарой, подоткнув под нее как можно глубже. Расстегнув и раскрыв его, взял ее за лодыжки и осторожно перекатил с одного бока на другой, так, чтобы она оказалась всем телом на подстилке. Наконец, ослабил одни ее веревки, развязал другие, освободил ей ноги, чтобы она могла их вытянуть, и принялся растирать вмятины на ее запястьях и лодыжках. Устроив девушку поудобнее, он накрыл ее верхней половиной спального мешка, а под голову подложил сложенную ветровку.

Будучи собой, Бобби не ожидал каких-то благодарных взглядов. Ему очень хотелось бы поговорить, чтобы звуком своего голоса она развеяла его одиночество. Позже он сдастся и сделает это, но пока ему еще есть чем заняться.

Грозовой фронт достиг участка Адамсов примерно через час. Короткие порывы ветра прекратились, и стало по-театральному тихо, будто они с Барбарой очутились под аркой авансцены, что было недалеко от истины. Низко ползущие тучи, которые Бобби видел лишь во вспышках молний, казалось, цеплялись за деревья. Температура снова упала, на этот раз градусов на десять или больше, а потом по жестяной крыше забарабанили первые капли дождя. Обитающая на чердаке живность тоже зашевелилась, а затем налетел ветер. Со вздохом пронесся сквозь далекие деревья, через поля, и обрушился на стены строения, словно проверяя их на прочность. На мгновение стих. А затем раздался тягучий, набирающий силу шумовой аккорд, который взял начало за пол-округа от имения и прокатился по участку, как барабанная дробь. Когда ударил первый порыв, домик прислуги буквально качнуло. Полтысячи с лишним досок, слабо удерживаемых гвоздями, жалобно застонали.

Ветер принес с собой настоящий ливень. Море дождевых капель, разлетевшихся на мелкие осколки, обрушились на лес, как шрапнель. Листы жести, составляющие крышу, подпрыгивали на месте в тщетной попытке взлететь. Проносящийся над ними ветер заставлял их грохотать, поэтому гром гремел и в небе, и в доме. То, что казалось тусклыми вспышками молний, стало выглядеть как реки энергии, растекающиеся на многие мили во всех направлениях. Старое здание искажалось в их свете. Дождь туманом просачивался сквозь окна и проникал в комнату, несмотря на то, что она находилась с подветренной стороны. Бобби продолжал светить фонариком и оглядываться.

Он понимал, что происходит. Его отец – исследователь, готовый все объяснить, – рассказывал ему о подобных бурях. Где-то над ним находилась «дыра», уходящая, возможно, на несколько миль в небо. В ней горячий воздух с земли сталкивался с холодным из верхних слоев атмосферы. расщеплялся на капли и проливался вниз дождем, а навстречу поднималось еще больше нагретого воздуха. Несомый им электрический заряд – Бобби не мог вспомнить, отрицательный или положительный – накапливался и бил в землю. Так получалась молния. Все это было очень интересно для мальчика. Бобби помнил, как стоял с отцом под дождем, слушал такие объяснения и думал, что в этом все-таки что-то есть. Тем не менее он еще никогда не подвергался воздействию столь сильной грозы, да еще при таких драматических – пусть и добровольно выбранных – обстоятельствах. Дети есть дети, а гнев матери-природы всегда останется гневом матери-природы.

Каждый порыв ветра заставлял здание качаться. Повторяемость этого явления заставляла признать существование непреодолимых сил. Покрытые потрескавшимся линолеумом доски ходили ходуном под ногами Бобби. Окна с разбитыми стеклами пронзительно визжали. Сквозь потолок, как сквозь решето, с шумом бежала вода. Этот звук не ограничивался комнатой, в которой находились Бобби с Барбарой. В той, что напротив, более открытой для ветра, дождь хлестал как из ведра на старую пожелтевшую штукатурку. Хлопнула дверца шкафа, и какой-то хлам – кто помнит, что там было? – с грохотом посыпался на пол. Снизу доносился такой же шум – стоящему у стены Бобби было хорошо его слышно. Раздался звон стекла – мокрые стебли кукурузы разбили уже треснувшее окно. Постоянно что-то стучало и хлопало. В какой-то момент послышался резкий грохот, будто дом получил смертельную рану, но это упали снесенные ветром старые ворота, которые стояли прислоненными к стене здания. Несмотря на холод, Бобби прошиб пот.

Звуки неба несколько отличались по интенсивности. Где-то вдали гремел приглушенный дождем гром. Где-то совсем рядом неожиданно раздался хлопок молнии, пауза, а затем звук прямого попадания, которого так и не случилось. Весь дом будто сжался под натиском налетающего сверху ветра. После этого может наступить затишье, почти игровое. А затем новый удар молнии и грома. Близко или далеко? Сейчас или никогда? Бобби прислушивался и ждал.

Особенно внимательно его глаза следили за полем между домиком прислуги и сосновым лесом, растущим вдоль Оук-Крик. В такую погоду Сборщик будет непременно искать, где укрыться, – если, конечно, он вернулся сегодня в свой лагерь. А дом Адамсов располагался ближе всех. Но станет ли он обходить стороной домик прислуги? Что, если он придет сюда? Пойдет ли он по прямой, пробираясь сквозь заросли к укрытию, или сделает крюк, а затем резкий рывок к зданию?

Вспышки молний, казалось, не высвечивали ничего, кроме мертвой кукурузы, прибитой дождем к земле. Но в какой-то момент, во время особо яркой вспышки, Бобби показалось, что он увидел в поле сгорбленную темную фигуру. Бобби затаил дыхание. Он то видел ее, то нет. И так продолжалось до тех пор, пока с каждой вспышкой света он не начал видеть людей, приближающихся к окнам со всех сторон.

Однако Бобби старался оставаться собой; в этом отношении он был удивительным мальчиком. При каждом разряде молнии подпрыгивал с детским испугом и выжидал, но убедившись, что за окном ничего нет, снова брал себя в руки. Это всего лишь игра воображения. И тем не менее подергивание в уголке глаза подсказывало ему, что Сборщик действительно где-то рядом. Желание посмотреть снова было непреодолимым. Он поднял дробовик. Еще одна вспышка – ничего. Возможно, Сборщик только что вышел из леса, а может, все это время находился по другую сторону домика прислуги.

Бобби заставил себя отойти от окна, которое считал лучшей точкой обзора и, дрожа, стал обходить все три стороны здания по очереди. Самое страшное окно, которое выходило прямо на грозу, оставил напоследок. Пряча дробовик за спиной, подошел к нему, то озаряемый вспышками света, то окутываемый чернотой, и всмотрелся в бурю. Он ничего не видел, лишь ощущал то подергивание в уголках глаз.

Окно было расположено над бывшим задним крыльцом, которое позже превратилось в навес для сельскохозяйственного оборудования и неиспользуемых вещей (разного хлама). Бобби посмотрел вниз – его взгляд скользнул под рваные края жестяной крыши – и в следующей вспышке молнии увидел фигуру человека. Этот образ прочно впечатался в его сознание. Мужчина… черные, блестящие от воды ботинки… грязного цвета брюки закатаны до колен… светлая рубашка, прилипшая к темной коже… Он стоит, прислонившись к столбу… вытирает лицо платком… лицо повернуто в его сторону. Затем снова наступила чернота.

Молния.

Подтверждение.

Он никуда не исчез.

В коротком промежутке между вспышками Бобби успел отпрыгнуть от окна к самой сухой стене из четырех. Пальцами, подрагивающими, как соломинки для газировки, он нащупал дробовик. Достаточно выстрелить через окно над навесом – никто не услышит, – и, возможно, это отпугнет Сборщика. Но тут он вспомнил, что у Дайаны были планы насчет этого человека. Он не знал, что делать. А еще Барбара рядом. Оказавшись перед дилеммой, он повел себя как настоящий солдат – помочился горячей мочой в свои и без того уже мокрые джинсы.

– Боже… – произнес он. Потом вспомнил, что как-то сказал ему отец и что сам повторял себе каждую неделю в воскресной школе.

Я не верю в бога, которому нужно молиться.

^–Выключи свет, прежде чем пойдешь к себе наверх.

– И не смотри всю ночь телевизор.

– Ладно. – Джон встал и поцеловал мать в лоб. Он был уже намного выше ее, но оставался послушным сыном. – Если дождь перестанет идти до того, как я лягу спать, я схожу и вычерпаю воду из лодки.

– Не выходи на улицу во время ливня.

– Не выйду, не волнуйся. Все равно, он почти уже кончился.

Проводив взглядом родителей, поднимающихся по лестнице наверх, Джон пошел на кухню и взял себе еще колы из холодильника. При этом он испытывал легкое чувство вины, так как считал, что от колы у него колики в боку при беге. А через неделю уже начинались тренировки по футболу. В этом году для него было очень важно попасть в первую команду.

Вернувшись, он занял отцовское кресло перед телевизором и заставил себя еще какое-то время смотреть фильм. Почувствовав, что наверху все улеглись, он выключил телевизор и сходил за своей клеенчатой курткой с капюшоном. Как и Бобби, он сделал некоторые приготовления (тайком, хотя и под носом у родителей). В карманах у него были нож, фонарик и свисток, а также бутерброд. Еще у него было свое ружье 22-го калибра, ждало его в кофре, под домом. Он был готов настолько, насколько может быть готов испуганный мальчик.

Тихо выскользнув из парадной двери, он вытащил ружье и спустился к лодке. Трава была высокой и мокрой, так что, когда он шел, влага доставала почти до колен. К тому времени, как он добрался до причала, мокасины полностью промокли.

Лодка была на треть заполнена водой. Джон предположил, что за короткие два часа ливня выпало несколько дюймов дождя. Тем не менее работа должна быть сделана. Положив ружье на причал, он скинул ботинки и босиком ступил на мокрое сиденье гребца. Он чувствовал под ногами каждую чешуйку краски и каждую кромку отдельной доски. Лодка раскачивалась под ним, и любой менее опытный человек тут же опрокинул бы ее. Но Джон идеально держал равновесие. Он аккуратно сел в самом центре и начал тихонько вычерпывать воду кофейной банкой. Работа двигалась раздражающе медленно.

Когда он более-менее осушил лодку, забрал с пирса свои вещи, отвязал швартовый линь и, стоя на дне, принялся грести руками – веслами пользоваться он не решился, опасаясь шума, – в сторону участка Адамсов. Привязав линь к черному мокрому пню, который обычно служил ему причалом, он вышел на илистый берег. Оглянулся на собственный дом. Тот был темным и безмолвным, а значит, пока все шло хорошо. С ружьем в кофре в одной руке и ботинками в другой он взобрался на береговую насыпь и скользнул в лес.

В далеких верхушках деревьев все еще шумел ветер, и с каждым его порывом сосны сбрасывали свежий поток воды, брызги которой падали сквозь хвою на тропинку, по которой шел Джон. Пройдя ярдов двадцать, он остановился, обулся, переложил ружье в другую руку и достал фонарик. Здесь, в глуши, было темно, страшно, а также полно жалящих насекомых. Но при этом здесь было довольно интересно. Не прошло и часа с тех пор, как он смотрел телевизор вместе с родителями (в его возрасте одно это слово вызывало отвращение), а теперь находился в самом центре чего-то бесконечно захватывающего и реального. Менее чем в полумиле от него лежала в заточении прекрасная девушка, ожидая его прихода. И это действительно так. Ему стало интересно, что подумали бы его друзья, узнай они, чем он занимается в эту минуту.

На краю поля, окружавшего дом Адамсов, он остановился. В главном здании, притулившемся за огородом, было совершенно темно. Машина – бесформенная глыба – стояла на развороте, освещаемая лишь редкими вспышками молний. С того места, где находился Джон, домик прислуги было почти не видно. Только темная остроконечная крыша выделялась над побитой кукурузой. Вокруг не было ни души – по крайней мере, рядом, – и Джон чувствовал странную храбрость. Это было одно из тех мимолетных ощущений.

Осторожно огибая лужи, он дошел до разворота, пересек его травянистую середину, чтобы не оставлять в грязи следов. Задержался, чтобы вытащить впившиеся в лодыжки колючки, и снова вышел на тропинку, ведущую к домику прислуги. Там он остановился. Как он и ожидал, из разбитых передних окон пробивался слабый колеблющийся свет – вероятно, бензиновая лампа Бобби, – хотя он навевал мрачные мысли. Внезапно Джона настигло осознание скорого конца этого приключения, отодвинув на задний план его эротический аспект. Вокруг было пугающе тихо. Конечно же, он слышал шум деревьев на затихающем ветру, глухое пощелкивание жестких кукурузных стеблей и стук собственного сердца, но из дома не доносилось ни звука. Ну а чего он ожидал? Музыки The Rolling Stones?

Джон, как и подобает хорошему лидеру Свободной Пятерки, рассчитывал, что пойдет по тропе и сменит стоящего на страже Бобби. Но вместо этого он замешкался и стал перебирать в уме различные фантазии и вероятные сценарии. Сборщик пришел, одолел Бобби и теперь поджидал там Джона… Сборщик где-то рядом, наблюдает за домом, в то время как он… Бобби сидит за той дверью с ружьем, готовый по ошибке снести Джону голову… В этот самый момент родители обнаружили, что Джона нет в постели. Эти и другие мысли – возможно, сегодня вечером здесь вообще не было Сборщика – метались в голове у Джона. Если бы не тот факт, что Барбара, вероятно, все еще там, он пошел бы домой спать.

Вместо этого Джон достал свисток и издал звук, рассчитав громкость так, чтобы тот был слышен только здесь, а не дома, по ту сторону от Оук-Крик, и снова вытащил фонарик. Сойдя с тропы, он двинулся через мокрую кукурузу к месту, откуда мог видеть одно из передних окон, надеясь при этом, что не окажется на линии огня, выбранной Бобби. Там он дважды свистнул и снова принялся ждать. Через несколько секунд ему показалось, что из домика донесся ответный свист, но из-за далекого грома и шелеста растений он не был в этом уверен. Направив фонарик в окно, он подал сигнал Свободной Пятерки. Облака над головой начали разделяться на полосы, тянущиеся вслед за грозой. Джон посмотрел вверх, и ему показалось, что он видит звезду.

Дверь в домике прислуги приоткрылась на дюйм, сквозь щель просочился свет.

– Джон? – Голос Бобби звучал тоньше, чем обычно.

– Ага. – Джон наклонился вперед и спешно двинулся через сорняки и старую кукурузу. Положил на стол промокший кофр с ружьем вместе с содержимым карманов. Два мальчика смотрели друг на друга в свете бензиновой лампы.

– Он здесь.

– Кто? – спросил Джон, хотя хорошо знал ответ.

– Он возле дома. Как мы и думали. Прячется от дождя. Под навесом, – сказал Бобби. – Я видел его, а он видел меня.

– Где ты был?

– На верхнем этаже.

– Как она?

Бобби пожал плечами.

– Он знает про нее?

– Откуда? Если только не увидел что-то прошлой ночью.

– Где он сейчас?

– Как я уже говорил, – Бобби указал на заколоченные окна в дальнем конце пустующей комнаты, – под навесом, наверное.

– Он пытался проникнуть внутрь?

– Нет. Я ждал.

С тех пор как Бобби впустил Джона в дом, он действительно не выпускал из рук дробовик, и это казалось Джону настолько нормальным, что он не обратил на это внимания. Однако теперь он расстегнул свой кофр и вытащил ружье.

– Что будем делать?

Джон посмотрел на свои руки – чистые, мокрые, мальчишечьи руки, вынимающие ружье, проверяющие и заряжающие его, – и покачал головой.

– Не знаю…

В этот момент раздался раскат грома – еще более отдаленный – и эхом прокатился по дому. Джон запер дверь на засов.

– Убьем его? Выстрелим поверх головы? – спросил Бобби. – Останемся здесь? Я хочу спать. – Одна идея была столь же безнадежной, как и другая, и тон голоса Бобби выдавал это.

– Не знаю. Может, поговорить с ним. Уверен, он не сможет нам навредить.

Разговоры, уговоры, убеждения, бесконечная городская говорильня, болтовня, соглашения, полемика и проволочки. Джон почувствовал кислый привкус во рту, едва он это сказал. Тем не менее они с Бобби были слишком молоды, чтобы справиться с убийством в одиночку. К тому же рядом не было Дайаны, которая указывала бы, что делать. Возможно, это ей даже не понравилось бы. Но было б весело. Это было бы похоже на настоящую жизнь, а также решило бы проблему.

– Просто поговорим с ним. – Джон вышел из задумчивости. – Выясним, в чем дело. А завтра поговорим с Дайаной.

– Имеешь в виду, просто обойдем вокруг дома и начнем говорить?

– Я уже разговаривал с ним раньше. Не так уж и страшно. – Джон осторожно открыл дверь. Снаружи, конечно же, никого не было. Он шагнул в сорняки.

– Оставим ее здесь одну?

– Придется.

– Э-э-э… сейчас? – спросил Бобби.

– Чем дольше будем ждать, тем хуже. Идешь?

– Ага, – без энтузиазма ответил Бобби.

Они принялись огибать дом – Джон шел впереди – и споткнулись об снесенные ветром ворота. Поскольку элемент неожиданности был утрачен, остаток пути Джон преодолел с включенным фонариком. Сборщик – мужчина – был там, где и сказал Бобби. Ожидал их прихода. Сидя на грязном, старом эмалированном столе, которым когда-то пользовались на кухне, он наблюдал за ними, прищурив от света их фонарика глаза.

– Кто вы?

Тайна Сборщика была раскрыта, и страх у мальчиков наполовину прошел. Теперь, когда они увидели его и когда в руках у них было оружие, игра становилась более интересной.

– Круз, – осторожно ответил он. – Меня зовут Круз.

– Что вы здесь делаете? – в голосе Джона звучали высокие нотки.

– Дождь, – сказал он и пожал плечами. Он не предпринимал попыток уйти. И не был встревожен.

Джон и Бобби продолжали стоять там, где стояли, на открытом месте, вне стен своей крепости, в грязи, несколько неуверенные в себе. Сборщик продолжал сидеть там, где сидел, спрятав ноги от сырости, упершись спиной в стену дома и скрестив руки на большом животе. Его положение было более удобным и защищенным, в позе читалась непринужденность. Между ним и мальчиками проходила нейтральная полоса.

Бобби и Джон молчали, но последний буквально кипел от злости. Они не могли приказать Сборщику уйти и заставить его послушаться. Не могли просто подойти и отдубасить его. Не могли застрелить его. И они не могли позволить ему оставаться там, где он сидел. Тревога за Барбару лежала на них тяжелым грузом. Что сделала бы Дайана?

Джон опустил ружье и небрежно положил его на сгиб руки.

– Есть хотите?

– Есть? – спросил Сборщик с недоверием, хотя и с легким любопытством.

– Еда. – Бобби опустил дробовик, копируя Джона.

– Где? – спросил Сборщик.

– В доме.

– Какая? – Сборщик, казалось, тянул каждое слово.

– Не знаю. Всякая. Мы собираемся перекусить. Мы хотим есть. – Это прозвучало искренне, поскольку было правдой.

– Пошли, – добавил Бобби.

– В дом? – снова протянул Сборщик.

– Там никого нет.

– Они уехали.

– Мы просто остановились здесь на ночлег.

– А, ночлег. – В голосе Сборщика прозвучала ирония.

– Это лучше, чем стоять здесь. – Проявив величайшую на сегодняшний день смелость, Джон повернулся спиной к своему врагу и направился к двери дома. Воодушевленный этим проявлением уверенности, Бобби сделал то же самое.

– Пойдем.

По прошествии какого-то времени за спиной у них раздался какой-то шум, а затем хруст сорняков и стеблей кукурузы. Сборщик следовал за ними.

– Это может сработать, – прошептал Бобби.

– Заткнись.

У

тром трава и сорняки были вдвойне тяжелыми от дождя и росы, и Дайана стояла на маленьком причале Джона, ощущая себя неряхой. Ее длинные, похожие на ходули ноги промокли, белые носки обвисли, а сандалии были выпачканы в грязи. Кусочки мокрой травы прилипли почти ко всем частям ее тела, даже в тонких белых волосках на руках были пушистые хлопья пуха, принесенного с поля ночной бурей. За спиной у нее молча стоял и дрожал Пол – пребывал в состоянии, которое можно было бы назвать волнением от предвкушения, – и он был такой же помятый и неопрятный, как сестра. После того как он преодолел тропинку, ведущую к дому Рэндаллов, его синие шорты, безупречно чистые пятнадцать минут назад, теперь были в черных разводах и помяты. Позади него, на узком, состоящем из одной доски причале сидела, свесив ноги и глядя перед собой, Синди. Утром того дня, когда это должно было случиться, в воздухе пахло обманом и заговором, но Дайана сдерживала свое разочарование и ждала, с присущей ей скованностью и замкнутостью.

Жестяная банка Джона скребла о покрытые облупившейся краской доски лодки.

– Он провел там ночь, – сказал он.

– Где?

Все говорили театральным шепотом.

– В комнате отдыха. На полу. На спальном мешке. – Джон опорожнил банку и продолжил вычерпывать воду, не поднимая глаз. – Бобби с дробовиком остался в своей комнате, а я вместе с ней – в домике прислуги.

Дайана посмотрела на него и, когда он больше ничего не сказал, решила, что их драгоценная пленница так и осталась ждать, связанная и беспомощная. Тем не менее она испытывала горечь и злость, поскольку всю ночь разбиралась с проблемами, которые большинство семнадцатилетних подростков решить были бы не в состоянии. Помогла Синди испечь торт к возвращению Адамсов (Синди отнеслась к этой затее с презрением), принесла Полу снотворное и заставила его принять его, при этом сохраняла хладнокровие и контролировала ситуацию. Но главной проблемой была та, которую она испытывала с ней самой, с той Дайаной, которая сидела у нее внутри.

В некотором смысле это было новое явление. Как и все остальные, Дайана всегда доверяла внутренней Дайане, их общение имело очень интимный характер. Но эти разговоры или обмены идеями всегда контролировались внешней, которую все привыкли видеть. Одна предлагала, другая воплощала. Дайана задавала тему, фантазию, сиюминутную мечту, а изнутри приходили детали, вариации, все богатое содержание совместного, не лишенного изобретательности, воображения. Это банальное явление она считала уникальным – ведь ей было семнадцать лет – и бережливо прятала его за пеленой своих бледно-серых глаз, будто это был некий источник магии или богатства. Так оно и было на самом деле. Она потерла лампу «что-если», и появился джинн.

Но во время всего этого приключения с Барбарой, с тех пор как Дайана увидела ее привязанной к кровати и поняла, что Свободная Пятерка контролирует ситуацию, этот джинн уже не был таким послушным. Невероятное свершилось – сначала она сказала об этом Полу, а тот проболтался об этом остальным членам Свободной Пятерки. И тут на ум ей пришло нечто еще более невероятное. В голове прозвучала соответствующая фраза. Она напоминала ей физическое чувство, ощущение безграничной радости и силы, и начиналась со слов: «Мы могли бы…» (иногда это звучало как «Я могла бы…»). Воображаемый джинн заговорил с ней, и она на мгновение ослепла, одурманенная потенциалом, скрытым в начале этого предложения. Любопытство возросло, в кончиках пальцев появилось жжение.

Позже на той же неделе – когда она помогала убираться в доме Адамсов, смотрела на обнаженную Барбару или грезила на берегу реки, – в голову ей пришло продолжение этой фразы: «Мы могли бы сделать это очень красиво…» Дайана была поражена. Эти слова, звучащие в ее сознании, казалось бы, независимо от ее воли, сообщали ей: к сфере безграничных, но не терпящих отлагательства возможностей добавился фактор красоты и симметричной завершенности. Это было похоже на мифологию из ее книги. Словно блуждающая, невинная рука, начав чертить отрезок дуги, вдруг осознала – ибо решала линия, а не человек – неизбежность круга. Каждому хорошему началу уготовано решение и завершение.

«Мы могли бы убить ее очень красиво…» Дайана встала – возбужденная, восторженная, размечтавшаяся – и едва не расплакалась. «Мы могли бы убить ее очень красиво…» В голове у нее начал созревать план казни. «Мы могли бы убить ее очень красиво…» Она поделилась своими мыслями с Полом.

Конечно.

Конечно!

Видение померкло, мистический перенос сознания прекратился, и Дайана нахмурилась. Надо отдать ей должное, она на мгновение задумалась о том, что в случае успеха им придется убить такого же человека, как и они сами. Но, как и следовало ожидать, она отказалась от этих мыслей в пользу грандиозного замысла, в который они – разве это было неосознанно? – ввязались. Однако дело было не в хладнокровии.

Случись критическая ситуация с новорожденным младенцем, от которого еще тянется перерезанная – но уже завязанная узлом – пуповина, Дайана будет одной из тех хладнокровных людей, которые бросятся к его кроватке и будут вдыхать в него жизнь. Но окажись в ее руках жизнь взрослого, она в равной степени будет готова ее уничтожить.

Все еще стоя и хмурясь, Дайана решила, что члены Свободной Пятерки (при условии их согласия) убьют Барбару. Это решение принималось не на основе моральной правоты или неправоты, человеческих симпатий или братских чувств, даже не на основе причинно-следственных связей, преступления и наказания. Просто это огромное колесо приближалось, бесшумно и безостановочно вращаясь, на мгновение его внутренний механизм стало возможно разглядеть и потрогать. Приложи палец сюда, и ты создашь жизнь; приложи туда, и ты ее изменишь. Приложи сюда, и ты сотрешь ее. Никем не управляемая, не обученная и не контролируемая, она протянула руку к колесу – или это оно притянуло ее к себе? – и коснулась его. Прощай, Барбара, кем бы ты ни была. Дайана глубоко и облегченно вздохнула.

– Что будем делать?

– А? – Дайана вздрогнула.

– Что мы будем делать со Сборщиком? – спросила Синди.

Дайана обернулась, охваченная внезапным приливом эмоций – тоски, желания, разочарования и гнева, смешавшихся воедино. Члены Свободной Пятерки уже были так близки к тому, чтобы совершить нечто прекрасное, нечто удивительное, нечто реальное, что не могли позволить, чтобы кто-то этому помешал. Замысел, возникший по воле случая, необходимо было воплотить, и поэтому она – мысленно – протянула руку и снова коснулась блестящего вращающегося колеса.

– Убьем и его тоже, – сказала она.

– Что?

– Это часть плана…

– Не шумите! – произнес Джон полукриком-полушепотом. – Нас может услышать мама.

– Убьем его, – Дайана тут же перешла на шепот, – как я уже сказала. Если в воскресенье мы выпустим их из стенного шкафа, они расскажут нам, что с ней случилось, мы пойдем в поле и обнаружим его рядом с телом, нам придется его застрелить. – Она повернулась к Джону. – Сможешь? Ты единственный, кто сможет.

– Хватит шуметь, – сказал Джон. – Давайте подождем с этим разговором, пока не зайдем в лес. На другом берегу.

– Ага. – Даже Пол понимал тактику секретности.

– Да, давайте, – прошептала Синди.

– А ты сможешь? – спросила Дайана.

– Залезай в лодку.

После того как дети оставили Барбару одну в домике прислуги, она принялась отчаянно бороться с удерживающими ее веревками, раскачиваясь и извиваясь на потрескавшемся линолеуме, пытаясь разглядеть, нет ли рядом чего-то полезного для побега. Оставленная без присмотра на новом месте, она почувствовала прилив надежды. Но в какой-то момент, резко перевернувшись, больно ударилась боком, и это положило конец возможности дальнейших действий. Как и предвидели члены Свободной Пятерки, о побеге не могло быть и речи. Уронив голову и уткнувшись щекой в плечо, Барбара закрыла глаза и пожалела не о том, что не смогла освободиться, а о том, что не…

Умерла.

Конечно, если б она действительно почувствовала близость смерти, то, скорее всего, отогнала бы подобные мысли. В конце концов, не так уж и сильно ей досталось. Ее пленили, связали, унизили, принудили к половому акту. Но все это было далеко не смертельно. Ее недокармливали и чрезмерно охраняли. Дети даже ударили ее несколько раз, и тем не менее для сильной, спортивной девушки все эти наказания были бы терпимы, если б были разнесены по времени. Человеческое тело – удивительный механизм, говорили ей тренеры, и это было правдой. На тренировках и соревнованиях по плаванию она периодически испытывала боль – в течение десяти секунд, тридцати, возможно, в течение минуты, – а затем ей удавалось справиться с ней и восстановиться.

Теперь о восстановлении не могло быть и речи, боль была с ней уже так долго, что это выходило за рамки разумного. Время представляло собой страшную кривую, в которой первая секунда длилась две секунды, вторая – пять, третья – пятнадцать, четвертая – тридцать и так далее. Люди, страдающие от боли, живут по другим часам, – сказала она себе. И эти часы всегда стоят.

Ее торс, руки и ноги были опутаны паутиной веревок и недоступных узлов. Пятка давила на пятку, лодыжка на лодыжку (кожа на них была в сильных синяках). Запястье давило на запястье, локоть на локоть, а плечи выгнулись дугой, как натянутый лук. Шея под весом головы согнулась, отчего нос и лоб упирались в грязный линолеум, а грудь, ребра и живот терлись о неровный пол.

Постоянство, непрерывность этой боли – напоминающей вечную мигрень – довели ее до состояния, близкого к истерике. Те самые мысли и эмоции, которые делали Барбару Барбарой, почти уже исчезли. Их заглушала единственная фраза: «Лучше умереть (чем терпеть это)».

Нет! Барбара резко подняла голову, посмотрела на раскинувшееся за окном грозовое небо – никогда еще оно не было таким свободным, буйным и прекрасным, – и глаза у нее расширились от ужаса. Она изменила самой себе. Нет!

Смерть, собственно, и была ей обещана. Они собирались что-то с ней сделать, правда, она не могла представить, что будет страдать еще сильнее. Они собирались убить ее или говорили, что собираются. Такое бывает.

У этих детей есть силы, возможности, воображение и нечто большее, чем желание, но есть ли у них?.. Барбара опустила голову, вызвав этим новую боль в другой части тела. Неужели они настолько жестоки? Жизнь была бы невозможна, если бы человек был вынужден жить в уверенности, что следующий встречный при любом удобном случае убьет его. Но разве это не так? Разве это не происходит, – задалась вопросом Барбара, – все время? Каждый день?

Я не понимаю, – сказала себе Барбара. Не могу в это поверить. Это же всего лишь невинные дети.

Но если неведение и смирение – это начало религиозности, то сейчас Барбара была более религиозна, чем когда-либо в своей прежней, детской вере. И если бессловесная нуждаемость в помощи и упование на нее – это молитва, то она молилась.

Н

икто не привык к тому, чтобы им управляли. То есть никто не привык к тому, что его жизнь проживается за него, что он дышит только тогда, когда кто-то позволяет ему дышать, двигается только тогда, когда другой человек позволяет ему двигаться, получает относительный комфорт только тогда, когда другой человек предоставляет его ему. Тем не менее сломленная Барбара настолько привыкла к этой системе, что была до абсурда благодарна Бобби, когда тот расстелил свой спальный мешок, перевернул ее на него, ослабил узы и подложил ей под голову свою ветровку. Внезапно он снова оказался рядом с ней, и она больше не была одна. Внезапно под ее телом появилось хоть что-то мягкое. Когда он накрыл ее верхней частью спального мешка, Барбара вновь обрела уединение и толику достоинства. Эта проявленная к ней доброта неожиданно ранила ее.

Когда Барбара наконец смогла вытянуть ноги, их словно пронзили разряды электрического тока, в теле вспыхнула боль, долгое время блокированная онемением. Она попыталась потянуться, пошевелить пальцами рук и ног, но ничего не почувствовала, кроме покалывания и жара. Все ее тело словно пульсировало от облегчения, боли – и благодарности. Однако они хорошие дети, по крайней мере этот мальчик. Спасибо, Бобби, – мысленно сказала Барбара.

Он снял с ее рук и туловища лишние веревки. Отвязал лодыжки от запястий, чтобы она могла выпрямиться. Подложил под голову свою ветровку. Более того, услышав всхлип Барбары, посмотрел на нее с тревогой и грустью и преподнес высший дар – убрал кляп.

С самого начала кляп во рту Барбары представлял для членов Свободной Пятерки одну из основных проблем. Если бы из-за слишком сильной боли она заплакала и у нее заложило нос (детям хорошо было знакомо такое, поскольку они часто болели), то не смогла бы дышать и задохнулась. Они не видели иронии в том, что в подобных условиях она умрет от причиненных ей мучений. Просто знали, что она может погибнуть, если они не будут осторожны. Карауля ее, прислушивались к ее дыханию, а когда пытали, прислушивались с еще большим вниманием.

Поэтому Бобби быстро и проворно убрал у нее кляп. Скотч с хрустом оторвался, а вытащенная изо рта тряпка легла рядом. Барбара шмыгнула носом и облизнула сухим языком пересохшие губы. На улице стало совсем темно и тихо. И Барбара, и Бобби чувствовали себя поразительно одинокими, и когда он позволил ей говорить, она не смогла произнести ни слова.

Смогут ли убедить кого-то слова, взгляд и тон голоса? Можно ли вообще убедить кого-либо в чем-либо? Можно ли вообще изменить ход событий?

Барбара хотела сказать обо всем, о себе, о том, что крайне необходимо. Слова, предложения, абзацы, речи, книги, целые библиотеки призывов должны были заполнить ее сознание, но они свелись бы к одному. Я должна жить. Поймет ли это Бобби? Она посмотрела на него и осознала, что ей до него не достучаться. Не сейчас. В один прекрасный день он мог зародить жизнь, а завтра мог помочь ее отнять. Но он не понимал, что значит потерять ее. Бобби был слишком молод, слишком неопытен. Жизнь еще не имела для него большой ценности. Поэтому Барбара лишь спросила:

– Можно мне попить, пожалуйста? Мне много не нужно. Есть что-нибудь?

– У меня есть только газировка, – ответил он.

Достав бутылку, открыл ее, приподнял Барбаре голову, подсунув под нее руку, и дал ей попить. Когда струйка скатилась по ее щеке, он вытер ее рукой. Барбара закашлялась.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Ты в порядке?

Она проигнорировала то, насколько чудовищно прозвучал вопрос. Они собирались убить ее – Бобби в их числе, а он ведет себя так мило. Невероятно. Тем не менее такова ситуация, в которой они оказались. Реальность имеет свою силу; Бог помогает тем, кто помогает себе сам.

– Бобби, – произнесла она, – они действительно собираются меня убить? И ты тоже?

Бобби накинул верх спального мешка ей на плечи и присел на корточки. Она подняла голову и увидела, что он возвышается над ней, подобно какому-то юному богу.

– Не знаю, – с полной серьезностью ответил он. – Правда, не знаю. Наверное, да.

Вид у него был задумчивый, даже неуверенный.

Барбара посмотрела на него так пристально, как никогда в жизни ни на кого не смотрела. В Бобби была доброта. В сложившихся обстоятельствах признавать это казалось странно, но она была права. К нему можно было обратиться. Он был хорошо воспитан, способен на благородное поведение, не боялся тяжелой работы, умел отказывать себе в удовольствиях и был не лишен обаяния. Среди своих сверстников он выделялся бы – уже выделялся. Был таким ребенком, которого бы выбрал себе потенциальный усыновитель. Когда-нибудь Бобби принесет пользу человечеству, но сейчас он был готов убивать. Объяснить ему это было невозможно. Когда она умрет, все остановится. Не в буквальном смысле, конечно, а только для нее. В то время, как он соотносил единицы и проценты, она мыслила в масштабах бесконечности.

– Почему? – спросила она. – Почему, Бобби?

Он пожал плечами. В этом жесте заключалась вся история ораторского искусства.

– Не знаю, – снова сказал он. – Правда, не знаю. Честно.

– Бобби… – Веревки удерживали ее, удерживала ее нагота, удерживала ее беспомощность. – Бобби, подумай немного.

– Ага. Ладно.

Гром прозвучал еще ближе, и первые капли дождя застучали по жестяной крыше. Это безумие. Я умираю, – сказала себе Барбара.

– Бобби, подумай хорошенько.

– Я же сказал, хорошо.

Все время, пока он сидел рядом на корточках – а его милое юное лицо отражало задумчивость, – он все еще казался отстраненным. Бобби причудливым образом пытался контролировать свое сострадание и человечность. В нем словно боролись милосердие и страх быть пойманным, доброта и долг. В его шкале ценностей Барбара была всего лишь чем-то относительным, и она не понимала, что такое возможно между людьми. Бобби находился на другой стороне, на той, о существовании которой она даже не задумывалась. Относился к другой расе людей, не похожих на нее, и эта непохожесть была абсолютной.

Безнадежная чуждость другого отдельно взятого человека – полной ее противоположности – захлестнула ее. Она не могла выразить ее словами, но это ощущение холодило ее: мы совершенно разные. Я думаю не так, как думает он. То, что работает для меня, совершенно не работает для него. Он другой. И я для него другая.

При этой мысли жизнь дружелюбной и доверчивой Барбары наконец оборвалась. Сладостные, туманные, смутные грезы о всеобщей любви рассеялись и исчезли. Ужасы пережитого плена были не игрой, а реальностью. Были спланированными и преднамеренными. То, что они осуществлялись детьми, не имело никакого значения. Внезапно Барбара почувствовала холодность и бессердечность, пронизывающие всю жизнь. Придя к такому выводу, она захотела рассказать об этом Терри.

Мы одни, Терри, – мысленно произнесла она. Здесь нет никого, кроме людей, и чем ближе мы к ним, тем более одинокими себя чувствуем.

Терри молчала.

– Бобби, – сказала Барбара, – ты делаешь мне больно. Я не могу пошевелиться. Мне так больно, что я даже не могу ясно мыслить. – Она опустила голову на его ветровку и закрыла глаза. – Бобби, – предприняла она последнюю попытку, – зачем вы вообще это сделали? Правда?

– Не знаю, – ответил он в третий раз. Затем изменил позу и сел, скрестив ноги. – Потому что могли, наверное. Нам казалось, что это весело.

Барбара открыла глаза и посмотрела на него. Он казался таким милым и невинным, что она почти поняла, что он имеет в виду.

– Неправда.

– Что именно?

– Что это весело.

Бобби промолчал.

– Разве? Разве сейчас весело?

– Ну… не очень, думаю.

Но он не собирался ее развязывать, пока не собирался. Не был готов оставить ее в живых. Барбара замолчала.

Снова прогремел гром. Нервный порыв ветра сотряс домик прислуги. Бобби посмотрел через плечо в окно, и еще какое-то время пытался взять себя в руки. Он казался таким же одиноким, как и она.

– …Не очень, – повторил он. – Забавно.

– Что именно?

– Например, что все вышло не так, как хотелось бы, – сказал он. – Например, когда мы прикидывали, сможем ли мы это сделать, нам казалось, что мы должны это сделать. Понимаешь? Типа если ты думаешь, что можешь что-то сделать, ты должен это сделать.

– Вы не должны ничего делать. Не должны причинять людям боль.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, но… – Бобби вдруг запнулся.

– Мне очень жаль, – произнесла Барбара.

Он дал мне вытянуться, создал комфорт, разрешил говорить. Я не могу мешать ему сейчас, – подумала она.

– Все в порядке, – сказал Бобби.

Она облегченно вздохнула, но он не обратил на это внимания.

– Не знаю, мы будто должны были это сделать. Будто у нас не было другого выбора. – Он замолчал и мрачно посмотрел на нее. – И поначалу все было нормально. Потом стало скучно. А сейчас… – Для Бобби это была довольно длинная речь, и он, похоже, внезапно осознал это. – Я убрал у тебя кляп, потому что очень сожалею.

– О чем?

– О том, что это случилось с тобой.

– Но это же я. – Что-то внутри нее будто щелкнуло, и она изо всех сил потянула за веревки и узлы, удерживавшие ее. – Это я. – Она снова обмякла. – Это… я. Я тебе нравлюсь. Ты же не держишь на меня зла. Просто отпусти меня. Пожалуйста!

– Я отпустил бы, – произнес он, – но не могу. – Казалось, разговор был закончен. Бобби и так знал, что она скажет. Он уперся руками в пол, чтобы встать.

– Бобби, не уходи.

– Я никуда не уйду. Имею в виду, отсюда. Буду поблизости. – Он действительно казался заботливым. – Не бойся.

И снова это прозвучало чудовищно.

– Мне страшно, – сказала Барбара. И она не обманывала. Потянув за веревки, она снова причинила себе боль, и эта боль не прекращалась. Пытаясь вразумить рассудительного, но слабохарактерного Бобби, она увидела возможное будущее, которое тоже вызвало у нее бесконечную боль. Впав в отчаяние, Барбара подняла голову и выкрикнула его имя, но и это не помогло. Она опустила голову и заплакала.

За все время своего плена Барбара ни разу по-настоящему не плакала. Как взрослый человек, до сих пор старалась сохранять достоинство. Но теперь она плакала, и это было безобразно. Грудь судорожно вздымалась и опускалась, из носа текло, по щекам струились слезы, изо рта неслись нечеловеческие звуки. Она рыдала.

Бобби наблюдал за ней – она видела, что он наблюдает за ней и ничего не предпринимает. Вид у него был расстроенный. Когда рыдания не прекратились – она не могла их сдержать, – он встал, взял свой дробовик и куда-то ушел. Дождь усилился. Доски и гвозди, пол домика прислуги – все двигалось под ней. Нигде в этом мире не было стабильности. Они убьют ее, если смогут, и весь этот мир исчезнет очень быстро. Это не укладывалось у нее в голове.

Но человек – стойкое существо, поэтому плач в конце концов прекратился. Тело самопроизвольно игнорировало боль и отчаяние и восстанавливалось. Боролось за себя. Оставшись одна, Барбара успокоилась и лежала, шмыгая носом, а через некоторое время Бобби вернулся и склонился над ней. Он достал из кармана шорт влажную бумажную салфетку, пахнущую бутербродом, и дал ей высморкаться, а потом этой же салфеткой вытер ей глаза. Барбара подняла на него глаза.

– Бобби…

Как много можно передать одним словом? Как передать, что все закончилось?

– Бобби, просто скажи мне. Почему ты не отпускаешь меня? Сейчас? Что тебя останавливает? Я не хочу умирать.

Лицо Бобби выражало – если не считать беспокойства по поводу бушующей грозы – раскаяние.

– Они бы это не одобрили, – ответил он.

– Они, – сказала Барбара. Дождь хлестал по зданию, и лилово-синий разряд молнии, казалось, ударил где-то совсем рядом. – Они – это никто, Бобби. Ты – тот, кто это делает. Ты делаешь это со мной. Ты начал это. Ты ответственный.

О боже, это все равно что говорить со стеной.

– Мы проголосовали, – сказал он, – и я проиграл.

Долг, демократические принципы, мораль, желание, смятение. Он казался по-настоящему несчастным, юноша, запутавшийся в огромной паутине философии, религии, человеческих взаимоотношений и всего такого.

– Я пытался все время. Я был на твоей стороне, – сказал он, – но теперь я ничего не могу поделать.

– Можешь!

– Ну… Мог бы, наверное.

– Ты можешь! Сделай же это.

– Не сейчас, во всяком случае, – сказал он. По мере усиления бури Бобби нервничал все больше. Постоянно оглядывался по сторонам. Он снова был готов уйти.

Барбара отчаянно пыталась удержать его внимание.

– Бобби, что важнее, я или те другие дети?

– Ну, я сказал, что сделаю свою часть…

– Я или они?

– Они.

После этого, прежде чем уйти, Бобби снова заткнул ей рот кляпом. Сперва он потянулся за хлороформом, но Барбара запротестовала, и они пришли к соглашению. Он засунул тряпку ей в рот так глубоко, что ее едва не стошнило, затем снова заклеил ей губы скотчем.

Помоги мне!

Какая помощь?

Буря привела за собой ночь. Не было резкого перехода к предзакатной передышке, которая часто наступала поле этих летних гроз. Дождь хлестал в разбитые окна верхних комнат, образуя на линолеумном полу грязные лужи. Становилось холодно и совсем темно. Бобби с дробовиком в руке снова и снова обходил окна второго этажа. Барбара наблюдала за ним до тех пор, пока хватало света фонаря на лестнице, а затем стала слушать, как он ходит туда-сюда.

Прислушиваясь, она испытывала напряжение. На нее волнами накатывал страх.

Гром, молнии и порывы ветра лишь усиливали чувство одиночества. Поэтому звук шагов приносил облегчение. Бобби снова вернулся. Самым неприятным был шум ветра и дождя, хлещущего по жестяной крыше. Барбара пыталась расслышать что-то, что-то еще, и иногда ей это удавалось.

Она слышала, как Бобби издал в другой комнате какой-то звук. Чувствовала его испуг. Вслушивалась в наступившую после бури тишину, настолько напряженную, что звук сверчка прозвучал бы как взрыв. Она услышала, как свистнул Джон, когда пришел. Слышала, как мальчишки перешептывались на первом этаже. Слышала, как они разговаривали со Сборщиком. А потом, спустя много времени, услышала, как Джон возвращается в домик прислуги, как поднимается по лестнице, чтобы заступить на дежурство. Он принес с собой бензиновую лампу с приубавленным пламенем. Поставил ее на пол возле сухой стены, так что свет от нее падал снизу, отбрасывая длинные тени на его тело и лицо.

Но если Бобби казался грустным, даже пытался ее утешить, Джон, похоже, отличался совсем другими качествами, причем противоречивыми. Оторвав голову от импровизированной подушки, которую сделал для нее Бобби, Барбара посмотрела на Джона, и ей показалось, что он выглядит испуганным, что, конечно же, усилило ее опасения. Похоже, он боялся не чего-то конкретного, вроде того человека, которого они с Бобби обнаружили возле дома (тем более что опасность, судя по всему, уже миновала), а всей этой ситуации, и того, что будет завтра. И снова на ум ей пришла мысль о смерти. Смерти в восприятии молодых и совершенно неготовых к ней людей.

Поза Джона и его младенческие глазки, сияющие в свете лампы, говорили о том, что должно произойти нечто грандиозное, то, что изменит мир, весь мир, каким он его видел. Он боялся и в то же время ждал этого. Он дал понять Барбаре, что она умрет, и делал это сейчас, просто стоя неподвижно и глядя на нее сверху вниз. Его обрезанные шорты и синяя рубашка потемнели от дождя, светлая челка падала на глаза.

Также он давал ей понять кое-что еще – как много можно передать одним взглядом – что ценит ее за то, что у нее между ног, и что хочет обладать ею сегодня. Он мог стать одним из ее убийц, пребывал в ужасе от того, что должно случиться дальше, и от того, что рисовало его воображение, ему приходилось задумываться о самих основах мироустройства, но все это перекрывалось его животным, похотливым взглядом. Барбара видела это, поскольку знала мужчин.

Джон бегло осмотрел дом, выглянул в окна, проверил свое нестрелянное ружье. Затем, спустя время, которое потребовалось ему для принятия решения, подошел к Барбаре и отбросил с нее верхнюю часть спального мешка. Ощупал каждую часть ее тела, а затем сдвинул ее с места.

За последние несколько дней Джон неплохо освоил ремесло тюремщика. Он привязал ее икры к бедрам, развязал ступни, чтобы можно было раздвинуть ноги, и перевернул ее на спину. Она лежала перед ним, выставив вверх живот, таз поддерживался связанными сзади руками, колени разведены в стороны, лоно раскрыто и подготовлено к акту изнасилования. Теперь он не откажется от задуманного.

Джон принялся снимать свою немногочисленную промокшую от дождя одежду, а Барбара смотрела и ждала. Теперь она прекрасно понимала, что он собирался сделать.

На ум ей приходили самые разные вещи. И хотя все они меркли перед главным фактом – дети проголосовали за ее убийство, в голове у нее неотступно крутилось множество других мыслей. Они появились одновременно и не были четко отделены одна от другой.

Он собирается причинить мне боль, – сказала себе Барбара. Было странно думать о такой мелочи, как вагинальная боль, когда следующим шагом в этом процессе была смерть. И все-таки такова была защитная работа организма, поэтому Барбара переживала, что ей будет больно. А ему будет все равно.

Всем им будет все равно, – сказала себе Барбара. Абсолютно все равно. Это была странная мысль.

Из-за Джона Барбара потеряла девственность. Из-за него ее единственный сексуальный опыт был болезненным. Но именно благодаря ему ей открылся мир, существующий за пределами невинности. Это позволяло смотреть на все шире. За спиной у Джона стояли другие, незримые любовники – так она классифицировала пока еще безликих, в чем-то сильных и (как она надеялась) неотразимых мужчин, которые могли бы появиться в ее жизни, если ей ее сохранят. И им тоже будет все равно.

Она испытывала уверенность в этом, хотя даже не знала, кто это будет и будет ли вообще. Они просто ждали своей очереди к ней.

Барбара не стала выражать свое возмущение вслух, да и вряд ли кто-то стал бы. Одного взгляда на Джона было достаточно, чтобы подтвердить свои подозрения, и это просто ее возмутило. Он собирался ее использовать. Причем она не возражала. Джон, хихикающие подростки на парковке, безликие любовники, выстроившиеся в очередь, – все это было невыносимо. Слишком велик был груз. Они будут овладевать ей, будут непрестанно выплескивать в нее свое семя, хочет она этого или нет.

А он довольно красив, – сказала себе Барбара, и эта мысль поразила ее еще больше. После лета безделья Джон обычно полнел, и угловатая, мускулистая и жилистая фигура, которую он обретет в будущем, была все еще скрыта под мягкими, бесформенными округлостями. Мужчина-ребенок, или ребенок-мужчина, покрытый тонкими, как у младенца, волосками. И все же он был высоким, таким же высоким, как она, и сильным, возможно, даже сильнее, чем она. Он находился рядом и собирался сделать с ней «это» (ее благовоспитанность не позволяла ей подобрать какой-либо другой термин, описывающий половой акт).

Он единственный, – подумала она, – единственный и неповторимый, первый и, возможно – теперь это грозило стать страшной реальностью, – возможно, последний мужчина, который когда-либо войдет в меня. Все растрачено впустую. Я так и не узнаю, сколько я должна дать. Я могу давать, могу делать, могу быть. Точнее, могла бы.

Он собирается меня убить, – сказала себе Барбара, возвращаясь мыслями к главному вопросу. Возможно, он тот, кто в конце концов сделает с ней это самое, по какой-то причине и по собственному выбору. Грядущее изнасилование было лишь преддверием убийства. Мы с ним – враги.

Мужчины и женщины – враги, – подумала Барбара.

Если она выживет, если благодаря беспечному милосердию несмышленых детей ей позволят жить, этот аспект взаимоотношений сохранится в прежнем виде. Какой-нибудь мужчина изменит ее жизнь, подтолкнет к материнству, сделает ее другим человеком, а сам при этом останется прежним. Мужчины переделывали женщин; таков был приговор. В ее случае приговором могла быть смерть.

Я имею над ним власть, – сказала себе Барбара. Просто будучи собой. Сейчас он не сможет жить без меня. Это же понятно.

Джон, глядящий сверху вниз на беспомощную Барбару, сам казался беспомощным. Подневольным. Нос у него покраснел. Учащенно дыша, он сбросил с себя шорты и стоял сейчас голым. Его «штуковина» поднялась (благовоспитанность Барбары снова не позволила воспользоваться другим определением). И эта «штуковина» управляла им, указывала, что он должен сделать. Вид у него был растерянный, глаза пустые. Он не контролировал себя, и в этом была вина Барбары. Не важно, что случится через несколько часов, в данный момент она руководила им, и могла использовать это обстоятельство для своего спасения.

Это пришло ей в голову не в виде последовательности мыслей, а в виде вспышки осознания и надежды, когда она посмотрела ему в глаза. Она не знала, как себя вести, и понимала, что у нее нет времени учиться.

Барбара не знала, нравится ли она ему больше, как строптивая рабыня или как сговорчивая любовница. Она плохо представляла, как доставить ему удовольствие, а он плохо представлял, как доставить удовольствие ей. И все же она должна была угодить ему – ключевое слово «угодить». Должна была стать ценной, слишком ценной, чтобы он мог ее убить. Интересно, как это делают шлюхи? – с отчаянием подумала Барбара.

Все происходило слишком быстро.

Барбара извивалась всем телом в девичьем страхе, что играло на руку Джону. В своей основе этот страх был достаточно искренним. И никогда в ее жизни он не был настолько реальным, как сейчас. Он стал более выраженным, в этом помогла Сексуальная Барбара (которая, в конце концов, вряд ли была дилетантом). Ее не очень возбуждающие груди вздымались, ее довольно широкие бедра тянулись вверх, ее не особо выразительные глаза мерцали. Это оно? – задалась вопросом Барбара. Достаточно ли этого? Она склонила голову набок, закрыла глаза в не совсем притворном страхе и стала ждать.

Джон опустился на колени с тем юношеским благоговением, которое испытывает мальчик перед девочкой. Раздвинул ей ноги, лег сверху, поцеловал ее и словно впал в забытье. Вот оно. Он у меня в руках, – сказала себе Барбара. И дело не в том, что он все равно ее не заставил бы, а в том, что она вызывала у него не только похоть, но и некую привязанность.

Они прижимались друг к другу, всецело по его инициативе. То есть он терся своим лицом об ее, и в той мере, в какой это казалось ей возможным – ведь прецедентов не было, – она его принимала. Его лицо соприкасалось с ее шеей, ее заклеенные губы с его грудью, его рот с ее сосками. Они катались по полу. Когда наконец пришло время, он воспользовался слюной – как необходимы и инстинктивны такие действия, – а затем вошел в нее по-юношески быстро, хотя и не без труда.

Было немного больно, но это свершилось – так или иначе это произошло бы, – и, оказавшись внутри нее, Джон замер. Проникший в нее пенис, казалось, стал частью ее тела, его кончик прижимался к неизведанному внутреннему бугорку. Она сцепила за спиной связанные руки и, отведя глаза от этого красавчика, глупыша и убийцы, стала ждать.

Джон лежал так довольно долго и дисциплинировано для человека с одним-единственным опытом, а затем принялся ее накачивать. Барбара вспомнила старое сравнение – городская насосная станция. Джон накачивал ее с отстраненным взглядом в глазах. Определенно, он свое получит. Не было никакой возможности достучаться до него сейчас. Нет, умолять его она будет позже.

Ее плоть неохотно поддавалась, растягиваясь под его напором. Барбара чувствовала внутри себя чужое присутствие. Член Джона проникал в самую ее глубь, глубже уже некуда. И было не так больно, как раньше. Барбару шокировала податливость собственного тела, учитывая, что ее любовник был ее насильником и возможным убийцей.

Я не смогу, – мысленно повторяла она. Не смогу. Не смогу. Не смогу.

Боже, а может, и смогу, – открыла для себя Барбара. Иногда принудительное удовольствие возможно.

Пожалуйста, не надо.

Джон издал какой-то звук и полностью излился в нее – она почувствовала это. А затем он обмяк, упав на нее. Давление этого толчка распространилось до самого ее пупка.

Я не смогу, – сказала себе Барбара. Не смогу, ведь он собирается убить меня.

Подожди, еще немного…

Медленно, как наступающее Рождество, Джон отклеил скотч, убрал тряпку у нее изо рта и поцеловал ее, как должен был сделать несколько дней назад. Они лежали вместе, и он целовал ее, прижимаясь к ней всем телом.

Сейчас, сейчас, – сказала себе Барбара. Нет, черт возьми, не сейчас. С ним – никогда.

Они были и врагами, и любовниками одновременно. Он доверчиво просунул язык ей в рот, провел им по зубам, и она снова приняла его. Не укусила. Проникла своим языком ему в рот, исследуя всю его полость.

О, нет, только никакой любви, – сказала себе Барбара. Я не хочу ее. Ни капли.

Да, сейчас, – признала Барбара.

Невозможно описать оргазм, тем более невозможно описать первый, а может, единственный и последний оргазм в самом начале взрослой жизни. Это смерть, на которую соглашаются. Смерть, которая может – если повезет – повториться. Смерть, которую можно бесконечно продлевать, смерть, к которой стремятся, которой умирают добровольно.

Прекрати, – сказала себе Барбара, но не смогла остановиться.

Джон говорил ей что-то, целовал ее, а она целовала его в ответ, в любом случае ей было все равно. О, Джон, прекрати, оставь все как есть.

– О… – Это был самый важный и доступный для восприятия звук, вырвавшийся из его уст. Она поняла его.

Этот же звук казался единственным достойным ответом. Джон продолжал лежать на ней, и будто вокруг нее одновременно.

– О…

Они лежали неподвижно, глядя на сырую комнату, на грязный линолеум, на потрескавшуюся штукатурку потолка и на покрытые разводами стены. И поскольку была гроза – какой далекой она теперь казалась, – то можно было услышать отдаленные раскаты грома.

– Джон, – она поцеловала его в щеку, – Джонни?

– Что? – произнес он откуда-то из-под ее уха, уткнувшись ртом в ее волосы.

– Джон, почему ты собираешься убить меня?

Он молчал. Думал, или так казалось. В этой нерешительности таилась опасность. Вопрос был не в том, собирается он убить ее или нет, а в том, почему собирается.

– Джон…

– Я слышу тебя.

– Джон, – она поцеловала его в ухо, – почему, если ты можешь быть вот таким?

– Не знаю, – он уткнулся лицом ей в шею.

– Джон, не делай этого.

Он промолчал.

– Просто скажи, если ты собираешься сделать это со мной.

– Я сказал, что не знаю.

– Нет, знаешь.

– Вообще-то, нет.

– Знаешь.

Некоторые женщины могут сокращать мышцы своего внутреннего органа, чтобы доставить мужчине удовольствие, другие – чтобы защищаться. Барбара ничего об этом не знала, но сделала это, подчинившись древнему инстинкту, и вытолкнула Джона из себя.

– По-че-му?

На мгновение он сник. Лег на нее мертвым грузом, причинив боль ее связанным рукам, которые поддерживали их обоих. Затем внезапно оживился, и Барбара почувствовала движение его рук. Собравшись с силами, он приподнялся на одном локте, чтобы посмотреть на нее.

– Потому что это будет следующим этапом.

– Я никому не расскажу. Обещаю…

– Дело не в этом.

– Я правда никому не расскажу.

– О… – Джон поднял голову, посмотрел за нее и вздохнул. – Это уже не так важно.

– Тогда что важно? – спросила Барбара. – Джон, это же я. Я – человек. Я имею право оставаться собой. Вот что важно.

– Наверное.

– Что значит «наверное»?

– Думаю, это довольно сложно объяснить. Извини.

Похоже, ему действительно было жаль. Он обнял ее с, казалось, довольно искренней нежностью. Его сильные, хоть и детские руки легли ей на плечи, и он поцеловал ее в лоб. Однако все было кончено.

Барбара уже даже не пыталась играть для него свою недавнюю роль.

– Тогда почему это должно стать следующим этапом? – спросила она его.

– Не знаю. Я… думаю, просто все зашло слишком далеко. – Он отпустил ее и, медленно поднявшись, сел на корточки.

Барбара почувствовала холод там, где он ее касался.

– Игра.

– Ага. – Он потянулся за шортами, встал и начал их надевать.

– Ради бога, ответь. Почему?

– Ну… типа, когда ты появилась, первым делом мы подумали, сможем ли мы это сделать. Голова у всех была занята только этим. А потом, когда это случилось и стало скучно, следующим этапом было… – Он пожал плечами. Этим движением он указывал на ее наготу, на ее страх, на только что произошедшее изнасилование. – …это.

За каждым шагом следовал другой. Бобби был прав. Они начали это, потому что могли. Сама возможность этого была непреодолимо привлекательной, вызывала привыкание. Неужели, чтобы стать палачом, насильником, убийцей, нужны лишь возможность, сила и шанс выйти сухим из воды? Барбара вспоминала прошедшие дни как один сплошной кошмар.

– О…

Джон подобрал с пола свою мокрую рубашку и молчал надел.

– Но почему вы не остановились? Вы же видели, что происходило, видели, что происходит сейчас. Это продолжается до сих пор.

– Наверное, потому, что мы не знали.

– Но сейчас вы знаете!

– Да, наверное. – Он закончил застегиваться и надел мокасины.

– Тогда прекрати это сейчас же.

– Не могу.

– Нет, можешь! – закричала Барбара. – Отпусти меня. Сейчас. Немедленно. Это не займет и минуты. Тогда все закончится, и ты будешь в безопасности. Ты же понимаешь, что это и твоя жизнь тоже. Тебя поймают, что бы ты ни придумал, и ты проведешь остаток жизни в тюрьме. Ты знаешь это.

Выражение лица Джона показывало, что он действительно уже обдумывал этот вопрос и продолжает его обдумывать. А также то, что он смирился с этим риском.

– Ты не станешь это делать. О боже! Можешь, но не будешь. – Барбара снова заплакала. – Он не будет, – воскликнула она, обращаясь к окружающему миру, – не будет, не будет, не будет…

– Слишком поздно. – Джон произнес это без какого-либо сожаления. Он был окончательно потерян для нее.

Барбара подняла глаза, и, хотя лицо Джона казалось ей размытым, она увидела, в каком направлении поплыли его мысли. Они были настолько ужасны, что она обмочила и себя, и спальный мешок. Он думал о… мире, которого она никогда не узнает, о времени (может, оно наступит уже через двенадцать часов?), которое никогда не будет ей доступно. Его мысли простирались за временные границы ее жизни.

Это невероятно, но он думал о чем-то столь обычном, как субботний день или, может, воскресенье, о том, что будет, когда ее уже не станет. А где будет она? На небесах, о которых ей рассказывали? В деревенской канаве, наполовину скрытая сорняками, холодная и окоченевшая? На дне реки? Или в земле?

У Барбары даже не было сил на истерику. Хоть Джон и не смотрел на нее, выражение его лица ошеломляло настолько, что не выпустить себе на ноги струю мочи было невозможно. Барбара даже перестала плакать. Это походило на шок. Ее охватил мертвецкий холод, тело била неконтролируемая дрожь, дыхание стало прерывистым. Ей казалось, что она разучилась моргать. Сухие глаза были широко открыты, взгляд расфокусирован. Она почти не чувствовала, что с ней происходит.

Джон почти машинально снова связал ее лодыжки вместе и примотал их к запястьям. Перевернул ее на бок, застегнул на ней спальный мешок до шеи, а затем затянул его бельевой веревкой, как бы заключив ее в кокон. Потом собрал свои вещи, внимательно осмотрелся, проверив, не допустил ли ошибок, заткнул ей кляпом рот и ушел. Она слышала, как он спускается по лестнице, а затем выходит из дома.

Барбара все поняла.

Она не сбежит. Не умрет. И бродяга, кем бы он ни был, ушел. Больше не было нужды сторожить ее.

Никто не придет.

У

тром появилась Дайана. Она поднялась по лестнице и опустилась рядом с Барбарой на колени.

Над недобрым миром забрезжил благосклонный рассвет. Ночной дождь смыл пыль, туман и тучи комаров. Небо в окне было чистым и безмятежным, как море, сине-зеленым, словно предвещало наступление холодов. Из-за краев рамы выглядывали фрагменты невероятно мягких, бело-серых облаков. Связанная, обнаженная, дрожащая даже в спальном мешке, Барбара видела и чувствовала прохладу рассвета и обещанной осени.

Утро – насколько ей позволяло видеть ее ограниченное поле зрения – расцвело и переросло в величественный белый день, как бывает на стыке времен года, когда уже не лето, но и еще и не зима. Этот день превратился для нее в нечто неописуемой красоты, в нечто непостижимое, ироничное, жестокое и в то же время прекрасное.

Неужели это мой последний день? – задалась вопросом Барбара.

Она испытывала острое желание оказаться на улице, окунуться в этот день голой и свободной, опуститься на колени и прижаться лбом к земле. Ей очень хотелось вонзиться зубами в целебную грязь, ощутить во рту прохладный, влажный гравий и песок. Это была какая-то древняя, неведомая ей форма молитвы. Я хочу набрать полный рот грязи, и тогда все будет хорошо, – подумала она. Хочу, чтобы все мое лицо, волосы, все мое тело были в грязи, тогда я буду в безопасности. На земле, среди травы и сорняков, я обрету безымянность, единообразие, неприкосновенность.

Неужели это мой последний день? Грязь, я молюсь тебе.

А через некоторое время по лестнице поднялась Дайана. Она двигалась медленно, спокойно и бесшумно, несла какие-то невероятные вещи. В руках у нее был кувшин с водой, мочалка, щетинистая нейлоновая расческа и, если Барбара не ошиблась, одеколон.

Первым делом Дайана поставила все на пол и сняла шорты и блузку. Это делалось чинно, очевидно, больше из желания остаться опрятной, чем из-за необходимости оголиться. (Сложно представить, чтобы Дайана когда-либо полностью обнажалась. Возможно, такого никогда и не было.) После этого она опустилась на колени и почти полностью развязала Барбару. Развязала веревку, опоясывающую спальный мешок, затем ту, которую несколько часов назад завязал Джон, пока не осталось только три – на лодыжках, на запястьях и на локтевых суставах. Все принесенные ею вещи лежали вокруг них на полу. Кровь вновь устремилась по пережатым артериям, и тело Барбары словно окатило огнем. Дайана была доброй. И Барбаре хотелось поблагодарить ее за это. Возможно, Дайана поможет убить ее, но она была доброй. Барбара с усилием вытянулась. Затем Дайана начала ее мыть.

Она делала это со знанием дела, нежно, по-женски. Прикосновения девушки были настолько умелыми, что у Барбары возникло ощущение, что ее касаются ее собственные руки. Она вымыла Барбаре лицо, шею и верхнюю часть туловища, затем осторожно ополоснула. Запустила руку ей между ног, туда, где Джон довел ее до оргазма и где она обмочилась, и нежно все промыла. Вымыла ей ноги и ступни, вытерла их, а потом натерла принесенным одеколоном. Наконец, положила голову Барбары себе на колени и расчесала ей волосы.

В этом ощущалась какая-то особенная чувственность. Мыло было мягким и душистым, а мочалка – из дорогого набора с монограммой. Одеколон обладал летним ароматом, и касания расчески были нежными и убаюкивающими. Чувствуя все это и зная, что ее могут скоро убить, Барбара с горечью принимала эти маленькие удовольствия.

Если ничего не произойдет, – сказала себе она, – какое огромное «если», вечно ускользающее «если», фактически отсутствующее «если», совершенно невозможное «если», – если не произойдет ничего, что бы остановило происходящее, я умру. О боже, солнце уже так высоко, наступает день, помощь далеко, и я могу умереть. Реально могу умереть. Ощущая чувственные касания расчески, Барбара решила, что выхода, похоже, все-таки нет.

Но я прожила еще так мало, – подумала она. Считай, вообще не жила. До сих пор. Почему это происходит сейчас? Почему в последнюю минуту?

Нет.

Я не умру, – сказала себе Барбара. Что бы они ни говорили и что бы они ни делали, я буду жить. Я должна жить. Меня обманули. То, что они считают ужасным, не так уж и плохо. Что бы они ни делали, я перетерплю это и буду жить. Меня обманули. Вовсе не обязательно, чтобы было по-моему. Я дам им полную власть над собой. Я проиграла, но я должна жить.

Я буду делать что угодно, чтобы жить.

Расческа продолжала гладить ее волосы. Дайана расчесывала их справа и слева, сзади и спереди. Барбара не сопротивлялась, и вскоре ее короткие, упругие волосы стали легкими и тонкими, как сотканная из серебра паутинка. Они обрели объем. Барбара покорно прижалась щекой к худым загорелым бедрам Дайаны, поскольку больше ничего не могла делать. Я мертвецки красива, – сказала она себе.

Но я не умерла и никогда не умру.

Вечность – это очень большой срок, и я буду жить вечно, хотя и боюсь этого.

Дыхание смерти, мягкое поглаживание расчески по волосам, близость ее лица к телу Дайаны создавали между ними связь.

Барбара чувствовала, что соучастница ее убийства любит ее. Чувствовала обилие любящей доброты.

Она чувствовала, что Дайана любит ее и завидует ей, завидует ее смерти. Я не могу этого понять, – подумала Барбара. Не могу понять и никогда не пойму, как можно хотеть кого-то убить и в то же время завидовать этому человеку. И все же я понимаю. Это важный опыт, самый важный, какой только можно себе представить, но умирать буду я, а не Дайана.

Ее глаза наполнились слезами.

– Не надо, – успокаивающе сказала Дайана, – не сейчас. – Она промокнула Барбаре глаза, положила платок и убрала у нее кляп изо рта. Затем промокнула ей кожу вокруг рта. – Это не поможет. – Она будто говорила с Полом или Синди, которые только что ободрали колено.

На этот раз Барбара не испытывала жажды. Возможно, ей больше никогда не захочется пить. Удерживаемая справа и слева, за руку и за ногу, она подняла глаза и со вздохом спросила:

– Почему? Почему, Дайана? Думаете, вам понравится убивать меня? Вы увидите что-то новое, почувствуете что-то новое, станете чем-то новым?

– Не-е-е…

– Тогда, – Барбара попыталась вывернуться с неожиданным для нее самой остервенением, но тщетно, – тогда – о боже – почему, Дайана?

Дайана не испугалась и не стала разбрасываться словами. Она опустила глаза на Барбару и с присущей ей медлительностью произнесла:

– Потому что кто-то должен выиграть, а кто-то – проиграть.

– Выиграть что? – Барбара ни с кем больше не разговаривала так громко, ни с Бобби, ни с Полом, ни с Синди, ни с Джоном, ни даже с самой собой. Тем не менее в ее голосе звучала острая потребность знать ответ. Чудесный выдался денек.

– Выиграть что?

– Игру, – ответила Дайана.

Она была такой же невозмутимой, как и тогда, когда они познакомились.

Барбара очень медленно произнесла:

– К-а-к-у-ю и-г-р-у?

Дайана коснулась пальцами щеки Барбары.

– Ту, в которую играют все, – ответила она. – Игру тех, кто выигрывает игру. – Казалось, она была довольна своей запутанной и непонятной логикой. – Люди убивают людей, – сказала она. – Проигравшие проигрывают.

– Но ведь вы придумали эту игру, – сказала Барбара. – Вы придумали эту игру.

– Нет, не мы, – Дайана отложила расческу, – я уже говорила тебе об этом. Все всегда играли в нее, и мы играем. Ничего нового.

– Но вы же дети!..

– Какая разница? В любом случае, мы не такие тупые, как ты думаешь.

Барбара чувствовала себя почти побежденной.

– Дайана, почему ты меня ненавидишь? – спросила она.

– Мы не ненавидим тебя, – Дайана погладила Барбару по голове. – Пол не ненавидит тебя, Джон, Синди, Бобби и я – тоже. Смешно.

– Что смешного?

– Ты нам нравишься. Джон вроде как влюблен в тебя. Ну, – она выглядела немного грустной, – думаю, ты знаешь. Ты всем нам нравишься.

– Нравлюсь?

– Угу, – кивнула Дайана. – Никогда не думала, что так будет…

Барбара закончила предложение за нее:

– …что вы соберетесь кого-то убить?

Дайана снова кивнула.

– Поэтому это должно быть красиво, настолько красиво, насколько я смогу это сделать.

– Почему красиво?

– О… Потому что ты красивая, сегодня прекрасный день, и у нас есть время.

– Время для чего?

– Сама знаешь.

– Дайана, – Барбара будто не слышала ее из-за своего страха, – Дайана, послушай. Почему бы вам не устроить собрание? Вместе со мной? Просто еще одно собрание? Время же есть, ты сама сказала…

– Зачем это? – удивленно спросила Дайана.

– Если бы я могла поговорить со всеми вами одновременно, а не по отдельности, если бы мы все могли побыть вместе хотя бы раз, если бы вы все выслушали меня хотя бы пару минут…

– Мы не станем собираться!

В одно мгновение Дайана утратила свое хорошее настроение. Вышла из себя, придя в ярость.

– Мы не станем. Как тебе такое?

– Дайана…

– Думаешь, что ты такая красивая, такая умная и что у тебя есть ответы на все вопросы, – сказала Дайана. – Ты появляешься здесь, – она передразнила голос Барбары, словно школьница, изображающая чванливую учительницу, – появляешься здесь и говоришь: «Почему бы нам всем не собраться после посещения церкви?», «Почему бы нам всем не пойти купаться?», «Будет веселее, если мы все сделаем так или эдак».

Уронив голову Барбары на ветровку, Дайана поднялась на ноги.

– Мы не будем делать что-либо, ни так, ни эдак, ни как-то еще. Не будем делать ничего ни для кого. Никогда. Почему мы должны? Ты хоть знаешь, с кем разговариваешь?

– Нет.

– С нами. Мы – это мы, и мы имеем право быть собой. Мы останемся собой. И знаешь, почему мы тебя убьем?

– Нет.

– Может, ты нам и нравишься, но мы тебя ненавидим. Ты все портишь своими милыми сахарными разговорчиками. На самом деле все не так. Мы не такие, и мы тебе покажем. Мы докажем это. Вот увидишь. Ты получишь по заслугам.

Дайана аккуратно собрала свои вещи возле двери и стала надевать шорты и блузку.

– Понимаю.

Какой чудесный день, – подумала Барбара. посмотрев через недоступное ей окно, и сказала:

– Это неправильно, ты же знаешь.

Она чувствовала, что проигрывает бой. В какой-то степени Дайана была права; любовь здесь не очень ценилась.

– Неправильно.

– Ты же учительница, все верно. – Дайана повернулась спиной к Барбаре. Похоже, она застегивала блузку. – Из тебя получилась бы хорошая учительница, такая же, как все, и ты рассказывала бы нам всякие небылицы о том, как не бывает.

– А как бывает? – Барбара не смогла смотреть в окно на тот день, который мог стать для нее последним, поэтому закрыла глаза. – Как тогда бывает, Дайана?

– Ну… – Аккуратно заправив блузку в шорты, Дайана застегнула молнию сбоку. – Это как на пляже, когда одни люди проходят мимо других, при этом и те, и те ненавидят друг друга. Понимаешь? Прошлым летом мы с Полом гуляли по пляжу, собирали ракушки, и навстречу нам шли другие дети. Когда мы проходили мимо, никто ничего не сказал, но все стали оглядываться вокруг, искать, чем бы кинуть в других – палку, доску, что угодно. А я их никогда не видела. И Пол тоже. То есть мы просто ненавидели друг друга, потому что это нормально, и это весело. Мне было страшно, и другие дети тоже немного побаивались нас с Полом. Вот что я имею в виду.

– Тебе это нравится, Дайана? – Барбара лежала, не открывая глаз.

– Не люблю использовать современные словечки.

– Современные словечки? – Теперь Барбара посмотрела на нее.

– Улетно. Так говорят маленькие дети. Не в прямом смысле. Но это было улетно.

– Дайана… – С помощью интонации Барбара несколько сменила тему. – Если бы все было наоборот, и мы с тобой поменялись бы местами, ты бы хотела, чтобы я убила тебя?

– Я бы не хотела, чтобы ты…

– Как ты думаешь, я должна была бы это сделать?

– Ты была бы победителем. И решать пришлось бы тебе. – Дайана снова была полностью одета, и к ней отчасти вернулась невозмутимость. – Но я не стала бы переживать. – Она повернулась к Барбаре лицом.

– Почему?

– Потому что я не хандрю, не стону и не плачу, как ты. Да и вообще, ты бы этого не сделала. Ты не годишься для этого.

– Гожусь!

– Довольно смелое заявление, – сказала Дайана. – В конце концов, ты отпустила бы меня, и тогда я все равно выиграла бы. Рано или поздно. Все, во что ты веришь, неправда – я выиграла бы рано или поздно, даже если бы перевес сил был на твоей стороне.

В словах Дайаны была истина.

Она права, – сказала себе Барбара. Я так бы и поступила. Отпустила бы ее. И почему? Чудовищность вопроса заставила Барбару едва ли не пожалеть, что она все еще оставалась собой. Она ни в коей мере не была согласна с Дайаной, и в то же время не могла с ней не согласиться. В мире существовало больше Дайан, чем Барбар, и эта девушка была права. Всякий раз побеждали именно Дайаны. Вопрос лишь в том, когда, где и как. Конец всегда был предрешен, теперь оставалось лишь найти выход, и Барбара сказала:

– Убей меня.

Дайана, коснувшись своих волос, посмотрела вниз с ясностью и настороженностью. Она ничего не сказала.

– Дайана, убей меня. Сейчас. Здесь. Пожалуйста.

– Что?

– Послушай.

Дайана не шевелилась.

– Убей меня.

Связанная Барбара подняла на нее глаза, в которых была беспомощная мольба.

– Убей меня, – сказала она. – Убей меня прямо здесь и сейчас. Вон там бутылка с этим веществом, и, если я надышусь им, ты меня убьешь. Ты победишь. Ты сделаешь это сама и победишь. И я прошу тебя сделать это. Пожалуйста. Я прошу тебя, Дайана, как никто никогда никого не просил. Просто сделай это для меня сейчас.

Бледный гладкий лоб Дайаны покрылся морщинами.

– Пожалуйста, – сказала Барбара. – Будь так добра.

– Не могу, – сказала Дайана. – Это случится не раньше, чем через час.

Слова, слова, слова. Кто же сказал это? – задалась вопросом Барбара. Слова, слова, слова… Это из какого-то стихотворения или пьесы. Возможно, Шекспир. Наверное, Шекспир. Слова, слова, слова.

Слова.

Если вдуматься в слово, которое означает «слово», то все развалится. Это отвратительный звук, который ничего не дает, а если не дает, то я его не произнесу. Никогда.

Я схожу с ума, – подумала Барбара. Я схожу с ума, потому что мне очень страшно, потому что меня хотят убить. Есть ли такое слово, через которое я могла бы обратиться к Дайане за помощью? Или слово, означающее, что я перестала быть собой. Она посмотрела на стоящую над ней Дайану и осознала, что такого слова не существует. Я никогда ее не пойму, – подумала Барбара, – а она никогда не поймет меня. Это неправильно, это не укладывалось у нее в голове, но это было так, и оставался лишь вопрос милосердия.

Барбара откинула голову на подушку, которую сделал ей Бобби; это был единственный акт доброты по отношению к ней. Каким словом обозначалось милосердие? Разве можно умереть красиво? Разве можно спешить к тому смутному, зыбкому богу, в которого она верила и в то же время больше не верила?

– Дайана, убей меня. Я серьезно, – снова сказала Барбара. – Ты должна.

Лицо Дайаны было холодным, бледным и любопытным.

– И ты ошибаешься, – сказала Барбара. – Думаешь, что я красивая, но это не так. Думаешь, что я взрослая и знаю все ответы, но это не так. Думаешь, что я милая и добродушная, потому что хочу что-то от вас, хочу изменить ваше мнение или что-то еще, но это не так. Думаешь, что убить меня – это правильно, но это не так. Ты ошибаешься, ошибаешься, ошибаешься. Я не могу сказать тебе, насколько ты ошибаешься, но ты все равно это сделаешь, – сказала Барбара. – В любом случае. Поэтому убей меня сейчас, – сказала Барбара. – Сделай это красиво, но только чтобы это было между нами. Ты сможешь, и я не буду чувствовать ничего, кроме того, что чувствуют другие.

Что еще я могу сказать, – подумала Барбара, глубоко вздохнув.

– Я не хочу, чтобы меня резали, жгли или хлестали плеткой и смеялись при этом, – сказала она. – Ты же женщина, Дайана. И ты знаешь это…

За окном тем временем переливался золотом полдень, заполнив всю вселенную и залив бликами грязный пол домика прислуги.

– Понимаешь?

– Да, – ответила Дайана. И она не обманывала. – Правда, понимаю, но я просто не буду этого делать. Ты не выкрутишься, просто понюхав ту бутылку. Так-то вот.

– Я не знаю. – Барбара откинулась назад, чтобы, глядя снизу вверх, могла хорошо видеть Дайану. Теперь, когда все было кончено – и Дайане, похоже, стало скучно, – теперь, когда время почти подошло, худое лицо девушки слегка оживилось. Она пребывала в предвкушении, Барбара видела это во всем ее поведении. Значит, можно получать удовольствие от причинения боли и убийства. Значит, в мире действительно существует другой тип людей. А какие еще бывают?

– Просто не знаю, – повторила она, закрыв глаза. – Как вы собираетесь это сделать?

– А вот секретик. – Эта детская фраза не принадлежала Дайане. И была произнесена с сарказмом.

– Знаешь, – сказала Барбара, обращаясь в темноту, царящую за веками, – если случится так, что я каким-то образом выживу, я буду ненавидеть тебя до конца своих дней. Буду ненавидеть все это. Буду ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть.

– И это правильно! – Голос Дайаны звучал одновременно и удивленно, и радостно, как у учительницы, разговаривающей с медлительным учеником, который наконец что-то понял. – Именно это я тебе и говорила. Вот так все и происходит.

Каким-то образом под конец – ну, или почти под конец – Барбара сделала эту девушку счастливой.

С

тояла вторая половина дня. Воздух был влажным, дул легкий ветерок, а небо было ослепительным, бледно-голубым и необыкновенно прохладным. Настало время детям прийти за ней, и они поднялись по лестнице и начали сборы. Уже заткнули ей рот, только на этот раз по-другому. Туго обмотали веревкой голову вдоль рта, разжав челюсти и зафиксировав язык.

– Будет больно, – сказала Дайана, – и ты будешь сильно плакать. Дышать придется через рот. Мне очень жаль.

Затем они подняли ее с пола: со вчерашнего дня они кое-чему научились. Бобби придумал способ переноски и проинструктировал их. Впятером они просто подняли с пола спальный мешок, на котором она лежала, и вынесли из комнаты, как носилки.

Б

арбара не знала, сколько ей еще осталось – час или два, – и отчаянно надеялась на спасение. Ее мысли сосредоточились на трех последних вариантах. Во-первых, это тот бродяга, человек, которого она никогда не видела. Он все еще был где-то рядом и мог им помешать.

Но услышав его, она потеряла надежду. Когда дети, болтая, шли по тропинке к дому, до нее донесся низкий мужской голос.

– Сюда? – Это слово было произнесено как-то странно. Последний слог прозвучал слишком протяжно. Раздался металлический лязг.

– Ага, все в порядке.

– Спасибо.

– Приходи завтра утром и помоги нам убраться, – сказала Дайана. – Возможно, нужно будет сделать еще кое-что.

– Sí, я приду. – Снова протяжный, тихий звук, а затем, насколько Барбара поняла, мужчина исчез. Дети держали его на коротком поводке, как и ее.

Второй вариант, тот, который всегда существовал и всегда разочаровывал, – это возможное появление посторонних посетителей. Она прислушалась, не едет ли машина. Никогда в жизни ей так не хотелось услышать шум машины, звук гудка, но они так и не раздались. До нее доносились лишь звуки сонной сельской местности.

Затем Барбара с отвращением услышала шипение пламени и почувствовала запах дыма. Это перечеркнуло последний шанс. Свободная Пятерка не изменит свои планы в последнюю секунду, даже не станет прибегать к быстрому способу расправы вроде расстрела. Здесь тоже все было продумано: игра будет такой же, как всегда.

Дети правильно сделали, что не стали кормить Барбару. Ее кишечник вздулся, но был пуст. Ее выворачивало от страха, но это были всего лишь сухие рвотные позывы. Потом за ней пришли.

Ч

лены Свободной Пятерки стали спускать Барбару на спальном мешке вниз по лестнице. Она слегка перекатывалась из стороны в сторону и подпрыгивала при малейшем толчке. В конце концов они притащили ее на пятачок рядом с домиком прислуги и положили на большие ворота, которые ночью снесло ветром. Привязали ее к ним, разведя все четыре конечности в разные стороны – на это потребовалось время и усилия, – и туго затянули узлы.

Рядом с воротами дымился садовый гриль для барбекю, а поверх углей лежала кочерга, принесенная из дома Адамсов. На всем были «пальчики» Сборщика, поскольку ему заплатили пять долларов из тощего кошелька Барбары за то, чтобы он убрался в доме (оставив там свои отпечатки) и принес гриль. Чтобы не стереть следы, члены Свободной Пятерки взяли с собой несколько пар садовых и рабочих перчаток.

Белый дым лениво поднялся вверх и рассеивался. Дети смотрели на гриль. Наконец все было готово.

Присев на корточки, они смотрели на Барбару и на ее безупречную кожу, как школьники на экскурсии. Невинное любопытство. Что-то новое. А потом Пол взял кочергу, убедившись, что та раскалена почти докрасна.

Десятилетняя Синди была совершенно права в своих суждениях. У Пола был фетиш: он жил с убеждением, что душу женщины можно найти в подошвах ее босых ступней. Поэтому он сделал первое «касание» – Свободная Пятерка единогласно даровала его самым слабым: приставил кочергу к бледной подошве ступни девушки, известной им под именем Барбара. Результат поразил даже их.

Раскаленный металл входил все глубже. Как по маслу. Проникал сквозь кожу, сквозь подкожный слой, сквозь нервные окончания и кровеносные сосуды, почти до самых сухожилий. А извлекаясь, вытягивал за собой черную плоть. Рана кровоточила, но не так сильно, как ожидали дети. Поскольку она была прижжена, большая часть крови загустела.

Пол был вознагражден за свои действия.

Жертва, кем бы она ни была, дергалась самым немыслимым образом и издавала поистине восхитительные, по его мнению, звуки. Пол никогда не слышал такого раньше и, вероятно, никогда больше не услышит. Тем не менее он испытывал удовольствие и полное удовлетворение. Он сделал бы это еще раз, но ему пришлось передать эстафету Джону, который на пару минут вернул кочергу в огонь.

Сидящие на корточках остальные дети, с лицами, исполненными возбуждения и интереса, наклонились ближе. Наконец Джон был готов. Он сглотнул.

К

акой чудесный день! – подумала Барбара. Она прекратила сопротивление, и когда дети понесли ее к воротам, сказала себе: Какой чудесный день! Это не только последний день, но и последняя минута в нем.

О, я хочу улететь в небо и просто исчезнуть, – сказала она себе. Возможно, будет больно, но когда все закончится, мне больше не придется быть человеком. Познав людей, оставаться человеком невыносимо.

Но ее желанию не суждено было исполниться. Это никогда не происходит, когда вам это нужно.

Так все и началось.

Барбара подняла голову и поняла, что сейчас произойдет.

Пол взял кочергу из огня и посмотрел на девушку самыми ясными, самыми любопытными и пугающими глазами, которые она когда-либо видела. Нет ничего страшнее, чем лицезреть невинность.

Казалось, он искренне хотел узнать то, чего не знал, и искренне не был уверен в результате. Повернувшись, Пол нагнулся, и кочерга исчезла за ступней Барбары. Девушка пыталась отодвинуть ногу, насколько это было возможно. Если он сделает это, то остальные будут делать то, чего она не могла даже себе представить. А за Полом незримо стояли все остальные: хихикающие подростки с парковки, Терри, Тед и другие прагматики – не как палачи, а как надзиратели. Она видела, как они бесстрастно собираются, чтобы засвидетельствовать, что происходит с такими, как она.

Это конец, – подумала она.

Конец, конец, конец.

Но ведь никто никогда не сталкивается с настоящим концом, не так ли? Мы говорим об этом, но на самом деле это никогда не происходит с нами, верно?

Потом все стало развиваться стремительно.

Барбара чувствовала, как кочерга прикасается к ней, входит в нее и выходит. Ощущала все происходящее. Только это было похоже на внезапное, почти смертельное помрачение сознания, после которого уже ничто и никогда не могло быть прежним.

Это конец. Вот как выглядит и ощущается конец. О боже, эта штука все еще во мне. Даже после того, как Пол с сожалением убрал кочергу, Барбара продолжала чувствовать ее в себе. И будет чувствовать ее вечно.

Рана зародилась внутри нее, как другая личность, одолевшая и практически уничтожившая ее собственную. Барбара вздрогнула, как от удара током. С этого момента ничто в ее жизни уже не могло оставаться прежним. Она подняла голову в поисках чего-нибудь – чего угодно, – чтобы остановить все это, и увидела склонившегося над ней Джона.

Он приложил эту страшную железяку к ее груди; затем Дайана провела ею по ее животу, оставив ярко-красную полосу. Даже Бобби и Синди по очереди тыкали ее и были от этого в восторге.

Затем, отбросив последние моральные запреты, они принялись делать с ней все то, что мысленно проделывали с безликими воображаемыми жертвами. И хотя это отличалось от того, что они себе представляли, их это не останавливало. Так продолжалось какое-то время.

П

римерно в середине программы Барбара их обманула. Она перестала дергаться и издавать соответствующие звуки, лежала неподвижно и никак не реагировала на пытки. Через некоторое время игра – как обычно – наскучила членам Свободной Пятерки, поэтому они решили ее завершить и убили Барбару.

Обмотали ей шею веревкой, просунув под нее деревянную палку. И стали крутить, пока веревка не врезалась в горло, перекрыв доступ воздуха. Все было продумано заранее, и руки, которые это делали, были в перчатках. Поэтому веревка, выдавливающая из Барбары последние капли жизни, не сохранила на себе следов.

В конце, в самом конце, когда этого меньше всего можно было ожидать, Барбара еще раз удивила их. Ее давно закрытые глаза широко раскрылись, на удивление разумные и ясные, и она уставилась на детей. Она не смотрела на кого-то из них конкретно – ее неподвижный взгляд, казалось, охватывал их всех, – но она смотрела на них, как человек на других людей, своими округлившимися глазами. И их рты и глаза открылись в безмолвном ответе, тоже округлившись.

Затем закончилась и эта часть.

Члены Свободной Пятерки плакали.

Как ни странно, от любви.

Одно событие неизбежно порождает другие. Некоторые из них в данном случае заслуживают внимания.

Жизнь людей, большую часть своих приключений черпающих из новостей, в течение нескольких дней после смерти Барбары была очень интересной. От таких заголовков просто нельзя было оторваться. (Можно предположить, кто читает такое: пожилые домоседки, мужья, едущие на поезде на работу в город, секретарши в перерыве на кофе, домохозяйки, зевающие перед началом рабочего дня, дети, разносящие вечерние газеты? Список можно продолжать бесконечно.) Некоторые из заголовков гласили:

В ШТАТЕ МЭРИЛЕНД МАЛЬЧИКИ ОТОМСТИЛИ ЗА ЖЕСТОКОЕ УБИЙСТВО НЯНИ

МЕСТНАЯ ДЕВУШКА ПОГИБЛА ПРИ СТРАННЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ

ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ УБИЙЦА ЗАСТРЕЛЕН МАЛЬЧИКАМИ

И как продолжение:

УБИТАЯ СТУДЕНТКА ПЕРЕД СМЕРТЬЮ БЫЛА ПОДВЕРГНУТА МНОГОЧАСОВЫМ ПЫТКАМ

И так далее и тому подобное.

Круз, конечно же, был убит. Все прошло, как и планировалось. В воскресенье после церковной службы Джон пришел в дом Адамсов и выпустил детей из стенного шкафа (Синди была в крайне подавленном состоянии). Затем они с Бобби дождались Круза, попросили его принести обратно гриль и, взяв ружья, проследовали за ним.

Трагическое выражение на лице Круза было связано не столько с его собственной смертью – для него она была неожиданностью, – сколько с тем зрелищем, которое он узрел перед тем, как повернуться и посмотреть на мальчиков. Рот у него был разинут в безмолвном крике. Он не понимал, что происходит, а когда наконец понял, то не мог поверить своим глазам. Выстрелы в упор едва не разрезали его пополам.

В газетах его упомянули лишь вскользь.

П

осле того как члены Свободной Пятерки задушили Барбару, им еще предстояла уборка. Спальный мешок пришлось вернуть, как и перчатки. Дом и дорожку подмели так, что на следующий день были видны только следы Круза. Все ходили, как роботы, бледные, молчаливые, переговариваясь шепотом. Дайана вышла из домика прислуги последней и спустилась вниз со слезами на глазах, держа в руках охапку сорняков. (Им пришлось дать Полу шот виски, чтобы заставить его вернуться домой, он пришел в себя, но не сразу.)

Ч

лены Свободной Пятерки – разумеется, все пятеро – были допрошены копами.

Дайана, чьи глаза остыли до бледно-серого цвета, смогла рассказать им совсем немного. Она, ее брат Пол и Джон Рэндалл каждый день ходили к Адамсам и купались на их пляже. В середине прошлой недели Бобби Адамс упомянул, что за соснами кто-то разбил лагерь, но она никогда никого не видела, да и никто из них не придал этому особого значения. Даже Барбара. В конце концов, что в этом плохого? (Также Дайана упомянула о визите Синди, о том, что они испекли торт к возвращению доктора и миссис Адамс и обо всем остальном). Все это время она пребывала в глубокой задумчивости и пыталась вспомнить все, что могла. Но, в конце концов, она была всего лишь подростком и обладала не очень цепкой памятью.

От допроса Пола копы отказались, сочтя его не только бесполезным, но и, возможно, вредным для мальчика. Детектив был единственным в полицейском управлении Брайса, назначенным на такую должность, и, конечно же, являлся членом местного сообщества. Он был знаком с семьей Маквеев, с врачом, который их лечил, и довольно хорошо знал Пола. Мальчик обладал психической неуравновешенностью – граничащей, по мнению детектива, с сумасшествием, – поэтому допрос принял форму дружеской непринужденной беседы, которая прервалась, когда у Пола случились спазмы. Смерть Барбары тяжело переживали взрослые, не говоря уже о нервном мальчике. Детектив с сожалением подумал, что эта трагедия может оставить на Поле след на всю жизнь.

Допрос Джона проходил так, будто один спортсмен разговаривает с другим. Детектив не так давно играл в футбол за ту же школу, в которой теперь учился Джон. Он круглый год с энтузиазмом следил за командами своей альма-матер. Летом горячо болел за «Балтимор Ориолз», которые в свое время отплатили ему за интерес очередной победой в чемпионате. Детектив не считал Джона выдающимся игроком, хотя парень был еще молод. Возможно, лучшее ждало его впереди.

Джон рассказал ему так же мало, как и остальные дети. Один парень разбил лагерь в лесу, и никто не придал этому значения. Когда дети Адамсов не пришли в воскресную школу, он вернулся домой, переоделся и поплыл на лодке их проверить.

Джон обнаружил их запертыми в стенном шкафу. Он и Бобби взяли по ружью из комнаты отдыха доктора Адамса, поскольку были напуганы, и вышли из дома посмотреть, что происходит. В конце концов они нашли Барбару, и с ней был мужчина. То есть рядом с ней в домике прислуги находился сумасшедшего вида мужчина.

Этот момент был тщательно проанализирован. Видел ли Джон тело? Да. Что он подумал? Его затошнило. Испытывал ли он эмоциональные переживания? Конечно. Он поднял ружье и выстрелил в человека, в котором Бобби узнал преступника.

Молодец, – подумал детектив. Чтобы совершить такой поступок в шестнадцать лет, нужно иметь мужество.

Детектив видел почерневшее, облепленное мухами тело Барбары. На своем веку он повидал немало покойников, и этот конкретный труп не блистал красотой. Тем не менее сыщик отметил светлые волосы, веснушки (поблекшие после смерти), изящное в целом тело, опущенные вниз внутренние уголки глаз, подчеркивающие женственность. И он понял, почему подросток сделал то, что сделал.

Допрос Бобби и Синди был обстоятельным, но коротким. Присутствующий при этом доктор Адамс следил, чтобы они не переутомились.

Бобби, который был более наблюдательным, подробно рассказал о мужчине, который пришел с ножом (у Круза действительно был нож; дети нашли его) и заставил Барбару запереть их в шкафу. Они сидели там до тех пор, пока не пришел Джон и не выпустил их. Во всем остальном его показания совпадали с показаниями других детей.

Детектив посмотрел на доктора Адамса и решил больше не задавать вопросов. Такие люди не должны подвергаться судебным разбирательствам.

Синди выступала последней и, похоже, была меньше всего обеспокоена ситуацией. Детектив слышал, что она всю ночь проплакала от страха в шкафу. На допросе этого точно не было заметно.

Сейчас она оказалась на воле, и детектив отметил, как быстро дети справляются с подобными потрясениями. Ее озорные глазки блестели: казалось, ей нравилось, что ее допрашивают. Она походила на даму с секретами. Была скромной и милой. Из всех детей, которые были рядом с покойницей, даже учитывая Дайану, маленькая девочка казалась наименее травмированной. Что еще более странно – и это было только мнение детектива, – если б Синди могла исполнить свое самое заветное желание, то она хотела бы походить на свою покойную няню.

Также были допрошены Сборщики со всего округа, и те отвечали на вопросы уклончиво и нервно. Да, некоторые из них знали Круза. Нет, нарушителем порядка он не являлся, хотя был довольно странным. Иногда отказывался от заработка и от проживания в предоставлявшихся ему помещениях. Иногда уходил куда-то один, и никто не знал, куда именно. Да, его видели незадолго до убийства белой девушки. Он не работал, но у него водились деньги, которые он тратил в магазине Тиллмана.

Также детектив поговорил с окружным коронером. Девушка подверглась сексуальному насилию, пыткам и была убита путем удушения примерно в то время, которое указывали в своих показаниях дети. Невозможно было сказать, сделал ли это тот человек, Круз. Коронеру пришлось осматривать практически две его половинки. За остальными доказательствами детектив мог обратиться к дактилоскопическому материалу, предоставленному полицией штата. (Отпечатки пальцев были по всему дому. По словам полицейских, только глупец мог оставить их в таком количестве). На этом дело было закрыто, работа детектива завершена.

Тело девушки лежало в морге, в ожидании ее родителей. Рядом лежал труп убийцы.

Какая глупая потеря, – подумал детектив.

А

дамсы, конечно же, вернулись домой, но узнали о смерти Барбары еще до приезда. Доктор Адамс позвонил из Нью-Йорка с радостной вестью об их прибытии, а в ответ услышал печальную новость от соседки, заменявшей погибшую няню. «С детьми пока все в порядке, но возвращайтесь побыстрее».

И вот долгожданное – по разным причинам ожидаемое многими людьми – событие состоялось. Адамсы приехали в Балтимор на рейсовом автобусе из Нью-Йорка. Их встретил другой сосед, мистер Тиллман, и привез в опустевший дом, к плачущим детям.

Через год они съехали.

Дом был пропитан тоской. В ту зиму деревья стояли поникшими, небо висело низко, и всю весну лил дождь. Красивая, спортивная, великолепно сложенная Барбара в голубом хлопчатобумажном платье с цветочками, девушка, сошедшая с автобуса в Брайсе, была убита здесь, и вся земля болела от этого. Доктор Адамс переехал, и после этого дом пустовал почти полгода – на заднем крыльце у реки проросли сорняки. Все комнаты (и спальня Барбары, конечно же), коридор, ванная и подвальное помещение покрылись пылью. В конце концов дом был продан приезжим из Уилмингтона с шумными собаками и пьющими друзьями. Людям, которые полюбили это место, но никогда не были там особо счастливы. Глубокая скорбь заразила саму землю. (Это действительно так, хотя домик прислуги снесли, а на следующий год на его месте посадили растения.)

У детей, конечно же, сразу же начались новые главы их жизней. Что было дальше, как складывались их судьбы, остается только гадать.

Раскололся ли Пол? Вопрос. А если он начал проявлять признаки того, что расколется, пришлось ли Дайане принять превентивные меры?

Или более приземленная мысль: попал ли Джон в сборную школы, и если да, то о чем он думал в тот сезон? А если он, попав в сборную, нашел девушку, которой нравились футболисты, о ком он думал, когда целовал ее, и что тогда она видела в его глазах?

Бобби и Синди – Синди с ее любовью рано или поздно все рассказывать, – что с ними стало? Что стало с Бобби, когда его чувство долга – безупречно выполненного – вступило в противоречие с последующей трезвой оценкой содеянного? Как он поступил, когда – возможно, спустя годы – у него появились интеллектуальные инструменты для размышлений о Боге и человеке, о философии и о долге? Как это повлияло на него?

Синди, когда стала домохозяйкой и «пушистой кошечкой на подушке», какой она всегда себя представляла, не начала ли она слишком много пить? Проявилось ли ее неумение хранить секреты?

Встречались ли все они как члены Свободной Пятерки? О чем они говорили? Играли когда-нибудь снова в ту игру? Даже спустя годы, когда они сами стали взрослыми людьми с более серьезными возможностями? Или жизнь навсегда отдалила их друг от друга?

Коснись лепестка цветка, встряхнешь звезду.

Любая мелочь может все испортить.

Какова была роль Барбары в дальнейшем?

Барбара, кто думает о тебе?

Ее мать и отец, разумеется, пострадали не меньше. Невозможно пережить потерю ребенка; это нечто, несовместимое с реальностью. Они продолжали жить, но лишь потому, что так было нужно. Хранили ее фотографии в своем доме, где навсегда воцарилась тишина.

Номинальный бойфренд Барбары, Тед, узнал о ее смерти из газет, и его стали преследовать очень неприятные мысли. Он был потрясен, никак не мог поверить в произошедшее. Пребывал в тоске от того, что лишился чего-то очень важного в жизни, и ему было искренне жаль Барбару. Но поскольку он никогда не спал с ней (на самом деле до сих пор он спал лишь с одной девушкой, причем заплатил за это), она ушла из его жизни недосягаемой. Ее ценность возросла, и он задавался вопросом, каково было бы сделать это с ней. Лишь одной этой мыслью он изменил свою жизнь. Он познал себя, а это уже своего рода смерть.

Он был бы для нее хорошим, хотя и несколько странным мужем.

Терри – это, конечно же, удивило бы Барбару – сокрушалась чуть ли не больше всех. Она узнала о случившемся, когда вернулась с летнего отдыха на Мысе. Забрав с порога газеты, нашла заметки о смерти Барбары, вернулась в дом, бросилась на кровать и плакала так, как редко плачут люди.

Барбара, ты была не только самым красивым существом в мире (странно, что люди считали умершую Барбару красивой, хотя при ее жизни им это и в голову не приходило), но и самым добрым и самым глупым. И теперь этого мира больше нет. Терри едва могла думать о ней.

Это пробуждало воспоминания о том, как Барбара мыла голову в ванной, когда Терри хотела туда попасть. Пробуждало воспоминания о соревнованиях по плаванию, которые посещала Терри, когда Барбара казалась ей особенно одинокой – худой, загорелой, с побелевшими губами, испытывавшей тошноту перед соревнованиями. Воспоминания о том, о чем обычно не задумываешься, пока человек не умрет.

И под всеми этими нахлынувшими воспоминаниями Терри чуть не сломалась. Одно удерживало ее.

Барбара, – сказал Терри, – ты тупица. Ты – та, кем я хотела быть, и я поняла это лишь тогда, когда встретила тебя. Ты – единственное существо в мире, чье существование имело смысл, а теперь ты мертва.

Терри казалось, что Барбара ее обманула.

Барбара, в этом году мне так много всего хотелось обсудить с тобой. Я думала, что все понимаю, а оказалось, что нет. Ты отдалилась от меня, позволила себя убить.

Не знаю, почему я не удивлена, – сказал себе Терри. Я буду скучать по тебе всю оставшуюся жизнь, но не знаю, почему я не удивлена.

Барбара – и здесь Терри повторила мысль незнакомой ей Дайаны, – Барбара, я ненавидела тебя за то, что ты была такой открытой, простодушной и веселой. Ты это заслужила (и тут она снова вторила незнакомой ей Дайане, которая продолжала чувствовать то же самое), я тебя ненавидела.

Что я буду делать без тебя?

Я тебя ненавижу.

Добро, прочь из этого мира.

Я знала добро, – сказала себе Терри. Знала его, жила с ним, пока оно не исчезло. Добро, прочь из этого мира. Барбара, иди домой, где бы ни был твой дом. Убирайся из моей жизни, – мысленно произнесла Терри, – ради бога, отвяжись от меня (к этому моменту у нее почти не осталось слез). У нас и без тебя хватает дел.

Я это я, мы это мы, мы все это мы, и мы не можем быть никем другим. Оставь нас в покое, Красавица, иди домой, и поставим точку. Ты нам не нужна.

Ты все портишь, заставляешь всех думать, что невозможное возможно. Мы не должны подвергаться подобным искушениям, и ты несешь за это ответственность.

Красавица, уходи, уходи домой, и покончим с этим. Я знала тебя и больше не хочу тебя видеть. Это просто неправильно.

Добро, уходи из этого мира, чтобы мы могли жить в нем.

Барбара, иди к черту.

Если мыслить хладнокровно, мало-мальски разумно, то невозможно представить себе Барбару в божественном статусе. С Барбарой было покончено. Это совершенно очевидно.

И все же… И все же.

Можно – разум постоянно поддается искушению – представить, как она оглядывается на то короткое время, которое прожила как человек. Все когда-то были людьми.

Она смотрит на людей, которые когда-то были ее собратьями, на всех них (для нее это возможно). Теперь, конечно же, ее лицо не вписывается в привычные границы воображения, оно вездесуще и находится где-то высоко в сознании. Оно где-то там.

Рот у нее заклеен, и она молчит. Хотя ниже плеч ее не видно, предполагается, что она связана, как была связана в последнее время, и не может больше вторгаться в чью-либо жизнь. Именно в таком состоянии она смотрит на своих бывших сородичей.

В ее глазах читается узнавание.

Теперь я знаю вас.

Этот взгляд – о его значении можно догадаться, лишь заглянув в эти глаза, – не вызывает ничего, кроме дискомфорта. Теперь я знаю вас. Раньше не знала, но теперь знаю.

Никаких слов, конечно же, не звучит. Это нереально. Тем не менее можно представить, как она говорит: «Вы… вы…»

Даже если б ей позволили, она не смогла бы этого сказать.

Все кончено.

Красавица, иди домой.

Меня больше нет. Я ухожу добровольно.

Я никогда не хотела причинять тебе боль.

Ее больше нет. Далее, что вполне естественно, образуется пустота.

Но и этим все не занчивается. Нравится это людям или нет, конец может длиться вечно.

  Произведение немецкого композитора Роберта Шумана (1848 г.). – Здесь и далее примечания переводчика.

  «Школьные деньки» – популярная детская песенка, написанная в 1907 году Уиллом Д. Коббом и Гасом Эдвардсом.

  Из стихотворения Артура Гитермана «Абсолютно гигиенично».

  «Рип ван Винкль» (1819 г.) – фантастический рассказ американского писателя Вашингтона Ирвинга. Главный герой – Рип ван Винкль, житель деревушки близ Нью-Йорка, который проспал двадцать лет в Катскильских горах и, спустившись оттуда, узнал, что все его знакомые умерли.

  Midge – мушка (англ.).

  Синежаберный солнечник, или длиннопёрый солнечник, – вид североамериканских рыб из семейства центрарховые. Американский аналог карася.