Рассудил я за благо, чтобы столь необычные и, пожалуй, неслыханные и невиданные происшествия стали известны многим и не были сокрыты в гробнице забвения, ибо может случиться, что, прочтя о них, кто-нибудь найдет здесь нечто приятное для себя, и даже тех, кто не станет в них особенно вдумываться, они позабавят. Плиний по этому поводу замечает: нет книги, как бы плоха она ни была, в которой не нашлось бы чего-либо хорошего[1], тем более что вкусы не у всех одинаковы, и за то, чего один и в рот не берет, другой готов отдать жизнь[2]. Да и мы сами видим, что презираемое одними не презирается другими, а потому ничто, кроме чего-нибудь уже слишком отвратительного, не должно быть уничтожаемо или отвергаемо, всё должно быть доведено до всеобщего сведения, в особенности если это нечто безвредное, нечто такое, из чего можно извлечь пользу.

В противном случае писали бы весьма немногие и только для одного какого-нибудь читателя, ибо писательство дается нелегко, и те, кто этим делом занимается, желают быть вознаграждены — не столько деньгами, сколько внимательным чтением их трудов, а если есть за что, то и похвалами, по каковому поводу говорит Туллий: «Почести питают искусства»[3].

Неужели вы думаете, что солдату, первому взобравшемуся на штурмовую лестницу, более, чем кому-либо другому, опостылела жизнь? Разумеется, нет, — только жажда похвал заставляет его подвергаться опасности, и точно так же обстоит дело в искусствах и в словесности. Хорошо проповедует богослов, пекущийся о людских душах, но спросите-ка его милость, огорчает ли его, когда ему говорят: «Ах, ваше преподобие, какой же вы прекрасный проповедник!» Некий рыцарь, который весьма неудачно бился на турнире[4], отдал свою кольчугу шуту, ибо тот восхищался меткостью, с какою рыцарь будто бы наносил удары копьем[5]. Ну а как поступил бы рыцарь, если б он в самом деле заслуживал похвалы?

Признаюсь, я не лучше других, и коль скоро всем это свойственно, то и я не буду огорчен, если моей безделицей, написанной грубым слогом, займутся и развлекутся все, кому она хоть чем-нибудь придется по вкусу. Пусть узнают про жизнь человека, изведавшего так много невзгод, опасностей и злоключений.

Прошу Вашу Милость принять это скромное подношение из рук человека, который постарался бы придать ему больше ценности, если бы только это было ему по силам. И так как Ваша Милость велит, чтобы всё было описано и рассказано весьма подробно[6], то и решил я приступить к моему повествованию не с середины, а с самого начала, дабы всё о моей особе было известно и дабы люди, которым высокое происхождение досталось по наследству, поняли, сколь малым они обязаны самим себе, ибо фортуна была к ним пристрастна, и как долго и с какими усилиями налегали на весла те, кому она не благоприятствовала, прежде чем они достигли тихой пристани[7].

Итак, прежде всего, да будет известно Вашей Милости, что зовут меня Ла́саро с Тормеса[8] и что я сын Томе Гонсалеса и Антоны Перес, уроженец Техераса, деревни близ Саламанки. Произошел я на свет на реке Тормес[9], откуда и получил свое прозвище[10], а случилось это так. Отец мой, да простит его Господь, ведал помолом на водяной мельнице, что стоит на берегу реки, и прожил он там более пятнадцати лет. Однажды ночью беременная мать моя находилась на мельнице. Тут подоспели роды, и она там же и разрешилась, так что я с полным правом могу говорить, что родился на реке.

И вот, когда мне было восемь лет, отца моего уличили в том, что он по злому умыслу пускал кровь мешкам, которые принадлежали людям, съезжавшимся на мельницу молоть зерно. Он был схвачен, во всём сознался, ни от чего не отрекся[11] и пострадал за правду[12]. Уповаю на Господа Бога, что ныне пребывает он в раю, ибо Евангелие называет таких людей блаженными[13].

В это время был объявлен поход на мавров[14], куда попал и мой, в ту пору высланный из-за упомянутого несчастья, отец; поступив погонщиком мулов к некоему дворянину, принявшему участие в этом походе, он, как верный слуга, сложил голову вместе со своим господином.

Овдовевшая моя мать, очутившись без мужа и без опоры, решила прибегнуть к помощи добрых людей[15], ибо сама была женщиной доброй, поселилась в городе, сняла домишко и стала стряпать обеды студентам и стирать белье конюхам командора в приходе Марии Магдалины[16].

Вот тут-то, часто наведываясь в конюшню, и свела она знакомство с одним мавром из числа тех, что врачуют животных. Он частенько приходил к нам и уходил только к утру. Иной раз днем он останавливался у дверей, будто бы пришел купить яиц, но потом все-таки входил в дом. На первых порах его приходы не доставляли мне удовольствия: его чернокожесть и уродство[17] внушали мне страх, однако, заметив, что с его появлением стол наш улучшается, я в конце концов полюбил его, ибо он всегда приносил с собою хлеб, мясо, а зимою и дрова, которыми мы отапливались.

Продолжая водиться и знаться с этим мавром, мать подарила мне от него хорошенького негритенка, и я его нянчил и помогал баюкать[18].

Помню, как однажды мой черный отчим возился с мальчишкой, а тот, обратив внимание, что мать и я — белые, а отец — черный, в испуге бросился к своей родительнице и, показывая на него пальцем, крикнул: «Мама, бука!» — а мавр, смеясь, заметил: «Вот сукин сын!» Я же, хоть и был тогда совсем еще юн, запомнил слова моего братца и подумал: «Сколько на свете людей, которые бегут от других только потому, что не видят самих себя!»

Судьбе, однако, было угодно, чтобы о Саиде — так звали мавра — пошли разные слухи и наконец достигли ушей командорского домоправителя. При обыске было обнаружено, что половину овса, отпускавшегося ему для лошадей, он крал; отруби, дрова, скребницы, чепраки, передники и попоны у него пропадали; когда же у него ничего такого больше не оставалось, то он расковывал лошадей, а выручку отдавал моей матери на воспитание мальчишки. Не будем после этого удивляться ни монахам, ни попам, грабящим бедняков и свои собственные дома ради духовных дочерей[19] и всяких иных нужд, — нашего же несчастного раба толкала на это любовь[20].

Как я уже сказал, всплыло наружу всё, что было и чего не было, ибо меня допрашивали с угрозами, а я по малолетству выбалтывал и выдавал страха ради всё, что знал, — рассказал даже о подковах, которые по приказанию матери продал я одному кузнецу.

С незадачливого моего отчима спустили шкуру, а моей матери влепили обычную сотню плетей, а сверх того воспретили появляться в доме упомянутого Командора и принимать у себя злосчастного Саида.

Чтобы не накликать горшей беды, бедная мать моя скрепя сердце подчинилась приговору и — от греха подальше — нанялась в услужение к приезжим в гостиницу Солана. И там, среди множества невзгод, окончилось воспитание моего братишки и мое: он уже начал ходить, а я стал бойким мальчуганом, бегал для постояльцев за вином, свечами и всем прочим.

В это время в гостинице остановился один слепец; решив, что я гожусь ему в поводыри, он выпросил меня у матери, и та уступила, заметив, однако, что так как я сын честного человека, павшего за веру в походе на Джербу[21], то она уповает на Бога, что из меня выйдет человек не хуже отца, и просит хорошо обращаться с сиротою и заботиться обо мне. Слепец обещал, — он, мол, берет меня к себе не как слугу, а как родного сына.

Так я стал поводырем у моего нового и вместе с тем старого хозяина.

Некоторое время мы пробыли в Саламанке, но здесь ему нечем было особенно поживиться, и он решил перейти в другое место. Перед тем как двинуться в путь, я отправился к матери, мы оба заплакали, и она, благословив меня, сказала:

— Сын мой, чует мое сердце: не видать мне тебя больше. Старайся быть добрым человеком, и да хранит тебя Господь! Я тебя вырастила, устроила на хорошее место, а теперь уж действуй сам.

Затем я вернулся к хозяину — тот поджидал меня.

Мы вышли из Саламанки и достигли моста, где у входа стоит каменный зверь, с виду очень похожий на быка[22]. Слепой велел мне подойти к нему и, когда я приблизился, сказал:

— Ласаро, приложи ухо к этому быку, и ты услышишь сильный шум внутри.

Поверив его словам, я по простоте своей так и сделал, а он, едва лишь я прикоснулся к камню, так стукнул меня об этого проклятого быка, что я потом несколько дней места себе не находил от головной боли.

— Дурак! — сказал он. — Знай, что слуга слепого должен быть похитрей самого черта!

Он был в восторге от своей шутки.

А я именно в это мгновенье отрешился, как мне кажется, от своего ребяческого простодушия.

«Он прав, — подумал я, — мне надо быть начеку и не зевать, ибо я сирота и должен уметь постоять за себя».

Мы двинулись дальше, и в несколько дней он научил меня своей тарабарщине[23]. Видя, что я весьма сметлив, он очень этому радовался и всё приговаривал:

— Ни серебром, ни златом я тебя оделить не могу, зато я преподам тебе много полезных советов[24].

И действительно: после Бога даровал мне жизнь этот слепой, и он же, не будучи зрячим, просветил и наставил меня[25] на правильный путь.

Мне доставляет удовольствие рассказывать Вашей Милости разные случаи из моего детства, ибо я стремлюсь показать, сколькими добродетелями должен обладать человек, чтобы подняться из низкого состояния, и сколькими пороками, чтобы пасть.

Но обратимся к рассказу о деяниях моего доброго слепца; надобно вам знать, Ваша Милость, что с тех пор, как Бог сотворил мир, Он не создал никого хитрее и пронырливее моего хозяина. Это был на все руки мастер. Свыше сотни молитв знал он наизусть. Когда он молился, голос его, низкий, спокойный и внятный, наполнял собою всю церковь; лицо у него было смиренное и благочестивое, и придавал он ему соответствующее выражение во время молитвы, не строя гримас и ужимок ни ртом, ни глазами, как это обыкновенно вытворяют другие.

Кроме того, ему были известны тысячи способов и приемов выманивать деньги. Он говорил, что знает молитвы на любой случай: и для бесплодных женщин, и для беременных, и для несчастных в супружестве, чтобы мужья их любили. Беременным он предсказывал, родится у них сын или дочь. Что же касается искусства врачевания, то сам Гален[26], по словам моего хозяина, не разумел и половины того, что было известно ему о зубной боли, обмороках и болезнях матки. Одним словом, стоило только пожаловаться ему на тот или другой недуг, как он тотчас же изрекал:

— Сделайте так или эдак, возьмите такую-то травку, достаньте такой-то корень.

Потому-то его и обхаживал весь свет, в особенности женщины, ибо они верили всем его россказням. Он здорово на них наживался: прибегая к упомянутым средствам, он один зарабатывал в месяц больше, чем сто слепых в год.

И всё же, да будет известно Вашей Милости, что, при всех своих доходах и барышах, он был самый скупой и алчный человек на свете. Меня он морил голодом, да и себя лишал многого необходимого. Сказать по правде, если бы не моя хитрость и изворотливость, я бы давно околел с голодухи. Однако, несмотря на все его знания и предусмотрительность, я так ловко подстраивал, что почти всегда всё лучшее, и притом в наибольшем количестве, доставалось мне. Я пускался на дьявольские хитрости, и о некоторых я вам расскажу, хотя и не все они пошли мне на пользу.

Хлеб и другие припасы слепой держал в холщовом мешке, который застегивался при помощи железного кольца с замком и ключом. Слепой прятал и вытаскивал что бы то ни было с такой осторожностью и расчетливостью, что никто в мире не сумел бы стащить у него ни крошки. Оттуда получал я свою скудную пищу и уничтожал в мгновение ока.

Замкнув кольцо на мешке, хозяин мой успокаивался — он полагал, что я чем-либо занят, а я в это время распарывал жадный мешок по шву, вытаскивая лучшие куски хлеба, сала и колбасы, а потом снова зашивал. Пользуясь столь краткими мгновениями, я не мог, конечно, утолить волчий мой аппетит, а лишь замаривал червячка, который вечно сосал меня по милости злого слепца.

Всё, что я мог урвать или украсть из денег, держал я в полушках, и когда его просили помолиться и подавали ему бланку[27], то едва успевала дарующая длань расстаться с монетой, как монета попадала ко мне в рот, а стоило слепому хозяину протянуть за нею руку, приготовленная полушка, пройдя через мой размен, уменьшала милостыню на полцены. Слепец, угадывая на ощупь, что это не бланка, сетовал:

— Что за чертовщина! С тех пор как ты со мною, мне подают только полушки, а прежде сколько раз платили бланками и даже мараведи[28]. Это из-за тебя мне так не везет.

В таких случаях он сокращал молитвы и прерывал их на середине, велев мне, чуть только отойдет заказчик, дергать его за капюшон[29]. Я так и делал, и он снова принимался выкрикивать то, что такие, как он, обычно выкрикивают:

— Какую молитву прикажете прочесть?

За едою он имел обыкновение ставить возле себя кувшин вина. Я поспешно схватывал кувшин и, тайком приложившись к нему раза два, ставил на место. Но это продолжалось недолго. Ведя счет глоткам, он в конце концов обнаружил утечку и с тех пор, чтобы сохранить в целости свое вино, не расставался с кувшином и всё время держал его за ручку. Однако ни один магнит так не притягивал железо, как я потягивал вино через длинную ржаную соломинку[30], заготовленную мной на этот случай. Опустив ее в горлышко кувшина, я высасывал вино до последней капли. Но так как злодей был хитер, то, по-видимому догадавшись об этом, изменил он свою повадку, стал прятать кувшин между ног, прикрывая горлышко рукою, и преспокойно попивал из него. Я же был словно рожден для вина, я умирал по нем, и вот, видя, что от соломины нет проку, решил я проделать в донышке кувшина неприметную дырочку, бережно залепив ее тонким слоем воска. Во время обеда, делая вид, что мне холодно, я устраивался у ног злосчастного слепца, дабы погреться возле нашего жалкого огонька. От тепла воск вскорости таял, и ручеек вина струился мне прямо в рот, который я подставлял так, чтобы ни одна капелька не пропадала зря. Захочет бедняга слепец выпить, а в кувшине-то и пусто.

Слепец удивлялся, ругался, посылал к черту и кувшин и вино и ничего не мог понять.

— Вы только уж на меня не подумайте, дяденька, — говорил я, — ведь вы кувшин из рук не выпускаете.

Слепец так долго вертел и ощупывал кувшин, что наконец нашел проточину и напал на мою плутню, однако и виду не подал.

И вот на другой день, когда я, не предчувствуя надвигавшейся беды и не ведая, что проклятый слепец подстерегает меня, лежал на спине и жмурил глаза, по обыкновению посасывая из кувшина и смакуя душистую влагу, рассвирепевший мой хозяин понял, что настало время отомстить, и, подняв обеими руками этот еще недавно сладкий, а ныне ставший для меня горьким сосуд, изо всей мочи треснул меня по лицу. Бедному Ласаро, не ожидавшему ничего подобного, ибо он, как всегда, был весел и беззаботен, показалось, будто небо со всем что ни есть обрушилось на него. Удар ошеломил и оглушил меня, а черепки огромного кувшина поранили мне во многих местах лицо и выбили зубы, коих я лишился навеки.

С того часа невзлюбил я злого слепца; после он пожалел меня, приласкал и подлечил, и всё же он был рад, что так строго меня наказал, и я это отлично видел. Он омыл вином раны, нанесенные мне черепками, и, ухмыляясь, сказал:

— Как тебе это нравится, Ласаро? То, из-за чего ты пострадал, ныне лечит тебя и исцеляет.

Тут же он отпускал и другие шуточки, которые не очень-то были мне по вкусу.

Немного оправившись от тяжких своих ранений и кровоподтеков и сообразив, что еще несколько таких ударов — и жестокий слепец избавится от меня, я решил сам от него избавиться, но только не стал с этим торопиться, дабы успешно и безнаказанно привести задуманное мной в исполнение. Пусть даже мне удалось бы сдержать мой гнев и забыть историю с кувшином, но я всё равно не мог бы простить злому слепцу, что он с той поры начал дурно со мной обходиться и ни за что ни про что награждать меня щипками и тумаками. Когда же кто-либо спрашивал его, почему он так дурно со мной обращался, он непременно рассказывал случай с кувшином.

— Вы, верно, принимаете этого мальчишку за простачка? — говорил он. — Вот послушайте — самому черту такой шутки не выкинуть.

Осеняя себя крестом, слушатели восклицали:

— Кто бы мог подумать, что такой малыш так испорчен!

Смеясь над моей проделкой, они добавляли:

— Наказывайте его, наказывайте! Господь вам воздаст за это![31]

И хозяин мой именно так и действовал.

Поэтому я всегда нарочно водил его по самым плохим дорогам, чтобы причинить ему вред и зло, в особенности если они были усеяны камнями или тонули в глубокой грязи, и хотя мне самому иной раз приходилось трудненько, но я готов был пожертвовать своим собственным глазом, лишь бы только напакостить слепому. А он концом палки лупил меня по темени, отчего голова моя была вся в шишках, и давал такую таску, после которой в руках у него оставались целые пряди моих волос. Хоть я и божился, что делал это не по злому умыслу, а потому, что не находил лучшей дороги, но это мне не помогало, и он мне не верил, — таковы уж были нюх и сообразительность этого злодея. А чтобы Ваша Милость знала, как далеко простиралась догадливость этого хитреца, я вам расскажу один из многих случаев, красноречиво свидетельствующих, на мой взгляд, о великом его лукавстве.

Из Саламанки слепец держал путь в Толедо. Он утверждал, что народ там богатый, хотя и не очень отзывчивый[32]. Однако недаром говорит пословица, что щедрее подает черствый, чем голый, а потому мы всё же, в надежде на лучшую долю, двинулись именно этим путем. Где мы встречали радушный прием и поживу, там мы задерживались, а не то на третий же день давали ходу.

Случилось так, что в местечко Альмарос[33] мы попали во время сбора винограда, и некий виноградарь подал моему хозяину целую гроздь. Гроздь эта смялась в корзине из-за небрежной укладки, да и к тому же она была совсем спелая и рассыпалась в руках, а когда еще полежала в мешке, то начала пускать сок.

Слепец решил устроить угощение — отчасти оттого, что не мог дольше ее беречь, отчасти же — чтобы вознаградить меня за полученные мною в тот день обильные пинки и удары. Мы сели на меже, и он объявил:

— Теперь я буду с тобой щедрым, а именно: мы вдвоем съедим эту гроздь винограда, и ты получишь равную со мной долю. Делиться же мы будем так: сначала ты отщипнешь, потом я, но только пообещай мне каждый раз брать не больше одной виноградины, — так оно будет без обмана.

На этих условиях мы приступили к делу, но уже со второго раза мошенник изменил своему слову и стал брать по две виноградины, полагая, что я наверняка поступаю так же. Видя, что он нарушает договор, я решил пойти дальше: две-три виноградины меня уже не удовлетворяли, и я принялся хватать их, сколько мог. Покончив с гроздью, слепец повертел в руках веточку и, покачав головой, сказал:

— Ласаро, ты меня обманул. Клянусь, что ты ел по три виноградины.

— Нет, — ответил я, — почему вы так думаете?

Тогда лукавый слепец молвил:

— Знаешь, почему я уверен, что ты ел по три? Потому что, когда я ел по две, ты молчал.

[Ответить мне ему было нечем. И вот, когда мы брели по находящимся в портике торговым рядам — а дело было в Эскалоне, где мы к тому времени очутились, — возле лавки сапожных дел мастера с потолка свисало множество веревок и других изделий из пеньки, и мой хозяин задел за некоторые из них головой, после чего поднял руку, чтобы их потрогать, и, поняв, что это, тут же заговорил:

— Поторопись, мальчик, долой из этой мерзкой харчевни, где вместо еды — виселицы.

Я же, беспечно шагавший мимо, поглядел, что там и, не увидев ничего, кроме веревок и подпруг, то есть вещей несъедобных, переспросил:

— О чем вы, дяденька?

Он же отвечал:

— Помолчи, племянничек! С твоими-то задатками сам всё почувствуешь и увидишь, что я говорю правду.

И мы пошли по тем же крытым рядам дальше и подошли к харчевне, перед входом в которую на стене красовалось множество рогов: к ним погонщики привязывали свою животину, а так как ему хотелось знать, тот ли это трактир, в котором он каждый день читал для трактирщицы молитву, обращенную к Деве-заточнице[34], он потрогал рукой один из рогов и с тяжелым вздохом произнес:

— О, злосчастное творенье, предел дурных желаний! Сколькие хотели бы украсить тобой голову соседа, и сколь мало тех, кто, будучи сам тобой увенчан, желал бы о тебе хоть что-либо знать!

Услышав эти его слова, я спросил:

— Дяденька, о чем это вы?

— Помолчи, племянничек, ибо настанет день и то, за что я держусь, тебя как-то и прокормит, и напоит!

— Не надобно мне этого, — сказал я, — и не предлагайте!

— Истинно говорю я: сам увидишь, коли будешь жив.

Мы двинулись дальше, подойдя к самой трактирной двери, куда бы нам — век бы Бога славил! — никогда бы не заходить, коли подумать о том, что там со мной произошло.

И всё это — под чтение молитв за трактирщиц, лавочниц, шлюх и пироженщиц и тому подобных бабенок, ибо я никогда не видел его молящимся за мужчин.]

Я посмеялся про себя и, несмотря на молодость лет, оценил сообразительность слепого.

Чтобы не быть многословным, я не стану рассказывать о многих забавных и примечательных случаях, кои произошли у меня с этим моим хозяином, расскажу лишь о последнем — и на этом с ним покончу.

Находились мы в Эскалоне — городе, принадлежавшем одному герцогу, носившему такую фамилию[35], — на заезжем дворе, и слепец велел мне поджарить кусок колбасы. Когда же колбаса была посажена на вертел и начала пускать сок, он вытащил из кошелька мараведи и велел мне сходить в таверну за вином.

В это время дьявол явил моим глазам соблазн — говорят, что он всегда так поступает с ворами, — а именно пузатую и гнилую репку, не пригодную для похлебки и брошенную у очага. А так как мы тогда были с нею наедине, то, ощутив неодолимое влечение к снеди и весь пропитавшись вкусным запахом колбасы, которая вызывала во мне только одно желание — во что бы то ни стало ею попользоваться, не думая о том, как всё это может обернуться, я отринул всякий страх, лишь бы утолить свою страсть, и, пока слепой вытаскивал деньги из кошелька, стянул колбасу, а вместо нее проворно насадил на вертел репу. Выдав мне деньги на вино, слепец принялся вертеть репу на огне, — он рассудил за благо хорошенько прожарить всё то, что казалось негодным для варки.

Я побежал за вином и поспешил разделаться с колбасой, а когда вернулся, то увидел, что слепой греховодник держит между двумя ломтями хлеба репу, которую он до сих пор еще не распознал, так как не успел притронуться к ней. Но едва он откусил кусок хлеба, полагая, что отправляет в рот и колбасу, и обнаружил, что это всего-навсего репа, то изменился в лице и вопросил:

— Что это такое, Ласарильо?

— Что же я за несчастный! — воскликнул я. — Неужели вы подумали на меня? Ведь я только что вернулся с вином. Верно, кто-нибудь заходил сюда и напроказил.

— Нет, нет, не может быть, — возразил он, — я не выпускал вертела из рук.

Тут я стал клясться и божиться, что непричастен к этой проделке и подмене, но это мне не помогло, ибо ничто не укрывалось от проницательности окаянного слепца. Слепец встал, схватил меня за голову, начал обнюхивать, как собака, сразу учуял запах и, решив удостовериться окончательно, резким движением правой руки раскрыл мне рот и бесцеремонно сунул туда свой длинный, крючковатый, да еще от злости удлинившийся на целую ладонь, нос, так что кончик его я ощутил у себя в глотке.

Великий страх, обуявший меня, злосчастная колбаса, которая не успела еще как следует устроиться в моем желудке, а главное, отвращение к мерзкому, чуть не задушившему меня носу — всё это вместе привело к тому, что мое обжорство и преступление обнаружилось, а достояние слепого вернулось к своему хозяину. Прежде чем злой слепец вытащил из моего рта свой хобот, в моем желудке произошел переворот, и я изрыгнул уворованное, так что его нос и проклятая непрожеванная колбаса выскочили из моего рта одновременно.

Боже мой! Лучше бы мне тогда лежать в могиле! Лучше бы я был мертв! Злоба проклятого слепца была так велика, что, не сбегись на шум люди, он бы лишил меня жизни. Когда его оттащили от меня, руки его были полны моих жидких волос, лицо у меня было в ссадинах, во рту всё расцарапано, — словом, досталось мне по заслугам.

Злодей поведал собравшимся мои злоключения; истории с кувшином и виноградом, а равно и эту последнюю он рассказывал по нескольку раз. Все так хохотали[36], что сюда заглядывали привлеченные этим весельем прохожие с улицы. Признаться, слепец до того остроумно и забавно описывал мои подвиги, что хотя я и ревел от боли, однако вынужден был признать, что рассказ его насмешит хоть кого.

Пока он так надо мной измывался, мне пришло на ум, что лишь по трусости и малодушию моему я не оставил его без носа, а я имел время сделать это, когда его нос до половины влез ко мне в рот. Стоило мне стиснуть зубы, и он перешел бы в мое владение, и, наверное, желудок мой лучше усвоил бы достояние слепого, чем колбасу. А так как ни колбаса, ни нос тогда бы не изверглись, то на допросе я вполне мог бы отпереться. Да, упустил я случай, а уж как бы это было славно!

Хозяйка заезжего двора и постояльцы помирили нас и вином, которое я принес, промыли мне раны на лице и в глотке, по поводу чего злой слепец отпускал шутки:

— Ей-богу, у меня в год выходит больше вина на умывание этого мальчишки, нежели я сам выпиваю в два. Во всяком случае, Ласаро, вино больше для тебя сделало, чем твой отец: он родил тебя один раз, а вино много раз даровало тебе жизнь[37].

И он тут же рассказывал, как часто он мне царапал и разбивал лицо и лечил вином.

— Да уж, — в заключение говорил он, — если кому-нибудь на свете и посчастливится от вина, так это тебе.

Этому много смеялись омывавшие меня, меж тем как я изрыгал проклятия.

Однако предсказание слепого сбылось, и я потом часто вспоминал этого человека, несомненно обладавшего пророческим даром[38]. Теперь я даже раскаиваюсь, что делал ему всякие гадости, хотя он хорошо и отплачивал мне за них, — ведь то, что он мне тогда предрек, оказалось истинной правдой, в чем Ваша Милость не замедлит удостовериться.

Претерпев злые шутки слепого, я окончательно решил оставить его; я давно уже это задумал, но последняя беда еще сильней укрепила меня в моем намерении. Случилось так, что на другой же день мы отправились в город[39] просить милостыню, а минувшей ночью пошел сильный дождь, и так как он не переставал, то слепец мой молился под кровом галереи, где нас не мочило. Когда же наступил вечер, а дождь всё не прекращался, он сказал мне:

— Ласаро, дождь упрям, и чем ближе ночь, тем он сильнее. Пойдем-ка домой.

На возвратном пути нам нужно было перебраться через ручей, а в ручье воды из-за дождя значительно прибавилось, и я сказал слепцу:

— Дяденька, ручей уж больно широк, но, я вижу, поодаль мы можем пройти не замочившись: там ручей гораздо уже — мы прыгнем, и ноги у нас будут сухи.

Совет мой показался слепцу разумным, и он молвил:

— Ты сметлив — вот за что я тебя люблю. Веди меня туда, где ручей уже: ведь теперь зима, а зимою промочить ноги — дело неподходящее.

Видя, что всё благоприятствует моему замыслу, я вывел слепца из галереи и поставил прямо против одного из каменных столбов, которые высились на площади и на которых держались выступы зданий.

— Дяденька, — сказал я, — вот здесь самый узкий переход через ручей.

Дождь по-прежнему лил как из ведра, бедняга промок, мы спешили уйти от потоков воды, низвергавшихся на нас сверху, а самое главное, Господь в это мгновение затемнил разум слепца, дабы я мог отомстить, вот почему слепец поверил мне и сказал:

— Поставь меня, где лучше, и прыгай через ручей.

Я поставил его прямо перед столбом и, прыгнув, спрятался за столб, точно за мной гнался бык.

— А ну, прыгайте как можно дальше, — крикнул я, — а иначе попадете в воду!

Едва успел я произнести эти слова, как бедный мой слепец помотал головой, словно козел, отошел на шаг назад, чтобы подальше прыгнуть, а затем стремительно бросился вперед, стукнулся головой о столб, который даже загудел от мощного удара, и тотчас же упал навзничь, полумертвый, с разбитою головою.

— Как же ты колбасу-то разнюхал, а столба не сумел? Так тебе и надо, — сказал я и, завидев множество народу, спешившего ему на помощь, бегом пустился из городских ворот и еще засветло добрался до Торрихоса[40]. Что сталось со слепцом после, я так и не узнал, да и не пытался узнать.

На другой день, не чувствуя себя в безопасности, я отправился в местечко, называемое Македа[41], — там в наказание за мои грехи повстречался мне некий поп и, когда я подошел к нему за милостыней, спросил, умею ли я прислуживать за обедней. Я ответил, что умею, и так оно и было, ибо слепой греховодник хоть и дурно со мной обращался, а всё же научил меня множеству полезных вещей, в том числе и прислуживать. В конце концов священник взял меня к себе.

Попал я из огня да в полымя. Слепой по сравнению с ним был настоящим Александром Великим[42], несмотря на то что, как я уже поведал, являл он собою олицетворенную скупость. Скажу только, что вся скаредность мира заключалась в этом человеке. Не знаю уж, родилась ли она вместе с ним или же он впитал ее в себя, приняв духовный сан.

Был у него старый сундук, запертый на ключ, который он носил на ремне своего подрясника. Принеся из церкви благословенный хлеб, он собственноручно клал его в сундук и тут же запирал. Во всём доме не водилось ничего съестного, как это бывает в других домах: ни сала, подвешенного к дымоходу, ни сыра в столе или в шкафу, ни корзиночки с кусками хлеба, остающимися после трапезы; а между тем мне казалось, что, даже не притрагиваясь к ним, я бы утешился их созерцанием.

Все съестные припасы моего хозяина состояли из одной лишь связки лука, которую он держал под ключом в каморке наверху. Я получал одну луковицу на четыре дня, и когда просил у попа ключ, чтобы идти за нею, то, если кто-либо присутствовал при этом, он с великой осторожностью отвязывал ключ от ремня и протягивал мне его со словами:

— Возьми и сейчас же принеси обратно. Тебе бы всё только лакомиться!

Можно было подумать, что там заперты все пряности Валенсии[43], хотя в этой каморке, как я уже сказал, не было ни черта, кроме висевших на гвоздике луковиц, которым поп вел строгий счет. Так что если б я, себе на горе, увеличил полагавшийся мне паек, мне бы это обошлось недешево.

В конце концов я стал помирать с голоду. Хозяин же мой, будучи ко мне не весьма милостив, себя, однако, не забывал: за обедом и ужином он обыкновенно съедал на пять бланок мяса. Правда, он делился со мной супом, но мяса я не видал как своих ушей, а хлеба получал вдвое, а то и втрое меньше, чем мне требовалось.

По субботам в тех краях едят бараньи головы[44], и я покупал для хозяина баранью голову за три мараведи. Он варил ее и съедал глаза, язык, затылок, мозги и щековину, а мне оставлял на блюде одни обглоданные кости и приговаривал:

— Бери, ешь и ликуй. Ты владеешь целым миром и живешь получше самого Папы.

«Тебе бы послал Господь такую жизнь!» — думал я.

К концу трех недель я настолько отощал, что от голода уже не мог держаться на ногах. Я бы так и сошел в могилу, если бы Господь Бог и моя собственная сообразительность не помогли мне. Пуститься на хитрости мне не представлялось случая, ибо здесь нечего было украсть, а если бы даже и было, то я не мог бы отвести попу глаза, как это мне удавалось с предыдущим хозяином, да простит его Господь, если он помер от удара, ибо при всём своем лукавстве он был лишен бесценного дара — дара зрения и не видел меня. Что же касается этого, то никто не обладал такой зоркостью, как он. Когда мы совершали проскомидию[45], то ни одна полушка, падавшая в раковину[46], не ускользала от его взгляда. Одним глазом он смотрел на народ, а другим на мои руки, и зрачки его вращались, как если б они были из ртути.

Он вел счет всем монетам, какую бы кто ни подал, и после сбора тотчас же отбирал у меня раковину и ставил на престол, так что я за всё время, пока у него жил, или, лучше сказать, умирал, ни разу не ухитрился стянуть ни единой бланки. Из харчевни я никогда не приносил ему вина ни на грош, а ту небольшую часть пожертвований, которая хранилась у него в сундуке, он распределял таким образом, что ему хватало на неделю. А чтобы скрыть свою великую жадность, он говорил мне:

— Знай, мальчик, священнослужители должны быть весьма умеренными в еде и питье, поэтому я не распускаюсь, как другие.

Сквалыга мой бессовестно лгал, ибо в монастырских трапезных и на поминках он жрал на чужой счет, как волк, и пил побольше любого знахаря, что лечит от водобоязни[47].

Раз уж я заговорил о поминках, то, да простит меня Господь Бог, ибо в эти дни я был врагом рода человеческого[48] единственно потому, что только в эти дни мы ели досыта, и я желал и молил Бога, чтобы Он каждый день поражал кого-либо из рабов Своих. Когда мы причащали и соборовали больных и священник предлагал всем присутствовавшим молиться, я, конечно, от других не отставал и от всего сердца и от всей души просил Бога, чтобы Он, как говорится, не отвергал слугу Своего, а призвал его к Себе.

Если некоторые из них выживали, то я, прости Господи, многократно посылал их ко всем чертям, а тем, кто умирал, я столько же раз желал Царствия Небесного. За всё время, пока я пробыл у попа, а именно почти полгода, скончалось только двадцать человек, и, думается мне, умертвил их я, или, лучше сказать, они умерли по моему ходатайству. Видя, как я всечасно умираю лютою смертью, Господь, верно, соизволил прикончить их, чтобы даровать мне жизнь. И всё же я не находил средства от голода, ибо если в дни похорон я и жил, то в дни, когда покойника не было, я, привыкнув к сытости и возвращаясь к обычной своей голодовке, еще больше страдал от нее. Таким образом, ни в чем не находил я себе утешения, разве что в смерти, которой я иной раз желал и себе и другим, но не видел ее, хотя она всегда во мне пребывала.

Много раз замышлял я бросить этого жадного человека, но по двум причинам оставлял эту мысль: во-первых, по недоверию к моим ногам и из страха перед их слабостью, которая являлась следствием голодовки, а во-вторых, я рассуждал так: «Было у меня два хозяина. Первый морил меня голодом; когда же я ушел от него, то попал к другому, и этот довел меня до могилы. И вот, если я расстанусь и с этим да попаду к еще худшему, мне останется только помереть».

Вот почему не дерзал я ничего больше предпринимать — я был уверен, что следующие ступени повлекут меня к еще горшим бедам, и если я спущусь по ним вниз, то о Ласаро никто уже не услышит на белом свете.

И вот, находясь в такой крайности, от которой избави Бог всякого истинного христианина, не зная, как выйти из этого положения, и видя, что дела мои идут всё хуже и хуже, однажды, когда злосчастный и скаредный хозяин мой ушел из дому, заприметил я у наших дверей какого-то медника, который показался мне ангелом, посланным в таком обличье с небес на землю. Он спросил, нет ли у нас какой починки.

«Взялся бы ты починить меня — вот и была бы у тебя работа, и работа немалая», — сказал я себе, но так, что он не слышал; однако мне было не до шуток, и, по наитию Святого Духа, я обратился к нему:

— Дяденька, я потерял ключ от этого сундука и боюсь, что хозяин меня накажет. Ради Бога, посмотрите, нет ли у вас с собой подходящего, а я вам заплачу.

Этот ангел в обличье медника стал пробовать один за другим ключи из большой связки, которая была при нем, а я помогал ему моими слабыми молитвами, и вдруг на дне сундука явился мне в образе хлебов, как говорится, лик Господень.

— У меня нет денег заплатить вам за ключ, — сказал я меднику, — возьмите плату отсюда.

Он выбрал хлеб, какой получше, и, отдав мне ключ, ушел в отличном расположении духа, а меня оставил в еще лучшем.

До поры до времени я не притронулся ни к чему, чтобы недостача не была замечена; к тому же, сделавшись обладателем такого богатства, я полагал, что голод не посмеет больше напасть на меня. Пришел мой злосчастный хозяин и, по милости Божьей, не заметил, что часть хлеба унес ангел.

На другой день, как только ушел он из дому, открыл я мой хлебный рай, схватил руками и зубами один из караваев, мгновенно уничтожил его, а затем предусмотрительно запер сундук на ключ. С тех пор уборка комнат стала для меня наслаждением — я был уверен, что злой моей доле пришел конец. Так я блаженствовал тот день и следующий, но блаженство это длилось недолго, ибо уже на третий день меня снова схватила возвратная голодная лихорадка: в недобрый час увидел я, что мой гладоморитель, стоя у сундука, перекладывает и пересчитывает хлебы. Я сделал вид, что ничего не замечаю, а сам втайне молил Бога и взывал: «Святой Иоанн, ослепи его!»[49]

Он же, после того как долго вел счет по дням и по пальцам, изрек:

— Если бы этот сундук не был так надежно заперт, я бы подумал, что кто-то похитил отсюда хлебы. Отныне, только затем чтобы избегнуть подозрений, я буду вести счет. Остается девять хлебов и один кусок.

«Девять болячек пошли тебе Господь!» — подумал я. При его словах мне показалось, что сердце мое пронзила стрела, а желудок стал разрываться от голода, ибо я понял, что придется мне поститься, как прежде. Он ушел, а я, чтобы утешиться, открыл сундук и начал любоваться хлебом, не смея, однако, его взять. Я пересчитал хлебы в надежде, что проклятый поп ошибся, но — увы! — счет его оказался совершенно верным. Единственно, что я мог себе позволить, это многократно расцеловать хлебы и осторожно отщипнуть от куска, и больше у меня ничего во рту не было весь тот день, не столь радостный, как предыдущий.

Между тем голод мучил меня всё сильнее, тем более что за истекшие два-три дня желудок мой привык к большему количеству хлеба; я просто помирал лютой смертью и, оставшись один, всё только отпирал да запирал сундук, созерцая в хлебах лик Божий, как говорят дети. Однако Бог всегда приходит на помощь несчастным, и вот, видя, что я в таком тяжелом положении, он внушил мне довольно остроумную мысль, и я, пораскинув мозгами, сказал себе: «Этот сундучище стар, ветх и разбит в нескольких местах. В нем есть несколько маленьких дырочек. Можно уверить попа, что туда забираются мыши и грызут хлеб. Стащить целый каравай нельзя, ибо утеснитель мой тотчас заметит пропажу, — лучше понемножку».

И вот накрошил я хлеб на лежавшие в сундуке весьма драгоценные салфетки, — словом, от каждого из трех или четырех караваев я понемногу отковырял. Затем, подобно тому как принимают пилюли, я всё это проглотил и несколько утешился. Поп, придя обедать и отперев сундук, заметил нанесенный ему урон и, конечно, подумал на мышей, потому что именно так обыкновенно грызут хлеб мыши. Он осмотрел сундук со всех сторон и, обнаружив несколько отверстий, решил, что через них-то мыши и забрались внутрь. Он позвал меня и сказал:

— Смотри-ка, смотри-ка, Ласаро, какому нападению подвергся нынче ночью наш хлеб!

Я сделал вид, что очень удивился, и спросил, что бы это могло быть.

— Как что? — сказал он. — От мышей не убережешься.

Сели мы обедать, Господь и тут послал мне удачу. На сей раз мой хозяин оказался щедрее: он срезал ножом всё, что считал попорченным мышами, и отдал мне.

— Ешь, — сказал он, — мыши — звери чистые[50].

Так, увеличив паек трудами рук моих, или, лучше сказать — ногтей, покончил я с обедом, хотя, по правде говоря, я и не начинал его.

Вскоре новый удар поразил меня: хозяин мой добросовестно принялся вытаскивать гвозди из стен и собирать дощечки, а потом заколотил и забил все дыры в старом сундуке.

«Боже мой! — подумал я. — Каким превратностям, бедствиям и несчастьям подвержены мы и до чего же скоротечны радости в нашей многотрудной жизни! Вот я надеялся таким скромным и жалким способом утолять голод, и это меня радовало и ободряло. Но злая судьба моя заставила скаредного моего хозяина быть начеку и выказывать еще большую наблюдательность, чем та, какою его наделила природа, хотя, впрочем, такие злонамеренные люди, как он, по большей части не страдают недостатком бдительности: злая судьба, заколотив дыры в сундуке, тем самым отняла у меня последнее утешение и усеяла путь мой лишениями».

Так плакался я, а в это время мой добросовестный плотник при помощи гвоздей и дощечек окончил свою работу.

— Ну, вероломные господа мыши, — молвил он, — вам здесь делать больше нечего, в нашем доме вам придется туго.

Едва он вышел, я поспешил осмотреть его работу и обнаружил, что в ветхом и жалком сундуке своем он не оставил даже щели, в которую мог бы пролезть комар. Я отпер сундук моим теперь уже бесполезным ключом, без надежды попользоваться чем-либо, увидел два или три начатых хлеба, которые хозяин мой принял за попорченные мышами, и взял самую малость, слегка коснувшись их, подобно ловкому фехтовальщику.

Нужда — великий учитель, я же испытывал ее постоянно, а потому я день и ночь обдумывал средства для поддержания моих сил, и полагаю, что в поисках этих проклятых средств голод освещал мне путь, ибо говорят, что вдохновляет на выдумки он, а не сытость. Так, во всяком случае, было со мною.

И вот однажды ночью, будучи пробужден своими мыслями и размышляя о том, как бы мне овладеть и попользоваться содержимым сундука, удостоверился я, что хозяин мой почивает: об этом можно было судить по храпу и громким вздохам, которые он всегда испускал во сне. Еще днем обдумав свои действия и запасшись старым ножом, я бесшумно встал с постели, направился к злосчастному сундуку и с той стороны, где, как мне казалось, он был хуже всего защищен, бросился на него с ножом, который заменил мне бурав. А так как ветхий сундук, много лет проживший на свете, не только не обладал силой и стойкостью, но, напротив, был слаб и податлив, то он скоро сдался, и я провертел в его боку порядочную дыру. После этого я осторожно отпер израненный сундук, ощупью отковырял кусочек от начатого хлеба по вышеописанному способу и, удовольствовавшись этой малостью, снова запер хранилище, а затем возвратился на свою солому и, растянувшись, немного соснул. Спать мне, однако, не давал голод, а будь я сыт, в те времена сон мой не развеяли бы даже заботы, которые тревожат французского короля[51].

На другой день хозяин мой, обнаружив урон, нанесенный хлебу, а также дыру, которую я провертел в сундуке, посулил мышам черта.

— Что ты скажешь! — воскликнул он. — Прежде в моем доме мышей и в помине не было!

И он говорил истинную правду, ибо если и был во всём королевстве дом, к которому мыши относились с особым почтением, так это именно дом моего хозяина, ибо мыши не водятся там, где им нечего есть. Хозяин снова принялся выискивать гвозди в стенах, собирать дощечки и заколачивать дыру. Но с наступлением ночи, как только он засыпал, я сейчас же вставал, и что заколачивал он в течение дня, то расколачивал я за ночь своими инструментами.

Так оно и шло, и так мы с ним соревновались: вот уж поистине, едва одна дверь закрывается, как другая распахивается. Казалось, мы взяли подряд на тканье Пенелопы[52], ибо то, что он ткал за день, я распускал по ночам. В короткий срок мы привели несчастное хранилище в такой вид, что всякий скорее назвал бы его не сундуком, а древними латами — так много было на нем заплат и гвоздей.

Видя, что средство его не помогает, хозяин сказал:

— Сундук этот весь разломан и сделан из столь ветхого и гнилого дерева, что не может противиться никакой мыши. Но, как бы он ни был плох, без него будет еще хуже, новый же сундук обойдется мне в три или четыре реала[53]. Лучшее средство, по-моему, раз это не приносит пользы, — вооружиться на проклятых мышей изнутри.

Вскоре он занял у кого-то мышеловку и, снабдив ее кусочками сыра, выпрошенного у соседей, поместил ее внутри сундука. Мне это послужило особым подспорьем, так как хотя я и не очень нуждался в острой закуске для возбуждения аппетита, но рад был и сыру, — я извлекал его из мышеловки, не забывая в то же время угрызать хлеб.

Видя, что хлеб изгрызен, сыр съеден, а мышь всё не попадается, мой хозяин злился и расспрашивал соседей, как это может случиться, что сыр похищен из мышеловки и съеден, а мышь ускользнула, хотя дверца захлопнулась.

Соседи пришли к заключению, что это не мышь, ибо хоть раз да должна же была она попасться. Один из соседей сказал:

— Помнится мне, что в доме вашем водилась змея, и это, наверное, она и есть. И понятно, что раз она длинна, то может стащить приманку и выбраться из мышеловки, хотя бы дверца и захлопнулась, — ведь не вся же змея туда влезает.

Все с ним согласились, а хозяин мой встревожился и с этого дня стал спать не столь спокойным сном, принимая за змею, грызущую его сундук, жучка-древоточца, что бывает слышен по ночам. Он вставал и палкою, которую держал наготове у своего изголовья, изо всех сил принимался колотить по злосчастному сундуку — так он думал напугать змею. Этим грохотом он будил соседей и не давал спать мне. Подойдя к моему сеннику, он ворошил его и меня, ибо ему представлялось, что змея заползла ко мне и спряталась в соломе или в моей одежде, а он слыхал, что иногда эти гады ночью, чтобы согреться, заползают в колыбели к детям и жалят их и что это очень опасно. Я обыкновенно притворялся спящим, а на следующее утро он спрашивал меня:

— Нынче ночью ты, мальчик, ничего не слыхал? Я следил за змеей и думал даже, что она заползла в твою постель: ведь они очень холодные и им хочется согреться.

— Дай бог, чтобы она меня не укусила, — ответил я, — я страшно боюсь этого.

Так как мой хозяин столько раз пробуждался и поднимался, змея или, вернее, змей не осмеливался подбираться к сундуку и грызть по ночам. Зато днем, когда хозяин был в церкви или в городе, я по-прежнему совершал нападения. Хозяин же, видя, сколь великие терпит убытки, и сознавая, что он бессилен с ними бороться, продолжал по-прежнему бродить по ночам, как домовой.

Я боялся, как бы рачительный мой хозяин не обнаружил ключ, который я держал под сенником, и в конце концов решил, что надежнее будет на ночь класть его в рот. Еще в ту пору, когда я жил у слепого, я превратил свой рот в кошель, мне случалось хранить там и десять и пятнадцать мараведи, все в мелкой монете, и они не мешали мне есть. В противном случае я бы их лишился, ибо проклятый слепец непременно нашел бы их: ведь он постоянно обыскивал меня.

И вот, как я уже сказал, теперь я каждую ночь прятал ключ к себе в рот и спал спокойно, уже не боясь, что мой колдун-хозяин отыщет его. Но когда приходит беда, все предосторожности тщетны. Судьба моя распорядилась так, а вернее всего, это было мне наказание за грехи: однажды ночью, когда я спал, спрятав ключ во рту, дыхание мое выходило через отверстие пустого внутри ключа с весьма отчетливым предательским свистом. Напуганный хозяин мой решил, что шипит змея, да это и впрямь было похоже.

Он тихонько встал и, с палкой в руке, весьма осторожно, чтобы змея его не почуяла, двинувшись в том направлении, откуда долетал звук, приблизился ко мне, ибо он полагал, что змея зарылась в солому и греется подле меня. И вот, взмахнув своей дубиной и вознамерившись одним ударом прикончить змею, он так меня треснул, что я, с проломленной головой, остался лежать без сознания. Смекнув, как он сам после рассказывал, что удар пришелся по мне, он наклонился и, громко окликнув, попытался привести меня в чувство. Дотронувшись до меня рукою и обнаружив сильное кровотечение, он поспешил принести свет, а когда возвратился, то услыхал мои стоны и увидел, что во рту у меня ключ, — я его так и не выронил, и он всё еще торчал у меня одним концом наружу, как и тогда, когда я свистел в него.

Истребитель змей, придя в изумление, вытащил у меня изо рта ключ и рассмотрел его, — по виду он ничем не отличался от его собственного, коим запирался сундук. Хозяин тотчас в этом удостоверился и раскрыл мое преступление. В эту минуту жестокий охотник подумал, наверно, так: «Наконец-то нашел я мышь и змею, которые со мной воевали и поедали мое добро».

О том, что произошло в следующие три дня, я ничего не могу сказать, ибо провел их словно во чреве китовом[54], а о самом приключении я узнал уже после того, как пришел в себя, от хозяина, который со всеми подробностями рассказывал о нем всем своим знакомым.

Через три дня я очнулся и, увидев, что лежу на сеннике, что голова у меня в пластырях, натерта маслом и намазана мазью, в испуге спросил, что со мной приключилось.

— А то, что я переловил всех змей и мышей, которые меня разоряли, — ответил жестокий поп.

Увидев, в каком плачевном состоянии я нахожусь, я тотчас же догадался о моем несчастье.

В это время вошли соседи и старуха знахарка и начали снимать у меня с головы повязки и врачевать рану. Заметив, что я очнулся, они очень обрадовались и сказали:

— Ну, раз он пришел в себя, даст Бог, всё заживет.

Тут они снова принялись описывать мои невзгоды и смеяться над ними, а я, грешный, стал их оплакивать. Затем они дали мне поесть, я же совсем ослабел от голода и лишь слегка подкрепил свои силы.

Через две недели опасность миновала (не миновал только голод), я с грехом пополам поправился и кое-как стал на ноги.

На другой день после того, как я поднялся, хозяин мой взял меня за руку, вывел за порог и, поставив среди улицы, сказал:

— Ласаро, с сегодняшнего дня ты уже не мой, а свой собственный. Ступай с Богом и ищи себе другого хозяина, а мне столь ревностный слуга не нужен. Тебе только поводырем у слепого и быть.

И, отчуравшись от меня, словно я был одержим бесами, он вернулся домой и запер за собою дверь[55].

Таким образом, я вынужден был черпать силы из своей собственной слабости и потихоньку, с помощью добрых людей, добрался до славного города Толедо, где, по милости Божьей, через две недели рана моя зажила. Пока я был болен, мне подавали кое-какую милостыню, но, как только я вылечился, все стали твердить:

— Проныра ты и бездельник! Ищи, ищи себе доброго хозяина и послужи ему!

«А где же такого найти? — думал я. — Одна надежда, что Господь Бог вновь создаст его, как создал в свое время мир».

Предаваясь подобным размышлениям и с весьма малым толком бродя от одной двери к другой, ибо и милосердие вознеслось на небеса, набрел я однажды по воле Бога на некоего дворянина, — тот шел по улице степенным шагом, прилично одетый и аккуратно причесанный. Он посмотрел на меня, я на него, — тогда он обратился ко мне с такими словами:

— Не ищешь ли ты хозяина, мальчик?

— Да, сеньор, — ответил я.

— В таком случае следуй за мной, — сказал он, — Господь явил тебе особую милость тем, что свел тебя со мною. Видно, ты сегодня усердно молился.

Я последовал за ним и возблагодарил Бога, ибо, судя по виду дворянина и его повадке, я пришел к заключению, что обрел именно того, кого мне было нужно.

С этим третьим моим хозяином мы встретились утром. Он повел меня чуть ли не через весь город. Мы проходили мимо рынков, где продавали хлеб и другие припасы. Я мечтал о том, как он нагрузит меня ими, ибо наступил уже тот час, когда люди обычно запасаются всем необходимым, но он размеренным шагом проходил мимо.

«Верно, он не находит здесь ничего по своему вкусу и собирается всё закупить в другом месте», — подумал я.

Так мы с ним бродили до одиннадцати часов. В одиннадцать хозяин направил стопы свои в собор, я последовал за ним, и тут я мог наблюдать, как усердно молился он за обедней и прочими церковными службами. И только после того как всё кончилось и народ разошелся, вышли из храма и мы.

Мы медленно двинулись по улице. Я чувствовал себя счастливейшим из смертных: коль скоро нам не пришлось заниматься поисками пищи, рассуждал я, значит, хозяин мой — человек запасливый и обед будет в положенное время, и притом такой, о каком я мечтал и в каком нуждался.

В это время пробило час пополудни, хозяин мой остановился у какого-то дома, откинул левую полу плаща, вытащил из рукава ключ, отпер дверь, и мы вошли в дом. Вход в него был до того темен и мрачен, что, наверное, внушал страх всем посетителям, хотя, впрочем, дальше вы попадали во внутренний дворик, комнаты же были приличные.

Войдя в дом, хозяин скинул плащ и, узнав, чистые ли у меня руки, с моей помощью встряхнул и свернул его, а затем, тщательно сдунув пыль со скамьи, положил на нее плащ, сам сел рядом и начал весьма подробно расспрашивать меня, откуда и как я попал в этот город. Я дал ему более подробный отчет, чем мне того хотелось, ибо я полагал, что лучше накрыть на стол и приняться за похлебку, чем исполнять его просьбу. Однако я удовлетворил его любопытство; привирал же я, как только мог, повествуя о моих достоинствах и умалчивая обо всём остальном, — мне казалось, что это к делу не относится. После этого он еще некоторое время сидел неподвижно, в чем я тотчас же усмотрел дурной знак: ведь было уже около двух часов, а он помышлял о еде не больше, чем покойник.

Я стал рассматривать комнату, дверь которой была заперта на ключ. Ни вверху, ни внизу не было заметно никакого шевеления. Я видел перед собой только стены, но не видел ни единого стула, ни единой скамейки, даже такого сундука, как у предыдущего хозяина. Весь дом был точно заколдован.

Наконец хозяин спросил:

— Ты уже поел, мальчик?

— Нет, сударь, — ответил я, — ведь, когда я повстречал вас, еще и восьми не было.

— А я вот спозаранку позавтракал, и надо тебе сказать: закусив с утра, я до вечера обхожусь без еды. Поэтому до ужина ты уж сам как-нибудь о себе позаботься.

Поверьте, Ваша Милость, что при этих словах я почти лишился чувств, но не от голода, а от того, что удостоверился, сколь неизменно жестокой пребывает ко мне судьба. Снова предстали предо мной мои злоключения, и я принялся оплакивать мои невзгоды. Вспомнилось мне, как я, замышляя бросить попа, боялся, что, хоть он зол и скуп, я могу напасть на другого хозяина, еще похуже этого. Потом всплакнул я при мысли о моей прежней тяжелой жизни и о близкой моей кончине.

Однако я постарался взять себя в руки и сказал:

— Сударь, я молод и не очень забочусь о еде. Слава богу, глотка у меня скромная, — этим я отличался от всех моих сверстников и за это меня хвалили все хозяева, которым я до вас служил.

— Хорошее качество, — заметил он, — за это я еще больше буду тебя любить. Обжираться свойственно свиньям, а есть умеренно приличествует людям достойным.

«Я отлично тебя понимаю, — подумал я, — будь прокляты те лекарства и те добродетели, которые мои хозяева выискивают в голоде!»

Я забрался в угол и вытащил из-за пазухи несколько ломтей хлеба, которые мне подали Христа ради. Он же, заметив это, молвил:

— Иди-ка сюда, мальчик! Что ты там жуешь?

Я подошел к нему и показал хлеб. Он взял у меня один ломоть из трех, получше и побольше, и воскликнул:

— Ей-богу, хороший хлеб!

— Какой там хороший! — заметил я.

— Честное слово, хороший, — возразил он. — Где ты его раздобыл? Чистыми ли руками он замешен?[56]

— Этого я не знаю, — ответил я, — но только вкус его мне не претит.

— Ну, будь что будет, — произнес мой бедный хозяин и, поднеся ломоть ко рту, начал кусать его так же яростно, как кусал я свой. — Клянусь Богом, превкусный хлеб, — сказал он.

Поняв, на какую ногу он хромает, и уверившись в его готовности помочь мне расправиться с остатками хлеба, в случае если я замешкаюсь, я стал поторапливаться. Благодаря этому мы покончили с хлебом почти одновременно. Хозяин принялся собирать крошки, оставшиеся у него на груди, а затем прошел в соседнюю комнатушку, принес оттуда кувшин с отбитым горлышком и, отпив, предложил мне. Чтобы сойти за человека воздержанного, я сказал:

— Сударь, я вина не пью.

— Это вода, — ответил он, — можешь пить спокойно.

Тогда я взял кувшин и выпил, но немного, ибо жажда-то меня как раз и не донимала. Так провели мы время до вечера, — он меня расспрашивал, а я ему отвечал, как мог складнее. Наконец он провел меня в комнату, где стоял кувшин, из которого мы напились, и сказал:

— Мальчик, иди-ка сюда и посмотри, как делается постель, чтобы в другой раз суметь ее приготовить.

Я стал с одного конца, а он с другого, и мы вдвоем приготовили это несчастное ложе, где и готовить-то нечего было, потому что состояло оно из плетенки, положенной на скамьи, и накрытого простыней тощего тюфяка, который, давно забыв о чистке, даже и не походил на тюфяк, но всё же заменял таковой, хотя начинки в нем было меньше, чем полагалось. Мы его разостлали и попытались умягчить, но это оказалось невозможно, ибо из твердого очень трудно сделать мягкое. Проклятый тюфяк так мало содержал в себе шерсти, что, когда мы положили его на плетенку, все ее прутья обозначились под ним, как ребра у тощей свиньи. Сверху было положено столь же тощее одеяло, цвет которого я не мог разобрать. Когда постель была приготовлена, уже наступила ночь, и хозяин сказал:

— Уже поздно, Ласаро, а отсюда до рынка очень далеко. К тому же в городе полно воров, они грабят по ночам. Обойдемся как-нибудь, а утром Господь нас вознаградит. Я не запасался едой — ведь я до сих пор жил один и все эти дни не обедал дома, а теперь мы устроимся иначе.

— Что касается меня, сударь, — заговорил я, — то об этом вашей милости не стоит беспокоиться, — я и не одну ночь, если нужно, могу побыть без еды.

— И будешь здоровее, да и проживешь дольше, — подхватил он, — мы с тобой уже говорили: ничто на свете так не способствует многолетию, как умеренность в еде.

«Ну, коли так, — подумал я, — то я никогда не помру: я всегда соблюдал это правило поневоле и думаю даже, что, на свое несчастье, буду верен ему всю жизнь».

Он улегся, подложив под голову свои штаны и камзол, и велел лечь у его ног, что я и сделал. Но будь проклят сон мой, ибо прутья плетенки и мои торчавшие кости всю ночь не переставали ссориться и злиться друг на друга, ибо от забот, несчастий и голода в теле моем не осталось уже ни фунта мяса. Притом я целый день почти ничего не ел и в конце концов озверел от голода, а тут уж бывает не до сна, и да простит меня Господь, но только я осыпал проклятиями и себя самого, и мою несчастную судьбу. Большую и худшую часть ночи я не смел пошевельнуться, чтобы не разбудить моего хозяина, и неустанно молил Бога о смерти.

Утром мы поднялись, и хозяин стал чистить и встряхивать свои штаны, камзол и плащ, а я усердно прислуживал ему во время долгого его одевания. Я подал ему воды вымыть руки, он причесался, взял свою шпагу и, прицепляя ее к портупее, сказал:

— Если бы ты знал, мальчик, что это за шпага! Я не променял бы ее на всё золото в мире. Из тех шпаг, что сделал Антонио[57], ни у одной нет такого острого клинка, как у этой. — Он вытащил ее из ножен и попробовал пальцами: — Видишь? Я берусь пронзить ею кипу шерсти.

«А я моими зубами, хоть они и не стальные, берусь пронзить хлеб в четыре фунта весом», — подумал я.

Он вложил шпагу в ножны, прицепил ее к портупее вместе с огромными четками и спокойным шагом, держась прямо, изящно покачивая станом и головою, перебрасывая плащ то через плечо, то через руку и подбоченясь, направился к выходу.

— Ласаро, — сказал он, — пригляди за домом, пока я схожу к обедне, прибери постель, сбегай за водою на реку, а дверь запри на ключ, чтоб у нас чего-нибудь не стянули, и положи его вот тут, у косяка, на случай если я вернусь раньше тебя.

И он, приосанясь, зашагал по улице с таким гордым видом, что всякий, кто не был с ним знаком, мог бы подумать, что это идет близкий родственник графа Аларкоса[58] или, по крайней мере, камердинер, помогавший ему одеваться.

«Благословен Господь, — подумал я, оставшись один, — посылая болезнь, он указует и лекарство! Кто, встретив моего хозяина, не подумает, судя по его довольному виду, что вчера он вкусно поужинал, спал на мягком ложе и, несмотря на ранний час, сытно позавтракал? Неисповедимы пути Твои, Господи, и людям не дано их постигнуть! Кого не обманули бы эта наружность, этот приличный плащ и камзол? Кому придет в голову, что этот дворянин ничего вчера не ел и удовольствовался лишь краюхой хлеба, которую слуга его Ласаро целые сутки таскал у себя за пазухой? Кому придет в голову, что сегодня, вымыв лицо и руки, за неимением полотенца воспользовался он полой своего кафтана? Никто, конечно, этого не подозревает. О Господи, как много подобных ему рассеяно по свету, и из-за этой гадости, которая называется честью, они терпят столько мук, сколько не претерпели бы во имя Твое!»

Рассуждая таким образом, стоял я у дверей и смотрел вслед моему хозяину до тех пор, пока он не прошел нашу длинную и узкую улицу. Когда же он скрылся из виду, я в один миг обошел весь дом, сверху донизу, не зная, за что бы мне взяться. Я убрал злосчастную жесткую постель, взял кувшин и по дороге к реке увидел моего хозяина: он стоял в саду и рассыпал любезности двум расфуфыренным девицам, какие в том городе попадаются на каждом шагу. Многие из них имеют обыкновение в летнее время гулять по бережку и дышать утренней прохладой в надежде, что кто-либо угостит их завтраком, как это принято у местных идальго.

Итак, хозяин мой беседовал с ними на манер Масиаса[59], расточая больше неясных слов, чем их насочинял Овидий[60]. Когда же они удостоверились, что он расчувствовался не на шутку, им не показалось зазорным попросить его повести их завтракать за полагающееся в таких случаях с них вознаграждение. Он же, ощутив, что кошелек его столь же холоден, сколь горяч желудок, внезапно заболел лихорадкой, побледнел, начал путаться в словах и бормотать пустые извинения. Наученные опытом, они сразу распознали его болезнь и предоставили его самому себе; я же, закусив капустными кочерыжками, с великим проворством, как подобает новому слуге, тайно от хозяина вернулся домой и решил хотя бы слегка подмести наше обиталище, ибо сделать это было просто необходимо, но только не нашел чем. Думал я, думал, за что бы мне приняться, и наконец решил обождать моего хозяина до полудня: он-де вернется и, быть может, принесет что-нибудь поесть, но ожидание оказалось напрасным. Когда я увидел, что уже два часа, а он всё не идет, меж тем как голод продолжает донимать меня, я запер дверь, положил ключ, куда было велено, и вернулся к моему старому ремеслу. Тихим и слабым голосом, прижимая руки к груди, имея образ Господа Бога перед глазами и имя Его на устах, стал я просить хлеба у дверей самых больших домов. Искусство это я всосал с молоком матери или, вернее, постиг его у великого моего учителя — слепца и вышел вполне достойным его учеником, а потому, несмотря на жестокосердие жителей этого города и на неурожайный год, я выказывал такое умение, что, прежде чем пробило четыре часа, у меня оказалось столько же фунтов хлеба в желудке, да еще два в суме и за пазухой. Я повернул домой и, проходя мимо мясной лавки, выпросил у одной женщины кусок телячьей ножки и немного вареной требухи.

Моего доброго хозяина я застал дома. Плащ его был свернут и положен на скамью, а сам он прогуливался по дворику. Когда я вошел, он направился ко мне. Я подумал, что он будет бранить меня за опоздание, но Господь всё устроил к лучшему. Он спросил, где я был.

— Сударь, — ответил я, — до двух часов я был дома, а затем, видя, что ваша милость не возвращается, прошелся по городу и обратился за помощью к добрым людям, а они дали мне то, что вы видите.

Я достал из-под полы хлеб и требуху и показал ему, он же удостоил это милостивым взглядом и сказал:

— А я ждал тебя к обеду и, видя, что ты не идешь, пообедал один. Но ты и в этом случае поступил как порядочный человек, ибо лучше просить милостыню, чем воровать, и я надеюсь, что Господь тебя не оставит. Но только смотри: никто не должен знать, что ты живешь у меня, иначе это может задеть мою честь. Впрочем, я уверен, что это останется тайной, ибо меня мало знают в этом городе, и лучше бы мне сюда вовсе не заглядывать!

— Не беспокойтесь, сударь, — молвил я, — никому нет до этого дела, и ни перед кем я не буду отчитываться.

— Ну а теперь ешь, греховодник, Бог даст, мы скоро выбьемся из нужды, хотя, признаюсь, с тех пор, как я поселился в этом доме, ничего хорошего я не видел. Верно, построен он на худой земле и на плохом основании. Есть такие несчастливые дома, где на жителей валятся всякие беды. Этот дом, конечно, из таких, но я тебе обещаю, что через месяц я с ним расстанусь, хотя бы мне отдали его в полное владение.

Умолчав о моем завтраке, чтобы он не принял меня за обжору, я сел на край скамьи и начал ужинать; я уписывал требуху и хлеб и украдкой поглядывал на незадачливого моего хозяина, который не сводил глаз с моего кафтана, служившего мне скатертью. Да будет Господь так жалостлив ко мне, как жалел тогда я его, ибо все его чувства я сам перечувствовал и испытывал их изо дня в день. Я раздумывал, удобно ли предложить ему поесть, но так как он сказал, что уже отобедал, то я боялся, что он отклонит мое приглашение, хотя искренне желал, чтобы бедняга помог мне в моих трудах и поел вместе со мною, как это было накануне. Тем более что припасы были лучшего качества и я сам был не такой голодный.

Господу было угодно исполнить мое, а пожалуй что, и его желание, ибо, как только я принялся за еду, он подошел ко мне и сказал:

— Я никогда еще не видел, Ласаро, чтобы кто-нибудь кушал с таким аппетитом, как ты. Кто не хочет есть, а смотрит на тебя — сразу захочет.

«Тебе самому хочется есть, — подумал я, — оттого ты мною и восхищаешься».

Всё же я решил прийти ему на помощь, тем более что он сделал первый шаг.

— Сударь, — сказал я, — дело мастера боится. Хлеб до того вкусен, а телячья ножка так хорошо сварена, что всякий соблазнится.

— Это телячья ножка?

— Да, сударь.

— Ну, так я тебе скажу, что это лучшее кушанье на свете, я бы и на фазана его не променял.

— Так отведайте, сударь, и вы увидите, какова она.

Я сунул ему в руку телячью ножку и два-три куска хлеба из самой что ни на есть белоснежной муки. Он сел рядом со мною и, словно только этого и ждал, принялся уплетать всё подряд, обгладывая каждую косточку не хуже любой собаки.

— С подливочкой это необыкновенное кушанье, — проговорил он. «Тот соус, с которым ты его ешь, еще лучше», — заметил я про себя.

— Ей-богу, я с таким аппетитом поел, как будто сегодня у меня еще маковой росинки не было во рту.

«Да наступят для меня столь же урожайные годы, каким был для меня нынешний день!» — подумал я.

Хозяин попросил воды, и тут я увидел, что кувшин полон, а это означало, что хозяин мой не слишком сытно обедал. Мы напились и, очень довольные, легли спать.

Чтобы не впасть в излишнее многословие, скажу только, что так прожили мы дней восемь-десять; злосчастный мой хозяин каждое утро с важным видом отправлялся мерным шагом на улицу глотать воздух, а бедный Ласаро исполнял в это время обязанности ходатая по съедобным делам.

Я много думал над своим несчастьем, над тем, что, спасаясь от плохих хозяев и стремясь к лучшей жизни, напал я на такого, который не только не поддерживает меня, но которому я сам должен служить опорой. И всё же он был мне по душе; видя, что с него нечего взять, я скорее чувствовал к нему жалость, чем неприязнь, и много раз обходился сам без пищи, лишь бы накормить его.

Однажды утром незадачливый мой хозяин в одной сорочке вышел по своей надобности из комнаты, а я тем временем, желая учинить осмотр его карманам, развернул камзол и штаны, которые он оставил у изголовья, и обнаружил бархатный кошелек, помятый, без единой полушки и даже без признака, что в нем когда-то водились деньги.

«Он беден, — решил я, — а ведь никто не может дать того, чего сам не имеет». Поганый выжига-поп и скупой слепец, которые морили меня голодом, хотя Господь и одарил их (одного за то, что ему целовали руки, а другого за длинный язык), вызывали во мне ненависть, этот же — сострадание.

Свидетель Бог, отныне, встречаясь с кем-нибудь вроде него, такого же обличья и с такой же спесью, я испытывал жалость при одной мысли, что он терпит то же, что претерпевал мой хозяин, которому, несмотря на его бедность, я служил охотнее, чем кому-либо другому. Немного не по душе мне была, однако, его кичливость: мне казалось, что при такой нищете ему следует быть скромнее. Но, по-видимому, у дворян это уж такой обычай — задирать нос, когда в кармане ветер свистит. Да простит их Господь, ибо горбатого лишь могила исправит!

И вот, когда я находился в таком положении и вел вышеописанный образ жизни, злой судьбе моей, как будто еще недостаточно меня преследовавшей, захотелось даже и это позорное и многотрудное житие сделать недолгим. А именно: так как этот год оказался неурожайным, то городские власти решили, чтобы все пришлые бедняки покинули город, а кто ослушается, тех будут-де наказывать плетьми. Спустя несколько дней я увидел, что во исполнение этого указа целую толпу нищих гонят плетьми по улице. Это навело на меня такой страх, что я уже не осмеливался просить милостыню.

Можно себе представить, какие лишения мы терпели, как тоскливо и тихо стало у нас в доме: по два, по три дня мы ничего не ели и не говорили друг с другом. Мое существование поддерживали две шляпницы, которые жили рядом; я свел с ними знакомство, и они от скудной своей трапезы уделяли мне кое-что, чем я скрепя сердце довольствовался.

Я не так жалел себя, как моего достойного жалости хозяина, у которого целую неделю крошки во рту не было. По крайней мере, в доме у нас ничего съестного не водилось. Не знаю, где он бродил и чем питался.

Нужно было видеть, как он шагал в полдень по улице, длинный и тощий, похожий на борзую собаку. А чтобы окаянная его честь не была задета, он брал соломинку — этого добра у нас в доме было предостаточно, — выходил за дверь и начинал ковырять в зубах, хотя между ними ничего не могло застрять.

— Я не могу смотреть на злополучное это жилище, — сетовал он. — Смотри, какое оно мрачное, печальное, темное. Пока придется потерпеть, но я надеюсь, что в конце месяца мы отсюда выберемся.

Мы всё еще продолжали влачить жалкое, голодное, постылое существование, как вдруг в один прекрасный день некий счастливый случай доставил моему хозяину один реал, и вернулся он такой ликующий, словно завладел всеми сокровищами Венеции. С веселым и довольным видом он протянул его мне и сказал:

— На, держи, Ласаро, Господь уже простер над нами свою десницу. Иди на рынок и купи хлеба, вина и мяса — кутнем напропалую! И вот еще чем я тебя порадую: я подыскал другой дом, а в этом, несчастливом, мы доживем только до конца месяца. Будь проклят и самый дом, и тот, кто первый начал строить его! Ей-богу, с тех пор как я в нем поселился, я не видел ни капли вина и ни куска мяса и не знал покоя. Он так мрачен и угрюм! Ну, иди, иди, мы пообедаем сегодня на славу!

Я схватил реал, подхватил кувшин и, довольный и веселый, во все лопатки помчался на рынок. Но что хорошего может случиться с человеком, которому на роду написано, что все его радости должны быть хоть чем-нибудь да омрачены? Так оно и произошло со мною, ибо, летя по улице и размышляя, как мне лучше всего распорядиться реалом, чтобы с наибольшей для себя выгодой истратить его, и вознося благодарения Богу, который даровал моему хозяину деньги, я в недобрый час внезапно увидел, что навстречу мне несут на носилках покойника, коего провожает толпа народу и множество духовных особ.

Я прислонился к стене, чтобы дать им дорогу. За гробом шла какая-то женщина в трауре, должно быть вдова покойного, и оглашала воздух громкими рыданиями.

— Супруг и господин мой! — причитала она. — Куда тебя уносят? В печальный и злосчастный дом, в дом мрачный и тесный, в дом, где никогда не пьют и не едят!

Когда я услыхал это, небо показалось мне с овчинку, и я подумал: «О, я несчастный! Мертвеца этого тащат в наш дом».

Я повернул обратно, пробрался через толпу и во весь дух помчался домой. Вбежав в комнату и мгновенно захлопнув за собою дверь, я начал умолять хозяина, чтобы он заступился за меня и защитил; я обнимал его и просил, чтобы он помог мне оборонить вход в наше жилище. Хозяин слегка встревожился и, полагая, что в самом деле что-то случилось, спросил:

— Что такое, мальчик? Чего ты кричишь? Что с тобой? Почему ты захлопываешь дверь с таким испугом?

— Ах, сударь, — воскликнул я, — помогите мне, к нам несут покойника!

— Как так? — спросил он.

— Я видел, как его несли, а жена его причитала: «Супруг и господин мой, куда тебя уносят? В дом мрачный и тесный, в печальный и злосчастный дом, где никогда не пьют и не едят». Его несут к нам, сударь!

Конечно, когда хозяин мой услыхал это, он, хотя и не имел причины быть веселым, залился хохотом и долгое время не мог вымолвить ни слова. Я запер дверь на засов и, чтобы дело вернее было, навалился на нее плечом. Народ со своим покойником давно прошел мимо, а я всё еще опасался, что его втащат к нам[61].

Хозяин мой насмеялся досыта, так, как ему еще никогда не приходилось наедаться, и наконец сказал мне:

— В самом деле, Ласаро, слова вдовы могли навести тебя на эту мысль, но Господь устроил всё к лучшему, они прошли мимо, и ты теперь скорее открывай дверь и беги за едою.

— Пусть они пройдут всю улицу, — сказал я.

В конце концов хозяин подошел к входной двери и, отворив, вытолкнул меня, и сделать это было необходимо, ибо сам я так и не преодолел своего страха и смятения. В тот день мы наелись досыта, но никакого удовольствия пища мне не доставляла, да и следующие три дня я всё еще не мог прийти в себя, а хозяин, вспоминая, что мне взбрело в голову, всякий раз приходил в веселое расположение духа.

Так прожил я у моего третьего хозяина, оскудевшего дворянина, еще несколько дней и всё время порывался узнать цель его появления и пребывания в этих краях, ибо с первого же дня, как я нанялся к нему, я признал его за иноземца — так мало у него было знакомства в этом городе и так редко общался он с местными жителями.

Наконец желание мое исполнилось, и я узнал то, что мне хотелось. Однажды, когда мы прилично поели и хозяин мой был ублаготворен, рассказал он мне о своих делах и сообщил, что родом он из Старой Кастилии[62] и что оставил он родные края из-за того, что не снял шляпу перед одним своим соседом — кабальеро[63].

— Сударь, — сказал я, — если он, по вашим словам, богаче вас, так вам тут нет никакой обиды — первому снять шляпу, да и потом вы сами говорите, что он снимал перед вами шляпу.

— Это правда, он богаче меня, и он снимал передо мной шляпу, но так как я много раз кланялся первый, то не грех было ему хоть раз предупредить меня.

— Мне кажется, сударь, я бы на это не посмотрел, — сказал я, — в особенности если имеешь дело с человеком богаче и старше себя.

— Ты дитя и ничего не понимаешь в делах чести, а в наше время честь составляет всё достояние порядочных людей. Надо тебе знать, что я, как ты видишь, оруженосец[64], но, клянусь Богом, попадись мне навстречу граф и не сними он передо мной самым вежливым образом шляпу, я, увидев его в другой раз, постараюсь зайти в какой-нибудь дом якобы по делу или перейду улицу, прежде чем он поравняется со мною, лишь бы не поклониться ему, так как дворянин никому и ничем не обязан, кроме Бога и короля, и человеку благородному не подобает ни на мгновение ронять свое достоинство. Помню, однажды у себя на родине я обругал одно должностное лицо и даже собирался поколотить его, ибо каждый раз, встречаясь со мною, он говорил: «Да хранит вас Господь!» «Вы, сударь, невежа и грубиян, — сказал я ему. — Вы дурно воспитаны. Да знаете ли вы, с кем вы разговариваете, кому вы осмеливаетесь говорить: “Да хранит вас Господь!”»? С тех пор он всегда снимал предо мной шляпу и приветствовал надлежащим образом.

— А разве нехорошо приветствовать друг друга: «Да хранит вас Господь»? — спросил я.

— Еще чего! — воскликнул он. — Так можно говорить людям маленьким, людей же знатных, вроде меня, должно приветствовать не иначе как: «Целую руки вашей милости», или, по крайней мере: «Целую ваши руки, сеньор», — если тот, кто обращается ко мне, дворянин. Я не потерпел, чтобы мой земляк обращался ко мне недостаточно почтительно, и впредь не потерплю ни от кого на свете, кроме короля, такого приветствия: «Да хранит вас Господь».

«Грешно так думать, — сказал я себе, — но ведь Господь так мало о тебе печется, что ты не должен особенно беспокоиться, если к нему обратятся с подобной просьбой».

— Тем более что я вовсе не так беден, — продолжал он, — и если бы развалившиеся хоромы в моем поместье воздвигнуть наново в шестнадцати милях от моей родины, на Береговой улице в Вальядолиде[65], да сделать их большими и роскошными, то стоили бы они больше двухсот тысяч мараведи. Есть у меня и голубятня[66], но только она разрушена, а то бы она каждый год давала больше двухсот голубей. Я уж не говорю о многом другом — обо всём, что мне пришлось оставить из-за дел чести. Я надеялся найти в этом городе хорошее место, но случилось не так, как я предполагал. Я встречаю здесь много каноников и других священнослужителей, но эти люди живут столь замкнуто и скупо, что никто в мире не сможет изменить их повадки. Господа среднего достатка также приглашают меня, но служить им очень трудно, ибо для этого надо из человека превратиться в мелкую картишку, а не то тебе скажут: «Ступай с Богом». Да и жалованье там заставляет долго ждать себя, большей частью приходится служить за одну еду. Когда же они захотят успокоить свою совесть и вознаградить твои старанья, то облачат тебя в поношенный камзол или в дырявый плащ и куртку. Выкарабкаться из нужды можно, только устроившись к людям знатным. Что же, разве я не способен служить и угождать им? Попади я только к одному из них, я скоро сумел бы стать его любимцем, оказывал бы ему тысячи услуг, мог бы лгать ему не хуже всякого другого и угождать во всём. Я покатывался бы над его шутками и выходками, хотя бы даже они были и не весьма остроумны, я бы никогда не сказал ему ничего неприятного, хотя бы это и следовало. В его присутствии я проявлял бы рвение и на словах и на деле. Я не стал бы убиваться, что не могу хорошо сделать того, чего он не может увидеть, но распекал бы прислугу, когда он мог бы это слышать, дабы он удостоверился, как я о нем забочусь. Если бы он бранил слугу, то я, под видом заступничества за виновного, еще больше старался бы разжечь его гнев. Я бы отзывался хорошо о том, кого он хвалит, и, наоборот, относился бы насмешливо и враждебно к тем, кто ему не нравится. Я бы следил за домашними и за посторонними и разузнавал об их делах, чтобы сообщать всё это ему, я бы изучил и применял множество приемов в этом духе, — приемы эти ныне в ходу при дворе, и высокопоставленные особы их одобряют. Они ведь не желают терпеть в своем доме людей честных, они ненавидят их, ставят ни во что и зовут дураками, коль скоро с ними нельзя обделывать дела и нельзя с ними позабавиться. У таких господ пристраиваются только пронырливые люди, чего мог бы достичь и я, но, видно, мне это не суждено.

Так сетовал на свою превратную фортуну мой хозяин, повествуя мне о своей доблестной персоне.

В это время появились в дверях какой-то мужчина и старуха. Мужчина стал требовать с моего хозяина плату за дом, а старуха — за кровать. Стали они насчитывать, и вышло, что за два месяца надо заплатить столько денег, сколько он и за год не наберет. Кажется, всё это вместе составляло двенадцать или тринадцать реалов. Хозяин не растерялся: он ответил им, что пойдет на рынок разменять деньги, а они-де пусть придут попозже. Сам же он ушел и не вернулся, так что когда они действительно пришли попозже, то было уже слишком поздно. Я сказал им, что он еще не приходил. Настала ночь, но он не появлялся. Я побоялся остаться один в доме, пошел к соседкам, поведал им обо всём и заночевал там.

Утром к ним явились заимодавцы и начали расспрашивать их о соседе, но без толку. Соседки сказали:

— Вот здесь его слуга, и у него ключ от дверей.

Заимодавцы стали выспрашивать у меня о хозяине, и я ответил, что не знаю, где он может быть, что он не возвращался домой с тех пор, как пошел разменять деньги, и что, думается мне, он обманным образом сбежал и от них и от меня.

Услышав такие вести, заимодавцы отправились за альгвасилом[67] и писцом, вскоре возвратились с ними, взяли ключ, позвали меня, собрали свидетелей, отворили дверь и вошли в наше обиталище, дабы описать имущество моего хозяина для уплаты долгов. Обошли они весь дом и, видя, что он, как я уже рассказывал, совсем пуст, принялись допытываться:

— Где же имущество твоего хозяина? Где его сундуки, ковры и все драгоценности?

— Не знаю, — ответил я.

— Вещи унесены ночью, это ясно, — решили они. — Сеньор альгвасил, возьмите-ка этого паренька — он знает, где всё это припрятано.

Тут альгвасил подошел ко мне и, схватив за шиворот, пригрозил:

— Мальчик, ты сядешь в тюрьму, если не скажешь, где спрятано добро твоего хозяина.

Никогда еще не был я в таком положении (впрочем, за воротник меня постоянно держал слепец, но в мирных целях, чтобы я показывал ему дорогу); я перепугался до смерти и со слезами пообещал ответить на все вопросы.

— Хорошо, — согласились они. — Ну, говори всё, что знаешь, и не бойся.

Писец сел на скамью, чтобы составить опись, и начал выведывать у меня, чем владел мой хозяин.

— Сеньоры, — начал я, — хозяин мой говорил, что у него очень хорошее поместье и разрушенная голубятня.

— Что ж, — сказали они, — как бы мало это ни стоило, а на долги хватит. В какой части города у него эти угодья?

— На его родине, — ответил я.

— Ей-богу, дело обстоит неплохо! — воскликнули они. — А где же его родина?

— Хозяин говорил, что родом он из Старой Кастилии.

Альгвасил и писец расхохотались.

— Право, этих сведений вполне достаточно, чтобы мы могли взыскать с него наши деньги, хотя бы за ним числилось еще и побольше, — сказали они заимодавцам.

Тут вмешались соседки.

— Господа, этот ребенок ни в чем не повинен, — объявили они. — Он всего несколько дней служит у этого дворянина и знает о нем не больше, чем ваши милости. Бедняжка часто приходил к нам, и мы его подкармливали, Христа ради, как могли, а на ночь он уходил спать к нему.

Уверившись в моей невиновности, власти отпустили меня и стали требовать с мужчины и со старухи возмещение издержек, из-за чего поднялся у них шум и спор.

Одни утверждали, что они ничего не обязаны платить, ибо не с кого им получить долг, другие же — что они из-за этого потеряли другое дело, поважнее.

Наконец, после долгих пререканий, стражник схватил тюфяк старухи, и хотя то был не великий груз, однако потащили его все пятеро, не переставая кричать.

Не знаю, чем это дело кончилось; наверное, бедняга тюфяк расплатился за все протори и убытки, тем более что ему давно пора было уйти на покой, вместо того чтобы отдаваться внаем.

Так покинул меня мой злосчастный третий хозяин, и я вновь изведал всю горечь моей судьбины. Действуя во всех случаях против меня, она и здесь так обернула дело, что, хотя обычно слуги удирают от подобных хозяев, мой хозяин сам покинул своего слугу и удрал от него.

Пришлось мне искать четвертого хозяина, и таковым оказался один монах ордена Милости, к которому послали меня упомянутые мною соседки. Они называли его своим родственником[69]. Ярый враг монастырской службы и монастырской пищи, любитель погулять на стороне, заниматься светскими делами и шляться по гостям, он, думается мне, изнашивал больше башмаков, чем весь монастырь, вместе взятый. От него-то я в первый раз в моей жизни и получил башмаки. Башмаки не выдержали больше недели, но и я не мог больше выдержать его беготни, и по этой причине, а также по некоторым другим, о коих не стоит упоминать[70], я с ним распрощался.

Пятым моим хозяином судьбе угодно было сделать продавца папских грамот, самого развязного, бесстыжего и ловкого торгаша, которого я когда-либо видел, не надеюсь увидеть в будущем и не думаю, что еще кто-нибудь увидит, ибо он был мастер придумывать разные способы, приемы и весьма ловкие штуки, чтобы сбывать свой товар.

Входя в деревню, он, прежде чем предложить грамоты, одарял клириков и священников разными вещицами не очень большой ценности и значения, как то: мурсийским латуком, а если позволяло время года, то парочкой лимонов или апельсинов, персиками, парой абрикосов, или же давал всем по одной ранней груше. Такими подношениями он старался ублажить их, чтобы они способствовали его торговле и призывали своих прихожан раскупать грамоты.

Вручая подарки, он обыкновенно осведомлялся о степени учености одаряемых. Если они говорили, что знают латынь, то он ни слова по-латыни не произносил, чтобы не попасть впросак, а пользовался складной и размеренной испанской речью и своим развязнейшим языком. Если же он узнавал, что эти священнослужители из числа тех преподобий, что получают места больше за денежки и по рекомендации, чем за ученость, тогда он превращался в какого-то святого Фому и битых два часа болтал по-латыни[72] или, по крайней мере, делал вид, что болтает. Если его грамоты не брали добром, он придумывал средства, чтобы их покупали поневоле, и всячески надувал народ, порой весьма хитроумными способами, а так как рассказывать о всех виденных мною проделках долго, то я поведаю здесь только об одной, чрезвычайно занятной и ловкой, в которой он выказал всё свое хитроумие.

В местечке Сагра, близ Толедо[73], он проповедовал два или три дня с обычным для него рвением, но у него не купили ни одной грамоты и, на мой взгляд, даже и намерения не имели покупать. Он бесился, ломал голову над тем, что бы ему еще предпринять, и решил созвать народ на другой день утром, чтобы еще раз предложить буллы.

В тот же вечер после ужина он и альгвасил засели за карты и вскоре заспорили и разругались. Он обозвал альгвасила вором, а тот его мошенником. Тогда хозяин мой схватился за копье, стоявшее у дверей, а альгвасил за свою шпагу, висевшую у пояса.

На шум и крики сбежались постояльцы и соседи и стали их разнимать, а они, озлобившись, старались высвободиться и ухлопать друг дружку. Но так как дом был полон народа, сбежавшегося на великий шум, и враги не посмели применить оружия, то они начали осыпать друг друга ругательствами, и альгвасил, между прочим, сказал моему хозяину, что он обманщик и что буллы его подложные.

В конце концов, видя, что усмирить их невозможно, народ увел альгвасила из гостиницы, хозяин же мой остался в весьма злобном расположении духа. Постояльцы и соседи просили его успокоиться и пойти спать. Он так и сделал, и все мы улеглись.

Утром хозяин мой отправился в церковь и велел звонить к обедне, в конце которой он собирался произнести проповедь о пользе булл. Народ собрался и возроптал: буллы-де подложные, сам альгвасил открыл это во время ссоры, и те, кто раньше не имели особой охоты покупать их, теперь и вовсе расхотели.

Проповедник взошел на кафедру и начал воодушевлять народ и убеждать его не лишать себя такого блага и милости, как отпущение грехов, приносимое святой буллой.

В самый разгар проповеди в церковь вошел альгвасил, опустился на колени, сотворил молитву, а затем, поднявшись, громко и внятно повел такую разумную речь:

— Люди добрые, выслушайте меня, а потом слушайте кого хотите. Я пришел сюда из-за этого надувалы, который вон тут проповедует. Он ввел меня в соблазн и попросил помочь ему в его торговле, пообещав поделиться выручкой. Теперь же, сознав, какой вред принесло бы это моей душе и вашим кошелькам, и раскаявшись в содеянном, я во всеуслышание объявляю вам, что буллы его подложные. Не верьте им, не берите их, а я ни прямо, ни косвенно к ним не причастен и отныне бросаю свой жезл и оставляю службу. Если же когда-нибудь он понесет наказание за свои обманы, будьте свидетелями, что я с ним не заодно и не помогаю ему, а, напротив, предостерегаю вас и объявляю о его злоумышлениях.

На этом он окончил свою речь. Некоторые из находившихся там почтенных людей хотели вытолкать альгвасила из церкви, чтобы избежать скандала, но хозяин мой удержал их и под страхом отлучения велел не трогать его и дать ему выговориться, сам же он в полном молчании выслушал речь альгвасила. Когда тот умолк, хозяин мой спросил его, не намерен ли он добавить еще что-либо к сказанному. Альгвасил ему на это ответил:

— О вас и ваших плутнях можно рассказывать до бесконечности, но пока хватит и этого.

Тогда проповедник мой преклонил колена и, воздев руки и возведя очи горе, воскликнул:

— Господи Боже, от Тебя ничто не утаится, но всё пред Тобой обнаружится, для Тебя нет ничего невозможного, Ты знаешь истину и видишь, сколь неправо я оскорблен. Я, однако ж, прощаю его, ибо Ты, Господи, прощаешь меня. Отпусти ему, ибо он не ведает, что творит и что говорит. Об одном молю Тебя: не оставь оскорбление, нанесенное Тебе, безнаказанным, ибо кто-нибудь из присутствующих, решивших приобрести священную буллу, а затем поверивших лживым словам этого человека, может отступиться от своего намерения. А так как этим наносится вред ближнему, то я молю Тебя, Господи: не оставь поступка его без наказания, яви здесь чудо, и пусть будет так: если правда то, что говорит он о моих обманах и подлогах, то пусть я провалюсь вместе с кафедрой под землю на семь локтей и так там и останусь, а если правда на моей стороне, он же клевещет по наущению дьявола, дабы лишить собравшихся Твоего великого блага, да будет он так же точно наказан и обличен в своих злых намерениях.

Едва окончил свое моление благочестивый мой хозяин, как ноги у злобного альгвасила подкосились, и он с таким грохотом повалился на землю, что загудела вся церковь. Он стонал, извергая изо рта пену, корчился, строил гримасы, колотил руками и ногами и катался по полу.

В церкви поднялся столь великий шум и все так громко кричали, что ничего нельзя было разобрать. Иные пребывали в страхе и трепете, иные восклицали: «Спаси его, Господи!», иные: «Так ему и надо, в другой раз пусть не лжесвидетельствует!»

Наконец несколько человек, по моим наблюдениям — с великим страхом, приблизились к нему и схватили за руки, коими он наносил мощные удары близстоящим. Другие усмирили его ноги, а это было нелегко, ибо взбесившийся мул не брыкается так, как брыкался альгвасил. Более пятнадцати человек навалилось на него, и всем им изрядно досталось, а чуть кто, глядишь, зазевался, тому попадало и по зубам.

Всё это время хозяин мой пребывал на коленях у кафедры, всё так же воздев руки и возведя очи к небу, а душою вознесясь к Божеству, так что ни рев, ни шум, ни крики не могли отвлечь его от созерцания.

Добрые люди подошли к нему и, пробудив его своими возгласами, стали просить, чтобы он соизволил помочь несчастному умирающему альгвасилу, забыл о происшедшем и о злобных его речах, ибо тот за них уже поплатился, и из любви к Богу избавил альгвасила от страданий и от опасности; они, мол, ясно видят теперь вину альгвасила, а равно и правоту и добросовестность моего хозяина, молитву коего Господь услышал, альгвасилу же не замедлил воздать по грехам его и покарать.

Проповедник мой, словно пробудившись от блаженного сна, взглянул на них, посмотрел на преступника и на всех, что стояли вокруг, и торжественно заговорил:

— Добрые люди, вам бы не следовало заступаться за человека, на котором столь явно означился гнев Господень, но поелику Господь повелевает нам не платить злом за зло, а, напротив, прощать обиды, то мы, уповая на Его милосердие, постараемся умолить Его простить богохульника. Обратимся же к Господу!

Тут он спустился с кафедры и с весьма набожным видом призвал всех помолиться Богу, да простит Он этого грешника, вернет ему доброе здравие и ясный рассудок и изгонит беса, которому Он попустил вселиться в альгвасила за содеянное им великое прегрешение.

Все преклонили колена и вместе с духовенством тихими голосами запели перед алтарем литанию[74], а хозяин мой, воздев руки к небу и так закатив глаза, что видны были лишь одни белки, произнес столь же пространное, сколь и трогательное слово и заставил расплакаться весь народ, как это бывает обычно с богобоязненными слушателями и проповедником во время проповедей о Страстях Господних. Он молился не о том, чтобы Господь отнял у грешника жизнь[75], — как раз наоборот: он молился о том, чтобы Господь продлил ему век и привел к покаянию[76], чтобы сей одержимый бесом грешник, проникшись сознанием греховности и устрашенный близостью смерти, принес покаяние, а чтобы Господь, видя его чистосердечное раскаяние, простил его и исцелил.

Засим он велел подать ему буллу и возложил ее на голову альгвасила. Грешник тотчас же начал мало-помалу приходить в себя, и, едва лишь вернулся к нему рассудок, он бросился к ногам Божьего посланца и признался, что говорил он по наущению дьявола, дабы причинить священнику зло и отомстить за обиду, а главное, дескать, потому он так говорил, что дьявол терпеть не может, когда народ раскупает священные буллы.

Хозяин мой простил его, дружба между ними восстановилась, а торговля буллами пошла так бойко, что почти ни одна живая душа в этом селении не осталась без них, — их брали нарасхват и мужья, и жены, и сыновья, и дочери, и юноши, и девушки.

Весть о случившемся распространилась по окружным деревням, и, когда мы прибывали в какую-нибудь из них, не нужно было уже ни проповеди, ни хождения в церковь, — народ сам валом валил в гостиницу, точно это были не буллы, а раздаваемые даром груши, так что в десяти или двенадцати окрестных селениях хозяин мой распродал десять или двенадцать тысяч булл, не произнося никаких проповедей.

Когда хозяин мой разыгрывал всё это в храме, я тоже, грешным делом, подивился и всему поверил, как верили и многие другие, но потом, когда он и альгвасил стали при мне смеяться и шутить над этой проделкой, я понял, что всё было подстроено моим изобретательным и хитроумным хозяином.

[В другом же местечке, имени которого я не хочу всуе упоминать, с нами произошло следующее. Мой хозяин там произнес две или три проповеди, но буллы ни черта не покупали. Поняв, что происходит, — а именно, что буллы, хотя он и уверял, что они действуют целый год, никому не нужны, что люди прямо-таки наотрез отказываются брать их и что все его труды идут насмарку, — мой пронырливый хозяин приказал звонить в колокол, созывая всех на прощальную проповедь, а когда произнес ее, простился и, сходя с кафедры, позвал писца и меня, нагруженного мешками, и велел нам подняться на первую ступеньку. Забрав из рук альгвасила всё, что у того было, а у меня — всё, что лежало в мешках, и сложив всё у своих ног, он вновь взошел на кафедру и с веселым лицом начал — пачками, по десять—двадцать штук зараз — разбрасывать буллы во все стороны со словами:

— Братья мои, берите, берите милость Божию, каковую он посылает в ваши дома, и ни о чем не думайте, ибо это такое благое дело — освобождение пленных христиан, томящихся во владениях мавров, что вы не отвернетесь от нашей веры и не обречете себя на мучения в аду, но поможете им своей милостыней и вознесете по пять молитв Господу нашему и по пять Деве Марии за их спасение из плена. А еще, как сказано в этих святых буллах, они помогут вашим отцам, и братьям, и всем вашим сродственникам, пребывающим в Чистилище.

Когда народ увидел, как они сыплются на него, словно задарма и прямо из руки Божией, то бросился их хватать и запасать, и не только для младенцев в люльках, но и для всех своих покойников, от малых детей до последних слуг, пересчитывая их по пальцам. Мы так спешили, что в спешке я порвал мою бедную старую куртку: так что заверяю Вас, Ваша Милость, что не прошло и чуть более часа, как в мешках не осталось ни одной буллы и нужно было идти в гостиницу за новыми.

Когда всё было роздано, мой хозяин с кафедры велел своему писцу и служителю из Совета, чтобы те поднялись к нему и всех переписали, чтобы было известно, кто может наслаждаться отпущением грехов, дарованным святыми буллами, и он смог отчитаться перед теми, кто его послал.

И тогда все тут же по доброй воле сказались купившими буллы, перечислив по порядку и тех, для кого они были приобретены: детей, слуг и усопших.

По завершении переписи мой хозяин попросил алькальдов, чтобы те — из милосердия — поскольку у него есть дела в другом месте, приказали писцу дать ему заверенный список и сведения о тех, кто в нем числится, каковых, по словам писца, было более двух тысяч.

Проделав это, он спешно со всеми простился в мире и согласии, и мы отбыли в другое место. А перед самым нашим отбытием местный священник и рехидоры[77] спросили его, годятся ли буллы для тех, кто еще находится в животе матери.

На то он ответил, что если следовать тем законам, какие ему известны, то не годятся, но что на сей предмет следует спросить более сведущих ученых мужей и что это его в сем деле печалит.

Итак, мы отбыли, очень довольные хорошо обстряпанным делом. Мой хозяин сказал альгвасилу и писцу:

— Как вам нравятся эти мужланы, которые, лишь твердя, что они старые христиане, и не творя никаких добрых дел, думают спастись, не пожертвовав ничем из своего имущества? Итак, да славится лиценциат Паскасио Гомес, который за свой счет выкупил более десятка пленников![78]

Итак, мы отправились в другой конец по направлению от Толедо — в сторону Ла Манчи, где, как говорится, нарвались на других никак не желающих покупать буллы. Мой хозяин и все прочие, кто был с нами, на двух происходивших там ярмарках не продали и тридцати булл.

Видя наш полный провал и великие издержки, которые мы несли, чтобы распространить буллы, мой изворотливый хозяин придумал такую хитрость, В этот день он отслужил большую мессу и, закончив проповедь и повернувшись к алтарю, взял крест величиной чуть более пяди и положил его за требник — так, чтобы никому не было видно, — на горящую жаровню над алтарем, которую брал с собой в храм, чтобы греть руки, так как стояли большие холода. И вот, не говоря ни слова, он положил крест на жаровню, а когда служба закончилась, то он, всех благословив, взял крест в правую руку, плотно обернутую платком, а буллу — в левую, и сошел на нижнюю ступень алтаря, где давал крест для целования. И сделал знак, чтобы шли прикладываться к кресту. И первыми, как то водится, один за другим подошли алькальды — во главе с самым пожилым и почитаемым в селении.

И первым подошел самый старый, и хотя мой хозяин лишь слегка поднес ему крест к губам, он обжег их и отшатнулся. Завидев это, мой хозяин произнес:

— В сторонку, сеньор алькальд![79] Свершилось чудо!

И то же самое произошло с остальными семью или восемью. И всё он говорил:

— Посторонитесь, сеньоры! Свершилось чудо!

Когда он увидел, что обжегшихся целовальников набралось достаточно для того, чтобы засвидетельствовать чудо, он перестал давать крест. Он взошел на алтарь и начал говорить дивные речи, уверяя, что Бог допустил случившееся чудо как наказание за столь скудно проявленное ими милосердие, а крест следует водрузить на главную церковь епископата, ибо он пылает как знак бессердечной скаредности жителей этого селения.

И они начали покупать буллы с такой быстротой, что нам не хватало ни писцов, ни церковных служек, ни священников, чтобы успевать всех записывать. Как я должен доложить Вашей Милости, думаю, что купивших было наверняка более трех тысяч.

А когда он собрался в путь, то направился, само собой разумеется, изображая великое почтение к святому кресту, говоря, что крест сей нуждается в золотой оправе. И тут городской Совет и все клирики того местечка стали умолять его оставить им сей святой крест — в память о свершившемся чуде. Он ни в какую не соглашался, но в конце концов поддался уговорам и оставил его, а взамен получил другой, имевшийся у них крест, очень древний, золотой, весивший, как говорили, два или три фут а.

И таким вот манером мы отбыли весьма веселые и довольные своей проделкой. И ведь никто, кроме меня, не видел вышеописанного. Ибо я поднялся к алтарю, чтобы посмотреть, не осталось ли вина в чашах, чтобы припрятать его в надежном месте, как то было у меня в обычае; и когда мой хозяин меня там увидел, он приложил палец к губам, делая мне знак молчать. Так я и поступил, ему подчинившись, хотя после того, как я увидел чудо, у меня был порыв обо всём растрезвонить, но страх перед моим проницательным хозяином не давал мне возможности с кем-либо заговорить; так это всё во мне и осталось. И ибо он заставил меня поклясться не разоблачать чуда, то так я до сей поры и делал.]

Несмотря на свою молодость, я невольно подумал: «На какие только хитрости не пускаются эти плуты, чтобы обманывать простой народ!»

Всего пробыл я у этого пятого моего хозяина около четырех месяцев и изрядно потрудился, он же недурно меня кормил за счет священников и других духовных особ там, где ему случалось проповедовать[80].

После этого нанялся я растирать краски к одному мастеру, расписывавшему бубны[81], и тоже натерпелся всяких бед.

К тому времени я уже подрос, и как-то раз, когда я зашел в собор, некий капеллан взял меня к себе в услужение. В мое ведение поступили осел, четыре кувшина, кнут, и начал я продавать воду по городу. Это была первая ступенька той лестницы, которая должна была привести меня к счастливой жизни, то есть к сытной пище. Каждый день отдавал я моему хозяину тридцать вырученных мараведи, а в субботу работал на себя, остальные же дни недели удерживал в свою пользу всё, что мне удавалось выручить сверх тридцати мараведи.

Дела мои шли хорошо, и через четыре года на свои немалые сбережения я сумел уже вполне прилично одеться в подержанное платье. Купил я себе старый бумазейный камзол, поеденный молью казакин с расшитыми и прорезанными рукавами, залатанный плащ и отменную старую шпагу из Куэльяра[82]. И вот, одевшись как подобает порядочному человеку, я тотчас же объявил моему хозяину, что он может забирать своего осла, ибо этим ремеслом я решил больше не заниматься.

Распрощавшись с капелланом, устроился я на службу к одному альгвасилу. Прожить мне у него пришлось очень недолго, ибо служба эта показалась мне опасной, особенно после того, как однажды ночью меня и моего хозяина заставили спасаться от камней и палок беглые преступники[83]. Хозяину моему, кажется, досталось, но меня они не достигли. На другой же день я отказался от подобного занятия.

Когда же я стал размышлять, какой образ жизни обеспечит мне спокойную и безбедную старость, то Господь надоумил меня и наставил на верный путь. По милости друзей и знатных господ все тяготы и затруднения, которые претерпевал я до сих пор, были вознаграждены тем, что я достиг своей цели, а именно — коронной службы, ибо я удостоверился, что никто не преуспевает так в жизни, как те, что на ней состоят.

Я и поныне занимаю всё ту же должность, служу Богу и Вашей Милости, и на обязанности моей лежит объявлять о винах, которые продаются у нас в городе, о торгах с молотка и об утерянных вещах. Кроме того, я сопровождаю тех, кто подвергается наказанию по суду, и во всеуслышание объявляю об их преступлениях. Одним словом, говоря попросту, — я городской глашатай[84].

[И вот однажды, когда я, исполняя свои обязанности, сопровождал грабителя на виселицу и у меня в руках была здоровенная веревка из пеньки, я вдруг понял и осознал сказанное мне моим слепцом в Эскалоне, и ужаснулся тому, как плохо я ему, столькому меня научившему, отплатил. Ведь именно он — если не поминать Господа — своими наставлениями привел меня к моему нынешнему состоянию.]

На этой службе мне повезло, я быстро освоился со своими новыми обязанностями, и теперь почти все дела проходят через мои руки, так что кому надо продать вино или еще что-либо, тот может рассчитывать на прибыль, только если он прибегнет к посредничеству Ласаро с Тормеса.

С течением времени узнав меня поближе и увидев мои способности и добрый нрав, настоятель храма Спасителя, мой покровитель, он же слуга и друг Вашей Милости, в награду за то, что я объявлял о его винах, решил женить меня на своей служанке. Сообразив, что от такой особы ничего, кроме добра и пользы, мне ожидать нечего, я изъявил согласие, женился — и до сих пор не раскаиваюсь, ибо она женщина добрая, прилежная и услужливая. К тому же я пользуюсь благоволением настоятеля и получаю от него вспомоществование. Так, ежегодно дарит он нам почти целый куль зерна, каждую Пасху[85] — мяса, иной раз два каравая или старые штаны, которые он уже не носит. Он заставил нас снять домик рядом с его жилищем. По воскресеньям и почти каждый праздник мы обедаем у него.

Однако злые языки, в которых никогда не было и не будет недостатка, не дают нам покоя и болтают всякую чепуху — будто бы жена моя ходит к нему убирать покои и готовить обед. Не любо — не слушай, а врать не мешай. [Тем не менее, в то время у меня постоянно были какие-то подозрения, каковые подтверждало то, что иногда мне приходилось поджидать ее дома до утренней молитвы, а то и дольше, и тогда мне на память приходили слова слепца, сказанные в Эскалоне, когда он держался за рога. Хотя, по правде сказать, думаю, что это дьявол приводит их мне на ум, чтобы сделать мой брак несчастливым, и я гоню их от себя.]

Супруга моя не из тех женщин, которых задевают подобные шутки, а хозяин, кроме того, обещал мне кое-что, и, надеюсь, он свое слово сдержит.

Однажды он очень долго беседовал со мною при ней и сказал:

— Ласаро с Тормеса! Кто обращает внимание на болтовню злых языков, тому в жизни не преуспеть. Меня нимало не беспокоят разговоры о том, что жена твоя ходит ко мне... Ручаюсь, что в этом нет никакого ущерба ни для ее, ни для твоей чести. Не придавай же значения пересудам, а придавай значение лишь тому, что непосредственно касается тебя, а именно твоей собственной выгоде.

— Сударь, — ответил я, — в моих правилах следовать добрым советам. Правда, друзья мои говорили мне что-то в этом роде и даже уверяли, будто жена моя, до того как выйти за меня замуж, три раза родила, и, не в обиду вам будь сказано, от вашей милости.

При этих словах супруга моя разразилась такими проклятиями, что я уж думал — дом провалится вместе с нами; потом она заплакала и начала хулить того, кто выдал ее за меня замуж, так что лучше бы мне было помереть прежде, чем эти слова вырвались из моих уст. Мы с хозяином наперерыв принялись уговаривать и увещевать ее, и она прекратила свой плач, как скоро я поклялся, что никогда в жизни не заговорю с ней об этом, а буду радоваться и почитать за благо, что она ходит к нему и днем и ночью, ибо я вполне уверен в ее добродетели. И так мы все трое вновь зажили в мире и согласии.

До сего дня никто из нас не слыхал больше ничего подобного. Когда же я подозреваю, что кто-нибудь собирается сказать нечто о моей жене, я останавливаю его и говорю:

— Послушайте, если вы мой друг, то не говорите ничего такого, что может быть мне неприятно, ибо я не почитаю своим другом того, кто огорчает меня, в особенности если он хочет поссорить меня с моей женой, которую я люблю больше всего на свете и больше себя самого. Благодаря ей Господь изливает на меня гораздо больше милостей и щедрот, чем я заслуживаю, и я готов поклясться святым причастием, что она лучшая из всех женщин Толедо. А кто станет мне возражать, с тем я разделаюсь по-свойски!

Мне, разумеется, не возражают, и в доме у меня царят мир и согласие.

Всё это случилось в тот самый год, когда победоносный наш император вступил в славный город Толедо и созвал кортесы[86]. Тогда же, как вы, Ваша Милость, наверное, слышали, здесь были устроены великие торжества.

В это-то самое время я благоденствовал и находился на вершине житейского благополучия. [Обо всём, что случится со мной впредь, я буду извещать Вашу Милость.]

В это самое время я благоденствовал и находился на вершине житейского благополучия[88], а поелику со мной — дабы давать на пробу то, что я расхваливал, — всегда был славный медный кувшинчик с вином из добрых плодов земли нашей, я приобрел столько друзей и покровителей, как местных, так и чужестранцев, что для меня все двери были нараспашку. И до такой степени я чувствовал себя всеобщим любимцем, что, казалось, прикончи я кого-нибудь или попади в иную дурную историю, весь мир был бы на моей стороне и все мои покровители, не думая, вступились бы за меня. Ну и я никогда не давал их глоткам засохнуть, охотно потчуя их лучшими из восхваляемых мною по всему городу вин, так что мы гуляли, ни в чем себе не отказывая, и нередко бывало так, что входили в трактир на своих двоих, а выползали на четырех. А лучше всего было то, что за всё это время — пропади пропадом потраченная Ласаро де Тормес зазря бланка, ежели бы таковая нашлась! — даже когда я засовывал руку в кошель, изображая намерение за что-нибудь заплатить, мои дружки воспринимали это как личное оскорбление, разгневанно глядели на меня и восклицали: «Нихт, нихт, отставить, мой Готт!», укоряли меня и говорили, что в их обществе никто не должен тратить ни гроша.

И уж до того эти люди были мне по сердцу! Ведь ко всему прочему всякий раз, когда случались наши сборища, свиные окорока, бараньи ножки, тушенные в упомянутых мною целебных винах с множеством изысканных приправ, ломти соленого вяленого мяса и хлеба едва умещались у меня за пазухой и так раздували вместительные карманы моих штанов, что нам с женой с лихвой хватало в доме еды на целую неделю. В эти обжорные деньки я не раз вспоминал о том, как когда-то голодал, и возносил хвалу Создателю, благодаря его за то, как шли мои дела. Но, как говорит пословица, «где найдешь, там и потеряешь». Так оно и случилось: императорский двор, по своему обычаю, после завершения кортесов покинул город[89]. Во время расставания мои друзья очень уговаривали меня отправиться с ними, обещая поддержку и покровительство. Но тут-то мне вспомнилась пословица: «От добра добра не ищут», и, поблагодарив их за добрые намерения, после долгих объятий и в превеликой печали я простился с ними. Конечно, не будь я женатым, я бы не расстался с их обществом: уж очень они были мне по сердцу и по нраву. Какую славную жизнь они вели! Безо всякого выпендрежа и зазнайства, ничем не брезгуя и ни от чего не воротя нос, заходили в любую винную лавку, шапки прочь — ежели вино того стоило! Люди честные и простые и уж такие щедрые, что, когда им очень хотелось выпить, им равных не было. Но привязанность к жене и к ее родному городу, который я начал считать и своим, — ведь не зря говорят «куда иголка, туда и нитка», — всё пересилила, так что я остался в нем в полном одиночестве, тоскуя по друзьям и столичной жизни[90], хотя и водил знакомство со многими горожанами.

И вот я пребывал в полном довольстве, и моя радость росла с приумножением моего семейства — именно тогда жена моя родила прехорошенькую девочку, и хотя у меня на сей счет и имелись кое-какие подозрения, жена божилась, что дочка — от меня[91]. Так всё и шло, пока Фортуне не показалось, что я ею забыт и что пора ей повернуться ко мне своим жестоким и злобным ликом, чтобы разбавить сладость немногих прожитых мною в довольствии и беспечности лет новыми испытаниями и горечью смерти. О, Боже всемогущий! Кто смог бы описать всю безысходность обрушившихся на меня бед и неслыханность всего, что со мною произошло! Ему не понадобились бы чернила — он мог бы макать перо в черноту моих слез!

Хочу довести до сведения Вашей Милости, что в то время, когда злосчастный Ласаро де Тормес вел такую приятную жизнь, исполняя свои обязанности глашатая и получая за это довольно, чтобы досыта есть и вволю пить, ибо Господь не включил подобное ремесло в число тяжких трудов, так что место глашатая стоит поболе места любого из толедских «двадцати четырех»[93], когда, другими словами, я был вполне счастлив, получив в качестве вознаграждения жену и только что родившуюся дочь, а дом мой ломился от нажитого добра, когда ко мне все относились с уважением, поелику у меня было две смены платья — выходное и на каждый день, и у моей жены тоже, а в моем сундучке хранилось две дюжины реалов, в этот город пришла — чтоб ей ни пути ни дороги! — весть о походе на Алжир, всполошившая и меня, и прочих других. И тут многие мои соседи — уж не помню, сколько их было, — заволновались, говоря: «И мы — туда же! Вернемся с грудой золота!» Ну и меня начала жадность мучить. Я сказал об этом жене, а та, желая вернуться к моему сеньору архипресвитеру, говорит:

— Делайте чего хотите! Но ежели вы туда отправитесь и вам повезет, то привезите мне рабыню, чтобы она мне прислуживала, — мне до смерти надоело всё самой делать! Да и, чтобы дочку замуж выдать, тамошние триполинас[94] и двойные саэнас[95] — а их, говорят, у мавров-собак завались — будут не лишними.

Всё это да желание поживиться заставили меня решиться — вот уж чего не надо было делать! — отправиться в поход. И хотя мой сеньор архипресвитер меня отговаривал, я стоял на своем. В конце концов, должно же мне раз в жизни повезти! И вот договорился я с одним здешним кабальеро, рыцарем ордена Св. Иоанна[96], с которым был знаком, что буду его в этом походе сопровождать и ему прислуживать, а он возьмется меня содержать и со мной своей добычей делиться. И впрямь: нахлебались мы бед немало, и, хотя разделились они между многими, на мою долю вполне хватило.

И вот отправились мы в путь, этот кабальеро, и я, и еще множество народа, все такие веселые, по-боевому настроенные, как всякий, кто собирается в поход. А чтобы не быть многословным[97], я не буду касаться того, что случилось в дороге, так как я там был ни при чем. А поведаю о том, как мы в Картахене погрузились на корабль, уже наполненный провиантом и людьми, к которым мы и присоединились, и о том, как на море (о чем Вашей Милости, должно быть, рассказывали) нас встретила жестокая и неумолимая фортуна, ставшая причиной многих смертей и потерь, коих на море уже долгое время не было. А самый большой вред причиняло нам не море, а мы сами, ибо, когда и ночью, и белым днем бурлили воды и бушующая стихия вздымала свирепые волны, никто из нас не знал, как ей противостоять, так что неуправляемые суда, сталкиваясь, крошились в щепки и шли на дно со всеми, кто был на борту. Однако, поскольку, как я уже говорил, мне известно, что многие из тех, кто был свидетелем и участником этих событий и кто, по соизволению Божьему, смог спастись, а также другие, те, кто обо всём от спасшихся оказался наслышан, Вашей Милости об увиденном и случившемся сообщат, я буду краток и отчитаюсь в том, что ведомо мне одному, чему я один был свидетелем и что никто из там бывших вместе взятых, кроме меня, не видел. А во всём, что со мной произошло, как Вашей Милости станет известно, наш Господь Бог был ко мне весьма милостив.

Я не буду долго расписывать то, чего глаза бы мои не видели! А видели они, как наш корабль разваливался на части, как он остался без мачты и без рей, а всё, что еще поднималось над водой, разлетелось в щепки, так что остов судна превратился в его останки — по-другому не скажешь.

Капитан и те из бывших на корабле, что познатнее и побогаче, пересели в шлюпку и попытались спастись на других судах, хотя немногие могли им тут помочь. А мы, простые людишки, остались на брошенном ими злосчастном корабле, поелику верно говорят, что «тюрьма да пост — для тех, кто прост». Мы вручили себя воле Божьей и начали исповедоваться друг другу, ведь те двое монахов, что плыли с нами на корабле и представлялись как кабальеро — члены ордена Иисуса Христа[98], сбежали вместе с остальными, бросив нас на погибель. Никогда более я не видел и не слышал такой поразительной исповеди, ибо вполне возможна исповедь накануне смертного часа, но не после, а ведь меж нас в тот миг не было никого, кто счел бы себя неумершим. И с каждой волной, набрасывавшейся на наш утлый корабль, многие вновь и вновь призывали смерть, так что их можно было бы назвать сто раз умершими, и воистину то была исповедь тел, уже лишившихся души. Я пытался исповедовать многих[99], но вместо слов они лишь издавали вздохи и ловили воздух сухими ртами, что присуще людям в крайнем смятении, — а что еще мог я для них сделать? И вот, когда мы уходили под воду на нашем злосчастном судне безо всякой надежды на спасение от приближающейся гибели, я, оплакав прожитую жизнь и покаявшись в грехах, в том числе и в том, что отправился в этот поход, прочитав все подходящие к случаю святые молитвы, которым меня научил мой первый хозяин-слепец[100], вместе со страхом смерти почувствовал неутолимую смертельную жажду. Поняв, что ее не унять соленой, отвратительной на вкус морской водой, и сочтя бесчеловечным столь жестокое с самим собой обращение, я решил, что было бы неплохо, чтобы то место, которое во мне должна занять мерзкая вода, заняло бы отличное вино, каковое имелось на корабле и теперь осталось без владельцев, как я — без души, и каковое я взахлеб начал глотать. А помимо той великой жажды, что породили во мне смертные страх и тоска, и того, что я был дока по части выпить, я поистине впал в помешательство и не ведал, что творил. Так что, то передыхая, то вновь прикладываясь к бутылке, я — на свое счастье — набрался так, что во всём моем бедном теле — от головы до пяток — не осталось ни уголочка, куда бы не проникло наполнившее его вино. И едва я покончил с этим, как корабль развалился на части и пошел вместе с нами на дно. Случилось это через два часа после рассвета. И Богу было угодно, чтобы, оказавшись целиком в воде и потеряв всякое разумение, я схватился за шпагу, висевшую у меня на поясе, и начал погружаться на дно морское.

Я видел великое множество больших и малых рыб, самых разных, собравшихся в том месте и начавших, слегка высовываясь из воды, рвать на части и пожирать тела моих товарищей. Увидев это, я испугался, что они то же сделают и со мной, если примут меня за одного из тонущих, перестал загребать воду руками, как делали прочие, думая тем самым спастись — тем более что я не умел плавать, — и начал погружаться плавно на глубину, где даже мог передвигаться, сколько мне позволяло мое отяжелевшее тело. Мои мысли о неумолимом конце прогнала шумная стая рыб, приплывших на треск разламывающегося судна.

Так что, когда я погружался в морскую пучину, я почувствовал и узрел, что меня преследует огромное и всё увеличивающееся в размерах разъяренное полчище других рыб, которые, как я думаю, жаждали испробовать меня на вкус. Они приближались с оглушительным грохотом и свистом[101], желая вцепиться в меня зубами. Я же, видя, что погибель близко, с яростью, усиленной страхом смерти, начал, не ведая, что творю, размахивать шпагой, которую, так от нее и не избавившись, обнаженной держал в правой руке; и Богу так было угодно, что в короткое время, круша всё направо и налево, я раскрошил многих на куски, и они начали отставать от меня. А отпустив меня, они бросились пожирать своих же сородичей, коих я, защищая себя, предал смерти — и безо всякого труда, так как у этих тварей нет никакой защиты, тем более доспехов, и в моей власти было поубивать их, сколько пожелаю, и через недолгое время после того, как я от них отдалился, всё время гребя прямиком так, словно мое тело и ноги опирались на твердь, я добрался до большой скалы посреди морских глубин, и как только ступил на нее, то воспрянул духом и смог немного отдохнуть от пережитого и сбросить усталость, которую только тогда почувствовал, ибо до того в моей смятенной и исполненной страхом смерти душе для нее не было места.

А поелику удрученным заботой и ослабленным свойственно воздыхать, то, сидя на скале, я тяжело вздохнул, за что и поплатился, ибо забылся и открыл рот, который до того держал плотно закрытым, и поскольку с того времени, как я пил вино, прошло три часа и мое нутро уже частично освободилось, то освободившееся место заняла соленая и невкусная вода, которая, смешавшись с супротивным ему вином, вызвала у меня нестерпимые боли. И тогда я воистину осознал, что вино спасло мне жизнь, так как, пока я был им полон по горло, вода не могла причинить мне вред, и я воистину постиг достоверность того, что мне напророчил слепец в Эскалоне[102], сказав, что, если и есть такой человек, которому вино должно даровать жизнь, то речь идет обо мне; и тогда же великая печаль о погибших в море товарищах охватила меня, ибо они не присоединились ко мне, когда я пил вино, а сделай они это — были бы сейчас вместе со мной, что хоть как-то ободрило бы меня. Я в одиночестве оплакал их всех, утонувших в море, и мне пришла в голову мысль: возможно, что, если бы они и пили со мной, то и тогда не смогли бы набраться вином до макушки, ибо никто из них не был Ласаро де Тормес, научившимся пить вино в великой школе пропойц-иноземцев, собиравшихся в толедских трактирах.

И вот, предаваясь воспоминаниям об этом и о других предметах, я вдруг увидел, что ко мне приближается туча рыб, двигавшихся как снизу, так и сверху; сбившись в кучу, они обложили мою скалу. Я понял, что у них недобрые намерения, и больше от страха, чем по доброй воле, с трудом поднялся и встал на ноги, чтобы защищаться; но мои усилия были тщетны, ведь к тому времени я мог считаться погибшим, ибо был уже полон мерзкой водой, проникшей во все мои внутренности. У меня так кружилась голова, что я не мог ни держаться на ногах, ни поднять шпагу, чтобы защититься. И, видя смерть в такой от себя близости, начал смотреть, нет ли от нее какого спасения, ибо защититься от нее в бою я не мог по вышеуказанным причинам. И вот, передвигаясь что было мочи по скале, я нашел в ней по воле Божьей небольшое отверстие, в которое пролез и, оказавшись там, увидел, что нахожусь в пещере, и хотя вход в нее был узким, сама она была достаточно просторной и не имела другого выхода. Мне показалось, что Всевышний завлек меня в нее, чтобы я смог восстановить силы, вконец растраченные в моем положении; и едва я слегка взбодрился, как тут же вспомнил о своих врагах и просунул во входное отверстие пещеры острие своей шпаги. И таким образом начал резкими шпажными выпадами оборонять свой бастион.

К этому времени стая рыб окружила меня; они яростно извивались и принимали атакующие позы, приближаясь ко входу в пещеру, но для тех из них, что отваживались проникнуть туда, всё заканчивалось плачевно: поскольку я держал шпагу обеими руками так твердо, как только мог, они нанизывались на нее и расставались с жизнью, другие же, в гневе приблизившиеся к пещере, оказывались тяжело раненными; и тем не менее осаду они не снимали. Так я продержался ночь, и их воинственный пыл немного угас, но они не оставляли попыток проверить, не заснул ли я, не ослабел ли.

И вот, когда бедный Ласаро пребывал в такой печали, видя себя окруженным столькими бедами, в столь странном месте и без надежды на спасение, прислушиваясь к тому, как во мне мало-помалу убывало мое доброе спасительное вино, место коего нагло занимала соленая вода, вызывая у меня всё новые и новые унизительные позывы, которые я был не в силах унять, поелику во мне смешивалось несмешиваемое, отчего мои силы иссякали с каждым часом — ведь уже долгое время мое измученное тело не имело никакого подкрепления, изнемогая в усилиях, а водные процедуры действуют всегда расслабляюще[103], мне оставалось лишь ждать того мига, когда шпага выпадет из моих ослабевших трясущихся рук, что тут же заметят мои супротивники и предадут меня страшной смерти, погребя мое тело в своих утробах. И, предвидя всё это и не видя никакого спасения, я призвал на помощь Того, на Кого должен уповать всякий добрый христианин, поручая себя Тому, Кто для отчаявшихся есть последнее упование, — милосердного Господа, Бога нашего. И тогда я вновь начал воздыхать и оплакивать свои грехи, и просить за них прощения, и всем сердцем и душой предал себя в руки Его, умоляя снизойти и избавить меня от столь жестокой смерти, обещая впредь не грешить, если на то будет воля Его. Затем я воззвал с горячей мольбой к Деве Марии, Матери Божьей и Владычице нашей, обещая посетить Ее в ее Обителях — Монтсеррате, и Гуадалупе, и Скале Французской[104]. Затем же я обратил свои молитвы ко всем святым, а прежде всего — к Сан Тельмо[105] и господину Сан Амадору[106], который также многое претерпел в бурном море. А после того я начал читать все молитвы, которым научил меня слепец и которые тогда твердил без особого рвения: молитву Графа-заточника[107], Девы-заточницы[108], молитву «Судия праведный»[109] и многие другие, имеющие силу спасения от вод.

И, наконец, Всевышний, за нас претерпевший, услышал мои молитвы и, видя всё, что перед моими глазами деялось, использовав лишь толику своей мощи, сотворил со мной великое чудо; и вышло так, что, когда я, наполовину налитый водой, которая, как я уже говорил, вливалась в меня помимо моей воли, полумертвый и окоченевший от холода, какого я, сколько себя помню, никогда не испытывал, истерзанный страхом неминуемой гибели, умирая с голоду, уже почти лишившись чувств и сознанья, вдруг ощутил, как меняется мое человечье естество, и, менее всего ожидая этого, я увидел, что сделался не больше и не меньше как рыбой, той же величины и вида, как и те, что меня окружили и продолжали держать в осаде. И тут-то, став одной из них, я понял, что рыбы эти — тунцы и что они ищут моей смерти, говоря такие слова: «Он — предатель, враг наших сладостных священных вод. Он наш враг и враг всего рыбьего племени, так жестоко обошедшийся вчера с нами, ранив и убив стольких из нас. Нельзя, чтобы он отсюда ушел, а когда наступит день, мы отомстим ему».

Так я услышал приговор, который эта сеньоры вынесли тому, кто уже был, как и они, тунцом. И тогда, немного отдохнув и освежившись в воде, переведя дыхание и почувствовав, что у меня ничего не болит и ничто меня не мучает, словно ничего и не произошло, омыв свое тело и прополоскав внутренности водой, которая отныне и впредь стала казаться мне сладкой и вкусной, я оглядел себя со всех сторон, чтобы проверить, не осталось ли во мне чего человечьего. Наслаждаясь пребыванием в пещере, я подумал, стоит ли мне оставаться в ней до наступления дня, ибо, с одной стороны, я боялся, что они меня узнают и поймут, что я оборотень, с другой же — боялся выйти, поскольку не был в себе уверен, не знал, смогу ли я общаться с ними и отвечать на их вопросы, и не откроется ли в таком случае мой секрет: ведь, хотя я и понимал их и видел, что с ними схож, мне было очень боязно среди них оказаться. Наконец я решил, что надежнее будет выйти, так как, если они обнаружат меня в пещере и не найдут в ней Ласаро де Тормес, то подумают, что я спас его, и потребуют меня к ответу; так что лучше мне выбраться из пещеры до наступления дня и смешаться с ними — а их там весьма немало: так мне удастся не попасться им на глаза и себя не выдать; и как я решил, так и сделал.

И вот, сеньор, как только я выбрался из пещеры в скале, мне тут же захотелось проверить, могу ли я говорить, и я начал вопить во всё горло: «Смерть ему! Смерть ему!»; и как только я прокричал эти слова, дозорные, караулившие грешного Ласаро, окружили меня и спрашивают:

— А кому слава?

— Сеньоры, — отвечал я, — слава рыбьему народу и их сиятельствам тунцам!

— Ну и чего же ты орешь? — было сказано мне в ответ. — Кого из наших врагов ты увидел или почуял, чтобы поднимать тревогу? К какому полку ты приписан?

И тогда, сеньор, я попросил их отвести меня к главнокомандующему, которому я ответил бы на все вопросы. И один из них приказал десятерым другим отвести меня к генералу, а сам остался на страже вместе с более чем десятью тысячами тунцов.

Меня бесконечно забавляло то, что я мог понимать их, и я сказал себе: «Тот, Кто сотворил для меня эту великую милость, всё предвидел». В конце долгого пути, когда уже начало светать, мы достигли огромного воинства, в котором сбилось столько тунцов, что мне стало страшно. Узнав тех, кто меня сопровождал, нам разрешили пройти, и, когда мы прибыли в расположение генерала, один из моих конвоиров, выразив ему свое почтение, рассказал, в каком месте и каким образом меня нашли, и когда их командир — капитан Лиций спросил меня, кто я такой, я ответил, чтобы меня отвели к генералу. И вот я предстал перед его превосходительством.

Генерал, тунец, превосходивший других величиной и величием, спросил меня, кто я и как меня зовут, к какому полку я приписан и в чем состоит моя просьба, раз уж я просил привести меня к нему. И тут я смешался, не зная, хотя и был крещен честь честью, как иначе, чем Ласаро де Тормес, себя назвать. Не знал я, как ответить, откуда я родом и к какому полку приписан, ибо, став тунцом совсем недавно, не успел ни изучить их моря, ни узнать, из каких частей состоит их армия и какие в ходу у них имена; так что, притворившись, что я не понимаю вопросов, которые мне задает генерал, я ответил таковыми словами:

— Сеньор, поскольку ваше превосходительство весьма отважны — о чем ведомо всему морю, — мне кажется несуразицей то, что жалкий человечишко противостоит такому огромному и доблестному войску, бесчестя великую власть и положение тунцов. Я заявляю: поелику я твой подданный и нахожусь под твоим началом и под твоим знаменем, я обязуюсь доставить тебе оружие и останки этого человека, а если этого не случится, можешь судить меня по всей строгости.

Так что, дабы не быть пойманным на слове, я не обещался доставить ему самого Ласаро. Ибо учителем моим был слепец, а не попы-начетчики.

Генералу так понравилось мое обещание, что всякие касающиеся меня подробности его уже не интересовали. И он ответил:

— Дело в том, что он должен искупить гибель моих солдат, и было решено окружить этого предателя и счесть его человеком, но если ты, как говоришь, отважишься проникнуть к нему, то будешь щедро вознагражден; хотя меня огорчает, что ты ради нашего господина короля и меня примешь у входа в скалу ту же смерть, какую уже приняли другие: ведь я очень ценю моих отважных бойцов-тунцов, а тех, кто более других пылает отвагой, берегу особо, как и подобает истинному командиру.

— Сеньор, — отвечал я, — пусть ваше сиятельное превосходительство не опасается, что мне угрожает опасность, так как я намерен осуществить всё, не потеряв ни капли крови.

— Ну, если дело обстоит таким образом, ты окажешь нам великую службу и я тебя намерен хорошо отблагодарить. А поскольку уже светает, я хочу видеть, как ты исполнишь обещанное.

Затем он приказал всем воинам выступить в поход к тому месту, где находится враг; было воистину удивительно видеть, как в едином порыве двинулось вперед неисчислимое войско, и воистину не было никого, кто не ужаснулся бы при виде его. Капитан держал меня подле себя, расспрашивая, каким образом я намереваюсь проникнуть в пещеру. Я всячески изворачивался, отвечая ему, и за такими разговорами мы приблизились к страже, находящейся возле пещеры или скалы.

Лиций, капитан, который препроводил меня к генералу, был со своими солдатами начеку, обложив пещеру со всех сторон; но и без того никто не осмелился бы приблизиться к входу в нее, так как генерал отдал приказ не подставляться под удары Ласаро, ибо всё то время, когда я уже превратился в тунца, шпага находилась на входе во всё том же положении, в котором была, когда я держал ее в руке, что было видно тунцам, опасливо считавшим, что бунтовщик держит ее, находясь внутри. И когда мы прибыли, я сказал генералу, чтобы он приказал отвести с позиций всех, кто осаждал пещеру, и сам отошел вместе со всеми, что и было исполнено. А поступил я так для того, чтобы они не видели то немногое, что я должен был сделать у входа в пещеру. Я направился к ней один, выписывая в воде большие стремительные круги и выбрасывая изо рта огромные водные струи.

И пока я всё это вытворял, меж ними — от морды к морде — распространялась весть о том, как я вызвался вмешаться в происходящее, и я слышал, как они говорили: «Он умрет, как и многие другие, столь же достойные и отважные»; «Оставьте его, ибо скоро мы увидим его посрамленным».

Я притворялся, что тот, кто внутри, защищается, и делал выпады, как и тот, внутри, мечась из стороны в сторону. И поскольку воины-тунцы пали духом, у них не было возможности видеть то, что им видеть не подобало. Я вновь и вновь возвращался к пещере и бросался в бой со всё большим рвением и вновь уклонялся от ударов. Гак я какое-то время изображал битву и всё — исключительно для виду. А после того, как я всё это несколько раз проделал, удалившись от пещеры на некоторое расстояние, я начал издавать громкие крики, чтобы генерал и войско меня слышали:

— О ничтожный человек! Ты думаешь, что можешь противостоять великой мощи нашего могучего сеньора-короля, его достославного великого капитана[110] и его несокрушимого войска? Думаешь, тебе сойдет с рук твоя дерзость и множество смертей, произошедших по твоей вине среди наших друзей и подданных? Сдавайся в плен нашему прославленному предводителю! Возможно, он будет к тебе милостив. Складывай оружие, которым защищался! Выходи из своего укрепления, которое тебе мало пригодится, и отдайся во власть того, с кем никто не сравнит ся во всём бескрайнем море!

Когда я, как уже говорилось, выкрикивал все эти слова, чтобы усладить слух власть предержащего, всячески стараясь ему угодить, ко мне подплыл тунец, присланный за мной генералом. Я прибыл к последнему, застав его помиравшим от смеха вместе со всем остальным войском; они хохотали с таким хрипом и гоготом[111], что не слышали друг друга. Когда я явился, пораженный увиденным, генерал приказал им замолчать, и, хотя многие с трудом подавляли смех, воцарилось молчание. Наконец, с великим сожалением я услышал слова генерала, обращенные ко мне:

— Приятель, если у тебя нет другого способа проникнуть в крепость нашего врага, чем тот, что ты испробовал до сих пор, не исполняй своего обещания, а я благоразумно не буду от тебя этого ожидать; я видел лишь, как ты атаковал вход в пещеру, но войти в нее так и не осмелился; да еще видел, с каким усердием ты убеждал нашего противника сдаться, что на твоем месте должен был бы сделать каждый. И этим, как представляется мне и всем остальным, ты хотел оправдать свои поступки; мы же зря потратили время, а слова твои — пустобрехство, так как всё, чего ты просишь и что обещаешь, тебе вовек не осуществить. Поэтому-то мы и смеемся, и наш смех вполне оправдан: каково видеть тебя, спорящим с тем, другим, как если бы он был твоим двойником!

И, сказав это, он снова расхохотался, а я остолбенел, говоря самому себе: «Если бы Господь не хранил меня, эти болваны, увидев, как плохо и неубедительно я подражаю тунцам, сообразили бы, что я тунец только по внешности, а не по сути».

При всём при том я решил загладить свою ошибку и сказал:

— Сеньор, когда человек хочет осуществить задуманное, с ним происходит то же, что со мной.

Все расхохотались, а капитан спросил:

— Выходит, ты — человек?

Я чуть было не произнес: «Ты сказал»[112] — и это было бы вполне уместно, но испугался, что, вместо того чтобы разодрать одежды[113], они разорвут меня самого, и оставил свои остроты для другого, более подходящего времени. Видя, что на каждом шагу совершаю промахи, и догадываясь, что еще несколько шахов — и мне будет мат, я начал хохотать вместе со всеми, и одному Богу известно, что я изображал досаду с подлинным страхом, в тот момент меня обуявшим. И я сказал в ответ:

— Великий капитан, мой страх не так велик по сравнению со страхами прочих, но так как я бился с человеком, язык мой последовал за мыслью о нем; однако мне начинает казаться, что я медлю с исполнением своего обещания и с отмщением нашему врагу. И, если ты позволишь, я хотел бы вернуться к завершению своего дела.

— Я тебе разрешаю, — услышал я в ответ.

После сего я в большой спешке, напуганный всем случившимся, вернулся к скале, думая о том, что надо быть осторожнее в словах и речах.

А когда я направился к пещере, со мной произошло вот что: спеша со всем покончить, я приблизился к входу, взял в рот то, что когда-то держал в руках[114], и начал размышлять, что делать дальше: войти ли в пещеру или, как обещал, поднять тревогу. Наконец я подумал, что если я войду, то могу быть обвиненным в похищении, в том, что, раз Ласаро не нашли, значит, я его съел, а это окажется и некрасиво, и преступно. Наконец, я возвращаюсь к войску, которое уже спешит мне на помощь, поскольку все видели, как я взял шпагу и нанес для куража несколько ударов по стене у входа и даже смог, искривив рот, оставить с каждой стороны по нескольку косых линий.

Приблизившись к генералу и склонившись перед ним в поклоне, держа при этом, насколько мог ровно, шпагу во рту за рукоятку, я сказал:

— Ваше превосходительство, вот оружие нашего врага: отныне можно не бояться войти в пещеру, ибо ему нечем ее защищать.

— Вы поступили как доблестный тунец и должны быть вознаграждены за столь великую службу. И поелику ваши отвага и сила завоевали эту шпагу и, как мне кажется, вы умеете владеть ею лучше, чем кто-либо другой, оставьте ее себе, пока мы не захватим самого злодея.

И затем к зеву пещеры прибыла тьма тунцов, но никто из них не осмеливался проникнуть внутрь, так как они боялись, что у врага остался кинжал. Я вызвался быть первым, но с тем условием, чтобы кто-нибудь следовал за мной и был мне в помощь; а просил я о том для того, чтобы этот кто-нибудь мог засвидетельствовать мою невиновность. Но они испытывали перед Ласаро такой страх, что никто не хотел за мной следовать, хотя генерал и обещал большую награду тому, кто будет вторым. И поскольку дело обстояло так, главнокомандующий спросил, как я думаю поступить, если никто не хочет сопровождать меня на этом опасном пути. Тогда я ответил, что, дабы услужить ему, я осмелюсь войти в пещеру один, но чтобы при этом кто-нибудь поджидал меня у входа, коли опасается быть со мной рядом. Он сказал, что так тому и быть, и хотя из тех, кто был вместе с ним, никто не вызывается, он обещает, что кто-то за мной последует. И тогда явился капитан Лиций и сказал, что войдет в пещеру за мной. И затем я начал тыкать шпагой во все углы пещеры, и наносить жесточайшие удары, и делать длинные выпады, крича во всё горло:

— Победа! Победа! Да здравствует великое море и его славные обитатели! Смерть всем живущим на суше!

С теми же криками, но более приглушенными, как я сказал, за мной последовал и проник в пещеру капитан Лиций, который вел себя в тот день столь необычно, вызвав у меня большое доверие тем, что был воодушевленнее и смелее всех прочих; однако мне показалось, что одного свидетеля будет недостаточно, и я начал просить о подмоге. Но призыв мой был тщетным, ибо злосчастен тот, кто осмеливается еще и чего-то просить! И не надо от тунцов многого требовать, потому что, если уж говорить по совести, я на их месте повел бы себя так же. Я-то направлялся в пещеру как к себе домой, зная, что ничего непредвиденного там нет. И я начал поднимать их дух такими словами:

— О могучие, великие и отважные тунцы! Где же сегодня ваши мужество и храбрость? Где еще вы можете стяжать подобную славу? Позор, позор! Смотрите, как ваши враги ставят вас ни во что, проведав, как вы трусливы!

После этих и других моих слов главнокомандующий, более устыдившись, нежели желая вступить в бой, неспешно вошел в пещеру, громко притом крича: «Перемирие! Перемирие!», из чего я понял, что за ним никто не последовал, ибо он призывал к перемирию, как если бы шла великая война. И лишь войдя, он приказал всем, кто остался снаружи, следовать за ним, что те и сделали, насколько я понимал, безо всякого воодушевления; но, не встретив ни бедного Ласаро, ни чьего-либо сопротивления (хотя я и колошматил шпагой по пещерным камням что было сил), все очень смутились, а генерал был сконфужен тем, что не поспешил мне и Лицию на помощь.

Хорошенько осмотрев пещеру, мы нашли одежду могучего тунца Ласаро де Тормес, которая с него спала, когда он превратился в рыбу, и когда я ее увидел, то не смог избавиться от мысли, что всё еще нахожусь в своем несчастном теле, а в тунца превратилась только моя душа. Но Богу было угодно, чтобы меня не обнаружили, и я убедился в том, что и душой, и телом обратился в рыбу. Я возрадовался, ибо всё еще никак не мог успокоиться и чувствовал боль во всём теле, как если бы его рвали на куски и раздирали на части те, кто с таким упоением это делал, и что делал бы и я, чтобы ничем от них не отличаться и не быть узнанным.

И вот главнокомандующий и другие любопытные оказались в пещере, настороженно заглядывая во все углы, опасаясь и в то же время желая найти того, кого искали; после того, как они тщательно обследовали и обыскали небольшую пещеру, капитан-генерал спросил меня, что я обо всём этом думаю и почему мы не обнаружили нашего врага.

— Сеньор, — ответил я, — я уверен в том, что он — не человек, но какой-то нечистый дух, который принял облик человека, чтобы навредить нам, ибо разве кто-нибудь когда-либо видел или слышал, чтобы человеческое тело находилось в воде столь долгое время или чтобы человек творил то, что творил этот дух, и как, наконец, находясь в столь закрытом месте, да еще при нас, будучи окруженным, он исчез?

Генералу понравились мои слова, и пока мы говорили об этом, нас подстерегла иная большая опасность. Вышло так, что в пещеру начали прибывать другие тунцы, находившиеся снаружи, притом весьма стремительно, видя, что противник куда-то делся; а все они участвовали в осаде и жаждали отомстить за гибель своих друзей и подданных. В мгновение ока пещера оказалась заполненной до потолка, да так, что между туловищами тунцов не прошло бы и лезвие ножа; и вот, став чем-то вроде сельдей в бочке, мы начали задыхаться, ибо, как я сказал, каждый, кто проникал в пещеру, не успокаивался, пока не пробивался к самому генералу, так как думал, что там делят добычу. И вот, видя, в какой мы находимся тесноте и опасности, генерал мне сказал:

— О могучий соратник, как же нам выбраться отсюда живыми, ведь ты видишь, что нам грозит: мы все вот-вот задохнемся?

— Сеньор, — сказал я, — лучше всего было бы, если бы те, что набились сюда, дали бы нам дорогу, чтобы я смог взять под свою руку вход в пещеру и защищать его своей шпагой, не пуская больше никого внутрь, а те, что уже вошли, смогли бы выйти, и мы все избежали бы опасности.

— Но это невозможно, так как на нас навалилось множество тунцов, и ты должен прежде всего придумать, как сделать, чтобы сюда никто больше не входил, ибо те, кто снаружи, думают, что здесь, внутри, мы делим добычу, и желают получить свою долю.

— Я вижу только одно средство, а именно: если вы, ваше превосходительство, хотите спастись, придется предать смерти некоторых из присутствующих, так как расчистить путь, не нанеся им урон, невозможно.

— Коли так, не свети туза[115] и — разделайся со всеми ними!

— При условии, сеньор, — ответил я, — что вы, у которого столько власти, сделаете так, чтобы я в целости и сохранности выбрался из этой передряги и оставшиеся в живых мне не мстили.

— С тобой не только всё будет в порядке, — сказал он, — я тебе обещаю, что то, что ты сделаешь, будет оценено как большая заслуга, ибо в такое время для армии великое благо, если спасается военачальник, коего следует защищать надежнее, чем подчиненных.

«О командиры, — произнес я про себя, — как мало вы цените чужие жизни, чтобы спасти собственные! Многие из вас способны поступить так же, как этот! Сколь непохоже то, что вы творите, на то, как, по преданию, повел себя Пауло Деций, благородный римский военачальник, который, когда латиняне затеяли заговор против римлян и армии тех и других были готовы вступить в бой, в ночь накануне сражения увидел сон, в котором боги возвестили ему, что или он погибнет, а его солдаты победят и уцелеют, или он спасется, а все, кто будет сражаться с ним бок о бок, умрут. И тогда первое, чем он озаботился, когда началось сражение, так это ввязаться в бой на самом опасном направлении, откуда выйти живым было никак невозможно, что и произошло[116]. Но нашему генералу-тунцу он был не в пример».

И тогда, видя, что он гарантирует мою неприкосновенность, но и то, что исполнить приказ было прямо-таки необходимо, а также то, что мне предоставлялась возможность отомстить за все страдания и муки, причиненные мне этими злобными и мерзкими тунцами, я начал размахивать своей шпагой так ловко, как только мог, нанося удары направо и налево, со словами:

— Прочь, прочь, злонамеренные тунцы, ведь вы душите нашего командира!

И таким образом я расколошматил их всех — кого тупыми ударами, кого — резаными, не посчитавшись ни с кем, кроме как с капитаном Лицием, чье мужественное поведение у входа в пещеру меня к нему расположило, и, любя его, я сохранил ему жизнь, за что — как будет видно из дальнейшего — он отплатил мне добром.

Те, что находились внутри пещеры, увидев это смертоубийство, начали покидать мое обиталище, да еще стремительней, чем туда рвались. Те же, что находились снаружи, узнав о происходящем и завидя выбравшихся из пещеры раненых, и не пытались войти. И вот мы остались в пещере одни — наедине с убитыми, и я направился к входу, начав оттуда делать резкие шпажные выпады. И, как мне кажется, я владел шпагой, держа ее во рту, не хуже, чем когда держал в руке.

Слегка отдышавшись от ратных трудов и давки, наш славный генерал и его свита начали поглощать воду, которая к тому времени превратилась в кровь, а также рвать на куски и пожирать грешных тунцов, которых я поубивал; завидя это, я к ним присоединился, заново отведав того блюда, которое мне случалось едать в Толедо, хотя и не столь свежим. И вот таким вот манером я наелся досыта вкуснейшей рыбы, не обращая внимания на страшные угрозы, которые исходили от находившихся снаружи тунцов, видевших нанесенный мною их войску урон.

И как только генералу вздумалось, мы покинули пещеру, загодя предупредив его превосходительство о недобрых замыслах, направленных против меня со стороны тех, кто находился снаружи, с тем чтобы он обеспечил мою безопасность. Генерал, хорошо покушав и будучи в добром расположении духа, — а это, как говорят, лучшее время для общения с сеньорами, — приказал возвестить, что тот, кто словом или делом пойдет против тунца-иноземца, будет за то умерщвлен; что и он, и его сторонники будут объявлены изменниками, а их имущество — конфисковано и отправлено в королевскую казну, ибо если вышеупомянутый тунец и причинил им урон, то лишь по той причине, что убиенные им были бунтовщиками, нарушившими приказ своего командира, коего ненавидели и чуть не довели до смерти. И посему все сочли за лучшее предоставить мертвым хоронить своих мертвецов, а живым — жить в мире.

Сделав это, генерал велел созвать всех капитанов, всех полевых командиров и других подданных его величества короля, причастных к армейской службе, и приказал тем, кто еще не побывал в пещере, войти в нее и поделить между собой добычу, которая там будет найдена, что они немедля и сделали. И было их столько, что каждому досталось разве что «на зубок». И когда они вышли, чтобы и другие могли поучаствовать в дележе, было объявлено, что грабить дозволяется всем солдатам, к которым присоединились прочие тунцы, хотя в пещере ничего не было, разве что капля-другая крови Ласаро да его одежда.

И тут мне припомнилось всё, что было известно о жестокости этих тварей[117], и я подумал, сколь благословенно положение человека, так сильно от них отличного. Ибо, если и предположить, что в каких-то землях кто-то и стремится присвоить нечто, принадлежащее его ближнему, — что, впрочем, сомнительно, особенно в наши дни, когда человек ставит себя так высоко, как никогда прежде, — он, по крайней мере, не столь бесчувствен, чтобы этого ближнего пожирать. А посему те, кто жалуется, что у них на родине творится насилие и беззаконие, — отправляйтесь, отправляйтесь в море и поглядите, чего там стоит ломоть хлеба и как там медом намазано!

Итак, возвращаясь к тому, о чем я говорил, генерал-тунец самолично на следующий день принял меня в своих покоях и сказал:

— Могучий и доблестный тунец-чужестранец, я вспомнил о том, что твоя столь усердно исполняемая служба и добрые советы должны быть вознаграждены: ведь если слуги, подобные тебе, не получали бы вознаграждений, во всём войске не нашлось бы никого, кто захотел бы подвергать себя опасности; так что, мне кажется, плата за твою службу — это знак моей благодарности, и тебе будут прощены все те смертоубийства, которые ты, отважно сражаясь, учинил среди своих же у входа в пещеру. И на память о твоей службе, спасшей меня от гибели, прими от меня в вечное владение эту шпагу, которой ты нанес нашим столь великий урон, раз ты так хорошо с ней обращаешься; хотя должен тебя предупредить, что ежели ты совершишь с ее помощью какое-либо насилие против подданных короля нашего тунца, то будешь предан смерти. Засим я считаю, ты получил неплохую плату и отныне можешь возвращаться туда, откуда ты родом.

И с довольно кислым выражением морды он удалился, окруженный приспешниками. Я остался в великом недоумении от сказанного, так что даже чуть не лишился чувств, ибо думал, что за мои подвиги он по меньшей мере сделает меня грандом, пускай и среди тунцов, пожизненно назначив меня — так мне представлялось — на какую-нибудь высокую должность в одном из морских владений. «О Александр, — молвил я про себя, — а как ты распределял и делил всё захваченное в бою[118] твоими ратниками и конниками! А что говорили о Гае Фабриции, римском военачальнике, как он награждал и, сам отказавшись от венка победителя, короновал тех, кто первым взбирался на вражеский бруствер![119] И ты, Гонсало Эрнандес, Великий Капитан испанский[120], ты оказывал другие милости тем, кто совершал нечто подобное на службе твоего короля для его величия и славы! О, сколькие служили и следовали за теми, кого ты поднял из грязи, возвысил и обогатил, вроде этого мерзкого тунца, наградившего меня шпагой, когда-то доставшейся мне на Сокодовере[121] за три с половиной реала! Пусть, слыша это, утешатся те, кто жалуется на своих земных господ, ибо и на дне морском они не очень-то тороваты на милости».

И вот, когда я пребывал в такой тоске и печали, прознавший про то капитан Лиций пришел ко мне и сказал:

— С теми, кто, подобно тебе, полагается на некоторых господ и военачальников, случается, что, находясь в крайней нужде, эти господа наобещают невесть чего, а когда нужда минует, забывают об обещанном. Я — свидетель всех твоих деяний и всех твоих героических свершений, так как находился подле тебя, а теперь вижу, как тебе заплатили за твои подвиги и за все перенесенные тобой опасности, почему и хочу, чтобы ты знал, что многие, кто тебя окружает, замысливают тебя убить; поэтому будь всегда вместе со мной, так как я даю тебе слово — слово идальго[122] — защищать тебя всеми моими силами и силами моих друзей, ибо было бы великим несчастьем потерять такого отважного и выдающегося тунца, как ты.

В ответ на его добрые намерения я разразился всяческими благодарностями, приняв его помощь и предложив взамен свою верную службу до самой смерти. Он был этим чрезвычайно доволен и, призвав полусотню тунцов из своего отряда, приказал им отныне и впредь сопровождать меня и присматривать за мной, как присматривали бы они за его собственной персоной. И так оно и было, и эти тунцы никогда меня не оставляли, будучи весьма расположенными ко мне, ибо были не из числа тех, кто меня невзлюбил. Да и не думаю, что в армии был кто-то, кто ко мне относился бы плохо, так как в день сражения все они видели воочию, что я проявил и выказал великую силу и отвагу.

Так завязалась у меня с капитаном Лицием большая дружба, подтверждением чего будет рассказанное далее. С того дня я узнал многое об обычаях и нравах морских обитателей, о том, как они прозывались, об их королевствах, провинциях и владениях, а также о том, кому эти владения принадлежат. И таким образом в течение малого времени я так во всём этом поднаторел, что мог обставить любого родившегося в море, ибо лучше, чем они сами, разбирался во всём, что там происходило.

И вот в это самое время наше войско было распущено и генерал приказал, чтобы все полки и соединения направились в места постоянного расположения и по прошествии двух месяцев все военачальники прибыли ко двору, ибо таков был указ короля. Мой друг и я отбыли в сопровождении его полка, в коем, по моему подсчету, было до десяти тысяч тунцов, и среди них — немногим более десяти самок: то были обозные девки, которые по обычаю сопровождали войско, зарабатывая тем самым себе на жизнь. Здесь я увидел ловкость и рвение, с которым эти рыбы отыскивали себе пропитание: они разделялись на две стаи, плывя в разные стороны и создавая огромное кольцо, больше лиги[123] в окружности, и когда оно смыкалось, обращались головами внутрь круга и начинали сближаться, так что всякая рыбешка, оказавшаяся внутри круга, попадала в их пасти. И это они проделывали один или два раза в день в зависимости от потребности. Таким манером мы поглощали досыта уйму вкуснейших рыб, таких как морские лещи, макрели, рыбы-иглы и всякие другие породы. И, оправдывая пословицу, согласно которой «кто смел, тот и съел», или «маленькая рыбка — для большой наживка», если случалось, что в окружение попадали рыбы, нас крупнее, мы их отпускали на все четыре стороны, не желая с ними связываться, разве что они сами изъявляли желание присоединиться к нам и помогали нам убивать и поедать, как о том говорится в присказке: «Не поймаешь — не поешь».

Однажды среди прочих рыб нам попались осьминоги[124], самому большому из которых я сохранил жизнь и сделал своим рабом и оруженосцем, так что мне теперь не приходилось жить с доставлявшей мне мучения шпагой во рту, ибо мой паж, закованный в кандалы, носил ее, к собственному удовольствию, в одном из своих щупальцев и даже — так мне казалось — иногда ею пользовался и ею похвалялся. Таким манером мы были в пути восемь солнц, как именуют в море дни, в конце коих прибыли в то место, где находились супруга и дети моего друга, а также супруги и дети его соратников, каковые приняли нас с большой радостью, а потом удалились со своими домашними в свои обиталища, оставив меня и капитана в его жилище.

И вот, когда мы были в покоях сеньора Лиция, тот сказал супруге:

— Сеньора, то, что я привез из этого похода и что почитаю за великую удачу, так это — дружба сего благородного тунца, коего вы видите пред собой; посему прошу вас привечать его и обходиться с ним, как вы привыкли обходиться с моим братом, чем вы и доставите мне особое удовольствие.

Она же, будучи весьма красивой и величественной дамой-тунцом, отвечала:

— Конечно же, сеньор, я сделаю всё, как вы повелеваете, а если в чем и ошибусь, так не по злой воле.

Я склонился перед ней, умоляя ее дозволить поцеловать ей ручки, но — слава богу — произнес эти слова несколько невнятно, так что они прошли мимо ушей и никто не заметил мою оплошность. Я же про себя сказал: «Будь я проклят, коли попрошу поцеловать ручки у той, у которой есть только хвост!» Дама-тунец ласково ткнулась мне мордой в щеку, умоляя подняться, так что принят я был весьма хорошо; а когда я предложил ей свои услуги, она, как добропорядочная дама, любезно приняла мое предложение. И в таком духе прошло несколько дней, доставивших нам немалое удовольствие; хозяева дома принимали меня крайне радушно, а слуги всячески старались мне угодить. В это время я научил капитана фехтовать, хотя сам этому никогда не учился, и он стал искусным фехтовальщиком, что вполне оценил; тому же я научил и его брата, которого звали Мело и который был столь же благородным тунцом.

И вот, когда я как-то ночью раздумывал в своей опочивальне над тем, каким верным товарищем оказалась для меня эта рыба — мой друг-тунец, и чем бы ему, хотя бы частично, отплатить за то, что он для меня сделал, мне в голову пришла одна мысль: я мог оказать ему великую услугу, о чем и рассказал ему на следующее утро, и мое предложение пришлось ему очень по душе и он его вполне оценил, о чем я далее и поведаю. А суть предложения была такова: видя, как мой друг увлечен оружием, я ему предложил, чтобы он послал своих солдат в то место, где мы пошли на дно и где они могли бы найти множество шпаг, копий, клинков и всякого другого вооружения, которое — сколько унесут — должны были бы доставить в расположение полка; я же обязывался научить их этим оружием пользоваться и сделать их фехтовальщиками; и если бы всё так и вышло, его полк стал бы самым могучим и бесстрашным из всех полков, что не осталось бы не замеченным ни королем, ни всем морем, ибо один этот полк стоил бы больше всего прочего войска, и это принесло бы моему другу великую славу и большую выгоду. Мой совет он воспринял как совет настоящего друга, за что горячо меня поблагодарил; и затем, объявив всеобщий сбор, послал в указанное мной место своего брата Мело и около шести тысяч тунцов, которые быстро со всем управились и вернулись, принеся с собой несчетное число шпаг и другого оружия, значительная часть которого была тронута ржавчиной и, но всей видимости, осталась после другой бури — той, которая в том же месте застигла злосчастного Уго де Монкада[125]. Прибывшее оружие было роздано наиболее способным, как нам казалось, тунцам, и капитан и его брат — каждый со своего фланга — начали обучение (я же выступал как наставник, к которому обращались в сомнительных случаях). Мы заботились лишь о том, чтобы показать, как держать шпаги и как фехтовать: отражать и наносить удары, делать красивые выпады; что же касается прочих тунцов, то мы почли за лучшее отправить их на охоту и добычу пропитания.

Тунцов-самок мы научили чистить оружие изобретенным мной приятным способом: втыкать его там, где много песка, и вытаскивать, повторяя это, пока оно не заблестит. Таким образом, когда все оказались при деле, стороннему наблюдателю этого уголка моря могло бы почудиться, что здесь кипит большой бой. И через несколько дней не осталось почти никого из вооруженных тунцов, кого нельзя было бы не спутать с Агирре-фехтовальщиком[126]. Мы собрали совет, на котором решили заключить с осьминогами вечный дружественный союз, с тем чтобы они служили нам, своими колышущимися щупальцами заменяя для пас портупеи, что нам и удалось осуществить ко всеобщему удовлетворению, так что мы стали их друзьями и взяли их на довольствие, а они, как я уже сказал, без особых усилий могли нам прислуживать.

К тому времени истекли два назначенных месяца, в конце которых по приказу главнокомандующего все капитаны должны были прибыть ко двору; так что Лиций стал собираться в дорогу, и мы начали раздумывать, отправляться ли мне ко двору вместе с ним, чтобы припасть к королевской руке[127], тем самым обнаружив свое присутствие. Рассудив, что отношение генерала ко мне было недоброжелательным, поскольку он прямо заявил, чтобы я возвращался на родину, мы нашли это неуместным; и обсудив — в присутствии брата капитана Лиция Мело и его прекрасной и столь же разумной супруги — дело со всех сторон, сошлись на том, что мне было бы лучше остаться, так что Лиций решил отправиться в путь налегке, взяв с собой небольшую свиту, и, уже прибыв ко двору, рассказать королю обо мне и о моих великих достоинствах, а затем, в зависимости от ответа короля, поступить так или иначе.

Всё согласовав, друг Лиций отправился в путь в сопровождении около тысячи тунцов, а мы — Мело и я — со всеми прочими остались дома; в час прощания Лиций, отведя меня в сторону, сказал:

— Мой верный друг, хочу признаться вам, что еду ко двору в большой печали из-за приснившегося мне этой ночью сна. Даст Бог, чтобы он оказался ложным! Но если, на мою беду, он окажется правдой, умоляю вас быть на высоте и вспомнить о том, чем вы мне обязаны; и более ничего вам не сообщу, ибо ни мне, ни вам это ни к чему.

Я горячо просил его прояснить сказанное, но он не пожелал; и вот, простившись со своей доньей, с братом и со всеми остальными, ткнувшись мне мордой в щеку, он безо всякой радости отправился в путь, оставив меня в смущении и печали. Я передумал разные думы обо всём случившемся и, задержавшись на одной из них, сказал себе: «Возможно, мой друг, которому я столь многим обязан, думает, что красота его супруги-тунца (а она ведь не всегда сопряжена с добродетелью) ослепит меня до такой степени, что я не буду видеть великого зла в том, что будет видно всему морю. Честность сегодня не в чести и в морях творится то же, что и везде».

Тому я припомнил немало примеров и, как мне показалось, нашел способ, как заставить Лиция мне доверять и в моей верности не сомневаться, а именно: когда по истечении некоторого времени, за которое капитанша смогла немного утешиться после отъезда мужа, расстроенная не столько его отъездом, сколько тем, что он был так печален, хотя ей, как и мне во время прощанья, он ничего не сказал; так вот, когда я с ее деверем предстал пред ее очами, я сказал Мело, что хотел бы у него погостить, если он не будет против, так как, находясь всё время в обществе дам, нет возможности расслабиться, и я скорее навожу на ее милость тоску, нежели развеиваю ее.

Она стала протестовать, говоря, что если у нее и есть какое-то утешение, так это то, что я всегда поблизости и в ее распоряжении, ибо она знает, как горячо любит меня ее муж — так, что, когда он собирался в путь, главное, что он ей поручил — заботиться обо мне, хотя я и не поверил, что так оно и было, ибо думали мы тогда совсем о другом. Однако меня, даже в обличье тунца, преследовала черная ревность, каковая, к счастью, не коснулась меня, когда речь шла о моей Эльвире и моем господине архипресвитере, — и я не поддался на уговоры тунца-капитанши и предусмотрительно удалился вместе с ее деверем, а когда потом являлся к ней, так только в его сопровождении.

И вот, когда мы, как я рассказал, так проводили время, изредка охотясь, изредка упражняясь в фехтовании с теми, кто овладел оружием, по прошествии восьми дней после отъезда моего друга до нас дошла новость, которая и объяснила его печаль, повергнув нас в самую глубокую среди морских обитателей тоску. А дело было в том, что когда главнокомандующий, как я уже говорил, был со мною столь сух, он пожелал, чтобы я покинул войско с тем-де, чтобы обиженные мною мне не отплатили и не убили меня; но, как мне стало известно, он приказал нескольким тунцам, как только я окажусь в одиночестве, всё же меня умертвить за то, что я был свидетелем — и это истинная правда — его трусости, и другого объяснения я не находил, считая, что заслужил только благодарность. Но Господу было угодно предотвратить это злодеяние, внушив Лицию ко мне любовь, что стало известно генералу, который за это его возненавидел и задумал погубить, клятвенно утверждая, что то, что Лиций для меня сделал, было сделано, дабы ему досадить; кроме того, он знал, что Лиций тоже может засвидетельствовать произошедшее, так как был возле меня, когда генерал вошел в пещеру, восклицая «Перемирие! Перемирие!».

Он всё припомнил: и то, что для меня сделал славный капитан, и сколь он в этом превзошел его. Он замыслил великое коварство и поскольку находился при дворе, то тут же отправился с жалобами и причитаниями к королю, сообщая ему о вероломном предателе, говоря, что однажды ночью капитан Лиций, когда командовал стражей, за большие деньги подговорил ближайшего часового покинуть пост. Так говорил генерал, да и многие другие тоже. И пусть им поможет Господь, ибо я говорю правду: Ласаро де Тормес не мог ничего предложить капитану, кроме множества голов повергнутых им тунцов, генерал же науськивал короля, говоря, что капитан привез из чужих краев злобного и жестокого тунца, и тот убил много королевских солдат шпагой, которую держал во рту да так ловко с ней обращался, что, видно, помогал ему сам дьявол, который и воплотился в него, желая уничтожить тунцов; а он, генерал, видя, какой урон нанес злой тунец тунцовому народу, отправил его в изгнание и под страхом смерти повелел ему покинуть поле боя; и что упомянутый Лиций, презрев королевский приказ и оскорбив королевский сан, вопреки королевской воле принял злодея в свой полк под свое покровительство и предоставил ему помощь, совершив тем самым преступление, именуемое crimen lese majestatís:[128] поэтому по праву и по закону он должен быть предан суду и наказан за это и другие прегрешения, дабы отныне и впредь всем прочим было неповадно нарушать королевские приказы.

Сеньор король, получив эти ложные сведения и дурные советы, поверив словам своего военачальника и двух или трех лжесвидетелей, повторивших то, что им было велено, а также доказательствам, рассмотренным в отсутствие обвиняемого, в тот же день, когда добрый и ничего не ведавший обо всём этом Лиций прибыл ко двору, приказал, чтобы тот был схвачен, заточен в суровую тюрьму и посажен на цепь, надетую ему на шею. Генералу же он повелел, чтобы тот со всею решительностью взял капитана под стражу и примерно и неукоснительно его наказал, что и было позднее осуществлено силами тридцати тысяч тунцов-стражников.

Эти печальные и горестные вести были принесены нам теми, кто уехал вместе с Лицием и кто поведал нам обо всём случившемся: и о том, в чем, как я сказал, его обвинили, и о том, как он держался, когда его обвиняли; ибо все судьи были подвластны генералу, и было понятно, что дела плохи и ему не избежать скорой и жестокой смерти.

Тогда-то мне и припомнились (я их даже про себя произнес) слова, что давным-давно изрек граф Кларос:[129]

И поднялись среди нас плач и жалобные вопли, мое же горе было вдвое сильнее, ибо я оплакивал и своего друга, и самого себя, так как в случае его смерти я бы остался один — средь морей, в окружении врагов, без опоры и защиты. Мне казалось, что все — против меня, имея на то полное право, так как из-за меня они потеряли того, кого столь любили.

— Мой сеньор, — причитала капитанша-тунец, — вы оставили меня в такой печали, не желая поделиться со мной, откуда она; верно, вы предчувствовали мою великую утрату.

«Без сомнения, — печалился я, — вот он, сон, который вам приснился, мой друг; вот — причина той печали, с которой вы пустились в путь, оставив и нас в тоске».

И так каждый в стенаниях изливал свое горе. Тогда я обратился ко всем с такими словами:

— Сеньора и сеньоры, друзья, то, как мы себя ведем, получив столь скорбные вести, вполне объяснимо, и что у нас на душе — то на лицах и в речах; но теперь, после первого движения души, которое никому не подвластно, будет правильно, дорогие сеньоры (ведь слезами нашу утрату не возместить), ненадолго успокоиться и подумать о том, что нам следует предпринять. И, судя по всему, тут же начать действовать, ибо, если верить рассказанному, наши ненавистники спешат и у нас нет времени на раздумья.

Прекрасная чистейшая дама-тунец, из прелестных глаз коей текли обильные слезы, отвечала:

— Мы все видим, отважный сеньор, что ты прав, равно как и то, что нужно действовать; поэтому, если присутствующие сеньоры и друзья того же мнения и я, слабая женщина, не ошибаюсь, мы должны обратиться к вам как к тому, кого Господь наделил ясным и выдающимся умом, кому Лиций, мой повелитель, столь разумный и знающий, поверял свои самые трудные и неотложные дела и чьим советам всегда следовал, и умолять вас, чтобы вы — дабы утешить ту, что всегда будет почитать себя вашей должницей — взяли на себя заботу о спасении того, кто любил вас как истинный друг, и предприняли для этого всё необходимое.

Произнеся эти слова, она вновь залилась слезами, и мы к ней присоединились. Мело и другие тунцы, бывшие с капитаншей и согласные с ней, предложили мне стать их главой и взялись следовать за мной и во всём мне подчиняться. Я же, понимая, что обязан сделать всё, чтобы защитить того, кто из-за меня оказался в такой крайности, учтиво согласился, говоря, что каждый из присутствующих сеньоров справился бы с делом лучше, но, поелику они возложили его на меня, я принимаю их предложение с радостью. Они меня поблагодарили, и мы договорились, что сообщим обо всём всему войску, что и было сделано, и через три дня все были в сборе.

Я выбрал двенадцать советников — из тех, кто побогаче, пренебрегая бедными, пускай и самыми сведущими, потому что, когда был человеком, видел: именно так и поступают в городских управах, когда решают важные дела; и тогда же не раз видел, что иные дела проваливались, ибо, как было сказано, всё решают не умные, а разодетые. Среди избранных мною были и Мело, и дама-тунец, бывшая очень разумной женщиной, а таковых сразу отличишь и на земле, и в море. После этого мы приказали всем солдатам подкрепиться и явиться на сборный пункт — тем, у кого имелось оружие, при нем, остальным — невооруженными.

Когда все прибыли, я их пересчитал и насчитал десять тысяч сто девять тунцов-бойцов, не считая женщин, стариков и детей; пять тысяч из них — вооруженные шпагой или кинжалом, копьем или ножом. Все они принесли мне присягу, которую я принял, возложив на голову каждого — по тамошнему обычаю — свой хвост (и даже, как если бы был человеком, посмеялся про себя над сей мучительной церемонией); а они — склонив предо мной свое оружие, а у кого его не было — свои зубастые пасти, поклялись во всём мне повиноваться и приложить все силы к тому, чтобы освободить своего капитана, сохраняя при этом верность его величеству королю.

На военном совете мы договорились, что сеньора-тунец отправится с нами в надежном сопровождении сотни тунцов-дам, в том числе своей сестры, весьма красивой и благовоспитанной девицы. Мы выстроились тремя эскадронами: в одном — тунцы невооруженные, в двух других — с оружием. Во главе двигался я с двумя тысячами пятьюстами вооруженными тунцами, а в арьегарде — Мело с двумя с половиной тысячами других. Тунцы невооруженные и обоз были помещены посредине, а вместе с нами — наши уже упоминавшиеся пажи, несшие наши шпаги.

И вот, как было сказано, мы спешно пустились в дорогу, отдав распоряжение тем, кто занимался рыбной ловлей, снабжать армию, не увиливая от приказа. От тех, кто нам сообщил о случившемся, я разузнал о местонахождении двора и о том, где пребывал в заключении наш капитан. Через три дня мы оказались в трех милях от цели, а поскольку мы двигались в новом необычном боевом порядке и наше передвижение, если бы о нем стало известно, вызвало бы переполох, мы решили не подходить ближе до наступления ночи. Я приказал некоторым из тунцов, принесших нам печальную весть, отправиться в город и, ничем себя не выдавая, разузнать, как там обстоят дела, а затем вернуться с донесением; те, что вернулись, рассказали нам, что всё хуже, чем мы ожидали.

Когда наступила ночь, было решено, что сеньора капитанша со своими дамами, а также Мело с пятьюдесятью невооруженными тунцами — из числа самых знатных и пожилых, отправятся прямо к королю и, как люди осведомленные, будут умолять его тщательно исследовать все обстоятельства дела их мужа и брата. Я же со всеми оставшимися укроюсь в двух милях от города, среди скалистых, покрытых густыми зарослями гор, в которых иногда охотится король: там мы будем ожидать, чем закончатся переговоры, о чем нам будет сообщено.

И вот мы прибыли в лес, где нашли обильную пищу в виде обитавших в горах рыбешек, коими мы насытились, а точнее сказать, наелись до отвала ко всеобщему удовольствию. При этом я предупредил полк, чтобы копья у всех были зачехлены.

Прекрасная благочестивая дама-тунец прибыла в город на рассвете и тут же со всей своей свитой направилась во дворец, где довольно долго ожидала у входа, пока король пробудится. Ему сообщили о прибытии дамы, настойчиво просившей привратников, чтобы ей было позволено предстать перед его величеством. Король, который чувствовал, что его ожидает, повелел сказать, чтобы она отправлялась в добрый час восвояси, так как он не может выслушать ее. Видя, что ее не хотят слушать, она решила прибегнуть к письму и повелела двум законникам сочинить ходатайство в защиту Лиция, где содержалась бы просьба дозволить ему предстать перед королем и во всём оправдаться, ибо наш добрый капитан был как преступник осужден на смерть алькальдами[130] по уголовным делам, вынесшими свой приговор днем раньше. И была изложена эта просьба в таковых словах: «Ваше Величество должны знать, что муж просительницы был несправедливо осужден по ложному обвинению, и Вашему Величеству следует пересмотреть приговор, а до того отложить его приведение в исполнение».

Всё это и тому подобное содержалось в отлично сочиненном прошении, которое было вручено одному из привратников; вручая его, славная капитанша сняла с шеи золотую цепь, на которой висело дорогое изображение, и, заливаясь слезами, отдала ее привратнику, умоляя, чтобы он разделил ее горе и ее страдания, невзирая на скудость поднесения. Привратник охотно взял прошение, а еще с большей охотой цепь, обещая сделать всё от него зависящее, и сдержал обещание, поскольку, когда прошение было прочит ано перед королем, он осмелился добавить от себя множество слов, адресованных его величеству и исходивших из позолоченных уст. Он также рассказал о слезах и тоске сеньоры капитанши по своему мужу, которые она излила у входа во дворец, что тронуло выслушавшего совет короля, и он сказал:

— Пойдите с этой госпожой к судье и прикажите, чтобы он отложил приведение приговора в исполнение, поскольку я хочу узнать побольше о деле капитана Лиция.

И с этим известием обрадованный привратник отправился к несчастной, требуя за хорошо слаженное дело позолотить ручку[131], что она охотно и сделала. А затем немедля они отправились в судейское присутствие, но злой судьбе было угодно, чтобы на улице они столкнулись с доном Индюком, ибо именно так звали виновника всех наших бед, который с большой свитой направлялся во дворец. Увидев госпожу и сопровождавший ее отряд, узнав ее, а также привратника, о жадности и ловкости которого был осведомлен, он тут же заподозрил, что могло произойти, и, всячески скрывая свою заинтересованность, обратился к привратнику с вопросом, куда это он направляется в таком обществе, на что тот простодушно отвечал, ничего не тая. Тогда дон Индюк изобразил притворное удовольствие, говоря, что его радует то, что делает король, поскольку, в конце концов, Лиций был храбрым воином и было несправедливо выносить ему приговор, как следует не рассмотрев дело.

— В моем жилище находятся судьи, явившиеся, дабы узнать мое мнение об этом деле: я собираюсь поговорить о нем с его величеством. Вот они и ожидают меня, но, поелику вы обладаете всеми необходимыми документами, я вернусь домой и сообщу им о приказе короля.

Не останавливаясь, он подозвал своего пажа и со смешком сказал ему, чтобы тот, дабы услужить королю, отправился к судьям и передал им, чтобы они немедленно привели в исполнение вынесенный Лицию приговор и сделали это либо в самой тюрьме, либо возле, не проводя его по улицам[132], а он, дон Индюк, тем временем постарается задержать привратника. Слуга так и сделал, а предатель, прибыв в свое жилище, взял с собой и привратника, сказав Мело и его невестке, чтобы те подождали, пока он переговорит с судьями, а затем они все направятся в тюрьму к Лицию, чтобы принести ему добрую весть о том, что он может идти куда пожелает. Но именно в это время несчастная капитанша была предупреждена о гнусном предательстве и великом злодействе главнокомандующего. Он же, хотя и имел по отношению к доброму Лицию самые дурные намерения, видя тоску и слезы его жены, славной капитанши, как мог, успокаивал ее. И когда злоумышленник и предатель звал пажа, чтобы всё уладить с казнью Лиция, Богу было угодно, чтобы один из его слуг, от которого злодей-капитан не таился, его услышал и сообщил об этом доброй капитанше, которая, получив сообщение, полумертвая и без чувств упала на грудь находившегося рядом деверя.

Мело, услышав сказанное, тут же призвал тридцать тунцов — из числа тех, что сопровождали его, — и приказал как можно быстрее сообщить мне об опасности, грозящей нашему делу; и те, как верные и усердные друзья, стремительно пустились в путь, и мы вскоре узнали печальную весть, которую они возвестили криками: «К оружию! К оружию, доблестные тунцы! Ибо наш капитан — вопреки приказу и воле нашего короля — должен погибнуть из-за предательства и трусости изменника дона Индюка». Вкратце они рассказали нам всё, что я только что поведал. Я тут же приказал трубить в раковины сбор моих тунцов с оружием в пастях, перед которыми произнес небольшую речь, рассказав о случившемся: и поскольку все славные и доблестные воины готовы к бою против врага, спеша помочь своему оказавшемуся в беде сеньору, они отвечали, что будут следовать за мной и исполнят свой долг.

Едва прозвучал их ответ, как мы тронулись в путь. Если бы кто-нибудь увидел в этот миг Ласаро-тунца во главе своего войска, исполняющего — чего он никогда прежде не делал — обязанности капитана-предводителя, громогласно воодушевляющего своих солдат и ведущего их в бой! Впрочем, прежде я громогласно восхвалял вино и призывал жаждущих выпить, выкрикивая похожие слова: «Сюда, сюда, сеньоры! Здесь — доброе вино!» Да... нужда — лучший учитель. И вот таким манером, как мне кажется, меньше чем через четверть часа мы вошли в город, двигаясь по его улицам с таким напором и яростью, что в тот миг, пожалуй, могли бы сразиться и с французским королем[133], а рядом с собой я поставил тех, кто лучше знал город, чтобы они наикратчайшим путем привели нас к безвинному узнику.

И вот, как было сказано, двигаясь яростно и стремительно, мы оказались на большой площади, находящейся у подножия тюремной башни, и, мне представляется, что стремительность, с которой мы освободили славного Лиция, не сравнится ни с чем в прошлом, даже с тем, как Сципион Африканский освобождал свою родину, почти целиком захваченную великим Ганнибалом[134]. Ведь посланный предателем слуга неплохо знал свое дело, да и у сеньоров судей также было время, чтобы порадовать пускай и дурного, но знатного сеньора, приближенного короля, который незадолго до того говорил им, какие они хорошие судьи и как хорошо справляются со своими обязанностями. Так что Богу было угодно, чтобы, когда мы прибыли, наш Лиций был уже приведен к месту казни и его красавица жена, допущенная к нему после долгих уговоров вместе с Мело, уже — безо всякой надежды на близкое спасение — припала к нему с прощальным поцелуем.

По периметру площади и на всех улицах, на нее выходящих, находилось более пятидесяти тунцов, подчиненных главнокомандующему, которые должны были стеречь славного Лиция. Палач торопил сеньору капитаншу, чтобы та оставила мужа и предоставила ему возможность сделать свое дело, для осуществления коего он держал во рту здоровенную, с руку длиной, острую китовую кость, которую должен был всадить в жабры нашего великого капитана, ибо так умирают тунцы-идальго. И вот, когда опечаленная женщина, в великом горе, в слезах и жалобных стонах, издаваемых ею и ее слугами, уступает место жестокому палачу; когда славный Лиций уже простерт на служащем плахой плате в ожидании смерти, закрыв глаза, дабы не видеть ее; когда жестокий палач по обычаю просит у него прощения и, приблизившись к нему, примеряется, куда бы нанести ему рапу, чтобы он быстрее расстался с жизнью, Ласаро со своими солдатами прокладывает себе дорогу сквозь толпу подлых стражников, повергая их наземь и убивая всех встающих на пути своей толедской шпагой. Он явился вовремя, из чего следует, что вел его сам Господь, которому любо вызволять из беды праведников в час крайней нужды, ибо, прибыв в указанное место и увидев страшную опасность, в которой находился мой друг, еще до того, как палач успел осуществить свою обязанность, я завопил во всё горло, как мне случалось кричать на площади Сокодовер[135]. Я крикнул палачу:

— Ты, заплечных дел мастер! Если хочешь остаться в живых, убери подальше свои ручищи!

Мой голос был столь грозен и наводил такой страх, что не только палач-страусишка, но и все, кто был вокруг, затряслись от ужаса, что и неудивительно, ибо воистину, если бы он раздался у входа в ад, то поверг бы в ужас самих ужасающих чертей, и они отдали бы мне власть над душами мучеников[136].

Палач застыл, пораженный моим голосом и испуганный видом стремительно движущегося вслед за мной войска, в то время как я — для пущего страха и дабы отвлечь его внимание — делал шпажные выпады то в одну, то в другую сторону. А когда я приблизился к нему, мне вздумалось расчистить поле боя, и я нанес грешнику, желавшему убить капитана, прямо в лоб такой удар, что он упал замертво рядом с тем, кто ничего этого не видел. Ведь, хотя Лиций и был бесстрашной отважной рыбой, тоска и горе, вызванные ожиданием несправедливой и унизительной смерти, лишили его чувств; я же, увидев его в таком состоянии, подумал, не вышло ли, на мое несчастье, так, что еще до моего прибытия страх убил капитана; с этой мыслью я бросился к нему, называя его по имени, и, услышав мой голос, он слегка приподнял голову и открыл глаза, и, завидев и узнав меня, поднялся, словно восставший из мертвых, и, не глядя ни на что вокруг происходящее, приблизился ко мне, и я раскрыл ему объятия с не испытанными мною ни доселе, ни никогда после радостью и удовольствием, говоря такие слова:

— Мой дорогой сеньор, тот, кто довел вас до такой крайности, должно быть, ненавидит вас так же сильно, как люблю я.

— О мой верный друг! — отвечал он. — Как щедро вы расплатились со мной за всё то немногое, чем были мне обязаны! Молю Бога, чтобы он предоставил мне возможность воздать вам сторицей, так как отныне я — ваш должник!

— Мой сеньор, — отвечал я, — сейчас не время для подобных излияний, преисполненных добрыми чувствами. Лучше подумаем о насущном, ибо вы видите, что творится.

Я просунул шпагу между его шеей и надетой на нее толсто скрученной веревкой, за которую он был привязан, и перерезал ее. Едва он освободился, как взял у одного из солдат шпагу и мы направились туда, где находились его супруга и Мело с сопровождавшими их воинами, которые в отдалении с замиранием сердца следили за происходящим; придя в себя, они набросились на меня с благодарностями за счастливый исход.

— Сеньоры, — обратился я к ним, — вы вели себя как подобает. Отныне и навеки, доколе буду жив, я, насколько хватит моих сил, буду служить вам и моему господину Лицию; и поскольку сейчас не время говорить обо мне, а время действовать, начнем с того, что вы, сеньоры, — раз вы безоружны, — чтобы быть защищенными, должны держаться вместе с нами. Вы же, сеньор Мело, возьмите оружие, выберите сто вооруженных тунцов из вашего эскадрона и не предпринимайте ничего, а только следуйте за нами и охраняйте вашу сестру и ее дам, ибо нам еще предстоит одержать победу в одном деле и отомстить тому, кто причинил нам столько горя и бед.

Мело сделал так, как я его просил, хотя я и знал, что он рвется в бой. Я и доблестный Лиций задержались и смешались с нашими солдатами, которые вели себя столь мужественно и доблестно, что уничтожили, как я думаю, более тридцати тысяч тунцов; когда же они увидели нас, узрели своего капитана в своих рядах, никто не смог сдержать радости. Доблестный Лиций, действуя своей шпагой и самым своим видом, обратил на врага всю свою ненависть, убивая всех, кто оказывался на пути, круша всё направо и налево; они же все были столь испуганы и обескуражены, что каждый из них думал только о том, как бы спастись бегством, укрывшись в своем домишке и не оказывая никакого иного сопротивления, нежели то, которое оказывают слабые овцы отважным хищным волкам[137].

Видя это, мы приказали трубить в рожки, дабы собрать всех наших, рассыпавшихся по полю боя, воедино, что они, заслышав сигнал, и исполнили; и столь велика была радость тех, кто видел вновь своего капитана живым и здоровым, кто едва верил в победу, одержанную над врагом, ибо она казалась чудом (да таковым и была), ибо все убитые были слугами и приживальщиками проклятого дона Индюка, каковым тот, во всём им доверяя, и приказал стеречь благонравного Лиция; и все они получили то, чего Лицию сами желали, — вещь, вполне объяснимая, ибо у дурного сеньора слуги такие же, как и он сам; напротив, если господин милостив, добр и благонравен, то и слуги его стараются ему подражать, становясь благонравными и доблестными, дружить с правосудием и жить в мире, на чем земля и держится.

Ну а что до нас, то, видя, что сражаться нам не с кем, благонравный Лиций и все прочие громогласно начали вопрошать меня, что же делать дальше, ибо все были готовы следовать моему совету и разумению, каковые им представлялись наиболее верными.

— Ежели вы желаете знать мое мнение, доблестные сеньоры и мои мужественные товарищи и друзья, — отвечал я им, — то мне представляется, что Господь, который нам помог в нашем главном деле, поможет и во второстепенном, так как я прежде всего верю, что эта победа и наше везенье нам даны для того, чтобы мы стали вершителями правосудия, ибо нам известно, что дурных людей ждут ненависть и наказание. И было бы несправедливым, чтобы наибольший из злодеев, погубивший столько народу, оставался в живых, ибо мы знаем, что жизнь свою он потратил на дурные дела и предательства. Посему, если вы, сеньоры, согласны, отправимся за ним и сотворим с ним то, что он хотел сотворить с нами, ибо я не раз слышал: «Врагу пощады нет». Ибо многие великие начинания оказались безуспешными, а те, кто их затевал — неудачниками, так как не довели их до конца; если не согласны, спросите великого Помпея[138] и многих других, поступивших ему подобно, ибо не всякому предоставляется такая же возможность. И подобно тому, как мы добыли себе свободу уже содеянными делами, защитим ее тем, что нам предстоит сделать.

Все громозвучно изъявили согласие и готовность, пока злодей не сбежал, схватить его. С этой решимостью, в строевом порядке и всячески поспешая, мы прибыли к дому предателя, до которого к этому часу уже дошли огорчившие его новости об освобождении нашего военачальника и о великом побоище, учиненном его войску. Его горести усилились вдвойне, когда в его покои вошли с известием, что его дом окружен, что все его защитники пали, и сколь жестоким и невиданным способом ведем мы сражение. Он был по природе труслив, и видит Бог, что я не клевещу и не злобствую, а говорю так, ибо был его трусости свидетелем; и когда он узнал о случившемся, то должен был струсить еще больше, ибо с трусами — в противоположность отважным — так, как правило, и бывает. А посему он впал в такое уныние, что не смог ни бежать, ни защищаться.

Окружив дом, Лиций и я как сопровождающий, не встретив никакого сопротивления, вошли внутрь, где и нашли предателя, почти столь же безжизненного, каким его и оставили; при всём том до последней минуты он хотел быть верным своему ремеслу — но не военачальника, а изменника и притворщика. Ибо, когда он увидел нас, пришедших по его душу, то сладким голоском и с фальшивой улыбкой, изображая радость, сказал:

— Дорогие друзья, чему я обязан такой радостью?

— Вражина, — отвечал Лиций, — мы пришли расплатиться с тобой за твои дела.

И как тот, кому было нанесено глубокое оскорбление и кто был ввергнут в страшную опасность, он не стал разводить с предателем речей, но приблизился к нему и три или четыре раза пронзил его шпагой. Мне, да и никому другому, не пришлось ему ни помогать, ни споспешествовать, ибо в том не было нужды, а также поскольку того требовала честь Лиция; и вот таким образом, малодушно и трусливо, скончался дон Индюк, получив заслуженное воздаяние за свои дела.

Мы вышли из его дома, не причинив тому никакого ущерба — а там было чем поживиться, ибо хозяин его был хоть и дурен, но не дурак и к тому же не отличался верностью, какую приписывают Сципиону. Сей муж, будучи обвинен иными в том, что в Африканской войне у него были собственные большие интересы, поклялся перед своими богами, являя всем множество ран на своем теле, что войны, в которых он сражался, не принесли ему никакого дохода;[139] этих-то ран и клятв не смог бы ни показать, ни принести наш враг-злодей, ибо в любой войне присваивал большую часть захваченного, да к тому же лучшую, а худшую уделял королю; был он весьма богат и целехонек, думается мне, потому, что до часа смерти на чешуе его не было ни царапинки, ибо он остерегался в бою занимать опасные позиции, а как благоразумный военачальник наблюдал издали, как идет сражение. А говорю я об этом потому, чтобы вы не подумали, будто мы корыстолюбивы и явились к нему домой за его добром, а не для того, чтобы отомстить за содеянное им зло.

К этому времени все тунцы-придворные, а также другие находящиеся в столице рыбы, как местные, так и иноземцы, прибыли во дворец; коловращение толпы было столь велико, а шум и гам голосов столь устрашающ, что его услышал король в своих покоях и спросил, что происходит; и ему рассказали обо всём случившемся, что привело его в великий страх и трепет. Но, будучи наделен разумом, он подумал: «Храни тебя Господь от пращи и камня да от свирепого тунца-парня»[140], и порешил на шум не выходить, а также приказал, чтобы никто другой не покидал дворец, а, напротив, сделал запасы да ждал, что предпримет Лиций. И вот, насколько мне известно, собралось в королевском дворце и перед ним более пятнадцати тысяч тунцов, не считая тех самых разных рыб, каковые оказались там по своим делам. Но я думаю так, что если бы всё дошло до дела, то ничто ни тех, ни других не защитило бы. К тому же, «храни верность королю да трону — и тебя по милости Божьей не тронут».

Мы остались в городе одни, так как все жители покинули свои дома и владенья, не надеясь, что они их защитят. Те, кто не отправился в королевский дворец, бежали за город в отдаленные места, так что можно было заключить: «От одного злодея зависят жизни сотен людей, многие погибают и умирают, и многие дрожат от страха, не имея за собой никакой вины».

Мы объявленным во всеуслышание приказом запретили своим заходить в чьи-либо дома и под страхом смерти пользоваться чьей-либо чужой раковиной, что и было исполнено.

Когда всё улеглось, мы собрались на совет, чтобы решить, что делать дальше. Некоторые считали, что было бы неплохо вернуться в наше укрытие и укрепиться в нем или же заключить дружбу и войти в союз с теми из тунцов, кого ныне держим за врагов, а они, видя наше воодушевление и нашу великую мощь, обрадуются нашей дружбе и будут с нами любезны. Благонравный и верный Лиций был с ними не согласен, говоря, что, если мы так поступим, то обелим наших лживых врагов, преследовавших нас и предавших своего короля и свой народ, поэтому будет лучше сообщить королю всю правду о случившемся, и если его величество будет хорошо осведомлен о причине наших действий, в особенности о последнем опаснейшем предательстве, совершённом изменником, который нарушил приказ и указание его величества, пожелавшего отсрочить исполнение приговора и пославшего об этом уведомление алькальду с посыльным, тогда как предатель воспользовался полученным мандатом для осуществления своих злодейских целей, а не исполнения королевской воли. Пусть король увидит всё случившееся со своей высоты и уразумеет, что в произошедшем не было ни неуважения к королевской власти, ни непочтительности, а лишь одно исполнение закона должным образом. С этим мнением согласилось большинство благоразумных тунцов.

Порешив на этом, мы договорились, что надо послать к королю сообщить обо всём того, кого бы он хорошо знал. Насчет того, кто это мог бы быть, были разные мнения: одни говорили, что надо отправиться всем скопом и умолить короля выслушать всех через окно; другие говорили, что это может показаться неуважением к королю и что лучше было бы, чтобы посланниками выступили десять или двенадцать человек; третьи говорили, что, поскольку король разгневан, то он еще больше на них рассердится. Так что оказались мы в тех же сомнениях, что и мыши, порешившие повесить на шею коту бубенчик и спорящие о том, кто это сделает[141]. В конце концов, мудрая капитанша нашла наилучший выход и сказала мужу, что, коли надо, она одна с десятью прислужницами хотела бы рискнуть и отправиться с посольством, и ей кажется, что она с задачей справится: во-первых, потому, что против нее и слабых девиц король не будет использовать свою власть; во-вторых, потому, что она не столь виновата, как все остальные, так как спасала мужа от смерти; и, ко всему, она полагала, что знает лучше других, что сказать королю, дабы он сменил гнев на милость. Это понравилось нашему капитану, да и другим пришлось по душе.

Тогда она, взяв с собой прекрасную Луну — так звали красавицу тунца, ее сестру, о которой мы уже говорили, а с нею девять других дам, наиприятнейших с виду и очень хорошо воспитанных, направилась во дворец. Прибыв туда, она сказала стражам, чтобы они сообщили королю о том, что супруга его военачальника Лиция хотела бы поговорить с его величеством, и чтобы он для того ее принял, ибо это сослужит его величеству королю хорошую службу и позволит избежать шума, утихомирит двор и всё королевство, так что он любой ценой должен ее выслушать; и что, если он это сделает, то восстановит справедливость, ибо и она, и муж ее, и все, кто с ним, просят, чтобы был наказан истинно виновный. А если его величество откажется ее выслушать, то свидетелем верности и невиновности Лиция будет сам Господь, ибо никогда и ни за что Лиций не примет обвинений в измене. И обо всём этом и другом, что ей следует сказать и сделать, сеньора капитанша была хорошо осведомлена; и она умела красно говорить, так что, когда к королю явились с новостью, то он, как ни был рассержен, приказал, чтобы сеньору проводили к нему и гарантировали ей безопасность. Как только она предстала перед ним и засвидетельствовала ему свое почтение, король, не дав ей начать говорить, сказал:

— Не кажется ли вам, сеньора, что у вашего мужа хорошенькое дельце уплыло из плавников?

— Сеньор, — отвечала она, — пусть ваше величество соизволит выслушать меня до конца, а потом прикажет неукоснительно исполнить то, что сочтет нужным.

Король сказал, чтобы она говорила, хотя время, отведенное ей, он скорее бы посвятил отдыху. Благоразумная сеньора, мудро и сосредоточенно, в присутствии многих важных особ, находившихся при короле, каковые в то время должны были чувствовать себя неважно, начала свой рассказ с самого начала, во всех подробностях излагая королю то, о чем мы уже поведали, рассказывая, как всё было на самом деле, и уверяя, что если она хоть на йоту уклонится от правды, то готова понести самое жестокое наказание как лгунья и сочинительница небылиц перед лицом короля, равно как и муж ее Лиций, и его вассалы должны будут быть осуждены. Король ей ответил:

— Донья, я так смущен тем, что от вас услышал... Посему сейчас не могу вам ответить ничего другого, как просить вас вернуться к вашему мужу и сказать ему, что если он хочет добра, то пусть снимет осаду с моего дворца и вернет жителям города их дома. А назавтра возвращайтесь сюда и изложите суть дела моему Совету, а затем исполните вынесенный им приговор.

Сеньора капитанша, хотя у нее не было никакой написанной загодя речи, за словом в чернильницу не полезла и сказала:

— Сеньор, ни мой муж, ни те, кто с ним, не брали ваше величество в осаду, точно так же, как ни он, ни кто-либо из его войска не входили ни в чьи дома за исключением дома дона Индюка. Так что жители этого города не будут иметь оснований жаловаться на то, что из их жилищ что-либо пропало. И если они в городе, то пусть ваше величество прикажет им возвращаться, для чего я сюда и явилась. И Господь не попустит того, чтобы у Лиция и его сотоварищей были какие иные мысли, так как они подданные верные и добропорядочные.

— Донья, — сказал король, — аудиенция окончена.

Тогда она и ее дуэньи, сделав перед его величеством в знак почтения подобающий поклон, вернулись к нам. И, узнав о воле короля, мы сей же час покинули город в строгом строю и отправились в лес. От голода мы не умирали, так как насытились трупами врагов, да к тому же приказали тем, кто не был отягощен оружием, взять с собой запасы продовольствия на три-четыре дня, оставив в городе столько, чтобы и его жители, и двор были сыты; и было бы большим грехом не просить Господа, чтобы он, оберегая просящих, каждую неделю насылал на них такие же невзгоды.

Как только наши ушли из города, его жители вернулись в свои дома, которые нашли в том же виде, что и покинули, а король приказал, чтобы ему доставили всё добро из дома убитого главного военачальника; и было этого добра столько, и всё — такого отменного свойства, что во всех морях не найти короля, владевшего бы подобными вещами; и одного этого оказалось достаточно, чтобы король поверил в злодеяния генерала, так как счел, что найденное не могло быть добыто честным путем, но злоупотреблениями и обманом, в том числе и хищением королевского имущества.

После этого он явился в свой Совет и, так как в нем не все были сплошь злодеи, его члены были вынуждены признать, что, если всё обстоит так, как говорят защитники Лиция, то последний не так уж и виновен, тем более что его величество приказал, чтобы приговор Лицию не приводили в исполнение до тех пор, пока король полностью не удостоверится в его вине. Кроме того, привратник, который доставлял королевский указ, объявил о ловушке, в которую его заманил обманщик: о том, как он зазвал его в свой дом и сказал, что в нем находятся судьи, а потом не дал выйти и сочинил подложную бумагу. Алькальды же перед королем подтвердили, что это — правда и что главнокомандующий послал их сказать, что его величество им приказал незамедлительно, сей же час привести в исполнение приговор, а чтобы ускорить казнь, велел не проводить, по обычаю, преступника по городским улицам; и что они, поверив, что таков приказ его величества, приказали Лиция тут же обезглавить. Таким образом король узнал о великой вине своего командующего и проник в суть дела, и чем больше он в нее вникал, тем больше обнаруживалась правда.

Итак, мы провели этот день и ночь в лесу, не очень утруждая себя, а на следующий день сеньора капитанша со своей свитой вернулась во дворец. И, чтобы не быть многословным, скажу, что сеньор наш король на сей раз сменил гнев на милость и принял ее очень хорошо с таковыми словами:

— Добродетельная донья, если бы у всех моих подданных были такие разумные и мудрые супруги, то сколь бы тогда приумножились их добрая слава и их добрые дела и как бы я был этим счастлив. Я говорю это воистину потому, что ваш ум и ваши мудрые рассуждения смягчили мое негодование и избавили вашего мужа и его сторонников от моего гнева и немилости. И поскольку сегодня, в отличие от вчерашнего дня, я лучше обо всём осведомлен, скажите супругу, чтобы, полагаясь на мое слово, он, его спутники и друзья, ничего не опасаясь, явились ко двору; а чтобы избежать скандала, пусть он пока, до моего приказа, побудет под домашним арестом. А вы почаще появляйтесь у нас, ибо мне очень приятно видеть вас и слушать ваши складные, рассудительные речи.

Сеньора капитанша поцеловала ему хвост, всячески благодаря его за столь возросшее расположение, что она отлично умела делать, и с тем вернулась к нам с весьма радостной вестью, хотя некоторым из наших казалось, что мы не должны следовать приказу короля, ибо он-де только притворяется, чтобы схватить нас. В конце концов, как верные подданные, мы решили исполнить указ его величества и, приложив немало усилий, чтобы добыть гарантию безопасности — а ею были наши вооруженные рты, которым мы доверяли особенно, если наша верность ставилась под сомнение, — тут же двинулись в город и вошли в него; встречало нас множество друзей, которые нас приветствовали, завидев наш ровный строй, тогда как раньше опасались делать это, как о том гласит изречение древнего мудреца: «Когда Фортуна посылает нам несчастья, она пугает друзей, пускающихся в бегство, но именно превратности судьбы дают нам понять, кому мы любы, а кому нет»[142].

Мы расположились на постой в наименее населенной части города, где без труда нашли множество пустующих домов безо всяких признаков жизни, коей мы лишили их обитателей. Мы поселились как можно плотнее и приказали, чтобы никто из наших частей не выходил в город, — пусть все видят, что мы выполняем указ его величества.

А тем временем сеньора капитанша каждый день появлялась у короля, который с ней очень подружился — больше, чем мне хотелось бы, хотя с виду ничего нечистого меж ними не было, ибо за всё своей невинностью и приятством, не говоря уж о теле, заплатила красавица Луна. Ведь капитанша отправлялась на встречи с королем со своей сестрой, а, как говорят, «кому — поклоны, а кому — поклонники», и король так к той привязался, что сделал всё, чтобы добиться ее любви, хотя, как мне кажется, капитанша тут была сестре не советчица, в то время как Лиций узнал о происходящем и почти обо всём мне поведал, спрашивая, что я обо всём этом думаю. Я ему сказал, что не вижу в этом большого греха, особенно если учесть, сколь это способствует нашему освобождению. И так произошло, что сеньора Луна приобрела над его величеством такую власть, а он был ею столь ублажен, что не прошло и недели, как она походатайствовала за нас и мы все были прощены.

Король освободил пленника от уплаты налога[143] и приказал всем нам прибыть во дворец. Лиций поцеловал королю хвост, причем ото всей души, и я сделал то же, хотя безо всякого желания, так как для человека это всё равно что поцеловать задницу. И король сказал ему:

— Капитан, я осведомлен о вашей верности и о ничтожности вашей вины. Посему с этого часа вы прощены, как и все ваши люди и друзья-товарищи, которые оказывали вам поддержку и покровительство. И чтобы вы отныне и впредь находились при дворе, я дарю вам дома и имущество тех, кто волею Божией их вместе с жизнью потерял, а также отдаю вам должность того, кто был моим главнокомандующим, и отныне и впредь исполняйте ее и пользуйтесь ею так, как вы это умеете делать.

Мы все низко склонились перед ним, и Лиций вновь поцеловал ему хвост, всячески превознося его за эти милости, говоря, что верит в то, что Господь поможет ему исполнять свои обязанности и верно служить своему королю так, как того его величество желает.

В тот день наш сеньор король узнал и о бедном Ласаро-тунце, хотя в тот миг последний, видя вокруг себя столько друзей, чувствовал себя таким богатым и счастливым, каким никогда до того в жизни, как мне кажется, не был. Король расспрашивал меня о многом и особенно о нашем вооружении, о том, где я его раздобыл, и на все его вопросы я ответил вполне убедительно. Наконец, всем удовлетворенный, он спросил, с каким числом рыб могли бы сразиться мы, имея такое вооружение. Я ответил:

— Сеньор, с мечом во рту я дерзнул бы вызвать на бой всё море с уверенностью в победе.

Он задрожал от страха и сказал, что ему доставило бы удовольствие, если бы мы провели смотр войск, чтобы он мог видеть, как мы сражаемся. Мы договорились, что осуществим это завтра же, а он выедет за пределы города, чтобы всё увидеть. И вот Лиций, наш генерал, я и все прочие появились на смотровом поле в полном вооружении, а я порешил в тот день показать нечто необычное (хотя там, на земле, солдаты давно этими приемами владеют): я повелел всем выстроиться, и мы проплыли перед его величеством, словно всадники на турнире, выписывая круги, то ускоряя, то замедляя ход. И пускай коронель Вильяльба[144] и его современники сделали бы это лучше и согласованнее, по меньшей мере на море, однако никто из тунцов никогда до того не видел эскадроны в строю, так что они восприняли увиденное как великое чудо. А затем я выстроил в каре всё войско, поместив самых опытных и вооруженных ратников в первые ряды, и приказал, чтобы Мело со своими безоружными тунцами — числом тридцать тысяч — затеяли с нами конные стычки; и они окружили нас со всех сторон, а мы, сохраняя строй, сомкнув ряды, начали защищаться и разить и уничтожать противника так, что целого моря недостало бы, чтобы проникнуть в наш порядок.

Король увидел, что я говорил правду и что нас никак невозможно сокрушить. Он позвал Лиция и сказал:

— Этот ваш друг творит чудеса на поле боя. Кажется мне, что, сражаясь таким способом, мы могли бы властвовать надо всем морем.

— Да будет вашему величеству известно, что это — истинная правда, — сказал главнокомандующий, — а что до удивительной методы сражаться иноземного тунца, моего друга, то я уверен в том, что он — Божий посланник и явился в наши края для вящей славы вашего величества и приумножения ваших земель и владений. Пусть ваше величество удостоверится в том, что этот его дар — наименьший из тех, которыми он обладает, ибо не хватит слов, чтобы перечислить другие его блестящие достоинства: это — самый разумный и мудрый тунец во всём море, доблестный и благородный, самый честный и верный, остроумный и благовоспитанный из всех, о ком мне довелось слышать. В общем, в нем нет ничего, к чему можно было бы придраться, и пусть ваше величество поверит, что говорю я это не из расположения, которое к нему питаю, а потому, что хочу, чтобы вы знали истинное положение дел.

— Конечно, — сказал король, — тунца с такими достоинствами нам послал Господь Бог, и поелику вы так его аттестуете, было бы справедливым, чтобы мы оказали ему честь и пригласили ко двору. Спросите у него, не хочет ли он состоять при нашей особе, и пригласите его от своего и от моего имени почтить наше общество своим присутствием.

После этого генерал направился ко мне, чтобы всё мне передать, а король, очень довольный, вернулся в город, а мы вместе с ним. Затем капитан рассказал мне о том, что произошло у него с королем и что король хочет, чтобы я находился при нем, и обо всём прочем. Наконец я получил предложение и, к моей великой чести, стал придворным.

Теперь посмотрите на вашего глашатая, одного из тех, что рекламируют вино в Толедо, ставшего управляющим королевского дома — именно эту обязанность возложил на меня король! — и нечего тут насмешничать! Я возблагодарил Господа за то, что мои дела шли всё лучше и лучше: я со всем усердием служил моему королю и вскорости стал во всём его заменять, ибо ни одного решения, ни важного, ни малозначительного, не принималось без моего участия и согласия. При этом я не оставил безнаказанными тех, кто заслуживал наказания; я исхитрился узнать, как и кем был вынесен несправедливый приговор Лицию, хотя король и помалкивал об этом, так как капитан теперь занимал важный пост и имел большие связи. Используя свое положение, я решил предать дело огласке и сказал королю, что случившееся — полное безобразие, и нечего тут утаивать, ибо это означало бы идти против закона, так что ему следовало бы наказать виновных.

Его величество перепоручил мне это, как и все прочие, дело, и я начал с того, что повелел схватить мошенников, которые вели себя крайне беспечно; и, будучи подвергнуты допросу с пристрастием, все признались, что давали на суде, объявившем славного Лиция преступником, ложные показания. Когда их спросили, почему они это делали и что обещал им главнокомандующий взамен, все они твердили, что ничего за это не получали и ничего он им не обещал, что они-де не были ни его подданными, ни друзьями. О, грешащие без стыда и без совести! О, те, что в судебных распрях стонут от того, что доказательства противоположной стороны превратны, так как основаны на показаниях заранее припасенных лжесвидетелей! Отправляйтесь, отправляйтесь в море и поглядите, что на земле дела обстоят не так уж и плохо, ибо если ваш противник, призвавший лжесвидетелей, им взамен что-то дал или обещал дать, или они просто являются его дружками, ему чем-то обязанными, то эти нечестивые рыбы лгали просто так, а не потому, что им что-то было обещано, что они ждали какого-то вознаграждения или просто по дружбе, — и посему они стократ виновнее и заслужили жестокой кары, а именно: виселицы. Более того: писец, готовивший дела, не желал ни принимать, ни рассматривать никакие бумаги, которые ему предъявлял Лиций, ни иные выступления в его защиту. «О, стыд и позор! — думал я. — И как таких только земля носит?!» Конечно, если бы писец был благожелательнее и, принимая прошения от защиты, честно исполнял бы свои обязанности... Но он просто рвал полученные бумаги. А в них была самая суть дела! То же касается и приговора. То, с какой быстротой он был вынесен, ясно дает знать, что дело было нечисто! А еще более я винил самих судей:

— Ссору двух пажей вы разбираете по десять, а то и по двадцать лет! И час у вас ушел на то, чтобы лишить жизни и чести благороднейшую из рыб!

Они рассыпались в извинениях, что, конечно, их не избавило бы от наказания, если бы король мне строго-настрого не приказал быть с ними помягче. К тому же я чувствовал, что среди них, включая гнусного военачальника, орудует великая вездесущая сила, стирающая с лица земли горы и возносящая к небесам долы, сила, которая всё окрест делает продажным[145], так что не зря царь Персии жестоко наказал дурного судью, приказав содрать с него кожу и обить ею судейское кресло, на которое посадил сына казненного;[146] вот так царь-язычник не виданным доселе новым способом удержал всех будущих судей от продажности.

И по этому же поводу некто сказал, что там, где правит пристрастие, молчит разум, и что хороший законодатель мало что может до верить решать самим судьям, а лишь требовать от них строго следовать законам; ибо судьи часто бывают пристрастны, часто всё ставят с ног на голову, ведомые симпатией или неприязнью, а то и просто беря взятки; посему они крайне склонны выносить несправедливые приговоры, о чем говорит и Писание: «Судия, не принимай даров, ибо они делают слепыми благоразумных и нечестивцами справедливых»[147]. Этому меня обучил мой учитель-слепец, а также всему другому, что касалось законов, так как он воистину знал, по его собственным словам, Святое Учение лучше Бартоло и лучше Сенеки[148]. Ну, а для того, чтобы исполнить то, что мне, как было сказано, повелел король, его мудрости, добытой ценою таких испытаний, хватило с лихвой.

А пока шли суд да дело, капитан-генерал Лиций по приказу короля отправился на войну с осетрами, каковых быстренько покорил, сделав их короля нашим подданным и данником, так что тот в течение всего года должен был платить разные налоги, в том числе сотню дев-осетров и сотню осетров-юношей, каковые весьма ценились за изысканно вкусную плоть: юношей король поедал, а с девами хорошо проводил время. А потом наш великий капитан пошел войной на дельфинов и победил их и установил над ними нашу власть. И число наших ратников столь возросло и натиск нашего войска был столь неотразим, что нашими подданными стали многие рыбы, которые, как мы сказали, облагались нами контрибуцией и платили дань нашему королю.

Наш главнокомандующий, не останавливаясь на достигнутых победах, пошел войной на крокодилов, каковые являются свирепейшими из рыб[149], полжизни проводят в воде и полжизни — на суше; он с ними бился множество раз и хотя некоторые из сражений проиграл, но большинство выиграл; да и в том, чтобы уступить крокодилам, нет ничего необычного, ибо, как было сказано, эти существа весьма свирепы и огромны; и у них есть зубы и клыки, каковыми они рвут на части всякого оказавшегося у них на дороге, но, несмотря на всю их свирепость, наши их не раз могли бы разбить наголову, если бы они, завидя наш натиск, тут же не выбирались из воды на сушу и тем спасались. В конце концов, славный Лиций оставил их в покое, до того учинив великое побоище; но и сам он понес немалый урон и потерял славного Мело, своего брата, что повергло всё войско в глубокую печаль. Утешением было то, что тот погиб геройски, так как стало известно, что перед тем, как его убили, он сам, мощью своей шпаги, которой владел превосходно, убил более тысячи крокодилов и остался бы цел, ежели бы, невзирая на опасность, не начал их преследовать, когда они выбрались на сушу, и оказался на мелководье, где свои не могли прийти ему на помощь, — вот враги его в клочья и разорвали.

Так вот: славный Лиций вернулся с войны наипрославленнейшей из рыб последнего десятилетия, привезя с собой большое богатство и добычу, которую полностью вручил королю, не оставив себе ни одной мелочи. Его величество принял его с великой любовью, каковая воистину была заслужена рыбой, столь славно королю послужившей и столь его прославившей, так что король щедро с ним поделился. Он оказал многие милости и тем, кто был вместе с Лицием, так что все остались довольны и хорошо вознаграждены.

Чтобы проявить благоволение к Лицию, король объявил траур по Мело и придерживался его восемь дней. И мы все тоже. И да будет Вашей Милости известно, что трауром у рыб называется обет молчания, которого они придерживаются все траурные дни, выражая свои желания лишь при помощи знаков[150]. Таков тот траур, который они соблюдают, когда умирает муж, или жена, или дитя, или царственная особа; и считается величайшим из всех в море мыслимых бесчестий, если кто-либо блюдущий траур заговорит опрежь того, как король повелит скорбящим предаться плачу, и уж потом они снова начнут говорить.

И мне от них стало известно, что некий муж по смерти своей дамы, бывшей его возлюбленной, заставил своих вассалов блюсти траур в течение десяти лет, и даже король был бессилен заставить его отменить приказ, ибо сколько раз король посылал к нему гонцов, прося об отмене оного, столько раз тот умолял предать его смерти, ибо прервать траур было выше его сил. А еще они сказали мне — и это меня особенно повеселило — что когда его подданные увидели, что великое молчание длится месяц, и год, и два, а у них рано или поздно возникало желание поговорить, все они покинули его, так что в его владениях не осталось ни одного тунца, и посему его траур мог длиться сколько угодно, ибо не для кого было его отменять. Когда мне обо всём этом рассказали, мне тут же на память пришли некоторые болтуны, которых я знал среди людей; они никогда не закрывали рты, не давая заговорить никому из окружающих; одну историю заканчивали и другую начинали, и так до бесконечности, не давая никому вставить ни слова, не пытаясь вникнуть в смысл собственных же речей, прерывая один рассказ на середине и начиная другой, и если бы не ночь, которая разводила их и их слушателей, как войска на поле боя, могло бы возникнуть опасение, что они не умолкнут никогда. А хуже всего то, что они не видят, как досаждают Господу и всему миру, а также, думается, и дьяволу, который не так уж глуп, а поскольку подобное тянется к подобному, то и он бежал бы от этих недоумков. Быть бы вам, болтуны, подданными того сеньора, о котором шла речь, и чтоб померла его подружка... Вот было бы вам воздаяние!

Итак, возвращаясь к нашей истории, когда закончились траур и оплакивание Мело, король повелел произвести тщательнейший учет всех вооруженных бойцов и отыскать недостающее оружие, что и было исполнено.

Тем временем его величеству пришло на ум, что меня было бы неплохо женить, о чем он и сообщил славному Лицию, которого и обязал всё устроить, хотя, когда тот услышал о сем желании, оно ему не очень-то понравилось; но он не осмелился отказаться, дабы не прогневать короля. Лиций сообщил мне новость, испытывая немалое смущение, ибо считал, что, с учетом моих заслуг, я заслуживал большего, но король требовал неукоснительного исполнения своей воли. В конце концов, уже не столь юная и не столь непорочная Луна была объявлена моей невестой. «Мне везет, — сказал я про себя, — как тому игроку в пелоту[151], который попал по мячу, но со второго удара, и благодарение Богу, что не с третьего-четвертого; хотя при всём при том, есть и кое-какой выигрыш: ведь король будет поважнее архипресвитера»[152]. Так что я подчинился, и моя свадьба была отпразднована с такой пышностью, как если бы я был особой королевских кровей; и король пожаловал мне в управление графство, хотя иметь его на суше было бы предпочтительней, нежели в море. Таким образом, из последнего тунца я сделался сеньором, хотя и не без ущерба для своей особы.

И таким вот образом моя светлость наслаждалась жизнью, вполне довольная женитьбой на моей новой милой Луне, да еще в обществе моего короля, которому я старался всячески услужить, только и думая о том, как бы ему угодить и чем его порадовать, будучи столь многим ему обязанным; посему во всякое время и в любом месте я был наготове, неотступно за ним следуя и всячески остерегаясь сказать что-либо, что могло вызвать его неудовольствие и гнев; и всегда перед моими глазами была незавидная участь тех, кто говорил своим господам правду. Я помнил о том, что сделал Александр с философом Каллисфеном, осмелившимся ему перечить[153], так что у меня всё шло хорошо. И все от мала до велика мне подчинялись и ценили мою дружбу не меньше дружбы с королем.

Тем временем я надумал установить в море те же порядки, что существуют на суше, и уведомил о том короля, уверяя его, что так будет много лучше, ибо он делает работу, которая должна приносить пользу; а дело обстояло так, что до сей поры королевская должность не приносила никакого дохода, кроме налога на продажу, равному одной тридцатой с вырученной суммы; а когда король вел справедливую и нужную его государству войну, вербовалось необходимое для ее ведения наемное рыбье войско, для королевского же стола предоставлялось десять рыб. Я же повелел обложить всех налогом на содержание королевского двора, который должен был платить каждый, и чтобы всё было, как на земле, а также выделять для королевского стола каждый день но пятьдесят рыб. Более того: чтобы каждый подданный его величества, который ставил перед своим именем «дон», не являясь родовым кабальеро, также платил его величеству; и этот указ мне казался особенно уместным, ибо среди рыб царило такое бесчестие, что все родовитые и безродные, знатные и незнатные стали «донами»: «дон» — там и «дон» — тут, «донья» — фигля и «донья» — мигля. Я издал свой указ, памятуя о тактичности дам на земле: ведь если какая-либо из них и совершит этот промах, то либо потому, что она дочь заслуженного трактирщика или эскудеро, либо вышла замуж за человека, к которому обращаются «ваша милость», либо кто-то еще в этом роде, ибо те, кто ставит перед именем «дон» — люди не бедные; но в морях нет такой дочки лавочника, которая, выйдя замуж за того, кто не принадлежит к ремесленному сословию, тут же не начнет кичиться и не прицепит к имени частицу «дон», как если бы этот «дон» мог скрыть то, что она — дочь отнюдь не благородных людей, никакими «донами» никогда не слывших; а то, что никакие они не «доны», лучше было бы и не выпячивать, чтобы не давать повода перемывать косточки усопших и вытаскивать на свет дела позабытые; и чтобы их соседи о них не злословили и над ними не смеялись, равно как и над «его милостью», который сам себя так именует; что уж говорить о самих «доньях», которые, как всем известно, стойкостью не отличаются. Но заносчивостью и упорством этих «донов» Господь не обделил. Королю понравилось, что он стал получать хорошие доходы, хотя отныне подношения ему, которые тоже стоили денег, стали не так часты.

Так я хлопотал об этом и других делах, о разных новых налогах, выгодных больше королю, чем королевству. Король, видя такое мое служебное рвение, также не скупился на милости, коими осыпал меня щедро и от всей души. Тогда-то я и вспомнил о моем бедном толедском эскудеро, дабы воспользоваться его мудрыми речами, когда он жаловался, что никак не может найти знатного сеньора, который взял бы его на службу, и что ежели бы нашел такого, то уж знал бы, как извлечь из своей службы выгоду[154]. И я его советами воспользовался; так что были они для меня весьма пользительны, особенно его совет не говорить королю ничего такого, что его бы расстроило, а только то, что могло бы вызвать его к тебе расположение, так как он благоволит только к тому, кто, пускай сам по себе ничего не стоит, умеет ему угодить; и, напротив, с теми, к кому он не расположен, он обращается дурно и везде их поносит, хотя они того и не заслуживают, и не останавливает их, когда они делают, чего им хочется, хотя делать этого не стоило бы. Вспомнил я и уже упоминавшегося Каллисфена, которого его господин Александр за то, что тот говорил ему правду, велел предать ужасной смерти, каковой тот совсем не заслуживал ввиду справедливости его доводов; а коли жить охота, то будь что будет, и я, сколь мог, держался этого воззрения, из-за чего у меня была не жизнь, а малина, и мой дом ломился от добра; но я, хоть и был рыбой, сохранил человеческую сущность и разум, а также проклятое свойство — жажду наживы, царящую среди людей, так как все прочие твари, получая от природы всё им надобное, не хотят ничего большего и ни к чему большему не стремятся[155]. Петух, если у него вдосталь пшеничных зерен, почтет за ничто весь жемчуг Востока; вол, насытившийся травой, не нуждается в золоте Индий, и так все животные: и лишь зверский аппетит человека никогда не насыщается и всего ему мало, особенно если он одержим жадностью. Я говорю это к тому, что, невзирая на все мои богатства и достаток, ибо во всех морях не было короля богаче меня, я был пожираем жаждой наживы — любой ценой! Посему я послал одну армаду в Леонский залив[156] и в залив Йерес[157], а другую — на фламандские банки[158], где погибло немало кораблей со всеми, кто был на их борту, а также туда, где происходили крупные морские сражения, откуда мне доставили огромное количество золота — по моим прикидкам, более пятнадцати тысяч дублонов[159].

Король очень смеялся, видя, как я суечусь и кружусь над этими дублонами, недоумевая, для чего мне этот мусор: ведь его нельзя съесть, да и на себя не наденешь. Я же говорил про себя: «Зачем задавать вопросы, если всё равно понять не сможешь?» А вслух отвечал, что они мне нужны как счетные кружочки[160], чем он и удовольствовался. Позднее же, когда я вернулся на сушу, как далее будет рассказано, — глаза бы мои этого не видели! — обнаружилось, что все денежки, которые я собрал в морях, на земле давно не в ходу. А если где-то ими еще и пользовались, то в другом, не менее глубоком и потаенном месте![161]

Но, живя в море, я страстно желал найти при возможности какой-нибудь корабль, который я нагрузил бы своей добычей, чтобы тот — пускай за половину ее стоимости — доставил бы груз в Толедо, к моей Эльвире, чтобы наша дочь с таким приданым вышла замуж за того, кто наверняка остался бы им доволен и не попрекал ее тем, что она — дочь глашатая; и вот, движимый этим желанием, я два или три раза всплывал на пути кораблей, шедших с Востока, криками над водой призывая их остановиться, думая при этом, что они меня поймут и заметят, и, хотя они так и не стали «верными гонцами», которые доставили бы мои сокровища или их половину в Толедо, где они пригодились бы людям, меня согревала любовь, каковую я продолжал питать к роду человеческому. Однако, когда я их звал, они или меня не замечали, или метали в меня гарпуны и дротики, чтобы меня убить, так что мне приходилось убираться восвояси в свое морское обиталище. Иногда же я хотел, чтобы Толедо стал морским портом, дабы я мог усыпать его своими богатствами, от коих хотя бы малая толика досталась бы жене и дочке. И вот в таких желаниях и мечтах проходила моя жизнь.

Когда я отбился от товарищей, я встретил Правду, которая мне сказала, что она — дочь Божия и спустилась с неба на землю, чтобы жить на ней и быть полезной людям, но что все ее попытки обжиться среди людей закончились ничем, ибо побывала она и у сильных мира сего, и у малых, и для нее не нашлось места в домах знати, и многие другие ее прогоняли, так что, видя такую к себе неприязнь, она удалилась на скалу посреди моря.

Она мне поведала о многих чудесах, происходивших с самыми разными людьми, но ежели бы я стал обо всех них Вашей Милости писать, это растянулось бы надолго и увело меня в сторону от рассказа об испытанном мною. Но ежели будет на то воля Вашей Милости, я пошлю Вам реляцию обо всём, что с ней случилось. Я же, вернувшись к своему королю, рассказал ему всё, что с Правдой произошло.

Утешившись этими словами и вернувшись ко двору, я прожил в море в свое удовольствие еще какое-то время. И тут пришло время женам тунцов метать икру, и король приказал мне сопровождать их на нерест, так как с ними всегда должен был быть кто-то, кто бы их охранял и защищал. На ту же пору генерал Лиций, который, будь он здоров, отправился бы с ними в дорогу, заболел. А с тех пор, как я поселился в море, дамы-тунцы нерестились уже два, а то и три раза, откладывая икру каждый год. Я взял с собой две тысячи вооруженных тунцов, а сопровождали мы более пятисот тысяч беременных дам.

Простившись с королем, мы отправились в путь и через считанные дни оказались в Гибралтарском проливе, пройдя через который очутились близ городков Кониль и Вехер[163] — владений герцога де Медина-Сидония, где нас ждала засада. Я был предупрежден об этой опасности и о том, что именно здесь тунцы несли наибольшие потери, и я приказал всем быть начеку. Но поелику жены были одержимы желанием отложить икру именно на этой отмели, очень для того подходящей, как бы мы ни оберегались, в течение восьми дней мы лишились более пятидесяти тысяч наших дам. И, видя, какие потери мы несем, те из нас, кто был при оружии, решили сопровождать их на мелководье и, если кто-либо захочет их схватить, когда они мечут икру, рубить мечами разбойников и их сети на куски. Но вышло всё наоборот, учитывая силу и ловкость людей, столь превосходящих в этом тунцов, и нападавшие на нас и наших дам захватили нас со всеми потрохами, нисколько от наших мечей не пострадав, но только от того выиграв, так как мои товарищи, попав в плен, лишались чувств и, хватая ртами воздух, теряли оружие, чего не случилось со мной; напротив, схватив шпагу ртом, я таки здорово порезал их сети, в которых вместе со мной оказалась моя милая вторая супруга.

Рыбаки, удивленные этим зрелищем, попытались отнять у меня шпагу, но, когда они тянули ее у меня изо рта, вместе со шпагой показалась и моя рука, в нее вцепившаяся, а на голове у меня обозначились человеческие глаза, и нос, и верхняя половина рта. Весьма напуганные этим зрелищем, одни крепко схватили меня за руку, в то время как другие начали тянуть меня за хвост, словно шкуру из набитого доверху мешка. Я оглянулся вокруг и увидел подле себя мою Луну, обессиленную и испуганную, столь же, если не больше, чем рыбаки, к коим я обратился на человеческом языке с таковыми словами:

— Братья, придите в себя, и пусть никто не пытается зацепить меня багром, ибо знайте, что я такой же человек, как и вы; но, стащив с меня до конца рыбью кожу, вы раскроете мою великую тайну.

Я сказал это, ибо те мои товарищи, что были со мной, лежали возле меня, многие — мертвыми: их головы разбили баграми, которые имели при себе во время ловли на такой случай рыбаки-разбойники. И такими же словами я умолил их, чтобы они сжалились и отпустили на волю бывшую со мной мою спутницу и супругу. Они же, весьма испуганные увиденным и услышанным, исполнили мою просьбу.

И когда моя спутница, в страхе, заливаясь слезами, расставалась со мною, я обратился к ней на языке тунцов:

— Луна, жизнь моя, плыви с Богом, и больше не попадайся в сети, и поведай обо всём королю и всем моим друзьям, и прошу тебя, чтобы ты блюла мою и свою честь.

Ничего не ответив, она, страшно испуганная, прыгнула в воду.

Меня же и моих товарищей из воды достали, на моих глазах всех поубивали на отмели, а меня бросили на песок, наполовину человеком, а наполовину, как было сказано, тунцом, в ужасе ожидавшим, что его разделают и закоптят. В тот же день, когда рыбаки закончили лов, они начали расспрашивать меня, и я им правдиво отвечал, умоляя достать меня из рыбьей кожи полностью. Но они этого не сделали, а вечером погрузили меня на здоровенного мула, предназначенного для перевозки тяжестей, и отправились со мной в Севилью, где доставили ко дворцу его сиятельства герцога де Медина: мое появление там произвело такой фурор и такое потрясение, какого не знала Испания во все времена. И в таком мучительном состоянии они продержали меня восемь дней, на протяжении коих я рассказывал им о том, что со мной произошло.

Под конец я начал чувствовать, что моя рыбья часть начала портиться и разлагаться, лишенная воды, и я умолил сеньору герцогиню и ее супруга, во имя Господа, чтобы они достали меня из этого заточения, поелику то было в их власти; они же, поняв, какие я испытываю муки, распорядились так и сделать. И было решено, что по всей Севилье будет объявлено, чтобы все собрались посмотреть на мое превращение, и на одной из городских площадей перед домом герцога воздвигли помост, чтобы я был всем отовсюду виден, и там собралась вся Севилья; и площадь была вся запружена людьми, и улицы, и крыши, и террасы на верхних этажах домов. Затем герцог послал за мной, и меня вытащили из клетки, которую для меня соорудили, когда достали из моря, — а было сделано это с умыслом, ибо вокруг меня всегда толпилось столько народу, что, если бы меня не отделяли от толпы прутья клетки, то меня бы непременно задушили. «О, великий Боже! — сказал я про себя. — Что же во мне есть столь необычное? Человек в клетке — такое уже было, к его великому несчастию, и не раз; и птиц в клетке все видели; но вот рыба в клетке — нечто невиданное».

Итак, меня достали из клетки, водрузили на щит и понесли в окружении пятидесяти вооруженных алебардами солдат, которые с трудом расчищали в толпе проход.

И вот, положив меня на помост, одни стали тянуть меня за ту часть тела, что уже была свободна, другие — за рыбий хвост, и извлекли меня из рыбьей чешуи на свет божий в том виде, в каком мать родила, а от тунца осталась лишь кожа. Мне дали плащ, чтобы я укрылся, а герцог приказал, чтобы мне принесли его дорожное платье[164], которое я надел, хотя оно и было мне коротковато, и меня приходили приветствовать и поздравлять множество людей, так что всё то время, что я провел там, я ни на одну ночь не смог сомкнуть глаз, ибо и ночью ко мне шли посетители, чтобы меня увидеть и обо всём расспросить, и почитали за счастье пообщаться со мной хотя бы накоротке.

По прошествии нескольких дней после обнаружения моего истинного облика я заболел, ибо жить на суше мне стало невмоготу, так как стал я привычен к морской пище, а земная мне не подходила, и я не смог ее переносить и уже не сомневался в том, что вместе с моими мучениями закончится и моя жизнь. Но Богу было угодно избавить меня как от этой, так и от других напастей, и, когда я увидел, что снова могу ходить, я испросил у владетельных сеньоров разрешения их покинуть, каковое они дали мне с великой неохотой, ибо, как мне казалось, хотели навсегда оставить меня подле себя, чтобы слушать мои рассказы о чудесах, которые со мной произошли, а также о многом другом, что я им плел и чему они полностью доверяли, так как видели мое чудесное превращение.

Но в конце концов, несмотря на всё, они дали мне свое согласие и приказали снабдить меня для дороги всем необходимым. За мной, читатель, — в Толедо, где я очутился накануне Успения[165], так сильно, как никто на свете, желая увидеть жену и дочь, заключить их в объятия, чего не испытывал ни разу за все прошедшие четыре года, ибо в морях не обнимаются, а тычутся мордами друг в друга.

Когда спустилась ночь, я пошел к своему дому, который оказался пустым; и тогда я пошел к дому сеньора архипресвитера, где все уже спали, и начал так сильно стучать в дверь, что их разбудил. На вопрос, кто там, я назвал себя и в ответ услышал очень раздраженный громкий голос моей Эльвиры:

— Поищите, где выпить, в другом месте, и, кто бы вы ни были, грех в такой час издеваться над вдовами. Вот уже три или четыре года, как Господь прибрал моего злосчастного мужа, который утонул в море на глазах его хозяина и многих других, видевших, как он скрылся под водой. К чему ваши насмешки?

И она ушла спать, не желая более ни видеть, ни слышать меня. Я снова начал стучать в дверь, и мой господин архипресвитер, страшно разгневанный, встал с постели и выглянул в окно, возопив во весь голос:

— Безобразие! Кто это беспокоит добрых людей? Хотел бы я знать, кто вы такой, чтобы завтра наказать вас за вашу наглость. Шляетесь в такой час и ломитесь в двери почивающих, стучите дверными молотками и поднимаете шум, нарушая наш сон и покой!

— Сеньор, — сказал я, — если вы хотите знать, кто я, не надо так раздражаться; ибо знайте, что я — ваш слуга, Ласаро де Тормес.

Едва я произнес эти слова, как возле моих ушей просвистел камень, брошенный со всей злостью, а потом и второй, и третий, и еще один, так что вся улица вокруг меня оказалась усыпанной булыжниками; затем в меня бросили опаливший меня факел. Поняв, что я — в опасности и раздумывать некогда, я бросился бежать по улице куда глаза глядят и отбежал на довольно большое расстояние, а он остался у окна, громко крича:

— Посмей еще явиться со своими шуточками — и получишь по заслугам!

Я собрался с мыслями и задумал повторить попытку позднее, не желая никому больше открываться; а так как уже была глухая ночь, я решил провести ее остаток тут же, чтобы поутру снова отправиться к дому архипресвитера. Но из этого ничего не вышло, так как какое-то время спустя по улице проходил с дозором альгвасил, который отобрал у меня шпагу и отъел в тюрьму; и хотя я знал кое-кого из окружения судебного пристава и обратился к ним по именам и назвал себя, они посмеялись надо мной, сказав, что прошло уже более трех лет, как я погиб в походе на Алжир, и отправили меня в камеру, где меня и застало утро, когда все добрые люди начали одеваться и принаряжаться, чтобы идти в церковь — праздновать столь великий праздник. И я бы мог быть с ними, если бы меня все признали, но в темницу вошел арестовавший меня альгвасил и приказал заковать мои ноги в кандалы, а на шее закрепить тяжелую цепь и заключить меня в карцер, что и было исполнено.

— Вы, господин, у коего манеры и обходительность коррехидора[166] и который выдает себя за городского глашатая, лучше посидите денек-другой, пока мы не узнаем, кто вы, шатающийся ночью по городу, чтобы залезать в дома священнослужителей. Ведь, по правде говоря, камзол, что надет на вас, вам не по размеру, и пахнете вы не вином, как подобает вашему ремеслу, а нежнейшей амброй. В конце концов, вы сознаетесь, хотите того или нет, у кого вы украли этот камзол, так как ежели его кроили для вас, то это портной украл у вас больше трех вар[167] материи.

«Не в добрый час мы прибыли сюда»[168], — подумал я про себя. Однако вслух сказал, что не промышляю воровством и не делал того, что он говорит.

— Промышляете или не промышляете, — сказал он, — но вот сейчас из дома коррехидора выходит архипресвитер, настоятель церкви Святого Спасителя, который говорит, что вчера ночью воры хотели его обокрасть, проникнув силой в его дом, не защитись он градом камней, и что они назывались именем Ласаро де Тормес, его слуги. Я ему рассказал, что наткнулся на вас возле его дома, и он подтвердил мои слова, и поэтому мы решили посадить вас на цепь.

Тюремщик сказал:

— Глашатай, за которого вы себя выдаете, жил в этом городе, но погиб по пути в Алжир, и я его хорошо знал. Да будет Господь к нему милостив! Он мог зараз доставить из одного дома в другой две асумбры[169] вина, не считая кувшинчика![170]

«О, я несчастный, — сказал я про себя, — ведь мои испытания еще не кончились! Мои беды наверняка возвращаются: отчего все, кого я знаю и с кем разговариваю, кого почитаю за друзей, меня не узнают и знать не желают? До чего дошла моя злая судьба, идущая против меня, если моя жена, которую я более всего люблю в этом мире и которая любит меня, меня не узнаёт?»

Я начал умолять тюремщика, дал ему денег, чтобы он пошел к ней и сказал, где я, чтобы она вызволила меня из тюрьмы. А он, смеясь надо мной, взял реал и обещал всё сделать, хотя ему казалось, что я мухлюю: ведь если бы я был тем, за кого себя выдавал, он бы меня узнал, так как сотни раз видел, как я входил в тюремные камеры, чтобы сопровождать преступников, приговоренных к телесным наказаниям, и что я был лучший из глашатаев с самым чистым и громким голосом в Толедо. Наконец я так надоел ему, что он пошел и привел с собой — ни много ни мало — моего господина архипресвитера, и, чтобы выслушать меня, он вошел туда, где я был заключен, и принесли свечу: и я почувствовал радость, которую, должно быть, испытывают души на небесах после своего освобождения, и заговорил, плача не столько от печали, сколько от радости:

— О, мой сеньор Родриго де Йепес[171], настоятель церкви Святого Спасителя, посмотрите, в каком положении находится ваш верный слуга Ласаро де Тормес, истязаемый, закованный в железо, испытавший за три года самые удивительные и опасные, самые невиданные и неслыханные приключения!

Он поднес свечу к моему лицу и сказал:

— Слышу голос Иакова и вижу лицо Исава![172] Брат мой, правда, что речью вы похожи на того, кем представляетесь, но ликом — ничуть.

Тут-то я всё понял и попросил тюремщика сделать такую милость и принести зеркало, что он и исполнил. И когда я заглянул туда, то увидел, что я сам на себя не похож, особенно цветом лица, которое прежде было красным, как гранат, точнее, как зерна граната, а теперь стало желтым, как резеда, да и черты его очень изменились. Я перекрестился и сказал:

— Теперь, сеньор, глядя на себя, я не удивляюсь, что ни ваша милость, ни кто другой из моих друзей меня не узнают, так как я сам себя не узнаю. Но, ваша милость, присядьте, а вы, сеньор алькальд, дайте нам немного времени, и вы удостоверитесь, что я не лгу.

Он удалился, и, оставшись наедине с его милостью, я — чтобы убедить его — в подробностях рассказал ему обо всём, что было в нашей жизни с самого нашего знакомства — день за днем. Затем я вкратце поведал ему, что произошло со мной, и как я был тунцом, и что за то время, что я был в море, и от тамошней пищи и воды у меня изменился цвет кожи и лицо, которого я давно не видел. Под конец, крайне удивленный, он сказал:

— То, о чем вы рассказываете, в нашем городе хорошо известно и об этом много говорилось: в Севилье видели человека-тунца; и доказательства, которые вы приводите, также доподлинны. Но я всё еще очень сомневаюсь. Вот что я сделаю для вас: приведу сюда Эльвиру, мою служанку, и она, на ваше счастье, быть может, вас узнает.

Я его горячо поблагодарил и стал просить его, чтобы он дал мне руку для поцелуя и свое благословение, как то когда-то было, но он не согласился.

Прошел этот день и еще три, по истечении которых утром в темницу вошел помощник коррехидора со своими сподручными и писец, и начали меня допрашивать, и, возможно, разозлившись на меня, решили посадить меня верхом, но не на лошадь, а на кобылу[173]. Я не выдержал и горько разрыдался, тяжело вздыхая и всхлипывая, жалуясь на свою злосчастную, так долго преследующую меня судьбу. Со всем тем, приложив немало усилий, я упросил помощника коррехидора отложить пытку, которую не перенесу, а чтобы он в том удостоверился, всмотрелся бы в мое лицо, что он и сделал, подведя меня к свету, и сказал:

— Воистину, какие бы силы ни нужны были этому грешнику, чтобы забираться в дома, сейчас, кажется, судя по его состоянию, их у него нет. Оставим его в покое, пока ему не получшает или пока он не помрет. И снимем с него оковы.

И вот они меня оставили.

Я стал умолять тюремщика вернуться в дом моего сеньора и со своей стороны и от моего имени просить его выполнить обещание, которое он мне дал, и привести ко мне мою жену; и я дал тюремщику еще реал, так как денежки никому не помешают, и он исполнил мою просьбу и вернулся с ответом, что они-де оба завтра ко мне придут.

Утешенный сим известием, я эту ночь спал лучше, чем до того, и во сне ко мне явилась моя госпожа и подруга Правда, выглядевшая крайне разгневанной, и сказала мне:

— Ты, Ласаро, так и не хочешь исправиться: в море ты обещал мне не отдаляться от меня, а как только вышел на сушу, ни разу на меня не взглянул. Поэтому Божий суд и решил тебя покарать тем, чтобы на твоей родине и в твоем доме никто тебя бы не признал — вплоть до того, чтобы тебя водрузили, как злодея, на пыточную кобылу. Завтра придет твоя жена, и ты с честью выйдешь отсюда, и отныне начнешь жизнь с чистого листа.

И она удалилась. Очень обрадованный этим видением, я покаялся и в слезах признал, что всё случившееся со мной было справедливым наказанием, ибо я запутался в паутине лжи, которой было немало в моих рассказах, так что даже правда казалась в них чудесной выдумкой, а что не было выдумкой, могло испугать людей до смерти.

А когда настало утро, мое лицо стало таким, каким было прежде, и мой сеньор и моя жена признали меня и, ко всеобщему удовольствию, привели меня домой, где я увидел свою дочь, настолько выросшую, чтобы стать нянькой для младшеньких. И через какое-то время, когда я отдохнул, я снова начал выпивать и закусывать, так что вскоре вернулся к себе прежнему и к своей хорошей жизни.

Пожив какое-то время в свое удовольствие, хорошо одетый и весьма обласканный, задумал я отправиться посмотреть Испанию, погреться на солнышке — уж больно надоела мне жизнь под водой. Размышляя над тем, куда бы направить свой путь, я решил посетить Саламанку, о которой слышал, что она — пристанище всех наук. А еще потому, что мне давно хотелось попытаться обставить кого-нибудь из тамошних попиков или длиннорясников[174], то бишь лиценциатов[175]. А поелику город таковыми полон, от него законниками несет за версту, хотя да охранит Бог мой дом от угара его ночей! По прибытии я отправился пройтись по городу и после стольких лет морской жизни был восхищен увиденным, превосходившим всё, что я о городе слышал.

Я хочу рассказать об одном случае, который со мной приключился, когда я шел по одной из главных городских улиц. Увидел я человека, едущего верхом на осле, которого шатало из стороны в сторону и который был столь усталым, что, сколько ни силился, не мог ни продвинуться вперед, ни вернуться назад. И тогда человек закричал: «Ну, сеньор бакалавр! Так мы никуда не тронемся, хотя я подумываю вернуться!» Но, решив, что тот, к кому обращены его слова, двигался бы живее, если величать его более почетным званием, он заговорил: «Ну, сеньор лиценциат! Пошевеливайся, ко всем чертям!» — и ткнул того палкой с острым наконечником. Поглядели бы вы, какие тот начал выделывать коленца! Взад, вперед, лиценциат — туда, всадник — сюда! Никогда в своей жизни, ни в морских владениях, ни на суше, я не видел столь важного лиценциата, которому бы все уступали дорогу и на которого вышло бы поглазеть столько народу!

Я узнал тогда, что господа должны иметь какие-то звания, которыми они выделяются среди прочих, как я выделялся силой и доблестью среди тунцов. Но, тем не менее, ценятся они поболе меня, так как, хотя тунцы и облекли меня титулом, мне не дозволено было использовать его за пределами, отвоеванными моими собственными усилиями. И сознаюсь, сеньор, что на протяжении какого-то времени мне больше хотелось прозываться лиценциатом-ослом, чем Ласаро де Тормес.

Движимый этим желанием, привлеченный шумом, я как-то зашел в один колехио[176], где увидел множество студентов и услышал множество голосов, так что все они до единого надрывались не столько от полученных знаний, сколько от криков. И среди многих мне известных лиц (хотя меня не знал никто), я — по воле Божией — узнал своего толедского приятеля, с которым был дружен в добрые времена; он служил двум сеньорам студентам и производил более всего шума, хотя его хозяева были одними из самых старших в колехио. И поскольку он был слуга и по дому, и по учебе[177], то смог представить им меня так хорошо, что меня позвали к обеду, и не только. Правда, обедали мы по-университетски: скудная еда, плохо приготовленная и по-нищенски сервированная, но, будь я проклят, если от нее осталась хоть одна неразгрызенная косточка!

За едой мы говорили о разных вещах, но по моим замечаниям и возражениям оба сеньора прекрасно поняли, что я из своего жизненного опыта почерпнул поболе, чем они — из своих занятий. Я рассказал им кое-что из того, что произошло с Ласаро, причем так складно, что все начали спрашивать, где я учился — во Франции, во Фландрии или в Италии, и, если бы Господь позволил мне вспомнить одно-другое словцо на латыни, они были бы потрясены. Чтобы не дать им повода спросить меня о чем-то, что могло поставить меня в тупик, я старался не выпускать нить беседы из рук. Однако они, вообразив, что я — персона более важная, чем та, которой представляюсь, решили заставить меня поучаствовать в ученом диспуте. Я же, зная, что все они, как и я, латыни не знают, так что я не мог перед ними осрамиться, согласился. Ибо тот, кого уважали тунцы, кои, состязаясь, бьются рылами, сможет за себя постоять среди тех, кто сражается языком.

Диспут был назначен на следующий день, и поглазеть на него был приглашен весь университет. Пусть Ваша Милость увидит Ласаро — в наиславнейшем из городов, среди стольких докторов, лиценциатов и бакалавров, коими воистину, будь их вдесятеро меньше, можно было бы засадить все испанские угодья, а блеском их превосходительств примасов[178] — затмить весь мир целиком! Поглядите на разноцветье одеяний разных Орденов и степеней, на то, как чинно они рассаживаются в зависимости от звания и независимо от человека!

Перед тем как выставить меня на всеобщее обозрение, они хотели надеть на меня одежды своего колехио, но Ласаро отказался, ибо был пришлым и не обучался в этом университете, и должен был не забавлять, удивляя, но быть оценен по тому, как он доказывает свою ученость (а таковая у него была), независимо от того, к какому он принадлежит Ордену и какое у него звание, будь он просто — «с улицы». Говоря по правде, я видел всех такими важными и заносчивыми, что, могу признаться, был более испуган, чем пристыжен, или не столько испуган, сколько пристыжен тем, что меня выставят на посмешище. Когда Ласаро занял свое место (я — студент!) и был представлен ученому миру — а я, как и они все, сумел сохранить величественный вид, — ректор захотел вступить со мной в спор первым, что было среди них делом невиданным. И вот он задал мне достаточно трудный и каверзный вопрос, требуя, чтобы я сказал, сколько бочек воды вмещает море; но я, как человек, море прекрасно изучивший и недавно из него вышедший, смог весьма неплохо ответить ему, заявив, что, если он сможет собрать всю морскую воду в один сосуд, я ее количество тут же измерю и с точностью ему отчитаюсь. Услышав мой быстрый и прямой ответ, принятый за неимением лучшего, и оказавшись в затруднительном положении, в каковое он думал сам меня поставить, видя свою беспомощность, ректор предложил мне самому измерить море, а затем сообщить ему результат.

Смущенный моим ответом, он поставил передо мной другую проблему, думая, хватит ли мне знаний и находчивости, чтобы решить вторую задачу так же, как я решил первую. Он попросил меня сказать, сколько дней прошло со времени сотворения Адама до сего часа, как если бы я всегда присутствовал в мире с часовым маятником в руке, считая эти дни, хотя, по правде говоря, я и числа прожитых мной самим дней не помню, разве только то, что какое-то время был слугой у священника, какое-то — поводырем у слепца и всё такое прочее, так что своих хозяев я пересчитывал лучше, чем свои дни. Но, тем не менее, я ему ответил, что не более семи, так как, когда первые семь прошли, начались другие, и так — до настоящего момента; и так и будет до конца света. Видели бы Вы, Ваша Милость, Ласаро — доктора из докторов, самого поднаторевшего из лиценциатов!

И так как первые две проблемы я разрешил, на третьей ректор решил взять верх, думая меня очернить перед всеми, хотя одному Господу известно, что в этот момент чувствовал Ласаро в смущении сердечном, не выказывая при этом никакой заносчивости. Ректор же востребовал, чтобы я ответил на его третий вызов; и я тут же парировал, что готов принять и третий, и всякий другой вплоть до следующего дня. Он же потребовал, чтобы я указал, где край света. «Что еще за каверзы? — сказал я про себя. — И как мне ответить, если я всего-то мира не обошел? Спросил бы он меня, где край моря, я бы что-нибудь придумал». Тем не менее я отвечал, что край света — в этой самой аудитории, где мы находимся, и что он наглядно в том смог бы убедиться, если бы всерьез об этом поразмыслил, и, если бы это не было правдой, я бы счел себя недостойным вступить в колехио.

Видя, как я справляюсь с ответами на его вопросы, только и думая о том, как объявить мне шах, он получил мат, задав мне — чеканя каждое слово — четвертый вопрос: каково расстояние от земли до неба? Видели бы Вы, Ваша Милость, как я какое-то время солидно откашливался, не зная, что ему ответить, так как он вполне мог быть осведомлен о том, что этого пути я еще не проделывал. Если бы он попросил рассказать о распорядке жизни тунцов и о том, на каком языке они говорят, я бы это сделал с большей основательностью; но при всём том я не промолчал, но ответил, что небо от земли совсем недалеко, так как наше пение там слышно, сколь бы тихо ни пел, ни говорил человек, и что, если он мне не хочет верить, пусть сам поднимется на небеса, а я запою очень тихим голосом, и если он меня не услышит, то я готов поплатиться за свое невежество. Уверяю Вашу Милость, что молодчаге-ректору пришлось умолкнуть и предоставить другим задавать мне вопросы; но когда они увидели, что ректор посрамлен, не нашлось никого, кто захотел бы вступить в дело, а потому все молчали и хвалили мои ответы. Никогда не видел я себя столь всеми восхваляемым, этаким «сеньором-чего-изволите».

Слава Ласаро возрастала с каждым днем, и частично ей я был обязан платью, которым меня одарил добрый герцог, так как, если бы не оно, эти проклятые долгополые продолжали бы меня презирать, как я презирал тунцов-предателей, хотя и не подавал виду. Ко мне стекалась уйма народу: одни — чтобы одобрить мои ответы, другие — поразвлечься, глядя на меня и мне внимая. Ввиду столь великих моих способностей, имя Ласаро было на устах у всех и разносилось по всему городу звучнее, чем среди тунцов.

Мои хозяева пожелали пригласить меня с ними поужинать, и я был не против, хотя поначалу отказался, следуя тамошнему обычаю, то есть отговариваясь тем, что якобы приглашен другими. Не хочу расписывать, что было у нас на ужин, так как он был ужином лиценциатов, но я хорошо видел, что он был подан в обмен на книги[179] и посему столь аристократичен.

После того, как мы поели и скатерти со стола были убраны, на посошок мы разложили карты, что было там обычным занятием, и, разумеется, в этом деле я был более подкован, нежели в диспутах с ректором. Наконец, на столе появились деньги, неведомо откуда взявшиеся. Мои сотрапезники, как весьма ловкие в этом искусстве, знали тысячи приемов обмана глаз, так что, будь на моем месте кто-то другой, он давно бы испустил дух, так как я был на грани проигрыша; но под конец я так их сделал, что они заплатили за всё, и я в придачу к ужину положил в кошель более пятидесяти выигранных реалов. Так что не связывайтесь с тем, кто был господином среди тунцов! Всегда будьте с Ласаро начеку. И перед прощанием с ними я захотел сказать им что-нибудь на языке тунцов, но они меня не поняли. Потом, опасаясь мести с их стороны, ибо для нее у них имелись все основания, я отбыл оттуда, думая о том, что не всё всегда гладко выходит.

Посему порешил я вернуться домой, где хорошо зажил благодаря своим пятидесяти выигранным реалам и кое-чему еще, о чем ради чести промолчу. Я прибыл в свой дом, где всё было в наилучшем виде, кроме полного отсутствия денег. Тут-то я и вспомнил о тех дублонах, что исчезли в море, и, конечно, расстроился, думая про себя, что, если бы знать, что дело пойдет так же хорошо, как в Саламанке, я бы открыл в Толедо школу, предназначенную для изучения языка тунцов, и у меня бы отбою в учениках не было. Затем, хорошенько всё обдумав, я понял, что дело это — невыгодное, так как бесполезное. Так что пришлось мне отказаться от этой затеи, хотя мне так хотелось бы остаться в истории столь древнего города основателем прославленного университета и изобретателем нового языка, доселе никому из людей на земле не ведомого.

Вот что произошло после того, как я отправился в Алжир. Обо всём остальном Ваша Милость со временем узнает. Остающийся Вашим верным слугой,

Ласаро де Тормес.

Случай, подвигнувший меня, друг читатель, на издание «Второй части Ласарильо с берегов Тормеса», таков: мне в руки попалась книжонка, в которой рассказывалось о его жизни нечто, в чем не было ни капли правды. Большая ее часть повествует о том, как Ласаро упал в море, обернулся рыбой, называемой «тунец», и прожил там много лет, найдя себе жену из рода тунцов и прижив с ней детей[186], в своем рыбьем естестве во всём походивших на родителей. Рассказывается в ней и о войнах тунцов, в которых Ласаро был полководцем, и о прочих небылицах, столь же нелепых, сколь лживых, и столь же неосновательных, сколь бессмысленных. Не следует сомневаться, что ее сочинитель хотел описать глупый сон или же приснившуюся глупость. Итак, эта-то книга и стала той причиной, по которой я решился выпустить в свет сию «Вторую часть», изданную слово в слово, без изъятий и добавлений, в точности как я прочел ее в тетрадях, хранившихся в архиве толедской малины[187]. Она совпадала с тем, что сотню раз у камелька зимним вечером я слышал от бабки и теток, и с тем, что я впитал с молоком кормилицы; к тому же они с соседками не единожды спорили: как же, если верить «Второй части», Ласаро провел столько времени в воде и не потонул? Одни были за, другие против; первые приводили слова самого Ласаро, который-де так наелся, что был набит пищей до самой макушки[188] и вода не могла в него проникнуть. Один добрый старик, умелый пловец, стремясь доказать, что это дело посильное, сослался на свой опыт и рассказал, что видел человека, который, купаясь в Тахо[189], глубоко нырнул, угодил в подводные пещеры и пробыл там с заката до восхода, пока солнце своим сиянием не указало ему путь; а когда его домашние и друзья уже устали оплакивать его и искать его тело для погребения, он вышел из воды целым и невредимым. Другой сомнительной чертой его жизни считалось то, что в Ласаро никто не узнавал человека и все, кто его видел, принимали за рыбу[190]. На это один добрый каноник (который, будучи уже преклонных лет, всё время проводил сидя на солнце вместе с пряхами) отвечал, что подобное даже более вероятно, и ссылался на мнения множества древних и новых писателей, среди которых Плиний, Элиан[191], Аристотель и Альберт Великий[192]. Они подтверждают, что в море водятся особые рыбы, у которых самцов зовут тритонами, а самок — нереидами, общее же для всех название — морские люди; до пояса у них тело отлично сложенных людей, а ниже пояса — рыбье[193]. И я заявляю: не будь это мнение подтверждено достойными доверия писателями, хватило бы для оправдания испанского невежества одного лишь дозволения, полученного рыбаками от господ инквизиторов; дело бы дошло до инквизиции, усомнись рыбаки в том, чему их благородия разрешили представляться в определенном виде. На сей счет, пусть это и посторонний моему рассказу предмет, расскажу о происшествии, случившемся с одним моим земляком-сельчанином. Дело было так: один раз его разыскивал инквизитор, чтобы попросить прислать груш, которые, как ему доводилось слышать, у того вырастали отменные. Бедный крестьянин, не зная, чего угодно его благородию, так ужаснулся, что заболел, пока от друга не узнал о сути просьбы. Поднявшись с постели, он пошел в сад, вырвал дерево с корнем и прямо с плодами отослал инквизитору, заявив, что не желает иметь у себя повод для новых требований. Вот так их боятся, не только селяне и подлое сословие, но даже господа и знать. Заслышав слова «инквизитор» и «Инквизиция», все дрожат сильнее, чем осина на ветру. Вот о чем хотел я предуведомить читателя, дабы тот знал, что сказать, когда в его присутствии будут обсуждать подобные вопросы.

Равно предупреждаю его, что меня следует считать лишь летописцем, но никак не сочинителем книги, за которой читатель сможет провести час-другой своего времени. Если она придется ему по вкусу, пусть ждет третьей части, содержащей смерть и завещание Ласарильо; если же нет, пусть примет мое почтение.

Vale[194].

От добра добра не ищут. Говорю это к тому, что недолго смог я пожить доброй жизнью, подаренной мне судьбой, ибо непостоянство неотступно следовало за мной, как в жизни доброй и изобильной, так и в жизни дурной и полной невзгод. Итак, жил я в лучшее время, чем доводилось ветхозаветным праотцам, ел лучше монаха на пиру, пил лучше знахаря, одевался лучше иезуита и держал в кармане две дюжины реалов, верных, как мадридский перекупщик; у меня был дом — полная чаша, дочка — словно веточка, привитая к фамильному древу[195], и должность, которой мог позавидовать сторож толедской церкви, выгонявший из храма собак. Но до меня дошел слух о походе на Алжир[196], который взволновал меня и, как верного сына, сподвиг на то, чтобы пойти по стопам славного отца моего Томе Гонсалеса (Царствие ему Небесное)[197]. Я возжелал оставить в грядущих веках пример и образец отнюдь не поводыря хитрого слепца, грызуна-хлебоеда у скуповатого священника, слуги нищего дворянина и глашатая чужих злодеяний; нет, мне хотелось прославиться просвещением мавров, погрязших в слепоте своих заблуждений, взятием и потоплением предерзостных корсарских кораблей, служением отважному капитану из ордена Св. Иоанна, у которого я устроился лакеем, с тем условием, что вся моя добыча останется у меня (так оно и вышло). Наконец, мне хотелось явить образец боевого клича и воодушевления, восклицая «Сантьяго!» и «Рази, Испания!»[198].

Я распрощался с моей возлюбленной супругой и ненаглядной дочерью. Дочь попросила меня не забыть привезти ей мавритенка, а жена — прислать с первой оказией невольницу да в придачу горсть берберских цехинов[199], чтобы тем утешиться в мое отсутствие. Попросив увольнения у архипресвитера, моего господина, я поручил ему заботиться о благополучии жены и дочери. Отбыл я из Толедо веселым, довольным и в добром расположении духа, как и всякий, кто отправляется на войну преисполненный надежд, окруженный большим числом друзей и соседей, спешащих по тому же пути в стремлении улучшить свою участь. Мы добрались до Мурсии[200], чтобы затем в Картахене[201] погрузиться на корабли; там со мной случилось нежелаемое, и я изведал, что фортуна, вознеся меня на высоту своего превратного колеса и на вершину земного благополучия, в своем стремительном беге стала низвергать меня на самое дно.

Произошло так, что, добравшись до постоялого двора, увидел я подобие человека, больше смахивавшего на козла из-за клочковатых и мохнатых своих одежд. Шляпу он нахлобучил так, что лица не было видно; рукой он прикрывал щеку, а у ноги болталась шпага в лиможских ножнах;[202] шляпа была скроена на плутовской манер, без макушки, чтобы пар выходил из головы, а куртка — по французской моде, вся изрезанная, изорванная — ни одного живого места! Рубахой ему служила собственная плоть, видневшаяся под решетом верхней одежды; штанами — то же самое; один чулок был цветастый, другой — зеленый, и оба едва доходили ему до щиколоток; обут он был на манер босоногих братьев[203] — в обноски-шлепанцы. По перу, пришитому к шляпе, я заподозрил в нем солдата. Так рассудив, я спросил его, откуда он и куда путь держит; он поднял глаза, чтобы посмотреть, кто спрашивает, и узнал меня, а я — его: то был дворянин, которому я прислуживал в Толедо, и я весьма удивился, встретив его в таком одеянии. Заметив мое изумление, тот сказал:

— Немудрено, друг Ласаро, что ты поразился, застав меня в таком виде; но скоро пройдет твое изумление — я расскажу тебе, что произошло с тех пор, как я бросил тебя в Толедо, до нынешнего дня. Возвращаясь домой с меной дублонов, чтобы заплатить кредиторам, встретил я женщину, чье лицо было укрыто плащом. Дергая меня за накидку, проливая слезы, вздыхая и всхлипывая, она нежно просила меня помочь ей в беде. Я попросил ее рассказать, что за несчастье с ней случилось, ибо дольше рассказывать о сути дела, чем помогать. Она же, не переставая плакать и краснея, словно девица, поведала мне, что я должен был сделать: нужно было сопроводить ее в Мадрид, где, как ей рассказали, обретался кабальеро, который похитил ее честь, но тем не удовольствовался и заодно украл у нее все драгоценности, не сдержав обещания взять ее в жены; в случае моего согласия она обещалась оказать мне ту услугу, каковую обычно оказывают находящиеся в долгу женщины. Я утешил ее, как умел, вселив в нее надежду на то, что, если ее недруг всё еще жив, она обязательно с ним поквитается. Итак, мы не мешкая отправились в столицу[204], докуда я ее и сопроводил, оплатив все ее издержки. Сеньора, хорошенько знавшая, куда направляется, отвела меня к роте солдат, которые встретили ее радушно и отвели к капитану, чтобы тот зачислил ее в перевязчицы ран. Обратив ко мне бесстыжий взгляд, она произнесла: «Ступайте, сеньор простофиля, для этого я здесь и нужна». Смекнув, что меня обвели вокруг пальца, я принялся с пеной у рта грозить ей, что, не будь она дамой, я бы душу из нее вытряс. Один бывший там солдатик подошел и с издевкой дернул меня за нос, но не посмел дать пощечину, иначе его сразу можно было бы хоронить. Видя, что дело не выгорело, я, ничего не сказав, удалился чуть быстрее, чем шагом, чтобы посмотреть, не погонится ли за мной какой-нибудь дюжий вояка, желая меня прикончить. Ведь если б я с каким-нибудь новобранцем схватился да и убил его (а как же иначе?), то какая мне в этом честь и слава? Но выскочи на меня капитан или какой другой удалец, он бы ножом получил столько раз, сколько есть песчинок на дне морском. А раз погнаться за мной никто не дерзнул, то ушел я весьма довольный. Я стал искать ночлега, но приличествующего себе не обрел и теперь вот стою перед вами. Мог бы я податься в лакеи или в прислужники к пяти-шести штопальщицам[205], но лучше уж помереть с голодухи, чем служить на таких должностях.

В заключение мой славный хозяин сказал, что не нашел купцов-земляков, которые могли бы ссудить ему денег, не имел в кармане ни гроша и не ведал, где переночевать. Поняв, в какой переплет он угодил, я предложил ему половину кровати и ужина. Он принял подарок. Когда мы собрались ложиться, я сказал ему повесить одежду на спинку кровати — для ползавшей по ней публики в постели было тесновато.

Утром я попытался встать, сильно не шумя, протянул руку за одеждой — и тщетно, поскольку предатель похитил ее и скрылся. Я думал умереть прямо в кровати от досады, и лучше бы так оно и случилось; тогда бы я избежал подобных смертей в дальнейшем.

— Держи вора! Держи вора! — заголосил я; сбежались люди с постоялого двора, застали меня в чем мать родила и принялись шарить по углам в поисках одежки. Все хохотали как сумасшедшие, а я ругался как извозчик, посылая ко всем чертям вора и хвастуна, полночи донимавшего меня рассказами о величии своей персоны и знатности своего рода.

Единственным средством (поскольку другого не сыскалось) было примерить на себя лохмотья того бахвала, пока Господь не пошлет иной одежды, но они были настоящим лабиринтом: без конца, без начала, куртки от туфель не отличишь. Ноги я сунул в прорези для рук, вместо обуви примерил платье, а о чулках и говорить нечего — они походили на рукава от мантии судейского; сандалии на мне сидели словно колодки, ибо подошв у них не было. Шляпу я напялил наизнанку, чтобы казалась не такой засаленной; умолчу о разном пешем и конном люде, который прогуливался по моему телу[206]. И в таком-то обличье я и предстал перед хозяином, пославшим за мной; тот, удивившись этакому пугалу, так расхохотался, что мышцы его зада расслабились, и из него вывалилось такое, о чем, из почтения к этому господину, подобает умолчать. Очухавшись, хозяин спросил, с чего это я так вырядился; я ему всё рассказал, а он, вместо того чтобы сжалиться, отругал меня и выставил вон. Он сказал так: если уж я такого человека приютил у себя в кровати, то и в другой раз затащу вора, но уже к нему домой.

Так уж получалось, что я недолго задерживался у своих хозяев; так вышло и с этим, правда, не по моей вине. Оказался я бесприютным, брошенным и удрученным, в одеянии, над которым все глумились и насмехались. Одни мне говорили:

— Недурная шляпа с фальшивыми полями; наверное, так модники ходят.

А другие:

— Куртка у вас модная, похожая на свинарник: когда она на теле вашей милости, то по нему бегают такие откормленные хряки, что их можно закалывать и, засолив, посылать вашей супруге[207].

Один армейский носильщик мне сказал:

— Сеньор Ласаро, Богом клянусь, из ваших чулок так хорошо видны икры! А в сандалиях вы просто вылитый апостол[208].

На что начальник альгвасилов отозвался:

— Сеньор, наверное, маврам собрался проповедовать.

И так они мне перемывали косточки, что я уже думал повернуть домой, но не сделал этого, решив, что худая получится война, если на ней я не наживу больше, чем потерял. К тому же я ощущал, что от меня бегали как от прокаженного.

Мы погрузились на корабль в Картахене. Он был весьма велик и богато нагружен. Поднялись паруса и отдали нас во власть ветра, который нес корабль и двигал его с большой скоростью. Земля исчезла из виду, а на море разыгрался встречный ветер, вздымавший паруса до небес. Буря усиливалась, надежда таяла, а моряки и кормчие ее не вселяли. Поднялся такой стон и плач, как будто я оказался на проповеди о Страстях Господних. В таком гаме нельзя было разобрать приказов; кто-то бежал на один борт, кто-то на другой; мы галдели, как котельщики[209]. Все исповедовались кому придется, и кое с кем случилось так, что он исповедал грехи одной потаскухе, а та даровала ему отпущение так, словно сотню лет носила сан.

В мутной воде рыбаку раздолье. Увидев, как все заняты, я сказал себе: «Коли помирать, так с набитым брюхом»[210]. Я спустился в трюм, где в изобилии нашел хлеб, вино, пироги и соленья, которым никто еще не сказал «А что вы тут делаете?». И принялся я пожирать всё, что видел, и набивать себе желудок, чтобы наесться впрок к Судному дню. Ко мне спустился один солдат, который хотел попросить его исповедать; но, увидев, что я в бодром расположении духа и с отменным аппетитом, удивился, как это я мог есть перед лицом смерти. А я ему ответил:

— Ем, чтобы морская вода, которой я напьюсь, когда буду тонуть, мне не повредила.

От моей простоты он чуть со смеху не лопнул. Я исповедовал многих: они слова не могли от страха молвить, да и я особо не вслушивался. Капитаны и значительные лица, а с ними два священника, спаслись в шлюпке; я был дурно одет и потому туда не поместился.

Наевшись до отвала, я подошел к бочонку доброго вина и разбавил то, что влезло ко мне в брюхо; я уж и забыл, что бушует гроза и на каком я вообще свете.

Корабль начал тонуть кормой вниз, вода входила в него, как к себе домой. Командир роты схватил меня за руки и в предсмертной агонии попросил меня выслушать грех, который он собирался исповедать. Грех состоял в том, что он не исполнил епитимью — совершить паломничество к дому Богоматери в Лорето;[211] было это для него весьма удобно, но он хоть и собирался, да обещанного не исполнил. Я сказал ему, что данной мне властью переменяю епитимью, и вместо Лорето он должен отправиться в Сантьяго[212].

— Ах, господин! — сказал он. — Хотел бы я совершить покаяние, да не смогу, ибо вот-вот нахлебаюсь воды.

— Коли так, — заметил я, — то налагаю новую епитимью: выпить всю воду в море.

Но так он и не выполнил клятвы, и многие выпили столько же, сколько он. Когда вода дошла мне до рта, я сказал ей: «От ворот поворот»; даже если б я открыл свои врата, она не смогла бы туда проникнуть, ибо тело мое так напиталось вином, что походило на полный бурдюк.

К месту крушения приплыло множество рыб, будто бы на зовы о помощи с корабля; и стали они пожирать плоть несчастных утопленников[213] (причем не в мелкой воде!), как будто паслись на выгоне. Они и меня хотели казнить, но я схватился за шпагу и, не тратя времени на беседы со столь подлым людом, охаживал их не жалея сил. Они мне шептали:

— Мы не желаем тебе зла, лишь хотим узнать, каков ты на вкус.

Я так усердствовал, что за полчетверти часа истребил не меньше пятисот тунцов, желавших устроить себе пиршество из плоти грешников. Уцелевшие рыбы наелись мертвечины и оставили общество Ласаро, не сулившее им выгод.

Я оказался безраздельным властителем дна морского. Проплывая от одного места к другому, я видел разные чудеса: бесчисленные остовы и тела людей, немало сундуков, полных жемчуга и золота, множество оружия, шелков, холста и пряностей. Меня разбирало от зависти и сожаления, что ничего такого нет у меня дома, отчего, как говорят бискайцы, я был готов «отведать хлеба, смоченного в сардинном масле»[214]. Я сделал всё, что мог, а мог я немногое. Открыл я большой сундук, набил его дублонами и драгоценнейшим жемчугом, взял канатов из тех, что в изобилии там лежали, привязал его и, связав одни канаты с другими, сделал один, настолько длинный, что счел его достаточным для подъема на поверхность. Если мне удастся вытащить отсюда всё это богатство, говорил я про себя, то в целом свете нельзя будет сыскать трактирщика жирнее меня. Построю себе дома, буду жить на ренту, куплю себе толедскую виллу с садом; моя жена будет называться «дон»[215], а я — «сеньор»; выдам дочь замуж за самого богатого пирожника в округе. Все придут меня поздравлять, а я скажу, что славно потрудился, добывая богатство не из недр земных, а из глубин морских, не вымокший от пота, но просоленный, как вяленая треска. В жизни не был я столь счастлив, если не считать одного обстоятельства: стоило мне открыть рот, как я оказался бы погребенным со своими сокровищами до второго пришествия.

Оказавшись в шаге от гибели, я трепетал; будучи в шаге от богатства — радовался. Смерть меня пугала, но клад веселил мой взор и побуждал меня бежать смерти и наслаждаться сокровищем. Я снял с себя обноски, оставленные мне в благодарность за службу моим хозяином, оруженосцем. Привязав канат к ноге, я начал плыть, пусть и не очень умело; в час опасности у меня словно крылья выросли на ногах, а руки превратились в весла. Рыбы, проплывавшие мимо, бросились меня кусать, подталкивая меня и служа мне опорой. Они кусались, я брыкался, и так мы приблизились к поверхности воды, где случилось то, что обрушило на меня несчастья. Я вместе с рыбами попался в расставленные рыбаками сети; почуяв улов, они дернули их с такой силой, что в меня начала проникать вода, причем стремительно. Не в силах сопротивляться, я начал тонуть; так бы и случилось, когда бы рыбаки, в обычной для них спешке, не вытянули улов в суденышки. На скверный запах я плевать хотел, мне случалось пить и похуже: вспомнилась мне моча господина архипресвитера, которую как-то раз жена заставила меня выпить под видом вина из Оканьи[216].

Когда рыбы оказались в лодке, а я среди них, рыбаки начали тянуть за веревку, по которой, как говорится, до клубка дойти можно. Увидев, что к ней привязан я, они в изумлении заголосили: «Что за рыба в человеческом облике? Дьявол это или призрак? Потянем-ка за этот канат да посмотрим, что у него к ноге привязано». Тянули они с такой силой, что лодка начала крениться; поняв, что это небезопасно, они перерубили веревку, а вместе с нею — и все надежды Ласаро выбиться из грязи в князи. Рыбаки положили меня на живот, чтобы вышла вода, а заодно и выпитое мной вино. Увидев, что я не умер (что было бы для меня никак не хуже), они дали мне немного вина, и от него я снова стал полон сил, словно светильник, в который плеснули масла. Задали мне тысячу вопросов; я ни на один не ответил, пока меня не покормили. Собравшись с духом, я сперва спросил, куда девалась веревка, которую я примотал к ноге. Мне ответили, что ее перерубили, чтобы уйти от опасности. Вот тут и погибла Троя, а с нею — взлелеянные Ласаро мечты, тут и начались его беды, невзгоды и мучения. Нет на свете большего горя, чем стать богачом и оказаться на седьмом небе, а потом очутиться в нищете и в лапах неслухов. На воде возвел я свои фантазии, и вода же их потопила. Я рассказал рыбакам, чего я заодно с ними лишился из-за рассечения пут. Они испытали на себе столь великий гнев, что один из них чуть не наложил на себя руки.

Самый умный из рыбаков сказал, что недурно было бы вернуть меня в море и посторожить, пока я не выберусь. Остальные поддержали его слова; и, невзирая на неудобства, которые я им доставил, стояли на своем, уверяя меня: коли я знаю дорогу, то доберусь с легкостью (как будто я собирался за пирожками или в кабак). Алчность так застила им глаза, что меня уже хотели бросить в воду, но тут (на счастье мне, на беду ли) появилось там, где мы стояли, судно, пришедшее помочь им перевозить улов. Они замолчали, чтобы другие не узнали об открытом ими кладе; но нелегко им было оставить злой умысел. Корабли пристали к берегу; меня бросили к рыбам, чтобы спрятать, а потом вернуться и при возможности снова начать поиски. Двое схватили меня и поволокли в хибару, стоявшую рядом. Один из них, не причастный тайне, спросил, кого это они притащили; ему ответили — морское чудовище, выловленное с тунцами. Оказавшись в этом свинарнике, я попросил у них какого-нибудь тряпья, чтобы можно было прикрыть наготу и показаться на людях. Мне ответили: «Это потом, сначала хозяйке по счетам заплатим»[217]. Из этого тайного наречия я ничего не понял.

Молва о чудовище разнеслась по всей округе. В лачугу валом валил народ, чтобы поглазеть на меня, а рыбаки не хотели меня показывать, уверяя, что ждут разрешения от господина епископа и инквизиторов, а до тех пор не положено. Я же пребывал в изумлении, не зная ни что говорить, ни что делать, ибо не догадывался об их намерениях. Случилось со мною то же, что и с рогоносцем, который о своих рогах узнаёт последним. А эти черти замыслили такое, до чего сам сатана бы не додумался, и заслуживает это особой главы и особого внимания.

От поблажки и воры плодятся; рыбаки, видя, какой выгодный им выпал случай, тут же ухватили его за чуб[218], а потом уже и за всё тело. Видя, сколько народу ходит посмотреть на новую рыбку, решили они возместить себе убытки, понесенные от перерезанного каната на моей ноге, и послали к господам инквизиторам просить о соизволении показывать по всей Испании рыбу с человеческим лицом. Они легко добились желаемого с помощью гостинца из лучшей пойманной ими рыбы, поднесенного их святейшествам. Когда бедный Ласаро благодарил Господа за то, что Он спас его из чрева китова[219] (а это было столь же великим чудом, сколь малыми были моя сноровка и смекалка, ибо плаваю я как топор), схватили меня четверо рыбаков, более похожих на заплечных дел мастеров, распявших Христа, чем на людей. Они связали мне руки и нацепили мне бороду и ржавый шлем, не позабыв об усах, отчего я стал похож на дикого человека, каких ставят в садах[220]. Ноги мне обернули листьями рогоза, и я уподобился горной форели.

Я оплакивал свое злосчастье, рыдал, сетуя на жребий и фортуну: «Кто же ты, то, что меня преследует? В жизни я тебя не видел и не знаю тебя; но если можно по действию определить причину, то по тому, что я перенес, думаю, что нет русалки, василиска, аспида и львицы с новорожденными львятами беспощаднее тебя. Лестью ты возвышаешь людей и нежишь их на вершине твоих услад и богатств, а потом низвергаешь их в бездну бедствий и лишений, столь же огромных, сколь велики были твои щедроты».

Один из моих катов подслушал эту беседу с самим собой и крикнул мне зычным голосом:

— Если сеньор тунец скажет еще хоть слово, то мы вас либо засолим вместе с вашими собратьями, либо сожжем как чудовище. Господа инквизиторы повелели нам, — продолжил он, — возить вас по градам и весям Испании и показывать всем как диво и чудо природы.

Я клялся им, что я не тунец, не чудище или еще какое страшилище, а человек, такой же, как все остальные; а если и выбрался из моря, то лишь потому, что попал туда вместе с теми, кто утонул во время алжирского похода. Они тут же оглохли, и тем хуже становилась их глухота, чем меньше они хотели слышать. Поняв, что все мои мольбы им — что об стенку горох, я набрался терпения и начал ждать, пока время, которое всё лечит, не исцелит и мою беду, причиненную этими чертовыми любителями превращений.

Меня положили в бадью, сделанную наподобие бригантины;[221] если она наполнялась водой, а я садился, то вода доставала мне до рта. Ног я не мог поднять, потому что они были связаны веревкой, один из концов которой торчал из-под обода этой посудины, так что если стоило мне, к несчастью своему, хоть пикнуть, то меня окунали, как лягушку, и приходилось мне хлебать больше, чем больному водянкой. Я сжимал зубы, пока не чувствовал, что тот, кто дергает за веревку, слабеет; тогда я высовывал голову наружу, словно черепаха, учась на собственном опыте.

Вот в таком виде меня всем и показывали, и столько народу собиралось посмотреть на меня (каждый при этом платил куартильо[222]), что они за день заработали двести реалов. Растут доходы — растут и аппетиты, и именно поэтому они призадумались о моем здоровье. Чтобы сохранить его, они устроили совет и обсудили, не стоит ли меня на ночь вытаскивать из воды, ибо боялись, что от избытка влажности и холода может сократиться моя жизнь — а ценили они ее пуще собственной, поскольку получали от нее барыши. Они решили всё время держать меня в бадье, полагая, что со временем привычка превратится в природу; так что бедный Ласаро промокал, как рис или пенька в запруде.

Оставляю благочестивому размышлению участливого читателя вообразить, что я мог ощущать в таком положении, оказавшись узником столь необычной темницы. Я был пленником в земле свободы, порабощенным коварством этих алчных кукольников; а хуже всего переносил я то, что приходилось изображать немого, не утратив дара речи. Не мог я даже раскрыть рта, ибо мой страж всегда был настолько бдителен, что, пока никто не видел, наполнял его водой, опасаясь, как бы я не заговорил.

Пищей мне служил размоченный хлеб, который бросали зрители, желавшие посмотреть, как я ем; так что за те полгода, что я провел в этой ванне, не приходилось мне есть почти ничего иного, и я помирал с голоду. Моим питьем была вода из бадьи, пусть и не очень чистая, но зато более питательная, чем хлеб, особенно когда у меня от холода случился понос, длившийся столько же, сколько мое пребывание в водяном чистилище.

Эти изверги возили меня из города в село, а из села в деревню, а из деревни на хутор; и были при этом довольны, как в праздник Пасхи. Они глумились над бедным Ласаро и приговаривали, напевая:

— Славься, славься, рыбка, что кормит нас без труда!

Мой гроб возили на телеге. Со мной путешествовало трое: возница, тот, кто дергал меня за веревочку, когда я пытался заговорить, и рассказчик моей жизни. Сей последний произносил речи, повествуя о необычайном способе, каковым меня изловили, и врал при этом, как портной накануне Пасхи[223]. Когда мы проезжали по безлюдным местам, мне позволяли говорить — и это наибольшая милость, какой я от них удостоился. Я спрашивал у них, какого черта им взбрело в голову возить меня в рыбном садке. Мне отвечали, что иначе бы я погиб в одно мгновение; раз уж я рыба, то без воды жить точно не смогу. Видя их упорство, я решил и вправду стать рыбой и убеждал сам себя, что коли всем я представляюсь рыбой, то, значит, морская вода меня преобразила; как говорится, глас народа — глас Божий. Вот поэтому в дальнейшем я молчал, как на мессе.

Меня привезли ко двору, сулившему большую наживу, ибо придворные, как это часто бывает с людьми праздными, — большие охотники до диковинок. Среди толпы, пришедшей поглазеть на меня, оказалось двое студентов. Они, разглядев как следует мою физиономию, сказали вполголоса, что поклянутся у алтаря, что я не рыба, а человек, и что, будь они судейскими, вывели бы дело на чистую воду и хорошенько начистили бы спины плетьми. В сердце своем я воззвал к Господу, чтобы так и произошло, а меня бы вытащили оттуда. Хотелось мне им помочь, сказав «Сеньоры бакалавры правы!»; но едва я раскрыл рот, как мой страж тут же наполнил его водой. Из-за криков, издаваемых всей толпой, когда я окунулся (вернее, меня окунули), добрые лиценциаты не смогли продолжить свое рассуждение.

Мне бросали хлеб, который я уписывал прежде, чем тот успевал как следует промокнуть; не досталось мне и половины того, что я раньше едал. Вспоминал я о толедском довольстве и друзьях своих немцах, равно как и о том добром вине, что я нахваливал на площадях. Я молил Господа повторить чудо в Кане Галилейской[224] и не позволить мне сгинуть во власти воды, моего злейшего недруга.

Я раздумывал над тем, что сказали студенты, тем более что из-за всеобщего галдежа никто больше их не услышал. Снова уверившись в том, что я человек, я воспрянул духом, хотя жена не единожды заявляла мне, что я-де сущий зверь, а толедские юноши говаривали: «Сеньор Ласаро, нахлобучьте шляпу, а то рога торчат».

Всё это, а заодно и пребывание в мокроте, повергло меня в сомнение — в полном ли смысле слова я человек или нет; но когда я услышал речь сих благословенных прозорливцев, то более не сомневался и попытался вырваться из лап пленивших меня халдеев.

Однажды ночью, в самый тихий ее час, видя, что мои сторожа спят без задних ног, я попробовал развязать себя, но из-за того, что веревки промокли, не преуспел. Я думал было закричать, но решил, что ни к чему это не приведет, ибо первый же, кто услышит крик, заткнет мне глотку целым ведром воды.

Видя, что двери моего спасения заперты, с великим нетерпением я принялся барахтаться в своем болотце; и так я потрудился и изощрился, что бадья перевернулась, и я вместе с нею. Вся вода растеклась; очутившись на свободе, я громко позвал на помощь. Насмерть перепуганные рыбаки, узнав, что я натворил, прибегли к спасительному средству, а именно заткнули мне рот, набив туда травы, и, чтобы заглушить мои крики, сами стали еще громче орать: «Стража! Стража!» Так поступая, они к тому же с невиданной быстротой снова наполнили бадью водой из бывшего рядом колодца. Выскочил хозяин с алебардой, а с ним и все, кто был на постоялом дворе, — иные с вертелом, иные с дубьем; сбежались туда и соседи, а также случившийся рядом альгвасил с шестью легавыми. Трактирщик спросил у моряков, что происходит; они ответили, что это воры пытались похитить их рыбку. Один как помешанный орал: «Держи ворье! Держи ворье!» Пока проверяли, не выскочили ли воры в дверь и не упрыгали ли по крышам, мои блюстители вернули меня обратно в лохань.

Так случилось, что вся пролившаяся вода просочилась через дыру в нижние покои и на кровать, где спала служанка, которая из человеколюбия приютила в ней священника, за ее благосклонностью пришедшего той ночью на постоялый двор. Они так перепугались потопа, изливавшегося на их постель, и издаваемых всеми воплей, что, не зная, что делать, выпрыгнули из окна в одеждах Адама и Евы, только без фиговых листков на срамных частях. Луна сияла так ярко, что могла поспорить и с дневным светилом. Увидев их, все заорали: «Держи ворье! Держи ворье!» Легавые и альгвасил бросились за ними и почти сразу же настигли, ибо любовники были босы и не могли бежать по камням; их незамедлительно препроводили в тюрьму. Рыбаки с утра пораньше выехали из Мадрида в Толедо, так и не узнав, что сотворил Господь с недалекой девицей и благочестивым священником.

Труд человеческий — суета, знание — неведение, а сила — немощь, если Бог их не укрепляет, не наставляет и не направляет. Все мои усилия лишь усугубили бдительность и усердие моих стражей. Разгневанные вчерашним ночным сражением, они всыпали мне столько палок, что я чуть не помер, и приговаривали:

— Что, гнусная рыбешка, сбежать вздумала? Забыла уже нашу доброту — ведь мы же тебя не убили? Ты прямо как дуб, у которого желуди палкой выколачивать надо[225].

Изможденного, отлупленного и до смерти голодного, меня доставили в Толедо. Они поселились рядом с площадью Сокодовер в доме у одной вдовы, чьи вина я нахваливал в бытность глашатаем. Меня разместили в покоях на нижнем этаже, куда сходилась куча народу.

Среди зевак оказалась моя Эльвира[226], державшая за руку дочку. Когда я их увидел, то не сдержался и разрыдался так, что пролил два Нила из слез. Я плакал и вздыхал, но тайно, чтобы не лишиться того, что мне так было дорого; смотря на них, я желал иметь тысячу глаз, чтобы вволю наглядеться. Впрочем, лучше бы те, кто лишали меня речи, отняли у меня и зрение, ибо, хорошенько рассмотрев жену, я обнаружил — сказать страшно!.. — что брюшко у нее сильно округлилось. Я был поражен и ошеломлен; но если разумно рассуждать, то нечему тут было удивляться, ибо архидиакон, мой господин[227], говорил перед моим отбытием на войну, что будет поступать с моей женой, как со своей собственной. Более всего меня огорчало, что никак нельзя было себя убедить, что ребенок мой, ибо меня дома не было больше года. Когда я жил совместно с нею и она мне говорила: «Не думай, Ласаро, что я тебе изменяю, а если ты так взаправду считаешь, то очень зря», то я был так счастлив, что бежал от дурных мыслей о ней, как черт от ладана. Я проводил жизнь в беспечности и довольстве и не ревновал, почитая ревность болезнью безумцев.

Много раз я про себя думал, что в родительских делах многое зависит от понимания. Сколько раз так бывает, что одни отцы души не чают в детях, которым от них досталось одно лишь имя, а другие по невесть откуда взявшейся прихоти ненавидят чад своих, полагая, что жены навесили им на головы ветвистые украшения! Принявшись считать месяцы и дни, я обнаружил, что пути к утешению отрезаны. Я вообразил, что моя благоверная страдает водянкой, но сие благочестивое размышление продолжалось недолго, ибо стоило ей выйти, как две старухи стали переговариваться. Одна сказала:

— Ну как тебе наша архипресвитерша? Муженек-то ей и не нужен.

— От кого же она брюхата? — спросила другая.

— От кого? — продолжила первая. — Да от сеньора архипресвитера, и чтобы не было позора, когда она без мужа в дому разродится, он выдает ее за Пьера-французика[228], а он такой же податливый, как мой куманек Ласаро.

Тут и переполнилась чаша моего терпения: от напряжения мое сердце аж взмокло под водой, и, не имея сил более сопротивляться, я рухнул без чувств на дно своего свинячьего корыта. Вода беспрепятственно проникала во все мои входы и выходы, так что казалось, что я умер — против своего желания, которым всегда было жить так, как велит Господь и позволяют силы, наперекор невзгодам и злокозненной фортуне. Раздосадованные рыбаки всех выгнали наружу и с большой осторожностью вытащили мне голову из воды. Обнаружив, что я бездыханен и сердце мое не бьется, они сами начали задыхаться в рыданиях, оплакивая потерю, для них немалую. Меня извлекли из корыта и стали принуждать к изблеванию того, чего я наглотался, но безуспешно, ибо смерть уже захлопнула за собою дверь. Они белого света невзвидели, да и сами стали кипенного цвета, словно на Белое воскресенье;[229] не ведали они, как умирить или хотя бы умерить свои муки и горести. В конце концов их тройственный совет постановил, что с наступлением ночи меня отнесут к реке и бросят в оную с камнем на шее, чтобы то, что прежде было моим истязателем, стало мне могилой.

Пусть никто не отчаивается, какие бы невзгоды его ни угнетали, ибо, когда меньше всего ждешь, Господь распахнет окна и двери своего милосердия и явит, что нет ничего невозможного, и Он умеет, может и хочет превратить замыслы злодеев в целительные животворящие лекарства для тех, кто верует в Него. Этим грубым живодерам казалось, что смерть не шутит, ибо это у нее не в обычае; и потому они засунули меня в мешок и, водрузив на мула подобно бурдюку с вином (вернее, с водой, ибо как раз ею был я наполнен до макушки), отправились в Куэста-дель-Кармен[230], опечаленные, словно везли хоронить собственных отца и мать. Угодно было моей доброй судьбе, чтобы положили меня на пузо и, едучи ртом вниз, я вдруг стал исторгать через него воду, словно открытый шлюз или свайный молот.

Я пришел в себя и, переведя дыхание, понял, что я уже не в воде и не в мерзостной лохани. Но, где я нахожусь и куда меня везут, я не ведал, слышал только: «Надо бы для верности разыскать колодец поглубже, чтобы его быстро не нашли». По этой нитке я дошел до клубка, представил, что сейчас будет, и, раз уж двум смертям не бывать, услышав голоса других людей, я вскрикнул:

— Спасите, ради бога! Стража, стража!

Голоса исходили от дозорных, которые откликнулись на мой призыв обнаженными шпагами; досмотрев мешок, они нашли там бедного Ласаро, похожего на вымоченную треску. Тут только нас и видели — всех отправили в тюрьму; рыбаки рыдали, оказавшись в заключении, а я смеялся, очутившись на воле.

Их поместили в застенок, а меня — в койку. Утром у нас взяли показания; они сознались, что таскали меня по Испании, но заявили, что творили это в полном убеждении, что я — рыба, и даже получили на то разрешение от господ инквизиторов. Я же обо всём рассказал правду, особенно о том, что эти негодяи так меня связали, что я пикнуть не мог.

Послали за архипресвитером и моей милой Бригитой, чтобы подтвердить, тот ли я Ласаро с берегов Тормеса, за которого себя выдаю. Сперва вошла моя жена и, как следует оглядев меня, сказала, что я и вправду чем-то смахиваю на ее муженька; но казалось ей, что я — не он, ибо, хоть я и был скотиной, но скорее москитом[231], чем китом, или волом[232], нежели рыбой. Сказав сие, она отвесила низкий поклон и удалилась. Адвокат моих истязателей потребовал меня сжечь, ибо я, без сомнения, чудовище, что он и собирался доказать. «Видно, и вправду преследует меня какой-то чародей, — говорил я сам себе, — и превращает меня по собственной прихоти». Судьи заставили его замолчать.

Вошел сеньор архипресвитер; увидев меня всего бледного и сморщенного, как старушечье брюхо, он заявил, что знать меня не знает. Я напомнил ему кое-что из бывших с нами происшествий, порою весьма секретных; например, спросил, помнит ли он ночь, когда он голым пришел ко мне в спальню, сказал, что боится обитающего в его комнате домового, и улегся между мною и женой. Чтобы я больше не подавал таких знаков, он признал, что я на самом деле Ласаро, его добрый друг и слуга. Суд завершился свидетельством сеньора капитана, который вытащил меня из Толедо, и тех, кто спасся в шлюпке во время бури, подтверждавших, что я и есть Ласаро, слуга архипресвитера. Всё это согласовывалось с рассказом о времени и месте, где, по словам рыбаков, я был пойман. Каждого из них приговорили к двум сотням плетей и изъятию имущества: одна часть — королю, другая — узникам, а третья — Ласаро.

У них нашли две тысячи реалов, двух мулов и одну повозку; после уплаты издержек мне перепало двадцать дукатов[233]. С моряков спустили шкуру, если не все семь[234], я же стал богат и счастлив, ибо никогда в жизни не держал в руках столько денег сразу. Пошел я домой к другу, где опрокинул несколько мер вина, чтобы отбить мерзкий вкус воды, раздухарился и начал гулять по-графски, славимый друзьями, внушающий ужас врагам и всеми любимый.

Прошлые бедствия казались мне сном, нынешнее преуспевание — тихой гаванью, а будущие надежды — райским садом наслаждений. Тяготы учат смирению, а благоденствие распаляет гордыню. До тех пор, пока не кончились эти двадцать монет, если бы сам король назвал меня братом, я бы счел это оскорблением. Когда нам, испанцам, достается реал, мы держимся князьями; и даже когда его нет, самомнение у нас всегда отыщется. Спросишь распоследнего нищего, кто он такой, и он ответит, что по меньшей мере потомок готов[235], просто нелегкая судьба загнала его в угол, ибо привычно безумному миру возвышать низких и принижать высоких. Но даже если так и есть, он себя в обиду не дает, ценит себя выше всех и скорее умрет с голоду, чем примется за работу; если какому-нибудь ремеслу и учится, то спустя рукава, и потом либо вовсе не работает, либо всё делает из рук вон плохо, так что во всей Испании сейчас не сыскать сносного чиновника. Помню, был в Саламанке один сапожник; когда ему приносили что-нибудь на починку, он заводил целую речь, жаловался на фортуну, что вынуждает его обратиться к столь презренному ремеслу, хотя он из такого-то рода и сын таких-то родителей, знатностью своей известных всей Испании. Как-то раз я спросил его соседа, что за родители у этого самохвала; и выяснилось, что отец его работал давильщиком винограда, а зимой покольщиком свиней, мать же была чистильщицей потрохов, то есть служанкой у торговца требухой.

Купил я себе сильно поношенный бархатный камзол и такого же состояния плащ из грубого сеговийского сукна;[236] также я носил шпагу, кончик которой выдирал камни из мостовых. После выхода из тюрьмы я так и не навестил жену, чтобы заставить ее желать моего прихода и отомстить за презрение, которым она меня одаривала. Я был непоколебимо уверен, что она, увидев меня в таком костюме, непременно раскается и примет меня с распростертыми объятьями; но ей хоть кол на голове теши.

Придя к ней, я заметил, что она недавно родила и вышла замуж. Увидев меня, она крикнула:

— Уберите от меня эту недовымоченную рыбешку, этого гусака ощипанного, а не то, жизнью отца клянусь, я встану и вырву ему глаза.

На это я невозмутимо ответил:

— Не спешите так, сеньора лярва, раз уж ни вы меня мужем не признаёте, ни я вас женой, оставьте мне мою дочь, и мы разойдемся друзьями. Я накопил достаточно приданого, — продолжил я, — чтобы с большим почетом выдать ее замуж.

Казалось мне, что эти двадцать дукатов — словно пять монет Хуана-Богом-отмеченного[237], который, как только их тратил, тут же находил в мошне еще пять; но поскольку Ласарильо был от дьявола, со мною ничего подобного не произошло, как можно убедиться из следующей главы.

Сеньор архипресвитер воспротивился моей просьбе, заявив, что дочь-то не моя, в доказательство чего предъявил крестильную книгу, из которой при сопоставлении с записью о браке следовало, что дочка родилась через четыре месяца после моего знакомства с женой. Меня выставили ослом, а ведь прежде я гордо восседал на жеребце, считая своей дочерью чужую.

Я отряхнул прах с ног и умыл руки в знак того, что я невиновен и ухожу навсегда. Повернулся я спиной и удалился так невозмутимо, как будто никогда их в глаза не видел. Разыскав своих друзей, я рассказал им, в чем было дело; они меня утешали, для чего особого труда не требовалось. Не хотелось мне возвращаться к ремеслу глашатая, ибо тот бархатный камзол порядком изменил мою жизнь.

Прогуливаясь, встретил я по пути к воротам Висагры[238] у монастыря Св. Иоанна[239] старую знакомую. Поздоровавшись, она сообщила мне, что супруга моя стала куда ласковей, узнав, что у меня водятся деньги, особенно после того, как французик отделал ее как бог черепаху. Я попросил рассказать, что с нею стряслось; она поведала, что как-то раз сеньор архипресвитер с моей женой собрались, чтобы обсудить, не стоит ли вернуть меня и выгнать французика, выдвигая доводы за и против. Совещание было не настолько тайным, чтобы новобрачный его не подслушал; на следующий день он притворился, что идет работать в оливковую рощу, куда наша с ним супруга принесла ему в полдень обед. Он привязал ее к дереву, предварительно раздев, а потом всыпал ей более сотни плетей и, не удовольствовавшись тем, сделал из ее одежды узел, поснимал с нее драгоценности и всё унес с собою, бросив ее связанной, раздетой и израненной; она бы непременно умерла, если бы архипресвитер не послал ее разыскивать.

Затем она добавила, что убеждена — пошли я просителей, меня приняли бы как ни в чем не бывало, ибо она слышала, как моя Эльвира говорит: «Ах я несчастная! Почему же я не пустила к себе доброго Ласаро, всем добрякам добряка, ни лукавого, ни дотошного, позволявшего мне делать что хочется?»

Эта весть перевернула меня с ног на голову, и я готов был последовать совету доброй старушки, но сначала решил посоветоваться с друзьями.

Мы, мужчины, — из породы кур-несушек: если хотим сделать что-нибудь доброе, кричим об этом и кукарекаем, но если замыслили зло, не желаем, чтобы хоть кто-нибудь о том проведал и помешал нам сотворить недоброе. Пошел я к одному другу, а встретил там троих сразу, ибо с тех пор, как завелись у меня деньги, друзья расплодились, как мухи в гнилом плоде. Я сообщил им, что задумал вернуться к жене и уйти от злых языков, ибо знакомое худо лучше неведомого добра. Замысел мой разнесли в пух и прах, говорили, что я мужичонка мало того что бесхребетный, так еще и безмозглый, поскольку вздумал спутаться с потаскухой, лярвой, гулящей девкой, подстилкой и, наконец, чертовой ослицей, ибо именно так называют в Толедо поповских любовниц.

Такого они мне наговорили и так меня убедили, что я решил не звать и не просить. Увидев, что их советы и доводы убедительны, добрые друзья мои (а вернее — самого черта!) пошли дальше и посоветовали — как будто это их собственное семейное дело — вывести пятна и стереть кляксы с моей чести. Раз уж дела моей супруги катятся под гору, надо бы подать в суд и на нее, и на архипресвитера, и это ни во что мне не обойдется, ибо они сведущи во всём, что касается суда. Один из них, поверенный по безнадежным делам, предлагал мне сотню дукатов в случае победы. Другой, защищавший в суде уличных потаскух, заметил: будь он в моей шкуре, меньше чем на двести не согласился бы. Третий уверял меня (ему-то, легавому, виднее), что видел дела менее ясные и более мутные, но приносившие тем, кто их затеял, бессчетную прибыль. Еще я поначалу думал, что отец бакалавриус даст мне на лапу и хорошенько ее подмажет, чтобы мы отказались от иска, и попросит вернуться к жене, и в итоге будет мне больше чести и дохода, чем без суда.

Они нахваливали дело и прельщали меня большими надеждами; мой разум оказался в их полной власти и не знал, как ответить на их софистику. Впрочем, я догадывался порою, что лучше простить и унизиться, чем прибегать к крутым мерам; так я исполнил бы труднейшую из Господних заповедей — возлюбить врага своего, тем более что жена никогда и не поступала со мной по-вражески. Напротив, благодаря ей я стал возвышаться в свете и приобрел известность — на меня показывали пальцем и говорили: «Смотрите, вон идет покладистый Ласаро»[240]. Ее трудами получил я и должность, и доход. Архидиакон[241] говорит, что дочка, мол, не моя; так это или нет, но Господь, прозревающий все души, знает, как оно на самом деле, — может быть, как я ошибался, так и он заблуждается. А может, кто-нибудь из тех, кто читает и смеется над моей глупостью так, что весь рот в слюне и борода в пене, сам воспитывает детей какого-нибудь святого отца. Он работает, горбатится в поте лица, чтобы обогатить тех, кто обеднил его честь, и твердо верит, что если и есть на свете верная жена, то уж точно у него; может и так получиться, друг читатель, что рога со своего фамильного герба придется тебе приделать на голову[242].

Итак, оставлю каждого при своем мнении: все эти глубокие рассуждения ни к чему не привели, и я подал иск против архипресвитера и собственной супруги. У меня всё еще водилась свежая деньга, и потому в одни сутки их упекли в тюрьму: его — в архиепископскую, ее — в общественную[243]. Адвокаты советовали мне не переживать из-за денег, которые уйдут на судебное дело, ведь всё потом выйдет боком не мне, а святому отцу; потому я, желая побольше навредить и увеличить издержки, давал сколько просят. Они были как никогда расторопны, сообразительны и неугомонны; чуя золото, как мухи чуют мед, они времени даром не теряли.

Меньше чем за неделю дело далеко продвинулось, а мое богатство далеко отступило. С уликами трудностей не возникло, поскольку альгвасилы застали негодяев на месте преступления и доставили в тюрьму в одном исподнем; свидетели были многочисленны, а показания — правдивы. Но тут славные адвокаты, а с ними поверенный и секретарь суда, узнав о недуге моего кошелька, сами стали валиться с ног, и ради одного-единственного шага приходилось их шпорить сильнее, чем наемного мула. Волокита началась такая, что когда о ней прознали архипресвитер и его присные, то стали хорохориться и давать направо и налево; они уподобились гирям на часах, поднимаясь всё выше с каждым падением моих присных. Они так развернулись, что уже через две недели вышли из тюрьмы под залог, а еще меньше чем за неделю, благодаря лжесвидетелям, суд принудил Ласаро принести извинения, оплатить издержки и навсегда покинуть город Толедо.

Я принес извинения, каковой кары вполне заслуживал, ибо с двадцатью эскудо[244] в кармане вздумал судиться с тем, у кого денег куры не клюют. Пришлось мне продать последнюю рубашку, чтобы оплатить издержки, так что в изгнание я отправился в чем мать родила. В одно мгновение я пребывал в довольстве, судился со значительным лицом святой толедской Церкви, что одним лишь государям под силу; друзья меня уважали, враги — страшились, и был я в положении знатного господина, не терпящего издевательств над своей честью. А уже в следующее я был изгнан, но уйти мне пришлось не из земного рая, прикрыв срам фиговым листком, но из города, который был мне так дорог и где я получил столько даров и испытал столько наслаждений, а наготу я прикрывал отрепьями, найденными в куче мусора. Я прибегнул к обычному утешению всех страждущих: кто оказался в самом низу колеса фортуны, непременно будет снова вознесен на вершину.

Настала пора вспомнить, что сказал мне однажды друг мой слепец (в том, что касается проповедей, он был настоящий златоуст): все сущие на свете люди поднимались и спускались по колесу фортуны, только одни в сторону его движения, а иные — в противоположную. Вот в чем заключалось различие: тот, кто двигался вместе с колесом, так же легко опускался, как поднимался; те же, кто шел против движения, задерживались на вершине дольше других, пусть и с большим трудом. Получалось, что я вертелся вместе с колесом, да с такой скоростью, что не успевал оказаться наверху, как тут же низвергался в бездну всякого рода горестей. Я сделался плутом из самых продувных, а раньше был всё равно что монахом; мог я с основанием сказать: наг я родился, наг и умру[245], ничего не теряю, ничего не обретаю.

И отправился я тогда в Мадрид, прося по пути милостыню; знакомого ремесла вовек не забудешь. Я всем рассказывал о своих невзгодах, одни переживали, другие смеялись надо мной, третьи подавали милостыню; жену с детьми мне теперь кормить не надо было, а самому себе хватало на еду и даже на питье. В том году так уродилось вино, что, куда я ни стучался, всюду спрашивали, не хочу ли я выпить, ибо хлеба у них самих не было. Я никогда не отказывался, и так не раз получалось, что я натощак выпивал до четырех кувшинов вина и становился веселее, чем девица накануне праздника. Если говорить начистоту, плутовская жизнь — настоящая жизнь, а другие и жизнью назвать нельзя;[246] если бы богачам она была по нраву, они бы оставили свои имения по примеру древних философов, которые для ее обретения бросали всё, чем владели. Говорю «обретения», ибо жизнь философская и плутовская — едины; единственное различие в том, что философы из любви к ней избавлялись от пожитков, а плуты и ничего не теряют, и ее обретают. Те отвращались от имущества, чтобы не отвлекаясь созерцать дела природные и божественные и следить за движением небесных светил; а эти — чтобы вольно нестись по просторам своего хотения. Те бросали имущество в море, эти — на дно желудков; те презирали его, прозревая в нем упадок и погибель, эти же — потому, что с ним приходят забота и труд, не подобающие их ремеслу, ибо плутовская жизнь беззаботнее жизни королей, императоров и Пап. Ради нее я решил вступить на путь более свободный, менее опасный и ничуть не скучный.

Нет такого ремесла, науки или искусства, где, чтобы достичь совершенства, не нужно напрягать все умственные силы. Предположим, сапожник тридцать лет прозанимался своим делом; скажите ему сделать башмаки, широкие в носах, высокие в подъеме и перевязанные шнурками. Ну что, сделает он их? Прежде чем сделать пару по вашему заказу, он искалечит вам ступни. Спросите философа, почему мухи гадят на белое черным, а на черное — белым. Он покраснеет, как девица, застигнутая за бритьем известного места при свечах, и не найдет, что ответить; а если и ответит, то уж точно оставит без внимания тысячу других глупостей.

Рядом с Ильескасом[247] встретил я архиплута, которого знал в лицо; я пришел к нему как к оракулу, чтобы спросить, как подобает мне поступать в новой жизни, чтобы не загреметь за решетку. Он ответил мне: чтобы не перепачкаться пылью и соломой, следует присовокупить к праздности Марии трудолюбие Марфы[248], то есть к плутовскому ремеслу добавить работу кухарем, конюхом, забойщиком скота или же носильщиком, дабы оная служила защитой плутовству. И еще сказал он мне, что так и не сделал этого за все двадцать лет, что посвятил плутовскому ремеслу, из-за чего намедни схлопотал двести плетей за праздношатание;[249] я поблагодарил его за предупреждение и внял его совету.

Добравшись до Мадрида, я купил себе крученую веревку и встал с ней посреди площади, довольный, как кот на Масленицу. Усердному и Бог подает: первым моим нанимателем стала девица (да простит Он меня, коли солгу) лет восемнадцати, холеная, словно послушница. Она сказала мне следовать за собой и провела по стольким закоулкам, что я подумал — либо ей за прогулки платят, либо она издевается; наконец мы добрались до дома, в котором я по потайной двери, дворику и пляшущим там дамочкам опознал притон. Мы вошли к ней в келью, и она спросила, не хочу ли я принять плату за работу тут же; я сказал, что подожду, пока не доберемся до места, куда нужно было доставить узел. Я нагрузил себя поклажей и потопал в сторону Гвадалахарских ворот;[250] там она-де собиралась сесть в повозку и отправиться на ярмарку в Нахере[251]. Вещи у нее были необременительные, по большей части соусницы[252], румяна и духи; по пути я узнал, что она уже восемь лет занимается своим ремеслом.

— Распечатал меня, — рассказывала она, — приходской священник из Севильи, откуда я родом, и сделал это с таким благочестивым рвением, что я до сих пор благочестиво к нему рвусь. Он поручил меня монахине, которая полгода снабжала меня всем необходимым. Оттуда меня вытащил один капитан; с тех пор жизнь бросала меня то туда, то сюда, пока не прибило к вам. Видит Бог, не надо было мне уходить из-под покровительства святого отца, что заботился обо мне, как о дочери, и любил, как сестру! В конце концов пришлось мне работать, чтобы было на что жить.

В таких разговорах мы дошли до повозки, готовой уже отправиться; я положил туда свою ношу и попросил об оплате. Болтунья ответила, что с удовольствием расплатится, и залепила мне такую оплеуху, что я повалился наземь, а потом сказала:

— Что за олух просит денег у женщин моего ремесла? Забыли уже, что я вам сказала в веселом доме? Я вознаградила бы вас собою, если бы вы того пожелали.

Она скакнула в повозку, словно кобыла; пришпорили коней, а в боку почему-то отдалось у меня. Сидел я словно дурак набитый, не понимал, что же со мной произошло, и думал, что если и дальше так пойдет, то к концу года быть мне большим богатеем.

Не успел я оттуда удалиться, как прибыла другая повозка, из Алькала-де-Энарес[253]. Из нее повыпрыгивали пассажиры — все до одного либо шлюхи, либо студенты, либо монахи. Один из последних, францисканец, спросил меня, не соблаговолю ли я доставить его скарб в монастырь. Я с радостью согласился, прикинув, что он уж точно не обведет меня вокруг пальца, как та волчица. Я схватил его кладь, оказавшуюся такою тяжестью, что еле ее поднял, но надежда на хороший заработок придавала мне сил. Когда я добрался до монастыря, то едва дышал, уж больно он был далеко; монах взял свой узел и, сказав «Бог тебе подаст», захлопнул за собою дверь. Я стоял и ждал, пока он выйдет заплатить, но он всё не показывался, и я постучал в привратницкую. Вышел привратник, спросил, чего мне надо; я ответил: пусть мне заплатят за доставку принесенной мною клади. На это он посоветовал мне проваливать подобру-поздорову, ибо они никогда ничего не платят, и захлопнул дверь, сказав, чтобы я больше не стучал, ибо наступил тихий час; а если постучу, меня ждет сотня ударов поясом[254]. Я весь похолодел. Один из нищих, сидевших у дверей привратницкой, сказал мне:

— Ступай себе, братец, эти отцы не держат денег, ибо живут на дармовщину.

— Да пусть живут на что хотят, только они заплатят мне за работу, не будь я Ласаро.

И я в превеликом гневе снова постучал в дверь. Оттуда вышел послушник в еще большем гневе и, даже не спросив «Чего ты тут забыл?», так меня пихнул, что я свалился, как перезрелая груша, а потом плюхнулся на меня коленями и надавал ими с полдюжины тычков и еще столько же ударов поясом. Наставил он мне столько синяков, как будто обрушил на меня сарагосскую часовую башню[255].

Я провалялся полчаса, не в силах подняться. Размышлял я о своей горькой судьбине и о силище послушника, которой он принудил меня к послушанию. Лучше бы он служил его королевскому величеству, чем объедался на милостыню для бедных; впрочем, они и на это неспособны, ибо редкостные лодыри. Это славно изобличил император Карл V, когда глава ордена францисканцев предложил ему для войска двадцать две тысячи монахов, возрастом не старше сорока лет и не моложе двадцати двух. Непобедимый император ответил, что они ему ни к чему, ибо для их прокормления понадобится двадцать две тысячи котлов с мясом; тем самым он дал понять, что монахи пригоднее для еды, чем для работы[256]. Да простит меня Бог, но с той поры я терпеть не мог этих чернецов, и, когда я их видел, казались они мне то ли трутнями, то ли губками, жадно впитывающими жир из котла. Я решил оставить свое нынешнее ремесло, но сначала подождать сутки, словно умерший внезапной смертью[257].

Изнуренный и голодный, я медленно брел по улице и, переходя площадь Себада[258], встретил старую богомолку с клыками, что у твоего кабана. Она подошла ко мне и попросила отнести сундук подруге, живущей по соседству, посулив за это четыре куарто[259]. Услышав сие, я возблагодарил Бога за то, что из столь омерзительных уст исходят столь сладостные слова — «я дам тебе четыре куарто». Я сказал, что согласен, и с большой охотой, но так меня и подмывало схватить эти четыре куарто, а ноши не таскать, ибо в таком состоянии я скорее годился на роль груза, чем носильщика. С превеликими трудами я загрузил на себя сундук, огромный и тяжеленный; добрая старушка попросила нести его осторожно, ибо там хранились флаконы с духами, крайне для нее ценными. Я сказал, что бояться нечего, и я пойду потихоньку, чему и сам был рад, ибо от голода еле ноги передвигал.

Мы дошли до дома, куда нужно было доставить сундук; он был встречен с большим восторгом, особенно одной толстощекой и коренастой девицей (я был бы не прочь, если бы такие вошки завелись у меня в постели), которая в полном восхищении заявила, что хочет поставить сундук у себя в потайной комнате. Я отнес сундук куда следует; старуха вручила ей ключ и повелела хранить до своего возвращения из Сеговии[260], куда она отправляется навестить родственницу и откуда думает вернуться через четыре дня. На прощание она обняла девушку, шепнула ей пару слов на ушко, от коих та стала пунцовее розы; мне это показалось милым, но было бы еще милее, если бы я хоть чего-нибудь наконец поел. Старуха попрощалась со всеми обитателями дома, попросив у родителей девушки прощения за несдержанность, на что услышала в ответ, что их дом — в ее полном распоряжении. Вручив мне четыре монеты, она шепнула, что если я завтра утром приду к ней домой, то смогу заработать столько же.

Я радовался, как на Пасху или Иванов день;[261] поев на три куарто, четвертую монету я припас, чтобы заплатить за ночлег. В голове у меня рождались мысли о чудотворной силе денег, ибо стоило старухе вручить мне горстку монет, как я ощутил себя легче ветра, отважнее Роланда и сильнее Геркулеса.

О злато, недаром великая часть людей мнит тебя богом! Ты — податель всех благ и корень всех несчастий. Ты изобрело все искусства и поддерживаешь их в совершенстве; во имя твое науки ценятся и вольномыслия запрещаются, грады укрепляются и башни их ниспровергаются, царства создаются и тут же разрушаются. Ты хранишь добродетель — и губишь ее; во имя твое целомудренные девицы блюдут себя, во имя твое лишаются девства. Наконец, нет трудности, которую ты не одолеешь, тайника, куда ты не проникнешь, кручи, которую ты не сровняешь с землей, пригорка, который ты не вознесешь к небесам.

Наутро, как и было условлено, я пришел домой к старухе; она сказала мне, что мы вместе пойдем за сундуком, оставленным накануне. Владельцам дома она объявила, что вернулась за сундуком, ибо по дороге в Сеговию, в пол-лиге от Мадрида, встретила родственницу, также отправившуюся ее навестить; он ей потребовался, потому что там есть чистое белье — постелить гостье. Дородная деваха вернула ей ключ, поцеловав и стиснув в объятиях еще крепче, чем раньше; снова перешепнувшись, они помогли мне взвалить на плечи сундук, который показался мне легче, чем вчера, поскольку на этот раз мой желудок был полон.

Спускаясь по лестнице, споткнулся я о какую-то штуковину, которую, несомненно, сам дьявол туда подсунул, и прямо вместе с сундуком покатился вниз, где стояли родители невинной девушки. Я расшиб себе нос и переломал ребра. От перенесенных ударов чертов сундук раскрылся, и оказалось, что в нем — пригожий юноша со шпагой и кинжалом. Он был одет в дорожное[262], без плаща. Его штаны и куртка были из зеленого атласа, а перья на шляпе — того же цвета; носил он перламутрового цвета чулки с красными подвязками, а туфли — белые, сделанные под альпаргаты[263]. Он изящно поднялся на ноги и, отвесив нам светский поклон, вышел наружу через дверь.

Родители были поражены внезапным видением и так переглядывались, что походили на паяцев. Придя в себя от изумления, они призвали двух своих сыновей, которые, узнав о происшедшем, судорожно выхватили шпаги и, воскликнув «Смерть ему! Смерть!», отправились на розыски этого вертопраха. Впрочем, шел он быстро, так что настигнуть его им не удалось.

Тем временем оставшиеся дома родители заперли дверь и хотели было поквитаться со сводней, но та, заслышав шум и поняв его причину, уже вышла через потайную дверь, а невеста — вслед за нею. Тут они поняли, как их провели и одурачили, и пошли вымещать злобу на мне, разбившемся в лепешку и лежавшем без движения; если бы не это обстоятельство, я сам бы пошел по следу того, кто принес мне столько несчастий. Вошли братья, обливаясь потом и задыхаясь, ругаясь и клянясь, раз уж не догнали негодяя, умертвить свою сестру, а вместе с нею и сводню. Когда им сказали, что те уже бежали через заднюю дверь, раздались новые богохульства, ругательства и проклятья. Один говорил:

— Да пусть явится сюда сам дьявол, а с ним прорва чертей, я их как мух перебью! Ну где же вы, черти, зря я вас, что ли, зову? Знаю, вы там у себя боитесь моего гнева и носа оттуда не смеете высунуть. Увидел бы я этого труса, дунул бы, его в такие места бы унесло — только его и видали!

А другой продолжал:

— Догони я его, порвал бы на такие мелкие кусочки, что ничего крупнее уха не нашли бы! Если он еще жив (да даже если и мертв), ни за что от меня не скроется, я его из-под земли достану.

Вот так они грозились и хвалились, а бедный Ласаро всё ждал, что грянет из сгустившихся над ним туч. Я больше опасался слуг, числом не то десять, не то двенадцать, чем этих вояк. И стар, и млад кучей навалились на меня: одни лягались, другие били кулаком; иные дергали меня за волосы, иные — шлепали по щекам. Не напрасно я боялся, ибо мальчишки тыкали в меня грошовыми иголками, от которых я чуть волком не выл; служанки так меня щипали, что в глазах мутнело. Одни говорили: «Давай его убьем»; другие — «Нет, лучше бросим в нужник». Так меня молотили, что казалось мне — угодил я на мельницу или на сукновальню.

Заметив, что я уже не дышу, они бросили меня терзать, но угрожать не перестали. Отец, во всей толпе либо самый зрелый, либо самый прогнивший, приказал им отпустить меня и заявил, что если я правдиво расскажу, кто похитил его честь, то мне больше не причинят вреда. Их желания я выполнить не мог, ибо сам не ведал, кто он таков, и вообще в первый раз увидел его, когда тот восстал из своего гроба[264]. Поскольку я ничего не говорил, за меня снова принялись. Тут-то и стал я стонать, рыдать и оплакивать свои несчастья, тут-то и стал я вздыхать и хулить свою непостоянную фортуну, вечно изобретавшую новые средства уязвить меня. Как мог, попросил я их оставить меня в покое, ибо я расскажу им, в чем было дело. Так они и поступили, в ответ на что я в точности рассказал, что именно случилось, но правде они верить не захотели. Видя, что гроза от меня не отступает, я решил их по мере сил обмануть и пообещал показать им злодея. Меня перестали молотить и посулили золотые горы, потом спросили, как он зовется и где живет. На это я ответил, что не ведаю ни имени, ни улицы, где он живет, но покажу им дом, если меня туда отнесут, ибо после такого дурного обращения ноги мои ходить отказывались. Они тут же подобрели, налили мне вина, от которого я хоть чуточку пришел в себя, и, как следует вооружившись, взяли меня под мышки, как шлюху, и поволокли по улицам Мадрида.

Те, кто меня видел, говорили: «Смотри-ка, его в тюрьму ведут»; другие же возражали: «Нет, в больницу»; но все били мимо цели. Я был в растерянности и замешательстве, не знал ни что говорить, ни что делать, ибо, позови я на помощь, на меня бы донесли страже, чего я боялся пуще смерти. О побеге нечего было и думать, не только из-за перенесенных переломов, но и из-за того, что я находился между отцом, сыновьями и родственниками, которых по такому случаю собралось восемь или девять. Все они были вооружены до зубов, как святой Георгий. Мы ходили вдоль улиц, бродили по закоулкам, а я так и не понимал, где я и куда их веду.

Мы дошли до площади Пуэрта-дель-Соль[265], и на одной из ведущих к ней улиц я увидел красавчика, который шел на цыпочках, подоткнув плащ и держа в одной руке здоровенную перчатку, а в другой — гвоздику. Руками он размахивал, как двоюродный брат герцога Инфантадо[266], жестикулировал и мотался из стороны в сторону. В нем я тут же признал своего хозяина — эскудеро, похитившего в Мурсии мою одежду; не сомневаюсь, что кто-то из святых угодников прислал его туда, ибо никого из них я не забыл упомянуть в своих молитвах. Видя, что случай уже показывает мне лысину[267], я ухватил его за чуб и решил убить сразу двух зайцев: расквитаться с этим бахвалом и заодно избавиться от державших меня извергов. Я сказал им следующее:

— Внимание, сеньоры, — сюда идет любовник, похитивший вашу честь; он переоделся, чтобы остаться неузнанным.

Они, ослепленные яростью, без лишних слов спросили меня, где он. Я указал на него, и тут же на него набросились, схватили за ворот, повалили на землю и надавали тысячу пинков, тумаков и зуботычин. Один из молодчиков, брат девицы, собрался было проткнуть ему грудь шпагой, но отец ему помешал; вызвали караул, а побитому связали руки. Видя, что поднялась заваруха и все при деле, я счел за благо улепетнуть и схорониться как можно лучше. Мой славный эскудеро узнал меня; решив, что это мои родичи так просят у него одежду, он кричал:

— Оставьте меня, оставьте, я заплачу за два платья.

Но с помощью кулаков ему заткнули рот. Окровавленного, измочаленного и покалеченного, его потащили в тюрьму; я же покинул Мадрид, проклиная свое ремесло и того, кто его первый выдумал.

Я хотел было отправиться в путь, но сил на исполнение желаемого не хватало, и потому я на несколько дней задержался в Мадриде. Время я провел недурно: помогая себе костылями, без которых я передвигаться не мог, я побирался по домам и по монастырям, пока не ощутил в себе силы снова пуститься в странствия. Подбил меня на это рассказ одного нищего, сидевшего на солнышке с товарищами и искавшего блох. Это была та же история о сундуке, какую я вам рассказал, с таким добавлением: тот, кого приняли за человека из сундука и посадили в тюрьму, смог доказать обратное, ибо в час, когда совершалось дело, он сидел в гостинице, и никто в квартале не видел его в ином платье, чем то, в котором его схватили. Впрочем, за это его всё равно провели с позором по улицам как бродягу и изгнали из Мадрида. И потому он вместе с родителями девицы разыскивал подстроившего всё носильщика, поклявшись, что первый, кто найдет злоумышленника, должен будет с помощью шпаги превратить его в решето.

Я намотал услышанное на ус и натянул повязку на глаз, а также сбрил бороду (из-за чего стал смахивать на монашка из детских игр[268]); в таком обличье, думалось мне, и мать родная меня не узнает.

Из Мадрида я отправился в Техарес[269], дабы узнать: вдруг, вернувшись в родные пенаты, я смогу обмануть фортуну и она меня не узнает. Путь мой лежал мимо Эскориала[270] — здания, воплощавшего всё величие монарха, возводившего сей дворец (тогда еще не достроенный), и достойного числиться среди чудес света. Но я не сказал бы, что строителя привлекло приятство тамошних мест, ибо земля там бесплодная и гористая. Скорее тому причиною мягкость климата (который и летом таков, что достаточно сесть в тени — и не будешь ни мучиться от жары, ни страдать от холода) и его большая польза для здоровья.

Меньше чем за пол-лиги от селения мне попалась шайка цыган, устроивших свой табор на каком-то хуторе. Увидев меня издалека, они поначалу приняли меня за своего, что при моем наряде было немудрено; когда я приблизился, они поняли, что обманулись. Поначалу меня избегали, ибо, когда я показался, они устроили что-то вроде совета или ученого диспута. Мне сказали, что это окольная дорога на Саламанку, зато прямая — на Вальядолид. Поскольку мои дела не принуждали меня идти в определенный город, я сказал (ибо так оно и обстояло), что перед возвращением на родину мне хотелось бы побывать в Вальядолиде.

Один из старых цыган спросил меня, откуда я родом; узнав, что из Техареса, пригласил меня отобедать из любви к тамошним местам, ибо сам был из Саламанки. Я принял приглашение, и на сладкое меня попросили рассказать о своей жизни. Просьбу я незамедлительно исполнил, стараясь, сколь возможно, уложить великие дела в краткие и сжатые слова. Когда я дошел до истории с лоханью и поведал о том, что приключилось со мной в Мадриде в доме хозяина гостиницы, все хохотали как сумасшедшие, особенно один цыган и одна цыганка, просто-таки заливавшиеся смехом. Я начал краснеть и стал весь пунцовый; цыган — мой земляк, заметив это, сказал:

— Не надо краснеть, братец мой, ибо эти сеньоры смеются не над вашей жизнью, достойной скорее восхищения, чем осмеяния; и раз уж вы так подробно поведали о ней, будет справедливо расплатиться с вами тою же монетой, так же доверяя вашему благоразумию, как вы верили нашему. Если сеньоры дадут на то соизволение, я объясню вам причину смеха.

Каждый дал свое согласие, ибо все хорошо знали, что осмотрительность и многоопытность цыгана не дадут ему выйти за пределы здравого рассудка.

— Знайте же, — продолжил он, — что те, кто покатывался со смеху и хохотал до слез, — не кто иные, как священник и девица, выпрыгну вшие из окна голышом, когда потоп из лохани чуть было не поглотил их. Быть может, они захотят рассказать, по каким протокам несло их течение, пока не вынесло сюда.

Новоиспеченная цыганка попросила слова, взывая к снисхождению благородных слушателей[271], и гулким, размеренным, низким голосом начала повествование:

— В тот день, когда я ушла, вернее сказать — выпрыгнула, из отчего дома и угодила в каталажку, меня разместили в покоях скорее темных, чем чистых, и скорее тошнотворных, чем богато украшенных. Отца Урвеса, который присутствует среди нас и не даст мне солгать, держали в застенке, пока он не назвался священником; тогда его тут же отвели к названому епископу[272], который вынес ему строжайшее порицание за то, что он вздумал утонуть в столь мелкой водице и устроил такое позорище. Но он пообещал быть осторожнее и сдержаннее, да так, что и земля под ногами не узнает, куда он ходит, и его отпустили, запретив в служении на месяц. Я же оказалась под стражей алькайда;[273] он был молод и пригож, я тоже была девица не из дурных, потому и жила я там как у Христа за пазухой. Тюрьма была моим райским садом и королевским дворцом, полным всякого рода наслаждений; родители мои, пусть и негодовали из-за допущенных мной вольностей, делали всё, чтобы выпустить меня на волю. Впрочем, труды их оказались тщетными, ибо алькайд тоже делал всё, чтобы я не вырвалась из-под его власти. Сеньор лиценциат, здесь присутствующий, бродил вокруг тюрьмы как ищейка, пытаясь со мной заговорить. Это ему удалось через посредство умелой сводни, первой в своем деле; она переодела его в юбку и лиф одной из своих служанок, а бороду замотала повязкой, будто бы от зубной боли. На этом свидании и родился замысел моего побега.

На следующий день был намечен прием у графа де Миранда, в конце которого должны были плясать цыгане. С ними-то и сговорился Каниль (ибо так теперь зовется сеньор викарий). Он так всё подстроил, что благодаря его хитроумию мы наслаждаемся желанной свободой и его обществом, лучшим на свете. Накануне званого вечера я ластилась к алькайду сильнее, чем кошка к колбаснику, и раздавала клятв больше, чем моряк в бурном море. Теперь он был мне обязан и ответил еще большими милостями, позволив мне попросить всё, что мне угодно, лишь бы его взор по-прежнему наслаждался мною. Я учтиво отблагодарила его, сказав, что нет для меня горшей муки, чем отказать своему взору в наслаждении этим юношей. Видя, что всё идет как по маслу, я попросила его, если это не трудно, отвести меня на вечер. Это показалось ему затруднительным; но он уже дал слово, к тому же и слепой божок любви[274] послал в него стрелу, так что пришлось согласиться.

Старший альгвасил тоже был в меня влюблен и повелел всем стражникам и самому алькайду блюсти меня и никуда не переводить из тюрьмы. Чтобы сохранить всё в тайне, алькайд одел меня пажом, в наряд из зеленого дамаста[275] с золотыми позументами. Плащ был из зеленого же бархата, с желтой атласной каймой; шапочка — с перьями и лентой, усыпанной бриллиантами; жабо — с кружевами; чулки — цвета соломы, со здоровенными подвязками; туфли — белые в дырочку; шпага и кинжал — позолоченные от души. Мы вошли в зал, в котором толпилось видимо-невидимо дам и кавалеров. Мужчины были галантны и отважны, женщины — статны и прекрасны; многие укрывали лица плащами и шалями. Каниль был разодет, как петух; увидев меня, он приблизился так, что я оказалась между ним и алькайдом. Начался вечер, на котором я увидела разные вещи; о них я умолчу как о не имеющих касательства к делу. Наконец, вышли цыгане и принялись скакать и плясать. Двое из них разругались из-за прыжков; слово за слово, и один уличил другого во лжи. За это уличенный ударил его ножом в голову, откуда хлынуло столько крови, как будто зарезали быка. Гости, поначалу думавшие, что это такой розыгрыш, забегали и закричали: «Караул! Убивают!» Стражники переполошились, все присутствовавшие похватались за шпаги; я тоже достала свой клинок и, увидев его в руке, задрожала от страха. Преступника поймали, и некто, специально для того подготовленный, заявил, что в зале есть алькайд, которому его можно сдать. Старший альгвасил подозвал алькайда, чтобы передать ему убийцу. Он хотел увести меня с собой, но боялся, как бы меня не узнали, и поэтому указал мне один уголок и велел спрятаться там и ждать, пока он не вернется. Когда эта вошь[276] от меня наконец отцепилась, я взяла за руку отца Каниля, всё это время бывшего рядом, и мы в два прыжка выскочили на улицу, где нас ждал один из этих сеньоров; он отвел нас в табор. Когда раненый, которого все считали убитым, увидел, что мы свободны, то встал и сказал: «Ну всё, сеньоры, пошутили, и хватит. Я цел и невредим, и мы всё это устроили лишь для того, чтобы праздник получился веселее». Он снял колпак, под которым был спрятан стальной шлем, а на нем — бычий пузырь, как следует наполненный кровью и лопнувший от удара ножом. Все от такой шутки рассмеялись, кроме алькайда, которому она доставила одну лишь досаду.

Он направился к условленному месту и, не найдя меня там, принялся искать. Он спросил старую цыганку, не видала ли она пажа такой-то и такой-то наружности; она, тоже особо подготовленная, ответила, что видела, как паж выходит с каким-то мужчиной, держащим его под ручку, и говорит ему: «Пойдем-ка к святому Филиппу»[277]. Он тут же ринулся разыскивать меня, но тщетно, ибо он пошел на восток, а мы убежали на запад.

Прежде чем покинуть пределы Мадрида, мы обменяли мой наряд, выручив еще двести реалов сверху; ленту я сбыла за четыреста эскудо и по возвращении отдала двести этим сеньорам, ибо так обещал им Каниль. Вот и весь рассказ о моем освобождении; если же сеньору Ласаро угодно что-нибудь еще, пусть лишь спросит и его желание исполнят так, как подобает угождать столь знатной особе.

Я поблагодарил ее за учтивость и сам сколь можно учтивее попрощался со всеми. Пол-лиги меня провожал старик. По пути я спросил его, все ли из обретавшихся там цыган родом из Египта[278], на что он ответил: египтян в Испании днем с огнем не сыщешь, а все цыгане — священники, монахи, монахини и воры, сбежавшие из тюрем или монастырей; но самые лихие из них — монахи-расстриги, сменившие созерцательную жизнь на деятельную. Он пошел обратно в табор, а я на своих двоих поплелся в Вальядолид.

Каким же раздумьям предавался я всю дорогу, как ломал голову над добрыми цыганами, над их жизнью, обычаями и нравами! Немало я поражался тому, как стражи порядка вообще дозволяют разбойникам жить в открытую и не таясь, ибо всякий знает, что нет у них иного закона и обычая, кроме воровства.

Они — приют и укрывище душегубов, церковь богоотступников и училище злодейств; особенно я изумлялся, как монахи могут променять свою беспечную жизнь на полную лишений и гонений цыганщину. Ни за что бы я не поверил, что старый цыган говорит правду, если бы он не показал мне в четверти лиги от табора укрывшихся в овчарне цыгана с цыганкой. Он был крепыш, она же — толстушка; у него не было загара от солнца, да и ей небо явно не посылало беспощадного зноя. Он напевал один стих из псалмов Давида, а она отзывалась ему другим. Добрый старик предупредил меня, что цыгане на самом деле — монах и монахиня, только неделю тому назад присоединившиеся к его общине, взыскуя жития по более строгому уставу.

Я добрался до постоялого двора в одной лиге от Вальядолида и увидел, что у ворот его сидит старуха из Мадрида вместе с давешней девицей. Из дверей вышел некий красавчик и позвал их есть. Я был так разряжен, что остался неузнанным — никогда я не расставался с повязкой на глазу и плутовским своим платьем; впрочем, сам-то я узнал того Лазаря, вылезшего из гробницы[279], из-за коего мне столько пришлось претерпеть. Я подошел к ним узнать, не подадут ли мне чего-нибудь; подать они не могли, ибо им самим не хватало. Юноша, послуживший им интендантом, оказался столь великодушен, что заказал себе, возлюбленной и старой сводне крохотный кусочек свиной печенки с каким-то соусом; всё, что разместилось на тарелке, я бы стрескал в два глотка. Хлеб оказался грязным, как скатерть, а оная — как ряса кающегося или половая тряпка.

— Ешь, душа моя, — говорил ей юный господин, — это яство, достойное королей.

Сводня ела молча, чтобы не терять времени, а также потому, что на всех явно не хватало. Они принялись вылизывать тарелку, да так, что слизали с нее глазировку. Когда сия нищая и скорбная трапеза завершилась, доставив им более голода, нежели сытости, знатный влюбленный стал оправдываться тем, что на постоялом дворе перебои с едой.

Поняв, что мне ничего не достанется, я спросил хозяина, нет ли чего поесть; он ответил мне: как заплатишь, так и пообедаешь. Он хотел подсунуть мне требухи, я попросил чего-нибудь другого, на что мне предложили четверть козленка, которого влюбленный не стал заказывать по причине дороговизны. Мне захотелось пустить им пыль в глаза, и потому я заказал козленка. Уселся я у края стола, и тут началось зрелище, которое стоило увидеть: в единый кус я пожирал шесть глаз, ибо влюбленный, его госпожа и сводня не могли их отвести от моего пиршества.

— Что же это? — сказала девица. — Этот нищий козленка ест, а нам досталась только жалкая печенка?

Юноша ответил, что просил уже у хозяина куропаток, каплунов или кур, и ему ответили, что других яств не было. Я же знал, как всё было на самом деле — он либо не хотел платить, либо не мог и потому посадил их на диету, — но предпочел вкушать пищу молча. Этот козленок притягивал как магнит — стоило отвернуться, как все трое уже нависли над тарелкой. Бесстыжая сучка взяла кусочек и сказала: «С вашего позволения, братец»; не успев получить оное позволение, она уже сунула его в рот. Старуха изрекла: «Не лишайте грешника его пищи», на что девица ответила: «И не лишу, ибо собираюсь хорошо ему заплатить».

И тут же принялась она так спешно и яростно поглощать пищу, как будто не видела ее с неделю. Старуха взяла кусочек попробовать; юноша, сказав «Неужели так вкусно?», набил себе рот кусманом величиной с кулак. Заметив, что меня объедают, я сгреб всё, что осталось в тарелке, и заглотил одним махом; такой получился кус, что не пролезал ни туда, ни сюда.

Пока мы так состязались, на постоялый двор въехали двое кабальеро, облаченных в солдатские жилеты, со шлемами на голове и с щитами в руке; при каждом было два ружья — одно на боку, другое на луке седла. Они спешились, сдав мулов лакею, и спросили хозяина, нет ли чего поесть; тот ответил, что яств у него в изобилии, а пока они готовятся, господам следует пройти в залу. Старуха, вышедшая поглядеть, что за шум, вернулась, прикрыв лицо руками и сгибаясь, как монах-послушник. Говорила она вполголоса и извивалась в разные стороны, будто бы при родах. Сколь можно тихо она произнесла:

— Нам конец! Братья Клары (ибо именно так звали девицу) у ворот.

Девица принялась дергать и рвать на себе волосы, а также шлепать себя по щекам, будто одержимая бесом. Юноша был не робкого десятка и утешал их, призывая не отчаиваться, ибо рядом с ним никакая беда не страшна. Я же, обожравшись козленка, сидел с набитым ртом, а когда услышал, что идут эти молодчики, подумал, что вот-вот помру со страху. Так бы, наверное, и случилось, но раз глотка у меня была забита, то душа, не найдя выхода, вернулась в привычное обиталище. Итак, эти богатыри вошли и, завидев сестру и сводню, завопили:

— Мы их нашли, мы их схватили, мы их убьем![280]

От этих криков я так перепугался, что грохнулся на пол и от удара выплюнул козленка, которым давился. Две женщины спрятались за своим кабальеро, как цыплята прячутся от коршуна под крыльями курицы. Он доблестно схватился за шпагу и ринулся на непрошеных гостей с таким неистовством, что они от испуга остолбенели; слова застыли у них в устах, а шпаги — в ножнах. Он спросил, кто они и откуда, после чего бросился на одного из них, отобрал шпагу и нацелил ему в глаза, а другой шпагой метил в другого врага; при каждом движении шпаг они дрожали, как осины на ветру.

Старуха и сестра, увидев, как присмирели оба Роланда, подошли к ним и обезоружили их. Пришел хозяин, привлеченный шумом, от всех нас исходившим (ибо я к тому времени уже встал и держал одного из братьев за бороду). Показался он мне одним из одеяльных быков, каких представляют у меня на родине:[281] поначалу мальчишки от них бегают, потом мало-помалу смелеют, а когда понимают, что быки мало того что не бешеные, так и вовсе не настоящие, отбрасывают страх, подходят и закидывают всяким сором. Когда я понял, что эти пугала не так страшны, как кажутся, то раздухарился и накинулся на них смелее, чем позволял мне до того страх.

— Да что же это, — сказал хозяин, — такие безобразия да в моем доме?

Женщины, кабальеро, а с ними и я принялись голосить, что это-де разбойники, преследовавшие нас, чтобы ограбить; видя, что они без оружия, а мы с победой, трактирщик сказал:

— Разбойники? В моем доме?

Он схватил их и, помогая нам, упек в подвал, не слушая ни один из доводов, приводимых ими в свою защиту. Слуга братьев, ушедший задать мулам корма, вернулся и спросил, где его хозяева. Трактирщик воссоединил его с ними, а заодно забрал их ларцы, сундуки и чемоданы и запер, но сначала раздал ружья, как будто они принадлежали ему. За еду он с нас ничего не попросил, ибо мы подписали иск, поданный им против братьев, в котором он, как (по собственным словам) добровольный помощник инквизиции и судья сей области, приговаривал всех троих к вечной ссылке на галеры и двумстам ударам плетью перед постоялым двором.

Они потребовали суда в вальядолидской канцелярии, куда и доставил их добрый трактирщик вместе с тремя своими слугами. Несчастные думали, что окажутся перед присяжными, а попали к инквизиторам, ибо хитроумный трактирщик добавил в дело кое-какие речи, сказанные ими против служителей святой инквизиции — что есть преступление совершенно непростительное. Всех их бросили в темные казематы, откуда, как они вскорости поняли, никак нельзя было ни написать отцу, ни обратиться хоть к кому-нибудь за помощью. Там-то мы их и оставим под бдительным надзором, а сами вернемся к нашему хозяину, которого встретили на дороге.

От него мы узнали, что господа инквизиторы повелели ему привести свидетелей, подписавших иск, но он по-дружески советует нам скрыться. Девица дала ему колечко с пальца и попросила сделать так, чтобы мы не являлись на глаза инквизиторам; это он пообещал исполнить. Грабитель сказал это, чтобы мы пустились в бега, ибо при допросе свидетелей могло выясниться его лиходейство, причем уже не первое.

Через две недели состоялось в Вальядолиде аутодафе[282], где я среди прочих кающихся разглядел и наших троих бедолаг; рты у них были заткнуты кляпами, как и полагается богохульникам, осмелившимся злословить служителей святой инквизиции, людей столь же святых и непорочных, сколь отправляемое ими правосудие. Облачением им служили колпаки и санбенито[283], на которых были написаны их злодеяния и положенный за них приговор. Жалко мне было слугу, ухаживавшего за мулами, ибо он платил не по своим счетам; а вот к остальным я не питал особой жалости, ибо меня они тоже не жалели. Приговор хозяина подтвердился, при этом к нему прибавили еще триста плетей (итого им досталось по пятьсот); потом их сослали на галеры, где удали и дерзости у них порядком поубавилось.

Я же отправился искать удачи. Много раз на лугу Магдалины[284] мне попадались две подруги; они меня ни разу не узнали и думали, что и я не узнал их. Через несколько дней я наблюдал, как благочестивенькая девица направляется в непотребный дом, где она зарабатывала на хлеб себе и своему хахалю; старуха же занималась привычным ремеслом в городе.

Я добрался до Вальядолида уже с шестью реалами в кармане, ибо люди, видя, какой я тощий и бледный, подавали мне щедрой рукой, да и я принимал милостыню отнюдь не скупой ладонью. Сразу же направившись к старьевщику, я купил у него за четыре реала и один куартильо плащ из шерстяной ткани, сношенный, рваный и трещащий по швам; наверное, им владел какой-нибудь португалец. В нем, а также в широченной, как у францисканца, шляпе высотой с печную трубу, купленной за реал, я и расхаживал по городу, опираясь на палку. Те, кому я попадался на глаза, смеялись, и всякий давал мне прозвище: одни нарекли меня трактирным философом, другие говорили: «Вот святой Петр к празднику нарядился»[285], третьи же: «Сеньор португалишка![286] Вам салом туфельки не смазать?» Хорошо хоть не называли меня горе-лекарем из больницы[287]. В ответ на эти разговоры я притворялся глухим и не отзывался.

Пройдя пару улиц, я встретил даму в фижмах и туфлях без задника на высоченной подошве, в накидке из шелковой ткани, покрывавшей ее по самую грудь; она гладила по голове какого-то мальчика. Она спросила меня, знаю ли я, где найти хорошего лакея; я ответил, что присоветовать могу лишь самого себя, а если придусь по нраву, то мной можно будет распоряжаться как личной собственностью. В одно мгновение мы договорились; на жизнь и пропитание она посулила мне три куартильо. Я вступил в должность, подав ей руку; трость я выбросил за ненужностью, ибо пользовался ею единственно для того, чтобы притворяться больным и разжалобливать.

Она услала мальчика домой, велев ему передать служанке, чтобы та накрыла на стол и приготовила еду; два часа она таскала меня по разным закоулкам. В первый визит госпожа сказала мне подойти к дому раньше нее, спросить хозяина или хозяйку и сказать: «Госпожа моя Хуана Перес (ибо именно так ее звали) прибыла и просит соизволения поцеловать руки вашей милости». Также она предупредила меня, что бы я в ее присутствии не смел надевать шляпу, даже если она где-нибудь встанет. Я ответил, что обязанности слуги мне известны и я буду их неукоснительно исполнять.

Страстно желал я наконец увидеть лицо своей новоиспеченной госпожи, но она всё время прятала его под вуалью. Она объявила, что не сможет содержать меня в одиночку, но зато спросит у своих соседок, не нужен ли кому слуга; они мне дадут обещанное жалованье, а пока все не договорятся (много времени это не займет), она будет мне выплачивать свою долю. Она спросила меня, есть ли мне где ночевать; я ответил, что негде.

— Вам будет ночлег, — сказала она. — Мой муж — портной, вы можете спать с подмастерьями. Большего удобства, — продолжила она, — вам не сыскать во всём городе, ибо вам предстоит за три дня послужить шести госпожам, и каждая из них даст вам один куарто.

Я чуть не обмер от напыщенного тона этой женщины, казавшейся мне женой по меньшей мере какого-нибудь дворянина из новых[288] или богатого мещанина. Также меня смутило, что за несчастные три куартильо в день мне придется обслуживать сразу семь хозяек. Но потом я решил, что лучше уж это, чем совсем ничего, да и работа назревала непыльная, а от пыльной я бегал, как от самого черта. Всегда мне казалось — лучше питаться капустой и чесноком, палец о палец не ударяя, чем есть кур с каплунами и при этом надрываться.

По возвращении домой она отдала мне покрывало и туфли, чтобы я, в свою очередь, передал их служанке. Тут я понял, чего мне хотелось; эта дамочка приглянулась мне — бойкая, смугленькая, хорошо сложена, жаль только, лицо у нее блестело, как обожженный горшок.

Она дала мне куарто и велела приходить дважды в день, в восемь часов утра и в три часа пополудни, чтобы проверить, угодно ли ей выйти из дому. Я направился в кондитерскую и пирожком за четыре мараведи исчерпал свой дневной рацион. Остаток дня я, подобно хамелеону, питался воздухом[289], ибо собранная на дороге милостыня у меня уже закончилась. Я не решался снова бродить с протянутой рукой — если бы хозяйка узнала об этом, то сожрала бы меня заживо.

Я пришел к ней в три часа; она ответила, что выходить не хочет, и предупредила, что отныне за те дни, когда она остается дома, платить не будет, а когда будет выходить только раз в день, то не даст больше двух мараведи. И еще сказала: раз уж она предоставляет мне ночлег, то я должен служить ей прежде других дам и наречься ее личным слугой. Ночлег был такой, что вполне того заслуживал, и даже больше — спать приходилось с подмастерьями, на большом столе, а укрыться можно было только одним драным покрывалом на всех. Так я провел два дня, питаясь теми объедками, которые можно было купить на четыре мараведи; по их истечении в цех моих хозяек вступила жена кожевника, с которой я битый час проторговался за два очаво[290]. Наконец, за пять дней я сменил семь хозяек, а жалованья получил семь куарто.

Я начал отменно питаться, да и пить недурно, но и не сильно дорого, дабы знать свой шесток. Вот список моих других хозяек: вдова легавого, жена садовника, племянница (как она уверяла) капеллана босоногих кармелиток, гулящая девка и жена торговца требухой, моя любимица, каждый раз при вручении мне монетой угощавшая меня супом из потрохов, которого я перед уходом опорожнял три или четыре миски, отчего жизнь мне казалась раем. Последняя была богомолкой: задавала она мне работы больше остальных, ибо приходилось всё время таскать ее по монахам, с которыми она уединялась, а потом прямо лучилась от счастья. У нее был не дом, а улей: одни заходили, другие уходили, и все приносили ей набитые котомки; мне, как верному секретарю, давали пару кусочков мяса, которое из этих котомок шло ей в пищу. В жизни другой такой ханжи не видывал! Когда она шла по улице, всегда опускала очи долу, не выпускала четок из рук, молилась прямо на людях. Все ее знакомцы просили за себя молиться, ибо ее моления так быстро до Бога доходят; она же в ответ называла себя великой грешницей, и в этом пусть и лгала, но против истины не грешила.

У каждой из моих хозяек был свой условленный час; когда одна мне говорила, что не хочет выходить из дому, я шел к другой, покуда не исполнял работу. Мне указывали час, когда нужно было приходить за ними, причем вовремя — если по грехам своим я чуть запаздывал, сеньора облаивала меня прямо перед теми, кому наносила визит, и грозилась, что найдет себе более разумного, умеренного и аккуратного слугу, если я не прекращу свои безобразия. Те, кто слушал ее надменные крики и угрозы, явно думали, что в день я получал от нее два реала, а годового жалованья выходило тридцать дукатов. Когда дамы шли по улице, то казались женами верховного судьи Кастилии или, на худой конец, какого-нибудь судейского из канцелярии.

Как-то раз случилось так, что племянница капеллана и жена легавого встретились в церкви и одновременно засобирались по домам; заспорили, кого я должен отвести первой, и устроили такую свару, что мне показалось, будто я в тюремной камере. Начали меня дергать, одна за один конец, другая за другой, да так яро, что порвали мне плащ. Предстал я перед ними нагишом, ибо под плащом ни черта у меня не было, только лохмотья от рубашки, похожие на рыбачью сеть. Те, кто увидал мой стручок, выглядывавший из-под рваной рубашки, чуть со смеху не лопались; гам стоял такой, что церковь казалась кабаком. Одни глумились над бедным Ласаро, другие слушали дам, перемывавших друг другу косточки. Я спешил поскорее собрать обрывки своего плаща и не слышал, о чем они разглагольствовали; разобрал только, что вдова говорила:

— Да откуда у этой потаскушки столько гонора? Вчера воду носила, теперь ходит в тафтяном платье, а платили за это, знамо дело, души из чистилища.

Другая дама отвечала ей:

— У самой-то, у пустомели, тафтяная накидка, а получила ее за одно «спасибо» и «Господи помилуй»; а если я раньше и работала водоноской, так она и посейчас винопийцей служит.

Зеваки принялись их разнимать, ибо они уже друг дружке в волосы вцепились. Я же наконец собрал обрывки бедного своего плащика, выпросил две булавки у случившейся рядом святоши, кое-как скрепил их и тем прикрыл срам. Пока они грызлись, я пошел домой к портнихе, которая велела мне прийти к одиннадцати часам, ибо собиралась на обед к подруге. Увидев меня в столь плачевном виде, она крикнула мне:

— Думаете получать от меня деньги — и являетесь ко мне как последний плут? Я за меньшую цену могла найти себе слугу в модных чулках, в брыжах, с плащом и шляпой; а вы всё, что я даю, пропиваете.

«Попьянствуешь тут, — сказал я про себя, — на семь куарто в день, и то в лучшем случае, а ведь порой мои хозяйки, чтобы не платить, вовсе из дому не выходят!» Она велела подмастерьям подлатать обрывки моего плаща, и они в спешке сшили их вверх ногами. Вот в таком виде я и вышел провожать ее.

Мы летели как на крыльях, ибо дама боялась, что ей жратвы не достанется. Добрались мы до дома ее подруги, где собрались жены других приглашенных. У моей хозяйки спросили, могу ли я стоять на страже у двери; та ответила, что могу. Мне сказали:

— Постой-ка тут, братец, отъешься, как на Масленицу.

На пир собралось немало ухажеров; каждый из карманов доставал то куропатку, то курицу; один вытаскивал кролика, другой — парочку голубей; этот — мясо барашка, тот — кусок филея, а о свиной или кровяной колбасе и упоминать не стоит; нашелся и такой, кто принес, завернув в платок, целый пирог, какой продается за реал. Снедь сдали повару, а пока она готовилась, молодые люди возились с дамами, резвились с ними, как козлики, пущенные в огород. То, что они там вытворяли, мне не пристало описывать, а читателю — созерцать.

Когда закончилась комедия, началось объедение: дамы ели так, что Господи помилуй, а кавалеры пили до положения риз. На столе ничего не осталось, дамы всё припрятали к себе в карманы и завернули в платки. А из своих карманов кавалеры повытаскивали верхосытку: кто-то доставал яблоки, кто-то сыр, кто-то оливки, а один из них — петух сего курятника, слюбившийся с портнихой, — вынул полфунта варенья.

Мне пришелся по вкусу такой способ хранить еду при себе; я собрался в первых же штанах, какие пошлет мне Бог, сделать три-четыре кармана, причем один — из хорошей кожи, особо сшитый для того, чтобы наливать туда бульон. Раз уж такие богатые и важные господа таскали еду в карманах, да и дамы носили при себе всё готовое, то мне, мальчику на побегушках у потаскух, это и вовсе не зазорно.

Затем был черед слуг обедать, и ни шиша для нас не осталось, кроме бульона и похлебки; я аж изумился, как это дамы не слили их себе в рукава. Только-только мы сели есть, как в зале с нашими хозяевами послышался страшный шум. Там разбирались, какая у кого была мать и что был за отец. Исчерпав слова, они принялись за кулаки и для разнообразия стали друг друга колотить, лупцевать, щипать, пинать и зуботычить; они так рвали друг на друге одежду и волосы, так друг друга колошматили, что походили на сельских мальчишек во время крестного хода. Насколько я понял, ссора разыгралась из-за того, что кое-кто из них не желал ничего платить дамам, настаивая, что хватит с них и съеденного.

Так случилось, что по улице проходил патруль; услышав шум, патрульные постучали в дверь с криками «Откройте именем закона!».

При этих словах одни ринулись сюда, другие туда; одни побросали плащи, другие — шпаги; тот избавлялся от обуви, а та — от накидки; в общем, все испарились, попрятавшись в меру своих способностей.

Мне убегать было незачем, потому я остался на месте, и, раз уж меня назначили привратником, открыл, дабы мне не вменили в вину сопротивление властям. Первый из вошедших легавых сцапал меня за шкирку и сказал, что я арестован. Схватив меня, они заперли дверь и принялись искать источник шума; при обыске они не оставили в покое ни единый уголок, клозет, подвал, погреб, чердак или нужник. Никого не обнаружив, они взяли у меня показания; я досконально изложил всё, что было на этом собрании и что они вытворяли. Они изумились, что из моего рассказа выходит, что собралась толпа народу, а найти никого не нашли. Сказать по правде, я и сам сильно смутился, ибо было там двенадцать мужчин и шесть женщин. В простоте своей я сказал (и даже поверил), что, по-моему, все собравшиеся и шумевшие были не иначе как привидениями. Надо мной всласть посмеялись, и альгвасил спросил тех, кто обследовал погреб, хорошо ли они всё осмотрели. Уверяли, что хорошо, но он, не удовольствовавшись их ответом, велел зажечь факел; войдя в двери, они увидели, что одна из бочек вертится.

Перепуганные легавые задали стрекача, вопя:

— Бог свидетель, правду этот человек говорил, тут кругом одни бесы!

Альгвасил, превосходивший их в хитроумии, остановил бегство и сказал, что черта не боится. Он подошел к бочке, открыл ее и увидел внутри мужчину с женщиной. Не хочу говорить, в каком виде он их обнаружил, дабы не оскорбить целомудренный слух добродетельного и высоконравственного читателя; скажу только, что их яростные борения и завертели бочку, послужив причиной их позора и выставив на всеобщее обозрение то, чем они занимались втайне. Голубков вытащили наружу: он смахивал на Купидона со стрелой, она же на Венеру с колчаном. Оба предстали в чем мать родила, ибо, когда постучалась стража, они в кровати наносили друг другу набожные лобзания и в поднявшейся суматохе не успели прихватить одежду; спрятаться они догадались в пустой бочке, где и продолжили свое благочестивое занятие.

Все поражались красоте любовников; им бросили два плаща и передали их под надзор двум легавым. Потом поиски продолжились, и альгвасил нашел огромный глиняный сосуд с оливковым маслом, а в оном — одетого мужчину, по грудь в это масло погруженного. Когда его обнаружили, он хотел было выскочить наружу, но не обладал такой ловкостью, чтобы не разбить при этом сосуд о землю. Масло захлестнуло служителей закона по самые шляпы и бесцеремоннейшим образом их испачкало. Легавые принялись крыть последними словами свое ремесло и даже ту шлюху, которая преподала им его азы.

Промасленный господин, поняв, что его никто не хватает — мало того, все от него шарахаются как от зачумленного, — принял решение скрыться. Альгвасил кричал: «Лови его, лови!» — но все перед ним расступались. Он выскочил через потайную дверь, прямо на бегу мочась маслом; то, что он потом отжал из одежды, больше месяца горело в лампаде перед образом Богоматери Скорбей. Все стражники искупались в масле; они честили того, кто их туда затащил, и я к ним присоединился, ибо меня сочли сводником, за что полагалось вываливать в перьях. Они выползли наружу, как сардинки, оставляя за собой жирный след.

Настолько они разгневались, что клялись Богом и святым Четвероевангелием перевешать всех, кого найдут. Я дрожал вместе с другими арестантами; легавые же пошли искать спрятавшихся в закромах с хлебом. Когда они вошли внутрь, на них с двери рухнул тюк с мукой и всех их ослепил. Они заорали: «Сопротивление властям!»

Стоило им разжать веки, как они тут же слипались от масла и муки. Те, кто нас держали, бросили нас и побежали спасать альгвасила, который орал как резаный. Только они вошли, как и у них в глазах потемнело от муки и воды; так и шатались они, как будто играя в жмурки, натыкаясь друг на друга и стукаясь так, что ломались челюсти и вылетали зубы. Поняв, что стражники уже не так грозны, мы набросились на них, а они на самих себя, да так яро, что без сил рухнули на пол, обрушивая друг на друга удары и пинки. Они дрыгались и верещали не сильнее, чем мертвецы; только кто-нибудь разевал рот, как он тут же набивался мукой, точно у каплуна, которого на убой откармливают. Мы связали им руки-ноги, поволокли их, словно свиней, в погреб и бросили их в масло, словно рыбешек на сковородку; они ворочались, как поросята в луже. Заперев двери, мы разошлись по домам.

Хозяин дома, бывший за городом, вернулся и обнаружил, что двери заперты и никто не отзывается — ибо его племянница, которая и предоставила свое жилище для описанного мною пиршества, ушла к отцу, убоявшись дяди. Он велел разломать замки и, увидев, что его дом усеян мукой и залит маслом, так разозлился, что начал голосить как пьяный. Спустившись в погреб, хозяин обнаружил там разлитое масло и валяющуюся в нем стражу. Обуянный гневом оттого, что дом разделали под орех, он схватил дубинку и отколотил альгвасила и легавых до полусмерти. Он призвал соседей, те вытащили их на улицу, где мальчишки закидали их грязью, сором и нечистотами, — настолько они вывалялись в муке, что никто их не узнавал.

Когда они пришли в себя и поняли, что они уже на свободе и на улице, то пустились наутек. Тогда-то и стоило бы крикнуть: «Держи стражу, а не то убежит!» Плащи, шпаги и кинжалы они побросали и более к ним не возвращались, дабы никто не узнал об их позоре. Хозяин дома забрал всё себе в возмещение понесенного им ущерба.

Выходя наружу, я нашел один плащ, и недурной; сбросив свой, я надел новый. Я возблагодарил Бога за то, что выбрался из передряги с прибытком, чего раньше за мной не водилось, ибо всегда мне доставались одни тумаки и шишки.

Вернувшись к портнихе, я увидел, что весь дом — вверх дном, а портной, супруг ее, колошматит ее палкой за то, что вернулась без накидки и туфель, зато с сотней бежавших за ней мальчишек. Я пришел как раз вовремя, ибо, едва завидев меня, портной оставил жену и набросился на меня, так заехав кулаком, что заставил меня расстаться с последними зубами. Он надавал мне не то десяток, не то дюжину ударов, от которых я изблевал то немногое, что успел съесть.

— Как же тебе, — приговаривал он, — скотине, кобелю разэтакому, не стыдно ко мне домой являться? Сейчас ты у меня за всё ответишь.

Он позвал слуг, которые притащили одеяло и стали меня на нем подбрасывать, к вящему своему удовольствию и горшей моей печали. Затем меня, сочтя мертвым, уложили на портновский стол. Уже ночью я пришел в себя и шевельнулся; тут же грянулся со стола и сломал руку. Когда настал день, я еле-еле дополз до дверей одной церквушки, где и принялся жалобным голосом клянчить милостыню у прихожан.

Растянувшись у церковных дверей и размышляя о прошлом, я задумался о своих злоключениях, пережитых со дня, когда я пошел в услужение к слепому, и вплоть до дня нынешнего; и понял я: как рано ни вставай, солнце быстрее не взойдет, а коли будешь много работать, то можешь и не разбогатеть. Верно говорит пословица — лучше тот, кому Бог подает, чем тот, кто рано встает. Я потому себя и поручил Ему, чтобы финал вышел лучше, чем завязка и середина.

Случился рядом со мной почтенный старец-отшельник, седобородый, в руках державший посох и четки, с которых свисал череп величиной с доброго зайца. Видя мои страдания, добрый старец обратился ко мне с нежными и сладостными словами утешения, спросив, откуда я и что довело меня до такого состояния. Кратко и сжато я поведал ему о долгих своих скитаниях и горьком пути паломника. Он весьма удивился услышанному и, явив милосердие и жалость, предложил меня приютить. Я принял приглашение и как мог (а мог я едва-едва) добрался вместе с ним до отшельничьей обители, располагавшейся на скале в одной лиге от тех мест. К ней было пристроено жилище со спаленкой и кроватью; во дворе находился водоем со свежей водой, орошавшей садик, скорее забавный, чем обширный.

— Здесь, — изрек добрый старик, — уже двадцать лет живу я вдали от суеты и беспокойства человеческого. Здесь, брат мой, расположен земной рай; здесь я созерцаю дела божеские и человеческие; здесь я пощусь, когда сыт, и ем, когда голоден; здесь бодрствую, когда не могу спать, и сплю, когда меня одолевает сон; здесь я живу в одиночестве, когда со мной нет спутников, и в обществе, когда не одинок; здесь я пою, когда счастлив, и плачу, когда печален; здесь я работаю, когда я не празден, и празднствую, когда не тружусь; здесь я размышляю о том, как дурно прожил свою прежнюю жизнь и добродетельно проживаю нынешнюю; наконец, здесь всё неизвестно и всё ведомо.

Возвеселился я в сердце своем, слушая велеречивого отшельника, и потому попросил его рассказать что-нибудь об отшельнической жизни, казавшейся мне наилучшей из всех возможных.

— Что? — ответил он. — Да лучше ее не бывает! Настолько она прекрасна, что понять это сможет лишь тот, кто уже ее вкусил. Но, впрочем, время не терпит, ибо приблизился обеденный час.

Я попросил его исцелить мне руку, болевшую нестерпимо; это он проделал с такой легкостью, что больше она мне мучений не доставляла. Мы поели по-королевски и выпили по-немецки[291]. По завершении трапезы, посреди послеобеденного сна, мой добрый богомолец вдруг раскричался:

— Умираю! Умираю!

Я вскочил и обнаружил, что у него перехватило дыхание; видя это, я спросил, не умирает ли он.

— Да, да, да... — отозвался он и, повторяя свое «да», через час и впрямь испустил дух.

Я впал в уныние — если сей человек умрет без свидетелей, то могут счесть, что это я его умертвил, и за это лишить меня жизни, которую я с такими трудами поддерживал. Для такого дела серьезных свидетелей не потребуется, ибо своим видом я напоминал скорее разбойника с большой дороги, чем честного человека.

Выбежав из обители, я начал высматривать, не идет ли кто-нибудь, кого можно определить в свидетели недавней смерти; как следует оглядевшись, я увидел, что неподалеку пасется скот. Я помчался туда (но не без труда, ибо еще не вполне оправился от портняжной потасовки) и увидел шестерых или семерых пастухов, а с ними — четыре-пять пастушек, укрывшихся в тени под вербами рядом с чистейшим и прозрачным источником. Пастухи музицировали, а пастушки пели; одни танцевали, другие плясали; иной держал пастушку за руку, иной — спал у нее на коленях, в общем, они пережидали жару за любезностями и комплиментами.

Насмерть перепуганный, я приблизился к ним, моля безотлагательно последовать за мной, ибо отшельник вот-вот умрет. Кое-кто за мной пошел, а прочие остались стеречь стадо. Войдя в обитель, пастухи спросили у отшельника, хочет ли он умереть, на что тот ответил «да» (и солгал, ибо не он сам желал умереть, а его против воли принуждали). Заметив, что он без умолку повторяет свое «да», я спросил, желает ли он назначить пастухов своими душеприказчиками и исполнителями завещания; он ответил: «Да». Я спросил, признаёт ли он меня своим единственным законным наследником; он ответил: «Да». И затем я спросил, признаёт ли он, что всё его имущество, нынешнее и будущее, достанется мне в награду за оказанные мною услуги; и он снова ответил: «Да».

Я надеялся, что при жизни он больше ничего не скажет, но увидел, что дыхание у него еще не иссякло, и, чтобы он не употребил его во вред, продолжил свои расспросы и повелел одному из пастухов записывать всё им сказанное. Пастух, за неимением чернильницы и пера, исполнил поручение угольком на стене. Я спросил, не хочет ли отшельник, чтобы пастух за него расписался, ибо сам это сделать не в состоянии, на что тот, прежде чем умереть, ответил: «Да, да, да».

Мы устроили ему похороны, соорудив ему в саду могилу (наспех, опасаясь, что он возьмет да и воскреснет); я предложил пастухам перекусить, от чего они отказались, сказав, что пора перегонять овец на другое пастбище. Они удалились, принеся мне свои соболезнования.

Хорошенько заперев дверь обители, я обошел ее от и до, обнаружив огромный кувшин доброго вина, такой же кувшин оливкового масла и два кувшина поменьше, с медом. Также у него нашлось два куска сала, немало вяленого мяса и немного сушеных фруктов. Я порадовался находкам, но всё же рассчитывал на нечто иное: сундуки отшельника были набиты полотном, а в углу одного из них оказалось женское платье. Этому я весьма поразился, а еще больше — тому, как же у столь обеспеченного человека не нашлось ни гроша денег. Я собрался было идти к могиле и допытываться у отшельника, куда он их спрятал; мне казалось, что в ответ он скажет: «Олух, ты думаешь, что в этой глуши, где нет защиты от воров и злодеев, я стану держать деньги в ларце и поставлю под удар то, что любил больше всего на свете?»

Это изречение, будто бы и вправду услышанное из его уст, и сподвигло меня обыскать каждый закоулок; ничего не найдя, я задумался, куда бы я на его месте спрятал деньги так, чтобы никто не смог их отыскать. И сказал сам себе: «Вон в том алтаре». Подойдя к нему, я снял переднюю часть алтаря с пьедестала, сделанного из грязи и глины; с одной стороны я увидел трещинку, в которую могла бы пролезть серебряная монета. Тут кровь у меня вскипела, а сердце заколотилось; я схватил мотыгу и меньше чем в два удара повалил половину алтаря на землю и обрел погребенные там реликвии, а именно — котел, доверху заполненный монетами. Я сосчитал деньги — там оказалось шестьсот реалов. Такую радость испытал я от находки, что, казалось, еще немного — и лишусь жизни. Вытащив деньги наружу, я закопал их в яме за пределами обители — чтобы, если меня вдруг оттуда выгонят, мои любимцы им не достались.

Совершив описанное, я облачился в рясу отшельника и отправился в город, дабы объявить приору братства о случившемся; перед этим я не забыл вернуть алтарь в прежнее положение. Я застал там всех братьев, обслуживавших обитель, которая была посвящена святому Лазарю, в чем я усмотрел доброе для себя предзнаменование. Перед братьями я предстал седым и благообразным, что особо ценится в подобных делах; впрочем, было одно неудобное обстоятельство — я был безбородым, ибо бороду недавно сбрил, а отрастить не успел. Тем не менее, узнав из рассказа пастухов, что усопший назначил меня своим наследником, они передали обитель мне.

Касательно бороды: вспоминается, что мне говорил один монах. Ни в его ордене, ни в других, даже переживших глубокие преобразования, не назначали главным человека, не отрастившего себе длинную бороду. Бывало и так, что годных к исполнению этой должности отстраняли и избирали вместо них бородачей (как будто доброе правление зависит от волос, а не от зрелого и умелого разумения).

Мне наказали вести образцовую и достохвальную жизнь, достойную моего предшественника, ибо его почитали за святого. Я пообещал жить добродетельно, подобно Геркулесу. Меня предупредили, чтобы я просил милостыню лишь по вторникам и в субботу, иначе монахи меня покарают. Я согласился исполнять всё, что мне ни прикажут, прежде всего потому, что не хотел больше нарываться на них, уже испытав на себе тяжесть монашеских рук.

Я стал попрошайничать у дверей тихим, смиренным и благочестивым голоском, прямо как обучил меня слепец. Делал я это не из-за нужды, а по привычке и обычаю попрошаек, которые чем больше имеют, тем больше и наглее клянчат. Люди, слышавшие, как кто-то говорит: «Подайте на лампадку господину святому Лазарю», открывали дверь, видели меня и пугались. Они спрашивали, куда делся отец Ансельмо (ибо именно так звали этого добряка), а я отвечал, что он умер. Одни говорили: «Подай Господь ему всех благ, ибо он был так добр». Другие: «Душа его уже вкушает райское блаженство». Третьи: «Царство Небесное тому, кто так жил! Шесть лет он горячей пищи не пробовал», а иные добавляли: «Только хлебом и водой обходился».

Кое-какие безмозглые богомолки падали на колени и призывали имя отца Ансельмо. Одна спросила меня, что стало с его рясой; я ответил, что теперь сам ее ношу. Она вытащила ножницы и, не говоря ни слова, принялась отрезать первый попавшийся под руку кусок, каковой располагался у меня в промежности. Почуяв, за какие части она принялась, я заорал благим матом, думая, что меня хотят оскопить. Видя мое потрясение, она сказала:

— Не пугайся, брат, ибо я лишь хочу получить реликвию от блаженного, а за ущерб, нанесенный рясе, я тебе заплачу.

— О! — говорили иные. — Воистину, не пройдет и полугода, как его причислят к лику святых, ибо он столько чудес сотворил.

К могиле валило столько народу, что в доме стало не протолкнуться, так что пришлось перенести ее под навес, располагавшийся рядом с обителью. С тех пор я просил на лампадки уже не святому Лазарю, а блаженному Ансельмо. Никогда не понимал, зачем нужно просить пожертвования на освещение святых; впрочем, этого дела я касаться не буду, а то как бы худа не вышло.

В город ходить мне совсем не хотелось, ибо я мог найти всё, что нужно, в обители. Но, чтобы не сказали, что я, мол, разбогател и потому не прошу подаяния, я отправился туда на следующий день, где со мною произошло то, о чем расскажет читателю

Удача на коне, а неудача под конем; невезучему всякая беда семь бед рожает. Не раз мы видали, как многие поднимались из праха земного и незнамо как становились богатыми, знатными, уважаемыми и почитаемыми. Вы спросите — мудр ли сей человек? — и вам скажут: да, как сивый мерин. Благоразумен ли?

Да, как осел. Есть ли у него особые достоинства? Да, как у дочки сельского пентюха. Тогда откуда же ему такое счастье привалило? И ответят вам: от Фортуны.

Напротив, разумных, мудрых, находчивых, наделенных сотней добродетелей, достойных править целым королевством, унижают, изгоняют, обирают до нитки и втаптывают в грязь. А если спросите причину, вам скажут: их преследует несчастье. Оно-то, полагаю, и следовало за мной, и преследовало меня, являя вселенной пример и образец своего могущества, ибо с самого ее сотворения не бывало человека, столь беспощадно гонимого жестокосердной Фортуной.

По своему обыкновению, я шел по улице и просил подаяния для господина святого Лазаря, ибо в городе я не осмеливался побираться во имя блаженного Ансельмо; это годилось только для легковерных дурачков, перебиравших четки у могилы, где, как представлялось им, совершались великие чудеса. Подойдя к одной двери, я начал просить так же, как у других, но с лестницы донеслось:

— Отче, что же вы не поднимаетесь? Что это за новости такие? Заходите же, заходите.

Я поднялся по лестнице, довольно скудно освещенной, и на полпути какие-то женщины стали обхватывать меня за шею, сжимать мне руки, запуская при этом свои конечности в карманы; в потемках вместо кармана они угодили в ширинку. Одна из них крикнула:

— Это еще что такое?

На что я ответил:

— Птичка. Если ее пощупать, она вылетит.

У меня допытывались, почему я целую неделю не появлялся. Когда мы поднялись на самый верх лестницы, то они смогли разглядеть меня при дневном свете, проникавшем в окна, и от увиденного вытаращились друг на друга и застыли, словно марионетки. Затем они рассмеялись, да так, как будто им платили за это; говорить уже никто не мог. Первым разговорился мальчик, воскликнувший:

— Это же не мой папаня!

Когда раскаты смеха поулеглись, женщины, коих было четыре, спросили, для кого я собираю милостыню. Я ответил, что для святого Лазаря.

— А почему вы? — спросили они. — У отца Ансельмо плохо со здоровьем?

— Почему же плохо? — ответил я. — У него ничего не болит, ибо он уже с неделю как преставился.

Услышав сие, они разрыдались, да так, что как ни велик был хохот этих дам, а плач оказался сильнее. Одни голосили, другие рвали на себе волосы, а совместно они исполняли столь неблагозвучную музыку, что походили на простуженных монахинь. Одна говорила:

— Что же мне делать, несчастной, без мужа, без совета и опоры? Куда податься? Кто защитит меня? Ох, беда какая! За что мне такие мучения?

Другая ревела и заливалась:

— О зять мой, господин мой! На кого же ты нас оставил не попрощавшись? Внучата мои, сироты горемычные! Где же ваш добрый папочка?

Дети в этой несогласной мелодии брали самые высокие ноты: все рыдали, все орали, повсюду раздавались стоны и причитания.

Когда чуть отхлынули воды сего потопа, у меня спросили, как и отчего он умер. Я рассказал о его смерти, а также о завещании, делавшем меня законным наследником. Что тут началось! Слезы превратились в угрозы, стоны — в богохульства, а причитания — в вопли ярости.

— Вы, надо понимать, разбойник, умертвивший его, чтобы ограбить, но не хвалитесь этим, — сказала самая молодая из женщин, — ибо сей отшельник — мой муж, а эти трое мальчиков — его сыновья. Если вы не отдадите нам всё его имущество, мы отдадим вас под суд, и вас повесят; а если суд этого не сделает, то вас ждут кинжалы и шпаги, которые убьют вас хоть тысячу раз, будь у вас хоть тысяча жизней.

Я сказал, что у меня есть надежные свидетели, перед которыми и было составлено завещание.

— Всё это враки и небылицы, — сказали они, — ибо в тот же день, когда он, по-вашему, умер, он был здесь и сказал, что никаких спутников не имеет.

Поскольку завещание составлял совсем не нотариус, а эти бабы мне грозили смертью, я решил, памятуя к тому же об опыте общения с судом и исками, умаслить их речами — вдруг с их помощью удастся отстоять то, что на суде я точно потеряю. Еще я решил так поступить потому, что новоиспеченная вдова своими рыданиями тронула меня и разжалобила. Итак, я велел им успокоиться, ибо со мной они ничего не потеряют: если я и принял наследство, то лишь потому, что считал покойного неженатым, ибо о вступлении отшельников в брак слыхом не слыхивал.

Они, отбросив печаль и уныние, развеселились, сказав, что моя неопытность и неумелость в таких делах сразу бросается в глаза — ведь я не знал, что, когда говорят об «уединенном отшельнике», то отнюдь не подразумевают уединения от женщин. Напротив, редкий отшельник в свободные от созерцаний часы обходится без женщины, хотя бы одной; с нею он от созерцания переходит к деянию, подражая иной раз Марфе, иной — Марии[292]. Ибо кому, как не им, знать волю Господа, постановившего, что «нехорошо человеку быть одному»[293]. Вот так они, как подобает покорным сыновьям, содержат одну женщину или сразу двух, обеспечивают их, пусть даже и милостыней.

— Особо следует упомянуть о горемыке, содержавшем сразу четырех: вон ту бедную вдовушку, меня, сиречь свою родную мать, этих двух (его сестер), не считая троих мальчиков, его сыновей — по крайней мере, таковыми он их считал.

Затем та, которую назвали его женой, сказала, что не хочет называться вдовой этого гнилого старикашки, даже не вспомнившего о ней перед смертью; она была готова поклясться, что и дети не от него; так что отныне брачный договор она расторгает.

— А что сказано в договоре? — спросил я.

Мать ответила:

— Брачный договор, составленный мною, когда моя дочка вышла замуж за этого мерзавца, заключался вот в чем... хотя, чтобы вам всё объяснить, придется начать издалека. Жила я в селении Дуэньяс[294] в шести лигах отсюда, и было у меня три дочки от троих разных отцов. По самому здравому предположению, ими были монах, аббат и священник, ибо я всё лучшее всегда отдавала Церкви. Я переселилась в этот город, чтобы бежать от слухов, которыми захолустные местечки всегда полнятся. Все меня называли церковной вдовушкой, ибо по грехам моим все трое скончались. Хоть на их место и заступили другие, но были это люди малого достатка и еще меньшего почета, к тому же, не удовольствовавшись взрослой овцой, повадились они ходить за малыми и нежными овечками. Уразумев неминуемую опасность (а также то, что былого довольства уже не вернуть), я сказала «хватит» и переселилась сюда, где поднялась такая молва о моих дочках, что ухажеры к ним слетались, как мухи на мед. А из числа оных никого я так не ценю, как лиц духовного звания, ибо это народ, умеющий хранить тайны, богатый, домовитый и терпеливый.

Однажды в числе других пришел просить подаяния монах из обители святого Лазаря, которому сия девица так пришлась по нраву, что он по святости и простоте своей попросил у меня ее руки и сердца. Я согласилась отдать ее замуж при следующих условиях:

Во-первых, он обязуется содержать наше хозяйство, а то, что мы заработаем сами, либо потратим на тряпки, либо отложим впрок. Во-вторых, если моей дочке захочется завести себе какого-нибудь сослужителя, поскольку жених в церковных делах уже слаб, то он будет молчать об этом, как молчат прихожане на мессе. В-третьих: всех рожденных ею детей он будет считать за своих собственных и впоследствии завещает им всё, чем владеет и будет владеть; а если она останется бездетной, то сделает ее своей законной наследницей. В-четвертых: он не будет входить в дом, если увидит на подоконнике кувшин, котел или другую посуду; это будет знак, что сейчас его место занято. В-пятых: если он будет дома и туда придет кто-нибудь другой, то пусть спрячется там, где мы укажем, пока оный не удалится. В-шестых, и в-последних: пусть приводит дважды в неделю кого-нибудь из друзей или знакомых, способного за собственный кошт устроить нам славную пирушку.

— На этих-то условиях, — продолжила она, — и принес этот несчастный клятву моей дочери, а она — ему. Для заключения брака священник не понадобился — он сказал нам, что это не обязательно, ибо главное в супружестве — единство в желаниях и согласие в стремлениях.

Я немало перепугался от того, что мне наговорила эта вторая Селестина[295], а особенно — от условий, на которых она выдала свою дочку замуж. Я растерялся и не знал, что сказать, но они сами проложили дорогу моей страсти, ибо вдовушка обняла меня за шею и изрекла:

— Если б у этого ничтожества был такой же ангельский лик, как у вас, я бы его полюбила.

И с этими словами она поцеловала меня. От поцелуя у меня внутри загорелось бог знает что и стало меня сжигать заживо. Я сказал ей, что ежели она желает перестать быть вдовой и принять меня в мужья, то я соблюду не только те условия, на которые подписался старик, но и любые, какие она пожелает прибавить. Удовольствовавшись тем, она сказала, что хочет лишь того, чтобы я отдал им всё, что находится в обители, а уж они это сберегут. Я согласился, но лишь потому, что намеревался припрятать денег на черный день.

Бракосочетание назначили на утро, а вечером приехала повозка, в которой они вывезли всё до последнего гвоздя, не пощадив ни напрестольной пелены, ни облачения святого. Я втюрился по уши и потому отдал бы и птицу Феникс вместе с водами Стикса, если б они о том попросили. Оставили мне одну только дерюгу, чтобы валяться на ней подобно псу.

Когда моя будущая супруга, приехавшая вместе с повозкой, увидела, что денег нет, то весьма рассердилась, ибо старик говорил ей, что деньги у него есть, только вот не сказал, где именно. Она спросила меня, знаю ли я, где спрятан клад; я ответил, что нет. Она, хитрюга, схватила меня за руку и потащила искать; мы излазили все закоулки и тайники в обители, не обойдя стороной и основание алтаря; увидев, что его недавно двигали, она заподозрила недоброе. Обняв и поцеловав меня, она сказала:

— Милый, скажи, где денежки, и мы сможем устроить веселую свадьбу.

Я продолжал твердить, что о деньгах ничего не знаю; она снова взяла меня за руку и повела гулять вокруг обители, всё время глядя мне прямо в лицо. Когда мы дошли до места, где был зарыт клад, я невольно отвел глаза и глянул в ту сторону. Она позвала мать и велела ей искать под камнем, куда я спрятал клад; там-то они и нашли деньги, а я — погибель. Я притворился, что ничего не знаю, и сказал:

— Поглядите-ка, вот на это мы и заживем припеваючи.

Она снова меня обласкала, а потом, поскольку уже вечерело, они отправились в город, велев мне приходить к ним домой завтра утром, чтобы сыграть там самую веселую свадьбу на свете. «Даст Бог, хоть в малом да повезет», — подумал я про себя.

Всю ночь я разрывался между надеждой и страхом, что эти бабы меня надуют, хотя как можно было заподозрить коварство в столь прелестном личике? Я всё же не оставлял надежды насладиться этой птичкой, и потому мне казалось, что та ночь растянулась на целый год.

Еще толком не рассвело, а я уже запер обитель и пошел жениться, как ни в чем не бывало, позабыв, что я уже женат. Я явился, когда все только вставали; меня приняли с такой радостью, что я счел себя счастливцем, отбросил все страхи и начал хозяйничать, как у себя дома. Мы так обильно и вкусно поели, что мне казалось — я очутился в раю. На пир пригласили шесть-семь подружек невесты. После трапезы мы принялись танцевать, чего я не умел, но меня принудили против воли. Пляска в монашеском одеянии — хорошенькое было зрелище, прямо обхохочешься!

Вечером, когда мы уже успели славно поужинать и еще лучше выпить, меня отвели в весьма приятные покои, где располагалась большая кровать, куда мне велели лечь. Пока моя супруга раздевалась, служанка меня разула и сказала снимать рубашку, поскольку следовавшие далее обряды предписывали полностью обнажиться. Я повиновался. Первым делом мне велели поцеловать ее в задний проход, уверяя, что в этом и состоит первый обряд. Затем вчетвером меня схватили (две за ноги, две за руки) и с превеликим усердием связали меня четырьмя веревками, концы коих привязали к четырем столбам кровати. Распяли меня, словно святого Андрея[296].

Все рассмеялись, увидев моего маленького дружка, и вылили на него целый кувшин холодной воды. Я завопил; мне приказали заткнуться, а не то худо будет. Они взяли здоровенный котел с кипятком и окунули туда мою голову; меня обожгло, и, что было гораздо хуже, за каждый крик меня стегали так, что я решил — пусть творят что хотят. Мне сбрили бороду, волосы, брови и ресницы.

— Потерпите, — говорили они, — церемонии скоро закончатся и вы получите то, чего так страстно желаете.

Я умолял их оставить меня в покое, ибо всякое желание у меня уже успело пропасть. Между тем мне обрили лобок, и одна из дам, самая дерзкая, вытащила нож и сказала товаркам:

— Подержите его хорошенько, я ему подрежу ядрышки, чтобы больше не мучил соблазн жениться. Отец пустынножитель, наверное, подумал, что всё нами сказанное — святая правда? Так вот, не святая она, даже не блаженная. Тоже мне, бабам вздумал верить! Сейчас и увидишь, что за это бывает.

Поняв, что мое хозяйство в опасности, я так рванулся, что порвал одну веревку и сломал один из столбов. Я протянул руку к своим бубенцам и так их сжал в кулаке, что хоть пальцы мне отрежь, а до них не доберешься. Чтобы я не разломал всю кровать, меня развязали и завернули в покрывало. Затем меня подбрасывали на одеяле до тех пор, пока не бросили полумертвым.

— Эти церемонии, сеньор, — говорили они, — кладут начало вашему браку. Завтра, если желаете, приходите снова, и мы довершим остальные обряды.

Вчетвером меня вынесли вон из дому, положив посреди улицы, где и застиг меня рассвет; мальчишки начали гонять меня и так надо мной глумиться, что я бежал от их гнева в церковь прямо к алтарю, где в это время служили мессу. Когда священники увидели образину, недвусмысленно схожую с чертом, какого малюют у ног архангела Михаила[297], то тут же пустились в бегство, а я — за ними, дабы скрыться от гонений, устроенных мальчишками.

Народ в церкви загалдел; одни кричали: «Глядите, черт!», другие: «Смотрите, безумный!» Я тоже кричал, что я не черт и не сумасшедший, а просто несчастный человек, доведенный до такого состояния своими грехами.

Услышав это, все успокоились; священники вернулись заканчивать мессу, а ризничий дал мне покрывало с могилы, чтобы укрыться. Я забился в угол и там предался размышлениям о превратностях фортуны и о том, что, куда ни пойди, всюду найдешь горе. И вот так я и решил остаться в этой церкви до конца дней своих (ибо, судя по пережитым мной бедам, он уже не за горами); тем самым я избавил бы священников от труда разыскивать меня в другом месте после смерти.

Вот, друг читатель, и вся полностью изложенная вторая часть жизни Ласарильо, без прибавлений или изъятий, ровно в таком виде, как я услышал ее от своей прабабки. Если она пришлась тебе по вкусу, дождись третьей — останешься доволен не меньше.

ЖИЗНЬ ЛАСАРИЛЬО С ТОРМЕСА, ЕГО НЕВЗГОДЫ И ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ

La vida de Lazarillo de Tormes y de sus fortunas y adversidades

ВТОРАЯ ЧАСТЬ «ЖИЗНИ ЛАСАРИЛЬО С ТОРМЕСА, ЕГО НЕВЗГОД И ЗЛОКЛЮЧЕНИЙ»

La Segunda parte de Lazarillo de Tormes y de sus fortunas y adversidades

Матео Алеман

ГУСМАН ДЕ АЛЬФАРАЧЕ

[Первая часть]

Mateo Alemán

Guzmán de Alfarache

Матео Лухан де Сайаведра

ВТОРАЯ ЧАСТЬ «ГУСМАНА ДЕ АЛЬФАРАЧЕ»

Mateo Lujan de Sayavedra

Segunda parte de Guzman de Alfarache

Матео Алеман

ГУСМАН ДЕ АЛЬФАРАЧЕ

[Вторая часть]

Грегорио Гонсалес

МОШЕННИК ОНОФРЕ

Gregorio Ganzáles

El Guitón Honofre

Франсиско де Кеведо

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ ПРОЙДОХИ ПО ИМЕНИ ДОН ПАБЛОС

Francisco de Quevedo

Historia de la vida del Buscón, llamado don Pablos

Бальтасар де Наваррете (?)

ПЛУТОВКА ХУСТИНА

Baltasar de Navarrete

La picara Justina

Алонсо X. де Салас Барбадильо

* ДОЧЬ СЕЛЕСТИНЫ

Alonso de Salas Barbadillo

La hija de Celestina

Мигель де Сервантес

* РИНКОНЕТЕ И КОРТАДИЛЬО

Miguel de Cervantes

Rinconete y Cortadillo

(до 1604, опубл. 1613)

Он же

О БЕСЕДЕ ДВУХ СОБАК

Coloquio de dos perros

(1610?, опубл. 1613)

Висенте Эспинель

ДОНЕСЕНИЕ О ЖИЗНИ ЭСКУДЕРО МАРКОСА ДЕ ОБРЕГОН

Vicente Espinel

Relaciones de la vida del escudero Marcos de Obregón

Карлос Гарсиа

НЕНАСЫТНАЯ ЖАЖДА ЧУЖОГО ДОБРА

Carlos García

La desordenada codicia de bienes ajenos

Хуан де Луна

ВТОРАЯ ЧАСТЬ «ЖИЗНИ ЛАСАРИЛЬО С БЕРЕГОВ ТОРМЕСА...»

Juan de Luna

Segunda parte de Lazarillo de Tormes sacada las crynicas antiguas de Toledo

Херонимо де Алькала Янес-и-Ривера

КРАСНОРЕЧИВЫЙ ПОСЛУШНИК АЛОНСО, СЛУГА МНОГИХ ГОСПОД

Jeronimo de Alcalá Yones у Rivera

El donado hablador Alonsa, moso de muchos amos

1632

Алонсо де Кастильо Солорсано

ДОЧЬ ОБМАНА ТЕРЕСА ДЕ МАНСАНАРЕС

Alonso de Castillo Solorzano

La niña de los embustes, Teresa de Manzanares

Он же

ПОХОЖДЕНИЯ БАКАЛАВРА ТРАПАСЫ

Aventuras del bachiller Trapaza

Луис Велес де Гевара

ХРОМОЙ БЕС

Luis Veléz de Guevara

El diablo cojuelo

Алонсо де Кастилы Солорсано

СЕВИЛЬСКИЙ «ХОРЕК»

(в рус. пер.: «куница»)

La garduña de Sevilla

Антонио Энрикес Гомес

ЖИЗНЬ ДОНА ГРЕГОРИО ГУАДАНЬЯ

Antonio Enmquez Gómez

Vida de don Gregorio Guadaña

Аноним

(долгое время текст приписывался самому герою-рассказчику, реальному лицу)

ЖИЗНЬ И ДЕЯНИЯ ЭСТЕБАНИЛЬО ГОНСАЛЕСА

Vida у hechos de Estebañillo González

Айрапетян 2000 — Айрапетян В. Русские толкования. М.: Языки русской культуры, 2000.

Алеман 1963а — Алеман М. Гусман де Альфараче. Часть первая / Пер. с исп. Е. Лысенко, Ю. Корнеева. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1963.

Алеман 19636 — Алелшн М. Жизнеописание Гусмана де Альфараче, наблюдателя жизни человеческой. Часть вторая, написанная Матео Алеманом, истинным ее автором/Пер. Н. Поляк, Ю. Корнеева. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1963.

Алоэ 1998 — Алоэ С. Достоевский и испанское барокко // Достоевский и мировая культура. 1998. № 11. С. 76—94.

Бахтин 1963 — Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Советский писатель, 1963.

Бахтин 1965 — Бахтин М.М, Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М.: Художественная литература, 1965.

Бахтин 2011 — Бахтин М.М. Собрание сочинений: В 7 т. М.: Языки славянских культур, 2011. Т. 3: Теория романа (1930— 1961 гг.).

Бераха 1996 — Бераха Л. Традиция плутовского романа в поэме Венедикта Ерофеева // Русская литература XX века: направления и течения. Екатеринбург, 1996. Вып. 3. С. 77—89.

Боснак 2013 — Боснак Д.В. Картина И. Крамского «Неутешное горе» в художественной системе поэмы «Москва — Петушки» // Вопросы литературы. 2013 (январь—февраль). С. 30—61.

Виноградов 1976 — Виноградов В.В. Избранные труды. Поэтика русской литературы. Μ.: Наука, 1976.

Вороблевский 1775 — Жизнь и приключения Лазариля Тормского, писанный им самим на гишпанском языке, с коего переведены на французской, ныне же с последнего на российской: В 2 ч. / Пер. с исп. В.Г. Вороблевского. Μ., 1775.

Гачев 1964 — Гачев ГД. Ускоренное развитие литературы. Μ., 1964.

Ерофеев 2003 — Ерофеев В. Мой очень жизненный путь. Μ.: Вагриус, 2003.

Живолупова 1992 — Живолупова Н.В. Паломничество в Петушки, или Проблема метафизического бунта в исповеди Венички Ерофеева//Человек. 1992. № 1. С. 78—91.

Живолупова 1994 — Живолупова Н.В. Проблема свободы в исповеди антигероя. От Достоевского к литературе XX века (Е. Замятин, В. Набоков, Вен. Ерофеев, Э. Лимонов) // Поиск смысла. Сб. статей участников международной научной конференции «Русская культура и мир». НГПИИЯ им. Н.А. Добролюбова. Н. Новгород, 1994. С. 180—208.

Зеленина 2013 — Зеленина Г. С. От скипетра Иуды к жезлу шута. Придворные шуты в средневековой Испании. Jerusalem: Gesharim; Μ.: Мосты культуры, 2013.

ИИ 2012 — История Испании с древнейших времен до конца XVII века. Μ.: Индрик, 2012.

ИФЛ-1946 — История французской литературы: В 4 т. Μ.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1946. Т. 1. С древнейших времен до революции 1789 г.

Кузьмин 1959 — Кузьмин А.И. Крепостной литератор В.Г. Вороблевский //XVIII век. Сб. 4. Μ.; Л.: Наука, 1959. С. 136—155.

Кузьмин 1966 — Кузьмин А.И. К истории переводного плутовского романа в России XVIII в. // Роль и значение литературы XVIII века в истории русской культуры. К 70-летию чл.-корр. АН СССР П.Н. Беркова. XVIII век. Сб. 7. Μ.; Л.: Наука, 1966. С. 194-198.

Лазарильо 1897 — Лазарильо из Тормес и его удачи и неудачи/Пер. с исп. И. Гливенко; предисл. Морель-Фассио. СПб.: Л.Ф. Пантелеев, 1897.

Ласарильо 1931 — Жизнь Ласарильо с Тормеса и его беды и несчастья / Пер. с исп. К.Н. Державина. М.; Л.: Academia, 1931.

Ласарильо 1955 — Жизнь Ласарильо с Тормеса, его невзгоды и злоключения / Пер. с исп. К.Н. Державина // М.: Гослитиздат, 1955.

Ласарильо 1975 — Жизнь Ласарильо с Тормеса, его невзгоды и злоключения / Пер. с исп. К.Н. Державина // Плутовской роман. М.: Художественная литература, 1975. (Библиотека всемирной литературы. Серия I. Т. 40.)

Липовецкий 2008 — Липовецкий М.Н. Паралогии. Трансформации (постмодернистского дискурса в культуре 1920—2000 годов. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Мелетинский 1986 — Мелетинский Е.М. Введение в историческую поэтику эпоса и романа. М.: Наука, 1986.

Пискунова 1998 — Пискунова С.И. «Дон Кихот» Сервантеса и жанры испанской прозы XVI—XVII веков. М.: Издательство Московского университета, 1998.

Пискунова 2008 — Пискунова С.И. Исповеди и проповеди испанских плутов // Испанский плутовской роман. М.: ЭКСМО, 2008. С. 7-34.

Пискунова 2012 — Пискунова С.И. Мениппея: до и после романа //Вопросы литературы, 2012, июль—август. С. 267—292.

Плавскин 1994 — Плавскин З.И. Литература Возрождения в Испании: СПб., 1994.

Руднев 2006 — Руднев Д.В. Полетика и издательская деятельность Морского кадетского корпуса в 1760—1770-е годы // Вторые Лупповские чтения. Доклады и сообщения. Санкт-Петербург, 12 мая 2005 г. М., 2006. С. 42—72.

Сиповский 1909 — Сиповский В.В. Очерки из истории русского романа: В 2 ч. СПб., 1909. Ч. 1.

Стороженко 1902 — Стороженко Н.П. Из области литературы. Статьи, лекции, речи, рецензии. Издание учеников и почитателей. М, 1902.

Тикнор 1883 — Тикнор Дж. История испанской литературы / Пер. с 4-го англ. изд. Н.И. Стороженко. М.: Тип. П.П. Брискорн, 1883.

Тынянов 1965 — Тынянов Ю.Н. Проблема стихотворного языка. Статьи. М.: Советский писатель, 1965.

Фрейденберг 1978 — Фрейденберг О.М. Происхождение наррации // Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. М.: Наука, 1978. С. 206-229.

Чекалов 2008 — Чекалов К.А. Формирование массовой литературы во Франции. XVII — первая треть XVIII века. М.: ИМЛИ РАН, 2008.

Эразм 1971 — Эразм Роттердамский. Похвала Глупости / Пер. с. лат. П.К. Губера. М.: Художественная литература, 1971. (Библиотека всемирной литературы. Серия I. Т. 33).

Abellán 1982 — Abellán J.L. El erasmismo español. Madrid: Espasa-Calpe, 1982.

Agulló у Cobo 2010 — Agulló y Cobo M. A vueltas con el autor del Lazarillo. Madrid: Calambur, 2010.

Agulló у Cobo 2011 — Agulló y Cobo M. A vueltas con el autor del Lazarillo. Un par de vueltas más //Lemir. 2011. Nq 15. P. 217—234.

Anbau 1846 — Novelistas anteriores a Cervantes / Ed. B. Aribau. Madrid: Rivadeneira, 1846. (Biblioteca de Autores Españoles.)

Asensio 1959 — Asensio M.J. La intención religiosa del Lazarillo de Tormes y Juan de Valdés//Hispanic Review. 1959. Nq 27. P. 78—102.

Bataillon 1968 — Bataillon M. Novedad y fecundidad del Lazarillo de Tormes. Salamanca, 1968.

Blecua 1987 — Blecua A. Introducción // La vida de Lazarillo de Tormes y de sus fortunas y adversidades / Ed. A. Blecua. Madrid: Castalia, 1987. P. 7-70.

Calero 2006 — Calero F. Juan Luís Vives, autor del «Lazarillo de Tormes». Valencia: Ayuntamiento, 2006.

Caso González 1966 — Caso González J. La génesis del «Lazarillo de Tormes» // Archivum. 1966. № 16. P. 129-155.

Caso González 1972 — Caso González J. La primera edición del «Lazarillo de Tormes» y su relación con los textos de 1554 // Studia Hispánuca in Honorem R Lapesa, I. Madrid: Gredos, 1972. P. 189-206.

Castro 1960 — Castro A. Hacia Cervantes. Madrid: Taurus, 1960.

Cavillac 2005 — Cavillac Μ. El «Guzmán de Alfarache» y la «Segunda parte» antverpiense del «Lazarillo» (Amberes, 1555) // «Dejar hablara a los textos». Homenaje a Franciso Marquez Villanueva: In 2 vol. / Ed. P.M. Pinero. Sevilla: Universidad de Sevilla, 2005. Vol. 1. P. 523-534.

Cejador y Fráuca 1976 — Cejador y Fráuca J. Introducción // La vida de Lazarillo de Tormes y de sus fortunas y adversidades. Madrid: Espasa-Calpe (octava edición), 1976. P. 7—57.

Corencia Cruz 2013a — Corencia Cruz J. Algunas conexiones y aportaciones del «Liber facetiarum» y el «Sermon de Aljubarrota» al «Lazarillo de Tosmes». Y de otras intertextualidades y burlas, I // Lemir. 2013. № 17. P. 151-178.

Corencia Cruz 2013b — Corencia Cruz J. La cuchillada en la fama. Sobre la autoría del Lazarillo de Tormes. Valencia: PUV, 2013.

De la Granja 1971 — De la Granja F. Nuevas notas a un episodio del «Lazarillo de Tormes» //Al-Andalus. 1971. № 36. P. 223—237.

Dunn 1983 — Dunn P. «Lazarillo de Tormes»: The Case of the Purloined Letter//Revista de estudios hispánicos. 1983. T. 22. P. 1—14.

Ferrer-Chivite 2004 — Ferrer-Chivite Μ. Sobre un Ur-Lazarillo con ocho tratados // Siglos dorados. Homenaje a Agustín Redondo. Madrid: Castalia, 2004. Vol. I. P. 449-461.

García de la Concha 1981 — García de la Concha V. Nueva lectura del «Lazarillo». El deleite de la perspectiva. Madrid, 1981.

Gilman 1966 — Gilman S. The Death of Lázaro de Tormes // PMLA. 1966. Vol. LXXXI. P. 149-166.

González Palencia, Mele 1941-1943 — González Palencia A., Mele E. Vida y obras de Don Diego Hurtado de Mendoza, I—III. Madrid: Instituto de Valencia de donjuán, 1941 (I), 1942 (II), 1943 (III).

Guillén 1957 — Guillén C. La disposición temporal del Lazarillo // Hispanic Review. 1957. № 25. P. 264—279.

Guillén 1983 — Guillén C. Los silencios de Lázaro de Tormes // Guillén C. El primer Siglo de Oro. Estudios sobre géneros y modelos. Barcelona, 1983. P. 66—108.

Haan 1903 — Haan F. de. An outline of the History of the «Novela picaresca» in Spain. Hague; N.Y.: M. Nijhoff, 1903.

Hurtado de Mendoza 1890 — Hurtado de Mendoza D. Sermón de Aljubarrota // Sales españolas o Agudezas del ingenio nacional. Madrid: Tello, 1890. P. 101-125.

Jauralde Pou 2012 — Jauralde Pou P. «Sin que de mi nombre quede otra memoria» [Diego Hurtado de Mendoza y «El Lazarillo de Tormes». Manuscr. Cao, № 8] // URL: http://www.edobne.com/manuscrtcao/sin-que-de-mi-nombre-quede-otra-memoria/.

Jauss 1957 — Jauss H.-R. Ursprung und Bedeutung der Ich-Form im «Lazarillo de Tormes» / Romanistisches Jarbuch. 1957. Bd. 8. S. 290-311.

Kruse 1959 — Kruse M. Die parodistischen Elemente im «Lazarillo de Tormes» //Romanistisches Jahrbuch. 1959. T. 10. S. 292—304.

Lazarillo 1844-1845 — La vida de Lazarillo de Tormes y de sus fortunas y adversidades /Por D. Diego Hurtado de Mendoza. Nueva edición de lujo, aumentada con dos segundas partes anónimas (?), y con grabados por artistas españoles. Madrid: Imprenta de D. Pedro Omar [por Mora] y Soler, 1844—1845.

Lazarillo 1955 — La vida de Lazarillo de Tormes /Ed. A. Cavalliere. Nápoles, 1955.

Lazarillo 1967 — La vida de Lazarillo de Tormes y de sus fortunas y adversidades / Ed.J. Caso González. Madrid: BRAE, 1967.

Lazarillo 1987 — La vida de «Lazarillo de Tormes y de sus fortunas y adversidades» / Ed. F. Rico, con un apéndice bibliográfico Bienvenido C. Morros. Madrid: Cátedra, 1987.

Lazarillo 1988 — Anónimo y Juan de Luna. Segunda Parte del Lazarillo / Ed. P.M. Piñero. Madrid: Cátedra, 1988.

Lazarillo 1993 — La Segunda Parte de Lazarillo y de sus fortunas y adversidades (1555) / Ed. M. Ferrer-Chivite. Madison: The Hispanic Seminary of Medieval Studies, 1993.

Lazarillo 1997 — La vida de Lazarillo de Tormes y de sus fortunas y adversidades /Ed. F. Carrasco. N.Y.; P.: Peter Lang, 1997.

Lazarillo 2001 — La vida de Lazarillo de Tormes y de sus fortunas y adversidades /Ed. A. Ruffinatto. Madrid: Castalia, 2001.

Lazarillo 2011 — Lazarillo de Tormes /Ed. F. Rico. Madrid: RAE, 2011.

Lázaro Carreter 1972 — Lázaro Carreter F. «Lazarillo de Tormes» en la picaresca. Barcelona: Ariel, 1972.

Le Blanc 1986 — Le Blanc R. The Russianization of Gil Blas: A Study in literary Appropriation. Ohio: Columbus, 1986.

Márquez Villanueva 1968 — Marquez Villanueva F. Espiritualidad y literatura en el siglo XVI. Madrid: Alafaguara, 1968.

Márquez Villanueva 1985-1986 — Márquez Villanueva F. Literatura bufonesca o del loco //Nueva Revista de Filología Hispánica. 1985—1986. № 34. P. 501— 528.

Martín Báños 2007 — Martín Baños P. Nuevos asedios críticos al «Lazarillo de Tormes», I-II //Per Anbat. 2007. № 3. P. 7-22; Nq 4. P. 7-32.

Máximo Saludo 1969 — Máximo Saludo St. Misteriosas andanzas atunescas de «Lázaro de Tormes», descifradas de los seudo-jeroglifìcos del Renacimiento. San Sebastián: Izarra, 1969.

Meyer-Minnemann, Schiklers 2008 — La novela picaresca. Concepto genérico y evolución del género (siglos XVI y XVII) / Ed. K. Meyer-Minnemann, S. Schiklers. Pamplona: Universidad de Navarra; Madrid: Iberoamericana; Frankfurt am Mein: Vervuert, 2008.

Molino 1965 — Molino J. «Lazarillo de Tormes» et les Métamorphoses d’ Apulée //Bulletin Hispanique. 1965. Vol. TX VII. P. 322— 333.

Moll Roqueta 1998 — Moll Roqueta J. Hacia la primera edición del «Lazarillo» // Actas del IV Congreso Internacional de la Asociación Internacional Siglo de Oro (AISO). Alcalá de Henares: Universidad, 1998. Vol. 2. P. 1049-1056.

Morel-Fatio 1888 — Morel-Fatio A. Etudes sur l’Espagne. P.: F. Vieweg, 1888.

Navarro Durán 2002 — Navarro Durán R. «Lazarillo de Tormes» de Alfonso de Valdés. Salamanca: Seminario de Estudios Medievales y Renacentistas, 2002.

Navarro Durán 2003 — Navarro Durán R. Alfonso de Valdés, autor del «Lazarillo de Tormes». Madrid: Gredos, 2003.

Navarro Durán 2010 — Navarro Durán R. Diego Hurtado de Mendoza, autor de «La segunda parte de Lazarillo de Tormes, y de sus fortunas y adversidades» // Clarín. № 85 (enero-febrero 2010).

Núñez Rivera 2002 — Núñez Rivera V. Razones retóricas para el «Lazarillo». Teoría y práctica de la paradoja. Madrid: Biblioteca Nueva, 2002.

Ready 2010 — Ready O. In Praise of Booze: Moskva-Petushki and Erasmian Irony //The Slavonic and East European Review. 2010. Vol. 88. № 3 (July). P. 437-467.

Rey Álvarez 1987 — Rey Alvarez A. El género picaresco y la novela // Bulletin Hispanique. 1987. Vol. I. P. 85—118.

Ricapito 1978—1979 — Ricapito J. V. The «Golden Ass» of Apuleius and the Spanish Picaresque Novel //Revista Hispánica Moderna. 1978—1979. Vol. XL. P. 77-85.

Rico 1987 — Rico F Problemas del «Lazarillo». Madrid, 1987.

Rico 2006 — Rico F. Introducción // Lazarillo de Tormes / Ed. F. Rico. Madrid: Cátedra, 2006 [впервые: 1987]. P. 13—127.

Rodríguez 2015 — Rodríguez A. La edición del «Lazarillo» de Amberes de 1553: fuentes documentales //Artifara. 2015. № 15. P. 11—13.

Rodríguez López-Vázquez 1989 — Rodríguez López-Vázquez A. Una hipótesis alternativa al stemma del Lazarillo // Castilla. Estudios de literatura. 1989. № 14. P. 111-128.

Roncero López 2010 — Roncero López V. De bufones y picaros. La risa en la novela picaresca. Madrid: Iberoamericana; Frankfurt am Main: Vervuert, 2010.

Ruffinatto 1990 — Ruffinatto A. La princeps del «Lazarillo», toda problemas // Revista de Filología Española. 1990. № 70. P. 249—296.

Ruffinatto 2001 — Ruffinatto A. Introduction crítica // La vida de Lazarillo de Tormes y de sus fortunas y adversidades /Ed. A. Ruffinatto. Madrid: Castalia, 2001. P. 7—86.

Schwartz-Lemer 1990 — Schwartz-Lerner L. The Golden Age Satire: Transformations of Genre // Modem Language Notes. 1990. Vol. 5. No 105. P. 260-282.

Truman 1969 — Truman R. W. Lázaro de Tormes and the Homo Novus Tradition //Modem Language Review. 1969. № 64. P. 62—67.

Vilanova 1989a — Vilanova A. El «Asno de Oro» de Apuleyo, fuente y modelo del «Lazarillo de Tormes» // Vilanova A. Erasmo y Cervantes. Barcelona: Lúmen, 1989. P. 126—141.

Vilanova 1989b — Vilanova A. Lázaro de Tormes como ejemplo de la educación corruptora // Vilanova A. Erasmo y España. Barcelona: Lúmen, 1989. P. 65-118.

Williams 1925 — Williams R.H. Notes on the Anonymous Continuation of «Lazarillo de Tormes»//The Romantic Review. 1925. № 16. P. 223-235.

Диего Уртадо де Мендоса.

Худ. А. Карретеро-и-Санчес (A. Carretero у Sánchez; 1852—1903). 1884. Гравюра. Частная коллекция.

Диего Уртадо де Мендоса.

Худ. X. Гомес де Навиа (José Gómez de Navia; 1757 — ок. 1812). Конец XVIII в. Гравюра. Публ. по изд.: Retratos de Españoles ilustres con un epítome de sus vidas. Madrid: Imprenta Real, 1791.

Барельеф с изображением Диего Уртадо де Мендосы на фасаде Национальной библиотеки Испании.

Скульптор не установлен.

Император Карл V в кресле.

Худ. Л. Сустрис (Lambert Sustris; 1515—1591). 1548. Холст, масло. 205х122 см. Старая пинакотека (Мюнхен).

Король испанский Филипп II.

Худ. С. Ангисолла (Solonisba Anguisoli а; 1532—1625). Ок. 1564. Холст, масло. 88х72 см. Национальный музей Прадо (Мадрид).

Медина дель Кампо, 1554

Алькала-де-Энарес, 1554

Бургос, 1554

Антверпен, 1554

Лион, 1560

Мадрид, 1573

Милан, 1587

Титульная страница «Жизни Ласарильо де Тормес» X. де Луна.

Париж, 1620

Концовка «Рассказа седьмого...».

Алькала-де-Энарес, 1554

Концовка «Рассказа седьмого...»

Антверпен, 1554

Концовка Пролога.

Медина дель Кампо, 1554

Концовка Пролога.

Бургос, 1554

Ласарильо и слепец едят виноград. Гравюра.

Худ. Т. Вижик (Thomas Wijck; 1616?—1677). XVII в. Гравюра. 13,2 х 11,9 см. Собрание Элиши Уитлси, музей Метрополитен (Нью-Йорк).

Ласарильо и покойник. Гравюра.

Худ. Р. де лос Риос (Ricardo de los Rios; 1846—1929). Публ. по изд.: The Life and Adventures of Lazarillo de Tormes. The Life and Adventures of Guzman d’ Alfarache. L.: J.C. Nimmo & Bain, 1881.

Ласарильо и слепец.

Худ. не установлен. Эскиз. Occidente Editorial (Asunción, Paraguay).

Саламанка. Мост через реку Тормес.

Худ. Г. Доре (Gustave Doré; 1832—1883). Гравюра. Публ. по изд.: Davillier Ch. L’Espagne //Dl. G. Doré. P.: Librarie Hachette et C°, 1874.

Саламанка. Мост через реку Тормес.

Худ. У. Брэдфорд (William Bradford). Акварель. Публ. по изд.: Bradford W. Sketches of the country, character, and costume, in Portugal and Spain (1808—1809). L.: John Booth, 1810.

Церковь Св. Спасителя в Толедо.

Архитектор неизвестен. XII в. Толедо. Фотография начала XX в.

Арочные своды.

Фотограф Ш. Моллерус. 2011.

Колокол.

Фотограф Ш. Моллерус. 2011.

Колонны.

Фотограф Ш. Моллерус. 2011.