ВВЕДЕНИЕ. Размышления о наследии и династии

Когда я начал работу над этой книгой, Гарри Оппенгеймер уже исчез из общественного сознания. Его не было в живых 17 лет, а в Южной Африке, стране, часто озабоченной прошлым, коллективная память исчезает удивительно легко. Однако вскоре имя стало возрождаться. В 2017 году лондонская фирма по связям с общественностью Bell Pottinger (уже давно ставшая агентством, которое выбирают клиенты с неоднозначным прошлым) была разоблачена как организатор кампании, призванной разжечь расовую напряженность в стране, пережившей апартеид. Проводимая в основном через социальные сети, она была построена вокруг "белого монопольного капитала" - термина, который вызывал в воображении призрак богатейших корпоративных династий Южной Африки: Оппенгеймеров и Рупертов. Злобное чудовище, порожденное веками расового капитализма, подпитываемое эксплуатацией черного труда, белый монопольный капитал имел в качестве своих архетипов магнатов ушедшей эпохи: Гарри Оппенгеймер, бывший коронованный глава золотой и алмазной империи, и Антон Руперт, основатель Rembrandt Group. Она жила и дышала их семейным наследием. Хотя Иоганн Руперт (наследник Антона Руперта) стоял на линии огня более непосредственно, чем Ники Оппенгеймер (сын Гарри Оппенгеймера), пушки расовой инвективы были направлены на них обоих. Пропагандистское наступление Bell Pottinger служило целям своих кукловодов: оно стремилось отвлечь внимание от проекта систематического грабежа, организованного африканским президентом-националистом Джейкобом Зумой и его соратниками по бизнесу. В свое время их разрушительное шествие по государственным институтам страны будет обозначено термином "захват государства". Но что меня поразило в ходе разворачивания этой гнусной саги, так это ее созвучие с политикой прошлого, когда националисты другого толка направили свой гнев на семью Оппенгеймеров.

Во время разоблачения компании Bell Pottinger, до ее стремительного падения в немилость, я читал хансарды того периода, когда Гарри Оппенгеймер был членом парламента от Кимберли. Он представлял Объединенную партию (ОП). Оппенгеймер пришел в политику в 1948 году, как раз когда африканерский национализм сметал сравнительно инклюзивный (хотя и безусловно белый) гражданский патриотизм, ассоциировавшийся с героем его детства Яном Смэтсом. Как и Смэтс, возглавлявший ЮП, Оппенгеймер был проникнут чувством верности Британскому содружеству. Однако на эпохальных выборах 1948 года Смэтс потерпел поражение, и УП вместе со своими империалистическими идеалами была низведена на скамьи оппозиции в парламенте. Именно там Оппенгеймер и находился с 1948 по 1957 год. При сменявших друг друга премьерах Д. Ф. Малане и Я. Г. Страйдоме (и доктринерском министре по делам коренного населения Х. Ф. Вервурде) Национальная партия приступила к реализации своего тоталитарного видения апартеида. Связь с Содружеством была ослаблена, а позже и вовсе прервана. Будучи наследником корпоративного королевства своего отца сэра Эрнеста Оппенгеймера, Гарри Оппенгеймер мог обладать экономической властью, но политически он был бессилен. Тем не менее для Национальной партии он представлял собой экзистенциальную угрозу для африканерства: он воплощал в себе все то, чего боялись и ненавидели ее лидеры. Правительственные лидеры нагнетали страх перед ролью и влиянием влиятельных англоязычных капиталистов. Для них Оппенгеймер олицетворял die geldmag (власть денег), зловещую конгломерацию крупного капитала, которая способна развратить народ и подорвать традиционные африканерские ценности - солидарность, благочестие и честность.¹ В пылу политической борьбы некоторые министры кабинета министров угрожали национализировать шахты Оппенгеймеров. В начале 1950-х годов Гарри Оппенгеймера стали изображать в африканерской националистической прессе как "Хоггенгеймера", как и его отца двумя десятилетиями ранее.² Эта антисемитская карикатура символизировала британско-еврейский империализм и хищнический финансовый капитал горнодобывающей промышленности. Оппенгеймеры перешли в англиканство, но травля евреев эхом прокатилась по Палате собрания. В этот момент фигура "Хоггенхаймера" - как и людоед белого монопольного капитала - выполняла центральную функцию националистической демонологии: она сплачивала африканерскую нацию против общего врага.

Я подумал об этой параллели, потому что она, как мне показалось, затрагивает вопросы репутации, наследия и памяти, а также исторического контекста, в котором оценивается жизнь общественных деятелей. Создавая эту биографию, я учитываю два фактора, которые препятствуют беспристрастному рассмотрению Оппенгеймера в стране его рождения. Самое главное, он был либеральным индивидуалистом (разумеется, консервативного толка) в стране, где дуга истории изгибается в сторону группового мышления и национализма. В Южной Африке существует множество националистических мифов. Представители новой правящей элиты, как и их предшественники, стремятся изучить летопись наших предков, освятить или очернить, прославить или очернить. Отчасти именно так и поступают националистические правители: они используют мифологию и символику, чтобы представить славную версию своего переосмысленного прошлого. Их герои обожествляются, а идеологические противники демонизируются, и триумфализм заменяет поиск истины - как бы ни была чревата эта концепция - в качестве цели исторических усилий. Человек с таким сложным наследием, как Оппенгеймер, либерал в стране, где доминируют националисты, слишком бездумно сводится к фантасмагории "Хоггенхаймера" и белого монопольного капитала.

У этого потенциально полярного восприятия есть и другая сторона - растущая ортодоксальность "презентизма", когда исторических героев поспешно оценивают по тому, соответствуют ли они современным нравам и ценностям. В некоторых отношениях Оппенгеймер был человеком, опередившим свое время, в других - неизбежным продуктом своей эпохи. Он смотрел на "ветер перемен", дувший в Африке в 1960-е годы, не как на бедствие, а как на явление, которое не может быть безусловно благоприятным. Оппенгеймер оплакивал "угасание" Содружества или, по крайней мере, того, что он считал его первоначальными идеалами. Так называлась его лекция памяти Смэтса в Кембриджском университете в 1967 году.³ Оппенгеймер не был звездным поклонником Сесила Джона Родса, основателя (в 1888 году) De Beers Consolidated Mines, но он считал себя и семейное предприятие Оппенгеймеров - династию золотодобытчиков и алмазников - наследниками "традиции Родса". Хотя Оппенгеймер был явным противником апартеида и финансировал Прогрессивную партию в течение десятилетий после ее создания в 1959 году ("Проги", отколовшиеся от ЮП, были либеральной оппозицией националистическому правительству), он поддерживал квалифицированную франшизу до 1978 года. В 1970-х и 1980-х годах он был эволюционным демократом, сторонником постепенности и реформ; однако его поддержка нерасовой демократии сопровождалась всевозможными оговорками относительно правления черного большинства. И хотя Оппенгеймер был просвещенным капиталистом, конечно, по меркам своих сверстников, на его шахтах условия над и под землей способствовали тому, что поколения чернокожих испытывали трудности. Если смотреть на это сквозь призму, то Оппенгеймер вряд ли пройдет мимо лозунгов движения за деколонизацию 21-го века, статуй, идеологически чистых воинов, которые хотят очистить прошлое от двусмысленности. Однако его наследие многогранно, и он не заслуживает ни злословия, ни агиографии.

Обладая утонченным эстетическим чувством, Оппенгеймер, возможно, счел бы грубым иконоборчество современных самозваных борцов за социальную справедливость, копающихся в прошлом в поисках мыслепреступлений. "Когда ты воспитан в пурпуре, - сказал он однажды британскому писателю Энтони Сэмпсону, - единственное, что стоит делать, - это быть кем-то вроде художника"⁴ При его неизменной любви к французской импрессионистской живописи и английской романтической поэзии, особенно к произведениям лорда Байрона и Перси Байша Шелли, нет сомнений, что Оппенгеймер воспринимал свои корпоративные завоевания как сублимированный артистизм. По словам Сэмпсона, он превратил бизнес в форму искусства и "стал в нем художником". В этом мире он был известен просто по своим инициалам - "HFO". Редкий пример наследника, унаследовавшего одновременно и творческий гений, и страсть к коммерции, HFO значительно расширил наследство, оставленное ему отцом. Корпоративное наследство было представлено в виде корпорации Anglo American, основанной Эрнестом Оппенгеймером в 1917 году, и ее родственной компании De Beers.

Но HFO был не просто изобретательным промышленником, чье богатство принесло ему мировое признание. Он занимал видное место в общественной жизни. Среди его многочисленных заслуг, помимо работы в парламенте, Оппенгеймер был канцлером Кейптаунского университета с 1967 по 1996 год. После восстания в Соуэто в 1976 году, ставшего поворотным пунктом в истории Южной Африки, он вместе с Антоном Рупертом основал Фонд Урбана. Став катализатором социально-экономического подъема чернокожих жителей поселков, фонд сыграл важнейшую роль в процессе реформ. Через Мемориальный фонд Эрнеста Оппенгеймера и Фонд председателя правления Anglo American и De Beers HFO институционализировал культуру филантропии. Многочисленные чернокожие бенефициары этой щедрости - по всему спектру искусства и культуры, образования и профессиональной подготовки - смогли получить доступ к возможностям, в которых государство апартеида считало необходимым им отказать. Нельсон Мандела, с которым у HFO завязалась дружба в 1990-х годах, похвалил магната за его усилия по развитию Южной Африки. Вклад Оппенгеймера в создание партнерства между большим бизнесом и новым демократическим правительством", - прославлял Мандела, - "никогда не может быть оценен слишком высоко".⁵ Тем не менее, наследие HFO остается спорным. Имя Оппенгеймера, который в течение четверти века властвовал над крупнейшим горнодобывающим предприятием Южной Африки во времена апартеида, запятнано ассоциацией с теми чертами расово-угнетательской системы, которые оставили после себя еще более едкий осадок. В первую очередь это система трудовых мигрантов. Она раскалывала семьи и разрушала социальную ткань. В этом смысле эпитафия архитектора, посвященная сэру Кристоферу Рену в соборе Святого Павла, - "Если вы хотите найти его памятник, оглянитесь вокруг" - неоднозначно перекликается с темой данного исследования.

Возможность написать биографию Оппенгеймера в сочетании с неограниченным доступом к личным бумагам семьи оказалась для меня захватывающей перспективой. Когда я впервые начал изучать эти фонды в библиотеке Брентхерста, они представляли собой неразграбленную сокровищницу. Я почувствовал себя одним из тех копателей, которые спустились в Кимберли в конце 1870-х годов или, возможно, в Витватерсранд десятилетием позже: вооружившись метафорической киркой и лопатой, я отправился в архив, как будто это было место алмазной лихорадки, Эльдорадо для исследователя. Научная привлекательность Оппенгеймера очевидна. История его жизни неотделима от гобелена развития Южной Африки в XX веке. Запутанные политические, экономические, социальные, культурные и коммерческие нити нации нашли отражение в личном лоскутном одеянии Оппенгеймера. Действительно, происхождение и рост компаний Anglo American и De Beers, двух самых крупных и успешных предприятий в истории южноафриканского капитализма, заслуживают отдельных монографий.⁶ Но моя цель здесь не в этом. Скорее, рассказывая историю долгой и разнообразной жизни Оппенгеймера, я стремился сосредоточиться на личности. Я пытался переплести общественное и частное, хронологическое и тематическое; когда речь шла о его корпоративном мастерстве, я подходил к нему (и смотрел на события, сделки и династию) с точки зрения биографа, а не историка бизнеса.

Несмотря на историческую значимость HFO, ранее он не был объектом всеобъемлющего жизнеописания. Существует двойная биография Оппенгеймера и его отца "Оппенгеймер и сын", опубликованная в 1973 году.⁷ В этой книге было найдено много полезного материала, но она не является продуктом критического исследования; кроме того, по своей природе она не смогла отразить значительную часть карьеры HFO. Оппенгеймер написал набросок собственных мемуаров после выхода на пенсию в середине 1980-х годов. Он набросал несколько глав, но рукопись не была закончена или опубликована. Он "отправлялся в исследовательское путешествие", - написал HFO в своем предисловии, и если окажется, что он выбрал "кружной путь", то он надеялся, что у него хватит "благоразумия" воздержаться от публикации.⁸ Проложенный им курс был более чем достаточно линейным: Оппенгеймер остро ощущал неумолимое движение времени вперед. Возможно, именно природная склонность к самоограничению, аналог определенной учтивости, удержала его от более широкого распространения. При жизни Оппенгеймер вежливо отмахивался от различных предложений потенциальных биографов. Лишь в 2017 году вышел отредактированный том, частично составленный из его речей и публичных заявлений, под названием "Человек из Африки"⁹ Хотя этот сборник посвящен исключительно политической мысли Оппенгеймера - его бизнес и личная жизнь выходят за его рамки, - в книге дается взвешенная оценка наследия Оппенгеймера. Он был "лидером, который вышел за пределы мира бизнеса благодаря стремлению понять общественное благо", - заключает редактор книги Калим Раджаб, закладывая основу для райдера: "Но с точки зрения его прогрессивных политико-экономических мыслей и действий его наследие более напряженное и не должно быть обелено".

Жизнь Оппенгеймера освещает историю политической экономики Южной Африки: он не только пережил взлет и падение апартеида, но и рождение - и реинкарнацию - страны. Через четыре дня после рождения Оппенгеймера в 1908 году начался конституционный съезд, который завершился в 1910 году созданием Южно-Африканского Союза, объединившего бывшие британские колонии и бурские республики в единое национальное государство, управляемое белым меньшинством. Его краеугольным камнем стала сегрегация и исключение чернокожих из гражданства. Более восьмидесяти лет спустя начался другой процесс конституционных переговоров. Он объединил старых антагонистов, белых и чернокожих, чтобы создать то, что архиепископ Десмонд Туту образно назвал "Радужной нацией". Основополагающие демократические выборы 1994 года и Конституция, принятая в 1996 году, стали ее детищем. Таким образом, в преклонном возрасте Оппенгеймер смог стать свидетелем перехода от расовой олигархии к нерасовой демократии.

Оппенгеймер сыграл спорную роль в этой метаморфозе. Для многих левых, стремящихся рационализировать неутешительные дивиденды демократии (даже ее упадок), Оппенгеймер и Мандела служат полезными козлами отпущения за нынешние неудачи страны. Символизируемые этими двумя фигурами, белая корпоративная элита и черная политическая элита, как утверждается, заключили фаустовскую сделку в ходе переговоров по урегулированию. Они сговорились сохранить экономические основы старого порядка в новой диспенсации. Как участники Брентхерстской группы, форума, созывавшегося в 1994-1996 годах, некоторые из них встречались в уединении в йоханнесбургском поместье Оппенгеймера. Там Манделу кооптировали: он продал революцию, а мандарины белого монопольного капитала откупились от новых правителей обещаниями богатства. Так были закреплены привилегии белого меньшинства и жестоко опорочены права чернокожего большинства. Эта версия прошлого случайно вошла в мифологию африканских националистов - или, по крайней мере, в тот фольклор, который окружает отсутствие так называемых радикальных экономических преобразований, о которых трубят самые ярые пропагандисты этого лозунга. Правда, как пытаются показать две последние главы этой биографии, несколько более скользкая.

Экономического пакта не было. Причины раскола "Радужной нации" гораздо сложнее, чем индивидуальное наследие Манделы или Оппенгеймера; не следует также легкомысленно возлагать их на дьявольские силы неолиберализма. Кроме того, если препарировать послужной список Оппенгеймера, нужна более длинная линза. На протяжении долгого времени его выступления против апартеида и за демократию действительно характеризовались двойственностью. Возможно, HFO и подвергался осуждению со стороны сменявших друг друга премьер-министров Национальной партии, но его корпоративная империя участвовала в тонком танце зависимости с правительством; в конце концов, она поддерживала экономику апартеида на плаву. В парламенте Оппенгеймер был яростным критиком Национальной партии. Но свои аргументы против ее расовой политики он старался излагать на языке homo economicus. Язык социальной справедливости не был его естественной формой выражения; он избегал обвинять националистов в нравственности и уклонялся от этических призывов к ним изменить свои пути. Вместо этого Оппенгеймер настаивал на том, что апартеид не имеет экономического смысла, он неосуществим. Индустриализация, заявлял Оппенгеймер, приведет к модернизации и демократии, и в конечном итоге барьеры, отделявшие черных от белых, будут разрушены. Это был зародыш "тезиса Оппенгеймера", разработанного контингентом интеллектуалов Anglo American, многие из которых были размещены в Фонде председателя. Они утверждали, что расовая дискриминация и свободное предпринимательство непримиримы: неспособность искоренить одно неизбежно приведет к уничтожению другого. И все же, как отмечали критики Оппенгеймера, компания Anglo American процветала за счет нечестивой троицы: системы труда мигрантов, которая обеспечивала шахты пополняемым резервом грубо недоплачиваемых и эксплуатируемых черных рабочих; пропускных законов, которые регулировали перемещение черных в города; и системы компаундов, которая загоняла черных горняков в однополые жилые помещения, где их условия зачастую были убогими и бесчеловечными. Anglo American извлекала выгоду из этого ужасного триумвирата, утверждали ее недоброжелатели, и если бы компания действительно хотела разрушить институциональный аппарат господства белой расы, она могла бы собрать необходимые силы.

Оппенгеймера насторожили инсинуации о сотрудничестве или соучастии, которые могли запятнать его наследие. Он считал, что его бизнес процветал вопреки, а не благодаря апартеиду, и что в целом он был движущей силой прогресса. Можно справедливо утверждать, что его компании создали миллионы рабочих мест, построили ценную инфраструктуру, оказали решающее давление на Национальную партию, чтобы та начала реформы, и обеспечили платформу для экономического роста в демократическую эпоху. Партия освобождения унаследовала самую развитую экономику на континенте, и группа компаний Оппенгеймера сыграла жизненно важную роль в ее развитии. Тем не менее, не обошлось и без грехов. Опасные условия труда, которые привели к распространению силикоза и силикотуберкулеза, лежат пятном на золотодобывающей промышленности. Это не было реальностью, которую HFO пытался полностью осознать или с которой он столкнулся лицом к лицу. Он нередко спускался на дно самых глубоких золотых шахт, но был не более чем случайным туристом. "Это довольно забавно, но я бы не хотел там работать", - легкомысленно заметил он однажды журналисту.¹¹ Оглядываясь на свою жизнь, Оппенгеймер с готовностью признал, что его корпорации следовало бы сделать гораздо больше и гораздо раньше, чтобы противостоять сегрегации на рабочем месте. Anglo American следовало настойчиво добиваться размещения большей части своих чернокожих горняков в помещениях, предназначенных для супружеских пар, - уступка, которую Вервурд, будучи министром по делам коренного населения, сделал неохотно, - тем самым нанеся удар по трудовым мигрантам. Но это были запоздалые признания, сделанные с оглядкой на прошлое. Для многих сожаления были пустым звуком: они видели последствия бездействия Англо, причем совершенно ясно, задолго до этого.

Что же тогда с корпоративной династией? Если 2017 год был примечателен обманами Bell Pottinger, то он выделялся и по другой причине: столетие корпорации Anglo American. Но к тому времени финансовый дом горнодобывающей промышленности превратился в тень себя прежнего. На мировой арене его затмили главные конкуренты: Glencore, Rio Tinto и BHP. Раджаб сетует, что "в поисках "разрушенной современной империи, которая могла бы соперничать с "Озимандиасом" Шелли", "не нужно смотреть дальше Anglo American".¹² Тони Блум, бывший председатель правления основанной семьей Premier Group (которую Anglo American поглотила в 1980-х годах), поддержал это мнение. По его мнению, заслуга в "могуществе и престиже Anglo принадлежит HFO", но "монументальное коммерческое наследие" Оппенгеймера было "растрачено его преемниками".¹³ Связи семьи с Anglo American plc, акции которой были размещены на Лондонской фондовой бирже в 1999 году, уже давно растерялись. Ни Ники Оппенгеймер, ни его сын Джонатан никогда не возглавляли и не возглавляют эту компанию. Тем временем в 2011 году Ники продал 40-процентную долю семьи в De Beers компании Anglo American за 5,1 миллиарда долларов, тем самым разорвав отношения, которые длились более восьмидесяти лет. По его словам, в то время это было "трудное решение", но оно было принято "в лучших интересах семьи".¹⁴ Алмазный рынок рухнул во время глобальной рецессии 2008-9 годов, и хотя он был на пути к восстановлению, семье показалось разумным переоценить свою инвестиционную стратегию.

Интересно, хотя и несколько праздное, предположение о том, как бы отнесся к этой траектории HFO. Династия Оппенгеймеров" (кстати, Гарри Оппенгеймер не стал бы приклеивать ярлык к своей семье, тем более не использовал бы его) часто изображалась так, будто она напоминает королевскую семью в Южной Африке. Как и его отца, HFO постоянно называли в прессе "королем бриллиантов", "королем золота" или "человеком с прикосновением Мидаса". В осенние годы в англо-американской прессе к нему относились с благоговением, как к своего рода конституционному монарху. Жена Оппенгеймера, Бриджет, уже в самом начале их брака приняла довольно царственную манеру поведения. На местном уровне эта фамилия приравнивается к Ротшильдам ("королям евреев") или Рокфеллерам ("американской королевской семье").¹⁵ Она заставляет вспомнить о финансовых и промышленных династиях Морганов, Фордов, Меллонов и Карнеги, о неразрывной печати имени, связанного с традицией филантропии, передаваемой из поколения в поколение. Однако, как это часто случается с богатыми династиями, существует закономерность: первое поколение делает деньги, второе - тратит их, а третье - выбрасывает на ветер. В романе Томаса Манна "Будденброки", повествующем о взлете и падении ганзейской купеческой династии, наблюдается постепенная утрата предпринимательской жилки и финансовых способностей: упадок становится заметен в третьем поколении и грозит стать фатальным в четвертом.¹⁶ В случае Ники Оппенгеймера ему удалось сохранить и монетизировать богатство семьи благодаря продуманной по времени (и цене) продаже своей доли в De Beers. Через новую глобальную инвестиционную компанию Oppenheimer Partners, основанную в Африке, Джонатан Оппенгеймер стремится создать долгосрочный портфель предприятий, верных философии его прадеда. Как любил говорить Эрнест Оппенгеймер, цель бизнеса - получать прибыль, но получать ее таким образом, чтобы вносить "реальный и постоянный вклад в благосостояние людей" и развитие сообществ.¹⁷

Династии динамичны. Экономический историк Дэвид Ландес в своем увлекательном исследовании о великих семейных предприятиях мира отмечает, что истории о деньгах, власти и родстве неизбежно влекут за собой "драмы и страсти", особенно с течением поколений: "с ростом богатства растут и возможности для разногласий".¹⁸ В 1935 году Эрнест Оппенгеймер основал компанию E Oppenheimer and Son как холдинговую компанию для семейных инвестиций. Когда я проводил исследование для этой книги, фирма была распущена. По сути, она раздвоилась. Компания Oppenheimer Generations (Opp-Gen) теперь представляет интересы Ники и Джонатана Оппенгеймеров, а сестра Ники, Мэри, и ее дочери, Виктория Фройденгейм, Ребекка Оппенгеймер, Джессика Джелл и Рейчел Слэк, решили решать свои проблемы через компанию Mary Oppenheimer and Daughters (MODO). В некотором роде это событие позволило женщинам в семье самостоятельно напрягать свои финансовые мускулы: исторически компания "Оппенгеймер и сын", как и вся англо-американская группа, была патриархальным институтом. В период работы HFO мысль о том, что женщина Оппенгеймер может сделать карьеру в семейном бизнесе (или взять на себя инициативу в принятии решений об инвестициях), показалась бы ему необычной, отступлением от гендерных норм. Сегодня, как совместно, так и независимо друг от друга, Opp-Gen и MODO сохраняют приверженность филантропии. Когда в 2020 году мир охватила пандемия "Ковид-19", каждая из сторон семьи пожертвовала 1 миллиард рандов в частные фонды для смягчения социально-экономических последствий заболевания для Южной Африки. Мемориальный фонд Оппенгеймера (переименованный), председателем которого в настоящее время является Джонатан, а попечителем - Ребекка, продолжает выделять значительные гранты общественным организациям и учреждениям, в основном в сфере образования. Но характер династии ощутимо изменился.

Эрнест Оппенгеймер был основателем династии. Как рисковый предприниматель, он был тесно связан с экономическим развитием южной Африки. Этот факт отражен в названии весомой биографии капиталистического колосса, написанной сэром Теодором Грегори.¹⁹ Приняв мантию председателя правления после смерти своего отца в 1957 году, Э. Ф. Оппенгеймер стал консолидатором и экспандером. Более консервативный и мозговитый по натуре, он, тем не менее, опирался на завещание и добавил многочисленные протектораты к "империи Оппенгеймера".²⁰ HFO делал это двумя способами. С начала 1960-х годов он диверсифицировал деятельность Anglo American в области вторичной промышленности, о чем свидетельствовало создание Highveld Steel and Vanadium Corporation. На национальном уровне деятельность Anglo в конечном итоге охватывала все сферы производства, строительства, недвижимости и финансов. Отчасти благодаря логике валютного контроля, который заставлял Anglo реинвестировать средства внутри страны, корпорация превратилась в промышленный конгломерат: со временем она полностью доминировала в экономике Южной Африки. Почти одновременно с этим ХФО начал кампанию международной экспансии. К тому времени, когда в конце 1982 года он отказался от председательства в Anglo American (а в конце 1984 года - в De Beers), большая группа - византийское чудовище с многочисленными придатками - превратилась в транснациональный горнодобывающий концерн с интересами во множестве минералов и металлов - от золота и алмазов, платины и урана до никеля и нефти. Группа могла похвастаться своими филиалами в Африке, Северной Америке, Южной Америке, Европе, Азии и Австралазии. Это была империя стоимостью 15 миллиардов долларов, над которой никогда не заходило солнце. Minorco, флагманская международная инвестиционная компания группы (первоначально зарегистрированная на Бермудских островах, а затем в Люксембурге), была главным акционером Phibro-Salomon, ведущего американского инвестиционного банка и сырьевого трейдера. Фактически к 1981 году Minorco стала крупнейшим иностранным инвестором в США.

HFO считал своим предназначением - более того, долгом - поддерживать и укреплять то, что создал его отец. Необычайно близкие отношения между ними - их связывало нечто сродни телепатической связи - являются ключом к пониманию характера, мировоззрения и самооценки HFO. Понятие "разрыв поколений" не приходило мне в голову", - писал HFO о своем отце в набросках к мемуарам. Мне казалось, что я не должен выбирать карьеру, а просто исполнять свой долг в поместье, в которое Богу было угодно призвать меня".²¹ В различных обличьях наследника, ученика, магната, монарха - четверостишие этой книги - HFO часто казалось, что он движется по жизни, ориентируясь на Северную звезду отцовских предписаний. Однако, выйдя из тени отца, он стал самостоятельным человеком; превратности личной и профессиональной судьбы неизбежно формировали его. Когда я пишу эту книгу, у меня в ушах звенит изречение Вирджинии Вульф: хорошая биография, по ее мнению, должна быть записью того, что меняется, а не только того, что происходит. В этой книге я постарался задокументировать как перемены, так и события. К концу жизни Гарри Оппенгеймера его представления о судьбе и семье изменились. В семейных делах Г. Ф. Оппенгеймер верил в силу традиций. Но он пришел к важному осознанию. Он обнаружил, что именно благодаря изменениям, а не соответствию или простой преемственности, искусство может надежнее всего пережить художника.

1908-1931 гг. и ранее

Семейные корни (ДО 1908 Г.)

Кровь и железо, и евреи Франкфурта

За стенами скромной табачной лавки Эдуарда Оппенгеймера во Фридберге, к северу от Франкфурта, бушевали волны националистического пыла. Отто фон Бисмарк, вулканический министр-президент Пруссии, решил сокрушить своих либеральных противников внутри страны и победить своих европейских соперников за рубежом. Целью Бисмарка было превратить разрозненные государства Германии в единую нацию под гегемонией Пруссии - кровью и железом, если потребуется. Германский рейх был создан с помощью оружия и хитрости. Устроив войны с тремя державами, стоявшими на пути к объединению, - Данией, Австрией и Францией - и поочередно разгромив их, Пруссия вышла победительницей, а ее король Вильгельм I был провозглашен новым германским императором в Версальском дворце. Бисмарк должен был стать его канцлером. Так в 1871 году родилась Германская империя. Империя Оппенгеймера, напротив, - сказочный корпоративный гигант XX века, колосс, усыпанный бриллиантами и золотом, - была тогда всего лишь пятнышком пепла на карте Большого Гессена.

Когда "железный канцлер" сваривал Германию воедино, как какой-нибудь завзятый металлург, вотчина Оппенгеймеров ограничивалась одиноким магазином во Фридберге. Они торговали сигарами, а не минералами или металлами. Эдуард Оппенгеймер и его жена Нанетта (или "Нэнни", урожденная Хиршхорн) были обвенчаны раввином в Буцбахе 11 декабря 1862 года. В 1871 году они были родителями четырех сыновей: Бернарда (р. 1866), Густава (р. 1867), Эмиля (р. 1869) и Луи (р. 1870). Эрнст, позже переименованный в Эрнеста, появился на свет десятью годами позже, 22 мая 1880 года, после плодовитого интермедиата с дочерью. Его старшие сестры, Лина, Франциска и Иоганна, родились между 1872 и 1878 годами. Еще один сын, Отто, последовал за Эрнестом два года спустя, а десятый и последний ребенок, Ойген (р. 1884), умер рано, в возрасте пяти лет. Эрнест занял свое место в семье постепенно процветающих немецко-еврейских торговцев. Его отец, дед по отцовской линии и прадед по отцовской линии были владельцами недвижимости, родившимися в Райхенбахе, где Оппенгеймеры занимались своим ремеслом с конца XVIII века.¹

Дед Эрнеста Натан Баер Оппенгеймер, торговец сигарами, стал инициатором переезда во Франкфурт в 1850-х годах. Он надеялся, что свободный имперский город предложит лучшие перспективы для его товаров. Однако всего шестью десятилетиями ранее во Франкфурте царила антиеврейская враждебность. На одной из городских стен официально висело древнее и непристойное антисемитское изображение Judensau ("Еврейская свиноматка"). На нем была изображена группа евреев, унижающих себя с помощью свирепой свиноматки, в том числе раввин, лижущий экскременты свиньи. В 1795 году путешественник, посетивший еврейский квартал, Юденгассе (Еврейский переулок), заметил, что большинство франкфуртских евреев имели "смертельно бледный вид".² Несмотря на то что Юденгассе Франкфурта был "мрачным, влажным и грязным", он породил процветающее племя учителей, врачей, торговцев и финансистов, таких как Майер Амшель Ротшильд (р. 1744),³ который основал банковскую династию Ротшильдов.

В XIX веке евреи смазывали маслом колеса финансовых институтов Германии. Они стимулировали ее экономическое развитие и способствовали повороту к промышленности. По словам историка Фрица Штерна, пожалуй, никогда еще в Европе меньшинство не "поднималось так быстро и не достигало таких высот, как немецкие евреи в XIX веке".⁴ В этом меньшинстве имя Оппенгеймера ассоциировалось с деньгами и политическим влиянием. Несколько Оппенгеймеров стали дипломатами. Карл (впоследствии сэр Чарльз) Оппенгеймер, уроженец Франкфурта, эмигрировавший в Англию в 1852 году в возрасте 16 лет, начинал в лондонском Сити как торговец и закончил свою карьеру посвященным в рыцари британским генеральным консулом во Франкфурте.⁵ Эти Оппенгеймеры могли занимать более высокие и пышные ветви большого семейного дерева, но Эдуард - непритязательный продавец сигар с предвидением и стремлениями в отношении своего большого выводка иждивенцев - использовал любые связи, какие только мог, для блага своих детей. Это казалось все более необходимым. Хотя представители небольшой немецко-еврейской элиты сыграли значительную роль в создании нового национального государства - в период с 1864 по 1871 год они фактически покрыли расходы на объединительные войны Германии, - триумфальный пангерманский национализм, поддерживавший его, был этноцентричным и исключающим.

Немецкие корни Оппенгеймеров глубоки и обширны; действительно, еврейская община города Оппенгейм, откуда происходит фамилия, была впервые зарегистрирована в налоговом реестре города в 1241 году. И все же после 1870 года, когда атавистические, шовинистические настроения взяли верх, само присутствие евреев в немецком государстве стало вызывать негодование и презрение. Это был иной вид национализма, нежели его более либеральный предшественник, сформировавшийся под влиянием революций 1848 года. Теперь интеллектуалы-фёлькишисты представляли еврея как коварного разрушителя традиционных германских ценностей, "главного развратителя немецкой души".⁶ Прозорливый Эдуард Оппенгеймер предупредил своих шестерых сыновей, что Германия больше не является "страной для жизни евреев".⁷ Они должны уехать, как только получат достаточное образование, наставлял он их, и искать свою судьбу вдали от Фридберга. Англия представлялась наиболее безопасным местом. В отличие от большинства стран континентальной Европы, в Великобритании XIX века антисемитизм не смог прочно закрепиться в политической жизни.⁸ Первым Фридберг покинул Бернард, старший сын, молодой человек с властным характером. Он отправился в Лондон по разрешению на выезд, выданному Чарльзом Оппенгеймером. По какой-то причуде судьбы его путь был проложен к открытию алмазов за тысячи миль на южной оконечности Африки. Этот подвиг положил начало промышленной революции в Южной Африке, изменил ее политический ландшафт и кардинально изменил судьбы сыновей Эдуарда Оппенгеймера.

Открытие алмазов в Кимберли

В 1867 году мальчик по имени Эразмус Джейкобс, сын безбедного бурского фермера, нашел алмаз на ферме своего отца недалеко от поселения Хоуптаун на Оранжевой реке. Последовали новые находки.⁹ Началась безумная погоня за богатством. К 1870 году по берегам реки Ваал, от ее впадения в Оранжевую реку до Клипдрифта (позднее Баркли-Уэст) на севере, собралось более десяти тысяч копателей со всего мира. Они занимались разработкой аллювиальных месторождений. Но их ждало еще более великое открытие. В отличие от Индии или Бразилии, алмазы на юге Африки не ограничивались руслами рек. Вскоре стало ясно, что глубоко под поверхностью земли, в твердой породе, называемой голубой землей, находятся алмазные месторождения совершенно иного порядка, чем те, о которых смели мечтать спекулянты. С начала 1870-х годов были найдены трубки с кристаллизованным углеродом, содержащие огромное количество драгоценных камней. В 1871 году на ферме Vooruitzicht, принадлежащей Дидерику и Йоханнесу де Бир, были открыты копальни. В районе, который стал известен как Кимберли, быстро образовались два рудника: Старый Руш (позже De Beers) и Новый Руш (позже Kimberley) в Колесберг-Копье, который располагался на вершине древней трубки из алмазоносной лавы. Небольшое копьё (холм) обрушилось в "Большую дыру" Кимберли, одну из самых глубоких рукотворных полостей в мире. К концу 1871 года были открыты и разрабатывались пять рудников: Бультфонтейн, Дутойтспан, шахта Де Бирс, шахта Кимберли и, в ста милях от нее, Ягерсфонтейн.

Проблема для копателей заключалась в том, как достать алмазы, зарытые глубоко под землей. Для их добычи требовалась сложная техника - физическая, административная и финансовая. В Британии имперские мандарины не могли не обратить на это внимания. В 1871 году они провозгласили Западный Грикваленд (Griqualand West), в состав которого входили копальни в Кимберли, колонией короны, а девять лет спустя присоединили его к Капской колонии. Тем временем пехотинцы империи пытались заявить о своих претензиях. Самым выдающимся среди них был долговязый 18-летний сын английского викария, подросток, обладавший дальновидностью и решительностью. Он болтал пронзительным фальцетом и носился по алмазным полям. Его звали Сесил Джон Родс. Родс купил участок на руднике De Beers и стал одним из самых грозных предпринимателей в Кимберли, соперничая за первенство с Барни Барнато (Barney Barnato), грубым и готовым к работе сыном еврейского лоточника из лондонского Ист-Энда. Родс скупал участки более мелких горнодобывающих компаний. Ему удалось получить финансирование от банковской семьи Ротшильдов. Родс был силой природы, постоянно претерпевающей метаморфозы. Он был шахтером, превратившимся в предпринимателя. Он был успешным капиталистом, превратившимся в амальгаматора. Будучи членом Капского парламента и премьер-министром Капской колонии, Родс стал политическим светилом, "способным вызывать огромные излияния как симпатии, так и ярости".¹⁰ Все эти характеристики со временем будут применены к Эрнесту Оппенгеймеру и созданной им династии. Им предстояло стать своего рода доминионом, сознательно сформированным в "родосской традиции". Однако Родос не сыграл непосредственной роли в судьбе Эрнеста Оппенгеймера. Именно Антон Дункельсбулер - родственник сыновей Эдуарда Оппенгеймера через его жену - развернул для братьев Оппенгеймер драгоценный ковер, который тянулся из Фридберга через Лондон в Кимберли и обратно в Англию. Фирма Дункельсбулера стала "убежищем и мастерской" для Оппенгеймеров, спасавшихся от европейского антисемитизма.¹¹

Антон Дункельсбюлер и ковер с драгоценными камнями

Антон Дюнкельсбюлер родился в Фюрте в Баварии 24 декабря 1844 года. Он поселился в Англии в июле 1866 года и стал натурализованным британским подданным в конце 1871 года. Человек с утонченными чувствами, он стремился сбросить оковы гетто и как можно быстрее превратиться в англичанина, не в последнюю очередь отказавшись от умляутов в своей немецкой фамилии. "В уединении своих домов они могли соблюдать традиционные еврейские обычаи, - писал биограф Эрнеста Оппенгеймера о Дункельсбулере, - но в повседневной коммерческой жизни их стремлением было англизироваться и стать "англичанами еврейского происхождения", как Ротшильды, Монтагусы и Сэмюэлы". Бернард, Густав, Луи, Эрнест и Отто задолго до того, как они вышли из подросткового возраста, покинули Фридберг, чтобы подняться по лестнице финансовой и социальной респектабельности в Лондоне. Кимберли был перевалочным пунктом на этом пути. Только Эрнесту предстояло навсегда обосноваться в центре алмазодобычи и вновь стать человеком Африки и Британской империи. Дункельсбюлер отправился в Кимберли в 1872 году в качестве скупщика алмазов и представителя торгового дома "Мозенталь и компания". Дэвид Харрис, двоюродный брат Барни Барнато и сам знаменитый торговец алмазами, называл Дункельсбулера самым крупным и щедрым покупателем на месторождениях. За четыре года, проведенных в Кимберли, Дункельсбулер совершил сделки на сумму более 1 миллиона фунтов стерлингов от имени "Мосенталс". Он также позаботился о том, чтобы накопить свой собственный запас камней. Вернувшись в Лондон, Данкельсбулер открыл магазин по продаже бриллиантов в Хаттон-Гарден, 97. Он также открыл филиал в Кимберли, откуда местный покупатель регулярно присылал ему бриллианты.

Бернард был первым Оппенгеймером, присоединившимся к лондонскому офису компании A Dunkelsbuhler and Company. Уже приближаясь к среднему возрасту и набирая солидный вес, миниатюрный основатель компании за глаза назывался "Старый Дункельс". После короткой стажировки у Старого Данкельса Бернарда отправили в Кимберли в возрасте 13 лет.¹³ Луи пошел по стопам Бернарда, когда ему исполнилось 16. Два двоюродных брата из Фридберга, Густав Имрот (Gustav Imroth) и Фридрих Хиршхорн (Friedrich 'Fritz' Hirschhorn) - они заняли высокие посты в алмазных брокерских компаниях Barnato Brothers и Wernher, Beit and Company соответственно - уже обосновались в Кимберли. Они обеспечивали готовую социальную сеть для своих родственников. Луис прибыл в Кимберли как раз в тот момент, когда Родс находился в разгаре мощной битвы с Барнато за контроль над алмазной торговлей. При поддержке Альфреда Бейта (Alfred Beit) - застенчивого, ненавязчивого, тщательно англизированного (и обращенного в другую веру) немецкого еврея - Родс быстро одержал верх. В 1888 году он заключил сделку с Барнато, которая привела к созданию De Beers Consolidated Mines Limited. Вскоре в руках Родса оказалось более 95 процентов мировой добычи алмазов. Следующим его шагом стала перестройка шкалы спроса и предложения, чтобы не допустить затопления рынка. Родс хотел доминировать в производстве и монополизировать сбыт. В 1890 году он создал Алмазный синдикат, который был фактически единым каналом поступления алмазов на рынок.¹⁴ В него входили десять фирм, каждая из которых подписывала соглашение о покупке фиксированной квоты алмазов. Dunkelsbuhlers занимала четвертое место по размеру квоты после Wernher, Beit and Company, Barnato Brothers и Mosenthals с долей в десять процентов. Именно Бернард Оппенгеймер поставил свою подпись под договором от имени Dunkelsbuhlers.

Золотая лихорадка в Витватерсранде и появление "рантье

Многие из авантюристов, невероятно разбогатевших в Кимберли, - англизированные немецкие евреи, такие как Альфред Бейт, Антон Дункельсбулер и Джордж Альбу; литовские евреи, такие как Сэмюэл "Сэмми" Маркс; британские евреи, такие как Барнато, племянник Барнато Соломон "Солли" Джоэл и Лайонел Филлипс - после обнаружения золота в 1886 году распространили свою сферу деятельности на Витватерсранд. Они перенесли часть своей физической и финансовой инфраструктуры в Йоханнесбург, чтобы эксплуатировать богатые месторождения. Владение отдельными рудниками было централизовано среди нескольких холдинговых компаний. Учитывая фиксированную цену на золото и спекулятивный характер инвестиций в горнодобывающую промышленность, концентрация собственности означала более эффективное использование технических и административных ресурсов. В результате богатство и власть оказались в руках небольшой элиты, укрепленной системой взаимосвязанного директорства. Некоторые из этих золотых баронов поселились в особняках Парктауна на хребте, возвышающемся над Йоханнесбургом. Они стали "рэндлордами", богатыми и культурными представителями англо-южноафриканского истеблишмента.¹⁵ Другие смотрели на город золота так же, как на город алмазов. Это был временный порт захода на пути их самообогащения в метрополию. Вернувшись в Англию, они продолжали приобретать особняки на Парк-Лейн, скаковых лошадей и загородные дома. Дункельсбулер был странником на прибыльной периферии Британской империи. После открытия Рэнда он приобрел значительные золотые запасы в сотрудничестве с компанией Goerz and Company (позднее - Union Corporation), связанной с Consolidated Mines Selection Company Limited и Transvaal Coal Trust Company Limited (позднее - Rand Selection Corporation Limited). Дункельсбулер отправил Бернарда Оппенгеймера присматривать за его начинающими золотодобывающими предприятиями на Рэнде. Луис взял на себя обязанности Бернарда в офисе в Кимберли и оставался там в течение нескольких лет, а затем вернулся в Лондон, чтобы управлять делами в новой, более крупной штаб-квартире Dunkelsbuhlers на Холборн-Серкус. В конце концов Бернард покинул Dunkelsbuhlers, чтобы объединить усилия с Сэмми Марксом. В конце концов он вернулся в Англию, но еще долго оставался в Кимберли, чтобы служить в добровольческом полку Кимберли, когда город был осажден во время англо-бурской войны. Так получилось, что когда в 1896 году Эрнест проходил обряд перехода из Фридберга в Лондон, он попал под крыло Луи, а не Бернарда. Это была судьбоносная пара. Луи стал братом, с которым Эрнест поддерживал самые близкие отношения и которому, как он утверждал в более поздние годы, "он был обязан всем в своей жизни".¹⁶

Ученичество Эрнеста Оппенгеймера

Эрнест был приземист и мощно сложен, с темными, глубоко посаженными, живыми глазами. В отличие от более эффектного Луи, молодой Эрнест был динамо-машиной. Он добрался до Лондона в свой 16-й день рождения и начал свою стажировку в Dunkelsbuhlers в качестве "офисной собачки", готовя чай и обеспечивая начальство канцелярскими принадлежностями.¹⁷ Со временем, вместе с другим молодым рекрутом - парижанином Этьеном Фаллеком - Эрнест начал сортировать бриллианты. Он считал кристаллы предметами красоты. Они стали основой его карьеры. Когда человек действительно понимает что-то в бриллиантах, - позже заявит Эрнест, - он становится торговцем бриллиантами, а не оценщиком". С того момента, как он вошел в дверь Old Dunkels, Эрнест Оппенгеймер посвятил себя тому, чтобы стать самым выдающимся торговцем бриллиантами в мире. Его амбиции были непомерны. Луи передавал Эрнесту всю корреспонденцию от представителя Dunkelsbuhlers в Кимберли Леона Саутро, которую тот поглощал. Эрнест накапливал все возможные знания. Он собрал все статистические данные о добыче, выходе и возврате рудников в свой личный реестр. Хотя его образование было ограниченным, Эрнест быстро учился. В его выпускном школьном отчете, выданном за две недели до его прибытия в Лондон, результаты по английскому, французскому, географии, химии и минералогии были отмечены как "отличные", а по алгебре и геометрии - как "отличные".¹⁹

Луи выступал в роли своеобразного наставника Эрнеста. Хотя по взглядам и поведению Луи был более пассивным, чем его волевой и крепкий младший брат, он помог Эрнесту сориентироваться в культуре и обычаях принятой ими родины. Под его руководством Эрнест стал натурализованным британским подданным, и 25 ноября 1901 года Эрнест принес присягу.²⁰ Интеллектуально развитый, но эмоционально хрупкий, Луи был нежной душой; он разделял врожденную сдержанность Эрнеста, но ему не хватало решительного темперамента его брата. Тем не менее их связывала интимная связь. Они снимали совместное жилье, сначала в Белсайз-парке, а затем в Вест-Хэмпстеде, и начали создавать густую сеть социальных и коммерческих связей. На рубеже веков все братья, кроме одного, Эмиля, были сосредоточены в районе Квадратной мили и занимались торговлей бриллиантами. Фотография квинтета, сделанная в загородном доме Антона Дункельсбулера в Мейденхеде около 1902 года, свидетельствует о "растущей роскоши племени Оппенгеймеров".²¹ Бернард устремляет свой взгляд на фотографа с видом самодовольства. К тому времени он уже был известным и состоявшимся торговцем бриллиантами. Бернард также был устроен в личной жизни: в 1890 году он женился на Лене Штраус, и в 1892 году она родила ему сына Михаэля. На фотографии Михаэль сладко смотрит в объектив камеры. Усатый Густав выглядит рассеянным и немного не в своей тарелке. Он не имел большого успеха в бизнесе: По легенде Оппенгеймеров, Густав "проваливал все, к чему прикасался".²² Отто, самый младший, подавал надежды. Он был энергичен, хотя ему и не хватало сообразительности Луи и Эрнеста. На картине Отто сидит в шезлонге с беспечным выражением лица. Луи томно смотрит в объектив, а Эрнест, при всей своей солидности, смотрит с нескрываемым недоумением. На коленях у него лежит раскрытая книга. Возможно, его чтение было прервано. Во всяком случае, Эрнест выглядит как-то неловко. Возможно, он чувствовал необходимость доказать свою состоятельность в суматохе алмазных месторождений. Такая возможность вот-вот должна была представиться.

Луи Оппенгеймер решил, что пришло время заменить Леона Соутро, самовлюбленного француза, который с благодушным пренебрежением наблюдал за офисом Dunkelsbuhlers в Кимберли. Соутро уделял больше внимания увеличению собственного количества акций De Beers, чем делам Dunkelsbuhlers. Эрнест должен был сменить Саутро на трехлетнем контракте с годовым окладом в 500 фунтов стерлингов и обещанием длительного отпуска в Англии перед продлением контракта. Он прибыл в Кимберли в ноябре 1902 года. Бурный город" застраивался, но в нем сохранялась прежняя неистовая атмосфера.²³ Родс умер за восемь месяцев до этого, 26 марта, и Эрнест не успел встретиться с человеком, о котором так много слышал и которого так почитал. Однако наследие Родса оставляло желать лучшего. Страна, тем временем, полностью изменилась. Англо-бурская война, вспыхнувшая в 1899 году и столкнувшая буров с британцами в кровавом поединке за обладание алмазами и золотом, завершилась 31 мая 1902 года подписанием Вереенигингского договора. Бывшие бурские республики Трансвааль и Оранжевое свободное государство больше не находились под британским военным управлением; теперь они были колониями британской короны с обещанием в конечном итоге получить самоуправление. Британия гарантировала сумму в 3 миллиона фунтов стерлингов для погашения военных долгов республик, что было частью политики послевоенного восстановления, проводимой лордом Милнером (британским верховным комиссаром и губернатором вышеупомянутых колоний Короны), которая возложила новое финансовое бремя на горнодобывающую промышленность. Вместе со своей административной командой из молодых выпускников Оксфордского университета (презрительно прозванных "детским садом Милнера") Милнер приступил к созданию основ южноафриканского государства, призванного удовлетворить требования британского империализма.²⁴ Это было государство, развитие которого - экономическое и политическое - Эрнест Оппенгеймер и его потомки должны были определять в решающей степени.

Эрнест приехал в Кимберли с 50 фунтами в кармане и поселился в доме своего кузена Фрица Хиршхорна, общительного холостяка, который много лет назад принимал Бернарда и Луиса в шахтерском городке. Это был грандиозный дом под названием "Гранж", построенный для Родса в 1898 году и расположенный по адресу Лодж-роуд, 13. К этому моменту Хиршхорн стал королем алмазов в Кимберли. Как представитель компании Wernher, Beit and Company, он был ключевой фигурой в Алмазном синдикате, а в совете директоров De Beers он был заместителем Альфреда Бейта. Родс считал его непревзойденным авторитетом в области драгоценных камней. Хиршхорн дал Эрнесту бесценные знания о торговле алмазами. Он также обеспечил ему вход в высшие эшелоны общества Кимберли и привил ему интерес к гражданским делам. Хиршхорн был любезным хозяином и bon viveur. За его обеденным столом Эрнест познакомился со всеми ведущими деятелями компании De Beers. Дэвид Харрис, директор De Beers и, после очевидного самоубийства Барнато в 1897 году, занимавший место Кимберли в Капском парламенте, был частым гостем. Еще одним гостем был Соломон "Солли" Джоэл, горючий и чрезвычайно занятой племянник Барнато - среди его многочисленных увлечений были скачки, яхтинг и театр Друри-Лейн. Джоэл унаследовал финансовую, минеральную и имущественную империю своего дяди и был крупнейшим акционером De Beers. Эрнест относился к нему с благоговением. Через Хиршхорна Эрнест также познакомился с людьми из De Beers, более тесно связанными с повседневной деятельностью компании, например с инженером-консультантом Гарднером Уильямсом. Однако самое большое впечатление произвел большой друг Родса, импульсивный и печально известный Леандер Старр Джеймсон (еще один директор De Beers). Джеймсон был человеком, чья неукротимая неугомонность - черта "почти патологического масштаба" - подтолкнула его возглавить неудачный рейд против республиканского правительства Трансвааля Пауля Крюгера в конце 1895 года.²⁵ Это способствовало возникновению англо-бурской войны. Джеймсон дал Эрнесту полезный совет по поводу карьеры: "Если вы хотите стать кем-то в этом городе, оставьте сортировку алмазов другим"²⁶.

Эрнест принял совет Джеймсона близко к сердцу. В строгом зале заседаний совета директоров De Beers с длинным столом и кожаными креслами с круглыми спинками он присутствовал на совещаниях директоров по приглашению Хиршхорна. С портрета Родса Эрнест помогал вести протоколы. Он много работал и искал новые возможности для Dunkelsbuhler. Он отправился в Эландсфонтейн на Хайвелде, чтобы осмотреть рудник "Премьер", где Томас Куллинан обнаружил огромную алмазную трубку - предположительно в шесть раз больше, чем все, что было в Кимберли. Это было важнейшее открытие, которое в конечном итоге позволило обнаружить легендарный алмаз "Куллинан", самый крупный из когда-либо найденных алмазов. Полагаясь на интуицию Эрнеста, Дункельсбюлер купил значительную долю в новом предприятии. Другие члены Алмазного синдиката поначалу недооценили его значение. Все более самодовольные директора De Beers были застигнуты врасплох. Сделка с Данкельсбулером закрепила за Эрнестом репутацию проницательного спекулянта. Кроме того, она закрепила его растущее желание пустить корни на юге Африки. Это место, как ему казалось, таило в себе массу возможностей. Во-первых, как компания, De Beers стала неповоротливой. Она созрела для капитального ремонта. С другой стороны, золотые прииски, в которых Дункельсбулеру, благодаря его контрольному пакету акций Consolidated Mines Selection, принадлежала значительная доля, сверкали перспективами. Но, во-первых, Эрнесту предстоял длительный отпуск. Его первоначальный контракт истек. В конце 1905 года он отплыл в Англию. Эрнест с нетерпением ждал возможности возобновить старые дружеские связи и возобновить свои отношения в Лондоне. Он также собирался навестить своих родителей во Фридберге. Однако на задворках его сознания сидела грызущая тревога. Если ему суждено вернуться в Кимберли, то предпочтительнее было бы сделать это не холостяком, а женатым человеком, основателем собственной династии.

Портрет Эммы Гольдман, бабушки Гарри Оппенгеймера по материнской линии, 1891 год. (Предоставлено Ники Оппенгеймер)

Начало династии Оппенгеймеров

В предыдущем году Луис Оппенгеймер женился на Карлоте (Шарлотте или Лотти) Поллак. Поллаки были обеспеченной, городской семьей англизированных австро-немецких евреев. Отец Шарлотты, Джозеф - проницательный и практичный венский биржевой маклер - одно время занимал пост президента Лондонской фондовой биржи. Ее мать, Эмма Джейн (урожденная Гольдман), несмотря на свое франкфуртское происхождение, родилась в Капской колонии. Отец Эммы Гольдманн, Луис, отправился туда в 1840-х годах, чтобы работать с братьями Мозенталь; до алмазной лихорадки их компания торговала шерстью и страусиными перьями в окрестностях Грааф-Рейнета и Бургерсдорпа.²⁷ Старшая сестра Эммы Поллак, Йоханна, вышла замуж за Гарри Мозенталя, человека, который предоставил Антону Дункельсбулеру его стартовую площадку в Кимберли. Таким образом, в паутине, сотканной немецко-еврейской диаспорой, было несколько переплетающихся нитей. Остальные дети Поллаков - братья и сестры Шарлотты, Гарри, Мэри Лина, Эдит, Лесли, Алиса, Джордж и Сибил - родились в Англии и были настоящими англичанами. В будущем отцу семейства, Джозефу Поллаку, предстояло стать для Эрнеста важным связующим звеном. Он открыл еще один путь в лондонский Сити, в его банки и финансовые дома. Однако более непосредственный интерес для Эрнеста представляла сестра Поллака, которая привлекла его внимание на свадьбе Луиса, - Мэри Лина, или "Мэй", как ее называли.

Во время пребывания Эрнеста в алмазном городе он поддерживал переписку с Мэй Поллак. Теперь, во время отпуска в Англии, он часто с ней встречался. Мэй была упряма и обладала острым умом. Несмотря на то что она была на шесть лет моложе Эрнеста, она была женщиной с культурными вкусами и более образованной, чем ее поклонник. Она планировала поступить в Гиртон-колледж в Кембридже. Чем больше времени Эрнест проводил с Мэй, тем сильнее влюблялся. Но была одна загвоздка: он почти должен был вернуться в Кимберли. Импульсивно Эрнест решил сделать предложение руки и сердца. Мэй согласилась, и в спешном порядке была организована свадьба. Церемония прошла по еврейским обрядам в роскошном доме Поллаков, изначально построенном для сэра Сэмюэля Мортона Пето, по адресу Кенсингтон Гарденс, 12а, 19 июня 1906 года. Синагога британских евреев Западного Лондона выдала свидетельство о браке две недели спустя.²⁸

Почти сразу же молодоженам пришлось уехать в Кимберли. Там они поселились у Фрица Хиршхорна, но это было недолговечно, поскольку пара планировала обзавестись семьей. Эрнест купил участок земли по дороге от Хиршхорна и нанял подрядчиков для строительства дома. Он заплатил за него 2000 фунтов стерлингов, а когда строительство было завершено, назвал его Фридбергом в знак уважения к своим корням. Однако на деле Эрнест стремился к совершенно новой жизни, далекой от Германии и отцовской табачной лавки. И тут на него обрушилась череда бед. В октябре 1907 года в Соединенных Штатах разразился финансовый кризис. Банки разбежались, паника распространилась, и зараза просочилась в алмазную торговлю. Спрос на бриллианты иссяк в одночасье. Алмазный синдикат оказался с запасами на 3 миллиона фунтов стерлингов на руках и без возможности избавиться от них. Тем временем, всего несколькими месяцами ранее, у Мэй случился выкидыш. Она была опустошена. А потом, совершенно неожиданно, умер ее любимый младший брат Джордж. Бабушка Мэй Лина Голдманн написала внучке в отчаянии: ее сердце "почти разбито", а глаза "ослеплены слезами"²⁹ Это было слишком тяжело для 21-летней Мэй. Вдали от привычного Лондона - на сухих, пыльных и негостеприимных улицах Кимберли - она оказалась в изоляции, отрезанная от эмоциональной поддержки родителей, братьев и сестер. Ее недавний брак с Эрнестом, который увез ее на другой конец света, пообещав начать все с чистого листа, оказался под большим вопросом. После выкидыша Мэй Лина пыталась утешить внучку. Подумай только, что твой дорогой муж рядом с тобой, и его любовь скоро отпустит твои слезы"³⁰ Через две недели она снова написала. "Не переживай больше о своей печальной утрате", - успокаивала она Мэй; Эрнест был "хорошим, любящим мужем", и Мэй сможет найти счастье в его "сильной, крепкой любви".³¹ Соболезнования были наполнены надеждой. Лина предсказывала, что не за горами то время, "когда милый дорогой ребенок станет для вас с Эрнестом связующим звеном новой, вечной любви". Слова Лины Гольдман оказались пророческими. В следующем году Мэй забеременела. 28 октября 1908 года в своем новом доме на Лодж-роуд, 7, она родила мальчика. Родители назвали его Гарри Фридрихом.

Эрнест и Мэй Оппенгеймер в день своей свадьбы, 19 июня 1906 года. (Библиотека Брентхерста)

Манифест Судьбы 1908-1927

Новые начинания

Рождение Гарри Оппенгеймера в 1908 году стало спасением для его родителей. Мэй была очарована своим новым появлением. Она радовалась каждому его шагу и записывала каждый шаг для потомков. Первый выход Гарри на крыльцо дома 7 по Лодж-роуд состоялся 29 октября в 7 утра. Первый зуб у него прорезался 10 мая. Через шесть дней он начал ползать, а 18 декабря пошел без посторонней помощи. Его первым словом 14 ноября было "тигр".¹ Младенец был назван в соответствии с еврейскими обрядами и прошел обряд обрезания у раввина Харриса Айзекса из еврейской конгрегации Грикваленд-Уэст.² Несмотря на то, что Луис Оппенгеймер был ближайшим братом Эрнеста, один из других братьев, Густав, был выбран крестным отцом Гарри вместе с Фрицем Хиршхорном. Младшая сестра Мэя Эдит стала крестной матерью Гарри. В первое десятилетие жизни контуры домашней жизни Гарри Оппенгеймера формировались под влиянием еврейской веры его родителей и их родственных связей. Переход в англиканство произошел позже. В конце концов, более широкий политический климат - и культурная среда, в которой развивалась коммерческая империя Эрнеста Оппенгеймера, - направили династа от синагоги к англиканской церкви. Политика бизнеса и бизнес политики в южной Африке привнесли в принятую Эрнестом английскость слабое языческое чувство. В случае Гарри, когда он прошел школу Парктаун в Йоханнесбурге, Чартерхаус в Англии и, в конечном счете, Крайст-Черч в Оксфорде, этот оттенок стал ярко выраженным.

Гарри Оппенгеймер, шести недель от роду, и его мать. (Библиотека Брентхерста)

Политика определяла ход жизни Гарри Оппенгеймера с самого первого вздоха. Через четыре дня после рождения наследника Эрнеста начался конституционный съезд, призванный сформировать новое южноафриканское государство после англо-бурской войны. В результате был принят Акт о Южной Африке 1909 года, который объединил четыре колонии - Капскую, Натальскую, Трансваальскую и Колонию Оранжевой реки - в Южно-Африканский Союз. Как и Германия Бисмарка, южноафриканское национальное государство, образованное в 1910 году, было выковано из крови и металла, хотя золото (и алмазы) заменило железо. Однако национализм, предусмотренный ключевыми участниками переговоров по конвенции, бурскими генералами Луисом Ботой и Яном Смэтсом, был не из разряда "кровь и почва". Более того, Смутс, один из главных архитекторов Союза, выступал за примирение буров и британцев в рамках имперского управления, несмотря на то, что во время войны возглавлял республиканские бурские войска. Умеренный англо-африканерский "южноафриканизм" Бота-Смутса был вполне совместим с колониальным национализмом, проповедуемым лордом Милнером и его "Киндергартеном", которые стремились сбалансировать местный патриотизм с более широкой имперской лояльностью. Наиболее примечательной чертой этого якобы инклюзивного направления южноафриканизма была его неизменная белизна.³ Сегрегация была краеугольным камнем южноафриканского государства. Либеральные делегаты съезда из Капской провинции хотели распространить нерасовое избирательное право своей колонии на остальную часть Союза. Голосование "без цвета кожи" восходит к 1853 году, когда был основан Парламент Мыса Доброй Надежды, и давало право голоса всем взрослым мужчинам колонии (с некоторыми оговорками относительно владения собственностью) независимо от их расы. Однако на Национальном съезде 1908-9 гг. представители Наталя и бывших бурских республик не захотели ничего слушать. Смэтс предложил компромисс. Ни один избиратель из Капской провинции не будет лишен права голоса по признаку цвета кожи, если только большинство в две трети голосов обеих палат парламента, заседающих совместно, не примет иного решения. На самом деле, очевидно, что Смэтс не только не хотел распространять право голоса в Кейпе на другие провинции, но и "хотел бы отменить его в самом Кейпе".⁴ По-своему общая южноафриканская нация, отчеканенная Актом о союзе, была столь же сектантской, как и пангерманизм Бисмарка, поскольку основывалась на почти полном исключении чернокожих из политического тела.

Сматс, южноафриканизм и большая лояльность к Британской империи (и Британскому содружеству наций после его образования в 1931 году) стали определяющими факторами в жизни Эрнеста Оппенгеймера, его сына Гарри и горнодобывающих компаний, которые оказались под их властью. Эти предприятия должны были способствовать экономическому развитию Южной Африки и формированию ее государственности на протяжении XX века. Но в 1908 году подобные заботы казались несколько отдаленными. Эрнест интересовался политикой на уровне прихожан, даже если его интерес был вызван событием мирового значения. Так называемая паника 1907 года, которая обрушила Нью-Йоркскую фондовую биржу и посеяла хаос на алмазных рынках, повергла Кимберли в тяжелые времена. Один из крупных рудников, Дутойтспан, был временно закрыт, а рабочие на других рудниках De Beers были переведены на короткий срок. Многие рабочие места были потеряны, царили нищета и бедность. В панике обвиняли несколько факторов: чрезмерные спекуляции акциями медных, горнодобывающих и железнодорожных компаний, а также нападки президента Теодора Рузвельта на "великих злоумышленников богатства" в Соединенных Штатах.⁵ Тем не менее, именно бизнес-олигархи спасли положение. Джей Пи Морган, самый богатый банкир Нью-Йорка и финансист, чья одноименная компания сыграет решающую роль в карьере Эрнеста Оппенгеймера, поддержал банки вместе со своим коллегой-магнатом и филантропом Джоном Д. Рокфеллером. В Кимберли филантропия Эрнеста была более скромной. Вместе с Мэй он организовывал столовые для безработных. Вид страдающих людей укорял его совесть, и он решил играть более активную роль в общественной жизни. В начале 1908 года, еще до рождения Гарри, Эрнест выставил свою кандидатуру на выборах в городской совет Кимберли. Он получил место и в течение четырех лет был членом совета, а в 1912 году был избран мэром города. Началась двойная роль Оппенгеймера - бизнесмена и политика, которая позже, с ростом богатства и власти, должна была слиться в единую личность бизнесмена-государственника.

Великая война и бегство из Кимберли

В последующие годы Эрнест Оппенгеймер часто шутил, что его участие в муниципальной политике началось потому, что у него было слишком много свободного времени: синдикат Diamond работал как хорошо отлаженная машина, что освобождало его от других дел. Это было ошибочное (хотя и самоуничижительное) утверждение, поскольку растущий интерес Оппенгеймера к политике четко совпадал с его коммерческими интересами. Они усиливали друг друга. Алмазной промышленности в Кимберли требовался хорошо управляемый город, который функционировал бы в интересах Синдиката - и De Beers. Эрнест также черпал вдохновение у Родса, чья погоня за прибылью, к лучшему или худшему - а в Кимберли Эрнест наверняка считал ее лучшей - осуществлялась в рамках политических и социальных целей. Кроме того, знакомство Эрнеста с политикой местных органов власти пошло бы ему на пользу. Это позволило бы расширить опыт: научиться выступать на публике, управлять комитетами и чиновниками. Таким навыкам "нельзя было научиться в офисе торговца алмазами", - заметил биограф Эрнеста.⁶ Очевидно, что амбиции Эрнеста Оппенгеймера простирались дальше управления офисом Олд Данкелса в Кимберли, и он с неистовой энергией прилагал усилия к расширению сферы своего влияния. Время от времени на протяжении всей его жизни случались перебои с физическим здоровьем - или личные неурядицы, например смерть близкого человека, - которые на время выводили его из строя, и он отправлялся в Кейптаун или Лондон, чтобы восстановить силы. Но в основном Эрнест был неумолимо трудолюбив. Он был новатором и первопроходцем. В нем было что-то от пирата: казалось, он всегда оказывался в нужном месте и в нужное время, готовый наброситься и добыть фунт плоти либо для Дункельсбулеров, либо для себя. Так родилась империя Оппенгеймеров - господство и династия. Эрнест был ее основателем и строителем, а Гарри - объединителем.

В годы, предшествовавшие началу Первой мировой войны, Эрнест Оппенгеймер укрепил свою репутацию в Кимберли как сила, с которой нужно считаться. Он представил компании De Beers два отчета - один об огранке алмазов, а другой о проблемах, возникших в связи с недавним открытием алмазов в Юго-Западной Африке, - которые показали его "мастерство" в решении проблем, стоящих перед отраслью.⁷ В 1911 году умер Антон Дункельсбулер (Anton Dunkelsbuhler). Он оставил после себя значительное состояние. Его сын Вальтер исчез со сцены, а Луис Оппенгеймер получил должность управляющего директора Dunkelsbuhlers. В 1912 году Эрнест стал заместителем директора (теперь уже сэра) Дэвида Харриса в совете директоров компании Jagersfontein. В том же году он добился давней цели, которая принесла ему много похвалы от местных жителей: слияние Биконсфилда (место расположения шахты Дютойтспан) и Кимберли в единое муниципальное образование. Оппенгеймер был переизбран мэром Кимберли в 1913 году и еще раз в 1914-м, сразу после начала Великой войны. На благодарном собрании горожан ему подарили портрет в мэрской мантии, сопровождаемый восторженными речами. (Позже Гарри Оппенгеймер опишет картину как "настолько ужасающую", что даже его "глубокое сыновнее благочестие" не смогло "убедить его сохранить ее")⁹ Между всем этим Эрнест стал отцом во второй раз: Мэй родила еще одного сына, Фрэнка Лесли, 17 октября 1910 года. Тем временем младшая сестра Мэй, Эдит, на некоторое время присоединилась к семье на Лодж-роуд, 7; она была симпатичной девушкой, за которой охотился "старый подагрический холостяк" Фриц Хиршхорн, ухаживавший за ней каждую ночь "без особого успеха".¹⁰

После неудачного начала супружеской жизни в Кимберли Эрнест и Мэй наслаждались прекрасным периодом домашнего уюта. Для них дом 7 по Лодж-роуд был уютным убежищем. Уже в зрелом возрасте Гарри Оппенгеймер мог с точностью вспомнить этот дом: прихожую, задрапированную зелеными шторами, небольшую библиотеку с красным кожаным диваном и креслами, участок сада, окаймленный белым забором и маленькими воротами, на которых черными буквами было написано имя Фридберга. "В те времена это был один из лучших домов в Кимберли", - вспоминал он.¹¹ С самого раннего детства мальчик знал, что его отец был мэром, и этим "очень гордился".¹² За прошедшие девять лет Эрнест и Мэй пустили корни; теперь у них была своя молодая семья, и Эрнест был уверен в своей карьере. Это приносило Эрнесту удовлетворение; это подтверждало его решение (и совет отца) уехать из Фридберга. Эрнест приехал в Кимберли, чтобы начать все заново; чтобы преодолеть "глубокую, непреодолимую пропасть между своим детством и юностью в Германии и новой жизнью, новыми целями и амбициями".¹³ Несмотря на то, что Эрнест всю жизнь говорил по-английски с немецким акцентом, он считал себя британцем из Южной Африки. Он был благодарен и гордился своим британским гражданством, а его лояльность к Британской империи была пропущена через призму его зарождающейся южноафриканскости. Кимберли был его домом. И поэтому для него стало ударом, когда в 1915 году мэр Кимберли, ведущий скупщик алмазов и преданный семьянин был изгнан из города на почве антигерманских настроений. Все, ради чего Эрнест работал, казалось, было разрушено; он думал, что его семья и его будущее находятся под угрозой.

Решение премьер-министра ЮАР Луиса Боты вступить в 1914 году в Великую войну против Германии сплотило англоязычное население, но оттолкнуло от него многих африканерских националистов, присоединившихся в 1912 году к отколовшейся Национальной партии генерала Я.Б.М. Херцога. По конституции Союз был частью Британской империи, и, как только Британия объявила войну, у Боты не было другого выбора, кроме как последовать ее примеру. Немцы поддерживали буров во время англо-бурской войны, и среди некоторых африканеров сохранялась симпатия к нации кайзера Вильгельма II. Группа бурских генералов во главе с генералом Коосом де ла Реем выступила против планов Боты начать наступление на немецкую колонию в Юго-Западной Африке. Последовало неудачное бурское "восстание".¹⁴ Преданность Эрнеста Оппенгеймера Британской империи, разумеется, не вызывала сомнений. Но его противники в городском совете Кимберли использовали его немецкое происхождение в политических целях. Особенно вредный и напыщенный член совета, Фред Хикс, разразился язвительными нападками и призвал к отставке Оппенгеймера с поста мэра. Оппенгеймер выстоял. Однако война принесла Кимберли множество лишений, а после того, как алмазные рудники прекратили производство из-за отсутствия торговли - тысячи людей остались без работы - город превратился в котел недовольства. Оппенгеймер серьезно относился к своим гражданским обязанностям. Он проводил батальон Кимберлийского полка, который отправлялся для участия в кампании в Юго-Западной Африке, и помог сформировать вместо него другой батальон. Он учредил Фонд помощи мэра, который обеспечивал занятость на общественных работах, и собрал для него деньги с De Beers. В Юго-Западной Африке войска Боты оттесняли немцев. В Союзе царил непростой мир. Но под землей кипела антигерманская вражда. Когда 7 мая 1915 года подводная лодка Императорского германского флота торпедировала судно RMS Lusitania в Атлантике, недовольство вспыхнуло. На улицах Кимберли начались грабежи и массовые беспорядки. Неконтролируемый гнев вскоре был направлен на конкретную цель: дома богатых торговцев алмазами с немецкими фамилиями. Толпа угрожала сжечь дом Фридберга на Лодж-роуд, 7.

Осознав несостоятельность своего положения, Эрнест Оппенгеймер 12 мая 1915 года сложил с себя полномочия мэра. Следующей ночью он эвакуировал Мэя, Гарри и Фрэнка из Фридберга и отправил их жить к Ирвину Гриммеру, помощнику генерального менеджера De Beers. Тем не менее, толпа пылала праведным негодованием. Толпа собралась у офиса Алмазного синдиката, разбивая окна и срывая латунные таблички с именами Хиршхорна и Оппенгеймера. Эрнест чувствовал себя подавленным и деморализованным. Он не мог спать и остро опасался за безопасность своей семьи. 14 мая он посадил Мэй и мальчиков на поезд до Кейптауна. Это был своевременный побег. На следующий день Эрнест подвергся личному нападению. Когда он выезжал из своего офиса на Стокдейл-стрит, на него набросились бунтовщики и разбили стекла его машины. Эрнесту едва удалось спастись, но из его головы хлынула кровь. Его раны были нанесены осколками стекла. В отчаянии он бросился в близлежащий католический монастырь на Керри-стрит. Монахини Святого Семейства обработали его раны - этот акт доброты он никогда не забудет, - но травма была зарубцована. Тогда же Эрнест принял решение навсегда покинуть Кимберли. Он присоединится к Мэй и детям в Кейптауне, чтобы закончить войну в Англии.

За год до смерти, в интервью Эмили Хан из New Yorker, Эрнест Оппенгеймер вспоминал о событиях мая 1915 года с "легким налетом былой злобы": "Генерал Бота уже захватил Юго-Западную Африку, а генерал Смэтс вытеснял немцев из Восточной Африки... и тут люди вдруг вспомнили, что у меня не было английского имени".На самом деле Бота захватил немецкую территорию 9 июля 1915 года, а Смэтс прибыл в Найроби, чтобы принять командование немецкой кампанией в Восточной Африке, 19 февраля 1916 года.¹⁶ Но даже если бы эти события произошли раньше, вряд ли они изменили бы ход судьбы Эрнеста. Спустя десятилетия Гарри Оппенгеймер был склонен считать, что беспорядки в Кимберли стали лишь катализатором, а не основной причиной решения его отца покинуть город. Они были "эмоциональным толчком" к рациональным "глубинным мотивам". Дело было в том, что кимберлийский этап его жизни закончился, и он понимал, что для реализации своих амбиций ему нужно новое, более широкое поле деятельности. Его он искал в Йоханнесбурге.'¹⁷

Создание корпорации Anglo American

В Кейптауне, укрывшись, как беженец, в отеле в Си-Пойнт вместе с Мэй и двумя маленькими сыновьями, Оппенгеймер погрузился в раздумья. По словам Эмили Хан, в течение нескольких дней он "гулял по песку, взбирался на скалы и сидел, глядя на море, борясь со своим разочарованием и обидой".¹⁸ Он планировал свои дальнейшие действия. Эрнест решил остаться в Южной Африке, но твердо решил никогда не возвращаться в Кимберли. В 1912 году Луис Оппенгеймер стал директором в Лондоне компании Consolidated Mines Selection (CMS) - международной холдинговой компании семейного состояния Дункельсбулеров, которая имела значительные интересы в угольной и золотой промышленности. В то же время инженер-консультант компании, американец Уильям Линкольн Хоннольд, с которым Эрнест познакомился на Рэнде, стал управляющим директором в Йоханнесбурге. Еще один потенциальный путь к богатству и власти, скорее позолоченный, чем усыпанный бриллиантами, казалось, был проложен для Эрнеста компанией Old Dunkels. Однако, какими бы ни были амбиции Эрнеста стать рэндлордом, он отложил их на потом: во второй половине 1915 года он рассматривал Англию как более безопасное убежище для своей семьи. Оппенгеймеры покинули Кейптаун и отправились в Лондон; там они нашли приют у родителей Мэй, которые теперь жили на Портман-сквер, 21, в красивом доме XVIII века, построенном в стиле Адама.

Именно во время своего затворничества в Лондоне, когда на полях кровавых бельгийских сражений бушевала Первая мировая война, Эрнест Оппенгеймер вместе со своим братом Луисом наметил свое будущее. Все братья вновь воссоединились, кроме Отто - с 1908 года он был женат на Беатрис "Битти" Розенберг, поскольку воевал на Западном фронте. Бернард по-прежнему был ведущим торговцем бриллиантами, но все больше времени уделял заводу по производству боеприпасов, который он построил в Летчворте. Она обеспечивала работой около трех тысяч бельгийских беженцев. В 1917 году он также основал в Брайтоне фабрику по огранке и полировке алмазов для инвалидов и демобилизованных солдат.²⁰ Тем временем Эрнест возобновил свое знакомство с Хоннольдом, который переехал в Лондон в 1915 году, чтобы стать директором Комиссии помощи в Бельгии в военное время. Они стали закадычными друзьями. Хоннольд рассказывал Эрнесту истории о золотых приисках Витватерсранда. Он рассказал ему о месторождениях золота в дальневосточном бассейне Рэнд, которые заинтересовали крупные финансовые дома, занимающиеся добычей полезных ископаемых. Эрнест проинформировал лондонских директоров CMS. Они решили отправить его обратно в Южную Африку для проведения миссии по сбору фактов. Так что пока Мэй, Гарри и Фрэнк акклиматизировались в Лондоне, Эрнест вернулся в Союз в 1916 году. На самом деле, он плавал туда-сюда между Англией и Южной Африкой на протяжении всей войны, и, как известно, ему удалось спасти свою жизнь, когда корабль, на котором он путешествовал, Galway Castle, был торпедирован и затонул 12 сентября 1918 года.

Из дальневосточного бассейна Рэнд Оппенгеймер посоветовал директорам CMS немедленно и с максимальной выгодой использовать стремительно расширяющиеся возможности добычи золота на глубоких уровнях. Он договорился с правительством Союза об аренде глубоких уровней рудника Бракпан, новый ствол которого был профинансирован CMS и Rand Selection Corporation. Затем последовали соглашения об аренде Спрингса и Даггафонтейна. Однако большинство членов совета директоров CMS были пожилыми, консервативными и не склонными к авантюрам на Дальнем Востоке Рэнда. Председатель совета директоров подытожил их жесткую позицию: он "не готов шалить" с капиталом компании.²¹ Поддерживая хорошие отношения с CMS, предприимчивый Оппенгеймер решил продвигаться вперед на собственном опыте. Он должен был основать новый горнодобывающий дом. Эрнест обратился к Хоннольду, который, в свою очередь, заручился помощью американского коллеги, Герберта Гувера, коллеги по горному делу (и будущего президента Соединенных Штатов). Уже будучи человеком с полезными политическими связями в Союзе, Оппенгеймер уговорил Генри Халла - бывшего министра финансов в кабинете Боты - отправиться с ним в Лондон на встречу с Гувером. Встреча, состоявшаяся в отеле "Савой", прошла с большим успехом. Гувер провел промежуточную встречу с двумя американскими финансистами - горнодобывающей корпорацией Newmont и ее банкирами, JP Morgan and Company, - и вытряс из них деньги. Эрнест встречался с Яном Смутсом во время его мэрства в Кимберли, и теперь он рассказал начинающему государственному деятелю о своих планах. (В то время Смэтс находился в Лондоне, работая в Имперском военном кабинете, возглавляемом британским премьер-министром Дэвидом Ллойд Джорджем). По словам Эрнеста, Смэтс отнесся к этой схеме "весьма благосклонно", понимая, что в результате появится "крупная южноафриканская компания"²².

Именно это и было целью Эрнеста Оппенгеймера. Большинство крупных горнодобывающих финансовых домов, которые занимались как алмазами, так и золотом, находились в Лондоне. Consolidated Gold Fields, компания, которую Родс возглавлял вместе с De Beers, была образована в Лондоне в 1887 году. Так называемая группа Corner House, партнерство Юлиуса Вернера, Альфреда Бейта и Германа Экштейна, привела Rand Mines Limited под крышу базирующейся в Лондоне Центральной горной и инвестиционной корпорации. Она, подобно колоссу, овладела Витватерсрандом. Йоханнесбургская консолидированная инвестиционная компания (JCI), основанная Барни Барнато и контролируемая его племянниками Солли и Джеком Джоэлом, управлялась из Лондона. Так же, как и корпорация "Юнион". Председатель Генеральной горнодобывающей и финансовой корпорации сэр Джордж Албу жил в Южной Африке, но его горнодобывающему дому не хватало определенной энергичности. Эрнест Оппенгеймер хотел создать динамо-машину для финансирования горнодобывающей промышленности в Южной Африке. 25 сентября 1917 года он открыл южноафриканскую корпорацию Anglo American с первоначальным капиталом в 1 миллион фунтов стерлингов, половина которого была вложена через Newmont и JP Morgan в Америке, а другая половина - через друзей и соратников Эрнеста в Англии и Южной Африке. Это была значительная капитализация, и она указывала на то, что Anglo American планирует стать крупным игроком. Но это было нечто большее. С самого начала ее основатель задумал, что Anglo American должна стоять в ряду преемников компаний Королевской хартии, построивших Британскую империю. Ориентиром стала Британская южноафриканская компания Родса, которая стремилась создать зону британского коммерческого и политического влияния от "мыса до Каира". Бизнес и политика должны были объединиться, чтобы стимулировать развитие. Кроме того, Anglo American должна была стать семейным концерном; она была задумана как "компания Оппенгеймера".²³ Вынужденный унизительно отступить из Кимберли, Эрнест Оппенгеймер теперь заявил о себе как о крупной фигуре на Рэнде и в политической экономике южной Африки. Империя Оппенгеймера обретала форму.

Паломничество Чайльд Гарри

В 1917-1919 годах, когда Эрнест находился преимущественно в Южной Африке, Мэй стала беспокойной. Спустя долгое время после ее смерти New Yorker описывал ее как "необычную женщину", с "умом как бритва" и "необыкновенным пониманием тайн финансов".²⁴ Она должна была обладать восхитительными запасами терпения, чтобы выносить отсутствующего мужа и двух маленьких сыновей, постоянно требовавших ее внимания. Однако к середине 1919 года, после четырех лет жизни в Англии и выигранной войны с Германией, терпение Мэй истощилось. В феврале она написала Эрнесту и сообщила, что "суетится", пытаясь получить паспорта для себя и своей горничной, чтобы организовать их поездку в Южную Африку. Гарри и Фрэнк, по ее словам, были "очень здоровы и очень взволнованы" перспективой возвращения в Союз.²⁵ Мэй надеялась отплыть на судне "Юнион-Касл" в конце месяца или в марте. Неделя приближает мой отъезд, чтобы присоединиться к вам, но никаких определенных новостей о судне нет!" - жаловалась она две недели спустя, добавив с облегчением, что так называемый испанский грипп - пандемия гриппа 1918 года - вернулся, "но пока мы все спаслись".²⁶ К апрелю она становилась все более раздраженной. Вернувшимся военнослужащим и их женам отдавали предпочтение при покупке билетов. Мэй написала Уильяму Шрайнеру, верховному комиссару Южной Африки в Лондоне, и укорила его. Учитывая работу, которую ее муж проделал для Союза, она "имела право на такое же внимание, как и жена солдата" при получении разрешения на проезд домой.²⁷ Шрайнер прислал ей "очень холодный ответ", - вспоминала она в свою очередь Эрнесту.²⁸ Мэй написала и Смэтсу. В то время он находился на Парижской мирной конференции, вел переговоры о Версальском договоре и обдумывал создание Лиги Наций. Мэй дала Сматсу понять, что "работа человека должна считаться независимо от того, надел он хаки или нет".²⁹ Она переутомилась. Ее нервы были "на пределе", и ей "хотелось плакать весь день", призналась она Эрнесту.⁰ "Я только надеюсь, что вы никогда больше не будете делать ничего для южноафриканского правительства", - упрекнула она его. Зачем тратить свое время и деньги, если они не могут проявить ко мне даже умеренную вежливость?"³¹ В конце концов она получила твердое обещание, что они смогут отплыть к концу июля. Мэй сразу же переключилась на практические вопросы. Она заверила Эрнеста, что ему пока не нужно покупать дом в Йоханнесбурге - это может подождать до ее возвращения. Она напомнила ему, чтобы он сходил к директору колледжа Святого Иоанна в Хоутоне: она хотела отправить мальчиков туда на еженедельный пансион, как только они прибудут в Йоханнесбург, поскольку им действительно "нужна дисциплина"³².

Гарри Оппенгеймер со своим братом Фрэнком и семейной собакой в Кимберли, ок. 1914 г. (Библиотека Брентхерста)

Трудно представить Гарри Оппенгеймера непоседливым ребенком. Взрослый человек отличался невозмутимостью; он всегда тщательно следил за тем, чтобы проявлять сдержанность. В детстве он, конечно, не мог слишком часто подвергать Мэй испытаниям. В любом случае он обычно находился под присмотром "Нурси". Позже, когда он стал молодым человеком, Гарри часто наблюдал за своей матерью с холодным любопытством. Мэй, безусловно, была женщиной, осознающей свое положение в обществе. В Лондоне во время Великой войны она вращалась в высшем обществе. Она обедала с видными политиками, такими как бывший премьер-министр Новой Зеландии сэр Джозеф Уорд, которого она считала "ужасно обычным человеком с вощеными кончиками усов".³³ Когда Мэй заказывала ботинки и одежду для Эрнеста в Stovel & Mason, она находила продавцов "слишком знакомыми для слов".³⁴ Даже ее зять Луи не избежал ее укоризненного языка. Мэй подарила 50 фунтов стерлингов общему другу, Берти Эрманну, и его невесте, но ей было "очень стыдно" за подарок Луиса - "маленький серебряный кофейник, кувшин для молока и тазик для сахара, без подноса".³⁵ "Конечно, это приличное серебро и сделано у Тиффани, но оно выглядит слишком грязным, чтобы это можно было сказать", - сплетничала она Эрнесту.³⁶ Мэй имела свое мнение. Джон Твид, "британский Роден", пригласил ее в свою студию, чтобы она увидела его бюст Сматса и рельефные эскизы для предполагаемого военного мемориала в Южной Африке. Твид показал Мэй проекты архитектора Герберта Бейкера, которые она отвергла как "абортивный" и "слишком ужасный".³⁷ Мэй также была настойчива; она была не прочь нанести резкий укол эмоциональной манипуляции. В Лондоне она полюбила молодого пилота Королевских ВВС и пообещала ему работу в Южной Африке после войны. В одном из нескольких писем на эту тему Мэй донимала Эрнеста: "Надеюсь, вы не подведете Роланда Нормана... поскольку он очень рассчитывает стать вашим личным секретарем и только и ждет от вас вестей, когда он вам понадобится. Он покупает себе муфтия... и не может позволить себе тратить деньги впустую".

Гарри был внимателен к недостаткам своей матери - она могла быть напористой и надменной, властной и императивной - и когда ему было уже за двадцать, он записывал ее причуды характера в своих дневниках с ироничной отстраненностью язвительного наблюдателя. Бабушка и дедушка по материнской линии относились к Гарри с симпатией за его тонкость и чувствительность. Джозеф Поллак был бородат и щетинист. Однажды он показал Гарри "ужасную симулянтскую фотографию", на которой ему было 25 лет. Что ты думаешь о дедушке в молодости?" - спросил он, на что мальчик победоносно ответил: "Думаю, сейчас ты выглядишь гораздо лучше".⁹ Этот остроумный ответ создал Гарри "устойчивую репутацию тактичного человека".⁴⁰ В Лондоне во время войны Гарри много времени проводил в компании сестер своей матери. Они сопровождали его в походах в театр, картинные галереи и музеи. Они водили его за покупками декоративных изделий и на чай в Selfridges. Для подростка это была весьма сложная рутина, и она определила его будущие наклонности к активному отдыху. Гарри был ближе всего к самой младшей сестре Поллаков, тете Сибил, которая была старше его на 11 лет. В более поздние годы он вспоминал о ней как об "очень толстой и очень глупой", но в то же время полной "миловидности и доброты и в своем роде довольно симпатичной".⁴¹ Предположительно, в то время он не делился этими мыслями с бабушкой и дедушкой, чтобы не потерять свою репутацию дипломата.

Гарри отправлял новости обо всех своих приключениях в письмах отцу. Вчера у Фрэнка был чудесный день рождения, - писал он в одном письме, - бабушка и все тети пришли на чай в день его рождения, и у него был чудесный праздничный торт с фруктами на верхушке"⁴² На Новый год Гарри отправился на маскарадную вечеринку к тете Эдит, где его очень впечатлил фокусник. Они с Фрэнком смотрели "Золушку" в Лицейском театре, но он старался не утомлять отца мелочами.⁴³ На самом деле Гарри был разборчивым театральным зрителем. Особенно ему понравилась пародия на "Венецианского купца" под названием "Купец из оленины".⁴⁴ Рождественские подарки порадовали его: игрушечные солдатики, нож для фруктов, письменный прибор и несколько книг. На самом деле Гарри был заядлым читателем художественной литературы, и он передавал отцу повороты сюжета и описания персонажей с тщательной проработкой деталей. Берти Эрманн подарил ему басни Эзопа: "В некоторых из них я не могу понять мораль, - признался он, - особенно в басне о луне и ее матери". Если ты сможешь придумать мораль, то расскажешь мне ее в следующем письме?" - спросил он отца.⁴⁵ Если урок этой лунной сказки заключается в том, что оборотни остаются без награды - мать Луны отказывает своей дочери в просьбе купить новое платье, потому что Луна постоянно меняет форму, - то Гарри не нужно было его заучивать. Он знал это интуитивно. Шестьдесят пять лет спустя, оглядываясь на свою жизнь, Оппенгеймер сделал заметку для своих мемуаров: "Ощущение того, что мой отец создал семью и что моя судьба и долг - продолжить... то, что он создал, было главным в моем мировоззрении и последующей карьере"⁴⁶ Его чувство долга и судьбы было закреплено с детства. (Недоброжелательный наблюдатель мог бы прочесть нечто столь же определенное в названии двух книг, которые мать Эрманна подарила Гарри и Фрэнку в детстве. Гарри получил "Романтику современной инженерии", а Франк - "Романтику современной эксплуатации".

Книжный мальчик, любящий красивые вещи: Гарри Оппенгеймер, 10 лет. (Библиотека Брентхерста)

Письма, которые Гарри писал отцу во время Первой мировой войны, свидетельствуют о том, что он был внимательным, проницательным и книжным мальчиком. Он был заботлив, спрашивал о зуде Эрнеста и выражал беспокойство по поводу подагры Фрица Хиршхорна. Но ему нравилось, чтобы все было как есть. Когда Мэй добивалась поездки в Союз, Гарри сказал отцу: "Я буду ужасно рад снова выбраться туда"⁴⁸ Однако у него были четкие инструкции. Купи дом, чтобы нам не пришлось долго жить в гостинице, когда мы приедем к тебе"⁴⁹ Через несколько недель пришла еще одна просьба. ⁵⁰ Выражение лица Гарри отражало спокойствие и самообладание. Он был чрезвычайно уверен в себе для человека, который еще не достиг подросткового возраста, и проявлял признаки утонченной чувствительности. Потолки спальни на Портман-сквер, 21, расписанные Анжеликой Кауффман, произвели на него особое впечатление. После триумфального марша гвардейцев по Лондону 22 марта 1919 года Гарри сказал отцу: "У нас был очень хороший чай".⁵¹ "Розовый атласный староанглийский костюм", который Фрэнк надел в качестве пажа на свадьбу Берти Эрманна, отвечал его эстетическим чувствам.⁵² Тетя Сибил взяла его с собой на службу в собор Святого Павла, и он был рад, что его посадили в "избранные места".⁵³ Письма дают некоторое представление не только о формирующемся характере Гарри, но и о близких отношениях между отцом и сыном, которые глубоко сформировали его. Это была связь почти сверхъестественной интенсивности. Их переписка повторится более двух десятилетий спустя, во время Второй мировой войны, когда Гарри служил в Западной пустыне; но в тот момент бизнес и политика, наряду с боевыми действиями и домашним хозяйством, были главными заботами пары.

Англиканство и англицизация

Во второй половине 1919 года Эрнест, Мэй, Гарри и Фрэнк воссоединились в Южной Африке. Помня о просьбе Гарри, Эрнест купил скромный дом на Юбилейной дороге в Парктауне. Подобие нормальной семейной жизни было восстановлено. Эрнест подолгу гулял с Гарри и рассказывал ему истории, которые, как признал Гарри много лет спустя, были отредактированными отрывками из "Задига и Кандида" Вольтера.⁵⁴ Мальчики были зачислены в близлежащую частную школу Парктауна, основанную А. Р. Аспиналлом после англо-бурской войны для сыновей рэндлордов и состоятельных профессиональных слоев. Аспиналл был полон решимости "распространить среди язычников Южной Африки лучшие традиции английской государственной школы", а его проспект предлагал "готовить сыновей джентльменов" к поступлению в Итон, Харроу и т. п.⁵⁵ Школа была форпостом Британской империи; дома были названы в честь британских генералов или адмиралов, участвовавших в Первой мировой войне, - Китченер, Хейг, Джеллико и Битти. Гарри еще не исполнилось 11 лет, и до этого момента большую часть своего образования он получал от гувернанток. Но он быстро адаптировался к более формальной среде обучения. Среди его сверстников в школе был Уильям (впоследствии лорд) Холфорд, который впоследствии стал известным архитектором и градостроителем Великобритании.

Школа в Парктауне была неконфессиональной, но по своей сути англиканской, и церковные службы обычно проводились англиканскими священнослужителями. К этому времени Гарри, похоже, начал терять связь со своими иудейскими корнями. Существует некоторая путаница относительно того, когда именно Эрнест Оппенгеймер оставил иудейскую веру и перешел в англиканство. После смерти Мэй в 1934 году он женился на Каролине ("Ине") Оппенгеймер - вдове своего племянника Майкла, сына Бернарда Оппенгеймера. Но Ина была католичкой, а не англиканкой. В 1938 году Эрнест обратился к англиканскому епископу Йоханнесбурга Джеффри Клейтону с просьбой принять святое причастие, и Клейтон дал добро.⁵⁶ Однако, скорее всего, его обращение произошло раньше. Согласно одной из версий, Эрнест совершил "духовное паломничество" после ряда личных трагедий в начале 1930-х годов; он нашел утешение в Библии и был "крещен в христианскую веру" в 1935 году.⁵⁷ Следующие поколения Оппенгеймеров пришли к убеждению, что Гарри Оппенгеймер почти наверняка отметил бы свою бар-мицву, когда ему исполнилось 13 лет в 1921 году.⁵⁸ В более поздние годы распространилась апокрифическая история о том, что Эрнест и Мэй установили мемориальную доску в школе Кимберли во время его бар-мицвы, и что в зрелом возрасте (став христианином) Гарри настоял на том, чтобы ее сняли. Когда прихожане отказались, он предложил купить синагогу, выпотрошить ее, а затем отстроить заново без мемориальной доски. Эта история была совершенно неправдивой: записи показывают, что такой таблички не было.⁵⁹ В любом случае, Оппенгеймеры покинули Кимберли, когда Гарри было шесть лет, и больше никогда не жили там постоянно. Нет никаких убедительных доказательств того, что бар-мицва имела место. Более того, это кажется маловероятным. Фрэнк Оппенгеймер был крещен в англиканской приходской церкви Сент-Джуд-он-те-Хилл в Хэмпстед-Гарден-Пригород 28 июля 1919 года, незадолго до того, как вместе с матерью и братом отправился в Южную Африку, о чем есть запись в документах Гарри Оппенгеймера.⁶⁰ Хотя аналогичной записи для старшего брата не существует, кажется маловероятным, что он не был крещен примерно в то же время. Некоторые члены семьи Поллак приняли христианство во втором десятилетии XX века: например, тетя Гарри Эдит была крещена в приходе Святого Томаса, Портман-сквер, в 1915 году. В Лондоне военного времени тетя Сибил регулярно водила Гарри в собор Святого Павла. Когда он приехал писать свои неопубликованные мемуары, Гарри вспоминал, что главными интересами Сибил были "церковь и разведение скотч-терьеров". Он отметил, что ее "религиозные, но не собаководческие наклонности оказали на меня влияние".⁶¹

После трех лет обучения в школе Парктауна родители Гарри решили отправить его в государственную школу в Англии. В конце концов, это была именно та подготовка, которую задумал Аспиналл. К тому времени Эрнест Оппенгеймер был не только преуспевающим рэндлордом и почтенным членом южноафриканской экономической элиты, но и был нацелен Смэтсом на роль на национальной политической сцене. Сматс написал ему в декабре 1919 года: "Я очень хочу, чтобы вы как можно скорее вошли в парламент, так как вы будете очень полезны"⁶². В итоге Эрнест был избран в парламент только в 1924 году, когда - после жестокого подавления Смэтсом забастовки белых шахтеров в 1922 году, так называемого Рэндского восстания - Южноафриканская партия, основанная Ботой и Смэтсом, была переведена на скамьи оппозиции. Эрнест также стал членом британского истеблишмента, получив рыцарское звание. Подробности о награждении были объявлены в новогоднем списке почетных званий, опубликованном 31 декабря 1920 года. Его награда гласила: "Почетный секретарь Южноафриканского военно-мемориального фонда. Принимал ведущее участие в вербовке бойцов и рабочих на различные фронты во время войны"⁶³ Эрнест сразу же выбрал герб и девиз: Spero optima (Надежда на лучшее) - тонкая расправа с городом, изгнавшим его семью: Девиз Кимберли - Spero meliora (Надежда на лучшее). За вклад в военное дело Бернарда также отметили баронетством. Через несколько дней, 8 января 1921 года, Мэй и Эрнест отплыли из Саутгемптона в Нью-Йорк и провели в Америке два месяца. Гарри и Фрэнк были оставлены на попечение друзей семьи, Фреда Сасскинда (крикетиста из провинции Трансвааль) и его жены Дофф. Запись в дневнике Мэй за 4 марта гласит: "Церемония инаугурации президента Хардинга".⁶⁴ Ее муж теперь был фигурой на мировой арене.

Именно Мэй, а не Эрнеста, привлекла идея английской государственной школы для обучения ее сына. Если бы не влияние моей матери, отец отправил бы нас в школы в Южной Африке", - размышлял позже Гарри.⁶⁵ Выбранной школой стала Charterhouse, основанная богатым тюдоровским меценатом в Лондоне в 1611 году и переведенная в окрестности Годалминга в сельской местности Суррея в 1872 году. В этом была небольшая связь с Южной Африкой. На рубеже XX века к готическим зданиям школы был пристроен монастырь в память о старых картузианцах (так называют бывших учеников), участвовавших в англо-бурской войне. Первый камень в фундамент заложил Роберт Баден-Пауэлл, герой осады Мафекинга и старый картузианец. Гарри прибыл в Чартерхаус в сентябре 1922 года, в "ораторский квартал" (или осенний семестр), и был размещен в Дэвисайтах, доме, названном в честь его основателя, преподобного Джеральда Дэвиса. В ноябрьском номере школьного журнала "The Carthusian" приводилась более ранняя редакционная статья, в которой с некоторым самодовольством говорилось: "Любого, кто посетил Старый и Новый Чартерхаус, сразу же поразит возрастающая энергичность наших занятий: наши игры стали более живыми и энергичными, наша любовь к физическим упражнениям заметно возросла, а наша школьная работа... надо надеяться, не отстает и не пренебрегается"⁶⁶.

Гарри не относился к играм с большим энтузиазмом. В более поздние годы он охотно признавался, что был "безнадежен в спорте".⁶⁷ "Командные игры я никогда не переносил и находил их просмотр отчаянно скучным"⁶⁸ Зато он получал удовольствие от учебы. Английский, французский и немецкий были его самыми сильными предметами. Он не высовывался: фамилия Оппенгеймер (Фрэнк присоединился к брату в школе в 1924 году) не фигурирует в спортивных колонках The Carthusian или в колонках, посвященных множеству клубных и общественных мероприятий. Тем не менее Гарри был хорошим учеником и часто попадал в верхний квинтиль своего класса. В конце 1924 года в классе из 25 мальчиков он занял первое место по немецкому языку, пятое - по французскому и шестое - по английскому.⁶⁹ В предыдущей середине четверти его домашний учитель, преподобный Ланселот Аллен, назвал его "хорошим, внимательным мальчиком", а директор школы, Фрэнк Флетчер, назвал его успеваемость "очень удовлетворительной".⁷⁰

Из всех новых мальчиков, поступивших в Дэвисайты в 1922 году, Гарри, похоже, завязал лишь одну дружбу на всю жизнь - с Бернардом Солтау, мальчиком, чей отец погиб в результате несчастного случая в поло и оставил семью в стесненных обстоятельствах.⁷¹ Солтау учился в Чартерхаусе на стипендию и, получив высшее образование в Оксфордском университете, стал приходским священником. Как и в английских государственных школах того времени, в Чартерхаусе превыше всего ценились достижения в командных видах спорта. Хотя академическое соперничество поощрялось, к школьной работе относились как к чему-то второстепенному. Это служило формированию определенного идеала мужественности и способствовало развитию культуры мачизма. Зеленые поля Годалминга могли стать одинокой и отчужденной средой для мальчика, который предпочитал книги ракеткам или мячам для регби. Не способствовал этому и тот факт, что Гарри и Фрэнк проводили каникулы со своими престарелыми бабушкой и дедушкой на Портман-сквер, 21. Они были чрезвычайно добры, но это не было нормальной или подходящей жизнью для школьника, и на преодоление последствий потребовалось некоторое время", - писал Оппенгеймер в набросках к своим мемуарам.⁷² Гарри мог бы быть более счастлив, если бы проводил каникулы в Уайт-Уолтеме, загородном доме в Мейденхеде, где жили его дядя Луис и тетя Карлота, которые казались ему "беззаботными" и "безусловно привлекательными для молодых людей".Сын супругов, Раймонд, был на три года старше Гарри и стал его "самым дорогим другом".⁷⁴ Гарри относился к тете Шарлотте (так он ее называл) с любовью, но посещать Уайт-Уолтем начал только после того, как покинул Чартерхаус. Это странное соглашение возникло потому, что во время школьных лет Гарри непостоянная Мэй отдалилась от своей сестры Карлоты. Оппенгеймер позже вспоминал: "Похоже, Поллаки были ссорящейся семьей, а мой отец и дядя Луис, которые в таких вопросах всегда были крайне слабы, либо не смогли, либо не потрудились уладить все разногласия".⁷⁵ Это стало источником сожалений на всю жизнь. Шесть десятилетий спустя Оппенгеймер писал, что "было совершенно неправильно", когда его родители отправили его и Фрэнка на каникулы на Портман-сквер, 21; и он считал, что "это могло бы существенно повлиять на мое развитие", если бы он отправился в Уайт-Уолтем вместо этого.⁷⁶

Влияние на Фрэнка, по-видимому, было менее заметным, хотя, конечно, в отсутствие его собственных мемуаров или письменных размышлений невозможно быть уверенным. Но сохранившиеся письма Фрэнка, написанные школьником, свидетельствуют о том, что он был совсем не таким, как его брат: он был общительным и носил свое сердце на рукаве. Фрэнк подписывал свои письма родителям признаниями в "моей самой лучшей любви" и целыми поцелуями.⁷⁷ Гарри был более сдержан в своих эмоциях и менее щедр в переписке. Когда он рассказывал матери о своих повседневных делах, его восторг был прибережен для оценки более тонких вещей. Он очень подробно рассказывал о своей одежде. "Я покупаю себе одежду всех видов и описаний, - с гордостью сообщал он Мэй, - в том числе новый костюм: "Тот, что у меня есть, мне очень мал, наверное, я вырос, но я собираюсь оставить старый и носить его, когда мы просто ужинаем на Портман-сквер, а новый оставить для выходов в свет. Я получу две пары туфель, черную пару и пару коричневых брогов, шесть новых рубашек (тонких) и три строгие рубашки, так как иногда, когда я хочу быть очень нарядным, я ношу их с белым жилетом вместо плиссированных; также шесть носков, пару перчаток и три галстука, что завершает список моих покупок".

Гарри составил каталог своих походов в театр и музеи. После просмотра фарса "Тонны денег" дедушка повел их с тетей Сибил в галерею Тейт. Они ходили "туда-сюда 2,5 часа, потому что дедушка не пропускал ни одной картины, какой бы неинтересной она ни была".⁷⁹ К концу "мы с тетей Сибил еле ползли", - признался Гарри, но Джозеф Поллак "скакал, как молодая серна". Старик "ничуть не устал"; "он действительно прекрасен для своего возраста", - размышлял Гарри в предвкушении. Неминуемое возвращение в школу было "ужасно скучным", но уроки танцев доставляли ему удовольствие. Мне они ужасно нравятся", - уверял Гарри мать.⁸⁰ Он пил чай с сестрой отца Линой Леви в "крошечном меблированном домике" на Итон-Террас и шутил потом с Мэй, что тетя Лина "постоянно рассказывала нам, как "ужасна" французская оккупация Рура, и, конечно, тетя Сибил и я чуть не умерли".⁸¹ Однако это были не все картины, спектакли и чаепития. Были и жаворонки. Гарри устроил полуночное пиршество с тетей Сибил: "Это было очень весело", но, по его словам, "не рассчитано на то, чтобы помочь тете Сибил в ее стремлении похудеть".⁸² Сибил была главной опорой Гарри, и в более поздние годы он признал, что без нее его "школьные годы были бы очень мрачными". Он вспоминал о ней с ностальгией, "с благодарностью и любовью".⁸³

Читая детскую переписку Гарри Оппенгеймера, можно прийти к выводу, что его личность полностью сформировалась к 15 годам. Самообладание, привередливость, бдительность, сухой, ироничный юмор - все это проявилось с самого раннего возраста. Он был молодым английским джентльменом (к этому времени его второе имя было англизировано до "Фредерик"). "Вы должны написать и сообщить мне, какие чаевые давать, а также как я могу заказать столик на борту ... "Британика", - наставлял он Мэй перед отплытием в Южную Африку на каникулы.⁸⁴ (Это был лайнер компании Union-Castle, на борту которого хранилась дойная корова для удобства Линдера Старра Джеймсона, когда он вернулся в Лондон в 1907 году). Даже интересы Гарри в подростковом возрасте становились все более и более узкими. Он писал своему отцу в парламент: "Не забывайте присылать Хансарды, когда они выходят, и всякий раз, когда вы выступаете, пожалуйста, присылайте мне все газетные вырезки".⁸⁵ В анкете на поступление в Крайст-Черч в Оксфорде в разделе "К какой работе в жизни он стремится? Гарри написал "бизнес".⁸⁶

Пока Гарри учился в Чартерхаусе, Эрнест купил дом в Парктауне под названием Мариенхоф, недалеко от Джубили-роуд.⁸⁷ Он был заказан в 1904 году директорами компании Consolidated Gold Fields для их нового управляющего директора Драммонда Чаплина. Построенный Гербертом Бейкером, выбранным архитектором Рэндлордов (и протеже Родса и Милнера), дом сочетал в себе черты кейп-голландского и английского стилей. Он стоял на двадцати гектарах парковой территории. Эрнест переименовал его в Брентхерст - так же, как и дом на Джубили-роуд, - и воцарился там. Мне было очень интересно получить план дома; он действительно ужасно большой, и я с нетерпением жду, когда смогу его увидеть", - писал Гарри своей матери.⁸⁸ Поместье Брентерст должно было стать убежищем для Гарри и Фрэнка. Раз в год братья проводили длинные школьные каникулы в Южной Африке. Это включало в себя почти три недели путешествия по морю в каждую сторону и три недели в Брентхерсте. Эти каникулы, которые Гарри проводил, обсуждая с отцом дела и политику, прогуливаясь по поместью, были "главным событием" в его жизни; это была "единственная часть", которая "казалась настоящей и к которой я действительно принадлежал". Школьная карьера была для него "чем-то, что нужно пережить, а не прожить". Возможно, это было заметно проницательному глазу, поскольку, когда мне пришло время покидать школу и я пошел попрощаться с директором, очень мудрым стариком Фрэнком Флетчером, он проводил меня несколько двусмысленными словами: "Я уверен, что у тебя все получится, и ты обнаружишь, что гораздо лучше подготовлен к жизни, чем когда-либо в школе"'⁸⁹.

Это была поистине эпиграмматическая проницательность. Хью Тревор-Ропер, выдающийся оксфордский историк, был на пять лет моложе Гарри и, как и он, учился в Чартерхаусе (в Дэвисайтах), а затем перешел в Крайст-Черч, хотя они просто не должны были совпасть. Биограф Тревора-Ропера описывает Ланселота Аллена, домоуправителя Дэвисайтов, как "нервного, суетливого человека"; Тревор-Ропер, пишет он, считал Аллена "самым реакционным человеком в школе".⁹⁰ Однако Аллен был не лишен проницательности. В 1925 году он писал декану Крайст-Черч в Оксфорде: "Х.Ф. Оппенгеймер по характеру и способностям - все, что можно пожелать: он много читает, очень умен и, я думаю, в ближайшие годы сможет сделать что-то большое. Его отец (сэр Эрнест) - друг Смэтса и член парламента ЮАР: интереснейший человек. Его имя и внешность - единственное, что может быть против него, но он прекрасно чувствует себя в этой палате (хотя и не блещет в играх) благодаря своему вдумчивому бескорыстию. Его младший брат - тоже очень хороший парень, который, как я полагаю, с нетерпением ждет приезда к вам в ближайшие годы"⁹¹ Немецко-еврейская фамилия Гарри (и, предположительно, его семитская внешность) в конечном итоге не сыграли против него. К тому времени, когда он покинул школу в конце весеннего семестра 1927 года, наследник Оппенгеймера был достаточно англизирован и англиканизирован, чтобы заслужить одобрение Чартерхауса. В феврале 1927 года газета The Carthusian сообщила, что он был награжден Холфордской выставкой в Крайст-Черч для чтения современных языков.⁹³ Впереди был самый беззаботный период жизни Гарри Оппенгеймера в самом великом из оксфордских колледжей.

Оксфорд: Дом

1927-1931

Гарри Оппенгеймер поступил в Оксфордский университет в 1927 году, когда ему не хватило трех недель до 19-летия. Его путь из Кимберли в Оксфорд был обратным пути Сесила Джона Родса - человека, чье наследие вписано в физический и культурный ландшафт университета. После Чартерхауса, который временами казался ему удушающим, "свобода Оксфорда" оказала благотворное влияние.¹ Сначала Оппенгеймер читал курс современных языков с концентрацией на французском, но через год он перешел на современные великие языки. Так первоначально называлась Школа философии, политики и экономики (PPE), которая была основана в Оксфорде совсем недавно, но вскоре стала очень популярной. В 1932 году справочник Оксфордского университета обещал будущим студентам PPE, что сочетание "интеллектуальной дисциплины философии" и "подготовки по истории и экономике" подготовит их к "бизнесу, государственной службе или общественной жизни".² Это была именно та подготовка, к которой стремился Оппенгеймер. Однако в итоге он счел PPE более полезной в качестве "общего фона для жизни"; она не дала ему "никаких конкретных знаний для бизнеса".² Оппенгеймер был от природы обучаем и склонен к интеллектуальной деятельности. Несмотря на это, он рассматривал свои четыре года в Оксфорде скорее как период для развлечения, чем как "возможность для серьезной работы".⁴ В результате он получил степень второго класса - едва ли ничтожное достижение, но, конечно, не "первый", на который, без сомнения, считал его старый хозяин дома Дэвисайтов, Ланселот Аллен, способным. В Оксфорде Оппенгеймера считали умным, но бездельником; безделье, по его собственному мнению, не было основой его натуры. Скорее, это был "эффект особых обстоятельств"; впервые в жизни Оппенгеймер почувствовал, что готов дышать.⁵ Его судьба была обеспечена - после Оксфорда он вернется в Южную Африку и присоединится к отцу в бизнесе, а возможно, и в политике. Освободившись от строгостей Чартерхауса и Портман-сквер, 21, Оппенгеймер мог позволить себе в кои-то веки отдать предпочтение чувствам, а не интеллекту.

Крайст-Черч - один из самых больших и внушительных оксфордских колледжей. Его размеры и величественность навевают мысли о непринужденном превосходстве, которое так любят демонстрировать многие из его студентов. Основанный в 1525 году кардиналом Вулси, колледж первоначально назывался Кардинал-колледжем.⁶ Он стоял на месте, занимаемом монастырем, посвященным памяти святого Фридесвида. После того как в 1529 году Вулси лишили должности и имущества, Генрих VIII присвоил себе Кардинал-колледж (вместе с дворцом Хэмптон-Корт). В 1546 году король "заново основал" колледж: он определил бывшую церковь приорства как собор Крайст-Черч Генрикской епархии Оксфорда. Она должна была служить часовней нового колледжа Крайст-Черч. Таким образом, собор является частью колледжа, а декан собора - его главой. По этой причине церковь Христа часто называют "Домом", ссылаясь на ее латинское название Aedes Christi - "Дом Христа". Это прозвище само по себе показательно. Писатель Ян Моррис, который учился в Крайст-Черч в 1949 году, однажды непочтительно заметил: "Дом" говорит о том, что если бы сам Всевышний был оксфордцем, "он бы наверняка учился в Крайст-Черч".⁷

Крайст-Черч издавна был излюбленным колледжем молодых аристократов. Джон Бетджеман, который учился в Магдалене в 1920-х годах, вспоминал, что у студентов Крайст-Черч всегда создавалось впечатление, что они заезжают в Оксфорд по пути к своим наследственным местам в Палате лордов. В этом месте царила атмосфера роскоши, которую лучше всего передал Ивлин Во в романе "Брайдсхед пересматривает". Не без оснований Во выбрал Крайст-Черч в 1920-х годах в качестве фона для своего молодого аристократического персонажа, лорда Себастьяна Флайта, пьющего шампанское. В начале XX века колледж привлекал иностранных принцев из Сиама, Сербии и Индии, дворян из Пруссии и России, а также сыновей богатых бизнесменов из Америки, Греции и британских колоний. Крайст-Черч также казался тренировочной площадкой для будущих членов парламента: на выборах 1923 года в британский парламент прошли около 28 членов Хаусмена, включая будущего премьер-министра Энтони Идена.⁸ Их политика склонялась к консервативной, хотя после всеобщей забастовки 1926 года университетский клуб лейбористов регулярно устраивал так называемый "Розовый обед", и многие из присутствующих были людьми из Крайст-Черч, такими как Патрик Гордон Уокер (будущий государственный секретарь по связям с Содружеством) и экономист Рой Харрод. Харрод, близкий друг (а позже биограф) Джона Мейнарда Кейнса, стал преподавателем Оппенгеймера по экономике и оказал сильное влияние на его мышление в Оксфорде.

Именно в такой обстановке Гарри прошел начальный этап своего обучения для карьеры в общественной жизни. Он проникся этой культурой всей душой. Много лет спустя о Гарри Оппенгеймере часто говорили, что он не выглядит и не ведет себя как обычный магнат. Созерцательный, небольшого роста - его рост составлял 5 футов 7½ дюймов - он оживлялся, когда обсуждал английскую романтическую поэзию или романы XVIII века. Его чаще можно было встретить за чтением поэзии Байрона и Шелли, чем за чтением торгового журнала или финансовой прессы, и он больше походил на оксфордского дона со значительным независимым доходом, чем на главу горнодобывающей компании в зазубренном Йоханнесбурге. В Крайст-Черч, среди ухоженных четырехугольников, в тени величественной башни Тома сэра Кристофера Рена, Оппенгеймер чувствовал себя непринужденно. Он поступил в Оксфорд на стипендию, но его отец сообщил декану Крайст-Черч Генри Джулиану Уайту, что его "финансовое положение" не позволяет ему принять стипендию.¹⁰ Ответа от Уайта нет. Однако официальный историк Крайст-Черч отмечает, что Уайт, "как говорят, был снобом и чрезмерно почтительным к влиятельным и знаменитым людям", так что вполне возможно, что Эрнест Оппенгеймер добился своего.¹¹

К тому времени, когда Гарри приехал в Оксфорд, Эрнест уже почти семь лет был рыцарем-холостяком. Оппенгеймер-пер был членом британского истеблишмента и начинающим плутократом в традициях Родса: он возглавлял "новый" Алмазный синдикат, образованный в 1925 году, в который входила Anglo American; он контролировал алмазные месторождения в Юго-Западной Африке; он стал директором De Beers в июле 1926 года; и он укреплял свою заявку на председательство в старой алмазной компании Родса, которая увенчалась успехом 20 декабря 1929 года. Связи Эрнеста открыли Гарри двери в загородные дома аристократов и в клубы джентльменов, которые выстроились вдоль улицы Пэлл-Мэлл. К этому времени связи семьи Оппенгеймеров с английской аристократией тоже были налажены. В 1920 году сын Бернарда Оппенгеймера, Майкл, женился на Каролине Магдален ("Ине") Харви, дочери сэра Роберта Харви, магната селитры и землевладельца в Корнуолле и Девоне. В последующие годы многие из титулованных английских особ, сидевших за обеденным столом Гарри Оппенгеймера в Брентхерсте, - от банкиров и крупных финансистов до пэров-консерваторов и администраторов умирающей британской империи - будут так или иначе связаны с Оксфордом. И это не считая конвейера выпускников Оксфорда, чьим местом высадки, в духе детского сада Милнера, был офис председателя совета директоров Anglo American в Йоханнесбурге. Кембриджцы, как правило, не так хорошо вписывались в коллектив.

Как имперский центр, спицы Оксфорда расходились далеко и широко. Оксфорд стал если не точкой опоры, то уж точно важным винтиком в дальнейшей карьере Гарри Оппенгеймера. Университет сыграл важную роль в развитии его ума. Оппенгеймер стал "зависим" от чтения - "Это как опиум, понимаете", - скажет он позже одному из интервьюеров.¹² Оксфорд углубил его любовь к литературе и идеям. Он с головой погрузился в изучение философии, которую ему преподавал Гилберт Райл, критик картезианского дуализма, ставший автором фразы "призрак в машине". Оппенгеймер сделал огромные заметки по "Критике чистого разума" Иммануила Канта, которые сохранил для потомков.¹³ На занятиях по экономике у Роя Харрода он узнал о деньгах и банковском деле (у него уже был довольно прочный фундамент), международной торговле, несовершенных условиях и вариациях стоимости, торговом цикле и экономическом развитии.С годами политика Оппенгеймера сместилась вправо - по британским меркам, он стал тори, - но в Оксфорде он увлекся велфаристским "новым либерализмом", который был сформирован такими людьми, как Кейнс и Уильям Беверидж. Его преподавателем по политике был историк Джей Си Мастерман. В более поздние годы Мастерман стал известной фигурой после того, как выяснилось, что во время Второй мировой войны он руководил системой двойного креста в MI5. Завербованный в разведку одним из своих бывших студентов в Крайст-Черч, Диком Уайтом, Мастерман превращал немецких шпионов в двойных агентов британского правительства.¹⁶ В свободное время общительный Мастерман писал романы о тайнах убийств, играл в хоккей и теннис за сборную Англии, а позже гастролировал по Канаде с Мэрилебонским крикетным клубом (MCC). Но он также обладал огромными связями в коридорах власти. В своей автобиографии он хвастался, что "наверное, мало найдется видных деятелей церкви и государства, которых в то или иное время не развлекали в церкви Христа".¹⁷ Оппенгеймер будет использовать опыт и связи Мастермана на протяжении всей своей жизни.

Оттенки Brideshead Revisited: Гарри Оппенгеймер готовится к катанию на лодке "Изида", конец 1920-х годов. (Библиотека Брентхерста)

Вне занятий Оппенгеймер вступил в Оксфордский союз, где начинающие политические деятели заявляли о себе. Президенты Союза чередовались между либералами, тори и лейбористами. Во время учебы Оппенгеймера в Оксфорде первое место занимали Дингл Фут, Квинтин Хогг и Майкл Стюарт, но только в Баллиоле было больше членов Союза, чем в Крайст-Черч с 1919 по 1939 год.¹⁸ Однако по большей части годы учебы в Оксфорде стали для Оппенгеймера периодом интенсивного (и дорогого) общения. Хотя у него не было недостатка в деньгах, Гарри "всегда выкачивал из Эрнеста больше".¹⁹ Ему нравилось угощать своих друзей пикниками с шампанским в Котсуолдсе и посещать трактиры Оксфордшира. Он навещал своего брата, Фрэнка, который учился в Тринити-колледже в Кембридже. Он также часто виделся со своим кузеном Раймондом Оппенгеймером, который тоже учился в Оксфорде. По выходным они часто ездили вместе в Уайт-Уолтем. Рэймонд был эксцентричен. Среди его многочисленных нетрадиционных увлечений была одержимость призовыми бультерьерами, которых он стал самым известным заводчиком. Гарри наслаждался его обществом. У Раймонда было худощавое и ученое лицо, как у его отца, Луиса, но, в отличие от отца, лицо Раймонда было вечно оживленным; их с Гарри забавляли одни и те же вещи, и они вместе громко смеялись. В 1928 году Рэймонд стал капитаном команды Оксфордского университета по гольфу. С 16 лет он играл в скрэтч-гольф в гольф-клубе "Темпл", и хотя иногда он уговаривал Гарри присоединиться к нему на поле, это не было тем занятием, в котором его кузен преуспел. Обычно Гарри был невыразимо хладнокровен, но на поле для гольфа его хладнокровие покидало его. Он никак не мог понять, почему ему не удается каждый раз отбить мяч на 250 ярдов по центру фервея.²⁰

В Оксфорде Оппенгеймер завязал несколько близких дружеских отношений. Наиболее заметной из них была дружба с веселым, но не особенно прославленным старым харровцем Робином Грантом Лоусоном, который поступил в Дом одновременно с Гарри. Грант Лоусон был сыном бывшего члена парламента от партии Тори, сэра Джона Гранта Лоусона, 1-го баронета, из Кнавесмир-Лодж, чьи предки (по материнской линии) сколотили состояние на хлопковой промышленности в Ланкашире. Оппенгеймер заинтересовал его алмазами. Во время долгих летних каникул 1928 года пара отправилась в Южную Африку, остановилась в Брентхерсте и посетила офисы Алмазного синдиката в Кимберли. Таким образом Оппенгеймер положил начало тенденции вовлечения своих друзей в семейный бизнес. В дальнейшем он предпочитал окружать себя единомышленниками, чьей компанией и вкладом он мог наслаждаться как в зале заседаний, так и в гостиной. После того как Оппенгеймер покинул Оксфорд в тринитарном семестре 1931 года, он снова пригласил Гранта Лоусона в Южную Африку, на этот раз для совместной работы в компании Anglo American.

Другим закадычным другом того времени был Хью "Хьюги" Вивиан Смит, общительный старик из Итона, чей дед Хью Колин Смит был управляющим Банка Англии в последние годы XIX века. Отец Хьюи, Вивиан, 1-й барон Бистер, был директором Morgan, Grenfell & Co., одного из банкиров Anglo American. Его дядя Ланселот Смит (Lancelot 'Lancie' Smith) в 1898 году присоединился к недавно созданной биржевой фирме Rowe & Pitman и в течение последующих четверти века был во многом ответственен за рост авторитета Rowe & Pitman.²¹ Что бы Оппенгеймер ни узнал о монетарной политике, центральном банковском деле и финансах из учебников Harrod's, его знания неизмеримо расширились благодаря личному знакомству с сетью финансистов, торговых банкиров и биржевых трейдеров, преследующих "иллюзии золота" в лондонском Сити.ІІІ По указанию Оппенгеймера Хьюги Смит в конце концов присоединился к компании Anglo American в Йоханнесбурге, где он и его будущая жена, леди Хелен Дороти Примроуз (дочь друга Эрнеста Оппенгеймера лорда Розбери), жили в Брентхерсте.

Герберт Сесил Беньон Беренс завершает трио самых постоянных друзей Оппенгеймера по Оксфорду. Он был одаренным игроком в крикет (не разделяя увлечения Оппенгеймера), а после Оксфорда поднялся по карьерной лестнице торгового банкинга. В конце концов Беренс стал директором банка "Хамброс" - роль, которую также выполнял Эрнест, а позже Гарри. Грант Лоусон, Смит и Беренс должны были быть среди гостей на вечеринке по случаю 21-го дня рождения Гарри, которая проходила в гостинице Spread Eagle Inn в деревне Таме за пределами Оксфорда и была организована Эрнестом и Мэй в октябре 1929 года. Хозяин гостиницы, Джон Фотергилл, был эпическим персонажем. Он учился в Школе изящных искусств Слейда и Лондонской школе архитектуры, а также был бенефициаром эпатажного американского коллекционера искусства Неда Уоррена. Когда Ивлин Во подарил Фотергиллу экземпляр своего первого романа "Упадок и падение", тот сделал на нем надпись: "Джон Фотергилл, единственное цивилизующее влияние Оксфорда".²³ Среди гостей, которых Фотергилл принимал в своей гостинице на день рождения Гарри, был генерал Ян Смэтс, которого Эрнест попросил произнести тост. Оубаасы, как называли Смэтса, не могли понять, почему день рождения отмечается в непрезентабельном пабе под Оксфордом (а не в самом Оксфорде или Лондоне). Но официанты не задавали подобных вопросов. Как вспоминал позже Фотергилл, Эрнест "приятно их раззадорил", оставив им 25 процентов от счета, что побудило хозяина трактира поразмыслить о том, что "хорошо, когда встречаются принц и достойный".²⁴ Сам кронпринц получил в подарок на день рождения десять тысяч акций корпорации Anglo American.

На следующий день после 21-го дня рождения Гарри на Уолл-стрит произошел крах. Ревущие двадцатые - это десятилетие процветания и декаданса - резко оборвалось. 29 октября 1929 года - в "черный вторник" - инвесторы за один день продали на Нью-Йоркской фондовой бирже около 16 миллионов акций. Чем больше акций продавали люди, тем сильнее падали цены. Начались панические продажи. Миллиарды долларов были потеряны, а тысячи инвесторов разорены. В итоге биржа рухнула до самого низкого уровня в истории. Так началась цепь событий, которые привели к Великой депрессии - десятилетнему экономическому спаду, затронувшему все промышленно развитые страны мира.

В июне 1931 года, в разгар глобальных экономических потрясений, оксфордская идиллия Гарри Оппенгеймера подошла к концу. Крайст-Черч был своего рода Аркадией - блаженным периодом культурного и интеллектуального обновления, и Оппенгеймер на всю жизнь сохранил как сентиментальную, так и финансовую привязанность к своему старому колледжу. В 1980-х годах он пожертвовал 500 000 фунтов стерлингов на строительство St Aldates Quad через дорогу от основного здания колледжа, рядом с собором Крайст-Черч, хотя и отклонил предложение декана назвать новый квад в его честь.Несмотря на девять лет обучения в Чартерхаусе и Оксфорде, Оппенгеймер "ни на минуту" не считал Англию своим домом; "все, что я приобрел в виде расширения знаний, развития навыков или характера в эти важнейшие годы... всегда рассматривалось мной как основа для жизни и карьеры в Южной Африке".²⁶ Его настоящее ученичество - следование за отцом в бизнесе и политике - выведет его за пределы готических монастырей. До того момента, как Оппенгеймер покинул Оксфорд в 1931 году, он вел очарованную жизнь. Но это было недолго. Глобальные потрясения 1930-х годов и череда личных трагедий должны были вскоре привести к пожару.

1931-1957

Бриллианты и пламя 1931-1939

Страна, в которую Гарри Оппенгеймер вернулся из Оксфорда взрослым человеком в 1931 году, значительно отличалась от той, которую он покинул ребенком в 1922 году. Суровый и неразговорчивый африканерский националист генерал Дж. Б. М. Херцог пришел к власти в 1924 году в "нечестивом союзе" с лейбористской партией полковника Фредерика Кресвелла, в которой доминировали англичане. Однако на выборах 1929 года Национальная партия Херцога получила абсолютное большинство голосов, и так называемое правительство Пакта распалось. Смэтс и Эрнест Оппенгеймер были в парламенте на скамьях оппозиции. Англо-африканерский южноафриканизм Бота-Смутса отступал. Культурный поток африканерского национализма, движимый республиканством, постепенно собирался в поток. Тем временем Великая депрессия пронеслась по Южно-Африканскому Союзу, как лесной пожар по прериям. Вскоре она выжгла все жилы экономики. Спрос на алмазы иссяк, что привело к переизбытку запасов. В 1932 году, за исключением государственных копей, вся добыча алмазов в Южной Африке прекратилась. Почти одновременно с этим засуха опустошила сельскохозяйственный сектор. Излишне капитализированные фермеры объявили дефолт по выплате процентов, а коммерческие банки закрыли свои счета. В сельской местности многие впали в нищету; они пополнили ряды "бедных белых", устремившихся в города. Вокруг царили несчастье и хаос.

Золото тоже переживало своеобразный кризис. До этого момента "золотой стандарт" - денежная система, привязывающая стоимость национальной валюты к фиксированной цене на золото, - лежал в основе системы международных финансов.¹ Но в сентябре 1931 года спекулятивные атаки на фунт стерлингов вынудили Великобританию отказаться от золотого стандарта. Как крупнейший в мире производитель золота, Южная Африка должна была последовать этому примеру. Но премьер-министр Герцог упорно отказывался. Директора горнодобывающих компаний были в шоке. После первоначального периода неуверенности они поняли, что отход от золотого стандарта (и согласованная девальвация международной валюты) фактически продлит срок службы низкосортных золотых рудников, увеличит их прибыль и снизит стоимость рабочей силы.² Политические противники Херцога почувствовали запах крови, и вскоре была развернута мощная кампания при поддержке Горной палаты Трансвааля, Комитета золотопромышленников палаты и англоязычной прессы. Они были полны решимости обуздать бушующий экономический пожар путем отказа от золотого стандарта. В парламенте их возглавил Эрнест Оппенгеймер. Это было море пламени, в которое невозмутимый оксониец Гарри Оппенгеймер вступил в 1931 году. Но его невозмутимость подвергнется испытанию, поскольку 1930-е годы станут адским десятилетием и личной трагедии.

Долгое ученичество начинается

Гарри никогда не задумывался о том, что он будет делать после Оксфорда. Он считал само собой разумеющимся, что вернется в Южную Африку и станет учеником своего отца, чтобы в один прекрасный день занять место сэра Эрнеста в качестве главы семьи. А к этому времени основатель династии быстро устанавливал монополию - как Родс до него - на алмазную промышленность. В 1919 году с помощью Генри Халла и сэра Дэвида Граафа (предпринимателя, сделавшего состояние на холодильных установках и служившего в кабинете генерала Боты)³ Эрнест Оппенгеймер приобрел все алмазные интересы Юго-Западной Африки для Anglo American. Он сделал это через новую компанию, Consolidated Diamond Mines of South West Africa Limited.⁴ Контроль Эрнеста над алмазными месторождениями Юго-Западной Африки был достигнут к досаде и зависти его кузена Фрица Хиршхорна; у De Beers были амбиции в бывшей немецкой колонии, но Эрнест опередил его. Затем в 1922 году Anglo American и Barnato Brothers заключили сделку с бельгийской компанией Forminière на добычу алмазов Forminière в Бельгийском Конго. Впоследствии Anglo приобрела долю в Companhia de Diamantes de Angola, опять же при поддержке Barnato Brothers. Затем последовали дальнейшие приобретения на западноафриканских алмазных месторождениях. В 1925 году, когда Anglo American было предложено покинуть Алмазный синдикат, Эрнест создал новый, конкурирующий синдикат с помощью Barnato Brothers. Dunkelsbuhlers и корпорация Anglo American получили "совместное и раздельное" участие в новом синдикате в размере 45 процентов.⁵

Как и Родс, Эрнест намеревался объединить под своим руководством всех крупных производителей алмазов на юге Африки - к этому времени De Beers, Premier, Jagersfontein и Consolidated Diamond Mines of South West Africa. Он увеличил долю Anglo в De Beers и стал директором компании в 1926 году. В 1929 году при поддержке Ротшильдов он добился успеха в борьбе за пост председателя совета директоров. В 1930 году была создана новая организация, Diamond Corporation, для установления квот и покупки алмазов у "внешних производителей" (то есть производителей за пределами южной Африки). Расположенная в Лондоне, она фактически являлась дочерней компанией De Beers, и Оппенгеймер возглавил ее. Diamond Corporation хранила большие запасы алмазов, ставших непригодными для продажи из-за мирового экономического кризиса. К 1930 году Эрнест Оппенгеймер стал королем алмазов: они были краеугольным камнем его расширяющегося царства. По сути, бриллианты были первой любовью Эрнеста, и они наложили на Гарри похожие чары - одновременно интеллектуальные и эстетические. Поэтому неудивительно, что кронпринц начал свое обучение бизнесу в своем старом родном городе. Гарри и Робин Грант Лоусон сняли дом на Эгертон-роуд в Кимберли, неподалеку от того места, где Гарри провел первые семь лет своей жизни. Днем Гарри занимался сортировкой и оценкой бриллиантов, как и его отец за тридцать лет до этого. По выходным он занимался верховой ездой - они с Грантом Лоусоном были завсегдатаями клуба Кимберли, наряженные в свои "плюс четыре", - или ездил на поезде в Йоханнесбург, чтобы насладиться его столичным весельем.

Прожив несколько месяцев в Кимберли, Гарри переехал в Йоханнесбург и поселился в Брентхерсте. В течение следующих двадцати пяти лет он видел своего отца каждый день, если никто из них не был в разъездах. Это было начало долгого ученичества Гарри Оппенгеймера в качестве ожидающего магната. Он начал работать в главном офисе Anglo American, расположенном в Анмеркоза Хаус на Холлард-стрит, под руководством брата своей матери Лесли Поллака. Эрнест с самого начала задумывал Anglo American как семейный концерн, и после окончания Первой мировой войны он привез Поллака в Южную Африку, чтобы тот присоединился к бизнесу. Первым заданием Поллака были переговоры с правительством об аренде золотого рудника Уэст-Спрингс, и он справился с этой задачей настолько эффективно, что Эрнест назначил его управляющим директором Anglo American. Поллак стал ближайшим сотрудником Эрнеста. С 1923 года Поллак уделял все больше времени поиску новых интересов корпорации в области цветных металлов, таких как медь, свинец и цинк, а также расширению присутствия Anglo в Коппербелте Северной Родезии, где доминировали американские горнодобывающие концерны во главе с Альфредом Честером Битти.

Поллак был эстетом. В Йоханнесбурге он останавливался в элегантно обставленных номерах клуба "Рэнд" и вел холостяцкую рутинную жизнь. Но большую часть времени он проводил в двух кварталах от дома, в Анмеркоза Хаус. Он приходил в офис раньше всех, отправляясь на службу в 7.30 утра, и последним уходил ночью. Поллак знал всех по именам. Он устраивал званые обеды, чтобы поближе познакомиться с каждым сотрудником, и лично интересовался благосостоянием персонала. Кит Акутт, который пришел в Anglo American в 1928 году 19-летним энтузиастом и быстро поднялся по карьерной лестнице под крылом Эрнеста Оппенгеймера, вспоминал о Поллаке как о привередливом, но доброжелательном человеке. Заметив однажды, что один из сотрудников выглядит неряшливо в поношенном костюме, Поллак немедленно отправил молодого человека к своему личному портному и велел ему заказать два костюма для Поллака за свой счет. По словам Акутта, в начале карьеры Гарри Поллак оказывал "значительное влияние" на династического ученика.⁶

Еще одним новобранцем стал двоюродный брат Гарри Майкл, сын Бернарда Оппенгеймера. Получивший образование в Кембридже, Майкл Оппенгеймер столкнулся с финансовыми трудностями в Англии и был объявлен банкротом. По предложению Эрнеста он переехал в Южную Африку, чтобы снова встать на ноги.⁷ Племянника Эрнеста сопровождала его аристократическая жена Ина, автор романтических романов и мелодрам, таких как "Яблочный соус" (который она писала под псевдонимом "Ина Майкл"), и их маленький сын, которого тоже звали Майкл.⁸ Трио поселилось в поместье Брентхерст в одном из коттеджей, Литтл-Брентхерст, который Эрнест перестроил и переделал для размещения своей библиотеки. Молодая пара быстро стала частью йоханнесбургского общества. Тем временем брат Гарри, Фрэнк, решил, что хочет остаться в Англии, и, перейдя из Кембриджа, поступил на работу в лондонский офис корпорации.

Хотя Гарри провел много времени, наблюдая за работой Лесли Поллака в Anglo American, Эрнест фактически отвоевал сына и перевел его в кабинет председателя совета директоров. Бизнес был лишь одним из аспектов общего посвящения; политика составляла неотъемлемую и пересекающуюся часть в гобелене обучения Гарри. Ему было поручено заниматься делами: делать записи, составлять протоколы и переписку, а также готовить речи для отца. Гарри сопровождал Эрнеста на многих официальных мероприятиях. Когда парламент заседал - обычно в первые шесть месяцев года, - Гарри поселялся в Кейптауне, либо в отеле "Маунт Нельсон", либо в пляжном коттедже своих родителей, "Голубые горы", в Муйзенберге. Его часто можно было встретить на галерее над Палатой собрания, наблюдающим за тем, как Герцог и Смэтс, сидящие за столом друг от друга на своих зеленых кожаных скамьях внизу, обсуждают проблемы дня. В Йоханнесбурге многие ключевые политические деятели обедали в Brenthurst, где Эрнест и Мэй устраивали званые обеды несколько раз в неделю. Эрнест Оппенгеймер, разумеется, был членом парламента от Южноафриканской партии Смэтса и использовал это положение для продвижения своих интересов в горнодобывающей промышленности. У магната был острый нюх как на торговлю, так и на политику, и когда он заметил Тилмана Рооса, дующего по ветру, он набросился на него. Роос, обаятельная, но загадочная фигура, был хитрым оппортунистом. Он был лидером Национальной партии Трансвааля, архитектором правительства Пакта и министром юстиции в кабинете Херцога, прежде чем премьер-министр, желая освободиться от человека, которому он не вполне доверял, перевел его в Апелляционное отделение Верховного суда в качестве судьи. Но расчетливый Роос не закончил с политикой. Он продолжал работать, и когда в 1931 году разразился кризис золотого стандарта, его предпринимательские инстинкты вышли на первый план. Еще до того, как Великобритания покинула золотой стандарт, ходили слухи о возвращении Рооса в политику. Когда экономические условия ухудшились, он почувствовал уязвимость Херцога и с вожделением смотрел на премьерство.

Тилман Роос и кризис золотого стандарта

В начале 1931 года Эрнест Оппенгеймер отправил Роосу серию писем после личной встречи с ним. Не согласится ли добрый судья занять место в совете директоров De Beers с годовым вознаграждением в 5450 фунтов стерлингов? Нет необходимости говорить, что вы можете рассчитывать на мою поддержку вашей кандидатуры в качестве директора вышеупомянутых компаний [Consolidated Diamond Mines of South West Africa, Premier Diamond Mining Company, Jagersfontein mine и African Explosives and Industries] на указанный вами восьмилетний срок.⁹ Роос ответил, что ему будет "приятно" работать с алмазным магнатом.⁰ Кроме того, он хотел "создать небольшой резерв" для своей семьи, что требовало жестких условий: Роос настаивал на ежегодном гонораре директора в размере не менее £6000, выплачиваемом частями по £500 в месяц.¹¹ Эрнест с радостью согласился: он считал, что Роос может быть полезным политическим союзником, которого можно склонить к уступчивости приманкой корысти. Но в конце концов Роос струсил. Он проконсультировался с "ведущим судебным авторитетом", - доложил Эрнесту Роос, - и тот предостерег его от смены скамьи подсудимых на зал заседаний. Да и физическое состояние давило на него: рецидив проблем с почками заставил Рооса отказаться от директорства, и он с горечью сказал Эрнесту, что "последнее слово" сказало его здоровье, "которое уже второй раз стоит между мной и моими амбициями".¹²

Более реваншистские элементы Национальной партии Херцога считали Эрнеста Оппенгеймера зловещим апофеозом хищнического международного (под которым подразумевался еврейский) горнодобывающего финансового капитала. Поучительно, что империалистический, поддерживающий Смэтса Оппенгеймер был готов кооптировать республиканского националиста, пусть и носящего судейские мантии и слепо отправляющего правосудие. И это говорит о тщеславии (и явной скупости) Рооса, что он казался таким легкоубедимым. Это был ценный урок реальной политики, и, возможно, именно об этом думал Гарри Оппенгеймер, когда Роос в конце концов объявил о своей отставке с поста судьи. 16 декабря 1932 года, в День клятвы, Роос привлек к себе внимание драматической речью, в которой он призвал отказаться от золотого стандарта. (День обета - священный для африканеров праздник, отмечаемый в память о клятве, которую дали вортреккеры в 1838 году, готовясь сразиться с зулусскими воинами короля Дингана в битве на Блад-Ривер). По словам Рооса, необходимо новое правительство национального единства, чтобы ввести Южную Африку в эпоху после золотого стандарта. Вывод был очевиден: приходит час - приходит человек. Очевидно, здоровье Рооса пошло на поправку, и он был готов к возвращению. На самом деле он был готов обхаживать и националистов Херцога, и Южноафриканскую партию Смэтса, если это означало, что кто-то из них назначит его премьер-министром в Union Buildings, резиденции исполнительной власти в Претории. Гамбит Рооса принес дивиденды. Последовало спекулятивное бегство из южноафриканского фунта стерлингов, а вместе с ним пришло и внутреннее бегство за золотом. Инвесторы запасались драгоценным металлом, и акции золотых компаний на Йоханнесбургской фондовой бирже взлетели до небес. Гарри и его брат воспользовались этой возможностью: "Фрэнк и я вложили по 500 фунтов стерлингов в золотые акции", - записал он в своем дневнике. Нет никаких сомнений в том, что золотые акции должны расти. AAC [Anglo American Corporation] купила большую часть акций - 64 000 фунтов стерлингов за последние 10 дней". 27 декабря оно приостановило право конвертировать банкноты в золото. Связь с золотым стандартом была разорвана. Когда парламент возобновил работу в новом году, он принял Закон о валюте и обмене, который привязал южноафриканскую валюту к фунту стерлингов. Это открыло путь для притока капитала и резкого экономического подъема.¹⁴ Началась новая эра.

Брентхерст: Английский загородный дом в Хайвелде

Тем временем Гарри Оппенгеймер вступил в Новый год, прочитав стихи Роберта Бриджеса после праздничной ночи в загородном клубе Йоханнесбурга: "Это было обычное шоу с большим количеством шампанского и беспорядочными поцелуями, и я неожиданно получил огромное удовольствие", - признался он в своем дневнике.¹⁵ Во время праздников Брентхерст выполнял свою функцию английского загородного дома на Хайвелде. Среди новогодних гостей, остановившихся в поместье, были леди Сильвия Грант Лоусон (мать Робина); Бланш, леди Ллойд (жена Джорджа Амброза Ллойда, 1-го лорда Ллойда, бывшего британского верховного комиссара в Египте, а затем главы Британского совета); леди Милдред Фицджеральд (жена сэра Джона Фицджеральда, ирландского магната по производству напитков и гостиниц); дочь леди Фицджеральд от первого брака, Джин Фоллетт.

Тон и тон дневников Гарри Оппенгеймера этого периода несут на себе отпечаток оксфордской модности. Иногда кажется, что, когда он перелистывает страницы "Истории Генри Эсмонда" Теккерея или "Потерянного рая" Мильтона ("неизмеримо лучшее, что когда-либо было написано"),⁶ или заказывает себе новые джодпуры и позирует с домашней компанией для фотографии в The Star¹⁷, для Гарри Брентхерст - это замок Брайдсхед. Как и леди Марчмейн, Мэй Поллак могла быть властным матриархом. Она была непостоянной и вспыльчивой. Ее старший сын с нескрываемым удовольствием наблюдал за идиосинкразией "мамы", как она запечатлена в его дневниках. Иногда муж и сыновья Мэй пытались спроектировать ее (предсказуемые) реакции на различные ситуации. На авиашоу Гарри безуспешно пытался уговорить мать подняться в воздух вместе с пилотом на самолете de Havilland Puss Moth. Однако она передумала, когда Эрнест сказал ей, что "бояться нечего". "Это обернулось величайшим успехом, и теперь она довольна собой, как Панч, и полна язвительных комментариев о людях, которые боятся летать", - записал Гарри.На ужине с бизнесменом Исидором Шлезингером и его женой, киноактрисой Мейбл Мэй, мама была "шумной, но приветливой" (на ужине также присутствовали министр финансов Николаас "Класи" Хавенга, его жена Олив и их "тусклая и пятнистая племянница"). В другой раз мама была в "отвратительном настроении"²⁰, потому что не было вагона "Де Бирс", чтобы отвезти семью по железной дороге из Кейптауна в Йоханнесбург; в поезде она была "совершенно невыносима"²¹, достигая невыносимого "крещендо неприятности" за обедом.²²² Горючесть Мэй часто брала свое: "Папа плохо себя чувствовал и не пришел в офис; это было полностью вызвано поведением мамы"²³.

Повседневная жизнь Гарри представляла собой смесь бизнеса, политики и удовольствий. Он и его отец водили своих титулованных гостей в одну из шахт на новом золотом руднике Anglo в Даггафонтейне, где интерес дам был "острым", но "едва ли разумным".²⁴ Неизменно в Брентхерсте проходили коктейльные вечеринки или званые ужины. Среди постоянных гостей были Энтони Комар Уилсон (на пять лет старше Гарри, он был перспективным новобранцем в Anglo), Фред и Дофф Сасскинд, а также различные Пилкингтоны (Джордж Пилкингтон был яхтсменом, который доставил Эрнеста Оппенгеймера в безопасное место после торпедирования судна Galway Castle в 1918 году). "Это был ужасный вечер, мужчины в подавляющем большинстве, и папа доведен до состояния "мессианского" безумия, пытаясь справиться с гостями", - так записал Гарри в своем дневнике после обеда.²⁵ Он много читал. Наряду с поэтами-романтиками он отдавал предпочтение биографиям. Талейран Даффа Купера был "действительно хорош",²⁶ в то время как Гиббон Г. М. Янга "не обещал ничего хорошего".²⁷ Нашлось место для биологии ("Наука жизни" Г. Г. Уэллса) и экономики, хотя он был убежден, что "Цены и производство" Ф. А. Хайека - это "загадочная чепуха".²⁸

Вне работы Гарри играл в теннис или гольф, посещал уроки верховой езды с Мэдж Хэндли или ходил в кино.²⁹ Он общался с такими друзьями, как Чарльз "Панч" Барлоу и его жена Синтия. Барлоу был еще одним начинающим промышленником: его семейный бизнес, Thomas Barlow & Sons (Южная Африка), поставлял на местный рынок горное и строительное оборудование Caterpillar. Гарри, его брат Фрэнк и двоюродный брат Рэймонд (когда они вдвоем приезжали в Южную Африку) составляли тесный круг общения вместе с Грантом Лоусоном. Изредка появлялись девушки. Джин Фоллетт, Хульда Пайн, Вайолет Мартин и Бриджид Аркрайт - все они фигурируют в дневнике Гарри того времени. В Кейптауне он часто встречался с Митти Мэри Старр Бейли, дочерью горнодобывающего магната сэра Абрахама "Эйба" Бейли и его жены-авиатора Мэри, которая в 1929 году выиграла Britannia Trophy за самый продолжительный одиночный полет над Африкой. Они купались в море в Муйзенберге, ужинали в ресторане Queen's или танцевали в Mount Nelson. Я не ложился спать до трех часов", - писал Гарри после ночи, проведенной на плитке (или линолеуме, как он отмечал, после того как дождь сделал танцы на улице невозможными).³⁰ Но он был склонен к ревности; его передернуло, когда он увидел Митти Бейли за "абсурдно ранним и невыразимо отвратительным обедом" с "мальчиком по имени Манфред Чернин" в Уолдорфе.³¹ Она не ответила на письмо Гарри, приглашавшего ее на обед в тот же день.

В 1934 году Грант Лоусон женился на дочери Бейли, но брак оказался недолговечным: они развелись всего через год. В делах плотских, как и вообще в делах, Гарри был чувствителен к внешнему виду. "Я купил скакалку в последней попытке обрести "стройную" фигуру и яростно скакал по всем комнатам перед сном", - писал он о своих попытках похудеть.³² И у него были высокие эстетические стандарты для других. Он обедал с матерью в "разочаровывающем" доме Бенджаминов в Кейптауне и разговорился с девушкой, которая была "довольно симпатичной", но ее подводил "очень обычный голос".³³ На пикнике он встретил Сьюзен Хэмбро (дочь офицера британской армии сэра Перси Хэмбро, представителя банковской династии Хэмбро) и нашел ее "очаровательной". Синтия Хэнки, напротив, была "довольно симпатичной, но очень второсортной".³⁴ На званом ужине в Винчестере он был рад, что его посадили рядом с Митти Бейли, но был раздражен тем, что по другую сторону от него - во всей своей пятнистой неказистости - сидела "плачевная племянница миссис Хавенги".Тем временем сестра Панча Барлоу Салли была "довольно симпатичной", но обладала "ужасным голосом" и производила впечатление "не совсем того, что нужно".³⁶

Переговоры по алмазам в период Великой депрессии и спуск на шахту Даггафонтейн

С такими высокими требованиями к женскому общению прошло десятилетие, прежде чем Гарри Оппенгеймер нашел свою любовь и остепенился. Пока же он направил свою энергию на бизнес и политику. В доме Анмеркоза Гарри составлял всю переписку своего отца с министром горнодобывающей промышленности А. П. Фури. Он служил связным с Алмазной корпорацией в Лондоне. В Кимберли он помогал записывать протоколы заседаний совета директоров De Beers. Алмазные рудники были закрыты, что ставило под угрозу налоговые поступления, и Эрнест Оппенгеймер решил реорганизовать отрасль. Он был намерен контролировать производство и продажи через единый канал. Для этого он инициировал создание двух новых организаций: Ассоциации производителей бриллиантов (DPA) и Алмазной торговой компании (DTC). DPA представляла всех крупных южноафриканских производителей алмазов (включая правительство Союза) и Алмазную корпорацию. Она определяла политику отрасли, скупала всю алмазную продукцию и продавала ее DTC. DTC, фактически дочерняя компания Diamond Corporation, затем предлагала эти алмазы для продажи дилерам на "выставках" несколько раз в год, в основном в Лондоне. Для обозначения Diamond Corporation, Diamond Producers' Association и Diamond Trading Company - и их коллективных маркетинговых механизмов - использовался зонтичный термин Central Selling Organisation (CSO). ЦСО была создана к 1934 году под эффективным контролем De Beers.

Многие из этих договоренностей требовали тонких переговоров с правительством ЮАР, в которых Гарри выступал в качестве доверенного лица своего отца. Они все время пытаются отобрать у нас нашу власть и наш бизнес", - жаловался он правительству в одной из дневниковых записей.³⁷ Но Эрнест в конце концов добился сотрудничества с правительством, и Ассоциация производителей алмазов определила политику алмазной торговли на десятилетия вперед. В более поздние годы Гарри будет вспоминать работу своего отца для алмазной промышленности во время Великой депрессии как "его величайшее деловое достижение" и успех, который сделал возможным "впечатляющий рост Anglo American в последующие годы".³⁸ Среди мрака были даже мерцания алмазного огня. В январе 1934 года алмаз весом 726 каратов был найден землекопом Йоханнесом Якобусом Йонкером (Johannes Jacobus Jonker) в районе шахты Premier. Это был четвертый по величине неограненный драгоценный алмаз из когда-либо найденных. В 1935 году Гарри Уинстон, нью-йоркский торговец бриллиантами, приобрел алмаз "Йонкер" за 150 000 фунтов стерлингов и поручил его огранку Лазарю Каплану.

В лучшие времена алмазная промышленность была раздроблена. Эрнест нажил себе врагов на пути к вершине: такие люди, как Фриц Хиршхорн, который когда-то был его наставником, теперь затаили обиду на алмазные месторождения Юго-Западной Африки, как и другой директор De Beers, П. Росс Фреймс. Гарри считал, что Фреймс полон "старческой злобы", и он сказал Фури - за подписью отца - что в алмазной торговле не будет мира перед лицом "тщательно неразумного отношения" Фреймса.³⁹ Он составлял меморандумы, в которых излагал мысли своего отца. За завтраком папа высказал блестящую идею о том, что если правительство хочет сохранить паритет фунта стерлингов с фунтами стерлингов ЮАР, то оно должно сделать займы правительства Союза... передаваемыми по желанию"⁴⁰ Это был счастливый брак талантов, продуктивный симбиоз. Эрнест оперировал интуицией: он кипел новыми идеями, но именно его более мозговитый сын приводил их в стройную форму на бумаге. В рамках своих обязанностей Гарри проверял речь, которую должен был произнести президент Горной палаты Трансвааля Джон Мартин о будущем золотодобывающей промышленности: "Мы внесли несколько изменений, которые Мартин принял, но в целом это был совершенно не выдающийся документ... несколько не вдохновляющий и очень ходульный по стилю"⁴¹.

Эрнест Оппенгеймер верил, что бизнесмен должен быть предпринимателем: он считал, что глава такой крупной компании, как Anglo American, должен быть не техником, а "деловым государственным деятелем"⁴² Идея о том, что председатель совета директоров (или даже управляющий директор) Anglo должен быть кем-то, кто сочетает в себе качества предпринимателя, техника и администратора, рассматривалась (если вообще рассматривалась) как неправдоподобная затея. По мнению Эрнеста, председатель должен разрабатывать и принимать решения по общей политике, а затем выбирать - и доверять - технических специалистов, способных ее реализовать. Несмотря на отсутствие технической подготовки - смысл его формального образования в Чартерхаусе и Оксфорде заключался в том, чтобы расширить его кругозор и научить ясно мыслить, - Гарри проникся этой философией. Он должен был учиться бизнесу, занимаясь бизнесом. Технические аспекты горного дела и инженерии, считал Эрнест, вполне могут оставаться тайнами, недоступными его пониманию.

Несмотря на все это, Гарри очень хотелось спуститься под землю. На шахте Даггафонтейн управляющий шахтой повел его в шахту номер два. Это была не его естественная среда обитания. На обратном пути он ударился лбом о выступающий кусок дерева: "Очень трудно следить за тем, куда ставить ноги и голову, я всегда забываю то одно, то другое", - сетовал он потом.⁴³ После обеда его отвели на верх шахты номер один, а затем в больницу и лагерь для чернокожих шахтеров на месте. До 23 лет Гарри Оппенгеймер всю свою жизнь жил в изоляции от трудностей чернокожих рабочих. Так называемая проблема туземцев, как тогда называли межрасовые отношения в Союзе, была размыта на задворках его политического сознания. Для Оппенгеймера "раса" означала групповую идентичность белых англоговорящих южноафриканцев, с одной стороны, и африканеров - с другой. Его расовые взгляды и политика были далеко не полностью сформированы. Он не был застрахован от расовых предрассудков, которые были повсеместно распространены среди белых южноафриканцев того времени и, более того, среди белых по всему миру. Свои мысли о посещении Даггафонтейна он изложил в фразе, напоминающей о трудах Махатмы Ганди, который в годы жизни в Южной Африке высказывал фанатичные мнения о чернокожих африканцах.Оппенгеймер заявил: "Больница была очень ухоженной и чистой, но территория выглядела как псарня; на самом деле в некотором смысле туземцы очень похожи на собак, поскольку, как мне сказали, овощи должны быть так смешаны с мясом, что их невозможно отделить друг от друга, иначе туземцы всегда выбрасывают овощи и в результате заболевают цингой.'⁴⁵ Такие грубые взгляды были обычным делом на шахтах, и они хорошо служили шахтным боссам. С самого начала промышленной революции в Кимберли и на Рэнде шахты играли центральную роль в развитии туземной политики в Южной Африке. Зависимые от дешевой, хорошо охраняемой черной рабочей силы мигрантов из сельских районов, шахты эксплуатировали чернокожих рабочих, которые были обязаны постоянно носить с собой пропуска. В обмен на низкую зарплату их загоняли в компаунды, где условия жизни были бесчеловечными, а их семьи разрывались на части. Таким образом, система компаундов "через кесарево сечение" породила промышленный капитализм.⁴⁶

Горнодобывающая промышленность, труд мигрантов и сегрегационное государство

Горнодобывающим магнатам требовалась помощь государства для создания, принуждения и контроля над чернокожей рабочей силой, а после окончания англо-бурской войны процесс расового подчинения и разделения набирал обороты. Комиссия по делам коренного населения Южной Африки, назначенная лордом Милнером и заседавшая в 1903-1905 годах, предоставила правительству Союза план сегрегации после образования государства в 1910 году.⁴⁷ Закон о шахтах и работах (1911) ввел "цветной барьер" в промышленности и зарезервировал высокооплачиваемые квалифицированные должности для белых. За ним последовал важный Закон о земле туземцев (1913), который запрещал африканцам покупать или арендовать землю за пределами ограниченных территорий, известных как резервации - всего семь процентов от общей площади Союза. Закон о земле туземцев разделил владение землей и фактически пролетаризировал огромные массы африканского населения в пользу белых владельцев шахт и фермеров - властного альянса "золота и кукурузы". Закон о туземцах (городские районы) (1923 г.) закрепил сегрегацию населения в городах. Закон о примирении в промышленности (1924 г.) узаконил коллективные переговоры профсоюзов, но прямо исключил из них "местных" рабочих.

Таким образом, в какой-то степени развитие сегрегации - и все связанные с ней разрушения, страдания и унижения - было продуктом промышленной революции и потребностей владельцев шахт в рабочей силе. Но ее корни уходят еще глубже, они были многообразны и запутанны. Хотя основные постулаты сегрегации были заложены администрациями Боты и Смэтса, до 1920-х годов ключевые положения сегрегационного законодательства редко интерпретировались как "неотъемлемые элементы единого идеологического пакета"⁴⁸ После 1924 года, когда к власти пришло правительство Пакта, премьер-министр Я.Б.М. Херцог попытался объединить нити сегрегационной идеологии и оформить их в последовательную законодательную программу. Так называемые законопроекты Херцога, предлагавшие, среди прочего, отменить право голоса для жителей Капской Африки и создать вместо него Совет представителей коренного населения, были представлены в 1926 году и в итоге прошли через парламент десять лет спустя. В 1936 году Эрнест Оппенгеймер заверил почетного секретаря Организации африканского народа в Кимберли, что он "естественно будет выступать против" лишения права голоса африканцев Кейпа.Но хотя законопроекты Херцога вызвали ответную реакцию со стороны таких либералов, как Ф. С. Малан и Ян Хендрик Хофмайр, очень немногие либералы ставили под сомнение достоинства сегрегации или сегрегационистские основы южноафриканского государства. Более того, некоторые либералы активно поддерживали сегрегацию как средний путь между расовой ассимиляцией и репрессиями.⁵¹ Для Гарри Оппенгеймера в 1930-х годах сегрегация была естественным порядком. Гражданский порядок был неизбежно белым, а экономический порядок основывался на интересах белого правящего класса. Пройдет некоторое время, прежде чем его либеральную совесть уколет возрождающийся африканерский национализм.

'Хоггенхаймер', коалиция и слияние

Новая сессия парламента началась 20 января 1933 года. Эрнест, Мэй, Гарри и Фрэнк присутствовали на заседании в своих нарядах. Мужчины были одеты в "свадебные наряды", мама блистала в "пурпурном камзоле", но остальные гости, как неодобрительно заметил Гарри, были не на высоте. Конечно, все подобные мероприятия в ЮА страдают от того, что практически ни у кого из мужчин и женщин нет подходящей одежды"⁵² Родные счета Герцога не принимались, и в коридорах ходили разговоры о махинациях Тильмана Рооса. Чувствовалось, что вылазка Рооса в День клятвы изменит конфигурацию политики Союза. Сматс направил Эрнеста Оппенгеймера для переговоров с Роосом от имени Южноафриканской партии.⁵³ Сматс активно поощрял идею коалиционного правительства между его собственной партией и теми националистами, которых, как считал Роос, он мог склонить к отречению от Герцога. Когда кризис золотого стандарта достиг своего апогея в последние дни 1932 года, Смэтс написал Эрнесту и согласился с ним в том, что Роосу "не следует отказывать, а лучше поощрять".⁵⁴

В начале января к Эрнесту пришел Денейс Рейц - высокопоставленный деятель Южноафриканской партии (ЮАП) и автор книги "Коммандос", рассказывающей о его участии в англо-бурской войне. Гарри кратко описал эту встречу в своем дневнике. Денейс Рейц пришел повидаться с папой и конфиденциально сообщил ему, что было принято решение сделать Роосу предложение, когда он будет в Претории во вторник. Роос должен немедленно покинуть правительство и сформировать коалиционное правительство 6 SAP 4 Роос - Смэтс будет премьер-министром, Роос - заместителем премьер-министра"⁵⁵ На неделе после открытия парламента Гарри и Эрнест обедали с двумя членами парламента от Южноафриканской партии - Гарри Лоуренсом и Сиднеем Уотерсоном, и они, как отметил Гарри, "явно... выступали за коалицию, даже если Роос должен быть премьер-министром".Пока продолжались переговоры между Южноафриканской партией и Роосом, африканерская националистическая пресса осуждала Эрнеста Оппенгеймера как макиавеллиста, стоящего за этими переговорами. В газете Die Burger он был изображен в виде "Хоггенхаймера" - гротескной антисемитской карикатуры, которую популяризировал карикатурист газеты Д. С. Бунзайер. Гарри записал в своем дневнике: "Die Burger придерживается мнения, что папа настаивает на принятии предложений Рузита, чтобы получить выгоду от золотых рудников, и опубликовала нападки на него и карикатуру на Герцога, отказывающегося сесть в "хоггенхаймеровское" кресло коалиции".

На самом деле, Смэтс не был готов служить под началом Рооса. Слим" (что в переводе с африкаанс означает "хитрый") Янни, как пренебрежительно называли Смэтса его противники, подошел к переговорам с Роосом хитро. Он держал открытый канал связи с Херцогом. Эрнест выразил свое недовольство главному кнуту, полковнику У. Р. Коллинзу, и пожаловался, что от него "ожидали оплаты счета... или начала переговоров", но в конечном итоге с ним "не советовались и не считались", именно потому, что он представлял горнодобывающую промышленность.Он пригрозил сложить с себя полномочия и намекнул, что в будущем Южноафриканская партия может столкнуться с трудностями "при сборе партийных средств".⁶⁰ Шумиха вокруг коалиции привела к охлаждению отношений между Эрнестом Оппенгеймером и Смэтсом. Эрнест обиделся на молчание Смэтса по поводу нападок Ди Бургера на "Хоггенхаймера", и, очевидно, Смэтс тоже почувствовал себя оскорбленным: когда жена Смэтса, Изи, увидела Эрнеста, обедающего с другим членом парламента, Гидеоном Брандом ван Зилом, она вскользь сказала ван Зилу: "Вы очень поддерживаете моего мужа, но сэр Эрнест немного русист".⁶¹ В итоге, после долгих закулисных маневров, Смэтс заключил коалиционное соглашение с Херцогом в феврале 1933 года. В следующем году Южноафриканская партия объединилась с националистами и образовала Объединенную южноафриканскую национальную партию (более известную как Объединенная партия). Так родилось правительство "Фьюжн", в котором Херцог стал премьер-министром, а Смэтс - его заместителем. Это вызвало ответную шовинистическую реакцию. Доктринер Д. Ф. Малан - бывший служитель Голландской реформатской церкви, редактор-основатель газеты Die Burger и министр кабинета националистов при Герцоге - в праведном негодовании откололся и сформировал Очищенную национальную партию (Gesuiwerde Nasionale Party). В Натале англоязычные джинго рассматривали Фьюжн как угрозу британским имперским связям. Они ушли от Смэтса и основали Партию доминиона во главе с полковником Чарльзом Сталлардом. Политический ландшафт изменился. Но Гарри считал, что Смэтс "плохо справился со своей задачей": если бы он договорился с Роосом, а не с Херцогом, то Южноафриканская партия взяла бы верх; Национальная партия была бы "раздавлена" на выборах; и Смэтс неизбежно стал бы фактическим премьер-министром, учитывая нестабильное здоровье Рооса.⁶²

Несмотря на то, что основным направлением обучения Гарри был бизнес - алмазы, золото и медь в порядке убывания важности, - политика, похоже, увлекала его больше всего. Он часами составлял парламентские речи своего отца. Под руководством Эрнеста он обедал и ужинал со всеми политическими деятелями того времени и быстро составлял о них суждения. Когда Смэтс говорил о финансовых вопросах, считал Гарри, он "проявлял прискорбное невежество".⁶³ Патрик Дункан, член парламента от Южноафриканской партии в Йовилле и вскоре ставший министром горнодобывающей промышленности коалиционного правительства, был "полным ничтожеством".⁶⁴ Националистический министр горнодобывающей промышленности Герцога, А. П. Фури, был настолько "дряблым" и "бесполезным", что "никогда не знаешь, согласился он [на что-то] или нет".Чарльз те Уотер, Верховный комиссар Южной Африки в Лондоне (и делегат в Лиге Наций), оказался "гораздо глупее", чем предполагал Гарри: "очень поверхностный [и] напыщенный; у него есть дар говорить отрывисто и ловко, но это все".⁶⁶ Политическая арена, с ее резкими и стремительными движениями, чрезвычайно привлекала Гарри: он считал себя укорененным в государственном устройстве Союза и, как и Родс, воспринимал бизнес и политику как пересекающиеся силы в одном спектре.

Золото на Дальнем Западном Ранде и посещение Коппербелта

В бизнесе, как и Родс, Гарри находил бриллианты источником бесконечного очарования. Но Великая депрессия прорезала рынок драгоценных алмазов. Конфиденциальный анализ рынка, проведенный по заказу De Beers, показал, что с 1930 по 1932 год цена на бриллианты упала почти на 50 процентов.⁶⁷ В начале 1933 года Гарри записал в своем дневнике: "Продажи алмазов составили 300 000 фунтов стерлингов, в основном товары общего потребления... Это очень разочаровывает, и папа связался с Луисом [Оппенгеймером], чтобы узнать подробности".⁶⁸ Лично Гарри находил своего дядю Луиса "безнадежно туманным и покорно беспомощным".⁶⁹ Недостатки лондонского офиса, откуда Отто Оппенгеймер поддерживал тесные связи с бельгийскими производителями алмазов в Конго, были частым источником ворчания между Гарри и Эрнестом. "Мы с папой обсуждали бриллианты... Потом мы вместе стонали... по поводу лондонского офиса, который... продал особый камень весом 76 каратов стоимостью 60 фунтов стерлингов за 32 фунта стерлингов некоему М. Арпельсу".⁷⁰ Неясно, какого месье Арпельса имел в виду Гарри - Жюльена, открывшего первый магазин Van Cleef & Arpels на Вандомской площади в 1906 году, двух своих братьев или одного из трех сыновей, присоединившихся к бизнесу в 1930-х годах. Но сплетни и злословие о деятелях бриллиантового мира - производителях, дилерах, покупателях, огранщиках и ювелирах - должны были стать приятным времяпрепровождением для династа и его наследника. Бриллианты были общей любовью. Самым большим стремлением Гарри, когда он пришел в бизнес, было, как и у его отца до него, занять место в совете директоров De Beers. '[EH] Фаррер... определенно предложил папе, чтобы я занял вакантное место в совете директоров De Beers', - взволнованно записал Гарри в своем дневнике 22 февраля 1933 года.⁷¹ Его желание исполнится в конце следующего года.

Гарри Оппенгеймер присутствует на заседании совета директоров De Beers в 1934 году, впервые став директором компании. (Anglo American)

Если к 1930 году Эрнест Оппенгеймер был королем бриллиантов, то к этому времени он стремился стать и королем Мидасом, и медным бароном. В 1920-х годах Anglo American укрепила свои позиции на золотых месторождениях Дальневосточного Рэнда. После того как Южная Африка отошла от золотого стандарта, золотодобывающая промышленность пережила бум, который подстегнул выход страны из Великой депрессии и ускорил ее экономическое развитие. Anglo сыграла важную роль в последующем расширении Дальневосточного Ранда: корпорация развивала свои интересы в Даггафонтейне и Спрингсе, а в 1934 году приступила к дроблению руды в Восточном Даггафонтейне и Южно-Африканских землях ("Саллис"). Несколько финансовых домов, занимавшихся добычей полезных ископаемых, теперь стремились расширить сферу своей деятельности. Самой заметной среди них была Consolidated Gold Fields, старая компания Родса, которую вновь вдохновил изобретательный канадский инженер-консультант Гай Карлетон Джонс. С помощью передовых технических методов поиска Карлетон Джонс начал открывать новые рудники в районе Клерксдорпа, на западе Рэнда. В 1931 году стало известно, что компания Consolidated Gold Fields приобрела опцион на месторождение Western Areas, и в следующем году компания начала буровые работы. Ф.А. Унгер, главный инженер-консультант Anglo American и проницательный голландец, считал разработку очень привлекательной "авантюрой" и призывал Эрнеста Оппенгеймера принять участие в акции: "Возможности огромны, и если фортуна будет благосклонна к смелым, перспективы Витватерсранда полностью изменятся"⁷² Председателя Anglo не нужно было уговаривать: он был прирожденным рисковым игроком. В ноябре 1932 года на основе геологических и магнитометрических исследований Consolidated Gold Fields создала компанию West Witwatersrand Area Limited для разработки "линии West Wits". Первоначальный оборотный капитал составил 500 000 фунтов стерлингов, и компания Anglo American внесла значительный вклад. Началась бурная деятельность. Рынок бурно развивается", - восторженно писал Гарри в своем дневнике; "AAC... [получила] опционы на некоторые фермы в дальнем Западном Ранде, которые, по-видимому, даже более перспективны, чем предложение Gold Fields"⁷³ Он продал несколько золотых акций, которые они с Фрэнком недавно купили; "они могут еще подорожать, но никогда не бывает большого вреда в получении больших прибылей!⁷⁴ Вылазка Anglo American на Дальний Запад Рэнда и открытие шахты Western Reefs, которая начала добычу в 1933 году, стали знаковыми: они предшествовали поискам в Оранжевом Свободном Государстве к югу от реки Ваал. Со временем золотые прииски Оранжевого Свободного штата станут жемчужиной в короне внушительного наследства Гарри как председателя совета директоров корпорации Anglo American.

На севере Южной Африки - в Северной и Южной Родезии - Эрнест Оппенгеймер взял пример с Родеза. Он расширил свою империю и там. По правде говоря, большую часть пионерской работы по добыче меди в Северной Родезии проделали Альфред Честер Битти через свою компанию Rhodesian Selection Trust и сэр Эдмунд Дэвис через свою компанию Rhodesia Broken Hill Development Company Limited. Но Эрнест Оппенгеймер сотрудничал и с Честером Битти, и с Дэвисом в заключении договоров на покупку ангольских и конголезских алмазов, и теперь он делал то же самое для продвижения своих медных интересов. К концу 1925 года корпорация Anglo American приобрела пакеты акций в пяти из шести концессионных компаний. Более того, корпорация была назначена инженером-консультантом всех этих компаний. В 1926 году Anglo American стала инженером-консультантом Британской южноафриканской ("Чартерной") компании. Таким образом, Anglo выступала в качестве инженера-консультанта практически всей Северной Родезии, включая ценную концессию N'Kana и рудник N'Changa. Эрнест стал директором всех концессионных компаний и быстро собрал внушительную команду для управления своими растущими медными интересами. В нее вошли выдающийся канадский геолог д-р Дж. А. Бэнкрофт, который обследовал для Anglo American огромные территории Северной Родезии; Карл Дэвис, инженер-консультант Anglo, возглавивший специализированный технический отдел в Брокен-Хилле (позже названном Кабве); и Лесли Поллак, ставший управляющим директором в Южной Африке недавно созданной родезийской компании Anglo American Limited (Rhoanglo). Компания Rhoanglo была зарегистрирована в Лондоне 8 декабря 1928 г. и создана с использованием британского капитала для консолидации бизнеса Anglo в Северной Родезии.⁷⁵

На этом фоне Гарри сопровождал отца в поездке по Коппербелту в июне 1933 года, а затем отправился на алмазные месторождения Конго и Анголы. Это было трудное время для медной промышленности: цены упали до исторического минимума в 1932 году, что сдерживало производство. Тем не менее произошла серия слияний, приведшая к образованию в 1931 году корпорации Rhokana, председателем которой стал сэр Окленд Геддес из Rio Tinto, а его заместителями - Эрнест Оппенгеймер и Эдмунд Дэвис.⁷⁶ Rhokana ввела в эксплуатацию рудник Н'Кана, и он стал первым пунктом назначения для Гарри и Эрнеста, прежде чем они отправились на рудник Roan Antelope компании Rhodesian Selection Trust.

В Н'Кане они остановились в доме Г. С. Манро, американского инженера-консультанта компании Rhoanglo; "он произвел на меня более благоприятное впечатление, чем раньше, хотя я не могу сказать, что он мне нравится", - отметил Гарри в своем дневнике.⁷⁷ Завод в Н'Кане был "огромным и очень впечатляющим", заметил Гарри, но объяснение его различных процессов было "непонятным для неспециалиста". Доктор Бэнкрофт провел их через сложные проблемы производства, и Гарри записал все это в свой дневник. Он обратил внимание на непоследовательность и противоречия в аргументации Бэнкрофта: "Конечно, абсурдно утверждать, что если разработка будет доведена до нормы, рудник все равно не сможет давать более 5000-6000 тонн в месяц"⁷⁸ По сути, он считал, что Бэнкрофт сговорился занизить потенциал Н'Кана, чтобы добиться открытия другого участка, Миндолы. Гарри проявлял большой интерес к "духу" на шахте, который, по его мнению, был невеселым: там "не было ни малейшего чувства лояльности к корпорации, скорее наоборот". И отчасти он приписывал это Манро, которые "совершенно не знали, как управлять социальной стороной такого шоу, как Н'Кана".⁷⁹ Но врач шахты и его жена компенсировали убогость: "Она действительно очень красива, как Грета Гарбо, хорошо накрашена и очень приятна в общении; он определенно хорошо выглядит, довольно экзотический человек, очень милый".⁸⁰

Путешествуя по Северной Родезии, Бельгийскому Конго и Анголе и записывая по пути свои впечатления, Гарри проявлял все черты, которые можно было обнаружить в его мальчишеской переписке. Он всегда был начеку: бдительный и внимательный, всегда прощупывал поверхность, задавая вопросы и делая язвительные замечания. Его глаза постоянно, но спокойно блуждали, изучая и обрабатывая различные стимулы. Он был чувствителен к личности, тону и атмосфере. Один званый обед с губернатором Катанги стал испытанием: хозяйка, мадам Дешакт, была "маленькой сморщенной женщиной грязного цвета в очках с толстыми стеклами, не умеющей разговаривать и имеющей привычку покачивать головой, когда она пожимает руку".⁸¹ Он постоянно отмечал внешность: у одного из гостей была "довольно красивая дочь"; губернатор был "очень красивым человеком"; епископ был "очень красивым человеком". Епископ, монсеньор Жадо, был "очарователен... с огромной бородой".⁸² А наблюдения Гарри часто были приправлены иронией: американский горный инженер на медеплавильном заводе в Лубумбаши объяснял все очень медленно и методично, но "казалось, что он обращается к невидимой аудитории далеко позади нас".⁸³ В нем все еще было что-то от денди из Брайдсхеда. Со своей кровати в отеле "Глобус" в Элизабетвиле он сочинил стих длиной в страницу. Одна строфа гласила: "Мне моя ванная кажется темной и маленькой, / Но для таракана это мраморный зал, / И вонь неисправных стоков не пугает, / Крылатые ужасы хлопают вокруг света".⁸⁴ Несколько дней спустя он заметил тарантула в своем гостиничном номере. Он сдержал "пронзительный крик", чтобы не "потревожить сон существа".⁸⁵ В конце концов он обратился за помощью к "папе", который с "почти невероятной храбростью" "уложил зверя одним ударом вельштока".⁸⁶

Серия трагедий

Почти шесть лет в 1930-х годах Anglo American не получала дивидендов от своих значительных инвестиций в De Beers и дивидендов от своих значительных инвестиций в медные месторождения Северной Родезии.⁸⁷ Но по мере того как золото процветало и депрессия отступала, экономика возрождалась, и Anglo American процветала. Дом Анмеркоса уже не справлялся с задачей размещения растущего штата сотрудников, и в 1935 году Эрнест Оппенгеймер решил, что для Anglo пришло время строить новую штаб-квартиру с нуля. Он приобрел участок земли в районе Йоханнесбурга - Феррейрас-Кэмп, или Феррейрасдорп, - где были заложены первые золотоносные участки. Из Лондона были приглашены архитекторы-консультанты, которых курировал Фрэнсис Лорн из компании Sir John Burnet, Tait & Lorne, и к 1938 году простое, но монументальное здание, облицованное фиксбургским камнем, украшенное лужайками и фонтанами и занимающее целый квартал города, было готово к открытию. Называлось оно просто - 44 Main Street, по легендарному адресу. Но в то время как пожары рецессии были потушены, семейная жизнь Эрнеста Оппенгеймера, казалось, вспыхнула ярким пламенем. В течение двух лет Оппенгеймеров постигла череда смертей.

26 февраля 1933 года двоюродный брат Гарри Майкл Оппенгеймер погиб в авиакатастрофе, осматривая новостройки вдоль линии Вест-Витс. Тем временем здоровье Мэй Оппенгеймер пошатнулось. За последние годы она перенесла несколько операций по поводу различных заболеваний. Вдова Майкла, Ина, постоянно находилась рядом с ней. В январе 1934 года Мэй сопровождала Эрнеста в Кейптаун на открытие парламента. Вместо Blue Mountains они остановились в отеле Mount Nelson, где было проще вызвать врача в случае необходимости. В конце первой недели парламентской сессии Эрнесту нужно было вернуться в Йоханнесбург по делам, но Мэй решила продлить свое выздоровление на несколько дней. Однако когда 5 февраля пришло время отправляться на вокзал, чтобы сесть на дневной поезд до Йоханнесбурга, ее не смогли разбудить. У нее случился сердечный приступ: не очень серьезный, успокаивали врачи ее семью, и она поправится, если будет соблюдать постельный режим. Но в 10 часов того же вечера у нее снова произошла остановка сердца, и на этот раз она не пришла в себя.

Эрнест был потрясен смертью жены. При всей переменчивости Мэй, она была непоколебимой супругой. Она с умным интересом следила за деловыми операциями мужа и была живым собеседником. Теперь между ними образовалась болезненная пустота. Эрнест писал своему другу Уильяму Хоннольду в Калифорнию: "Я чувствую себя очень усталым и изможденным и подумываю о том, чтобы уйти на покой. Я не хотел бы, чтобы вы думали, что я болен, но после тяжелой утраты мне очень трудно сосредоточиться на работе"⁸⁸ Он погрузился в печаль. В Anglo American все больше ответственности ложилось на плечи Лесли Поллака, ставшего заместителем председателя правления корпорации. Но однажды на званом ужине Поллаку внезапно стало плохо. К утру он умер; никто не знал, что он страдал от пневмонии. Эрнест был в Лондоне, когда Гарри сообщил ему эту новость. Смерть Лесли Поллака усугубила уныние Эрнеста и оставила вакуум в Anglo. Следующим по старшинству менеджером в Йоханнесбурге был Ричард Бейн ("РБ") Хагарт. Способный, хотя и несколько лишенный чувства юмора человек с консервативными инстинктами, он пришел в компанию в 1927 году, в возрасте 33 лет, после работы в банковской сфере. Во время смерти Поллака Хагарта не было в городе. В его отсутствие Гарри назначил себя и Комара Уилсона совместными управляющими; это было первое серьезное деловое решение, которое он принял, не посоветовавшись с отцом. Как позже вспоминал Кит Акатт: "Гарри был уверен, что отец его одобрит"⁸⁹.

В Лондоне Эрнест пытался успокоить свою грусть. Он проводил больше времени со своим младшим сыном, Фрэнком. Фрэнк всегда был близок с Гарри, но сильно отличался от него по темпераменту и внешности. Он был высоким, справедливым, экстравертным и унаследовал от отца отсутствие стеснения. Фрэнк говорил то, что у него на уме и на сердце; он был ласков и излучал некую светлость. Но если Фрэнк был легок духом, то он был тяжел плотью, и именно это заставило его и двух друзей отправиться в отпуск на Мадейру в апреле 1935 года. Они хотели похудеть. Трио поселилось в знаменитом отеле Reid's, расположенном на вершинах скал с видом на Атлантический океан в Фуншале. Вечером 17 апреля, после ужина, они пошли танцевать с двумя девушками Бланди - из семьи виноделов, считавшейся королевской семьей острова. Примерно в 22.30 Фрэнк решил, что хочет искупаться - но не в море, а в местном лидо, которое было закрыто на ночь. Хорошо знакомые девушки Блэнди потянули за ниточки. Точная последовательность последующих событий неясна. Последующие полицейские расследования старались не нанести ущерба девушкам Бланди, но, судя по всему, после того как все покинули бассейн, чтобы переодеться в раздевалке, Фрэнк решил продолжить плавание. Когда пришло время уходить, его никто не мог найти. Только служитель бассейна обнаружил Фрэнка лежащим лицом вниз на мелководье. Один из его друзей, Джон Халлетт, безуспешно пытался привести его в чувство.⁹⁰ Вызвали врача, который прибыл через полчаса, но было уже поздно. Причиной смерти было названо сужение сосудов.

Гарри получил это известие во время поездки за границу и сразу же отправил телеграмму в Брентхерст: "Я хотел бы быть вместе, я чувствую себя ужасно несчастным и одиноким. Все любят Гарри"⁹¹ Эрнест был подавлен. Сматс дважды писал ему. Он выражал свое "горе и ужас" по поводу кончины такого "яркого жизнерадостного многообещающего парня": потеря, сочувствовал он, "должна быть почти больше, чем может вынести смертный человек"⁹² А неделю спустя Смэтс пытался успокоить своего старого друга: "Я знаю твою неукротимую энергию. Ты всегда поднимался над волнами, которые грозили захлестнуть тебя"⁹³. Однако смерть, последовавшая одна за другой, его племянника Майкла, жены Мэй, шурина Лесли Поллака и сына Фрэнка действительно угрожала одолеть его. Эрнест потерял всякий энтузиазм к бизнесу и политике. Он снова отправился в Лондон, чтобы попытаться найти точку опоры. В Йоханнесбурге Гарри взвалил на свои плечи еще большую нагрузку в Anglo American. В предыдущем году он был назначен директором корпорации, а теперь - вместе с Хагартом, Унгером и ирландским юристом по имени Бен Фрил - стал важным винтиком в ее исполнительном комитете. Это было боевое крещение. Как вспоминал Гарри впоследствии, "Унгер недооценивал возможности Хагарта, а Хагарт не доверял Унгеру"⁹⁴ В обязанности Фриэля входило поддержание мира.

Постепенно Эрнест вновь обрел стойкость. Он нашел утешение в Библии. Он также сблизился с Иной, набожной католичкой, которая тоже переживала траур. Она все еще жила в Литтл-Брентхерсте, и они вместе совершали долгие прогулки по поместью и окрестностям Парктауна. Они черпали утешение друг в друге, и во время одной из поездок в Лондон Эрнест сделал ей предложение. 1 июня 1935 года на сдержанной церемонии в Кэкстон-холле в Вестминстере, свидетелем которой был Гарри, Эрнест и Ина поженились. Гарри считал свою новую мачеху "красивой и талантливой"; он был благодарен, что Ина дала его отцу "силы и желание продолжать работу".⁹⁵ Постепенно Эрнест вернулся к своим деловым вопросам. Теперь у него был единственный наследник, и он был полон решимости закрепить династию Оппенгеймеров. 1 июля 1935 года была создана фирма "Э Оппенгеймер и сын". Она должна была стать холдинговой компанией, защищающей финансовые интересы семьи. Новое предприятие взяло на себя гарантии Dunkelsbuhlers перед производителями, не входящими в Diamond Corporation (фирма старого Дункельса была распущена), и в последующие годы оно будет играть важную роль в финансировании различных интересов Anglo American.

Сэр Эрнест и леди Каролина ("Ина") Оппенгеймер в день своей свадьбы, 1 июня 1935 года. (Библиотека Брентхерста)

Изобретение алмаза

Должно быть, все эти смерти оказали глубокое воздействие на Гарри в его двадцатилетнем возрасте. Они были своего рода рафинирующим огнем, который подверг его огромному давлению и стрессу. Но они закалили и укрепили его, а также закалили некоторые из его более мягких сторон. Ему пришлось повзрослеть. В результате в его поведении произошел едва заметный сдвиг. Он всегда излучал спокойную уверенность в себе, но теперь в нем появилось больше серьезности. Он с головой погрузился в работу. Бриллианты занимали его. К 1937 году запасы алмазов De Beers достигли примерно 40 миллионов каратов: даже по докризисным стандартам это был почти двадцатилетний запас. Но Великая депрессия практически умерила аппетит публики к бриллиантам. Казалось, что драгоценные камни идут по пути кораллов и жемчуга: модные женские аксессуары, которые больше не в моде. Одно дело, когда De Beers контролировала мировое предложение бриллиантов, но если на них не будет спроса, то цены рухнут, и вся индустрия потерпит крах. Гарри прекрасно понимал эту проблему. Он понял, что необходимо "изобрести бриллиант", чтобы манипулировать психикой покупателя бриллиантов.⁹⁶ И тогда он задумался о том, как можно воспринимать бриллианты не просто как драгоценные камни, а как нечто, что оказывает гораздо большее психологическое воздействие. Ответ лежал в рекламе.

В большинстве стран Европы практика преподнесения бриллиантовых колец в качестве подарка в честь помолвки так и не прижилась. В Англии и Франции бриллианты считались уделом аристократов, а не широкой публики. Однако в Америке существовала давняя традиция, когда мужчины покупали кольца с бриллиантами для своих суженых (хотя, как правило, они приобретали небольшие и низкокачественные бриллианты, в среднем менее 80 долларов за штуку). Гарри считал, что если создать новый имидж для бриллиантов, то можно побудить женщин желать более дорогие бриллиантовые кольца, а мужчин убедить покупать их. Гарри изложил эту гипотезу своему отцу, который с готовностью согласился. С благословения Эрнеста он отплыл в Нью-Йорк в сентябре 1938 года. Там, по рекомендации банкиров De Beers, JP Morgan, Гарри встретился с Герольдом М Лаком, президентом NW Ayer, ведущего рекламного агентства. Гарри предложил Лауку, чтобы NW Ayer подготовило план по созданию нового общественного восприятия бриллиантов среди американцев. Если план получит одобрение Эрнеста Оппенгеймера, пообещал он, NW Ayer будет назначено эксклюзивным агентом по размещению рекламы в газетах, журналах и на радио в Соединенных Штатах. Кроме того, "Де Бирс" возьмет на себя расходы на исследования, необходимые для разработки кампании. Лаук немедленно принял предложение. Это была важная инициатива со стороны Гарри: в то время мало кто в Южной Африке (или в Лондоне, или в Антверпене, если уж на то пошло) понимал важность маркетинга и продвижения бриллиантов.⁹⁷

В ходе своего расследования NW Ayer обнаружило, что в течение десятилетия, предшествовавшего Великой депрессии, американцы стали покупать менее качественные и более дешевые бриллианты. К такому сдвигу в структуре потребления привел не только экономический спад, но и изменения в социальных установках и "продвижение конкурентоспособных предметов роскоши".⁹⁸ Рекламное агентство рекомендовало провести хорошо спланированную кампанию, чтобы превратить бриллианты из капризов моды в незаменимые ингредиенты ухаживания и мерила любви. Короче говоря, бриллианты должны были быть романтизированы. NW Ayer предложила различные методы рекламы и связей с общественностью. Бриллианты должны были быть прославлены киноидолами и носиться как символы нерушимой любви. В журнальных объявлениях о продаже колец с бриллиантами должны быть репродукции знаменитых картин таких художников, как Пикассо, Дерен и Дюфи, чтобы донести идею о том, что бриллианты - это уникальные произведения искусства. А британскую королевскую семью можно привлечь к пропаганде романтической привлекательности бриллиантов. В записке NW Ayer говорилось: "Поскольку Великобритания имеет такой важный интерес в алмазной промышленности, королевская чета могла бы оказать огромную помощь... нося бриллианты, а не другие драгоценности".⁹⁹ Это оказалось гениальным предложением. В 1947 году британские короли совершили широко разрекламированный визит в Южную Африку; часть их маршрута включала поездку на алмазные рудники, где принцессы, Елизавета и Маргарет, получили в подарок бриллианты от Эрнеста Оппенгеймера.

Кампания, которую NW Ayer должным образом запустила, имела поразительный успех. Она изменила представление о бриллиантах и со временем принесла De Beers огромные деньги. Бриллианты перешли из "ревущих двадцатых" в "грязные тридцатые", лишившись своего блеска. Теперь, благодаря Гарри Оппенгеймеру, они сверкали и переливались. Пламя, охватившее алмазную индустрию во время Великой депрессии, теперь было потушено. Еще одно событие оказалось решающим. Именно в это время все большее значение приобретает боарт - мелкие, плохо кристаллизующиеся алмазы, используемые в качестве абразива в режущих инструментах для промышленности. Изобретение алмазного шлифовального круга - металлической шлифовальной поверхности, пропитанной измельченным алмазным порошком, - способствовало качественному скачку в массовом производстве автомобилей, самолетов и машин. Фактически, расширение рынка для Boart привело к созданию в Лондоне компаний Boart Products Limited и Boart Products South Africa в 1936 году.¹⁰⁰ Спрос должен был стать еще больше, поскольку десятилетие близилось к концу, и в Европе зловеще сгущались военные тучи. Силы фашизма были на марше. В то время как немецкий орел взмывал ввысь, Британия перевооружалась с бешеной скоростью. Война казалась неизбежной. Пожар, который разгорелся вокруг Гарри Оппенгеймера и тлел на протяжении десятилетия - Великая депрессия и череда личных утрат, - должен был принять другую форму и разгореться вновь, радикально изменив жизнь наследника и ученика Эрнеста.

Пустынная крыса 1939-1942

За восемь лет, прошедших после возвращения из Оксфорда, Гарри Оппенгеймер погрузился в мир бриллиантов, золота и политики. Смерть его матери Мэй, дяди Лесли Поллака и брата Фрэнка, последовавшая одна за другой, оказала на него глубокое влияние. В более поздние годы о Гарри говорили, что, подобно алмазу, он прошел через огонь этого периода "сильным и решительным", возможно, даже исключив "некоторые из более мягких вещей в жизни".С его точки зрения, или, по крайней мере, с той точки зрения, которой он пользовался, работая над своими неопубликованными мемуарами в 1980-х годах, его жизнь до 30 лет проходила в "особенно защищенной и специализированной среде".² Его контакты и опыт - образовательный, социальный, коммерческий и даже, в некоторой степени, политический - все они были связаны с людьми, принадлежащими к классу и культуре, схожей с его собственной. Начало войны в 1939 году должно было изменить ситуацию.

Семь голосов

Вестминстерский статут (1931) и Акт о статусе Союза (1934) наделили Южную Африку большим суверенитетом. Когда генералы Херцог и Смэтс объединили усилия для формирования правительства Фьюжн в 1934 году, они обошли стороной вопрос об обязательствах Союза перед Содружеством в случае вступления Великобритании в войну. Это могло стать камнем преткновения, избежать которого было бы проще и элегантнее. Хотя в 1938 году Смэтс был готов согласиться с заявлением Херцога в поддержку нейтралитета, это, по всей вероятности, был тактический ход. Как заметил Освальд Пироу, меркантильный юрист, который некоторое время был одним из самых доверенных министров кабинета Герцога (а позже его биографом), Смэтс принял заявление "просто для того, чтобы выиграть время", поскольку считал, что европейская война еще "не скоро".³ Однако к первым числам сентября 1939 года ситуация необратимо изменилась. За шесть месяцев до этого Адольф Гитлер вторгся в Чехословакию, а 1 сентября нацистские войска вошли в Польшу. Смэтс отказался от поддержки нейтралитета. Он был убежден, что Гитлер представляет собой самую серьезную угрозу миру и свободе во всем мире. В 9 утра в воскресенье, 3 сентября, министр иностранных дел Великобритании лорд Галифакс предъявил Германии последний ультиматум: вывести войска из Польши или столкнуться с войной. Алан Патон, автор, который в последующие годы завязал дружбу с Гарри Оппенгеймером, написал в своей биографии правой руки Смэтса Яна Хофмайра, что англоязычная Южная Африка ждала, "напряженно и тревожно", решения, которое повлечет их молодых людей на войну. Никто из англоязычных жителей Южной Африки не был более напряжен и встревожен, чем евреи, чье будущее на земле зависело от исхода такой борьбы"⁴.

В 11 часов утра Великобритания объявила войну Германии. Премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен отправил Герцогу телеграмму и изложил альтернативные варианты: "Вы можете объявить войну Германии, разорвать с ней дипломатические отношения или остаться нейтральным. Я прошу вас не следовать третьему пути"⁵ В кабинете Герцога произошел серьезный раскол по этому вопросу, но в парламенте Герцог остался при своем мнении. Смэтс не согласился. Последовали долгие и противоречивые дебаты. Но к концу дебатов Смэтс перевесил 80 голосов против 67. (Эрнеста Оппенгеймера, который в предыдущем году ушел из политики, чтобы сосредоточиться на своих деловых интересах, уже не было в парламенте, чтобы отдать свой голос). Перевес был незначительным: если бы еще семь членов парламента поддержали Херцога в пользу нейтралитета, история Южной Африки могла бы пойти совсем по другому пути.⁶ Херцог подал в отставку с поста премьер-министра. Сматс сформировал новый кабинет и 6 сентября разорвал отношения с Германией. Южная Африка была в состоянии войны.

Для Гарри Оппенгеймера нейтралитет означал бы "серьезный личный конфликт лояльности". Его личные и общественные чувства - фактически, все его мировоззрение - долгое время формировались под влиянием преданности Британии, опосредованной широким южноафриканизмом, который отстаивали Бота и Смэтс, и обязательствами перед империей, которые это влекло за собой. Имперское наследие де Бирса, выдающееся положение его семьи в рамках того, что он называл "традицией Родса", его образование в Чартерхаусе и Оксфорде, его приверженность самой идее Британского содружества наций - все это делало его таким. Его немецкое наследие не имело особого значения, как и еврейское происхождение его семьи. В детстве Гарри и Фрэнк лишь однажды были взяты Эрнестом в гости к своим тетям в Германию. "Это нам понравилось, но общение с немецкими родственниками, какими бы очаровательными и добрыми они ни были, как-то практически ничего для нас не значило", - вспоминал позже Оппенгеймер. Они, казалось, принадлежали к другому миру, который был вне нашего опыта и интересов, и это, я думаю, было то, чего ожидал и, возможно, желал мой отец". Старшая сестра моего отца, Лина Леви, к которой он питал особую привязанность, однажды ненадолго посетила нас в Южной Африке, но это было все. Когда мы говорили о наших немецких родственниках, а это случалось редко, то всегда в выражениях привязанности, но в моем поколении они никогда не были частью нашей семейной жизни. Доходило до того, что нацистское истребление евреев, хотя оно и касалось многих моих родственников, затрагивало меня скорее по гуманитарным и политическим соображениям, чем по личным. Если мой отец считал иначе, он никогда не говорил мне об этом"⁷ Преданность Оппенгеймера Британскому содружеству, предчувствие нацистской тирании и, возможно, болезненные воспоминания о бегстве его семьи из Кимберли в 1915 году подтолкнули его к выступлению против Гитлера. У твердой позиции Оппенгеймера против нейтралитета было еще одно измерение, как личное, так и политическое. Он был человеком Смэтса.

Человек Сматса

Гарри Оппенгеймер был воспитан так, что считал генерала Смэтса героем. В детстве он относился к Смэтсу с чем-то близким к почитанию. Эрнест Оппенгеймер считал Смэтса своим другом. Он был предан ему в политическом плане, хотя, как позже напишет Гарри, его отец не был слеп к некоторым "недостаткам и двусмысленностям этого сложного характера".⁸ Смэтс присутствовал на вечеринке по случаю 21-го дня рождения Гарри в гостинице Spread Eagle Inn в 1929 году и выступил на ней. По возвращении в Южную Африку, во время пребывания Эрнеста на посту члена парламента от Кимберли, Гарри с интересом слушал с галерки выступления Смэтса в Палате представителей, в перерывах между составлением парламентских речей своего отца. Гарри был приверженцем смутсианской политики холизма, с ее своеобразной концепцией роли и обязанностей Южной Африки в Британском содружестве.

За несколько месяцев до начала войны Эрнест пригласил Смэтса вместе с верным другом Смэтса Денейсом Рейтцем слетать в Гому на северной оконечности озера Киву. Сматс хотел увидеть впечатляющий вулкан Ньямурагира. Гарри присоединился к группе, и это был первый раз, когда он находился в компании Смэтса в течение длительного времени. Во время путешествия на север группа остановилась на день или два в государственном доме Зомбы, столицы тогдашнего Ньясаленда. Сматс, как это было в его характере, был полон решимости подняться на плато Зомба. В то время как Рейц и Эрнест решили отказаться от подобных усилий, Гарри сопровождал государственного деятеля до самой вершины. По мнению Гарри, Сматс не был прекрасным собеседником, но "когда он был в настроении, он мог быть очень хорошим монологом". А на горе в Зомбе Смэтс трогательно размышлял о своих военных впечатлениях в Танганьике - не о военных делах, а о красоте и великолепии Восточной Африки. Оппенгеймер позже вспоминал об их встрече: "Я рад, - сказал Смэтс, - увидеть больше Африки, пока есть время. Злые силы движутся в мире, и Содружеству предстоит большое испытание. Я думаю, что таких праздников, как этот, не будет еще много лет". Затем, когда мы стояли на вершине горы Зомба, глядя в наступающих сумерках на великолепную, изрезанную горную сцену, Смэтс повернулся ко мне и сказал: "Гарри, разве это не прекрасно - быть африканцем?" ⁹.

Всего несколько месяцев спустя Смэтс отказался от нейтралитета и втянул Союз в войну. Это было решение, писал позже Оппенгеймер, за которое он испытывал огромное "чувство личной благодарности". Херцог считал поступок Смэтса большим просчетом и "самой роковой ошибкой, когда-либо совершенной ответственным государственным деятелем".¹⁰ Он объединился с Д. Ф. Маланом, чтобы сформировать партию "Херенигде Насиональ" (Объединенная национальная партия). Вступление Союза во Вторую мировую войну также способствовало активизации и отравлению сил африканерского национализма, который в последние годы переживал мощное культурное возрождение. Его кульминацией стало празднование столетия Великого похода в 1938 году. Многие правые националисты, некоторые из которых прониклись теорией национал-социализма, полностью отказались от партийной политики и стали участвовать в фашистских или пронацистских организациях, таких как "Новый порядок" Освальда Пироу, "Оссевабрандваг" Ханса ван Ренсбурга или "Серые и коричневые рубашки".¹¹ Антисемитизм был их краеугольным камнем.¹²

За короля и страну

26 января 1940 года, когда в доминионах началась мобилизация, Оппенгеймер добровольно отправился на военную службу. Через несколько дней он был призван в резерв в звании временного второго лейтенанта. Через две недели он прошел курс 491G для офицеров разведки в Южноафриканском военном колледже в Претории.¹³ 17 июня Оппенгеймер поступил на постоянную службу и был прикреплен к разведывательному отделу штаба обороны, а в декабре переведен в 5-ю южноафриканскую бронеавтомобильную роту танкового корпуса. Затем последовал очередной курс с 18 сентября по 15 октября. Оппенгеймер старательно хранил все свои расписания, отчеты и конспекты лекций с аккуратными примечаниями, написанными от руки карандашом. Одна из таких лекций была посвящена "чувству буша". У тех, кто родился в кустах, это чувство должно быть врожденным. Если же вы его не культивируете - применяйте изученные принципы с решимостью и здравым смыслом", - гласили официальные конспекты лекций. Рядом Оппенгеймер добавил от руки: "Обретите уверенность... стойте спокойно, не шумите, и вас не заметят в кустах".¹⁴

Все навыки, полученные Оппенгеймером в Военном колледже и на последующих учебных маневрах в сельве к северу от Претории, могли принести лишь скромную пользу. Когда в апреле следующего года пришел призыв отправиться "на север", его отправили в Западную пустыню, а не в абиссинские заросли, где итальянские войска уже были приведены в полную боевую готовность. Оппенгеймер с легкостью прошел курс обучения, получив право на повышение в звании лейтенанта. Его офицер по обучению отметил, что Гарри не владеет африкаанс, и добавил, несколько неуместно, "немного французского и немецкого". Оппенгеймер был признан "умным молодым офицером, который усердно работал и добился хороших результатов". Он был немного "зеленым", но "далеко пойдет, если наберется опыта в полковой работе".¹⁵

Гай Янг, друг Оппенгеймера, его боевой товарищ и впоследствии коллега по бизнесу, вспоминал о Гарри как о "хорошем солдате", который проявлял себя "хладнокровно и спокойно" в "самых разных сложных обстоятельствах". Как офицер разведки он был "идеален". Янг вспоминал: "Ужасно зря, что с его фантастическим умом его не взяли в генеральный штаб. Однажды я сказал ему, что он зря оказался в нашем полку. "Именно там я и хочу быть", - огрызнулся он. Гарри присоединился к нам в 1940 году, когда мы еще служили в 5-й южноафриканской бронетанковой роте, находившейся на маневрах к северу от Претории. Он был как всегда щедр, свободно одалживал свой огромный купе Packard своим друзьям или отвозил нас на ужин в ресторан Polly's в Претории, где заказывал большую банку русской икры. Позже в том же году мы объединились с 4-й бронеавтомобильной ротой и стали 4-м бронеавтомобильным полком СА под командованием полковника [Денниса] Ньютона-Кинга, а в начале 1941 года переехали в лагерь Ориби в Питермарицбурге, чтобы подготовиться к отправке в Египет. Эрнест и Ина приехали в Дурбан, чтобы проводить Гарри. К неудовольствию Ины, на прощальном ужине в старом отеле Marine нас было тринадцать человек". На самом деле, признался Гарри Ине, жизнь в 4-м бронетанковом полку СА показалась ему "мрачной" по сравнению с товарищеским общением в 5-м бронетанковом полку в бушвельде. Все казались недовольными в той или иной степени. Функции офицера разведки в новых условиях показались ему несколько непрозрачными, и он не мог определиться, сказал он Ине, будет ли ему лучше всего подходить "раздражение и едкость или спокойствие в духе мистера Микавбера". Несомненно, заключил Гарри, это будет мистер Микоубер, как линия наименьшего сопротивления. В любом случае он уже "давно отказался от мысли, что я могу сделать что-то действительно полезное".¹⁶

Уныние уступило место предвкушению приключений, когда в конце апреля 1941 года новый полк Оппенгеймера отплыл в Египет на борту "Императрицы Австралии". Эрнест, Ина и ее маленький сын Майкл провожали его в доках Дурбана. Оппенгеймера, с его инстинктом иронии, позабавили прощальные слова Майкла: "До свидания, надеюсь, вы приятно проведете время". "Императрица Австралии" еще не была переоборудована в военный корабль. Это была масса мрамора и позолоты, довольно роскошная в старомодном стиле. По словам Гая Янга, Оппенгеймер оценил возможность пить вино и ужинать в стиле, чтобы еще немного побыть в пустыне.¹⁸ У своего отца Гарри с жадностью выпрашивал новости о том, что происходит в компаниях Anglo American и De Beers. Не забудь прислать мне копию своей речи и вообще держать меня в курсе реальной жизни!" - написал он в своем первом письме домой. Я буду писать так часто и подробно, как только смогу, чтобы у вас был полный отчет об этом приключении".

6 мая "Императрица Австралии" прибыла в Порт-Тьюфик на южном конце Суэцкого канала. Бизнес все еще был в центре внимания Оппенгеймера. Высадившись на берег, он надеялся использовать первые несколько недель, чтобы подумать о промышленных алмазах и возобновлении контракта с Consolidated African Selection Trust. Однако вскоре его полк был отправлен по железной дороге в Эль-Амирию, недалеко от Александрии, для обучения. Поездка из порта была "невыразимой": поезд был грязным и переполненным, а температура была самой высокой за последние 88 лет. Оппенгеймер, помешанный на чистоте, нашел лагерь "довольно одиозным". Помывочные и санитарные условия практически отсутствовали. Еда была неполноценной, и все это было "полным свинарником", - жаловался он отцу.²⁰ Единственной спасительной чертой было то, что он делил "очень хорошую большую палатку" с другом, майором Крейгом Андерсоном, который был вторым помощником полковника Ньютона-Кинга. Тем не менее внешне Оппенгеймер сохранял невозмутимость. Когда отношения в полку стали напряженными, ему удалось остаться "в самых лучших отношениях со всеми", сообщал он своему отцу в одном из ранних писем домой.²¹

Ина вместе с Доффом Сасскиндом организовала "Каледонский рынок" - сбор средств на покупку мелких удобств и предметов роскоши для военнослужащих. Во время своего путешествия на север Оппенгеймер отправил Ине полный список имен военнослужащих своего полка и различных сигнальных эскадрилий. Он просил ее отправлять им посылки под вымышленным именем, поскольку не хотел быть связанным с этим предприятием. Ина постоянно снабжала войска деликатесами: бутылками шампанского, упаковками билтонга и банками фуа-гра из Труппса. За один раз она отправляла до 60 посылок. Ина и Эрнест также решили ради короля и страны превратить главный дом в Брентхерсте в военный госпиталь. Они переехали и поселились в Литтл-Брентхерсте. Госпитали Йоханнесбурга были переполнены людьми, получившими инвалидность с фронта; супругам не нужно было все пространство Брентурста, а дом стал бы значимым вкладом в военные действия. Военный госпиталь в Брентхерсте обслуживал в основном жертв ожогов. В чем-то эта инициатива напоминала усилия Бернарда Оппенгеймера по оказанию помощи солдатам-инвалидам во время Первой мировой войны. Гарри одобрил эту идею и сказал отцу, что хорошо "сделать что-то личное".²² На это Ина ответила, что ему придется "заболеть какой-нибудь затяжной болезнью" и "приехать и вылечиться там самому".²³

Затишье перед бурей

После обучения солдаты 4-го бронеавтомобильного отряда СА обнаружили, что в пустыне может пройти много времени без особой активности. На песчаных холмах они проводили долгие часы, сидя на своих машинах и сканируя горизонт в поисках признаков движения, которые не спешили появляться. "Мы... сидим в пустыне и мало что делаем, кроме как ведем проигрышную борьбу с пылью", - жаловался Оппенгеймер отцу.²⁴ Его полк был разбит на четыре части: три эскадрона располагались вдоль линии фронта, наблюдая за передвижениями противника, а штаб полка прикрывал тыл. Войска по очереди патрулировали линию фронта по несколько дней. Передовые машины поддерживали радиосвязь с машинами эскадрона, следовавшими за ними, а штабы трех эскадронов - с радистами штаба полка. Задача Оппенгеймера, как офицера разведки, состояла в том, чтобы просеять всю присланную ему информацию, собрать воедино общую картину, а затем посоветоваться с Ньютон-Кингом и Андерсоном о том, что следует передать в дивизионный штаб. Это не так просто, как кажется, сообщал он отцу: "Все это речь, радиотелефония, и нужно быть осторожным, чтобы говорить так, чтобы четко передать то, что ты имеешь в виду, своей стороне, не выдавая ничего врагу, который, конечно, постоянно прослушивает нас"²⁵ Оппенгеймер составлял сводку операций за каждый день и вел архив записей разведки. И последнее, но не менее важное, "но бесконечно худшее", как он невесело заметил своему отцу, он выступал в роли своего рода адъютанта и "собеседника" полковника.

Грей Флетчеру, жизнерадостному парню, принятому на работу в компанию "Оппенгеймер и сын" после войны, был всего 21 год, когда он впервые встретил Гарри по пути в Египет. Фамилия Оппенгеймер не имела для него особого значения. Он просто подумал, что Гарри "кажется довольно милым парнем". Флетчер был командиром эскадрона "В", и у него быстро сложилось впечатление, что "парень из разведки" из 4-го бронетанкового корпуса СА был "довольно смышленым парнем". Он посылал письменные отчеты, чтобы держать вас в курсе событий на всем фронте, которые затрагивали ваши фланговые войска, бригаду и дивизию, давая вам целостную картину происходящего. Это было довольно необычно в моем опыте общения с офицерами "I", и я думаю, что это одна из причин, по которой этот полк был знаменит. В некоторых книгах о войне в пустыне приводятся слова людей из разведки [немецкого командующего Эрвина] Роммеля о том, что 4-й бронеавтомобильный полк был абсолютно страшным, потому что от него невозможно было избавиться. Они говорили, что когда бы вы ни посмотрели вверх, эти машины следили за вами.

Беспроводная связь велась шифром Морзе, а оператором в машине полковника Ньютона-Кинга был Хью Скелли. Он использовал "темные и выразительные глаза" Оппенгеймера как барометр неприятностей. Когда он пытался укрыться в машине во время бомбежки, его глаза говорили мне, что нас ждет - веселый ад или мирное сосуществование с врагом", - вспоминал позже Скелли.²⁷ Среди солдат Оппенгеймер приобрел репутацию человека, проявляющего сдержанную щедрость. По воспоминаниям Скелли, он оставлял свою банку балканского табака (Balkan Sobranie) рядом с местом Скелли, "таким образом он хотел сказать: "Угощайтесь"". Приказы Оппенгеймера часто формулировались как вежливые просьбы. Он был таким мягким человеком, - вспоминал позже Скелли: Я никогда не мог понять, почему, имея столько денег, он добровольно отправился на поле боя, когда мог бы спокойно работать в Каире или дома".

До того как немцы начали крупное наступление в середине сентября, Оппенгеймеру показалось, что он недостаточно занят. Я надеюсь, что эта война не затянется на 10 лет", - протестовал он своему отцу в июне, прежде чем признать, что поворот Гитлера в сторону пакта о ненападении со Сталиным может существенно изменить ход войны. На самом деле я не думаю, что война может продлиться до осени 1942 года, и она вполне может быть гораздо короче. А ты как думаешь?" - спросил он.²⁸ Эрнест ответил, что убежден, что в 1942 году "все закончится".²⁹ В июле 4-я бронемашина СА переехала в менее изолированный лагерь, где Оппенгеймер имел возможность увидеться со многими друзьями и соратниками своего отца. Среди них были Комар и Тони Уилсон (братья, работавшие на "Англо"), Панч Барлоу и сэр Джордж Албу, чей отец основал "Дженерал майнинг энд финанс корпорейшн". Особняк рантье Альбу, Нортвардс, находился совсем рядом с Брентурстом.

Отношения между отцом и сыном были интимными и напряженными. Эрнест писал ежедневно, добавляя новости по ходу дела, а затем отправлял свои письма Гарри каждый понедельник. Он держал своего наследника в курсе коммерческих, политических и бытовых дел, с удовольствием передавая сплетни с заседаний Anglo и De Beers и подписывая свои письма "С любовью, папочка". Письма отцовской семьи военного времени пронизаны теплом и привязанностью, написаны в оживленном, потоковом стиле, отражающем его буйную личность. Иногда в них присутствует тот же усталый юмор Гарри: "При всем том, что я всегда рад ехать в Кимберли, - признался Эрнест сыну после заседания совета директоров De Beers, - я особенно рад уезжать снова"³⁰.

Эрнест относился к Гарри как к доверенному лицу и советчику, наследнику не только семейного бизнеса, но и соглашений и фарибелей, которые сформировали их империю. Люди из группы Барнато "завистливы" и "склонны к озорству", предупреждал он Гарри, ссылаясь на давний инцидент, в котором один из Джоулов обидел Фрэнка Оппенгеймера. Работать с ними не стоит, но они "всегда способны объединиться с другими против нас", - предупредил Эрнест. Контроль над алмазной торговлей стоит того, чтобы им обладать, и мы должны оставаться сильными", - подчеркнул он.³¹ Алмазы были главной заботой магната, но он много писал о медных рудниках в Северной Родезии и проблемах с рабочей силой там. Я слишком долго пренебрегал золотыми приисками", - признался Эрнест Гарри, но он обязался "работать еще усерднее, чтобы играть более активную роль в делах Anglo American"³².

На все эти вопросы Гарри писал длинные и продуманные ответы. Он внес свой вклад в назначение членов правления. Он вносил предложения для Алмазной корпорации: "Как насчет создания синдиката для покупки бриллиантов в Нью-Йорке?"³³ И он признал, что пришло время отделить промышленную часть от остального алмазного бизнеса, хотя его беспокоило, к чему это может привести.³⁴ Его отец внимательно слушал.

Гарри и Эрнест обменялись мнениями о насущных политических проблемах современности. Уже шли разговоры о том, что Северная Родезия и Южная Родезия объединятся с Ньясалендом при новом устройстве. Лорд Харлеч, бывший британский колониальный министр, занимавший пост верховного комиссара в Южной Африке с 1941 по 1944 год, держал Эрнеста в курсе событий, а Эрнест, в свою очередь, информировал Гарри. Политика оказывала гравитационное воздействие на бизнес, и внутренняя сфера попала в их орбиту. Эрнест был уверен, что после войны произойдет объединение трех территорий - в итоге в 1953 году была создана Федерация Родезии и Ньясаленда, или Центральноафриканская федерация, - и советовал Гарри, что это повлияет на перспективы Anglo American. Перед войной Эрнест купил несколько ранчо в Южной Родезии, включая, что особенно важно, Шангани, и в 1937 году основал компанию Shangani Corporation Limited.Шангани стало тем поместьем, в котором вскоре будут регулярно отдыхать поколения Оппенгеймеров, и Гарри обнаружил в его приобретении некую серендипичность: "В свете политических событий, предрекаемых лордом Харлеком, я рад, как никогда, что мы купили это ранчо"³⁶ "Как весело мы там проведем время, когда закончится эта несчастная война", - восторгался он, узнав, что Эрнест установил в Шангани плавательную ванну³⁷.

Отец и сын разделяли страсть к африканистике. Эрнест начал собирать материалы в Кимберли после англо-бурской войны, а в Литтл-Брентхерсте он собирал библиотеку. Он с энтузиазмом писал Гарри о своих последних приобретениях: чеке, подделанном принцессой Радзивилл, письме Дэвида Ливингстона Роберту Моффату и рукописи Уинстона Черчилля о его пленении и побеге во время англо-бурской войны. Эрнест постоянно снабжал Гарри романами и биографиями во время его пребывания в пустыне. Он присылал ему книги о Драммонде Чаплине, бывшем управляющем Британской южноафриканской компании в Южной Родезии ("так жаждет одобрения окружающих... скорее похож на школьника-переростка"³⁸, - усмехался Эрнест), лорде Галифаксе и Георге VI. Гарри попросил полное собрание сочинений Шекспира и "Исповедь" святого Августина. Его литературные суждения часто бывали язвительными. Жизнь Драммонда Чаплина была разочаровывающей книгой, "или, скорее, какой разочаровывающей была его жизнь".⁹ Стиль "Египта лорда Ллойда после Кромера" был "трудоемким и во всех отношениях подходящим для того, кто так почти закончил свою карьеру в качестве президента Чартерной компании".⁴⁰

'Vuil [грязный] Хендрик': Гарри Оппенгеймер в Западной пустыне, 1942 год. (Библиотека Брентхерста)

Эрнест заботился о благополучии своего сына. Ты не должен думать, что я не думал о тебе каждый день", - уверял он Гарри.⁴¹ Эрнест посылал ему трубки, табак, одежду для защиты от пыли, наручные часы и всевозможные полезные принадлежности. Его забота распространялась и на санитарию Гарри. Гарри был щепетилен в вопросах личной гигиены, и условия жизни в пустыне казались ему оскорбительными для его достоинства. Отсутствие мытья просто ужасно. Замечу ли я, когда от меня начнет нестерпимо вонять, - или это похоже на галитоз?" - задавался он вопросом.⁴² Тем не менее Гарри разработал методику, позволяющую обходиться одним галлоном воды в день. Набрав в кружку воды, он мыл руки, потом ноги, а затем протирал себя влажной губкой, сбрызнутой одеколоном (он предпочитал марку 4711). Эрнест был в ужасе. Он поспешно отправил партию одеколона. Дорогой папочка, ты не мог придумать ничего более полезного или того, что мне понравится больше, - поблагодарил его Гарри. Если он и не делает человека чистым, то, по крайней мере, создает иллюзию чистоты!

К августу Гарри все больше разочаровывался в однообразии своих будней. Он объяснил Эрнесту: "Я сижу у машины в пустыне, веду карту обстановки, время от времени выхожу посмотреть на наши различные патрули, а в остальном читаю, сплю и ем консервы. Не слишком вдохновляющее существование"⁴⁴ Единственным плюсом была однодневная поездка в отдаленный оазис Сива. Там оракул однажды сказал Александру Македонскому, что он законный фараон Египта и что он завоюет Персидскую империю. Оппенгеймер был особенно рад погрузиться в "ванну Клеопатры", античный природный источник. Однако утомительная жизнь на севере должна была кардинально измениться.

Сентябрь 1941 года: Вкус боевых действий

В субботу, 13 сентября, Оппенгеймер услышал сообщения о необычной активности на немецкой стороне Пограничной проволоки - забора, построенного итальянской армией Бенито Муссолини, который отделял союзников от войск Оси. Во время ночного патрулирования ему удалось перехватить немецкие беспроводные передачи. Его полк был предупрежден о готовящейся атаке. На рассвете в воскресенье две сильные вражеские колонны стремительно двинулись вперед. 4-й бронеавтомобильный полк СА получил приказ отступить в случае атаки противника. Их роль заключалась в разведке, и их машины Marmon-Herrington не могли сравниться с танковой дивизией. Основная тяжесть наступления пришлась на правую часть полка Оппенгеймера, и противник двигался так быстро, что к тому времени, когда полковник Ньютон-Кинг принял решение о перемещении штаба, было уже слишком поздно. Оппенгеймер рассказывал о событиях своему отцу: "К тому времени, как мы начали движение, враг, должно быть, почти поравнялся с нами, а затем повернул и оказался на нашем фланге, пока мы отходили. Я услышал сильный грохот, а затем увидел, как слева от нас, на высоте примерно 1500-1000 ярдов, появилась масса танков. Они сразу же начали обстреливать нас, и нам ничего не оставалось, как бежать, преследуя танки. Я был в самом центре событий, и это было невероятно захватывающе, как на "Гигантском гонщике" в Кимберли, и хотя я не горю желанием играть в эту игру снова, должен признать, что мне понравилось. Снаряды разрывались вокруг моей машины"⁴⁵ Погоня, казалось, продолжалась целую вечность, но на самом деле она длилась менее 15 минут. В самый разгар погони над городом пролетело 45 самолетов. Бронеавтомобилям 4-й СА удалось сократить расстояние между собой и немецкими танками; они выровнялись и продолжили запланированный отход.

Гай Янг позже вспоминал, что полковник Ньютон-Кинг, сидя на своей бронемашине, методично отмечал на карте позиции немецких танков, пока поступали сообщения от операторов беспроводной связи из штаба эскадрильи. Через несколько минут между бронемашинами 4-й СА и немцами стоял только штаб полка. Ньютон-Кинг продолжал делать пометки на карте, пока Оппенгеймер не смог больше терпеть: "Сэр... нет необходимости смотреть на карту. Если вы просто посмотрите вверх, то увидите танки совершенно отчетливо", - осторожно предложил он.⁴⁶ Последовал мощный натиск. Штаб полка подвергся обстрелу, и в этой суматохе машина полковника сломалась. Ее пришлось поджечь и бросить. Ньютон-Кингу, Оппенгеймеру и их водителю повезло, что их подобрала проезжавшая мимо британская 25-фунтовка, так как в противном случае они почти наверняка попали бы в плен. На самом деле их полковой грузовик был захвачен с тремя солдатами и кучей личных дел на борту. С немецкого пропагандистского пункта в Зезене пришло сообщение, что бойцы 4-го бронеавтомобильного полка СА попали в плен или были убиты. Имя Оппенгеймера было упомянуто в числе потерь. Взрывы продолжались всю ночь. Однако к утру следующего дня стало ясно, что предел немецкого продвижения достигнут. Немцы двигались слишком быстро для своих транспортных колонн, и командир танковой дивизии Иоганн фон Равенштайн отдал приказ повернуть назад. К пяти часам вечера полк Оппенгеймера вернулся на исходную позицию. Это были бурные 36 часов и первый настоящий опыт войны для 4-го бронетанкового полка СА. "Думаю, нам очень повезло", - сказал Гарри Эрнесту впоследствии.⁴⁷

Осада Тобрука

Хотя Тобрук находился на территории Ливии, контролируемой державами Оси, его порт оставался занятым небольшим контингентом союзных войск, когда большая часть сил Западной пустыни была отправлена воевать в Греческой и Сирийской кампаниях. Оккупация союзниками Тобрука лишила державы Оси порта снабжения, расположенного ближе к ливийской границе, чем Бенгази, который находился в 900 километрах к западу от египетской границы и был в пределах досягаемости бомбардировщиков RAF. Генерал Роммель был полон решимости захватить гавань. Осада началась в апреле и продолжалась в течение двух безуспешных попыток союзников оказать помощь. В ночь на 17 ноября 1941 года сухопутная армада британской Восьмой армии прорвалась через проволочное заграждение Муссолини в Ливию. Началась операция "Крестоносец", целью которой было уничтожение бронетехники Роммеля, захват Киренаики и освобождение Тобрука.

Наступление возглавили бронеавтомобильные полки: 4-й бронеавтомобильный батальон СА, 3-й батальон разведки СА, 11-й гусарский и Королевский драгунский полки. В течение двух недель Оппенгеймер находился в самом центре событий. Его полк отправился в путь в сумерках безлунной ночи. Поначалу им мешал дождь, превративший большую часть пустыни в болото, и машины не могли развивать скорость более пяти миль в час. Ориентируясь по карманным компасам, они нашли брешь в проволочном заграждении длиной семь ярдов. К полуночи они проехали. На следующий день полк продолжил продвижение, встречая легкий огонь противника утром и более сильный обстрел во второй половине дня. "Все это было приятно, но не очень смертельно", - докладывал Гарри Эрнесту.⁴⁸ Через два дня они оказались за хребтом Сиди-Резег. После этого конфликт обострился. 3 декабря Оппенгеймер написал отцу отчет:

Сегодня впервые за две недели мы вышли из боя, но я слишком устал и занят, чтобы писать длинное письмо, и хочу сказать, что пока мне везет, я в порядке и в хорошей форме... Первые два дня были сравнительно спокойными, и к тому времени мы перевалили через хребет Сиди-Резег. Затем началось настоящее веселье, мы уклонялись от участия в грандиозных танковых сражениях, давая оперативный комментарий [о] позиции по беспроводной связи. Это была захватывающая работа, так как немецкая артиллерия была неприятно точной, а искусство заключается в том, чтобы быть достаточно близко к быстро движущемуся танковому сражению, чтобы сообщать о нем должным образом, не попадая под орудия обеих сторон... Нам далеко не всегда это удавалось, но до сих пор нам везло... Первым действительно зверским эпизодом была немецкая атака на южноафриканскую 5-ю бригаду. Мы видели все это, и это было ужасно - и значительно отличалось от сообщений в новостях. Мы выбрались, не имея ничего, но, к счастью, с очень малыми потерями. С тех пор у нас была неприятная работа - совершать рейды... в тыл врага, чтобы помешать его транспорту и вообще вызвать "тревогу и уныние".⁴⁹

Днем 22 ноября 5-я южноафриканская пехотная бригада попыталась захватить часть хребта Сиди-Резег. Попытка не удалась, и союзники были вынуждены отступить, когда 21-я танковая бригада атаковала с севера и северо-запада. На следующий день, 23 ноября, был Totensonntag, воскресенье мертвых, когда немцы поминали тех, кто погиб во время Первой мировой войны. Теперь 5-я южноафриканская бригада оказалась под прицелом 15-й танковой. Завязался беспорядочный бой, и 21-я танковая бригада двинулась на подкрепление. К концу дня 5-я южноафриканская бригада была практически уничтожена. Она потеряла две трети своих бойцов, большинство из которых попали в плен, и всю тяжелую технику. Досталось и 7-й бронетанковой дивизии: в ней осталось всего 70 танков, и, похоже, Роммель оказался под угрозой окружения.

Тем временем 4-я бронемашина СА взяла своих пленных, и Оппенгеймеру, который немного говорил по-немецки, было поручено добыть информацию. Она должна была оказаться полезной для британской Восьмой армии в целом. Кодовое имя Оппенгеймера среди его товарищей было "Оппеншлосс". Один из связистов полка позже вспоминал, что Оппенгеймеру удалось развязать язык "очень назойливому молодому нацисту" (который отвечал только "nicht verstehen"), пригрозив отправить его в польское подразделение 2-й стрелковой бригады.⁵⁰ 26 ноября новозеландцы захватили Белхамед и Сиди-Резег, а гарнизон Тобрука взял Эль-Дуду. Этой ночью два войска встретились у Эль-Дуды и временно сняли осаду Тобрука. Но битва продолжалась. Роммель пытался изолировать британские дивизии от их транспортных линий. Части британской Восьмой армии получили новые приказы. 4-е бронеавтомобили СА были отправлены к западу от Тобрука, чтобы попытаться нарушить коммуникации Оси вдоль прибрежного маршрута. Но они были замечены противником, и один из их эскадронов подвергся бомбардировке восемью "Мессершмиттами-110". У южноафриканцев не было зенитных орудий. Спуститься с эскарпа не было никакой возможности, и они не могли выйти на прибрежную дорогу. Полковник Ньютон-Кинг неохотно отступил. Полк отступил под непрерывным огнем, потеряв при этом три бронемашины. Это была жестокая битва.

В первую неделю декабря бронеавтомобили 4-й СА были отправлены на ремонтную базу RAF в Эль-Адем, где их машины могли быть отремонтированы. Операция "Крестоносец" продолжалась, с трудом, но благоприятно для союзников. 7 декабря Роммель был вынужден отвести свои силы на позиции в Газале, а 15 декабря он приказал отступить в Эль-Агейлу. 16 декабря 2-я южноафриканская дивизия начала атаку на порт Бардия, гарнизонированный тысячами немецких и итальянских войск, и ٢ января ١٩٤٢ Бардия пала. В январе после ожесточенных боев южноафриканцам достался Соллум. ١٧ января союзные войска окружили укрепленную позицию на перевале Халфайя, включая уступ, плато над ним и окружающие овраги, и отрезали ее от моря. Роммель, казалось, был остановлен.

Несмотря на то, что Оппенгеймеру, по его собственным словам, понравился этот конфликт, он был рад, когда все закончилось. "Я бы ни за что не пожалел, что был там, но это было довольно утомительно, и мое любопытство относительно того, что такое сражение, полностью удовлетворено", - заявил он Ине.⁵¹ Эрнесту он написал: "Это было довольно страшно, но... захватывающе, и я почти наслаждался этим, конечно, я бы ни за что не пропустил это"⁵² 4-я бронемашина проявила храбрость в бою, и британская 7-я бронетанковая дивизия высоко оценила ее вклад. В знак уважения полк был удостоен уникальной чести: права носить знаменитую эмблему 7-й бронетанковой дивизии "Крыса пустыни", вышитую на ткани.

Гарри Оппенгеймер в военной форме во время Второй мировой войны. (Библиотека Брентхерста)

Бир Хаким и политические размышления

С 1 по 7 января Оппенгеймер взял отпуск. Он отправился в Александрию, где остановился в отеле Metropole, и в Каир, где насладился традиционным арабским ужином в доме Абдула Гомати, делового партнера Эрнеста. Но отдых был недолгим. Роммель успел перегруппировать свои потрепанные силы. 21 января он начал очередное наступление. Немецкие панцеры снова неслись на него. Британская Восьмая армия послала сигнал полковнику Ньютон-Кингу. 4-я бронемашина СА должна присоединиться к 1-й бронетанковой дивизии на дороге к Масусу и вести разведку. "Мы снова принимаем самое активное участие в этой войне! воскликнул Гарри, обращаясь к Эрнесту. Мастер Роммель, похоже, удивил нас - и это, по-моему, совершенно непростительно с нашей стороны. Мы приехали, полные идей о Триполи, а оказались втянуты, совершенно без приказа, в явно стремительный отход!"⁵³ Погода была отвратительной - ледяной ветер, дождь и пыль - и в этих обстоятельствах Оппенгеймер занял позицию "почти оскорбительной жизнерадостности", соглашаясь со всеми и надеясь на лучшее.⁵⁴ 4-й бронемашине СА удалось подбить несколько вражеских грузовиков, но "в целом", - с сожалением сказал Гарри отцу, - "битва не заслуживает комментариев". К 5 февраля неожиданная контратака Роммеля заставила британцев отступить на 350 миль, от западной границы Киренаики до линии Газалы. Линия Газалы представляла собой ряд оборонительных сооружений, протянувшихся через пустыню за минными полями и проволокой от Газалы на побережье до старой османской крепости Бир-Хаким в 50 милях к югу. В каждом квадрате размещалась бригада, а между квадратами регулярно проводились патрулирования. Бронеавтомобили 4-й СА должны были патрулировать пустыню вдоль самой южной части линии Газалы.

Во время этих длительных и зачастую не приносящих никаких результатов патрулирований у Оппенгеймера было время поразмыслить над политическими событиями на родине. Отсюда южноафриканская политика выглядит гротескно, - ворчал он отцу, прочитав, что Д. Ф. Малан внес в Палату собрания предложение о создании республики. "Полагаю, эта шутовская шутка должна быть серьезной", - проворчал Гарри. Однако он предсказал, что после победы союзников в войне фашистские режимы, которые поддерживают некоторые из сторонников Малана, "выйдут из моды". А пока "подобные дебаты должны заставить измену казаться если не желательной, то, по крайней мере, вполне респектабельной", - размышлял он в разговоре с Эрнестом.⁵⁵ С другой стороны, Оппенгеймер считал идею фундаментальных общественных изменений в социалистическом направлении "абсурдной", если только это не было "другим названием для полного изменения политики нации". В рядах вооруженных сил Южной Африки, участвовавших во Второй мировой войне, был небольшой, но активный контингент солдат, создавших добровольную организацию с социалистическими взглядами. Она называлась "Легион Спрингбок". Приобретение социализма было ограниченным, хотя некоторые члены легиона были информационными офицерами в популярной армейской образовательной службе (AES). AES возглавлял доверенное лицо Яна Хофмайра Лео Марквард, либеральный педагог и писатель, чей путь пересечется с путем Оппенгеймера в последующие годы. Его задачей было обучение солдат либерально-демократической философии гражданственности. Программа сыграла важную роль в развитии антифашизма. Ее послевоенное наследие проявилось в различных реформистских импульсах и инициативах в Объединенной партии, а позднее, когда она была сформирована в 1951 году, в "Факельной команде", которую Оппенгеймер частично финансировал.

Более широкие идеи, воплощенные в АЕС, начали формировать политические взгляды Оппенгеймера и, возможно, вскользь, его мысли о более публичной роли в гражданской жизни. Он объяснял отцу, что во время войны ему "впервые удалось увидеть и поговорить со многими людьми из классов, с которыми в обычной жизни я бы никогда не познакомился". "Это единственное хорошее, что есть в этой жизни", - заключил он.⁵⁶ Гарри считал, что большинство этих людей довольны своим положением. Они не были социалистами-революционерами. Напротив, они были готовы пойти на значительный риск в борьбе с фашизмом. Неужели кто-то всерьез думает, что после окончания войны люди захотят вернуться к социальной революции? с недоверием спросил Гарри у Эрнеста. По его мнению, рядовой солдат союзников сражался не за то, чтобы изменить систему, "а за то, чтобы не дать Гитлеру изменить ее". Конечно, многие социальные реформы были желательны, но лучший способ добиться реального прогресса - это решать одну проблему за другой: "отдельные вещи, которые считаются неправильными, а не размытые разговоры о новых системах любого рода". В этих эпистолярных размышлениях Оппенгеймер излагал своеобразное кредо, постепенный подход к социальным изменениям, который будет характеризовать его политику в течение долгого периода репрессий и реформ, который предстоял Южной Африке.

Мысли о доме

В апреле Оппенгеймер должен был пройти четырехнедельный курс обучения в Ближневосточной тактической школе в Хелуане по тактике немецкой армии и допросу пленных. Он с нетерпением ждал этого события, но в Западной пустыне возобновилась активность, и он не хотел оставлять свой полк без присмотра. Поэтому он посоветовался с генералом Фрэнком Тероном, чья дочь-рентгенолог Жаклин работала в военном госпитале Брентхерста. Терон настоял на том, чтобы Оппенгеймер продолжил курс. Гарри обнаружил, что теперь он "очень свободно" владеет немецким языком, но, отправившись из пустыни в Хелуан, он сообщил отцу, что с удивлением испытывает "сентиментальное сожаление по поводу ухода из полка".⁵⁷

За кулисами Эрнест Оппенгеймер маневрировал, чтобы вернуть сына домой. В начале войны Смэтс посоветовал Эрнесту, что, пережив потерю Фрэнка, он должен держать Гарри рядом с собой.⁵⁸ Гарри был наследником престола. Пора было положить конец его пустынным эскападам, какими бы благородными они ни были. Генерала И. П. де Вильерса, командующего 2-й южноафриканской пехотной дивизией, собирались перевести обратно в Союз, чтобы он возглавил Командование прибрежных районов со штаб-квартирой в Кейптауне. В то время в обществе широко распространился страх перед возможным японским вторжением, начатым откуда-нибудь с протяженного побережья Южной Африки, хотя Гарри считал, что такое нападение относится к области фантастики. Тем не менее Кейптаун был ближе к Брентхерсту, чем Западная пустыня, и идея вернуть Гарри в Союз понравилась Эрнесту. В конце марта, возвращаясь из пятидневного отпуска в Каире, Гарри провел ночь в штабе 2-й дивизии, и генерал де Вильерс с восторгом отозвался о сыне Эрнесту. Генерал де Вильерс "пел тебе дифирамбы и сказал мне, что он принимает командование в Союзе и... просит включить тебя в свой штаб", - писал Эрнест Гарри, не уточняя, кто с кем контактировал.⁵⁹

Официальная просьба о приеме Гарри в штаб генерала де Вильерса пришла в середине июня, и Гарри с нетерпением написал Эрнесту, что "идея вернуться в СА и увидеться с тобой так замечательна". Я буду чувствовать себя змеей в траве, покидая полк; но все будет в порядке, я хорошо видел три крупных ливийских сражения, не говоря уже о нашем личном маленьком сражении в сентябре прошлого года, так что, думаю, я смогу достойно занять место одного из многих солдат Союза, которые, как мне сказали, жаждут крови". Но может ли что-то столь прекрасное произойти на самом деле? ⁶⁰ Была только одна проблема. Гарри находился в самом разгаре одного из тех самых сражений, о которых он только что упомянул: битвы при Газале, которая длилась с 26 мая по 21 июня.

Битва при Газале и падение Тобрука

К весне 1942 года и союзники, и страны Оси готовились к новому нападению. Черчилль хотел добиться победы Великобритании над немцами до того, как американцы введут в войну значительное количество войск. Роммель считал, что необходимо начать новое наступление в Киренаике, пока преимущество союзников в танках и живой силе не стало слишком большим, и в марте он лично посетил Гитлера, чтобы получить его разрешение. Разрешение было получено 1 мая, но только на наступление с целью прорыва линии Газалы и захвата Тобрука. План Роммеля заключался в том, чтобы предпринять попытку прорыва основной линии Газалы. Пока это будет происходить, он поведет Африканский корпус в фланговую атаку, проходящую к югу от Бир-Хакима, где XX итальянский корпус возглавит наступление. Немцы, в свою очередь, должны были развернуться на север и продвинуться за британской линией фронта к Акроме, которая находилась на полпути между Тобруком и главной линией Газалы. Роммель надеялся уничтожить бронетехнику союзников в танковом сражении, которое должно было последовать, и сокрушить оборону Тобрука, прежде чем его защитники смогут подготовиться к новой осаде.

Гарри написал Эрнесту 12 июня, сообщив, что он "очень здоров и бодр, но очень устал". Сражение было долгим и изнурительным. 4-й бронеавтомобильный полк СА был занят тем, что пытался нарушить линии коммуникаций противника. Некоторые машины снабжения полка были захвачены, и в течение трех дней бронемашины 4-го СА испытывали острую нехватку воды, ее хватало только на питье, "но мыться и бриться было нельзя". Гарри описал эти действия:

Как и следовало ожидать, нас постоянно атаковали с воздуха, что изматывало и подтачивало, но потери были невелики. Позавчера вечером Хачейм [Бир-Хаким] был эвакуирован. Вокруг были враги, и выбраться оттуда было непросто... дело не из приятных. Французы были великолепны и стоили врагу гораздо больше, чем его потери. Сенегальские артиллеристы считали оригинальные танковые атаки огромным развлечением; они ... держали огонь, пока танки не оказывались почти на них, а когда получали попадание, смеялись, пока чуть не лопались ... Теперь, когда Хачейм ушел, немцы снова продвинулись в силе к востоку от наших минных полей. Скоро должно произойти большое сражение - возможно, уже сегодня. Я просто не понимаю, что происходит. Я был совершенно уверен, что Роммель будет выбит из строя; но падение Хачейма - это удар. Однако я по-прежнему считаю, что преимущество на нашей стороне. Мы знаем, что Роммель рассчитывал быть в Египте к этому времени, а вместо этого он все еще сражается в районе нашей линии обороны - так что все явно пошло не так, как планировал враг.⁶¹

После того как Роммелю удалось уничтожить "ящик" Бир-Хакима, он смог перейти в наступление. 14 июня генерал Нил Ритчи, командующий британской Восьмой армией, отдал приказ об эвакуации с линии Газалы. Боевые действия переместились в Тобрук. Утром 20 июня Роммель начал полномасштабное наступление на юго-восточный фланг обороны союзников, а к полудню оказался в порту. Южноафриканский генерал-майор Х.Б. Клоппер, командующий войсками Содружества в Тобруке, был вынужден унизительно капитулировать. Капитуляция нанесла сокрушительный удар по престижу Южной Африки и ознаменовала значительный разворот для союзников как в военном, так и в психологическом плане. Черчилль возложил личную ответственность на Клоппера: он сказал президенту Франклину Рузвельту, что Клоппер "струсил" и "взмахнул белым флагом через двадцать четыре часа после начала немецкой атаки".⁶² Смэтс отчаивался, но его противники-националисты радовались перспективе немецкой победы. "Невозможно не впасть в уныние от этих новостей, - сетовал Гарри своему отцу. Пока у нас мало подробностей, но многие наши друзья наверняка попали в плен, и падение Тобрука - это тяжелый удар"⁶³ В действительности была потеряна целая дивизия, и в течение многих мучительных месяцев дома семьи не знали, живы или мертвы их отцы, сыновья или братья. Полк самого Гарри не попал в бой, но он беспокоился о братьях Уилсонах (оба попали в плен) и Панче Барлоу. И, конечно, его волновала собственная судьба. Мысль о предстоящем переводе в командование прибрежной зоны заставила его "как никогда решительно", - признался Гарри Эрнесту, - не попасть "в мешок".⁶⁴

После падения Тобрука Роммель повернул на восток и переправился в Египет, вынудив союзников оставить позиции в Марса-Матрух в конце июня. Они отступили к Эль-Аламейну, где в ближайшие месяцы развернется самая решающая битва, которая должна была положить конец надеждам Оси на завоевание Египта. К тому времени Гарри должен был вернуться в Союз. Его последнее письмо домой, датированное 10 июля, было написано из крыла боевых бронированных машин в Хелуане, пока он ждал воздушного рейса обратно в Южную Африку. Размышляя о своем пребывании на севере из безопасного Хелуана, Гарри признался отцу, что чувствует себя почти виноватым за то, что оказался там, получив приказ вернуться в Союз. Это было интересное время, но ему "надоела пыль", и он был так взволнован мыслью о возвращении домой, что чувствовал себя "слегка больным" - "как будто ждал, чтобы успеть на "специальный" в первый день школьных каникул".⁶⁵

Служба Гарри в Западной пустыне оставила в нем глубокий след. Она изменила его неуловимым образом. Его политические взгляды обострились благодаря борьбе с нацистской тиранией. Он начал всерьез задумываться о жизни на государственной службе дома. Гарри уговорил своего адъютанта, Саби де Бира, обучить его африкаанс, и у него "неплохо получалось", похвастался он Эрнесту, когда попросил у отца романы на африкаанс, учебник грамматики африкаанс и англо-африкаанс словарь.⁶⁶ Эрнест воспринял это как хороший знак. Я пришлю вам литературу на африкаанс завтра", - ответил он. Знать африкаанс полезно, особенно если после войны ты решишь заняться политикой, а я надеюсь, что ты это сделаешь".⁶⁷ Война впервые познакомила Гарри с широким слоем общества, с людьми разных классов и сословий. Это единственная хорошая вещь в этой жизни", - писал он Эрнесту. В более поздние годы Грей Флетчер отмечал: "Я определенно думаю, что этот опыт помог Гарри стать более доступным, лучше общаться, ценить качества обычных людей".

Оппенгеймер размышлял над волнующими словами Смэтса, сказанными им на вершине горы Зомба в 1939 году: "Гарри, разве не прекрасно быть африканцем? - И в глубине души он знал, что он - человек Африки. Его чувство африканскости было связано с привычным укладом Союза: алмазные поля Кимберли, золотые прииски Витватерсранда, парламентский пульс нации в Кейптауне. В основе всего этого лежала домашняя обстановка Брентхерста, центра всех его миров. Останавливаясь в Литтл-Брентхерсте, Ина и Эрнест решили отремонтировать жилые помещения для Гарри. Он был в восторге, особенно от решения Ины переделать столовую в светлый тик, и попросил прислать фотографии и планы. "Ваше описание Маленького Брентхерста просто приводит меня в восторг и вызывает тоску по дому", - написал Гарри Эрнесту.⁶⁹ Ине он сделал более интересное признание: Маленький Брентхерст становился "огромным домом, и я боюсь, что еще не нашел жену, которую ты так хорошо обеспечиваешь! Однако сейчас это, очевидно, совершенно необходимо"⁷⁰ И вот, когда Гарри со свойственной ему целеустремленностью приступил к исполнению своих обязанностей в Командовании прибрежных районов, матримониальные вопросы не выходили у него из головы.

Золотой удар

1942-1949

Времена бума

Военный опыт, полученный Гарри Оппенгеймером в Западной пустыне, стал основополагающим. Они познакомили его с широким кругом людей из социальных и культурных слоев, отличных от его собственного. На личном уровне война изменила его: она открыла ему глаза на лишения и пробила его резервы. Борьба с фашизмом заставила Оппенгеймера обратить внимание на опасные эксцессы шовинистического национализма. Она укрепила его собственный гражданский патриотизм - южноафриканизм Яна Смэтса - и обострила его интерес к политическим и экономическим судьбам Союза. Возвращение Оппенгеймера в Южную Африку в июле 1942 года означало, что он не участвовал в двух сражениях, которые переломили ход кампании союзных войск в Северной Африке: первом и втором сражениях при Эль-Аламейне. Во втором из этих сражений, проходившем с 23 октября по 11 ноября 1942 года, войска Роммеля были полностью разгромлены силами Содружества и британской Восьмой армии под командованием генерала Бернарда Монтгомери. Тобрук был отомщен. Победа стала, по словам Уинстона Черчилля, "не концом", а "возможно, концом начала" для держав Оси.¹ Для Оппенгеймера, направленного в августе 1942 года в командование прибрежной зоны в Кейптауне, вдали от театра военных действий, Вторая мировая война была фактически закончена.

К 1942 году военная экономика Южной Африки переживала взрыв. Спрос на промышленные алмазы, которые были необходимы для военной техники, вырос до огромных размеров. De Beers поставила администрации президента Франклина Рузвельта один миллион каратов, но американцы хотели большего, и их несбывшиеся ожидания привели к началу антимонопольных трудностей алмазной монополии в США.² В 1945 году Министерство юстиции США подало антимонопольный иск против De Beers и ее компаньонов, который впоследствии был прекращен из-за проблем с юрисдикцией. По мере того как промышленные алмазы становились все более востребованными, спрос на драгоценные камни тоже увеличивался.³ Тем временем производство золота выросло до 120 миллионов фунтов стерлингов в 1942 году: это способствовало улучшению платежного баланса и позволило правительству Союза репатриировать 30 миллионов фунтов стерлингов в виде зарубежного долга.⁴ Золото стояло на пороге послевоенного бума. Непосредственно перед началом военных действий, после открытий в Дальнем Западном Ранде, начались поиски в Оранжевом Свободном Государстве. После 1945 года они должны были привести к разработке золотых месторождений Оранжевого Свободного штата - эпохальному событию для Anglo American и Гарри Оппенгеймера, ставшего в результате этого всемирно признанным промышленником.⁵ Он готовился унаследовать мантию магната. Но в течение десятилетия Оппенгеймеру суждено было озолотиться еще одним способом: в 1942 году он встретил свою будущую жену. Теперь, наконец, он мог продлить линию преемственности в династии Оппенгеймеров.

Нечего смотреть и не с кем поговорить

К июлю 1942 года генерал-майор Джордж Бринк и генерал-майор И. П. де Вильерс возглавили соответственно командование внутренних районов Союза и командование прибрежных районов. Прибрежному командованию было поручено защищать территорию всего побережья Южной Африки шириной около ста миль. Эта территория была разделена на несколько небольших командований, известных как "крепости". Всего таких крепостей было шесть, в соответствии с портами Союза - Кейптаун, Уолфиш-Бей, Оутеника (Моссел-Бей), Порт-Элизабет, Ист-Лондон и Дурбан. В каждой крепости имелся объединенный оперативный штаб, который собирал информацию, основанную на докладах береговых воздушных патрулей, движении судов, данных радаров, расположении войск и позиций патрульных судов.⁶ Оперативные штабы передавали свою информацию командованию прибрежных районов, которое, в свою очередь, распределяло военные силы между различными крепостями.

В понедельник, 3 августа 1942 года, Оппенгеймер явился на службу в качестве офицера Генерального штаба в штаб-квартиру Командования прибрежных районов. Он вылетел из Каира 15 июля и прибыл в Йоханнесбург три дня спустя, но тут же слег с простудой. Джанет Форд, матрона военного госпиталя в Брентхерсте, отправила его прямо на больничную койку. В любом случае воссоединения с Эрнестом и Иной пришлось ждать: они отправились в Голубые горы в Муизенберг, рассчитывая провести там время с Гарри. Когда Гарри поправился, он отправился в Кейптаун и поселился в отеле Mount Nelson. Город-мать находился в тисках своей прохладной и влажной зимы, и ему не хотелось рано вставать, чтобы успеть на поезд, идущий в город из Мьюзенберга. Гарри нашел отель "очень приятным и удобным", сказал он своему отцу, и, кроме того, "проживание вдали от дома неженатых членов персонала, по-видимому, не слишком приветствуется".⁷

Позже Оппенгеймер говорил, что разница между Йоханнесбургом и Кейптауном была элементарной: в Йоханнесбурге не на что было смотреть, а в Кейптауне не с кем было поговорить.⁸ Тем не менее его поездка в законодательную столицу оказалась очень общительной. Кейптаун военного времени показался Оппенгеймеру веселым, хотя и немного "глуповатым": его жители производили впечатление "гораздо менее заинтересованных в войне", чем добропорядочные бюргеры Йоханнесбурга.⁹ Он в полной мере использовал преимущества города. Он часто виделся с друзьями, такими как Пиппа Уилсон, Констанс и Томми Чарльз, Дорис и Джеральд Уилкс, Неста и Джон Купер - "в общем, вся обычная публика", сообщал он отцу; и он проводил приятные выходные в историческом винном поместье Барлоу в Сомерсет-Уэст, Вергелеген, которое Панч Барлоу недавно приобрел у горнодобывающего магната сэра Лайонела Филлипса. "Это прекрасное место, хотя я не совсем согласен с распространенным мнением, что Синт [жена Панча, Синтия] прекрасно его обставила", - признался Гарри Эрнесту.¹⁰

Что касается его новой должности, то Гарри не был озадачен. В его обязанности как дежурного офицера входило спать в офисе, ворчал он отцу, "на случай, если кто-нибудь позвонит и скажет, что высадились японцы". Однако я не позволю риску запугать меня!" - невозмутимо добавил он.¹¹ По приказу германского военно-морского командования японцы начали наступление подводных лодок в западной части Индийского океана, действуя между Дурбаном и северной оконечностью Мозамбикского канала. В период с 5 июня по 8 июля 1942 года японские подводные лодки потопили 21 торговое судно союзников, в основном в Мозамбикском канале.¹² Ближайшее к южноафриканскому побережью потопление произошло 6 июля к югу от залива Сент-Люсия. Тем не менее апокрифические истории о том, как японским подводникам удавалось выбраться на берег, были многочисленны. В одной из таких историй рассказывалось о тайном захвате четырех японцев, которые якобы высадились в бухте Фальс и добрались до гор Хоттентотс-Холланд. С этой возвышенности они, очевидно, сговорились сфотографировать завод "Африканские взрывчатые вещества и промышленность", контролируемый компанией "Де Бирс", в Сомерсет-Уэст внизу.¹³ На самом деле угроза японского вторжения с побережья Южной Африки значительно снизилась после поражения американских военно-морских сил Японии в битве при Мидуэе (4-7 июня 1942 года). Опасность была скорее воображаемой, чем реальной, но она сохранялась в коллективном сознании до тех пор, пока союзные войска не начали утверждать свое военно-морское и воздушное превосходство над японцами в Тихом океане.

Было ясно, что реальные действия разворачиваются далеко за пределами морских границ Союза. Через два месяца после начала работы в Командовании прибрежных районов Оппенгеймеру присвоили звание капитана. Работа не была тяжелой, и Кейптаун показался ему уютным. Однако часть его души стремилась на поле боя. После второго сражения при Эль-Аламейне все бригады 1-й южноафриканской пехотной дивизии вернулись в Союз для переподготовки и слияния с другими частями, чтобы составить ядро новой бронетанковой дивизии. Это была 6-я бронетанковая дивизия, сформированная 1 февраля 1943 года под командованием генерал-майора Эвереда Пула, и Оппенгеймер хотел поступить в нее на службу. Он лично написал Пулу, выражая свое желание поступить на службу. "Я бы сказал, что вполне вероятно, что я попрошу ваших услуг", - ответил Пул, но по неустановленным причинам Оппенгеймеру не суждено было вернуться на фронт.¹⁴ Это было как раз кстати, поскольку он влюбился в высокую, поразительную молодую женщину, работавшую в шифровальном отделе Командования прибрежной зоны. Ее звали Бриджет Денисон Макколл.

Введите Бриджет МакКолл

Бриджет Макколл родилась в Йоханнесбурге 28 сентября 1921 года, единственный ребенок английских родителей, Роберта Форстера Макколла и Марджори Гамильтон Маккензи. Роберт был барристером, получил образование в Ориэл-колледже в Оксфорде и стал членом Миддл Темпл. Но к тому времени, когда он женился на Марджори в церкви Святого Иуды в Южном Кенсингтоне в 1912 году, в возрасте 30 лет, интерес Маккола к юриспруденции угас. Он был в поисках новых приключений. Пара решила эмигрировать в Южную Африку. Они прибыли в 1920 году - по словам летописца истории семьи Макколов, их привлекло обещание "дешевой рабочей силы" и "приятного климата".¹⁵ Макколы поселились в Йоханнесбурге, неподалеку от Брентурста, и Роберт занялся различными деловыми предприятиями. Он был хвастуном и рассказывал всем желающим красочные истории о своих визитах в "Бакский дворец". К сожалению, его воображение оказалось сильнее его доходов. Макколл также любил играть в азартные игры и выпивать. Он накопил множество долгов и опустошил наследство Марджори. В конце концов Марджори провела черту на песке: она отказалась больше содержать своего беспутного мужа. Макколл бросил жену и маленькую дочь в Йоханнесбурге и уплыл обратно в Англию. (На корабле домой ему посчастливилось познакомиться с богатой разведенной женщиной, искавшей мужа; она позволила ему начать новую жизнь в Лондоне). В результате этого дезертирства Бриджет выросла без отца. Мой отец не фигурировал в моей жизни, и примерно с 1927 года я больше никогда его не видела", - позже напишет она в неопубликованных мемуарах, с горечью отмечая, что Роберт Макколл никогда не предпринимал никаких усилий, чтобы поддерживать с ней связь.¹⁶ Марджори (или "Кэлли", как ее называли) была женщиной упорной, решительно настроенной предотвратить свое скатывание из среднего класса в ряды рабочей бедноты. Жизнерадостная актриса и певица - во время Второй мировой войны она организовала кабаре для военнослужащих и выступала на сцене - Кэлли не подпускала волка к двери, работая разъездным секретарем. Она трудилась и экономила, чтобы ее дочь ни в чем не нуждалась. В результате у Бриджет было относительно привилегированное детство. Она училась в престижной школе для девочек Святой Анны в Натал-Мидлендс, которую субсидировала сестра ее матери Хильда Рид. Но из-за странствий Марджори юность Бриджет прошла в разъездах: она посещала школу в Каннах, а затем колледж Вадхерст в Англии, после чего получила квалификацию стенографистки в Лондоне.

Когда в 1939 году над Европой сгустились тучи войны, Марджори отправила Бриджет жить к Хильде Рид и ее мужу Джону в Кейптаун. Когда лайнер Union-Castle огибал Бискайский залив с Бриджит на борту, Великобритания объявила войну Германии. Позднее Бриджет вспоминала, что Риды были очень строгими и чопорными и, не имея собственных детей, "понятия не имели, что нравится молодым".¹⁷ Любого потенциального жениха Джон Рид должен был предварительно тщательно проверять; если Бриджет забирали на вечер, она должна была вернуться домой к полуночи, и по возвращении ее ждал у дверей дядя. Но Бриджет не была робкой фиалкой. Ее воспитание сделало ее практичной и находчивой: она направила все обиды, которые мог породить отсутствующий и самоуверенный отец, в русло целеустремленного и прямолинейного поведения. Это отразилось на ее характере. В Кейптауне она устроилась стенографисткой в пивоварню Олссона. Она научилась играть в бридж. Она часто посещала званые обеды для офицеров, направлявшихся на поля сражений в Северную Африку, и обрела широкий круг друзей. Бриджет также обладала сильным гражданским инстинктом. В 1941 году она вступила в Женскую вспомогательную армейскую службу в качестве канцелярского работника в Кейптаунском замке. Вскоре она получила звание сержанта и была направлена на остров Роббен, где заведовала армейским офисом. Здесь она столкнулась со смертью воочию: однажды молодой военнослужащий застрелился, и Бриджет отправили за ним на другой конец острова в машине скорой помощи. Я так хорошо помню его - высокого темнокожего мужчину с большими печальными глазами. Он посмотрел на меня и сказал: "Езжайте осторожно, сержант. Мне очень больно".

Гарри Оппенгеймер и Бриджет МакКолл позируют фотографам после объявления об их помолвке, январь 1943 года. (Библиотека Брентхерста)

Бриджет Макколл обладала определенным стоицизмом - в этом убедилось ее детство, - но при этом она была готова лезть везде, где только можно. В 1942 году ей присвоили звание второго лейтенанта и перевели в штаб командования прибрежных районов на должность связиста в шифровальном отделе. Здесь она познакомилась со многими офицерами, вернувшимися из Западной пустыни. Некоторые из них стали друзьями на всю жизнь: такие, как Кит Акутт и Альберт Робинсон, выпускник юридического факультета Кембриджа с гражданскими взглядами, который в 1939 году перед уходом на войну поступил на службу в компанию Anglo American. Однако самым значимым человеком, который привлек ее внимание, был Гарри Оппенгеймер. К тому времени Оппенгеймер переехал из Маунт-Нельсона и жил в одном доме, Уотерхоф, с Панчем Барлоу недалеко от верхней части Хоф-стрит в пригороде Гарденс. Гарри и Бриджет стали часто видеться. За несколько месяцев они сблизились. Панч и Синтия Барлоу считали их хорошей парой. Так же считали и многие их общие друзья. Гарри почувствовал, что, возможно, нащупал золотую жилу. Сейчас ему шел 35-й год, и, помня о своей затянувшейся холостяцкой жизни, через несколько дней после Рождества 1942 года он попросил Бриджет стать его женой. С каждой минутой я все больше убеждаюсь в том, что совершенно прав, когда хочу на тебе жениться", - написал он ей 4 января 1943 г. №⁹ Но с ее стороны он уловил легкую опасливость: "Конечно, ты тоже должна быть полностью уверена, прежде чем решишь; но я всегда надеюсь, что это случится скоро - возможно, уже сейчас. Вы совершенно правы, когда говорите, что мы не очень хорошо знаем друг друга. Но это вопрос лет. Речь может идти только о малом знании или большой вере - что, смею сказать, является другим названием любви. С любовью, H.'²⁰

Какие бы сомнения ни терзали Бриджит, она быстро их преодолела. 6 января газета The Star объявила о помолвке пары. Когда Бриджет сделала прыжок веры и приняла предложение Гарри, она сделала это безоговорочно. В каком-то смысле она выходила замуж по расчету: ее воспитание и социально-экономическое положение значительно отличались от того, что было у ее жениха. Да и мать Бриджит не разделяла пунктуальность Оппенгеймера в вопросах приличий. (Иногда Гарри смущала эпатажность его будущей тещи; например, он пришел в ужас, когда Кэлли стала носить мантилью во время своего не очень тайного романа с аргентинским послом в Южной Африке). Однако как только Бриджет Макколл решила стать миссис Оппенгеймер (а она никогда не потеряет восторга от роли жены богатого человека), она взяла на себя эту роль, обязанности и требуемую идентичность с твердостью цели, которая была ее отличительной чертой.

Женитьба на фирме

Гарри и Бриджет обвенчал епископ Сидней Лавис в англиканской церкви Святого Спасителя в Клэрмонте 6 марта 1943 года. В дневнике Гарри в этот день появилась запись "Свадьба", состоящая из одного слова.²¹ Невесту выдал ее дядя, Джон Рид; после этого они с тетей Хильдой устроили прием в своем доме. Гарри попросил сына Ины, Майкла Оппенгеймера, быть шафером, хотя его первым выбором был Комар Уилсон (заболевший на поле боя).²² Сыновья Панча и Синтии Барлоу, Томас и Уильям, служили мальчиками-пажами, а их дочери, Фиби и Дайна, исполняли роль девочек-цветочниц. Присутствовали Эрнест и Ина, а также несколько их друзей. Это был великолепный летний день позднего Кейпа, и свадьба стала радостным событием, хотя - как вспоминала Бриджет в своих мемуарах - вокруг были напоминания о войне: офицеры из командования прибрежной зоны были одеты в полную военную форму.

Гарри и Бриджет Оппенгеймер в день своей свадьбы, 6 марта 1943 года. (Библиотека Брентхерста)

Когда Гарри просил руки Бриджет, он полушутя-полусерьезно сказал, что одному из них придется отказаться от "многообещающей" армейской карьеры; "а поскольку всегда "жертвуют" карьерой женщины, то, полагаю, это будешь ты".²³ Но Бриджет не питала иллюзий относительно того, за кого она выходит замуж и что за предприятие ей предстоит создать. Она выходила замуж за "Фирму", самую известную династию Южной Африки. Бриджет знала, что корпорация Anglo American "всегда будет на первом месте" в жизни ее мужа: "Я смирилась с этим, и все получилось"²⁴ Так и вышло. Она уволилась из командования Прибрежного района. Хотя жених и невеста провели первую ночь медового месяца в Блу-Маунтинс, остальная его часть, по воспоминаниям Бриджет, прошла в Йоханнесбурге и Кимберли, "познакомив меня с людьми из De Beers & AAC".²⁵ В Кейптауне новобрачные переехали в Уотерхоф. Гарри купил Бриджит ее первую машину - подержанный "Додж", поскольку во время войны новые автомобили для частного пользования были недоступны, - и она с радостью влилась в жизнь супруги Гарри Оппенгеймера. Однажды новобрачная делала покупки в центральном деловом районе, как вдруг упала в обморок. Бриджет забеременела.

Возвращение к бизнесу: Золотые прииски Оранжевого Свободного штата

На деловом фронте кипела бурная деятельность. На протяжении всей войны Эрнест Оппенгеймер вел переговоры с правительством о возобновлении и изменении соглашений, определявших права различных членов Ассоциации производителей алмазов (включая Diamond Corporation). Это была сложная и тяжелая работа, которую усложнял часто несговорчивый министр горнодобывающей промышленности, полковник Сталлард, который, казалось, был похож на полковника Блимпа. "Я получил еще несколько писем от Сталларда... Неужели он считает меня абсолютным идиотом? в отчаянии писал Эрнест Гарри после того, как его переговоры с министром, казалось, зашли в тупик.²⁶ В конце концов Эрнест добился своего: соглашение, заключенное в декабре 1942 года, продлило жизнь Ассоциации производителей алмазов до прекращения боевых действий в военное время. Спрос на алмазы стремительно рос. В 1940 году специалисты по экономическому планированию сообщили правительству Соединенных Штатов, что Америке необходимо как минимум 6,5 миллионов каратов промышленных алмазов, чтобы оснастить свои заводы для производства в военное время. Однако De Beers воспротивилась просьбам президента Рузвельта о таком количестве промышленных алмазов: компания не хотела переводить большую часть своих запасов из Лондона в Нью-Йорк. В Америке эти запасы были бы недоступны для De Beers, а в случае скорой капитуляции Германии они могли бы не истощиться, что ставило бы американцев в коммерчески выгодное положение. Эрнест согласился поставить Соединенным Штатам один миллион каратов и разместить дополнительный запас в Канаде (тогда еще британском доминионе) на время войны. Но он противился американской просьбе вновь открыть хотя бы один алмазный рудник. Мы все еще спорим о промышленных алмазах, а американские власти все еще давят на нас через правительство, чтобы мы открыли шахту", - жаловался Эрнест Гарри. Сталлард соглашается, что это просто чепуха и что нет никакого риска нехватки промышленных алмазов".²⁷ Однако к середине 1943 года спрос на драгоценные камни был настолько велик, что запасы грозили иссякнуть. В результате 1 сентября 1943 года шахта Дутойтспан была вновь введена в эксплуатацию.

Вопрос о том, следует ли отделить торговлю промышленными алмазами от торговли драгоценными камнями, давно занимал Эрнеста. Поначалу Гарри осторожничал с принятием каких-либо жестких решений, но теперь он считал, что этот вопрос требует решения. На самом деле он понимал, что после окончания войны всю алмазную торговлю придется реорганизовать, и это потребует значительных усилий. В золоте тоже назревали значительные события. В 1936 году был создан инвестиционный траст Anglo American Investment Trust для работы с алмазными активами Anglo American. В 1937 году был создан инвестиционный траст West Rand Investment Trust для управления всеми золотыми активами корпорации на Дальнем Западном Ранде. К 1943 году казалось, что аналогичный механизм может понадобиться для обслуживания растущих золотых интересов Anglo American в Оранжевом Свободном Государстве.

После того как Anglo American провела геологоразведочные работы на Дальнем Западном Ранде и успешно запустила рудник Western Reefs, корпорация начала проявлять интерес к территории, расположенной к югу от реки Ваал в Оранжевом Свободном Государстве. Уже в 1936 году Anglo American и Western Reefs Exploration and Development Company вместе с Union Corporation, Central Mining и Consolidated Gold Fields приобрели у геолога и поисковика доктора Ханса Меренского права на 145 000 гектаров земли в районе Ботавилла. Это предприятие стало известно как "Западные рифы Свободного штата". Примерно в то же время, когда Anglo American вела разведку на своих фермах к югу от реки Ваал, компания South African Townships Mining and Finance Corporation сэра Эйба Бейли вела бурение к югу от Одендаалсруса. African and European Investment Company, другая давно известная группа, в основном заинтересованная в строительстве шахт, приобрела опционы на участки, прилегающие к South African Townships, и начала там бурение. В результате были обнаружены ценные жилы золотых месторождений. В 1940-х годах Anglo American заключила различные соглашения с South African Townships и Африканской и Европейской инвестиционной компанией. В результате корпорация получила контроль над консолидированной территорией в Оранжевом Свободном Государстве, на которой было создано пять отдельных золотых рудников: Святой Елены, Велком, Вестерн Холдингс, Президент Бранд и Президент Стин.²⁸ Рудник Велком добыл свою первую руду в 1951 году. Остальные рудники Anglo будут введены в эксплуатацию в течение 1950-х годов. Сделка с синдикатом Blinkpoort Gold Syndicate дала Anglo American контроль над территорией, включающей шахту Free State Geduld. В дальнейшем были приобретены рудники Жанетт и Лорейн. Эрнест Оппенгеймер помог разработать корпоративные структуры и привлечь средства, необходимые для скорейшего открытия этих новых рудников, но ему требовалась холодная аналитическая голова сына, чтобы методично подходить к решению более широких бизнес-задач. Стало ясно, что энергия Гарри тратится впустую в Командовании прибрежных районов. Его нужно было вернуть на Главную улицу, 44.

С 7 сентября 1943 года Гарри получил разрешение на бессрочное освобождение от постоянной военной службы, чтобы вернуться к исполнению гражданских обязанностей. Он достойно провел войну, что в свое время было подтверждено награждением Звездой 1939-1945 годов, Звездой Африки, Военной медалью 1939-45 годов, Медалью за службу в Африке и, конечно же, эмблемой "Пустынная крыса", но пришло время вернуться к профессиональной деятельности. Гарри и Бриджет вернулись в Йоханнесбург, где сняли дом на Юбилейной дороге, принадлежавший семье Хеллманн. (Брентурст все еще служил военным госпиталем, и Эрнест с Иной были расквартированы в Литтл Брентурсте). В этот период Эрнест назначил Гарри управляющим директором компании Anglo American. После окончания войны в 1945 году Гарри также возглавил комитет, ответственный за разработку золотых месторождений Оранжевого Свободного Государства. По словам У. Д. Уилсона (WD 'Bill' Wilson), выпускника юридического факультета Кембриджского университета, принятого на работу в Anglo в 1946 году - впоследствии он сменил Гарри на посту управляющего директора Anglo - это было "первое серьезное поручение" младшего Оппенгеймера. Несмотря на то что старшие члены группы высоко ценили интеллектуальные способности Гарри, его считали относительно неопытным. Гарри не раз сталкивался с неодобрительными взглядами не только за пределами группы, но и со стороны влиятельных лиц внутри нее, таких как Ф. А. Ангер и Р. Б. Хагарт, - вспоминал Уилсон.²⁹ Но он демонстрировал твердую решимость, чему, конечно, способствовал тот факт, что он был сыном председателя совета директоров.

Гарри рассматривал золотые прииски штата Оранжевая Свобода как "великий горизонт" для Anglo American - Эльдорадо, которое сделает Anglo "величайшим из южноафриканских горнодобывающих домов".³⁰ По мнению Кита Акатта, наиболее примечательной чертой участия Гарри в развитии штата Оранжевая Свобода была его "решимость", что Anglo должна установить превосходные стандарты городского планирования, архитектуры, жилья, больниц и мест отдыха как для черных, так и для белых рабочих в новых шахтерских городах, созданных корпорацией. Он всегда считал, что... все люди... заслуживают лучших стандартов... В этом смысле он считал само собой разумеющимся - задолго до того, как это стало публичной проблемой, - что... черные тоже должны быть бенефициарами капиталистической системы".³¹ С 1948 по 1955 год Anglo American потратила 10 миллионов фунтов стерлингов только на строительство жилья в Велкоме и Алланридже: 2758 домов, 37 многоквартирных домов и 5 общежитий.³² Самым большим новшеством Anglo в отношении черной рабочей силы было предложение построить на рудниках семейные квартиры. В случае успешной реализации эта инициатива начала бы разрушать порочную систему труда мигрантов и систему компаундов, которая загоняла чернокожих горняков в однополые общежития. Изначально корпорация планировала разместить таким образом десять процентов своих чернокожих работников. Сматс дал свое принципиальное согласие. Но он потерпел поражение на выборах 1948 года, и его преемники-националисты, в частности бескомпромиссный министр по делам коренных народов Х. Ф. Вервурд, отказали "Англо" в разрешении поселить более трех процентов чернокожих горняков вместе с их женами. По словам Акутта, Гарри отреагировал на упрямство Вервуерда с "большим разочарованием"; если бы предложение Anglo было принято, "система трудовых мигрантов со временем просто отпала бы".³³ Реальность, конечно, гораздо менее однозначна, чем предполагает патетическое наблюдение Акутта. При жизни Эрнеста Оппенгеймера компании Anglo American так и не удалось преодолеть даже низкий трехпроцентный порог. Оглядываясь на свою жизнь, Гарри с заметной недосказанностью признал, что это была "упущенная возможность... признанная с сожалением".³⁴

Увековечивание династии

В то время как родовые муки, связанные с разработкой золотых месторождений Оранжевого Свободного штата, стихали, Бриджет переживала свой собственный период беременности. 31 декабря 1943 года она родила дочь. Пара назвала ее Мэри, в честь матери Гарри. Однако появление Мэри не помешало отцу: он посетил новогоднюю вечеринку англо-американской компании в клубе "Инанда", а когда кто-то спросил о Бриджет, ответил: "Они с Мэри хорошо себя чувствуют дома"³⁵ Эрнест был очарован своей внучкой. Он надел на палец Бриджит кольцо с розовым бриллиантом в 19 карат; позже она вспоминала об Эрнесте, что он был так же "взволнован Мэри, как если бы она была его собственной дочерью".³⁶ Восемнадцать месяцев спустя в семье произошло еще одно пополнение: на этот раз мальчик, Николас Фрэнк, которого вскоре окрестили Ники, родился 8 июня 1945 года. К тому времени итальянцы уже давно были побеждены союзниками. Гитлер был мертв, а Германия подписала полную и безоговорочную капитуляцию всего за месяц до этого. Война в Европе была закончена. Военный госпиталь в Брентхерсте был ликвидирован (не раньше, чем случайный пожар уничтожил одно из крыльев); Эрнест и Ина вернулись в главный дом, а Гарри и Бриджет уютно устроились в Малом Брентхерсте. Дети были источником восторга для своих бабушки и дедушки. "Ты и представить себе не можешь, какое удовольствие доставляют мне Мэй и Ник", - светился Эрнест, обращаясь к Гарри. Мы играли вместе после моего возвращения из Свободного государства, и они оба сказали мне, что скучали по мне, и более того, я уверен, что они имели это в виду.

В раннем детстве Мэри и Ники, возможно, больше видели своего деда, чем отца, ведь Гарри постоянно путешествовал, и не всегда с отцом на буксире. Помимо регулярных поездок в Кимберли на собрания De Beers и ежемесячных визитов на золотые прииски Оранжевого Свободного Государства, Гарри постоянно мотался в Северную Родезию, Бельгийское Конго, Анголу, Англию, континентальную Европу и Соединенные Штаты. Из Элизабетвиля он в отчаянии писал Бриджет после посещения алмазных рудников в Бакванге, что постоянные попытки вести "светскую беседу с незнакомыми людьми на французском языке" "изрядно напрягают".³⁸ Несколько месяцев спустя, в октябре 1944 года, когда война все еще тлела, он оказался в Лондоне по алмазным делам и поселился в отеле Savoy. Повреждения от воздушных налетов были огромными, и Гарри описал Бриджет город как "практически сровненный с землей". Сейчас, однако, только несколько летающих бомб пролетают над городом каждую ночь, и никто, кажется, не обращает на них внимания. Я уже слышу одну", - писал он жене, находящейся за восемь тысяч миль от него, не слишком обнадеживающе.³⁹ Война унесла жизни многих друзей Оппенгеймера. Среди них был Гектор Ян Симсон, лейтенант 2-го Трансваальского шотландского полка, с которым Оппенгеймер подружился в Северной Африке через Комара и Тони Уилсона. Симсон был застрелен снайпером. Я не могу забыть о трагедии Йена. Помимо того, что он был очень милым, я всегда считал, что у него были большие надежды на то, что он добьется многого в жизни", - жаловался Гарри Бриджет.⁴⁰ Самой тяжелой потерей стала гибель его старого оксфордского друга Робина Гранта Лоусона. Он умер в апреле 1944 года, всего через три месяца после того, как написал Гарри о том, что для него "большая честь" получить предложение стать крестным отцом Мэри.⁴¹

Лондонская жизнь

В разрушенном бомбами Лондоне Оппенгеймер отправился за покупками. Как торговый центр Лондон сейчас не сравнится с Йоханнесбургом, - посоветовал он Бриджет. В магазинах вроде Asprey только отвратительные секонд-хенды"⁴² Но он твердо решил найти "что-нибудь милое" для своей жены и приобрел две шляпки в Molyneux и набор льняных столовых ковриков с вышитыми на них ее инициалами. Для Мэри он купил вечернее платье, чтобы она была "самой нарядной молодой женщиной в Йоханнесбурге".⁴³ Для себя он приобрел "чудесный маленький серебряный кувшин для сливок", датируемый 1734 годом, "в основном для того, чтобы сочетаться с нашим кофейником".⁴⁴ "Я был очень экстравагантен и получил огромное удовольствие", - радовался он Бриджет после того, как купил три "великолепных и очень непрактичных стула" у Партриджа на Нью-Бонд-стрит - кресло и два кресла Charles II в красном лаке нежного лососево-розового цвета.⁴⁵ Гарри был великим коллекционером. Погоня за прекрасным антиквариатом, старинной мебелью и предметами добродетели была неотъемлемой и приятной частью любой успешной деловой поездки. Также как и семейные визиты: он останавливался на выходные у Отто Оппенгеймера и его жены Битти в Суррее; обедал с женой Густава Оппенгеймера, Сесили; и провел еще одни выходные со своей любимой тетей Сибил в ее загородном коттедже в Хадлоу - "в некотором роде привлекательном, но не в моей чашке чая".⁴⁶ Оппенгеймер всегда находил Уайт-Уолтем, куда Луи перевез алмазный офис на время войны, благоприятным местом. Но его удовольствие от пребывания здесь было смягчено тем, что ему приходилось пытаться разобраться в запутанных финансовых делах Луиса и Карлоты. И хотя Раймонд Оппенгеймер был "необычайно" забавным, его разговоры о бультерьерах, выигравших чемпионат, могли быть поданы на довольно "высоком техническом уровне", по сдержанно-неодобрительному мнению его кузена.⁴⁷

Театр был приятным развлечением. Гарри сходил на "Гамлета" с Джоном Гилгудом в главной роли, Лесли Бэнксом в роли короля и Пегги Эшкрофт в роли Офелии: "Это было блестяще хорошо, за исключением постановки, которая показалась мне безразличной", - сообщил он Бриджет.Эдит Коутс была впечатляющей в главной роли Кармен, хотя она "была огромного размера и действительно пугающе уродлива".⁴⁹ Оппенгеймер обедал с членом парламента от Тори Гарольдом Бальфуром (бывшим шурином Ины Оппенгеймер) в офисе корпорации на Холборн Виадук.⁵⁰ Он встречался с Сесилом Беренсом и другими оксфордскими друзьями. Ужины с Роем Харродом стали привычным делом. Он держал Бриджет в курсе своих деловых контактов, включая встречу с ученым и сионистским лидером Хаимом Вейцманом (после 1948 года - первый президент Израиля) по поводу алмазообрабатывающей промышленности в Палестине. Он посетил государственный обед для Альфреда Честера Битти, который, в свою очередь, устроил для него "огромный деловой обед" в Claridge's на следующий день: "Там было около 40 человек, все очень величественные и пугающие. Мне пришлось произнести короткую речь, чего я не ожидал, так что все пришлось делать экспромтом, чего я терпеть не могу, но все прошло хорошо"⁵¹.

В Лондоне Оппенгеймер пообщался со сливками британского коммерческого и политического истеблишмента. Он посетил "удивительный званый обед" для председателя Imperial Chemical Industries Гарри Макгоуэна - "довольно веселый и очень грандиозный, масса министров кабинета" - и произнес "небольшую речь", которая показалась ему "довольно пугающей".⁵² В 1947 году сын Ины, Майкл, женился на Летиции Хелен Манро-Лукас-Тут, дочери члена парламента от консерваторов сэра Хью Вере Хантли Дафф Манро-Лукас-Тут, 1-го баронета. Этот брак обеспечил Оппенгеймеру еще одну возможность попасть в Торидом из расширенного семейства. Но его привязанности не были полностью племенными. В конце десятилетия, во время премьерства Клемента Эттли, известная политическая хозяйка леди Кру (Маргарет Примроуз, дочь 5-го графа Розбери) развлекала Оппенгеймера на небольшом званом обеде. Среди других гостей были писатель и член парламента (и лейборист) Гарольд Николсон, а также бывший министр иностранных дел консерваторов и будущий премьер-министр Энтони Иден. Оппенгеймер нашел Идена "очень дружелюбным и обаятельным, но совсем не впечатляющим".⁵³

Поездка Оппенгеймера в Англию в 1944 году была долгой и напряженной - в общей сложности почти три месяца, - и она включала в себя алмазные вылазки в разрушенные войной Бельгию и Голландию. В Нидерландах Оппенгеймера ждали шампанское с принцем Бернхардом, командующим голландскими вооруженными силами, и поход в ночной клуб с директорами банка Amsterdamsche и их женами: "легко можно назвать самой уродливой группой женщин, которую я когда-либо видел".⁵⁴ Эти ежегодные (а позже и двухгодичные) поездки в Лондон были важной частью жизни Оппенгеймера. Хотя он сознательно считал себя южноафриканцем - представление о том, что он "человек из Африки", было важной частью его идентичности⁵⁵ - англичанин был глубоко вплетен в его культурное восприятие. Его военные (и послевоенные) визиты в Лондон подготовили его к последующей роли государственного деятеля, идущего по стопам своего отца. Они приобщили его, тридцатилетнего мужчину, к политической элите мирового бизнеса. В Лондоне Оппенгеймер общался с отпрысками династических семей, многие из которых занимали ведущие позиции на небосклоне международных банков и финансов. Во время поездки в 1945 году одним из "приятных моментов", как он рассказывал Бриджет, был ужин с Джослином Хамбро (назначенным в следующем году членом правления Consolidated Mines Selection), женой Хамбро, Сильвией, и ее матерью, Беатрис Мюир.⁵⁶ Он отдельно обедал с Уильямом Астором, политиком-консерватором и наследником семейного поместья Кливеден. Ротшильды тоже были постоянным источником контактов, особенно Виктор Ротшильд, который был непосредственным современником Фрэнка Оппенгеймера в Тринити-колледже в Кембридже. В Фенсе Ротшильд был известен тем, что разъезжал на своем Bugatti и общался с такими людьми, как Гай Берджесс, Энтони Блант и Ким Филби - членами тайной кембриджской шпионской группы. Во время войны он был завербован в MI5 - не наставником Оппенгеймера, Джей Си Мастерманом, а главой службы по борьбе со шпионажем Гаем Лидделлом. (Ротшильд, помимо прочего, отвечал за то, чтобы сигары, подаренные Уинстону Черчиллю, не содержали яда). Блестящий зоолог, искусный джазовый пианист и непревзойденный частный коллекционер английских рукописей XVIII века, Ротшильд был эрудитом и интересным собеседником.⁵⁷ Он и Оппенгеймер регулярно виделись и завязали дружбу на всю жизнь.

В конце своего визита в Лондон в 1945 году Гарри написал Бриджит: "Береги себя, дорогая, и малышей. Как бы я хотел, чтобы ты была здесь"⁵⁸ На фоне его многочисленных деловых экспедиций супругам было трудно надолго приспособиться к рутине жизни с младенцами. Единственным спасением для Бриджит стало Шангани, ранчо в Южной Родезии, которое Эрнест Оппенгеймер приобрел в 1937 году. Гарри начал строить там дом, но первоначальный архитектор умер во время войны, и его преемник приложился к бутылке. В 1944 году Гарри и Бриджет решили съездить и проверить, как продвигается строительство дома, названного White Kopjes. Их визиты, обычно в начале июля, а иногда и в конце августа, вскоре стали ежегодной традицией. Шангани стал местом, где Бриджет "готовила и заправляла постели" и наслаждалась более расслабленным, неформальным домашним уютом.⁵⁹ Это было также убежище для семьи и друзей. Синтия Барлоу удивлялась, как Бриджет удается принимать такое количество гостей: "Я не могу передать словами, как я восхищена тем, как вы со всем этим справляетесь - прекрасная еда, величайший комфорт и, прежде всего, такая счастливая атмосфера все время..."⁶⁰ Шангани "подарил так много друзей", позже Бриджет будет вспоминать с ностальгией: это была сцена многих "смехов и волнений".⁶¹

Американская привлекательность

Как только дети немного подросли, Бриджет оставила их дома - за ними присматривали няни, которых опекали Эрнест и Ина, - и присоединилась к мужу в его международных поездках. В конце десятилетия они провели месяц в Соединенных Штатах, где Гарри выдержал изнурительный график деловых встреч, а затем отправились в Англию. Эти визиты в Америку вскоре превратились в долгожданное паломничество. Они стали таким же приятным событием в дневнике, как и лондонские поездки; в конце концов Бриджет и Гарри сняли квартиру в нью-йоркском отеле "Карлайл". В Нью-Йорке Оппенгеймер посетил рекламное агентство De Beers, NW Ayer. Он пообедал с главой фирмы Герольдом М Лауком и женой Лаука в отеле Colony, а затем отправился в Wedgwood Room в Waldorf Astoria, чтобы послушать джазового пианиста Эдди Дучина. Более шумного и отвратительного места я еще не встречал", - жаловался он потом в своем дневнике.⁶² Под руководством Лаука рекламная кампания NW Ayer имела ошеломительный успех. Агентство сообщило De Beers, что с 1938 по 1941 год продажи бриллиантов в Америке выросли на 55 процентов. После войны рекламщики активизировали свои усилия. Они подготовили стратегический документ для своего клиента, в котором подчеркивалась необходимость использовать более "психологический" подход. Кольца с бриллиантами должны были продаваться как "психологическая необходимость" для 70 миллионов человек в возрасте от 15 лет и старше.⁶³ Агентство похвасталось De Beers, что продемонстрировало бриллианты, которые носят "звезды экрана и сцены, жены и дочери политических лидеров, любая женщина, которая может заставить жену бакалейщика и возлюбленную механика сказать: "Я бы хотела иметь то, что есть у нее"".⁶⁴ Но им нужен был емкий слоган, чтобы выразить романтическую и устремленную привлекательность бриллиантов. В 1947 году Фрэнсис Герети, молодой копирайтер из NW Ayer, придумала выигрышную формулировку. Под фотографией двух влюбленных во время медового месяца она написала надпись "Бриллиант - это навсегда". Через год эта фраза стала культовым слоганом De Beers, таким же долговечным, как и сама идея кольца с бриллиантом.

Бриллиант - это навсегда: плитка, подготовленная для рекламной кампании De Beers, 1952 год. (Библиотека Брентхерста)

К Гарри и Бриджет в Нью-Йорке присоединились кузен Гарри Филипп (сын Отто Оппенгеймера), который делал себе имя в лондонском алмазном офисе, и жена Филиппа, Пэм. Филип был всего на три года моложе Гарри; Пэм была на пять лет старше Бриджет, и вместе они прекрасно ладили. Для них была организована частная экскурсия во флагманский ювелирный магазин Гарри Уинстона. Невысокий, неутомимый человек, Уинстон сколотил состояние в бриллиантовом бизнесе. Он родился в 1900 году в многоквартирном доме в Нью-Йорке, бросил школу в 14 лет и присоединился к ювелирному бизнесу своего отца. Он скупал бриллианты в поместьях покойных и, переогранив их, перепродавал в сетевые магазины с прибылью. К 1940 году Уинстон стал крупнейшим в Америке торговцем бриллиантами. В 1935 году он приобрел бриллиант Jonker, открыл собственные алмазные фабрики в Нью-Йорке, Пуэрто-Рико и Израиле и теперь играл ведущую роль в рекламной кампании NW Ayer's. В 1943 году он стал первым ювелиром, предоставившим бриллианты голливудской актрисе для вручения премии "Оскар". Через несколько лет он стал распространять более четверти всех бриллиантов для помолвок в Соединенных Штатах. Уинстон показал Оппенгеймерам свой магазин. Гарри Оппенгеймер нашел своего тезку "маленьким, щеголеватым человечком, очень надутым собой", но при этом "первоклассным шоуменом" и "большой ценностью для торговли".⁶⁵ Южноафриканец получал почти редкое удовольствие, осматривая изделия Уинстона. Увидеть "Звезду Востока" было "огромной и прекрасной привилегией"; напротив, бриллиант Хоупа был "очень уродлив", и даже самый крупный бриллиант Джонкера был "разочаровывающим", потому что, хотя цвет был идеальным, камню не хватало блеска, по мнению Оппенгеймера.⁶⁶

После этого кузены Оппенгеймеры приступили к шквалу встреч с огранщиками, дилерами и ювелирами. Это было занятие, которое Гарри либо нравилось, либо - когда он имел дело с непокорными личностями - вызывало негодование. Саломон ван Берг, президент Rough Diamond Company и авторитет в области промышленных алмазов, произвел "сравнительно благоприятное впечатление". Он был "в целом лучшим предложением, чем семья Жоли" (Жак и его сын Альберт), но, как и "все эти люди", отметил Оппенгеймер, "они хотят наблюдать".⁶⁷ Когда Оппенгеймер совершил свою поездку в Нью-Йорк в 1938 году, Пьер Картье возглавлял одноименный магазин на Пятой авеню. Спустя десятилетие им руководил его племянник Клод. Клод Картье был "приятным и эффективным", но его украшения в целом "разочаровывали; пешеходный дизайн и сравнительно неуклюжее исполнение", - считает Оппенгеймер.Великолепное изумрудное ожерелье царицы России, выставленное Cartier, было "одним из самых чудесных украшений", которые Оппенгеймер когда-либо видел, но в основном у Cartier не было "ничего сказочного", выставленного Гарри Уинстоном.⁶⁹

В промежутках между различными назначениями Оппенгеймер вел бурную светскую жизнь. Он и Бриджет обедали с американскими капитанами индустрии. Луис Кейтс, председатель правления корпорации Phelps Dodge, устроил ужин в своей квартире в Ривер-Хаусе, где собрались медные бароны. Среди гостей были Джеймс Хоббинс и Корнелиус Келли, президент и председатель совета директоров Anaconda Copper Mining Company соответственно. "Это действительно было открытие Америки", - записал Оппенгеймер в своем дневнике; "процедуры носили характер племенного обряда".⁷⁰ Ужин с Гарри Уинстоном и женой Эдной показал, что миссис Уинстон была "гораздо лучшим предложением", чем Оппенгеймер себе представлял: "маленькая, смуглая, привлекательная, грубое лицо с прекрасными глазами; хорошо одета; украшения очень тонкие, но не чрезмерные".⁷¹ Помимо ужинов, регулярно проводились экскурсии в Музей современного искусства, где Оппенгеймер ознакомился с коллекцией Фрика и увидел "несколько великолепных сезаннов".⁷² Частыми были походы в театр. Гарри и Бриджет посетили бродвейскую премьеру спектакля "Затерянные в звездах", основанного на знаменитом романе Алана Патона "Плачь, любимая страна". Книга Патона привлекла внимание мировой общественности к расовой несправедливости в Южной Африке, когда была опубликована в 1948 году, и Оппенгеймер нашел постановку "замечательной".⁷³ Марго Фонтейн была "великолепна" в роли Золушки в Метрополитен-опере, а Эдит Пиаф в песне в ночном клубе "Версаль" была "превосходна": она "почти, но не совсем, сделала 2,5 часа в очень обычном ночном клубе стоящими".⁷⁴

Оппенгеймер полетел в Аризону, чтобы осмотреть медный рудник Моренси. Он посетил компанию Norton в Вустере, штат Массачусетс, которая разработала новый процесс полировки листового стекла с помощью алмазных кругов. Он встретился с Фредом Серлсом, президентом горнодобывающей корпорации Newmont. Серлс убеждал его вступить в переговоры с Комиссией по атомной энергии США, напрямую или через Newmont, о продаже урана на американский рынок. Но главной причиной деловой поездки Оппенгеймера было желание выяснить у основных финансовых домов возможности привлечения американских инвестиций в Южную Африку и, в частности, в золотоносные районы Оранжевого Свободного Государства. В Доме Моргана он пообедал с председателем совета директоров Расселом Леффингвеллом, близким союзником президента Франклина Рузвельта во время войны, а с 1946 года - председателем Совета по международным отношениям. Леффингвелл был книжным и остроумным человеком с "беспорядочно богатым умом", но он был склонен высказывать свои пламенные мнения.⁷⁵ Для Оппенгеймера он произнес пламенную проповедь о том, почему не следует повышать долларовую цену на золото. Оппенгеймер нашел взгляды Леффингвелла "наиболее жестокими" и "совершенно непонятными", хотя лично он не видел "никаких веских причин" для повышения цены на золото.⁷⁶

В отличие от него, Гарри нашел Т. С. Ламонта удивительно сдержанным. Если бы удалось открыть новый источник американского капитала для разработки золотых месторождений, предположил Оппенгеймер, Anglo была бы готова "сделать первоначальную сделку особенно привлекательной".⁷⁷ В действительности JP Morgan не мог помочь Anglo American совсем не так, как предполагал Оппенгеймер. Разговор с Ламонтом свелся к "взаимным выражениям доброй воли".⁷⁸ Но не все было потеряно. Во время этой поездки Оппенгеймер завязал две важные связи. Первая из них была связана с Андре Мейером из Lazard Frères, с которым Оппенгеймера познакомили представители Newmont. В Мейере Оппенгеймер нашел родственную душу. Он был банкиром французского происхождения, приехавшим в Америку в качестве беженца из оккупированной нацистами Франции. В более поздние годы Дэвид Рокфеллер назвал его самым креативным финансовым гением в инвестиционном банкинге. Известный коллекционер произведений искусства, он также был известен как банкирский Пикассо. Оппенгеймер сразу же полюбил Мейера. Отчасти это объяснялось тем, что Мейер имел некоторый опыт работы в золотодобывающей промышленности Южной Африки и оценил двух конкурентов Anglo American в выражениях, которые Оппенгеймер счел достаточно язвительными. Инженер Боб Херсов и биржевой маклер Симеон "Слип" Менелл основали самую маленькую из крупных горнодобывающих компаний, Anglovaal, в 1933 году, и Мейер имел с ними дело. Он считал Херсова сложным и "опасным", а Менелла - "легко поддающимся влиянию", но, по крайней мере, энергичным и изобретательным, и Оппенгеймер разделял это мнение.⁸⁰ Оппенгеймер и Мейер долго обсуждали различные возможные варианты капитализации, в частности, представление широкой американской публике акций или облигаций, которые могли бы обеспечить хорошую степень безопасности и в то же время спекулятивный интерес.

Другим крупным американским финансистом, с которым Оппенгеймер нашел общий язык, был Си Дуглас Диллон из компании Dillon, Read and Company - человек, который произвел на него "исключительно благоприятное впечатление во всех отношениях"⁸¹ Дуглас Диллон и его отец Кларенс (один из основателей концерна) держали отдельный офис на Уолл-стрит, 40, где занимались частными инвестициями, и именно там Оппенгеймер присоединился к ним за обедом после их первой встречи. Диллон считал, что привлекательный выпуск акций южноафриканских золотодобытчиков заинтересует американскую публику и потенциально откроет рынок для дальнейших эмиссий. Он предупредил, что могут возникнуть трудности с получением биржевых котировок в Нью-Йорке, учитывая требования биржи к раскрытию информации и прозрачности. Оппенгеймер раздумывал. Он видел смысл в продолжении переговоров как с Андре Мейером, так и с Диллонами, но понимал, что ему придется сделать выбор. Он чувствовал, что в культурном плане Lazard Frères будет более гибкой и с ней будет легче работать Anglo American. Но хотя Оппенгеймеру очень понравился Андре Мейер, он испытывал "особую симпатию" к Диллонам, особенно к младшему из них, и это повлияло на принятие решения.⁸² Эта мысль проходила через всю его деловую жизнь: при всем том, что Гарри был мозговым, аналитическим и взвешенным - в отличие от более эмоционального, интуитивного и иногда импульсивного подхода его отца, - роль аффекта часто была ключевой в принятии решений.

Как оказалось, именно швейцарцы, а не американцы, стали основным источником финансирования золотых приисков Оранжевого Свободного штата. В 1950 году Швейцарский союзный банк предоставил корпорации Anglo American кредит в размере 4 миллионов фунтов стерлингов, тем самым обеспечив ценную страховку от нежелания инвестиционной общественности вкладывать дополнительный капитал в рудники Orange Free State.⁸³ Но личные связи, которые Оппенгеймер наладил с финансистами во время своей поездки в США, должны были оказаться выгодными и долговечными. Такие люди, как Андре Мейер и Диллоны, были - или могли стать - политически влиятельными бизнесменами, обладавшими огромной "мягкой силой". Мейер стал близким доверенным лицом будущего американского президента Линдона Б. Джонсона и финансовым советником семьи Кеннеди. Во время Первой мировой войны Кларенс Диллон занимал должность помощника председателя Совета военной промышленности. Дуглас Диллон был хорошо связан с республиканцами - он был близок к Джону Д. Рокфеллеру III - и работал в президентской кампании Томаса Э. Дьюи в 1948 году. В 1953 году президент Дуайт Эйзенхауэр назначил его послом Соединенных Штатов во Франции. Позднее Диллон-филс нашел поддержку среди демократов: Президент Джон Кеннеди назначил его министром финансов в своей администрации. Вполне естественно, что Оппенгеймер стремился занять свое место среди этой плеяды международных финансистов. Помимо политического влияния, они отличались высокой эрудицией, культурным развитием и богатой филантропией.

В работе Оппенгеймера был и аспект международной дипломатии. В 1934 году Эрнест Оппенгеймер помог основать Южноафриканский институт международных отношений (SAIIA), аналитический центр, занимавшийся вопросами международных отношений и межгосударственного диалога. Во время своей поездки в США Гарри провел переговоры с Уитни Шепардсоном, американским бизнесменом, который во время Второй мировой войны возглавлял Секретный разведывательный отдел Управления стратегических служб. (Шепардсон был также директором Фонда британских доминионов и колоний корпорации Карнеги, и ему очень хотелось найти первоклассного исследователя, который мог бы работать в SAIIA от имени Карнеги. Оппенгеймер пил чай с Шепардсоном в его "милом обшарпанном доме с оксфордской атмосферой" и впоследствии размышлял в своем дневнике об одном из их отступлений в разговоре.⁸⁴ Они обсуждали трудности привлечения капитала в неосвоенные части Британской империи. Оппенгеймер задумчиво написал: "Проблема на самом деле в том, что правительство США (как и правительство Великобритании) хочет заставить людей вкладывать деньги в дикие форпосты без побуждения к прибыли. Бельгийцы добились строительства железных дорог в Конго, предоставив частным компаниям концессии на добычу полезных ископаемых в качестве стимула для предоставления денег на строительство железных дорог. Без такого стимулирования частный капитал не будет доступен для строительства дорог и железных дорог, где риск велик, а шансы на прибыль очень ограничены".⁸⁵ Размышления Оппенгеймера подчеркивают его мнение, сформированное, как он считал, "родосской традицией", о надлежащей роли государства и частного сектора в национальном развитии (в более широких международных рамках). Для него роль бизнесмена, как и политика, заключалась в том, чтобы связать экономическое развитие - через частные инвестиции и промышленность - с государственным строительством и формированием нации. В этом и заключалась суть делового государственного управления.

Последнее "Ура": Королевское турне 1947 года

В случае с Южной Африкой ее государственность и экономическое благополучие были связаны с Британским содружеством. Эту идею продвигали премьер-министр Ян Смэтс и многие южноафриканские промышленники, включая Эрнеста Оппенгеймера, на скамьях парламента в период с 1924 по 1938 год.⁸⁶ Концепция Союза Гарри резко контрастировала с волькистскими устремлениями африканерских националистов Д. Ф. Малана, многие из которых были ярыми республиканцами. Они стремились к суверенитету вне британских имперских ограничений. Тем не менее, идеалы Смутса получили большой импульс - и, хотя в то время об этом мало кто знал, "последнее ура" - когда в 1947 году британская королевская семья по приглашению Смутса совершила турне по Южной Африке.⁸⁷ Турне, которое длилось с февраля по апрель и включало остановки в Басутоленде, Бечуаналенде, Свазиленде, Южной Родезии и Северной Родезии, стало высшей точкой Британской империи в Африке. В Южной Африке люди всех оттенков и политических убеждений тысячами выходили на улицы, чтобы поприветствовать короля Георга VI, королеву Елизавету и принцесс Елизавету и Маргарет. Особым событием стал визит королевской семьи в Кимберли, где Эрнест Оппенгеймер провел их по алмазной шахте De Beers. В честь этого события Эрнест решил подарить обеим принцессам по сверкающему сине-белому бриллианту - 6,5-каратный экземпляр для Елизаветы и 4,5-каратный для Маргарет. Под присмотром отца трехлетняя Мэри Оппенгеймер сделала застенчивый реверанс, вручая принцессам их драгоценные камни. Церемония прошла гладко, пока принцесса Маргарет не спросила: "А как же мамочка?" Эрнесту пришлось приложить немало усилий, чтобы украсить королеву чем-нибудь подходящим.

Королевская экскурсия в De Beers ознаменовала момент в истории бриллиантов, который даже копирайтеры из NW Ayer не смогли бы написать лучше. Она также выставила семью Оппенгеймеров на всеобщее обозрение, показав степень ее политического влияния и коммерческой известности. В последующие годы журналисты иногда описывали Оппенгеймеров с оттенком "колониального укора" как неофициальную королевскую семью Южной Африки. Здесь, в королевском турне, зарождающаяся династия отдавала дань уважения династии многовековой давности. К моменту королевского визита в 1947 году Эрнест уже десять лет как покинул парламент, но оставался активным союзником Смэтса. В 1948 году Смэтс написал ему: "Мы тесно сотрудничали в эти трудные годы... Ты всегда был... настоящим другом"⁸⁸ Эрнест гордился тем, чего Гарри добился за время своего обучения бизнесу. О горнодобывающем магнате говорили, что в клубе Кимберли накануне заседания совета директоров De Beers он однажды риторически спросил своих друзей: "Если бы вы родились с 3 000 000 фунтов стерлингов и серебряной ложкой во рту, стали бы вы работать так же усердно, как мой сын Гарри?"⁸⁹ И с 1931 года Гарри действительно самоотверженно трудился, чтобы однажды тоже по праву унаследовать титул короля алмазов, магната, обладающего талантом Мидаса. Но в его подготовке был еще один компонент, который требовал проработки, - политика, или искусство возможного, по изящному выражению Отто фон Бисмарка. Пришло время Гарри Оппенгеймеру баллотироваться в парламент.

СЕМЬ

'Хоггенхаймер' снова на коне

1948-1957

Доклад Фагана и вступление "Старого блока" в политику

Период после увольнения Оппенгеймера с военной службы был знаменательным как в быту, так и в бизнесе. Женитьба на Бриджит, рождение детей, Мэри и Ники, переезд в Литтл-Брентхерст и погружение в бизнес - особенно участие в разработке золотых месторождений Оранжевого Свободного штата - поглотили все силы Оппенгеймера. Однако он видел, как его отец совмещал деловую жизнь с государственной службой, и был намерен подражать ему. Война выкристаллизовала это намерение. Кроме того, в сознании Оппенгеймера никогда не существовало четкой границы между бизнесом и политикой. Для него, как и для его отца, они служили одной цели: содействовать социальному и экономическому развитию Южной Африки и всего региона. Позже, когда он приводил в порядок свои мысли для неопубликованных мемуаров, Оппенгеймер размышлял о том, что пошел в политику по той же причине, что и в Anglo American. Это была часть "машины", в которую он был втянут с рождения - "втянут с готовностью, с энтузиазмом".¹ Конечно, в этом был и династический аспект. Эрнест Оппенгеймер был членом парламента от Кимберли с 1924 по 1938 год, служил вместе с генералом Смэтсом. Гарри казалось столь же естественным пойти по стопам отца в Палату собрания, как и в дом 44 по Мейн-стрит. В 1946 году, во время поездки в Лондон, о младшем Оппенгеймере написала газета Financial Times. Это было эхо комментария Эдмунда Берка о Уильяме Питте-младшем после первой речи Питта в Палате общин, и это было остроумное наблюдение. Гарри брал на себя мантию Эрнеста, и через десять лет она станет полностью его собственной.

В детстве младший Оппенгеймер почитал Смэтса, и старший государственный деятель поощрял политические амбиции Гарри.³ Как и другие ветераны Второй мировой войны, Оппенгеймер пережил политическое пробуждение на севере. Война обострила его либеральные убеждения. В 1940-х годах и в течение долгого времени после этого либерализм Оппенгеймера не распространялся на предоставление равных гражданских прав чернокожим, не говоря уже о какой-либо схеме разделения власти между несколькими расами. Скорее это означало "в основном гуманное отношение к ним".⁴ Он верил в политическую, но не экономическую сегрегацию. Это был консервативный и патерналистский вид либерализма, и он нашел свое выражение в постепенно меняющемся подходе Объединенной партии (ОП) к так называемой туземной проблеме во время Второй мировой войны. В 1942 году Смэтс заявил на заседании Южноафриканского института расовых отношений (SAIRR), что сегрегация "попала в злые дни".⁵ Война вызвала быстрое развитие вторичной промышленности. В результате приток чернокожих рабочих в промышленные центры неизбежно привел к нарушению "цветового барьера", особенно в обрабатывающей промышленности. Рост воинственности чернокожих из-за плохих условий труда в сочетании с недовольством из-за жалких условий жизни создал котел потенциального конфликта.⁶

Столкнувшись с этой городской суматохой и сопутствующими требованиями африканских националистов о предоставлении им полных прав гражданства, УП попыталась внести в свою политику в отношении коренного населения частичные, осторожно реформистские изменения. В 1946 году Смэтс назначил комиссию во главе с судьей Генри Фаганом для изучения возможных изменений в сегрегации. Фаган заметил огромный рост числа чернокожих женщин, уезжающих в города, - к 1947 году чернокожие женщины составляли треть городского чернокожего населения - и пришел к выводу, что урбанизация чернокожих необратима. Белые и черные становились все более экономически взаимозависимыми. Когда в феврале 1948 года - за три месяца до переломных всеобщих выборов - был опубликован доклад Фагана, в нем отвергалась идея полной сегрегации как "совершенно неосуществимая" и предпринимались попытки смягчить меры по контролю за притоком населения.⁷ Крайне важно, что в докладе рекомендовалось разрешить черным рабочим постоянно селиться со своими семьями в городских районах. Но в отношении ненавистных законов о пропусках, которые требовали от чернокожих рабочих в городских районах постоянно иметь при себе разрешения, он был неоднозначен. Африканские националисты высмеяли документ. Президент Африканского национального конгресса А. Б. Ксума назвал рекомендации Фагана попыткой "смягчить систему" в рамках существующей политики.⁸ Африканские националисты из партии Herenigde Nasionale осыпали их презрением. В любом случае в ответ на действия Фагана они создали собственную комиссию во главе с парламентарием Паулем Сауэром. Она недвусмысленно заявила, что чернокожие в городских районах должны рассматриваться как "мигрирующие граждане", не имеющие права на политические и социальные права наравне с белыми.⁹ Доклад Зауэра, опубликованный в марте 1948 года, выступал за территориальное разделение рас. Его предписания были предельно ясны. По сути, они заложили основы апартеида.⁰

Именно на этом фоне Гарри Оппенгеймер баллотировался в парламент. Он считал, что самым насущным политическим приоритетом является "немедленное выполнение" рекомендаций доклада Фагана, а надлежащую роль ЮП он видел в том, чтобы быть "политическим выражением новой индустриальной Южной Африки".¹¹ Другие в окружении Оппенгеймера были такого же мнения. Альберт Робинсон, который подружился с Гарри на кортах для сквоша в шахтерском клубе Спрингс после того, как в 1939 году поступил на работу в Anglo American, успешно боролся на дополнительных выборах в Ланглаагте за ЮП в 1947 году. И он, и Оппенгеймер надеялись, что ряд молодых людей, которые, как и они, пришли из армии, пройдут в парламент, чтобы "сыграть свою роль в послевоенном восстановлении".¹² Сам Оппенгеймер решил выставить свою кандидатуру в Кимберли в 1946 году, когда действующий член парламента Уильям Хамфрис заявил, что уйдет на пенсию по окончании срока своих полномочий. Я считаю очень важным, чтобы в парламенте было прямое представительство золото- и алмазодобывающей промышленности, и именно с этой целью я предлагаю добиваться избрания", - заявил тогда Оппенгеймер.¹³ На выборах 1948 года в парламент в качестве членов оппозиции пройдут 11 бывших военнослужащих, пять из которых были новичками.¹⁴ В эту когорту новичков входил будущий лидер Объединенной партии сэр Де Вильерс ("Див") Граафф. Его мать, леди Эйлин Граафф, искренне просила Оппенгеймера "присмотреть за моим мальчиком" после того, как они оба были избраны в парламент.¹⁵ Граафф получил единственное новое место в Объединенной партии, в избирательном округе Хоттентотс Холланд.

Выборы 1948 года

Решение Оппенгеймера баллотироваться в Кимберли (город, а не округ), несмотря на то, что после возвращения в Союз в 1931 году он большую часть времени проводил на Витватерсранде, было хорошо просчитано. Он родился в Кимберли; его отец добросовестно служил городу в качестве мэра и члена парламента на протяжении многих лет; а имя Оппенгеймера, синоним компании De Beers, придавало дополнительный блеск городу алмазов. Кроме того, хотя националисты были готовы выставить кандидатов в маргинальных местах на Рэнде - и даже в безопасных местах UP - они, похоже, считали Кимберли проигранным делом. В 1948 году из рядов националистов не было ни одного претендента. Оппонентом Оппенгеймера в номинации UP был Грэм Иден (Graham Eden), человек с грубым характером, который долгое время был членом городского совета и служил мэром Кимберли с 1944 по 1946 год.¹⁶ Оппенгеймер явно пользовался поддержкой Хамфриса, как уходящего в отставку члена, и поддержкой партийной машины. В конце концов, борьба была довольно близкой: Оппенгеймер набрал 661 голос против 550 голосов Идена при 97-процентной явке членов городского отделения UP в Кимберли.¹⁷ Смирившись с поражением, Иден продолжал служить избирательным агентом Оппенгеймера на всеобщих выборах 1948 и 1953 годов.

На выборах. Сэр Эрнест Оппенгеймер поддерживает кандидатуру своего сына в парламент на собрании Объединенной партии в Кимберли, 1948 год. (Библиотека Брентхерста)

На избирательных участках. Гарри Оппенгеймер на предвыборной кампании, с Бриджит рядом. (Библиотека Брентхерста)

Следующие два месяца Оппенгеймер провел в активной предвыборной борьбе и агитации. Его противниками были два независимых кандидата: Уильям Трехевен, который пользовался поддержкой националистов, и Фред Хикс, который, будучи членом городского совета, был непримиримым и неприятным врагом Эрнеста Оппенгеймера. Именно Хикс возглавил борьбу за лояльность Эрнеста к Британской империи во время Первой мировой войны. Именно Хикс добился отставки Эрнеста с поста мэра Кимберли в 1915 году. Теперь он ставит под сомнение преданность Гарри жителям Кимберли. Это было уязвимое место. Конечно, Оппенгеймера вряд ли можно было обвинить в ковровых захватах: для этого его корни в Кимберли были слишком глубоки и прочны. Но Хикс мог бы легко изобразить его отсутствующим политическим хозяином, этаким отвлеченным дилетантом, который то и дело забегает в Кимберли на встречи в De Beers, а затем возвращается к своему трону в Йоханнесбурге. Как Оппенгеймер мог представлять Кимберли, если у него не было опоры в общине? На самом деле Оппенгеймер позаботился о том, чтобы развеять подобные опасения, купив в 1945 году Маурицфонтейн на окраине города. Первоначально Маурицфонтейн был перевалочной базой для британских войск во время англо-бурской войны, но затем перешел в собственность компании De Beers и стал использоваться в качестве конного завода. Теперь Гарри и Бриджет планировали построить там дом и разводить скаковых лошадей. Тем не менее, заметки, сделанные в ходе предвыборной кампании сотрудниками Оппенгеймера, свидетельствуют о сомнениях избирателей. У мистера Оппенгеймера слишком много дел. У него не будет времени заботиться об интересах Кимберли", - такова была распространенная жалоба. Другие высказывались еще более сомнительно: "Мистер Оппенгеймер открыл свой конный завод, но, вероятно, если его изберут, он перевезет все поголовье в Трансвааль и забудет о Кимберли".¹⁸

Оказалось, что это были опасения меньшинства. В любом случае они были легко развеяны, когда Оппенгеймер вышел на трибуну со спокойным, убедительным обаянием, чтобы передать свое предвыборное послание. Он был человеком Смэтса. Южная Африка должна твердо противостоять растущей волне узкого национализма и племенных настроений. Кимберли нужен был защитник промышленности, чтобы представлять его интересы в парламенте. Именно эти темы подчеркивал Оппенгеймер. В вопросах национальной политики он был в целом более осмотрителен, но газета Diamond Fields Advertiser записала его отречение от "националистической политики апартеида" и обещание "способствовать чаяниям цветного населения", если он будет возвращен в парламент.¹⁹ Симпатии Оппенгеймера в целом лежали на стороне либерального крыла ЮП. Его лидером был заместитель премьер-министра Ян Хофмайр. За десять лет до этого, во время правления Фьюжн, Хофмайр подал в отставку из-за "туземных законопроектов" генерала Херцога, которые исключили 11 000 африканских избирателей из общего списка Капской провинции и лишили их права на квалифицированное голосование. На выборах и в союзной прессе националисты неустанно изображали Хофмайра как негрофила: величайшую угрозу господству белых и человека, который, если однажды сменит Смэтса на посту премьер-министра, заставит "всех наших дочерей... выйти замуж за туземцев".²⁰ Такова была интенсивность нападок на Хофмайра, что Гарри и Эрнест начали предварительные переговоры о создании прохофмайровской прессы путем покупки Sunday Express, Saturday Post и Natal Witness. Если у Хофмайра будет своя пресса, - рассуждал в то время Гарри, - ему, по крайней мере, будет на что опереться в случае столкновения, скажем, по поводу урбанизации коренного населения.²¹

За три недели до дня выборов Хофмайр вместе с Оппенгеймером и министром здравоохранения доктором Генри Глюксманом вышел на трибуну мэрии Кимберли перед многорасовой аудиторией. Националисты были в ужасе. СА ВСТУПАЕТ В НОВУЮ ЭПОХУ! МИН. ЛИБЕРАЛИЗМ ХОФМАЙРА ТОРЖЕСТВУЕТ НА СОБРАНИИ ОБЪЕДИНЕННОЙ ПАРТИИ! ЦВЕТНЫЕ И ЕВРОПЕЙЦЫ НА ПЛАТФОРМЕ", - кричал памфлет, распространенный от имени кандидата националистов в Мэйфейр.²² Аудитория состояла из "коренных жителей, цветных, малайцев, индийцев, китайцев и европейцев", - возмущался автор листовки; и он с ужасом смотрел на оформление сцены - "баннеры, осуждающие национализм, от легиона Спрингбок".

Член партии "Де Бирс": Бриджет, Гарри и сэр Эрнест Оппенгеймер в день выборов, 26 мая 1948 года. (Библиотека Брентхерста)

Оппенгеймер успешно мобилизовал ветеранов войны на поддержку своей кампании. Главным среди них был чрезвычайно уверенный в себе, светловолосый, голубоглазый, с квадратной челюстью Адольф Гисберт "Моряк" Малан, бывший летчик-истребитель Королевских ВВС и герой Битвы за Британию. В день выборов Малан, чьи подвиги в воздухе сделали его известным во всем мире, на своем спортивном автомобиле перевозил потрясенных избирателей на избирательные участки и обратно. Оппенгеймер восхищался Маланом за его энтузиазм и мастерство. На некоторое время он стал оперативным сотрудником и политическим секретарем Оппенгеймера в избирательном округе. Малан возил Оппенгеймера между выступлениями, пока Оппенгеймер сидел на заднем сиденье и сочинял свои речи, время от времени поднимая голову, чтобы спросить: "Почему мы едем так медленно?"²³ По словам его биографа, служба Малана в конечном итоге принесла пилоту "солидные дивиденды": Оппенгеймер наградил его огромной пастбищной фермой в северной части Капской провинции, "на которой овцы вытеснили "Спитфайры" в качестве основного средства существования".²⁴ В мэрии Кимберли Эрнест поднялся на трибуну вместе с Хофмайром и Глюксманом, чтобы поддержать Гарри. "Я говорю вам всем: шахтерам, торговцам, государственным служащим, цветным людям, - сказал Эрнест переполненному залу, - если вы хотите сделать старика счастливым, голосуйте за его сына".²⁵ Бриджет также присоединилась к Гарри в Кимберли. Вместе с Эрнестом они объехали весь избирательный округ, чтобы заручиться поддержкой и проголосовать за ЮП 26 мая. Все их усилия были вознаграждены при подсчете голосов: Оппенгеймер получил 5543 голоса против 3277 у Трехевена, обеспечив ЮП значительное большинство. Хиксу удалось набрать всего 101 голос. Гарри должен был стать следующим "членом от De Beers".

Поддержка Хофмайром Оппенгеймера, конечно, не повредила Объединенной партии в Кимберли. Но по мере того как результаты выборов поступали из остальных районов страны, вскоре стало ясно, что даже в тех городских районах, где ЮП традиционно занимала безопасные места, наметился небольшой перевес в сторону националистов. В сельских районах - на платине - эти колебания превратились в оползень, поскольку националисты вытеснили ЮП почти из всех избирательных округов с преобладанием африканеров. По словам Алана Патона, "венцом катастрофы" стало то, что Смэтс потерял свой собственный округ в Стэндертоне с перевесом в 224 голоса.⁶ Неприкрытая правда заключалась в том, что шовинистические призывы националистов к африканерскому народу, его патриотизму, основанному на крови и почве, и его прямой поддержке полного разделения рас - основы апартеида - нашли отклик у избирателей. На фоне этого мощного популистского предложения апелляции ЮП к туманному белому южноафриканизму и ее уклончивость в вопросе сегрегации были слабым чаем. Когда в марте 1948 года был созван парламент, ЮП имела 89 мест. Теперь, после выборов, он сократился до 65. Вместе националисты Д. Ф. Малана и Африканерская партия Николаса Хавенги получили 79 мест, что было достаточно для формирования правительства большинства. Гарри должен был войти в парламент на скамье оппозиции, а не правительства, как это сделал его отец в 1924 году.

Послесловие

Поражение Смэтса и его правительства Объединенной партии стало для Оппенгеймера шоком. Даже националисты считали, что ЮП вернется к власти с меньшим большинством голосов. Оглядываясь назад, можно сказать, что ЮП была слишком самоуверенна. Ее кампания была неубедительной и плохо организованной. По словам биографа Смэтса У. К. Хэнкока, отделения УП были вялыми, у партии было мало оплачиваемых организаторов и не было молодежного движения. Она "страдала от затвердения артерий".²⁷ Националисты, напротив, располагали значительным штатом профессиональных организаторов, активно действующей молодежной лигой, страстным чувством веры в себя и безжалостным стремлением "завоевать и овладеть" южноафриканским государством.²⁸ Можно сказать, что Смэтс, которому шел 80-й год, как и его партия, страдал от политического склероза. В заметках, которые Оппенгеймер составил для своих планируемых мемуаров, он вспоминал, что некоторые члены ЮП приписывали поражение партии тому, что Смэтс был "слишком стар, слишком тщеславен, слишком не в духе".²⁹ На самом деле именно заместитель Смэтса, Хофмайр, был сделан своими более консервативными коллегами козлом отпущения за унижение ЮП на выборах. Артур Барлоу, драчливый болтун, занимавший место в Йоханнесбургском госпитале от ЮП, заявил, что партия "устала от того, что ей приходится ущемлять совесть Хофмайра".³⁰ "Это были выборы Хофмайра", - гремел Барлоу, и они "закончились крахом для нашей партии".³¹ Пока Хофмайр был лидером партии, ЮП никогда не вернет себе землю. Это быстро стало общепринятым мнением в УП. Оглядываясь назад, Оппенгеймер заметил, что в те времена сосредоточенность на возвращении мест на плацдарме "не казалась такой уж глупой", поскольку националисты получили лишь незначительное большинство. Кроме того, Смэтс считал, что результат выборов был "временным отклонением", которое вскоре будет исправлено.³² Таково было мышление и таковы были течения в УП, когда Оппенгеймер готовился принять участие в своем первом заседании фракции 6 июля. В целом в фракции было три фракции. Они состояли из либералов Хофмайра, среди которых выделялся Бернард Фридман (член парламента от Хиллброу); группы противников Хофмайра, среди которых выделялся Барлоу; и большой средней части, некоторые из которых симпатизировали Хофмайру, которые, по словам будущего лидера UP Дж. Г. Н. Штрауса, считали "Хоффи" "слишком тяжелым, чтобы нести, и слишком опасным, чтобы бросить"³³.

Оппенгеймер оказался посередине. У него не было близких личных отношений с Хофмайром. Он также не принадлежал к числу тех либералов (таких, как писатель, ставший издателем, Лео Марквард или несомненная "представительница коренного населения" Маргарет Баллингер), которые считали, что Хофмайр должен перерезать пуповину со Смэтсом и возглавить собственную партию. Эта ветвь либерализма нашла свое место в Либеральной партии, основанной пять лет спустя. Она была временно ослаблена неожиданной смертью Хофмайра в декабре 1948 года, которая оставила его сторонников в УП без средств к существованию. Конечно, как только Оппенгеймер начал заявлять о себе в парламенте в качестве ловкого представителя партии по вопросам финансов, неизбежно возникли параллели с Хофмайром. "Молодой заднескамеечник берет на себя мантию господина Хофмайра", - таков был довольно типичный заголовок в англоязычной прессе в первые дни работы Оппенгеймера в парламенте, когда он сражался бок о бок с министром финансов Хавенгой. Но какие бы надежды ни питали члены фракции УП на либерального преемника Хофмайра сразу после его смерти, они не возлагались на Оппенгеймера. И только после того, как на выборах 1953 года новый урожай динамичных, молодых членов парламента получил свои места от ЮП, эти зарождающиеся либеральные силы объединились в нечто более отчетливое.

Первый сеанс

Первая сессия Десятого парламента проходила с 6 августа по 2 октября. С самого начала Бриджет была полна решимости быть рядом с Гарри. Я решила, что у меня будет как можно более хороший персонал в JHB, и я буду путешествовать с Гарри, а дети будут на втором месте", - небрежно написала она пять десятилетий спустя в своих неопубликованных рукописных мемуарах.³⁵ На ее глазах распалось несколько браков, потому что "жена оставалась дома, а муж путешествовал, оба были одиноки и часто находили себе кого-то другого".³⁶ Она не допустила, чтобы это случилось с ней. Ники Оппенгеймер считал, что когда его мать давала свадебные обеты, она давала единственное "обязательство быть миссис Оппенгеймер". Она очень четко осознавала, что делает... она от многого отказалась, чтобы стать Великой Леди". Целеустремленность Бриджит редко терпела сопротивление. Она была не из тех, кто позволяет препятствиям вставать на своем пути. Эти качества сослужили Гарри хорошую службу на протяжении шести десятилетий брака. Бриджет была грозным организатором и пунктуальным планировщиком. Она с самообладанием управляла одновременно несколькими (хорошо укомплектованными) домами. Она с легкостью и энтузиазмом принимала головокружительное количество гостей на обедах и ужинах, ведя учет - в десятках синих, черных и красных блокнотов Smythson - каждого гостя, каждого плана рассадки и каждого меню.³⁸ Живая и общительная, она во многих отношениях была идеальной опорой для своего более тихого и интровертного мужа - и она с энтузиазмом взяла на себя роль жены парламентария. Бриджит прекрасно вписалась в обстановку в Брентхерсте. Эрнест был близок к ней. Ина, напротив, казалась какой-то холодной. "Я бы хотел, чтобы Бриджит и Ина стали друзьями, - писал Эрнест Гарри в 1948 году, - но ни ты, ни я не можем решить эту проблему"³⁹.

Во время первой сессии Гарри и Бриджет снимали дом на Бойес-драйв над Сент-Джеймсом, а затем приобрели у арт-дилера Андре Ботнера небольшой коттедж XIX века на улице Буйтингл, 6 (теперь Буйтинсингел). Он находился на окраине Малайского квартала, в нескольких минутах ходьбы от Парламента, и они окрестили его "Турецким наслаждением". Бриджет сразу же принялась за переделку дома. В одной из спален - шторы из шелковой тафты и кровать цвета розовой авроры... а в кабинете - шторы из бургундского дамаста с рельефным узором в стиле ампир", - не уставала писать в газете Cape Times плодовитая писательница Мадлен Массон, рассматривая работы Матисса, Дерена и Сутина на стенах.⁴⁰ Кейптаунская резиденция Оппенгеймеров должна была стать центром оживления для членов парламента и представителей прессы во время заседаний парламента.

Оппенгеймер тем временем с головой ушел в работу, заняв место Хофмайра в качестве наиболее осведомленного оратора партии по финансовым и экономическим вопросам. Свою первую речь он произнес 18 августа. Это была обширная речь о состоянии финансов Союза, в которой основное внимание уделялось шахтам. Оппенгеймер выступил против специального налога, введенного на алмазные рудники во время войны. Это "аномально" и "несправедливо", что этот налог должен оставаться в бюджете, призванном ознаменовать конец финансирования военного времени, протестовал он.⁴¹ Валютное положение висело как "экономическое облако над пейзажем", дефицит составлял 80 миллионов фунтов стерлингов в год, и страна зависела от постоянных заимствований из-за границы. По его мнению, чтобы ликвидировать дефицит, правительство должно помочь золотым рудникам увеличить производство, поскольку золото составляет большую часть экспорта страны. Это означает, что рудники должны получить больше рабочей силы и необходимого оборудования. Но правительство не должно было относиться к золотодобывающей промышленности как к некой недифференцированной массе, поскольку в нее входило множество различных компаний с разными акционерами. Прииски с низким содержанием золота приносили ничтожную прибыль, и налоговые льготы Хавенга - Оппенгеймер назвал их "крошкой со стола министра" - принесли бы им мало пользы; им нужны были меры, которые либо сократили бы издержки, либо повысили бы цену на золото. Идея о том, что прибыль высокосортных рудников должна использоваться для субсидирования низкосортных рудников, была крайне "нежелательной". Требовались огромные суммы капитала - только для новых золотых приисков Оранжевого Свободного Государства потребуется не менее 100 миллионов фунтов стерлингов "рискового капитала" - и никто не собирался вкладывать этот капитал, если существовала вероятность того, что будущая прибыль будет использована для поддержки умирающих приисков. Подхватив свою тему, Оппенгеймер заговорил: "У нас с уважаемым министром финансов есть как минимум еще один общий интерес, помимо налогообложения горнодобывающей промышленности; мы оба интересуемся разведением скаковых лошадей. Думаю, он поймет, что если призовые Турфа вместо того, чтобы доставаться победителю, будут делиться между всеми участниками забега, это не привлечет капитал в индустрию разведения кровного поголовья. Положение во многом аналогично, когда речь идет о финансировании новых рудников"⁴² Кроме того, золотые прииски Оранжевого Свободного государства нуждались в квалифицированной рабочей силе иммигрантов, что должно учитываться в иммиграционной политике правительства. Наконец, Оппенгеймер обратился к вопросу о повышении заработной платы "коренных жителей". Если европейцы должны получать повышенную зарплату, "то в то же время она должна быть повышена и для местных рабочих... потому что это справедливо и... потому что это целесообразно". Более высокая зарплата означала увеличение числа рабочих на рудниках, а это означало увеличение добычи золота.

Это была стандартная практика Оппенгеймеров. Эрнест уже говорил все это в парламенте (часто по сценарию Гарри), а Гарри часто выступал с тем же посланием на различных публичных площадках в течение предыдущего десятилетия. Однако в качестве первой речи это было уверенное выступление. Энтони Хокинг, первый биограф Оппенгеймера, пишет, что он начал свою речь тихо, "почти извиняюще... руки за спиной, сначала нервничал, но постепенно обретал уверенность".⁴³ Политический корреспондент Sunday Times несколько лет спустя заметил об Оппенгеймере, что он "демонстрирует полуапологетическую манеру, которая является результатом полной уверенности в своих взглядах".⁴⁴ Сдержанность не была в полной мере жеманством. Оппенгеймер обладал природной сдержанностью. Но она, безусловно, культивировалась как часть его фирменного стиля, отличительная черта отполированной урбанистичности, которой впоследствии стремились подражать многие его подчиненные в Anglo American.

Журнал "Форум", основанный с помощью Хофмайра в 1938 году, назвал его девичью речь "превосходной"⁴⁵ Die Suiderstem, рупор UP, объявил Оппенгеймера "Человеком дня" (Die man van die dag). Бриджит хранила все вырезки из прессы и поздравительные письма в одном из семидесяти с лишним альбомов, которые она вела на протяжении всего брака. Одно из писем было от Сматса: "Мой дорогой Гарри, хочу сказать тебе, что я с огромным удовольствием слушал твою речь на вчерашних дебатах по бюджету. В ней вы нашли истинное значение нынешней ситуации... Ваши конструктивные предложения также были очень интересны. Мои сердечные поздравления и наилучшие пожелания вашей карьеры в общественной жизни".⁴⁶ Маргарет Баллингер сочла это выступление "превосходным": "очень воодушевляющей для нас [местных представителей]".⁴⁷ Хофмайр тоже послал Оппенгеймеру свои "сердечные поздравления", сказав ему, что сэр Эрнест "был бы очень счастлив".⁴⁸ Это было многообещающее начало политической карьеры Гарри.

Подкрепленный, несомненно, своим богатством и властью, а также гламуром Бриджит, Гарри быстро стал именем, с которым нужно было считаться в истеблишменте ЮП. Он приобрел репутацию одного из самых многообещающих заднескамеечников среди нового состава. Когда в новом году Палата представителей вновь собралась, он выступил на дебатах по ассигнованиям. Газета "Кейп таймс" похвалила его за "убедительность его ясных аргументов" и уверенно предсказала, что вскоре он станет "одним из самых выдающихся ораторов... по экономическим и финансовым вопросам".⁴⁹ Газета "Кейп Аргус" заявила, что Оппенгеймер произнес "легко самую лучшую речь за кулисами этой сессии": "Мистер Оппенгеймер ранит с мягкой улыбкой, а его хорошо модулированный голос говорит скорее об экспертных знаниях, чем о предвзятых утверждениях"⁵⁰ Из англоязычной прессы, имеющей исторические связи с финансовыми домами горнодобывающей промышленности,⁵¹ такие похвалы можно было бы счесть за пустяк. Однако Смэтс был не из тех, кто делает незаслуженные комплименты, и он похвалил Оппенгеймера за "потрясающе хорошую речь".⁵² Гарри Лоуренс, другой ветеран партии и бывший министр юстиции Смэтса, отметил, что парламент значительно укрепился за счет "новых и молодых членов", таких как Оппенгеймер, де Вильерс Грааф и Маре Стейн (который победил кандидата националистов Хендрика Вервурда в Альбертоне). Этим трем новобранцам суждено было "играть ведущие роли" в делах партии и помочь ей "вернуть временно утраченные позиции", предсказывал Лоуренс.⁵³

Целевой фонд Объединенной Южной Африки

Так оно и вышло. Оппенгеймер получал язвительное удовольствие от того, что его называли блестящим молодым заднескамеечником, в то время как он, по его собственным словам, был "успешным бизнесменом средних лет".⁵⁴ Каким бы ни был его возраст, ЕР постаралась воспользоваться энергией и проницательностью Гарри. У него была одна первоочередная задача: реанимировать ослабленный организационный механизм партии. В то время как высшее руководство ЕП осматривало обломки своей избирательной системы, Оппенгеймер был быстро определен как человек, обладающий опытом и знаниями для восстановления и поддержания корабля. Он понимал политическую обстановку, знал, как создавать и укреплять организации, и имел беспрецедентный доступ к сети потенциальных доноров в бизнес-сообществе. Оппенгеймера включили в состав различных комитетов: финансового, который должен был пополнять партийную казну; так называемого комитета действий, который должен был восстанавливать партийные структуры; и национального консультативного комитета - независимого органа, в который входили ведущие бизнесмены и который помогал собирать средства, рекламировать и пропагандировать. По мере того как звезда Оппенгеймера восходила в УП, националисты видели в нем серьезную угрозу. В результате он взял на себя мантию Хофмайра в другом качестве: Оппенгеймер стал центром националистического гнева и мишенью для очернения. Старый антисемитский прием "Хоггенхаймер" был возрожден.

ЮП отчаянно нуждалась в деньгах. В конце 1949 года по предложению Оппенгеймера с благословения Смэтса был создан Трастовый фонд Объединенной Южной Африки - механизм финансирования на расстоянии вытянутой руки от партии. 27 января 1950 года были назначены попечители фонда, представляющие видных деятелей торговли, горнодобывающей промышленности и индустрии, с Оппенгеймером в качестве председателя и верным помощником Смэтса Генри Купером в качестве секретаря.Цели фонда, изложенные в его уставе, заключались в оказании помощи в "создании единой демократической южноафриканской нации" на основе конституции Союза.⁵⁶ Фонд стремился к "искоренению расизма" и всех факторов, "ведущих к нарушению или отказу от демократических принципов". Фонд стремился к доброй воле и сотрудничеству между расами "под европейским руководством", на основе полного равенства между англоговорящими и африканерами. Фонд будет продвигать и защищать свободу слова, языка, вероисповедания и "основные права человека", признанные странами-членами ООН. Тем не менее, фонд не одобрял Всеобщую декларацию прав человека (от принятия которой в ООН в 1948 году Южная Африка воздержалась, наряду с советским блоком и Саудовской Аравией). Фонд также будет способствовать экономическому развитию Союза "в интересах народа страны". В общем, цели фонда мало чем отличались от целей ЮП. Оба выступали за широкий англо-африканерский гражданский патриотизм (или южноафриканизм), укорененный в языке прав человека и частного предпринимательства. Оба они подчеркивали лидерство белых и мягко отводили вопрос о правах человека для тех, кто не был белым. Как и сам Смэтс - он сформировал преамбулу к Уставу ООН в 1945 году, в которой прямо упоминаются права человека, - фонд (и ЮП) воплотил в себе множество противоречий. Попечители прямо заявили, что сила фонда - в силе Объединенной партии; фонд мало что может сделать для достижения своих главных целей вне политических действий со стороны УП; а его главная цель - обеспечить "возвращение Объединенной партии к власти".⁵⁷

Оппенгеймер потратил много времени на поиски средств в жестяной банке. Он обратился ко всем крупным финансовым домам, занимающимся добычей полезных ископаемых, с просьбой выделить по £٢٥ 000 в течение трех-четырех лет. Оппенгеймеру так удалось мобилизовать горнодобывающие компании, что к 31 декабря 1950 года Целевой фонд Объединенной Южной Африки собрал £١٧٣ ٥٠٥.١٥ на его банковский счет, из которых £١٤٩ ٨٤٨ были перечислены в Центральный фонд Объединенной партии.⁵⁸ Националисты вскоре спохватились. Перспектива появления богатой оппозиции, намеренной оживить свою организацию, встревожила их. В конце концов, они все еще были уязвимы в электоральном плане. Их победа в 1948 году была в значительной степени обеспечена системой демаркации, которая благоприятствовала округам "Платтленд". Именно здесь они собрали огромный урожай голосов. Но общее большинство националистов было относительно непрочным. В 1948 году ЮП получил на 100 000 голосов больше, чем альянс Малан-Хавенга. Слухи о фонде вскоре распространились. Это вывело на поверхность все старые страхи и паранойю националистов по поводу die geldmag, представленной зловещей фигурой "Хоггенхаймера".

Хоггенхаймер", гопник, олицетворяющий еврейский шахтерский капитал, регулярно фигурировал в риторике националистов в первой половине XX века, но после выборов 1948 года эта фраза была практически снята с вооружения. Однако, когда стало известно о трастовом фонде Объединенной Южной Африки и участии в нем Оппенгеймера, националисты со смаком воскресили клевету. 19 февраля 1951 года член парламента от националистов в Вереенигинге д-р Дж. Х. Лук - бывший организатор ЮП и вредный предатель - поднялся со своей скамьи в Палате представителей, чтобы выступить "от имени африканерской нации".⁵⁹ Он назвал Оппенгеймера "настоящим Хоггенхаймером" и "властью за троном" в ЮП.Утверждая, что Трастовый фонд Объединенной Южной Африки уже имеет в своем распоряжении £1 000 000 - "Что такое £1 000 000 для некоторых горнодобывающих магнатов с другой стороны дома?" - Лук осудил фонд как попытку "убить Националистическую партию" и "подчинить себе африканеров". Гарри Лоуренс встал на защиту Оппенгеймера, и спикер приказал Луку отозвать свои оскорбления. Но дело было сделано. "Хоггенхаймер вернулся", - объявила газета Sunday Times.⁶¹ Издание The Economist навострило уши: "Хоггенхаймер снова на коне", - объявило оно.⁶²

Националистическая пресса заработала на полную мощность. Члены кабинета Малана выступили с яростными разоблачениями Оппенгеймера и фонда. Министр земель и ирригации Дж. Г. Страйдом, которого прозвали "Львом Севера", утверждал, что фонд хочет избавиться от цветного барьера в промышленности. Он назвал его угрозой "белой цивилизации", движимой "крупными капиталистами".⁶³ Два других члена парламента от националистов, Нико Дидерихс и Альбертус ван Рейн, предупредили, что если золотые прииски внесут деньги в фонд, то требования национализации промышленности могут стать "слишком сильными, чтобы правительство смогло им противостоять".⁶⁴ В Дурбане националисты организовали одно из своих собраний stryddag (день борьбы), на котором присутствовал доктринерский и властный министр по делам коренных народов Х.Ф. Вервурд. На видном месте красовалась большая картина с изображением осьминога, призванная изобразить фонд. Сверху на полотне были написаны слова "Убейте трастовый фонд", а вокруг него висели карикатуры на Оппенгеймера. Присутствующим предлагалось бросать в мишень предметы по три за шиллинг.⁶⁵

Оппенгеймер остался невозмутимым. В Кимберли он спокойно заявил своим избирателям, что в фонде нет ничего секретного или зловещего. Но Лук повторил свою атаку в Палате представителей, призвав к расследованию "тайного крупномасштабного субсидирования" политических партий "некоторыми влиятельными группами интересов".⁶⁶ Его бессвязная речь была пронизана злобным антисемитизмом, и газета Rand Daily Mail заметила, что Оппенгеймер "так аккуратно привел его в порядок", что от аргументов Лука "мало что осталось".⁶⁷ Оппенгеймер терпеливо объяснял цели и задачи фонда, а на протяжении всей речи его укорял громила-националист, член парламента от Джорджа, П. В. Бота. По его словам, фонд жертвовал деньги УП, потому что "сочувствовал опубликованной политике партии" и восхищался ее военными успехами.⁶⁸ По словам Оппенгеймера, "подавляющее большинство" населения зависело от УП в "защите своей свободы": партия должна была отвоевать власть у националистов, которые представляли собой "угрозу для страны".

Оппенгеймер находился под прицелом националистов. Они считали его макиавеллиевским махинатором в УП, ее фактическим лидером и экзистенциальной угрозой для африканерского фолька. По словам члена парламента от националистов в Центральном районе Претории доктора Дж. Г. ван ден Хивера, Оппенгеймер был "хозяином" УП; УП была "партией Оппенгеймера" и отстаивала "либеральную доктрину Оппенгеймера".⁶⁹ Мнимое лидерство Оппенгеймера в УП - идея, что он был марионеткой партии - подчеркивалась тем, что преемнику Смэтса не хватало определенного авторитета. Перед тем как Смэтс заболел и умер в сентябре 1950 года, он назначил своим наследником способного и артистичного адвоката Дж. Г. Н. Штрауса, члена парламента от Джермистона (округ). Штраус был очень умен и прекрасно вел дебаты, но он не пользовался всеобщим доверием своих коллег по партии. Многие из них считали, что Штраус слишком неопытен, слишком резок и слишком отстранен, чтобы возглавить фракцию.⁷⁰ Они бы предпочли, чтобы преемником Смэтса стал обаятельный и обходительный де Вильерс Грааф. Однако Див еще не чувствовал себя готовым взять на себя руководство.⁷¹ Все усугублялось тем, что, хотя Штраусу было почти 50, у него был черствый, юношеский вид. В сочетании с его застенчивостью это создавало впечатление, что он не совсем хозяин положения, и националисты это чувствовали. Штраус, казалось, увядал в тени Оппенгеймера и Граафа, или "богатых молодых людей", как их позже окрестила националистическая пресса.⁷² Это усилило напряженность в вопросе лидерства в фракции УП, которая стала очевидной после выборов 1953 года и последовавших за ними событий в "Факельном коммандо".

Факельный коммандос

Раздел 35 Акта Союза закрепил право цветных избирателей в Капской провинции на квалифицированное право голоса в общем списке. Чтобы внести в него изменения, требовалось большинство в две трети голосов на совместном заседании Палаты собрания и Сената. После выборов 1948 года у националистов не было такого большинства. Но они были полны решимости отменить избирательное право цветного населения по общему списку, какие бы препятствия ни стояли на их пути. Вместе с принятием краеугольных законов об апартеиде - Закона о групповых районах и Закона о регистрации населения, которые были приняты в 1950 году, - исключение цветных избирателей из общего списка стало для националистов первоочередной задачей. В феврале 1951 года они внесли законопроект о раздельном представительстве избирателей. Это должен был быть вопрос большой конституционной важности.

Угроза франшизы для цветных послужила поводом для сплочения политически проснувшихся бывших военнослужащих. В 1949 году леворадикальный Легион Спрингбока предвидел, что этот вопрос будет обсуждаться, и встретился со Смэтсом и Оппенгеймером, чтобы обсудить его. Несмотря на репутацию легиона как радикальной организации, Оппенгеймер дал понять легионерам, что окажет им помощь.⁷³ После принятия законопроекта о раздельном представительстве избирателей дело пошло в гору. В апреле 1951 года различные организации бывших военнослужащих, включая представителей Объединенной партии, объединились в Комитет действий ветеранов войны. 4 мая 1951 года в Йоханнесбурге состоялся массовый митинг, на котором присутствовало более четырех тысяч ветеранов и двадцать тысяч зрителей. Отряды бывших военнослужащих и женщин, включая колонну цветных бывших военнослужащих, несли зажженные факелы во время шествия в знак протеста против планов правительства. Матрос Малан, уже не работавший на Оппенгеймера, обратился к собравшимся. Приятно видеть такую поддержку в знак протеста против изнасилования Конституции и посягательства на наши права и свободы свободных людей", - сказал он собравшейся толпе.⁷⁴ Это были боевые слова, и они затронули богатую жилу недовольства среди ветеранов, проникнутых духом идеализма военного времени. Вскоре во всех крупных городах прошли массовые митинги, и были разработаны планы по передаче петиции премьер-министру. Бывшие военнослужащие со всей страны съехались в Кейптаун в колоннах джипов, которые сошлись на Большом параде, где образовали "Стальной десант". За них болели более шестидесяти тысяч зрителей. Националисты, опасаясь военного мятежа, установили пулеметы на крыше парламента. Это была потрясающая демонстрация силы со стороны ветеранов войны, которая показала, насколько неуверенно националисты держатся за власть.

Комитет действий ветеранов войны и "Стальная команда" превратились в "Факельную команду", созданную 28 июня 1951 года, президентом которой стал матрос Малан, а председателем - Луис Кейн-Берман. Факел", как его называли в народе, представлял собой широкий фронт внепарламентской оппозиции националистам. Как таковой, он был местом столкновения самых разных фракций и интересов.⁷⁵ УП принимала участие в подготовке к его созданию за кулисами. Оппенгеймер избегал прямого участия, но он видел потенциал движения, способный вызвать антинационалистические настроения и активизировать поддержку УП. Он незаметно пролоббировал возможность того, чтобы матрос Малан играл ведущую роль. Оппенгеймер считал, что командование летчика сможет разрядить более радикальные порывы левых легионеров. Оппенгеймер также убедил Малана позволить Маре Стейну принять участие в разработке устава "Факела". Временами УП считал необходимым пытаться сдерживать ветеранов. Один из призывов, с которым первоначально выступил Комитет действий ветеранов войны, заключался в том, что националистическое правительство должно уйти в отставку и добиваться нового мандата. Оппенгеймер и де Вильерс Грааф были выдвинуты, чтобы отговорить комитет от этого требования. Они указали, что УП не в том состоянии, чтобы участвовать в досрочных выборах.

Оппенгеймер выступал на платформах по всей стране со сторонниками "Факела". В Кимберли он назвал Д. Ф. Малана "карманным диктатором" и объявил Закон о раздельном представительстве избирателей (принятый 18 июня 1951 года, но аннулированный Апелляционным отделением Верховного суда в марте 1952 года) "не актом парламента, а актом революции".⁷⁶ Это было нарушение конституции, обвинил он. В Претории на публичном собрании Оппенгеймеру нахамил Робей Лейббрандт, драчливый пронацистский мятежник, судимый за измену во время войны. Он спросил Оппенгеймера, не евреи ли лежат в основе всех мировых бед.⁷⁷ Националисты, в свою очередь, провели прямую линию между Оппенгеймером, компанией Anglo American, Объединенным трастовым фондом Южной Африки и "Факелом коммандос". В Палате представителей Лук сравнил Оппенгеймера с Родсом, а матроса Малана - с Джеймсоном: они, по его мнению, участвовали в дерзком плане по свержению правительства. Дж. Г. Страйдом утверждал, что "Факел" был создан "Оппенгеймерс Лтд." для свержения правительства.⁷⁸ Д. Ф. Малан начал ожесточенную атаку на Оппенгеймера, предупреждая своих избирателей в Цитрусдале, что "Факел" плавает под фальшивыми цветами. По сути, эта организация была частной армией, созданной для свержения правительства, утверждал он, и финансировалась "мистером Оппенгеймером и великими денежными державами", которые хотели заменить белый труд черным, чтобы заработать больше денег.⁷⁹ В Портервилле Малан возобновил свою атаку. Оппенгеймер и теневые силы "власти денег" контролировали Объединенную партию, а теперь они руководили "Факелом". Оппенгеймер со своими миллионами стал "властью в стране"; он обладал большим влиянием, чем "любой человек в Южной Африке", который когда-либо имел.⁸⁰

Оппенгеймер отмахнулся от претензий премьер-министра, заявив, что Малан "не в своем уме". По его словам, "Факел" в основном существует на собственные средства, добавив со свойственной ему преуменьшенностью: "Мой собственный вклад соответствует моим средствам, а я не совсем беден".⁸¹ На самом деле Луис Кейн-Берман позже утверждал, что Оппенгеймер обещал финансировать "Факел" и что он призывал организацию не растрачивать свои усилия на сбор средств на праздниках и тому подобное. Однако, когда лидеры "Факела" стали выражать взгляды, расходящиеся с мнением UP - например, "Факел" горько возмущался тем, что UP поддержал "Билль о порке" националистов, введенный в ответ на кампанию неповиновения 1952 года, и организовал национальный день протеста против этого закона, - Оппенгеймер струсил. Деньги иссякли.

В преддверии выборов 1953 года "Факел" продолжал собирать огромную базу добровольцев для поддержки ЮП, как часть поддержки более широкого "Единого фронта", включавшего Лейбористскую партию. Но между Кейн-Берманом и Оппенгеймером явно существовала негласная напряженность. Кит Акутт, который поднялся по корпоративной лестнице в Anglo American после того, как начал работать в офисе, присоединился к "Факелу" в качестве организатора. Он держал Оппенгеймера в курсе событий на местах. Кейн-Берман стал считать Акатта, не совсем тепло, "глазами и ушами Оппенгеймера".⁸² Другой активист "Факела", Гай Николсон, близкий товарищ Акатта, познакомился с Оппенгеймером через Сейлора Малана и стал другом на всю жизнь. В 1953 году он присоединился к Роангло. После того как в том году ЮП показала неутешительные результаты на выборах - она потеряла еще семь мест, хотя Оппенгеймер сохранил свое, - "Факел" распался. Моряк Малан удалился на свою овцеводческую ферму, а Акутт возглавил офис Anglo American в Солсбери. Конец "Факела", по мнению Кейн-Бермана, предвещал окончательный крах Объединенной партии почти двадцать пять лет спустя. Быстрая гибель "Факела" означала провал не столько ее собственного руководства, сколько руководства Объединенной партии. Официальная оппозиция не смогла оптимально использовать мощный ресурс, и в этом сыграла свою роль слабая поддержка Оппенгеймера.

Напряженность в руководстве после выборов 1953 года

Результаты выборов 1953 года стали сокрушительным ударом для Объединенной партии. УП рассматривала победу националистов в 1948 году как кратковременное поражение. Но пять лет спустя правящая партия вернулась к власти с возросшим большинством: теперь она занимала 94 места в Палате собрания против 57 у УП. Вина неизбежно падала на Штрауса. Англоязычная пресса возглавила обвинение - "Снять с него голову!"⁸³ кричала Sunday Express, - но и в самой партии Штрауса было немало недоброжелателей, которые строили планы по избавлению от него. В фракции существовали глубокие разногласия между консерваторами и либералами по поводу позиции ЮП в отношении франшизы для цветных и ее подхода к некоторым законопроектам об апартеиде. Еще один раскол произошел после того, как несколько вновь избранных членов парламента - среди них Хелен Сюзман, Зак де Бир (зять Штрауса), Рэй Сварт, Оуэн Таунли Уильямс, Ян Стайтлер, Изак Фури и Джон Коуп - сформировали либеральную группу "рыжих" внутри фракции. Штраус попытался умиротворить обе фракции, но в итоге оттолкнул их в равной степени. Напряжение, вызванное необходимостью удерживать вместе эти непримиримые силы, стало сказываться. Штраус становился все более неприступным и затворником: он отклонял приглашения выступить на публичных собраниях, а когда все же принимал их, его охватывало беспокойство. Он выглядел вялым и подавленным. Штраус пришел ко мне в офис", - записал Оппенгеймер в своем дневнике. Он был мрачен и не проявлял никаких признаков новых мыслей"⁸⁴ Качество вклада Штрауса в работу Дома стало неравномерным. Я очень сомневаюсь, что у него [Штрауса] хватит смелости быть ясным", - едко заметил Оппенгеймер за день до важных дебатов.⁸⁵

Усилились споры о лидерстве Штрауса. Колин Стейн, сенатор от партии в Оранжевом свободном штате, считал, что Оппенгеймер должен взять бразды правления в свои руки. Но Оппенгеймер назвал подход Стейна "абсурдным"⁸⁶ Отчасти его терпение к рутинной партийной работе иссякало. Современная дневниковая запись отражает отчаяние Оппенгеймера: "Почти весь день был занят заседанием Центрального исполнительного комитета UP. Обычное требование выпуска газеты на африкаанс; обычное полное пренебрежение финансовыми ограничениями; обычный отказ приступить к практической работе; обычная готовность слушать... всякую чушь, если она исходит от африкаансоязычного населения".⁸⁷ На августовских провинциальных выборах, которые Штраус пропустил из-за тяжелой формы гриппа, националисты получили еще 12 мест в UP, что усугубило проблемы партии. К сентябрю сложилось единое мнение, что Штраус должен уйти со своего поста. "Говорил о политике с Гарри Лоуренсом и Сиднеем Уотерсоном - "Штраус должен уйти"... Думаю, мы все согласны", - записал Оппенгеймер в своем дневнике.⁸⁸ Но кто должен заполнить пустоту? Внимание стало приковываться к Диву.

В Брентхерсте Див обедал с Оппенгеймером и Гарри Лоуренсом, накладывая на них свой шарм. Это было очень приятно, и Див произвел отличное впечатление на Гарри Л. и меня. Никто не может быть идеальным, но он очень хорош и, конечно, другого класса, чем Штраус."⁸⁹ Тем временем редактор газеты Rand Daily Mail Пэдди Картрайт связался с Лоуренсом от имени других редакторов и видных бизнесменов и попросил его поговорить со Штраусом о том, чтобы тот ушел в отставку. Лоуренс так и сделал, но Штраус остался невозмутим. Непреодолимое чувство долга заставило Штрауса остаться, проинформировал он своих последователей, кроме того, он подозревал, что Див может пойти на компромисс в вопросе о франшизе для цветных.⁹⁰ Лоуренс представил более официальное предложение на партийном собрании в ноябре, но Штраус снова его отклонил. К январю следующего года Оппенгеймер, посовещавшись с Дивом, решил, что прогноз мрачен. Партия "не доверяла" Штраусу, записал Оппенгеймер в своем дневнике, и недовольство было "очень сильным на поверхности"; Штраус, однако, казался "самоуверенным", полагая, что он может положиться на "die volk daarbuite" (людей снаружи), если не на своих коллег.⁹¹

Штраус продержался до ноября 1956 года. Это было затянувшееся, пагубное пребывание на посту, чему отчасти способствовало отсутствие у Дива целенаправленных амбиций - при всей своей значимости Див был бездеятельным и колебался по поводу своей заявки на лидерство, - но также и нежелание Оппенгеймера пачкать свои руки. Такая комбинация и стала причиной бездействия. Не желая сам носить корону, Оппенгеймер мог бы хотя бы поработать скальпелем от имени Дива. Справедливости ради следует отметить, что у Оппенгеймера были скрытые сомнения в отношении Дива. Он считал, что некоторые речи Дива были "без формы и довольно неэффективны". Див был бы "нашим лучшим лидером, и все же нельзя не испытывать определенных опасений", - признался Оппенгеймер в своем дневнике.⁹² Одно из этих опасений заключалось в том, что Див мог быть "желающим",⁹³ что он проявлял "бесконечную осторожность",⁹⁴ будучи особенно параноидальным, чтобы не оттолкнуть ярых сторонников партии (bloedsappe) в стране плантаций. В более поздние годы Оппенгеймер язвительно заметил: "Я всегда считал, что сэр де Вильерс Грааф должен был иметь мужество своих убеждений!

Ян Моррис написал об Оппенгеймере для газеты "Манчестер Гардиан" и описал его как "странную и магнетическую фигуру", которая - несмотря на "диффузную, вислоухую внешность" - вызывала ощущение величия и значимости, когда он занимал свое место среди "посредственностей" в Палате собрания.Оппенгеймер привнес в Ассамблею "ощущение силы и власти", - заметил Моррис, - он "смягчил ее жалкие провинциальные нравы, как Черчилль или Беван придают солидность Палате общин". Но это так и осталось лишь предположением. Правда, в июне 1957 года Оппенгеймер ненадолго занял пост председателя Витватерсрандского университета, но это была административная работа. В отличие от Черчилля или Бевана, Оппенгеймер не желал брать на себя бремя прямого политического руководства. Он был совершенно счастлив выступать в роли покровителя, использовать "мягкую силу" или заниматься обязанностями партийного функционера, но дальше этого он не пошел. И не потому, что ему не хватало энергии и драйва, интеллектуального или физического: Оппенгеймер обладал огромной жизненной силой. Но что-то внутри сдерживало его.

Хелен Сузман, вздорная, острая на язык новая член парламента, которая впоследствии сделала долгую и звездную парламентскую карьеру (укрепленную поддержкой и дружбой Оппенгеймера на протяжении нескольких десятилетий), иногда обижалась на его недостаток напористости во фракции ЕР. Временами, когда я вступал в ожесточенные схватки, его сдержанность расстраивала меня... Но Гарри не желал бросать свой вес на ветер; вероятно, он оказывал больше влияния за кулисами, чем в собрании"⁹⁷ Зак де Бир, умный и самоуверенный молодой врач с темными глазами с капюшоном, был еще одним из либерально настроенных новичков в собрании. Он разделял ироничный юмор и интеллектуальные наклонности Оппенгеймера и быстро заслужил доверие и привязанность старшего. Позднее Де Бир сделал карьеру в парламенте и в компании Anglo American. Оглядываясь назад, Де Бир считает необоснованным мнение о том, что уход Оппенгеймера в политику был "временным и почти дилетантским периодом".⁹⁸ Де Бир вспоминал поездку в 1955 году с Оппенгеймером и матросом Маланом в Шангани, где Оппенгеймер откровенно поговорил с ними после ужина. "Теперь я хочу от вас двоих абсолютной откровенности... Есть ли на самом деле цель в том, чтобы я занимался политикой?" - спросил он.⁹⁹ Де Бир понял это как признак политических амбиций Оппенгеймера: "Может ли он действительно добраться до вершины, спросил он, несмотря на политические недостатки его имени, его богатства, его "английскости" и так далее? Мы с Сейлором оба считали, что мог - он мог преодолеть все это, у него были способности, личное обаяние, выносливость". Его вопрос показывает, насколько сильно он был увлечен. Он спрашивал: "Если я отдам политике первое место в своей жизни, будет ли она того стоить?" ¹⁰⁰ Анекдот, рассказанный де Биром, действительно показателен, хотя, возможно, не по тем причинам, которые представлял себе де Бир. Кажется вероятным, что вопрос Оппенгеймера был задан скорее с сомнением, чем с надеждой. Он был достаточно проницателен, чтобы понимать: то, что невыгодно ему с политической точки зрения, выгодно с коммерческой. В стране, политически находящейся между соперничающими национализмами, Оппенгеймеру всегда было выгоднее добиться успеха как бизнесмену, а не как премьер-министру. И его власть над компаниями E Oppenheimer and Son, Anglo American и De Beers была обеспечена.

Свободная душа

Гэвин Релли, ровесник де Бира, был энергичным, политически проницательным 23-летним парнем, когда в 1949 году он стал сотрудником Anglo American. Он уже успел поработать на де Вильерса Граафа, и прошло совсем немного времени, прежде чем Оппенгеймер использовал таланты Релли в качестве своего собственного политического секретаря. В более поздние годы Релли с ностальгией вспоминал этот период как относительно беззаботный в жизни Оппенгеймера. Эрнест командовал всей группой и лично управлял алмазным бизнесом, так что для Гарри это было подходящее время, чтобы заняться политикой. Политика позволяла ему быть свободной душой, заниматься своими делами, и он получал от этого огромное удовольствие", - размышляет Релли.¹⁰¹

В годы парламентской карьеры у Гарри было гораздо меньше обязательств, связанных с его последующим председательством в компаниях Anglo и De Beers. Он мог заниматься своими увлечениями с большей свободой. Он пригласил Джоан Пим, ландшафтного архитектора Anglo American, спроектировать местный сад в Маурицфонтейне; этот проект привел его в восторг, даже если на ранних стадиях сад выглядел "как алмазные копи".¹⁰² Он пополнил свою коллекцию картин французских импрессионистов. Он привил себе вкус к красивым часам, фотоаппаратам и предметам искусства. Ему приглянулась новая модель Leica: "Не смог удержаться, чтобы не купить ее и не продать имеющуюся камеру в порядке частичного обмена", - записал он в своем дневнике.¹⁰³ Его внимание привлекло объявление о продаже редкой антикварной табакерки из цельного грузинского серебра с изображением сцены из "Мазепы". Я постараюсь купить ее", - написал он, и вдохновился перечитать поэму лорда Байрона.¹⁰⁴ Оппенгеймер много читал и был католиком в своих вкусах. В дополнение к Шекспиру и поэтам-романтикам, небольшая подборка материалов для чтения, упомянутых в его дневниках в середине 1950-х годов, включала "Адольфа" Бенжамена Констана; поэзия Бодлера - "приятное изменение", - предлагал он после всех уроков африкаанс, которые он брал у Сары Голдблатт, пламенной литературной исполнительницы К. Дж. Лангенховена; "Из старинной страны" Джулиана Хаксли и "1984" Оруэлла, которую ему прислал Зак де Бир.

Он уделял больше времени своему растущему интересу к разведению лошадей и скачкам. Бриджет никогда не увлекалась скачками, но постепенно она стала совершенно "очарована".¹⁰⁶ Они взяли в качестве тренера Тима Фернесса, бывшего табачного фермера из Родезии. В Маурицфонтейне друг Эрнеста лорд Розбери, политик от Британской либеральной партии и известный коневод, предоставил им двух жеребых кобыл и жеребца Хобо. В 1953 году Гарри и Бриджит одержали первую крупную победу в своих характерных черно-желтых шелках в скачках Cape Metropolitan Handicap в Кенилворте. Принц Бертран, "чрезвычайно умный конь", по воспоминаниям Бриджет, которому Гарри всегда казалось, что он "умеет читать букмекерские конторы", и который не очень старался, когда был фаворитом букмекеров, ворвался домой и победил. Эрнест мечтал, что принц Бертран одержит победу, и сделал на него крупную ставку по щедрому коэффициенту 33/1. Гарри, никогда не отличавшийся щедростью, поставил на него по 5 фунтов стерлингов в каждую сторону. Бриджет была настроена куда менее оптимистично по поводу шансов принца Бертрана. После парада лошадей она удалилась в машину в зоне для пикников, где сняла туфли и шляпу и стала слушать комментарии по радио. Внезапно комментатор выкрикнул имя принца Бертрана. В суматохе Бриджит бросилась к загону для победителей, но по прибытии поняла, что осталась без обуви и шляпы. Она бросилась обратно в машину, чтобы одеться как следует. Но когда она привела себя в порядок, было уже слишком поздно вести принца Бертрана в зал. Тем не менее заклинание было наложено. С этого момента, вспоминала позже Бриджет: "Мы подсели на скачки". Тем временем в понедельник утром после победы принца Бертрана Оппенгеймер первым делом надиктовал письмо Билли Чепплу в лондонский офис Diamond Corporation. Он попросил Чеппла купить кожаный портфель с инициалами для сына своего тренера Тони Фернесса, потому что мальчик рассматривал каждую лошадь в тренинге как свою личную ответственность.¹⁰⁸ Это был вдумчивый и деликатный штрих, который Оппенгеймер часто использовал при вручении подарков.

Оппенгеймер получал удовольствие там, где мог, но, по правде говоря, он не был свободной душой: у него оставалось множество обязательств вне политики. Во время работы в парламенте Оппенгеймер постоянно находился в движении, посещал заседания совета директоров, писал и произносил речи, а также принимал активное участие во всех аспектах бизнеса. Он открыл золотые прииски в Оранжевом свободном государстве. Он планировал развитие производства урана. Он ездил в Федерацию Родезии и Ньясаленда и обратно. Там он вел дискуссии о том, где следует строить гидроэлектростанции - в Кафуэ или Карибе. В Северной Родезии он занимался вопросами добычи меди. В Южной Родезии он занимался вопросами, связанными с коллайером Ванки, компанией Rhodesian Alloys и хромовыми интересами Anglo. Несколько раз в год он летал в Лондон, Антверпен и Нью-Йорк по алмазным делам. Он постоянно консультировался с отцом по разным вопросам и сделкам. И он постоянно думал об организации Anglo и De Beers: чьи навыки и чьи личности лучше всего подойдут для того или иного места.

Поведение Гарри - обходительное и сдержанное - привело к тому, что он редко выражал себя на публике иначе, чем с безупречной сдержанностью. Тех, кто раздражал его или не соответствовал его стандартам, он часто встречал достойным молчанием или уничтожающей вежливостью. Майкл Филлимор, друг семьи, чей маленький сын Роджер был крестником Гарри, хотел знать, почему он не продвигается по карьерной лестнице в Anglo. Оппенгеймер записал в своем дневнике: "Стыдная беседа с Майклом Филлимором. Он беспокоится, потому что у него не ладится в офисе. Мне пришлось попытаться честно, но вежливо изложить причины недоверия". Это было сравнительно мягкое отражение, поскольку публичная вежливость Оппенгеймера скрывала его личную язвительность. Его дневники свидетельствуют о склонности к сардонизму. Он был не прочь иногда проявить снобизм. На одном "действительно ужасном" званом обеде большинство гостей были ему незнакомы; "если судить исключительно по внешнему виду, я не так уж много пропустил", - язвительно заметил он.¹¹⁰ Его колкости часто были направлены на коллег, чьи предполагаемые недостатки Оппенгеймер оценивал язвительно. Р.Б. Хагарт "был глуп и раздражителен в отношении рудников Свободного государства - критиковал из глубины своего невежества".¹¹¹ Гай Янг, один из товарищей военного времени, которых Гарри привел в бизнес, говорил так, "как будто он управляет промышленным алмазным бизнесом", но было "большим утешением знать, что это не так".¹¹² Сидни Спиро, который женился на Дайни Сасскинд, (гораздо более молодой) дочери больших друзей Эрнеста - Фреда и Доффа, и чья карьера в Anglo началась благодаря Эрнесту, был, по мнению Гарри, несмотря на его большую любовь к этому человеку, "бестактным, слишком амбициозным и [имел] слишком много прыти".¹¹³

Оппенгеймер мог проницательно судить о характере и выявлять таланты, окружая себя, как и Альфред Милнер за полвека до этого, детским садом ярких, молодых (часто с оксфордским образованием) аколитов. Дерек Хендерсон, назначенный Оппенгеймером своим личным помощником в 1956 году, стал выдающимся ученым и закончил свою карьеру в качестве вице-канцлера Родосского университета. Хендерсон "будет очень хорош, когда станет менее застенчивым", - сказал Оппенгеймер после их первой встречи.¹¹⁴ Но суждения Оппенгеймера не всегда были верными или прозорливыми (или, если уж на то пошло, вечно проклятыми). В 1954 году он впервые встретился за обедом с Чарльзом У. Энгельхардом-младшим, пылким американским наследником империи драгоценных металлов и химической промышленности. Оппенгеймер не был впечатлен. "Энгельхарт [sic] производит плохое впечатление", - отрывисто записал он в своем дневнике.¹¹⁵ Тем не менее Энгельхард ("Чарли", как в дальнейшем называл его HFO) стал большим другом и, возможно, самым значимым деловым контактом Оппенгеймера в его жизни.

Наряду с политическими обязательствами, диапазон коммерческих связей Оппенгеймера был просто обескураживающим. Будучи председателем комитета, ответственного за разработку золотых месторождений в Оранжевом Свободном Государстве, он был тесно связан с новым Эль-Дорадо компании Anglo American. На протяжении 1950-х годов он председательствовал на торжественных церемониях закладки и открытия шахт. В 1953 году он открыл первый урановый завод Anglo American на руднике Даггафонтейн. В 1954 году он стал посредником в сделке между Джеком Скоттом и сэром Джорджем Албу, в результате которой корпорация General Mining and Finance Corporation совершила знаковое приобретение принадлежавшей Скотту компании Strathmore Consolidated Investments, добавив золотые рудники Стилфонтейн и Баффелсфонтейн в состав General Mining.¹¹⁶ Эта сделка в конечном итоге привела к тому, что Anglo получила эффективный контроль над General Mining. В сотрудничестве с отцом он организовал создание Международной организации по безопасности алмазов (International Diamond Security Organisation), созданной для пресечения потока контрабандных алмазов из Центральной и Западной Африки, и привлек к управлению ею отставного главу МИ-5 Перси Силлитоу.¹¹⁷ Он также возглавил создание комитета по инициированию бизнеса в области минералов, "о которых мы мало знаем", - писал он в своем дневнике, - "таких как литий, титан и т. д.".В 1955 году он помог основать Union Acceptances, созданный по образцу Lazard, как первый торговый банк Южной Африки.¹¹⁹ В 1956 году он приложил немало усилий, чтобы заинтересовать Rio Tinto и Newmont Mining Corporation в сотрудничестве с Anglo по поисковой концессии в районе Западного рифта Танганьики.¹²⁰ В 1957 году Anglo открыла самый глубокий в мире золотой рудник в сотрудничестве с Central Mining и Consolidated Gold Fields. Это был рудник Western Deep Levels, расположенный к югу от Блайворуитзихта и Уэст-Дрифонтейна на линии Уэст-Уитс.

Оппенгеймер занимался и более мирскими делами. Оксфордский экономист профессор Герберт Френкель согласился помочь сэру Теодору Грегори с его книгой об Эрнесте Оппенгеймере и экономическом развитии южной Африки - в течение трех лет за вознаграждение в 5000 фунтов стерлингов. Довольно изобретательно Френкель добивался оплаты в виде алмазов, на что Гарри Оппенгеймер дал свое благословение.¹²¹ И на протяжении всего десятилетия Оппенгеймер возглавлял переговоры о возобновлении алмазных контрактов в Бельгийском Конго и Танганьике. Последнее привело его в тесный контакт с непостоянным доктором Джоном Уильямсоном, владельцем шахты Уильямсона, и его скользким приятелем, Икбалом Чандом Чопра, ярким адвокатом. Рудник Уильямсона должен был сыграть решающую роль в раннем председательстве Оппенгеймера в компании De Beers. Во всем этом Эрнест периодически нуждался в управлении и успокоении. Гарри обнаружил, что два семейных доверенных лица, Тед Браун и Пьер Крокарт, занимались крупномасштабной торговлей алмазами за свой счет. Он был уверен, что они действовали не для себя, а "от имени папы". Мне совсем не нравятся такие вещи, - жаловался он в своем дневнике. Полагаю, я должен стараться следить за тем, чтобы все было в порядке. Я был слишком склонен игнорировать то, что мне не нравится".¹²² Эрнест также был несколько разочарован, когда его не назначили членом правления Union Acceptances, и Гарри отказался от директорства в пользу своего отца. "Он был в восторге, а я был рад, что так все устроил", - записал Гарри.¹²³

Одновременно с деловыми обязательствами шла нескончаемая череда светских, которые Бриджит любила больше, чем Гарри. На этой неделе мне пришлось побывать на множестве вечеринок, большинство из которых показались мне очень скучными, - писал Гарри Ники. Мама, конечно, получила огромное удовольствие, но я от всего этого в очень плохом настроении". Он был послушным партийным активистом. В 1954 году он взялся агитировать за кандидатов от Объединенной партии перед провинциальными выборами в Натале. Недавно созданная Федеральная партия Союза (отпрыск партии "Факел") угрожала привлечь на свою сторону англоязычных избирателей ЮП, используя настроения сторонников Содружества и стремление к большей автономии провинций. Оппенгеймер метался между публичными собраниями в Питермарицбурге, Импендле ("на которых присутствовало всего три человека"), Булвере, Гленко, Бабананго, Нкуту ("с видимым удовлетворением выслушал 25 человек из числа верных [партии]") и Дурбане. Но это было утомительно. В Гленко он "устал, заскучал и произнес скучную речь".¹²⁷

Все это, по частному признанию Оппенгеймера, не могло не сказаться на его здоровье: "Ходил на причастие в церковь Святого Георгия. Моя жизнь сейчас слишком тороплива, и у меня есть плохая привычка уделять лишь половину своего внимания тому, что я делаю, потому что я в то же время думаю о том, что я собираюсь делать дальше. Я был обеспокоен, обнаружив, что даже в церкви я думаю подобным образом".¹²⁸ Через день он уже "твердо решил, что должен уйти из политики".¹²⁹ Оппенгеймер понимал, что рано или поздно придется сделать выбор между бизнесом и политикой; "сочетание просто не работает - и так я провожу дома не более 4 месяцев в году", - упрекал он себя.¹³⁰ А когда Оппенгеймер был в разъездах, иногда домашние драмы попадали в газеты, чтобы поразвлечь жаждущую сплетен публику. В декабре 1955 года, когда Оппенгеймер находился в поездке в Бельгийское Конго, грабители вломились в Литтл-Брентхерст и унесли большую часть коллекции драгоценностей Бриджит стоимостью 250 000 фунтов стерлингов.¹³¹ "Это очень огорчает", - записал Оппенгеймер в своем дневнике. "Боюсь, что это должно было вызвать самую нежелательную огласку".¹³² Для частного человека это было неприятно.

Джек Хиггерти, главный кнут ЮП, убедил Оппенгеймера не уходить со своего поста. Штраус убеждал Оппенгеймера остаться и говорил ему, что если ЮП вернется к власти, то ему будет "обеспечена важная должность" в кабинете министров.¹³³ Но, как оказалось, здоровье Эрнеста было нестабильным. Он перенес несколько приступов коронарной недостаточности. К середине десятилетия Гарри не мог рассчитывать на продолжение работы в парламенте после выборов 1958 года. У него были свои проблемы со здоровьем, в основном "зверская подагра", но когда Эрнесту исполнилось 75 лет, стало ясно, что ученичество Гарри в Anglo подходит к концу.¹³⁴ Доминион скоро будет его. Когда в январе 1956 года в возрасте 85 лет умер брат Эрнеста Луис, Гарри понял, что это означало "большой перелом".¹³⁵ И не потому, что Луис играл влиятельную роль в бизнесе или был сильным человеком - Гарри размышлял: "Любопытным образом, несмотря на свою пассивность, он [Луис]... оказал большое влияние на всю нашу жизнь", - а потому, что его смерть стала предвестником смены поколений.¹³⁶

Что касается третьего поколения, Мэри и Ники, то оно принесло свои собственные родительские обязанности и тревоги. Каждый понедельник утром, пока заседал парламент, Бриджет и Гарри улетали в Кейптаун и возвращались в Литтл-Брентхерст в пятницу вечером. Полет занимал около четырех часов, с остановками в Блумфонтейне и Бофорте-Уэсте, а летом, во время электрических бурь, он мог быть довольно утомительным. Сарел Тайги, хмурый, но доброжелательный член парламента от UP, передавал Бриджит портвейн или бренди, чтобы успокоить ее "желудок и нервы".¹³⁷ В январе, во время школьных каникул, дети оставались с Эрнестом и Иной в Блю Маунтинс в Муизенберге, а когда школа возобновлялась, Мэри и Ники оставались на попечении бабушки и дедушки в поместье в Брентхерсте. Конечно, когда они ходили в школу, мы видели их только по выходным, - откровенно признается Бриджет в своих мемуарах.¹³⁸ Она была заботливой хозяйкой. Когда в 1954 году Ники пришлось перенести экстренную операцию по удалению аппендицита, именно Гарри отвез его в дом престарелых "Принцесса" и читал ему сказки во время выздоровления. Не раз казалось, что роль Флоренс Найтингейл доставалась Гарри, а не Бриджет. В 1.30 ночи я услышал, как Мэри бегает по комнате, и обнаружил, что она очень несчастна из-за ушной боли. Я не отходил от нее до 4.30, пока она не уснула", - говорится в другой записи из дневника Гарри.¹³⁹ В более поздние годы, вспоминая эти эпизоды, Мэри Оппенгеймер слегка пошевелилась в своем кресле: "Интересно, где была моя мать во время всего этого", - размышляла она.¹⁴⁰

Мэри Оппенгеймер с родителями в Лондоне в начале 1950-х годов, по пути на свадьбу. (Библиотека Брентхерста)

По выходным Оппенгеймер был достаточно внимательным отцом, брал Ники пострелять морских свинок или наблюдал за Мэри на конных соревнованиях, но со временем оказалось, что практичнее отправить детей в школу-пансион в Англии. Мэри зачислили в Хитфилд в Аскоте, откуда она отправляла бодрые и забавные письма в Литтл-Брентхерст. "Нам здесь очень весело, я не делаю ни одной работы, но мне удалось стать лучшей в своей форме... Вчера пришли все старые девочки, мы прекрасно провели время, критикуя их одежду и т. д."¹⁴¹ Ники был сослан в Ладгроув в Уокингеме в более нежном возрасте девяти лет - за два месяца до своего десятого дня рождения. Для чувствительного мальчика это было суровое начало переходного возраста, и решение отправить Ники за границу (а не в Майклхаус в Наталь-Мидлендс, куда его первоначально отправили) вызвало у Гарри определенные мучения. Я надеюсь, что мы поступаем правильно", - размышлял Гарри, когда Ники уезжал в Англию вместе с Бриджет.¹⁴² На следующий день после того, как Ники поступил в школу, Гарри с тревогой написал "Дорогая Бриджет, я с тревогой жду твоего звонка, чтобы узнать, как прошел вчерашний день. Поступать в школу-пансион в первый раз очень тяжело, и, конечно, бедняжка Ники здорово испугалась, когда мы пошли обедать в Ладгроув."¹⁴³ В конце концов голова взяла верх над сердцем. Ведь Ники тоже был наследником, и ему требовалось подходящее ученичество. По мнению Гарри, даже хорошее южноафриканское образование, как он сказал скептически настроенному Заку де Биру, было "не лучшей подготовкой для... AAC [Anglo American Corporation]".¹⁴⁴

Либеральное крыло УП и цветная франшиза

В парламенте либеральное крыло Объединенной партии становилось все более беспокойным, поскольку приверженность Объединенной партии избирательному праву для цветных порой казалась двусмысленной. В сентябре 1953 года некоторые из наиболее реакционных членов парламента восстали против Штрауса и попытались пойти на компромисс с националистами по этому вопросу. В итоге они были исключены из УП, но линия партии осталась неоднозначной. Д. Ф. Малан ушел из политики в октябре 1954 года, потерпев неудачу в своем стремлении исключить цветных из общего списка. (Даже в сумерках своего премьерства Оппенгеймер считал, что мрачноватый старый домин мог произносить речи с "удивительной энергией и злобой" для человека старше 80 лет.)¹⁴⁵ Его преемник на посту премьер-министра Дж. Г. Страйдом - "очень второго ранга"¹⁴⁶ по мнению Оппенгеймера - все больше разочаровывался в продолжающейся парламентской борьбе и судебных баталиях за право цветного голоса. Попытавшись обойти Апелляционное отделение Верховного суда и потерпев неудачу в принятии законопроекта о Высоком парламентском суде, националисты теперь стремились попасть в Сенат. В 1955 году они внесли в парламент законопроект о Сенате. Он предусматривал увеличение размера верхней палаты парламента, чтобы в Сенат могли попасть националисты и получить большинство в две трети голосов. Таким образом националисты планировали внести поправки в Акт о Союзе. Штраус осудил законопроект как чудовище, которое в конечном итоге приведет к созданию однопартийного государства. Однако, опасаясь оттолкнуть консерваторов в своих рядах, он отказался отвечать на вопрос о том, восстановит ли УП, если националистам удастся отменить право цветного избирательного права, в случае возвращения партии к власти.

Оппенгеймер оценил реакцию Штрауса на законопроект как "хорошую, но не вдохновляющую". Он, конечно, был не так плох, как "длинный и очень невыразительный кусок "африканерского" балагурства" премьер-министра, но ничуть не лучше речи Маргарет Баллинджер, которая была выдающейся "даже по ее высоким стандартам".¹⁴⁷ Его собственный вклад в дебаты состоялся в 3.15 утра во время марафона, продолжавшегося всю ночь, который начался в четверг, 26 мая, и продолжался до 9 часов следующего вечера. Он назвал законопроект Сената позорным и смехотворным, представляющим собой глубокое посягательство на конституцию и верховенство закона. Подобные настроения были присущи не только либералам из Объединенной партии: "Есть много людей, которых никак нельзя назвать "либералами", которые считают, что для Южной Африки было бы неправильным в принципе перевести цветное население из общего списка в отдельный список", - утверждал Оппенгеймер.¹⁴⁸ Цветные избиратели должны оставаться в общем списке и поощряться к идентификации своих политических интересов с белыми, предлагал он. В ходе последующих дебатов по законопроекту об ассигнованиях Оппенгеймер повторил свой призыв. Если правительство исключит цветных из общего списка, это будет "серьезной несправедливостью", и УП будет вынуждена "исправить" то, что националисты сделали неправильно, когда партия вернется к власти.¹⁴⁹

Оппенгеймер всегда решительно выступал против законопроекта о раздельном представительстве избирателей, но эта позиция была гораздо более категоричной, чем та, которую он занял за год до этого, когда на публичном собрании он предположил, что образовательный ценз для получения права голоса цветными слишком низок. Тогда его высказывания вызвали неодобрение Баллинджера, публичное заявление ЮП о том, что Оппенгеймер говорит от своего имени, а не от имени партии, и заголовок в газете The Star, гласивший: "Мнение Оппенгеймера о голосовании цветных удивляет, интересует и огорчает".¹⁵⁰ Как только законопроект Сената оказался на столе, послание Оппенгеймера стало ясным и безошибочным. Он чувствовал, что наступает поворотный момент. Он должен был направить свои собственные интеллектуальные увлечения - свою отличительную марку либерализма - на переосмысление Сената и, более того, конституционного порядка в целом.

Во время обсуждения законопроекта в Сенате Штраус выступил с заявлением для прессы о будущем восстановлении избирательных прав цветных, которое Оппенгеймер счел "глупым и озорным", поскольку оно было рассчитано на то, чтобы создать впечатление, что ЮП готовится продаться.¹⁵¹ Прогрессисты во фракции были в ярости. Бернард Фридман, Сюзман, Фури, Сварт, Таунли Уильямс, Стайтлер, Коуп и Батчер хотели распространить контрзаявление, в котором отмежевались бы от уклонений Штрауса. Но Оппенгеймер считал, что это приведет к дезинтеграции UP. Для него единство партии имело первостепенное значение. По его расчетам, если Штрауса удастся убедить выпустить второе заявление, разъясняющее, что он имел в виду, то либеральное крыло можно будет склонить к его принятию без разрыва рядов - всех, кроме Фридмана, который, по мнению Оппенгеймера, "жаждал мученического венца".¹⁵² Когда страсти накалились до предела, Оппенгеймер, Гарри Лоуренс и Томас Грей Хьюз попытались успокоить воду. Они встретились с Фридманом, Стайтлером и Таунли Уильямсом, и Оппенгеймер изложил им свое предложение. Фридман хотел получить недвусмысленные заверения в том, что ЮП восстановит избирательное право цветных в его нынешнем виде. Остальные либералы, похоже, были готовы оставить это без внимания. В итоге Штраус выпустил (несколько скудное) разъяснение, которое, похоже, удовлетворило всех недовольных, кроме Фридмана, которого Оппенгеймер счел "абсолютно непримиримым".¹⁵³ Фридман подал в отставку с отвращением.

Оппенгеймер, в свою очередь, счел заявление Штрауса "триумфом либерального крыла".¹⁵⁴ Англоязычная пресса не была убеждена в этом. По ее мнению, только Фридман остался непоколебим. Оппенгеймер считал это мнением "левых юнцов" в прессе. Он пренебрежительно заметил в своем дневнике: "[Они] считают себя обманутыми в отношении сенсационной истории и краха ЮП (который они, конечно, хотели бы видеть в качестве прелюдии к формированию [гораздо] более сильной, исповедующей либеральные/левые взгляды партии), возможно, предотвращенного. Их влияние на нашу либеральную и идеалистическую, но неопытную и помешанную на рекламе заднюю скамью очень серьезно, и наши беды еще не закончились... Как нетерпимы и глупы эти академические либералы. Либерализм заслуживает более разумных чемпионов". Это был показательный комментарий. Ведь ни Оппенгеймер, ни старейшина либеральной партии UP Гарри Лоуренс не были безоговорочными защитниками прогрессистов партии. Див все время подозревал, что либералы вступают в сговор с журналистами, подкидывая им лакомые кусочки из собрания, и Оппенгеймер отчасти разделял его точку зрения: "Я очень симпатизирую Диву, но боюсь, что он становится слишком консервативным и осторожным. Глупость либералов, естественно, делает его еще хуже". Оппенгеймер часто устраивал обеды для членов либерального крыла и прессы в своем доме на Бьютенгл-стрит. На пресс-брифинге после одного из таких мероприятий - ужина с Гарри Лоуренсом и Джоном Коупом - Лоуренс в пьяном виде набросился на политического корреспондента Sunday Times Стэнли Уйса, обвинив его в попытке превратить UP в либеральную партию.¹⁵⁷ Оппенгеймер, конечно же, был более вежлив. Каковы бы ни были его опасения, он поощрял младотурок в частном порядке и защищал их публично. Когда Сюзман подверглась жесткому обстрелу со стороны своего дивизионного комитета за отставку в знак солидарности с Фридманом, Оппенгеймер пригласил ее на ужин: "Я решительно призвал ее стоять на своем и сказал ей, что на всех этапах этого кризиса она поступала правильно".¹⁵⁸ И он повторил это суждение на партийных собраниях, заявив избирателям Берты Соломон в Джеппе, что Фридман не имеет права бросать тень на честность либералов УП, которые остались в партии.¹⁵⁹ В более поздние годы Сюзман заявила, что Оппенгеймер был главной причиной, по которой несколько либерально настроенных членов парламента от УП не ушли в отставку в знак солидарности с Фридманом.¹⁶⁰ Лояльность Оппенгеймера к членам либерального крыла партии - даже если он считал некоторые их действия и заявления "неразумными и глупыми" - была непоколебимой.¹⁶¹ Однако он не хотел быть их лидером. После ужина с Сюзман и Коупом в кафе "Рояль" (обычное место посещения) он записал в своем дневнике: "Либеральное крыло" очень недовольно и говорит (не слишком серьезно) о новой партии, которую мне любезно предлагают возглавить!"¹⁶² Сама идея казалась ему причудливой.

Либеральное дело против апартеида

В более поздние годы Оппенгеймер часто шутил с иностранными корреспондентами: "В контексте Южной Африки я могу показаться либералом, но в душе я просто старомодный консерватор".Гэвин Релли называл его "вигом", но никак не "широкоглазым либеральным идеалистом".¹⁶⁴ Оппенгеймер был прагматичным либералом, чутко улавливающим динамику власти и пренебрегающим тем, что он называл "идеалистическим" или "академическим" либерализмом. Он высоко ценил Маргарет Баллингер, но не поддался искушению вступить в основанную в 1953 году нерасовую Либеральную партию (ЛП), которая избрала ее своим президентом. Питер Браун, один из лидеров ЛП в Натале, был женат на дочери Панча и Синтии Барлоу - Фиби. После обеда на ферме Барлоу, Вергелеген, Оппенгеймер с сухим весельем записал в своем дневнике: "Очевидно, Браун недоволен миссис Баллингер на том основании, что она слишком политична и недостаточно идеалистична!"¹⁶⁵ А когда национальный председатель ЛП Оскар Волльхайм постучался к Оппенгеймеру за пожертвованием, Оппенгеймер "вежливо поговорил, не взяв на себя обязательств". Позже он в частном порядке признал, что "очевидно, я не могу помочь им в борьбе с ... UP".¹⁶⁶

Со временем Либеральная партия встала на социал-демократическую платформу. Ее оппозиция апартеиду проявлялась во внепарламентской деятельности, выражалась на языке социальной справедливости и была наполнена моральным призывом. Несмотря на то, что у ЛП были порой не очень хорошие отношения с Альянсом Конгресса, ее лидеры поддерживали тесные контакты с иерархией АНК. Вождь Альберт Лутули написал в своей автобиографии, что ЛП могла говорить с "гораздо большим моральным авторитетом", чем другие партии с белыми членами, благодаря качеству людей, стоявших во главе партии, - таких, как Патон и Браун.¹⁶⁷ Во время кампании неповиновения, по словам Джона Коупа, ЛП обратилась к лидерам Конгресса, чтобы узнать, какие условия они выдвинут для отмены кампании пассивного сопротивления. Требования АНК к УП - публично взять на себя обязательство остановить распространение апартеида в случае прихода к власти - вряд ли были обременительными, но любое возможное сотрудничество между партиями было пресечено консерваторами в рядах официальной оппозиции. Вскоре после этого Штраус подтвердил приверженность UP политике "белого лидерства с соблюдением справедливости" - туманной версии расовой опеки, которую было трудно отличить от собственной программы националистов. На этом предварительные переговоры между UP иANC прекратились.¹⁶⁸

В 1950-е годы либералы, не входящие в Объединенную партию, с пониманием отнеслись к идее проведения многорасового национального съезда для обсуждения будущего страны. После выборов 1953 года Южноафриканский институт расовых отношений (SAIRR) провел подготовительную работу к такому съезду, пригласив равное количество черных и белых представителей на закрытую конференцию в колледже Адамс в Натале. Председателем конференции был Лео Марквард. Темой конференции было "Как африканцы могут более полно участвовать в управлении и развитии страны", а оплатил ее Гарри Оппенгеймер.¹⁶⁹ Одним из африканских делегатов был З. К. Мэтьюс, выдающийся социальный антрополог и лидер АНК. Вскоре после этого он предложил провести Конгресс народа, организованный самим Альянсом конгрессов, освободившись от более консервативных идеологических ограничений SAIRR. Делегаты конференции SAIRR осудили систему труда мигрантов, но не смогли прийти к консенсусу по ряду других важнейших вопросов, например, по вопросу франшизы. Идеологический разрыв между белыми либералами и "умеренными" лидерами АНК проявился во всей своей очевидности. Ни ЮП, ни ЛП не поддержали исторический Конгресс народа в Клиптауне в июне 1955 года. Это был очень символичный и значимый момент в истории ЮАР, во время которого АНК принял Хартию свободы в качестве своего ориентира. Хартия свободы обозначила условную приверженность нерасизму своим обещанием, что "Южная Африка принадлежит всем, кто в ней живет, черным и белым". Однако это несколько подрывалось расовой разобщенностью организационной структуры Конгресс-Альянса: существовали отдельные "конгрессы" для африканцев (АНК), индийцев (Южноафриканский индийский конгресс), цветных (Южноафриканский конгресс цветного населения) и белых (Южноафриканский конгресс демократов). Многие обещания Хартии свободы были программными банальностями, навеянными революционным социализмом. В одном из разделов, который вызвал холодок по позвоночнику у промышленников, поддерживающих ЮП, Хартия обещала, что "минеральные богатства под землей, банки и монопольная промышленность" будут национализированы и "переданы в собственность всего народа".¹⁷⁰ Хотя ЛП изначально намеревалась стать одним из спонсоров Конгресса народа, партия потеряла энтузиазм, когда стало ясно, что составление Хартии свободы - которая должна была быть собрана из тысяч материалов после всестороннего участия общественности - было далеко не консультативным. Конгресс демократов, по сути, являвшийся прикрытием для запрещенной и распущенной Коммунистической партии (она возродилась в подполье под названием SACP в 1953 году), организовал эту операцию, и документ был в основном составлен интеллектуалом SACP Лайонелом "Расти" Бернштейном и небольшой группой его соратников.

Альянс Конгресса требовал всеобщего избирательного права. Это стало камнем преткновения для ЮП. Либеральная партия, напротив, несмотря на то, что изначально поддерживала квалифицированное избирательное право для чернокожих, начала рассматривать идею всеобщего избирательного права с конца 1950-х годов. В 1960 году ЛП приняла всеобщее избирательное право в качестве партийной политики. Эту позицию Оппенгеймер счел "неразумной" - "резкое лечение", которое было бы "более катастрофичным, чем болезнь".¹⁷¹ В 1954 году Патрик Дункан, активист-изгой, который вступил в ЛП в 1955 году и покинул ее в 1963 году, чтобы стать первым белым членом Панафриканистского конгресса, обратился к Оппенгеймеру за средствами. Он хотел побороться с Маргарет Баллинджер за место представителя ее родной партии, выдвинув идею всеобщего избирательного права. За обедом Оппенгеймер спросил Дункана, согласится ли АНК на всеобщее избирательное право с квалификацией по стандарту 6. Дункан полагал, что если это будет предложено немедленно, то АНК "падет ниц", чтобы схватить его, и "коммунизм и черный национализм" будут разбиты.¹⁷² Любопытство Оппенгеймера разгорелось. Через Эллен Хеллманн, председателя избирательного округа Сузман и ветерана SAIRR, Оппенгеймер связался с руководством АНК. Он встретился с Лутули и вежливо предположил, что призыв АНК к всеобщему избирательному праву слишком экстремален. Лутули возразил, что его организация вряд ли может изменить свои ключевые требования, чтобы ублажить чувства белых. Тем не менее, сотрудничество оказалось выгодным: Оппенгеймер незаметно пожертвовал 40 000 фунтов стерлингов в фонд защиты тех членов Конгресс-альянса, таких как Лутули, Уолтер Сисулу и Нельсон Мандела, которые были отданы под суд за государственную измену в 1956 году.¹⁷³ Мандела, в свою очередь, считал Оппенгеймера классовым эксплуататором и не видел особых отличий Либеральной партии, которая была основана в 1953 году, от левого крыла ЮП. В газете Liberation, рупоре запрещенной Коммунистической партии, Мандела обрушился на первоначальную политику либералов в отношении франшизы. Либералы, по его мнению, принадлежали к правящему классу, который "ненавидит и боится идеи революционной демократии в Южной Африке так же, как Маланы и Оппенгеймеры".¹⁷⁴ Мандела некоторое время состоял в центральном комитете Коммунистической партии; однако, несмотря на свою антилиберальную и антикапиталистическую риторику, уроженец королевства Кхоса-традиционалист восхищался царственной чувствительностью Оппенгеймера. Он без стеснения обращался к магнату за деньгами или, более того, подражал пристрастию Оппенгеймера к нарядам. Будучи борцом за свободу, следящим за модой - Мандела, по словам его биографа Энтони Сэмпсона, "уделял большое внимание своей одежде", - он обязательно пользовался услугами портного Оппенгеймера, Альфреда Кана.¹⁷⁵

Помимо АНК, Оппенгеймер установил контакт с такими сторонниками АНК, как преподобный Джон Коллинз, каноник собора Святого Павла в Лондоне. Во время процесса по делу об измене Коллинз основал то, что впоследствии стало Международным фондом защиты и помощи, который финансировал десятки тысяч юридических дел, включая судебные процессы, апелляции и отсрочки казни. Оппенгеймер встретился со священником в 1954 году и нашел его "лишь в меру умным"; "Известность, которую он получил, дошла до его головы", - усмехался Оппенгеймер.¹⁷⁶ На самом деле Коллинз весьма встревожил Оппенгеймера, заявив, что их взгляды на расовые отношения "идентичны". Это побудило парламентария резко прокомментировать это в своем дневнике: "Надеюсь, это не повторится с кафедры собора Святого Павла".⁷⁷ По мере того как разворачивался процесс о государственной измене, происходили новые встречи Оппенгеймера с руководителями АНК. Оппенгеймер обедал с З. К. Мэтьюсом, его сыном Джо и несколькими другими деятелями АНК. После этого он написал Квинтину Уайтту из SAIRR, чтобы сказать, что ему "очень понравилось" встречаться с африканскими лидерами. Если принять их слова за чистую монету, то они, конечно, удивительно умеренны и, несомненно, обладают способностями, особенно, конечно, отец и сын Мэтьюс.

В отличие от Либеральной партии - разумеется, во время своего пребывания в парламенте в качестве члена Объединенной партии - Оппенгеймер всегда тщательно формулировал свои возражения против апартеида в терминах реальной политики. Апартеид - или "раздельное развитие", как его стали называть, - был неисполним. Он не имел никакого экономического смысла. Все экономическое развитие Южной Африки было направлено на расовое сотрудничество и интеграцию, даже если - по мнению ЮП - сегрегация по месту жительства была желательна, а поддержание белой (или европейской) "цивилизации" должно было оставаться кардинальным. Как размышлял Оппенгеймер в конце своего пребывания в парламенте, расхождения во взглядах ЮП с националистами заключались "не в том, что идея раздельного развития аморальна, а в том, что это политика, которую невозможно осуществить".¹⁷⁹ Поэтому целью была работа над созданием политического и конституционного устройства, которое могло бы приспособиться к экономическим реалиям Южной Африки. При этом Оппенгеймер считал "чистые цветовые предрассудки" - желание оставить африканцев в качестве дровосеков и водоносов и ограничить их возможности экономического развития на основании цвета кожи - "нелогичными и аморальными".¹⁸⁰

Апартеид, как говорилось в докладе Зауэра, был направлен на укрепление основ господства белых путем ограничения межрасовых контактов, остановки потока урбанизации чернокожих, подавления конкуренции чернокожих на рынке труда и удвоения "цветной планки" в промышленности. Резервации, позже названные "родными землями" или "бантустанами", должны были стать "духовным домом" и "родиной коренного населения".¹⁸¹ В той мере, в какой негры были необходимы для работы на фабриках и в шахтах, их присутствие в городах должно было рассматриваться как временное и регулироваться через систему трудовых мигрантов. Однако проблема пяти членов комиссии, подготовивших доклад Зауэра, - четырех профессиональных политиков и священника - заключалась в том, что ни один из них, похоже, не разбирался в экономике. Их рекомендации были точными, но непрактичными. Это не остановило националистическое правительство, которое с усердием принялось воплощать почти все из них в законодательство.

Насколько мог судить Оппенгеймер, урбанизация чернокожих была необратимой. Как он заявил SAIRR в 1950 году в речи под названием "Будущее промышленности в Южной Африке", ее нельзя было остановить, не поставив под угрозу промышленное развитие и не уничтожив экономический рост.¹⁸² Это не означало, что цветовая планка в промышленности была иррациональной. Она просто отражала желание квалифицированных и сравнительно высокооплачиваемых белых рабочих защитить свой уровень жизни. Они не хотели конкуренции со стороны рабочих, готовых работать за гораздо более низкую зарплату. Проблема заключалась в жесткости цветовой планки, которая была "главным препятствием на пути нашего национального прогресса".¹⁸³ Наряду с ослаблением жесткого трудового режима правительство должно было осознать, что оседлое присутствие чернокожих в городских районах неизбежно, поскольку в резервациях проживала лишь треть чернокожего населения. Это имело решающее значение для расовой гармонии и улучшения производственных отношений в многорасовом обществе, говорил Оппенгеймер на конференции по изучению производственных отношений, организованной герцогом Эдинбургским в Оксфордском университете в 1956 году.¹⁸⁴

Через два месяца после прихода к власти националистов в мае 1948 года Оппенгеймер утверждал, что система трудовых мигрантов экономически несостоятельна (хотя до этого момента дешевая рабочая сила мигрантов исправно служила шахтам). Он утверждал, что есть веские основания, особенно в связи с открытием новых шахт в Оранжевом Свободном Государстве, предоставлять жилье женам и детям до десяти процентов чернокожих рабочих. Оппенгеймер предупредил на совместном заседании Королевского африканского общества и Королевского общества Содружества в Лондоне в 1950 году, что обращение с чернокожими как с "временными гражданами другой страны" - через запрет на владение жильем, пропускные законы и контроль за притоком населения - порождает "серьезное чувство обиды и разочарования".¹⁸⁵ Со стороны правительства это был эксперимент, который "неизбежно провалится", и Южной Африке придется обратиться к политике единства на основе "индивидуальных заслуг" вместо "разделения по расовому признаку".¹⁸⁶

В Палате представителей Оппенгеймер говорил в основном о финансах и горнодобывающей промышленности. Он подчеркнул необходимость постоянного притока иностранного капитала для обеспечения экономического развития. Он подчеркивал важность золотодобывающей промышленности как своего рода "большого маховика" в развитии экономики.¹⁸⁷ Шахты, по его словам, стабилизировали развитие вторичной промышленности, выступали гарантом справедливых цен для фермеров и защищали все население от крайностей экономических бедствий. Но его основной тезис всегда заключался в том, что апартеид бросил песок в двигатель экономического прогресса. Такой прогресс зависит от сотрудничества между белыми и черными (и способствует ему). Поэтому в долгосрочной перспективе апартеид был обречен. Это стало доминирующим мотивом Оппенгеймера и центральной опорой последующего либерального мышления о взаимоотношениях между капитализмом и апартеидом. Это привело его к острой конфронтации с министром по делам коренного населения Х.Ф. Вервурдом, который хотел ограничить чернокожую рабочую силу резервациями, и о котором Оппенгеймер сказал: "Когда у вас есть человек, готовый замедлить экономическое благосостояние своей нации из-за политических теорий, вы имеете дело с непрактичным фанатиком".¹⁸⁸

В 1952 году Оппенгеймер и Вервурд вступили в конфликт в парламенте из-за желания компании Anglo American предоставить жилье женатым чернокожим горнякам в шахтерских поселках на золотых приисках Оранжевого Свободного государства. Вервурд был "однозначно" против этой идеи.¹⁸⁹ Он опасался, что это приведет к росту числа "черных пятен", и произвольно ввел трехпроцентную квоту на такое жилье.¹⁹⁰ Во время выступления в 1955 году, которое члены оппозиции назвали "самым значительным вызовом апартеиду, который когда-либо звучал в парламенте", Оппенгеймер обвинил Вервурда в том, что тот намеренно стремился остановить развитие вторичной промышленности на Витватерсранде, чтобы переместить предприятия в резервации или рядом с ними.¹⁹¹ Это превратило бы Рэнд в полосу "пустынных, бесхозных городов", когда золотой век глубокой добычи закончился бы.¹⁹² Но Вервурд был готов пойти на бедность в будущем, если это означало идеологическую чистоту в настоящем, утверждал Оппенгеймер. Вместо "жесткой системы" территориального разделения, основанной на "разговорах о группах или расах", необходимо объединение людей для решения практических проблем "разумным и гуманным" способом".¹⁹³ Однако это не было нападением на превосходство белой расы. Оппенгеймер заверил Палату представителей: "Я думаю, все в этой Палате согласятся с тем, что мы должны поддерживать уровень жизни европейского народа, и, конечно, не стоит снижать этот уровень для коренных жителей. Я думаю, люди также согласятся с тем, что очень желательно иметь сегрегацию по месту жительства. Я думаю, что все в этом доме согласны с тем, что крайне нежелательно отдавать политическую власть в руки нецивилизованных, необразованных людей... Я также думаю, что, несмотря на то, что говорит уважаемый министр по делам коренного населения, все население Южной Африки согласно с тем, что труд коренных жителей должен быть доступен на шахтах, в нашей промышленности, на наших фермах и в наших домах".Вервурд обрушил на него шквал антикапиталистического осуждения, выступая с тем, что один из репортеров назвал "раскаленным добела акцентом".¹⁹⁵ Он обвинил Оппенгеймера в том, что тот лишь делает вид, что заботится о будущем Витватерсранда. Как только горнодобывающие компании извлекут под землей все до последней крупицы руды, они намеревались спекулировать промышленными землями, обвинил Вервурд.

В своих столкновениях с Вервурдом Оппенгеймер черпал поддержку из маловероятного источника. В 1955 году по заказу националистического правительства был опубликован отчет о жизнеспособности запасов, подготовленный под руководством профессора Ф. Р. Томлинсона. Несмотря на то что доклад Томлинсона поддержал политику Вервурда по развитию резерваций (на эти цели предлагалось потратить 104 миллиона фунтов стерлингов), выводы Томлинсона ставили под сомнение целесообразность территориального разделения. По демографическим прогнозам и с учетом возможностей резерваций, чернокожие всегда будут превосходить белых в городах, говорилось в его докладе. По мнению Оппенгеймера, это подрывало саму основу апартеида. Доклад Томлинсона фактически "взорвал всю политику", - вздохнул Оппенгеймер.¹⁹⁶ В частном порядке Оппенгеймер переписывался с Томлинсоном и сообщил, что, хотя он и не согласен с первыми принципами комиссии, ее доклад имеет "большую ценность", поскольку в нем представлена "очень важная и образная схема" развития резерваций.¹⁹⁷ Настоящая проблема, по мнению Оппенгеймера, заключалась в том, что комиссия не смогла представить себе "средний путь" между апартеидом и ассимиляцией. Выступая в Палате представителей, Оппенгеймер подробно остановился на среднем пути и вспомнил о докладе Фагана: "Комиссия Фагана пришла к выводу, что не только возможен срединный путь, но и невозможно ничего, кроме срединного пути... Мы в Объединенной партии совершенно определенно и четко придерживаемся срединного пути, и мы полностью отвергаем эту легкую и хрупкую противоположность между апартеидом, с одной стороны, и полной интеграцией, ведущей к ассимиляции, с другой. Мы считаем, что эти проблемы в Южной Африке могут быть решены только в процессе эволюции и взаимной адаптации расовых групп, живущих вместе и работающих вместе. Когда я говорю "жить вместе", я имею в виду не совместное проживание на одной улице, а совместное проживание в тех районах страны, которые мы с удовольствием называем европейскими, и совместную работу в одних и тех же отраслях промышленности. И мы считаем, что процесс взаимной адаптации в унитарной Южной Африке предлагает единственное решение этих проблем.'¹⁹⁸

Как будет происходить этот процесс взаимной адаптации? Каким образом можно наметить средний путь через набор институциональных, или конституционных, механизмов? Эти вопросы занимали Оппенгеймера во второй половине 1950-х годов. Неустанное наступление националистов на франшизу для цветных - в конце концов, в 1955 году они протащили закон о Сенате и внесли поправки в один из укоренившихся пунктов Акта о Союзе - заставило Оппенгеймера потратить значительное количество времени и энергии на размышления об альтернативных конституционных моделях. Этим он предвосхитил (более того, стал значительным интеллектуальным предтечей) целую индустрию, посвященную конституционной реформе и развитию в последующие десятилетия. Готовя свою речь для Трансваальского конгресса УП в сентябре 1956 года, Оппенгеймер сделал несколько важных заметок от руки: Опыт все больше и больше указывает на то, что многорасовое государство требует конституционных гарантий основных прав и свобод, и, в частности, если и когда придет время в какой-либо форме предоставить более широкие политические права развитым неевропейцам, это должно быть подкреплено конституционными гарантиями сохранения европейского характера государства". Вопрос о том, хватит ли у UP аппетита отстаивать такую схему, конкретную альтернативу апартеиду, должен был сыграть важную роль в эволюции политики белой оппозиции.

Конституционные предложения

В середине 1950-х годов Оппенгеймер увлекся идеей конституционной реформы. К этому его подтолкнули националисты, пробившиеся в Сенат, их наступление на права цветного населения, шквал правительственных законов, превращающих Южную Африку в полицейское государство, и желание Оппенгеймера выработать "средний путь" для Южной Африки в свете выводов комиссии Томлинсона. Он хотел выработать конституционный порядок, который мог бы в какой-то мере (но далеко не во всей) удовлетворить требования чернокожих к политическим правам, одновременно учитывая экономические реалии - прежде всего, постоянство черной рабочей силы в городах - и обеспечивая интересы промышленности.

Свои первоначальные мысли Оппенгеймер изложил в рукописном меморандуме. В сущности, он предлагал ввести единое избирательное право для "неевропейцев" в городских районах и общинное представительство в воссозданном многорасовом Сенате. Он надеялся, что это умерит африканский национализм и удовлетворит политические устремления африканцев, цветных и индийцев, обеспечив при этом общий контроль белых за счет того, что было равносильно белому "вето" в Сенате.²⁰⁰ Но сначала ему нужно было получить одобрение истеблишмента Британского содружества. Он написал своему старому наставнику в Оксфорде, Дж. К. Мастерману, и попросил его совета, может ли эта схема осуществиться.²⁰¹ В июле 1956 года Оппенгеймер вместе с Заком де Биром отправился в Англию, где после выступления на конференции герцога Эдинбургского он доработал свои идеи. В Оксфорде он проконсультировался с ведущим экспертом по конституционным собраниям в бывших британских колониях, профессором Кеннетом Уиром, который поддержал его и счел схему "работоспособной".²⁰² В Лондоне Оппенгеймер обратился к редактору "Таймс" Уильяму Хейли, который лично положительно отнесся к схеме, но предупредил его, что в левой британской прессе она будет подвергнута резкому осуждению как уловка для доминирования белых. В ноябре Оппенгеймер вернулся в Англию в качестве гостя Совета Содружества Консервативной партии в Палате общин. Пользуясь случаем, он обратился к сэру Айвору Дженнингсу, выдающемуся британскому юристу и магистру Тринити-холла в Кембридже, который дал предложению юридический отпечаток, но выразил сомнения по поводу общинного представительства.²⁰³

Оппенгеймер доложил о своей деятельности Штраусу. Штраус, чьи дни в качестве лидера партии были сочтены, заметил привлекательность плана, но считал, что ЕР никогда не согласится на него. "Возможно, будь я лидером партии, я бы отреагировал так же, - признался Оппенгеймер впоследствии Заку де Биру, - но тогда я не лидер партии и могу проявить смелость в своей безответственности"²⁰⁴ Тогда Оппенгеймер обратился к будущему преемнику Штрауса, сэру де Вильерсу Граафу. Увы, патрицианский фермер не проявил энтузиазма. Див вылил ушат холодной воды на оптимизм Оппенгеймера, высказав множество оговорок и записав, что он "недоволен" радикальными рекомендациями.²⁰⁵ Не успокоившись, Оппенгеймер ответил Диву из самого сердца Бриллиантового района Нью-Йорка. Он сказал будущему лидеру партии, что тот упустил суть схемы и что его собственные предложения не доходят до "сути вопроса". Оппенгеймер укорил его: "Я пытаюсь сделать две вещи: с одной стороны, я хочу с помощью позитивного вето в руках простого большинства европейцев гарантировать фундаментальный "белый западный" характер государства и создать условия, при которых мы могли бы рискнуть предоставить неевропейцам право голоса в Палате собрания по общему списку на разумной основе; с другой стороны, я хочу передать в руки неевропейцев определенную часть реальных политических полномочий, чтобы сделать расовое законодательство, против которого возражают все неевропейцы, невозможным без действительно большого большинства европейцев. Ваш план не сделает ни того, ни другого.

Оппенгеймер продолжал работать с помощью де Бира. Он поручил Эллен Хеллманн провести дополнительное исследование возможных квалификаций избирателей. Он заручился поддержкой таких крупных деятелей UP, как Гарри Лоуренс и Сидни Уотерсон. Он привлек Филипа Браунригга из лондонского офиса Anglo American для составления брошюр; он взял в свое доверие редакторов газет Cape Times и Cape Argus. В конце концов, в соответствии со своим лидером, Див переадресовал предложения Оппенгеймера комитету по пересмотру конституции UP. Комитет принялся разбавлять и смягчать схему перед ее представлением на специальном съезде партии в августе 1957 года. В итоге "План Сената" УП оказался "не более чем прочным закреплением господства белой расы".²⁰⁷

Историки УП описывают план Сената как настолько сложный, что рядовой избиратель едва мог его понять.²⁰⁸ Колин Эглин, убежденный молодой либерал, который служил менеджером кампании Де Бира на выборах 1953 года и был избран в Совет Капской провинции в 1954 году, точно подвел итог реакции на так называемый GOP, или план Грааффа-Оппенгеймера. В письме своему другу Питеру де Коку, ловкому двадцатилетнему юристу, назначенному Оппенгеймером своим политическим секретарем в марте 1957 года, Эглин заметил, что "почти никто не понимает этой схемы"²⁰⁹ Либеральная партия была презрительна и видела в ней имитацию баасскапа; "закоренелые" члены UP были в восторге, но не потому, что они понимали план, а потому, что он принадлежал UP; а прогрессисты внутри UP были "в целом разочарованы". ЛП была действительно насмешлива. Председатель партии в Трансваале Джек Унтерхалтер назвал план "скупым и мучительным", который сохранит "господство белых на все времена".²¹⁰ Националисты были столь же презрительны. Дж. Г. Страйдом назвал план "дьявольским" и заявил, что он приведет к революции.²¹¹ Эрик Лув, министр иностранных дел, считал, что этот план доказывает, что "Хоггенхаймер снова на вершине".²¹² А африканерская националистическая пресса поносит Грааффа и Оппенгеймера как "двух богатых молодых людей", которые иллюстрируют "сокрушительное влияние власти денег на политику".²¹³ Сам Оппенгеймер был настроен оптимистично. Он сказал Филипу Браунриггу, что, хотя конституционные предложения не зашли так далеко, как ему хотелось бы, он был "вполне удовлетворен", учитывая раздробленную природу УП.²¹⁴

На самом деле частичный успех Оппенгеймера в убеждении ЮП продвигать конституционную реформу убедил его остаться в парламенте при условии, что он сможет перенести свой избирательный округ из Кимберли в Рэнд после всеобщих выборов 1958 года. В июне 1957 года он был избран председателем исполнительного совета генерального совета УП на Витватерсранде. Воодушевленный успехами ЮП на муниципальных выборах в Рэнде, Оппенгеймер согласился выдвинуть свою кандидатуру на безопасное место в Северном Йоханнесбурге. В ноябре и декабре он запланировал ряд встреч со своими потенциальными избирателями. Теперь казалось, что он готовится к тому, что Эглин назвал "политикой дальнего действия". И тут, совершенно неожиданно, его жизнь круто изменилась. Утром 25 ноября 1957 года Гарри, по своему обыкновению, заглянул к отцу в главный дом, прежде чем отправиться в офис. Эрнест выглядел, по словам самого Гарри, "особенно хорошо... очень бодрым и полным планов".²¹⁵ Час спустя он умер. Принимая завтрак под присмотром слуги, Эрнест вдруг замер. Он схватился за грудь и закричал от ужасной боли. У него начался очередной сердечный приступ. Медсестра бросилась ему на помощь, но ничего не смогла сделать. На этот раз он упал. В возрасте 77 лет основателя династии Оппенгеймеров - человека, создавшего империю из корпорации Anglo American, доминировавшего в мировой торговле алмазами и покорившего Коппербелт, - больше не было. Пора было заканчивать обучение его сына. И вот Гарри Оппенгеймер освободил свое место в парламенте и занял кресло председателя по адресу Мейн-стрит, 44.

1957-1989

Мантия председателя 1957-1964

Наследство

Когда 5 декабря 1957 года совет директоров корпорации Anglo American назначил Гарри Оппенгеймера председателем совета директоров на Мэйн-стрит, 44, компании, созданные его отцом за предыдущие четыре десятилетия, представляли собой внушительную группу. Они доминировали в горнодобывающей промышленности Южной Африки и были значимыми игроками на мировой арене. Гарри писал заявления председателя совета директоров компании Эрнеста Оппенгеймера по меньшей мере десять лет до смерти династа. Но в первом таком коммюнике, написанном под собственным именем, новый государь мог похвастаться тем, что Anglo - "крупнейшие производители золота в мире", а годовая прибыль от золота превышает 24 миллиона фунтов стерлингов.¹ Прибыль Anglo только от золотых рудников в Оранжевом Свободном Государстве выросла более чем в два раза - с 7 143 839 фунтов стерлингов в 1955 году до 16 749 783 фунтов в 1957 году, обеспечив корпорацию солидным запасом наличности. Годовая прибыль от урана составила 7 миллионов фунтов стерлингов. На долю Anglo приходилось 50 процентов добычи угля в Союзе. De Beers, фактически близнец Anglo, занимала 90 процентов процветающей мировой торговли алмазами. В 1957 году продажи через Центральную торговую организацию достигли рекордной отметки в 76 772 112 фунтов стерлингов. Consolidated Diamond Mines of South West Africa, основанная Эрнестом Оппенгеймером в 1919 году, была самым важным производителем драгоценных алмазов в мире: в 1957 году она добыла более 900 000 каратов стоимостью 17,5 миллиона фунтов стерлингов. Что касается меди, то рудники Н'Кана и Н'Чанга обеспечивали более половины годовой добычи меди в Северной Родезии, которая, в свою очередь, занимала третье место в мире по запасам меди. В 1957 году в "стане" Anglo насчитывалось около сотни компаний. В 1964 году, когда Гарри Оппенгеймер писал очерк для журнала "Ридерз Дайджест", журналист утверждал, что он добавил к числу компаний группы еще 50: Оппенгеймер был директором примерно 106 из них, а председателем совета директоров - около 44. "Оппенгеймеры собирают компании, как другие люди собирают марки", - такова была оценка.² Но их империя не была случайной. В течение первой трети своего пребывания на посту, с 1957 по 1965 год, Гарри Оппенгеймер систематически закладывал основу для расширения Anglo как транснациональной горнодобывающей компании и как доминирующего игрока во вторичной промышленности Южной Африки.

HFO посещает рудник Гедулд в Свободном штате в конце 1950-х годов. (Anglo American)

Усилия Эрнеста Оппенгеймера по реструктуризации и монополизации алмазной промышленности в 1930-х годах, которые Гарри считал величайшим достижением своего отца (наряду с разработкой золотых месторождений в Оранжевом Свободном Государстве), сделали возможным последующий впечатляющий рост Anglo American. Гарри Оппенгеймер стал обладателем огромного завещания как в личном, так и в корпоративном плане. Ему очень хотелось продолжать выполнять многочисленные благотворительные обязательства Эрнеста. В Англии и других странах существовала настоящая фаланга родственников и разных людей, которые зависели от щедрости Эрнеста. Гарри попросил Билли Чаппла из лондонского офиса "проследить, чтобы все пенсии, пособия и подарки, которые обычно выплачивал мой отец, продолжали выплачиваться".³ Эрнест сделал Гарри единственным наследником своего имущества и собственности. Хотя в завещании было указано всего £3 600 470,⁴ большая часть состояния была направлена в непроходимый лабиринт трастов. В отсутствие прямого контроля семья Оппенгеймеров смогла наложить печать власти на Anglo American и De Beers через запутанную паутину миноритарных пакетов акций, перекрестных пакетов и взаимосвязанных директорских постов, занятых верными доверенными лицами. Центральное место в ней занимала компания E Oppenheimer and Son. Гарри Оппенгеймер укрепил влияние семьи. Сорок лет спустя, в 1998 году, компания "Оппенгеймер и сын" владела 7,2 процентами акций Anglo American, которая, в свою очередь, владела 32,2 процентами акций De Beers. В то же время Оппенгеймер и сын владели 2,64 процента акций De Beers, которой принадлежало 35,4 процента акций Anglo American.⁵ Новоиспеченный председатель совета директоров претендовал на внушительное наследство - не только в материальном плане, но и в отношении достижений основателя компании как государственного деятеля и филантропа. Одним из первых шагов Оппенгеймера, свидетельствующих о его стремлении продолжить наследие отца, стало учреждение Мемориального траста Эрнеста Оппенгеймера (OMT).

На пожертвование в размере 1 миллиона фунтов стерлингов из личных средств Гарри Оппенгеймера, что соответствовало выпущенному акционерному капиталу корпорации Anglo American на момент ее основания в 1917 году, был создан Мемориальный траст Эрнеста Оппенгеймера. Его целью было оказание помощи любому учреждению, направленному на развитие науки или искусства, а также "образовательного, благотворительного или церковного характера".⁶ Вклад Оппенгеймера стал крупнейшим благотворительным пожертвованием в истории Южной Африки, если не считать завещания, оставленного Сесилом Джоном Родсом Оксфордскому университету для создания стипендий Родса.⁷ Подать заявку на получение средств мог любой человек из Южной Африки, Юго-Западной Африки и Федерации Родезии и Ньясаленда - "независимо от расы, цвета кожи или вероисповедания". Впоследствии заявки стали поступать и из Ботсваны, Лесото и Свазиленда. В то время, когда апартеид набирал обороты, лишая чернокожее население экономических, образовательных и культурных возможностей - примером тому служит горячо презираемый Х.Ф. Вервурдом Закон об образовании банту 1953 года, - открытие Мемориального фонда Эрнеста Оппенгеймера стало новаторским событием. Двумя известными получателями благотворительной помощи треста в первые годы его существования были Колледж Пия XII (впоследствии Национальный университет Лесото), где была введена система стипендий для студентов, и школа Уотерфорд в Свазиленде. Директор школы в Уотерфорде Майкл Стерн писал Оппенгеймеру в 1964 году: "Именно вы помогли Уотерфорду начать работу... в 1962 году. Теперь пришел этот великолепный грант на строительство и оснащение наших научных лабораторий - большая сумма и раньше, чем мы смели надеяться"⁸ В 1958 году ОМТ начал долгосрочные финансовые отношения с Южноафриканским институтом расовых отношений (SAIRR), исследовательской и политической организацией, которая играла ключевую роль в противостоянии апартеиду и распространении либеральных идей. Институт получил крупный грант на проведение национальной конференции по образованию цветных. Со временем последовали ежегодные гранты. В 1960 году OMT выделил крупный капитальный грант и предоставил заем на сумму 60 миллионов фунтов стерлингов для создания многорасового колледжа социальных услуг в Лусаке. Открытый в 1962 году как Колледж социальных служб Оппенгеймера, он подготовил несколько поколений социальных работников в Центральной Африке. К тому времени, когда в 1964 году состоялась торжественная церемония вручения дипломов, Федерация Родезии и Ньясаленда распалась. Северная Родезия получила независимость от Великобритании, и новый глава государства, президент Замбии Кеннет Каунда, председательствовал на церемонии в качестве почетного гостя.

Взяв на себя мантию отца, Гарри Оппенгеймер - или HFO, как его обычно называли в качестве председателя совета директоров, - взвалил на свои плечи тяжелый груз. Как преемник династии, он теперь отвечал за укрепление и расширение горнодобывающей империи, интересы которой лежали преимущественно в области алмазов, золота и меди. Но помимо того, что Anglo American работала как производитель минералов и металлов, она была еще и инвестиционной компанией. Она имела сотни дочерних и зависимых компаний и занималась прибыльным бизнесом, предоставляя технические и административные услуги множеству компаний. Большинство операционных компаний группы котировались на бирже и могли привлекать капитал за свой счет. Доходы Anglo формировались за счет дивидендов и процентов от инвестиций в эти компании, а также платы за оказанные им услуги. После Второй мировой войны Эрнест Оппенгеймер начал политику участия De Beers в новых проектах Anglo American. Когда Алмазная корпорация разгрузила свои запасы алмазов, накопленные во время Великой депрессии, прибыль De Beers резко возросла. Anglo нужен был капитал для разработки золотых месторождений Orange Free State, и De Beers стала удобным источником инвестиционного финансирования. С этой целью в 1952 году был создан инвестиционный траст De Beers. Это соглашение оказалось выгодным для De Beers и позволило компании стать более диверсифицированной за пределами алмазной промышленности. Для HFO бриллианты были его предпочтением и увлечением. Он любил их мистику. В более причудливой манере Оппенгеймер предположил, что люди покупают алмазы из тщеславия, а золото - из глупости (они слишком тугодумы, чтобы придумать более эффективную денежную систему, шутил он). "Я думаю, что тщеславие, вероятно, более привлекательный мотив, чем глупость", - это было хорошо известное остроумное высказывание.⁹ Однако под председательством HFO интересы Anglo быстро диверсифицировались за пределы алмазов и золота.

Молодая кровь

Одной из первоочередных задач Оппенгеймера было привлечение новой крови. Идея заключалась в том, чтобы взять перспективного выпускника университета в возрасте около 23 лет, широко обучить его в течение пяти лет, сделать его помощником менеджера к 30 годам и назначить на руководящую должность к 40 годам. Anglo созрела для возрождения. Заместитель председателя правления корпорации, Р. Б. Хагарт, был уже в годах. Он закостенел в своих взглядах. Еще в 1948 году Хагарт начал испытывать терпение Эрнеста Оппенгеймера. Хотя РБ был одним из самых доверенных лейтенантов Эрнеста, он постоянно выходил на тропу войны и не давал покоя команде, управлявшей золотыми приисками Оранжевого Свободного Государства. Эрнест с горечью жаловался Гарри: "Хагарт подрывает нашу организацию, следит за тем, чтобы ваши директивы по возможности игнорировались, и просто ненавидит всех молодых людей и хочет уничтожить их шансы на продвижение по службе"¹⁰ Оппенгеймер-отец считал, что Хагарт должен отказаться от части своих обязанностей. Оппенгеймер-сын считал Хагарта способным и понятливым, но в то же время довольно юморным, лишенным воображения и склонным находить причины, по которым дела не могут быть сделаны.¹¹ Тем не менее Хагарт продолжал работать еще более десяти лет после смерти Эрнеста - он сам умер в 1969 году - и пользовался у своих подчиненных большим уважением, если не сказать страхом. Среди молодых сотрудников ходила шутка, что в кабинет Хагарта входят на четвереньках.¹² В ноябре 1957 года, во время смерти Эрнеста Оппенгеймера, Хагарт восстанавливался после операции в одной из больниц Нью-Йорка.¹³ В то же время многие другие высокопоставленные лица в организации были продуктом пребывания на посту Эрнеста Оппенгеймера. Одним из них был близкий друг HFO Кит Акутт. Будучи директором-резидентом Anglo в Федерации Родезии и Ньясаленда, он верно проецировал личность, стиль и политику HFO на север. Тем не менее, Акутт, который вряд ли родился с серебряной ложкой во рту, проявлял гораздо больше здравого смысла, чем Оппенгеймер. HFO поставила послушного Акатта и (периодически) недовольного Хагарта заместителями председателя корпорации. Билл Уилсон тоже стал частью корпоративного наследия. Он обладал юмором, скромностью и богатым умом. Уилсон был "социальной совестью" Anglo.¹⁴ Коллеги подшучивали, что с таким же успехом он мог бы быть университетским профессором или англиканским священником. Во время правления Эрнеста Оппенгеймера Уилсон помогал HFO в качестве управляющего директора. Теперь, когда HFO стала председателем совета директоров, он выполнял эту роль самостоятельно. К Хагарту, Акутту и Уилсону в исполнительном комитете корпорации присоединились Уильям Маршалл Кларк, генеральный директор Южноафриканских железных дорог до того, как Эрнест Оппенгеймер привлек его к работе в Anglo в начале 1950-х годов, и Том Коултер, ветеран-угольщик Anglo.

Исполнительный комитет Anglo American, 1964 год. Слева направо: Р. Б. Хагарт, У. Маршалл Кларк, Т. Коултер, В. Д. Уилсон и Г. Ф. О. (Anglo American)

В истеблишменте Anglo было еще несколько видных деятелей времен Эрнеста Оппенгеймера. Одним из них был Даг Бэкингем, друг Фрэнка Оппенгеймера, который помог направить диверсификацию Anglo в промышленность.¹⁵ Пьер Крокарт был старым алмазным специалистом. Тед Браун (Ted Brown) - "этот замечательный персонаж", как HFO называл Брауна в набросках своих мемуаров, - начинал в алмазной части бизнеса в Кимберли и перешел в компанию E Oppenheimer and Son в середине 1930-х годов.¹⁶ Он становился все более вовлеченным в промышленные, инженерные и строительные предприятия Anglo. Браун воображал себя "силовиком" или "человеком на ногах" HFO, занимаясь "тяжелыми повседневными неприятностями бизнеса", с которыми (по его мнению) он лучше справлялся по темпераменту.¹⁷ Браун считал рабочие отношения между членами кухонного кабинета председателя и их боссами - Эрнестом и Гарри - уникальными: "Мы не были членами семьи, но с нами обращались почти как с членами семьи". ¹⁸ Как и его отец, Гарри Оппенгеймер задумывал Anglo American и De Beers как семейное предприятие. Но в 1957 году его собственные дети были слишком малы, чтобы принимать в них участие.

После окончания войны Г. Ф. О. привел в группу нескольких своих товарищей. Гай Янг был веселым бывшим журналистом из "Стар", которого Гарри назначил на должность, вдвое превышающую его прежнюю зарплату. По его собственным оценкам, Янг "никогда не был великим работником или очень умным", не был предназначен для вершин, но он оценил возможность работать в "Оппенгеймер и сын".¹⁹ Янг считал Эрнеста и Гарри "величайшими друзьями": они могли часами говорить о делах, а на коктейльных вечеринках они были "маленькой катастрофой", потому что отходили в угол, чтобы поговорить один на один. HFO также привлек Грея Флетчера в E Oppenheimer and Son через 4-й бронетанковый полк. Флетчер был немного практичным шутником, но у него были значительные способности к финансам, и HFO приглянулся ему. Будучи младше Оппенгеймера на 12 лет, Флетчер, вероятно, был самым ранним молодым сотрудником HFO. Янг и Флетчер были друзьями нового председателя; они знали его достоинства и недостатки и общались с ним как с равным. Гай Янг считал, что одним из качеств, которое не унаследовал HFO, было "неизменное обаяние его отца". Один из ведущих огранщиков алмазов как-то сказал Янгу, что "сэр Эрнест может заставить офисного работника почувствовать себя директором. Гарри может заставить директора чувствовать себя как офисный мальчик".²⁰ Кит Акатт назвал эти эпизодические перепады радушия "желтыми настроениями" Оппенгеймера.²¹ В основном Оппенгеймер был добросовестно заботлив по отношению к своим ближайшим коллегам. Другой близкий друг, Комар Уилсон, работал в алмазном офисе в Лондоне. Он обеспечивал связь с Anglo American в Йоханнесбурге и фактически стал старшим лондонским агентом корпорации в 1951 году. HFO высоко оценивал его способности и был хорошо к нему расположен - более того, Оппенгеймер хотел, чтобы Уилсон был шафером на его свадьбе в 1943 году. Но в 1957 году Уилсон, как и Хагарт, был нездоров. Уилсон работал вместе с трио преданных HFO людей: Филипом Браунригом, Хью Вивианом Смитом и Эсмондом Бэрингом из банковской семьи. Двое последних были бывшими биржевыми маклерами из Rowe & Pitman. Смерть Уилсона в 1961 году лишила лондонский офис заметного таланта. Баринг, чей сын Оливер был крестником HFO, умер в 1963 году в возрасте 49 лет. Оппенгеймер отзывался о нем как о "замечательном друге"²².

Стремление Оппенгеймера развивать способности ярких и полных энтузиазма подростков вскоре получило институциональное воплощение. Будучи членом парламента, он взял на работу в качестве своего политического секретаря молодых людей, обладавших молниеносным умом, таких как Гэвин Релли и Питер де Кок. Релли использовал эту подготовку для успешной карьеры в компании Anglo American. Он руководил интересами Anglo в Замбии, а затем в Северной Америке, а после ухода HFO на пенсию принял эстафету управления группой. Де Кок занимал должность главного чиновника в офисе председателя, отвечая за кадровые и административные вопросы, пока его карьера не оборвалась из-за трагического утопления в 1967 году. Хотя Зак де Бир никогда не был политическим секретарем HFO, он тоже воспользовался политическими связями и сделал карьеру в Anglo American и парламенте. В 1957 году, помимо роли парламентария, де Бир был врачом, зарабатывающим 700 фунтов стерлингов в год в своей практике, будущее которой из-за ссорящихся партнеров было неопределенным.²³ Ему нужно было дополнить свой годовой доход 600 фунтами, и HFO восполнила недостачу.²⁴ Однако де Бир официально присоединился к Anglo только в 1968 году. Он занимался связями с общественностью и маркетингом в промышленном подразделении, стал менеджером, а в 1972 году уехал из Йоханнесбурга в Замбию, где возглавил деятельность Anglo. В середине 1950-х годов Робин Радд, недавний выпускник Оксфорда (и первоклассный игрок в крикет), выступал в роли своеобразного помощника по бизнесу и политике для HFO. Его работа заключалась в работе с корреспонденцией, преимущественно "просительными письмами", посещении заседаний координационного комитета золотых приисков Оранжевого Свободного Государства, составлении заявлений, сопровождении звонивших в HFO, а иногда и в отъезде от нее, и "в целом в работе".²⁵ По сути, Радд был одним из первых личных помощников HFO по бизнесу, за которым ненадолго последовал Дерек Хендерсон, чья настоящая страсть лежала в академической сфере.

В конце 1957 года новый председатель учредил систему личных помощников (PA) на Мэйн-стрит, 44. Этими помощниками были умные, хорошо образованные двадцатилетние мужчины, которые демонстрировали изящество и обещание получить опыт управления. В течение нескольких лет они становились тенью председателя и оказывались в самом чреве зверя, присутствуя на важных встречах и имея доступ к бумагам исполнительного комитета. Если сотрудник PA завоевывал доверие своего босса и обладал несомненными навыками, его быстро продвигали в ряды руководства. Эта должность требовала безупречного такта, осторожности и лояльности, а также того, что Оппенгеймер называл "обезьяньей ноткой" - причуд или идиосинкразии, которые выделяли занимающего ее человека.²⁶ Как и лига администраторов, воспитанных лордом Милнером в его "детском саду", помощники руководителей HFO обычно были из той же ткани: выпускники частных школ, философия, политика и экономика (PPE) Оксфордского университета и, что вполне уместно для самопровозглашенного наследника "традиции Родса", бывшие стипендиаты Родса.

Первым председателем HFO, назначенным с 1 января 1958 года, стал 23-летний Джулиан Огилви Томпсон. Сын судьи апелляционного отдела Верховного суда, Огилви Томпсон - или "JOT", как его стали называть в Anglo American, - получил образование в Епархиальном колледже ("Бишопс") в Кейптауне и Оксфордском университете, где он читал курс по специальности PPE, получив стипендию Родса. После окончания Оксфорда Джот провел шесть месяцев в лондонском офисе Anglo. Там он научился сортировать алмазы. Никто не полагался на ассортимент, но я выучил номенклатуру, которая впоследствии очень пригодилась", - вспоминал он спустя шестьдесят лет.²⁷ Завершилась его стажировка работой в британских биржевых брокерах Anglo, Rowe & Pitman, и торговых банкирах, Lazard Brothers. Не помешало и то, что молодая английская жена Джота, Тесса, была дочерью Томаса Генри Бранда. Брэнд был управляющим директором Lazard и вскоре должен был сменить своего отца на посту 4-го виконта Хэмпдена. Когда Брэнды посетили Йоханнесбург в 1957 году, когда Эрнест Оппенгеймер был еще жив, их пригласили пообедать в Литтл-Брентхерст. К ним присоединились их дочь и зять. Возвышающийся как физически, ростом более шести футов, так и умственно, с умом, как стальной капкан, Джота быстро определили как подходящего кандидата на роль PA HFO. На Мэйн-стрит, 44, Огилви Томпсон работал в офисе компании "Э Оппенгеймер и сын", где помогал Грею Флетчеру оформлять наследство Эрнеста Оппенгеймера. Он также уделял особое внимание алмазным концернам холдинговой компании и занимался финансовой стороной дел Anglo, часто доставляя себе длинные письменные комментарии, аккуратно вписанные в комплект бумаг председателя.

С 1958 по март 1961 года Огилви Томпсон установил золотой стандарт, по которому оценивали всех будущих ПА. Когда ОН отсутствовал в офисе, JOT снабжал его обширными депешами. В них рассказывалось обо всем: от шансов Тайгер Фиш на победу в Дурбанском июльском гандикапе 1958 года (лошадь стала первым июльским победителем Оппенгеймеров в следующем году) до новостей Объединенной партии ("митинговая речь" Маре Стейна на северо-западе Рэнда после поражения Объединенной партии на выборах 1958 года) и зарождающихся лесных интересов Anglo.²⁸ JOT был непомерно трудолюбив. Он также был любознательным и любил знать все, что происходит. Иногда его любопытство брало верх. Однажды Кит Акатт решил его подставить. Акатт осторожно заглянул в кабинет Джота, а затем направился в апартаменты председателя совета директоров. Как и предсказывал Акатт, Огилви Томпсон вскоре вышел на его след. Постучав в дверь своего босса, Джот поинтересовался у HFO: "Вы хотите, чтобы я что-нибудь сделал?". Оппенгеймер вежливо ответил: "Нет, спасибо", после чего Акатт демонстративно скомкал листок бумаги и выбросил его в корзину для бумаг. Затем он отправился на обед с председателем. Как только все закончилось, ДжоТ отправился за запиской. На ней было нацарапано: "Надо поговорить с Гарри о Джулиане"²⁹.

Scientia potestas est, и, несмотря на жажду знаний Огилви Томпсона (а может, и благодаря ей), он метеоритно поднялся в верхние эшелоны Anglo American и De Beers. В 1963 году Оппенгеймер назначил Джота - ему еще не исполнилось и 30 лет - членом советов директоров различных компаний. Джот с восторгом писал председателю: "Я знаю, что уже дважды говорил об этом, но я хочу... поблагодарить вас за вашу ошеломляющую доброту. Я действительно был потрясен и в какой-то степени смущен тем, что потворствовал этому".³⁰ Умелые помощники и близкие соратники председателя получали должности директоров. Некоторые из них могли быть выбраны в совет директоров или исполнительный комитет Anglo. Последний орган - опора Anglo и ключевой форум для принятия решений - собирался несколько раз в неделю и работал как своего рода комната партнеров: хотя дебаты были бурными, упор делался на поиск консенсуса, и решения обычно принимались без голосования. Релли был назначен директором Anglo American в апреле 1965 года; Грей Флетчер последовал его примеру в марте 1966 года; оба они стали членами исполнительного комитета Anglo в начале 1967 года.³¹ Огилви Томпсон вошел в состав совета директоров De Beers в 1966 году, а Anglo - в 1970 году. В 1966 году все директора Anglo American также были номинантами и акционерами компании E Oppenheimer and Son.³² Семейная холдинговая компания, преобразованная из государственной корпорации в частный концерн 1 февраля 1966 года, способствовала развитию "чувства единства корпуса" среди высшего руководства и персонала.³³ Это служило двум целям: предотвращало возможность внутреннего переворота и предотвращало опасность раскола в рядах в случае враждебного предложения о поглощении. Таким образом, контроль семьи Оппенгеймер над группой был эффективно закреплен через сеть родственных связей.

Недоброжелатели Anglo часто называли непотизмом практику, при которой в ближний круг председателя совета директоров попадали любимые придворные. Отмечалось, что все исполнительные директора Anglo были друзьями Гарри Оппенгеймера. "Это, безусловно, правда, и я не хотел бы оправдываться", - писал Оппенгеймер в своих мемуарах, - "Действительно, это, возможно, стало фактором, удерживающим вместе в приятной и выгодной ассоциации людей с очень разными взглядами, талантами и темпераментами". То, что Гэвин Релли назвал идеей "группы братьев", было близко сердцу HFO (и Эрнеста Оппенгеймера).³⁵ Критики Anglo считали, что покровительственный элитизм и самодовольная болтливость делают корпорацию неэффективной. В ответ на это HFO заметил: "Трудно объяснить, как, если все это правда, нам... удалось добиться значительного успеха"³⁶ Как и мандарины государственной службы, клуб общения мальчиков Anglo превратился в особую породу. Отполированные и до крайности уверенные в себе, они подражали манерам своих боссов. Они демонстрировали напускную скромность, говорили тихо и внимательно слушали, часто наклоняя голову на одну сторону. Они катались на лошадях в клубе "Инанда", плавали в загородном клубе Йоханнесбурга и летали по Африке на частных самолетах Англо. Как остроумно заметил Энтони Сэмпсон, "развитие Африки приносило не только финансовую, но и психологическую выгоду: именно их женам часто приходилось решать неразрешимые социальные проблемы черных семей на фоне промышленного прогресса"³⁷ Культивируя кадры доверенных лиц и помощников, Гарри Оппенгеймер начал свое председательство так, как собирался продолжать; и это, возможно, стало его самым значительным достижением за четверть века работы на посту председателя. Он укрепил, а затем расширил экономическое господство Anglo, опираясь на поддержку и преданность тщательно отобранной когорты близких коллег. Оппенгеймер расширял группу двумя способами: одновременным процессом международной диверсификации и быстрым разветвлением в различных секторах южноафриканской промышленности.

Иностранный капитал

Стремление к привлечению иностранного капитала составляет характерную нить в деятельности Оппенгеймера на посту председателя совета директоров Anglo и De Beers. Он считал железным законом южноафриканской экономической истории то, что с момента открытия золота на глубине страна зависела от постоянного притока иностранного капитала. Именно поэтому Оппенгеймер уделял много времени за границей продвижению инвестиций в Южную Африку. Речь перед Лондонским институтом директоров в 1959 году, озаглавленная "Является ли Южная Африка хорошим риском?", является довольно типичным примером. (Страна была "риском, который стоит принять", учитывая впечатляющий рост национального дохода в период с 1937 по 1957 год - с 375 миллионов фунтов стерлингов до 2 миллиардов фунтов стерлингов - и диверсификацию в обрабатывающую промышленность.)³⁸ На второй год своего председательства Оппенгеймер сообщил, что Anglo получила кредит в размере 4 262 000 фунтов стерлингов от Deutsche Bank, первый иностранный кредит от немецкого учреждения за почти сорок пять лет.Вместе с рядом других ведущих финансовых домов, специализирующихся на горнодобывающей промышленности, Anglo одновременно создала Американо-южноафриканскую инвестиционную компанию, и акции новой компании - в основном золотодобывающие - были представлены на Нью-Йоркской фондовой бирже.⁴⁰ Это существенно улучшило положение Anglo с точки зрения ликвидности. Даже в условиях растущей политической нестабильности Anglo смогла сохранить открытыми линии финансирования за рубежом.

Идеологический фанатик Х. Ф. Вервурд сменил Я. Г. Страйдома на посту премьер-министра после смерти так называемого Льва Севера в 1958 году. Контуры общественных дебатов продолжали определяться двумя противоборствующими силами расового национализма. Правящие африканерские националисты противостояли Африканскому национальному конгрессу (АНК) Альберта Лутули. Вервурд укрепил апартеид, приняв шквал законов, и сместил акценты в сторону раздельного развития и политики бантустанов, которая обещала черным землям независимость в конечном итоге. Однако в рядах АНК возникли трения. Обещание Хартии свободы о том, что "Южная Африка принадлежит всем, кто в ней живет, черным и белым", оттолкнуло жесткую часть африканистов. Вдохновленные зарождающимся процессом деколонизации и образованием независимых африканских государств, они стали говорить об "Африке для африканцев". В 1959 году под руководством Роберта Собукве эта фракция отделилась от АНК и создала отколовшуюся от него группу - Панафриканистский конгресс. Между тем, с самого начала своего премьерства Вервурду пришлось иметь дело со спорадическими, но серьезными беспорядками в черных районах в разных частях Союза. 21 марта 1960 года большая толпа африканцев, протестующих против законов о пропуске, двинулась к полицейскому участку в Шарпевиле под Вереенигингом. Полицейские запаниковали и открыли огонь, убив 69 африканцев и ранив многих других. Резня в Шарпевиле имела немедленные и далеко идущие последствия. Правительство ввело чрезвычайное положение сроком на три месяца. Последовало международное осуждение. Из страны хлынули деньги. В 1960 году отток частного капитала (в основном иностранного) составил 90 миллионов фунтов стерлингов. Государство апартеида оказалось под мировым финансовым огнем, что заставило правительство ввести жесткий валютный контроль и ограничить предоставление кредитов. С апреля по декабрь 1960 года иностранные резервы упали с 157 миллионов фунтов стерлингов до 85 миллионов фунтов стерлингов. В то время как золотовалютные резервы ЮАР стремительно падали, а капитал уходил из страны, Anglo American через свою дочернюю компанию Rand Selection Corporation удалось привлечь в США заем в размере 30 миллионов долларов.⁴¹ Инициатива исходила от Оппенгеймера. В мае 1961 года он отправил двух лучших финансовых специалистов Anglo, Бевилла Пейна и Мориса Раша, на переговоры в Нью-Йорк.⁴² Им удалось разместить долговые обязательства Rand Selection на сумму 30 миллионов долларов в ряде американских страховых компаний, что позволило избежать необходимости получения листинга на Нью-Йоркской фондовой бирже. Кредит был гарантирован лондонским банком Barclays после личного вмешательства Оппенгеймера: он встретился с председателем совета директоров Barclays Энтони Уильямом Туком, так называемым Железным Туком, и оказал "холодное обаяние" на рулевого, который удвоил первоначальное предложение банка по обеспечению.⁴³ Вся сумма была затем доставлена в Южную Африку, где она радикально укрепила резервы иностранной валюты. Оппенгеймер считал, что это продемонстрировало "огромную ценность" для относительно небольшой страны "обладания финансовыми институтами с международными связями".⁴⁴ Для его недоброжелателей, напротив, это подчеркнуло лиминальный характер либеральной политики магната. По их мнению, Оппенгеймер поддерживал южноафриканское государство в момент его наибольшей уязвимости.

Рут Ферст, активистка Коммунистической партии ЮАР, запрещенная правительством после событий в Шарпевиле, подытожила это мнение: "Постоянный критик апартеида, он [Оппенгеймер], вероятно, больше, чем кто-либо другой, сделал для подпитки экономической машины, от которой зависит сила господства белых"⁴⁵ Экономика пережила бум в период после Шарпевиля, подтвердив тем самым высказывание историка К. В. де Кивиета о том, что Южная Африка, как правило, развивается благодаря "политическим катастрофам и экономическим удачам". В период с 1960 по 1970 год экономика росла в среднем на 5,9 % в год, что укрепило позиции белого истеблишмента. Оппенгеймер сообщил своим акционерам, что чистая прибыль Anglo после уплаты налогов выросла на 15,7 процента в период с 1961 по 1962 год.⁴⁶ К 1964 году золотые рудники Anglo увеличили добычу более чем на миллион унций золота, достигнув рекордной суммы в 10,6 миллиона унций. Это сопровождалось значительным ростом прибыли. Экономика Южной Африки была "очень процветающей", заверил своих акционеров ХФО: действительно, окончательный дивиденд Anglo увеличился на 20 центов на акцию и составил в 1964 году 120 центов на акцию.В 1966 году газета Financial Mail под заголовком "Дом, который строит Гарри" описала десятилетие экспоненциального роста Anglo.⁴⁸ Балансовая стоимость инвестиций Anglo на конец 1965 года составляла 170 миллионов рандов, что превышало их рыночную стоимость в 1955 году. В конце 1965 года рыночная стоимость была более чем в три раза выше, чем в начале десятилетия. Общая стоимость операционных компаний группы превышала 1,2 миллиарда рандов. По мнению журнала, процветание Anglo не было гарантировано и после смерти Эрнеста Оппенгеймера. Особое видение, чутье и предприимчивость Эрнеста как нельзя лучше подходили для тех новаторских времен, в которые он работал; но готовность Гарри Оппенгеймера делегировать полномочия, его "более научный подход" к управлению и "более глубокое знание иностранного промышленного и нешахтного бизнеса" сделали его, "возможно, более подходящим для решения современных задач".⁴⁹

Все это происходило на фоне растущей международной изоляции Южной Африки. 20 января 1960 года Вервурд заявил в парламенте, что пришло время перерезать пуповину с британской короной и установить в Южной Африке республику. На общенациональном референдуме 52 % белых южноафриканцев проголосовали за республику. Со временем, когда в Содружестве усилилось осуждение апартеида со стороны премьер-министра Индии Джавахарлала Неру и президента Ганы Кваме Нкрумы, Вервурд заявил, что Южная Африка перестанет быть членом Содружества после того, как 31 мая 1961 года страна станет республикой. Оппенгеймер воспринял выход Южной Африки из Содружества с дискомфортом. Последовавшая за этим потеря политических, экономических и военных связей была, по его мнению, "катастрофой".⁵⁰ Тем не менее он утверждал, что доверие Anglo к Южной Африке "непоколебимо": корпорация "полна решимости" играть свою полную роль в "экономическом развитии страны".⁵¹ По мнению Оппенгеймера, в долгосрочной перспективе экономическое развитие приведет к либерализации государственного устройства, ликвидации апартеида и решению расовых проблем в стране. Для армии его критиков, таких как Рут Ферст, заявления Оппенгеймера были пустыми и бессодержательными. Он просто укреплял систему расового капитализма и господства белых.

Чарльз В. Энгельгард-младший и Североамериканский магнит

Возможно, по символическим и сентиментальным причинам, благодаря Уильяму Хоннольду, Герберту Гуверу и финансистам из Newmont и JP Morgan в 1917 году Северная Америка занимала видное место в международном воображении Гарри Оппенгеймера. Гэвин Релли считал, что Северная Америка была для Оппенгеймера как "магнит": он полагал, что Anglo следует инвестировать в "эту замечательную экономическую машину"⁵² И с самого начала своего председательства Оппенгеймер именно так и поступил. В 1958 году Anglo American приобрела контрольный пакет акций группы Central Mining-Rand Mines (и предотвратила предложение о поглощении со стороны Consolidated Gold Fields) при содействии энергичного американского магната в области минералов и металлов Чарльза У. Энгельхарда-младшего (CWE). Со временем Anglo передала Rand Mines, с Энгельхардом во главе, в Rand Selection Corporation. Отныне судьбы Энгельхарда и Оппенгеймера стали переплетаться. С начала века отец Энгельхарда, Чарльз-старший, уроженец Германии, построил в США предприятие мирового класса по обработке и аффинажу драгоценных металлов. Он торговал серебром и золотом, обладал особыми знаниями в области платины и основал химическую и производственную компанию Hanovia в Ньюарке, штат Нью-Джерси. После смерти Чарльза-старшего в 1950 году, оставившего сыну промышленное наследство стоимостью 20 миллионов долларов, CWE объединил семейные предприятия в компанию Engelhard Industries. Он привлек Гордона Ричдейла, английского финансиста, участвовавшего в создании компании Harmony Gold Mining, чтобы привнести в ее деятельность некоторую управленческую строгость. Энгельгард впервые посетил Южную Африку в конце 1940-х годов, где сколотил небольшое состояние, производя артефакты и пепельницы из чистого золота для экспорта на Дальний Восток. В пункте назначения они переплавлялись в золотые слитки. Таким образом Энгельгард обходил южноафриканские правила обращения со слитками и заслужил место в пантеоне вымышленных злодеев. Считается, что именно Энгельгард послужил вдохновением для создания образа Аурика Голдфингера, более крупного, чем жизнь, противника Джеймса Бонда в романе "Голдфингер" 1959 года. (Чарльз Энгельгард и создатель Бонда, Ян Флеминг, были хорошо знакомы: Энгельгард воспользовался финансовыми услугами семейной фирмы Флеминга "Роберт Флеминг и Ко", чтобы зарегистрировать одну из своих собственных компаний).

HFO и Чарльз В. Энгельгард-младший на скачках, конец 1950-х годов. (Библиотека Брентхерста)

Джейн и Чарльз Энгельгард в библиотеке в Крагвуде, 1960-е годы. (https://allengelhard.com)

Используя свое председательство в компании Rand Mines в качестве трамплина, Энгельгард занялся переработкой урана, угля и меди. Он приобрел крупные доли в лесозаготовках и лесном хозяйстве. Со временем ими, как и другими южноафриканскими предприятиями, стал управлять профессиональный лесничий Дэвид Гевиссер.⁵³ Из роскошной резиденции в Йоханнесбурге, Корт-Хаус, и великолепного загородного дома в Восточном Трансваале, Мбулва, расположенного высоко над лесным городком Саби, платиновый король создал прибыльную бизнес-империю на своей родине. В 1961 году журнал Time признал Энгельхарда "одним из самых влиятельных бизнесменов в Южной Африке".⁵⁴ Энгельхард был моложе Оппенгеймера на восемь лет и отличался громким, многоречивым и ярким характером, что резко контрастировало с южноафриканским магнатом. Он жил с размахом. Человек с безграничным аппетитом, Энгельхард с сигарой наперевес ел и пил, играл в азартные игры и увлекался быстрыми автомобилями, яхтами и самолетами. Он облетел весь мир на частном самолете своей компании, BAC One-Eleven, прозванном "Платиновым рвачом".

Стремительный образ жизни Энгельхарда в конце концов подорвал его здоровье, но в течение семнадцати с лишним лет, несмотря на полярно противоположные характеры, Энгельхард и Оппенгеймер поддерживали дружеские отношения. Их очевидное несходство было источником взаимного любопытства. Они уважали друг друга за коммерческую хватку и умение вести переговоры. Кроме того, их объединяло чувство сыновней почтительности. Их отцы с раннего возраста готовили их к тому, чтобы они унаследовали и, что, возможно, еще важнее, увековечили корпоративную династию. В качестве досуга наследников второго поколения объединяло увлечение скачками. Энгельгард собрал конюшню из трехсот скаковых лошадей по всему миру; он отправил своего знаменитого жеребца Рибофилио на скачки в Маурицфонтейн; и именно Энгельгард предложил HFO и Филипу Оппенгеймеру долю в синдикате Нижинского после того, как легендарная скаковая лошадь ушла на постой на ферме Клейборн в Кентукки.⁵⁵

Сэр Филип Оппенгеймер разделял энтузиазм своего кузена Гарри к скачкам. Он изображен здесь с Х.Ф.О. и Елизаветой II, когда королева готовится вручить De Beers Diamond Trophy после скачек King George VI and Queen Elizabeth Stakes в Аскоте, 1972 год. (Getty Images)

Во время своих частых поездок в Южную Африку, неизменно сопровождаемых свитой помощников и придворных, Энгельгард и его гламурная светская жена Джейн стали обитателями Брентхерста. Джейн Энгельгард родилась в Шанхае и получила образование в Париже, была стильной и утонченной; после смерти первого мужа, немецко-еврейского банкира и коллекционера произведений искусства Фрица Мангеймера, она поселилась в Нью-Йорке вместе с их маленькой дочерью Аннет. Дэвид Гевиссер, с которым Джейн Энгельгард впоследствии конфликтовала, описывал ее как "властную, безжалостную и немного пугающую".⁵⁶ Даже Бриджет находила культурный мир Джейн немного пугающим. В Северной Америке гостеприимство Оппенгеймеров отвечало взаимностью в различных владениях Энгельхардов: усадьбе Крагвуд в стиле георгианского возрождения в Фар-Хиллз, штат Нью-Джерси; квартире в башнях отеля Waldorf Astoria в Нью-Йорке; Памплемуссе, приморской резиденции с мраморным полом в Бока-Гранде, штат Флорида; и лагере для ловли лосося на полуострове Гаспе в Квебеке. Однажды, когда HFO приехал в рыбацкий лагерь рано утром с большой книгой под мышкой, Джейн Энгельгард запротестовала, что он, должно быть, слишком устал от путешествий, чтобы читать. "Что вы читаете?" - спросила она. "Шекспира", - ответил он, - "это единственный способ путешествовать".

Бриджет Оппенгеймер с тарпоном весом 99 фунтов, пойманным в Бока-Гранде, апрель 1962 года. (Библиотека Брентхерста)

По мере углубления их сотрудничества Оппенгеймер и Энгельхард начали изучать возможность создания совместного предприятия, в которое каждый из них внес бы активы равной стоимости. Р.Б. Хагарт был за то, чтобы Оппенгеймер сделал личные инвестиции за пределами Южной Африки и получил акции Engelhard Industries "на условиях первого этажа"; однако он высказал несколько предостережений своему председателю: "Мне он [Энгельгард] нравится, как и вам, и я всегда считал его прямолинейным, человеком слова, с ним легко разговаривать и он говорит здраво. Он, несомненно... обладает хорошими деловыми способностями и проницательностью. С другой стороны, он в некотором роде эксгибиционист, и в его личной жизни, как мне кажется, были "замятые" скандалы. Он живет в быстром темпе, и остается только гадать, как долго выдержит его здоровье. У него большой энтузиазм - он с огромной энергией берется за дело, но так же быстро бросает его, когда оно ему надоедает или он обнаруживает, что все идет не так, как ему хочется"⁵⁸ Одно дело, когда Оппенгеймер вел личные дела с американским магнатом - даже если впоследствии это приведет к тому, что Энгельгард получит место в совете директоров Anglo, - но Хагарт сомневался в целесообразности "большого публичного обмена акциями" между Engelhard Industries и Anglo American или De Beers. Несмотря на оговорки Хагарта, между Энгельхардом и Оппенгеймером сложились отношения взаимного доверия и привязанности. В 1960 году Энгельгард вошел в состав совета директоров Anglo, а он и HFO обменялись акциями в своих семейных холдинговых компаниях, Engelhard Hanovia и E Oppenheimer and Son. С точки зрения налогообложения Оппенгеймеру было выгодно не получать значительные дивиденды от Engelhard Industries.⁵⁹ Обмен акциями проложил путь к более тесному сближению их коммерческих интересов и в конечном итоге обеспечил Anglo выход на рынок Северной Америки.⁶⁰ В Канаде, при посредничестве Энгельхарда, Anglo и Rand Selection Corporation в 1962 году приобрели долю в Hudson Bay Mining and Smelting Company; это дало им 400 000 акций, равных 14,5 % капитала компании.⁶¹ Финансирование предприятия осуществлялось за счет кредита в размере 15 миллионов долларов от First National City Bank в Нью-Йорке, переговоры о котором вел Морис Раш.⁶² Гудзонов залив производил серебро, медь, свинец и цинк, а также имел потенциал для разведки калийных солей. В 1963 году Anglo American открыла офис в здании Bankers Trust на Парк-авеню в Нью-Йорке: "помимо развития нового бизнеса", - сообщил Оппенгеймер, - "корпорация Anglo American (Северная Америка) будет играть успешную роль в поощрении американских инвестиций в Южную Африку".⁶³ Раш стал первым директором североамериканского филиала Anglo.

Гарри и Бриджет продолжали свои ежегодные поездки в Нью-Йорк в весеннее время. Изредка к ним присоединялись Мэри и Ники, но при этом жестко устанавливались границы. Когда Гарри Уинстон предложил побаловать пару подростков прогулкой, Оппенгеймер отказался. "Дети еще совсем маленькие, и я не люблю навязывать их другим людям"⁶⁴ Неизменно Оппенгеймеры отдыхали вместе с Энгельхардами. Например, в 1962 году четверка начала свой отпуск в Бока-Гранде, а затем отправилась на Ниагарский водопад. Оттуда они отправились на ферму Клейборн в Кентукки, чтобы осмотреть годовалых жеребят. Богатство и влияние Энгельхарда сделали его силой, с которой приходилось считаться в Демократической партии. После неудачной попытки занять место в сенате штата Нью-Джерси в 1955 году Энгельгард завязал дружеские отношения с Джоном Кеннеди и его будущим партнером по предвыборной гонке Линдоном Б. Джонсоном. Он был щедрым спонсором президентской кампании Кеннеди в 1960 году. После выдвижения Кеннеди Энгельгард провел несколько часов в комплексе Кеннеди в Хайаннис-Порте. Он сказал Оппенгеймеру, что кандидат в президенты оказался "гораздо более впечатляющим, чем я ожидал".⁶⁵ "Естественно, я окажу ему и остальным участникам демократической кампании значительную поддержку, как финансовую, так и иную", - продолжал Энгельгард; и он поинтересовался, может ли Anglo American сделать то же самое, если такое пожертвование будет возможно "без осложнений".⁶⁶ Оппенгеймер был настроен неоднозначно. Я не уверен, каким бы он был президентом, - сказал Заку де Биру после первой встречи с Кеннеди, - но у него очень хорошие зубы"⁶⁷.

Во время президентства Кеннеди Энгельгард познакомил Оппенгеймеров с грандами демократического истеблишмента. Джентльменский лидер большинства в Сенате Майк Мэнсфилд стал постоянным собеседником Оппенгеймеров и их восхитительным другом. Через Энгельхарда Гарри и Бриджет были приглашены на обед с президентом Кеннеди и первой леди, Жаклин Кеннеди, в Белый дом 2 мая 1962 года.⁶⁸ Энгельхард предложил Оппенгеймеру сделать подарок первой паре: картину Сэмюэля Морзе "Полковник Уильям Дрейтон", оцениваемую в то время в 20 000 долларов. В этом нет никаких обязательств", - заверил Оппенгеймер Энгельхарда, хотя миссис Кеннеди ясно дала понять, что ожидает от Энгельхарда денег за отреставрированную картину Эдварда Троя "Генерал Кок на коне", которая оценивалась в 25 000 долларов.⁶⁹ Оппенгеймер согласился, и первая леди горячо поблагодарила Гарри и Бриджет за "невероятный подарок". Это была картина, которую она "всегда хотела иметь больше, чем любую другую", и она "так великолепно смотрелась в Красной комнате", где занимала "почетное место напротив камина".⁷⁰ Приглашение Оппенгеймера в Белый дом подчеркнуло парохиализм южноафриканской политики. Несмотря на то что он унаследовал от отца мантию делового государственного деятеля, Гарри Оппенгеймеру было легче войти в ворота Пенсильвания-авеню, 1600, в качестве гостя американского президента, чем ступить в официальную резиденцию премьер-министра ЮАР, Либертас, в Претории. В Южной Африке Оппенгеймера не приглашали обедать с премьер-министром или президентом до 1982 года, когда его старый парламентский враг, П. В. Бота, в то время окунавшийся в мелководье реформ, наконец-то смирился. На этом этапе в роли заступника выступил другой американский политический деятель, Генри Киссинджер.

Чарльз Энгельгард был официальным представителем администрации США на церемониях независимости Алжира, Замбии и Габона. Тем временем в жизни Оппенгеймера стал появляться еще один вашингтонский инсайдер с безупречными африканскими связями, загадочный торговец алмазами и финансист Морис Темпельсман. Он также служил посредником между Оппенгеймером и Белым домом. Темпельсман родился в Антверпене в 1929 году, сын ортодоксальных евреев, и в 1940 году его родители бежали из оккупированной нацистами Бельгии в Соединенные Штаты. В Нью-Йорке отец Темпельсмана, Леон, создал процветающую алмазную брокерскую компанию Leon Tempelsman and Son, которая стала авторизованным оптовым покупателем (или "сайтхолдером") алмазного сырья от De Beers. Через десять лет после того, как Морис Темпельсман присоединился к бизнесу в 1945 году, он начал налаживать связи с африканскими лидерами, в первую очередь с врагом Патриса Лумумбы, Мобуту Сесе Секо. Ему помогал высокопоставленный адвокат Адлай Стивенсон - бывший губернатор штата Иллинойс, неудачный кандидат в президенты от Демократической партии на выборах 1952 и 1956 годов, а также посол США в ООН в администрации президента Кеннеди. С начала 1960-х годов при поддержке Государственного департамента Темпельсман стал проводником конголезских алмазов в Соединенные Штаты. Они обменивались на такие товары, как табак, или металлы, такие как уран, чтобы избежать наличных платежей. Темпельсман настолько хорошо справлялся со своей задачей, что вскоре De Beers стала использовать его для продажи миллионов алмазов правительству Соединенных Штатов, несмотря на постоянные трудности компании с американскими антимонопольными органами.⁷¹ Темпельсман превратился в очень эффективного посредника и лоббиста Оппенгеймера в богатых алмазами, но политически нестабильных частях африканского континента. Когда Anglo начала добывать большие объемы урана, Оппенгеймер привлек Темпельсмана в качестве продавца на американский рынок. Это вызвало недовольство Энгельхарда: он хотел получить свою долю, писал он Оппенгеймеру. Я ни в коем случае не хочу обидеть Темпельсмана или лишить его всего, что ему причитается, но это действительно вопрос моего положения в Вашингтоне по этому вопросу, и мне было бы неловко играть вспомогательную роль"⁷² Темпельсман был хитрым оператором. Его политические контакты в Вашингтоне были внушительными, и он имел тесные связи с оперативниками Центрального разведывательного управления в Африке. По одной из версий, именно Темпельсман, а не Энгельгард, первоначально представил Оппенгеймера Джону Кеннеди в отеле "Карлайл".Из документов самого Оппенгеймера известно, что Темпельсман предоставил ему имена и контактные данные чиновников Госдепартамента, когда Оппенгеймер совершил неофициальный визит в Вашингтон в 1965 году; кроме того, Темпельсман, по-видимому, способствовал встрече Оппенгеймера в Белом доме с преемником Кеннеди, президентом Линдоном Б. Джонсоном.⁷⁵

Корпоративная реорганизация

Вылазки Оппенгеймера в Северную Америку в начале 1960-х годов заложили основу для согласованной кампании по международной диверсификации компании Anglo American. Просто в Южной Африке было слишком мало возможностей для развития горнодобывающей промышленности, чтобы удовлетворить амбиции Anglo; а новые независимые черные государства на севере считались политически рискованными инвестициями. Anglo начала искать новые возможности за пределами Африки. HFO стремилась создать аффилированную организацию, достаточно сильную, чтобы стоять самостоятельно, через которую Anglo могла бы инвестировать по всему миру. В результате была создана Charter Consolidated. В 1965 году Anglo объединила Central Mining с двумя другими британскими компаниями, Consolidated Mines Selection и Chartered (British South Africa) Company, образовав Charter Consolidated (известную как "Charter"), зарегистрированную в Лондоне.⁷⁶ Билл Уилсон покинул Йоханнесбург и стал ее управляющим директором. Создание Charter стало кульминацией процесса, которому Оппенгеймер посвятил значительные ресурсы времени и интеллектуальной энергии. Сначала он предполагал объединить части Anglo, De Beers и Британской южноафриканской компании. Это предложение вызвало практические трудности, и идея развивалась по другому пути, предполагавшему слияние активов, принадлежащих Chartered Company, De Beers Investment Trust и Rand Selection Corporation.⁷⁷ В 1960 году Оппенгеймер объявил о реорганизации Rand Selection Corporation, активы которой составляли 102 миллиона фунтов стерлингов. В эту сумму входил весь капитал De Beers Investment Trust (дочерней компании De Beers Consolidated Mines), чьи активы были увеличены за счет передачи в обмен на акции активов, принадлежащих различным горнодобывающим компаниям или их дочерним предприятиям. В портфель Rand Selection Corporation входили значительные доли в компаниях Anglo, De Beers, Central Mining, Chartered Company, Engelhard Hanovia и Johannesburg Consolidated Investment Company (JCI). Расширение Rand Selection Corporation сделает ее "крупнейшей инвестиционной компанией в Южной Африке", создаст еще одну связь между Anglo American и De Beers и обеспечит "безопасное и надежное средство для инвестиций в экономическое будущее Южной Африки".Цель Charter Consolidated, напротив, как сообщил Оппенгеймер в своем заявлении председателя совета директоров, заключалась в том, чтобы "инвестировать главным образом за пределами Южной Африки".⁷⁹ Charter должна была участвовать в международных горнодобывающих предприятиях в качестве самостоятельного финансового дома, имеющего собственный технический персонал в Лондоне. По целому ряду политических, экономических и культурных причин Anglo было выгодно иметь британский филиал, через который можно было бы направлять или привлекать возможности по всему миру. Со своей стороны, корпорация Anglo American намеревалась сохранить большую часть своего бизнеса в Южной Африке. Одной из первых стран, на которых Чартер сосредоточил свое внимание, стала Австралия, где Anglo American открыла офис в Мельбурне в 1965 году. Из небольшого североамериканского ядра международные интересы Anglo American теперь многократно увеличились в масштабах.⁸⁰ Под руководством Гарри Оппенгеймера Anglo превратилась в горнодобывающую группу с мировым именем.

Компания HFO отливает первый слиток золота, добытого компанией Anglo American в Оранжевом Свободном Государстве. (Anglo American)

Спуск в шахту Western Deep Levels, 1960-е годы. (Библиотека Брентхерста)

Золото оставалось краеугольным камнем империи Anglo American. В 1962 году Оппенгеймер открыл самый глубокий в мире золотой рудник - "Западные глубокие уровни" вблизи Карлетонвилля, к западу от Йоханнесбурга. Тем временем огромные доходы, получаемые от рудников Anglo на золотых приисках Оранжевого Свободного государства, позволили корпорации более широко диверсифицировать свою деятельность в промышленности и финансах. С 1939 по 1955 год стоимость промышленной продукции в Южной Африке выросла на 690 процентов, с эквивалента 282 миллионов рандов до 2221 миллиона рандов.⁸¹ Промышленный бум породил повышенный спрос на капитал. В условиях, когда Британия испытывала трудности с платежным балансом, а "Англо" не хватало наличности, корпорации больше не имело смысла вкладывать свои краткосрочные средства исключительно на лондонском денежном рынке. Условия созрели для локальной итерации. Эрнест Оппенгеймер приложил руку к созданию в 1949 году государственной Национальной финансовой корпорации, предназначенной для хранения и передачи финансовых средств, предназначенных для золотых рудников. В 1955 году Anglo поддержала частное предприятие: она создала Union Acceptances, первый торговый банк Южной Африки и родоначальника местного денежного рынка.⁸² Хотя Эрнест Оппенгеймер задумал эту идею, HFO сыграл важную роль в ее реализации.⁸³ При поддержке Barclays DCO (Dominion, Colonial and Overseas) и по образцу Lazard, Union Acceptances Limited (UAL) стал крупнейшим торговым банком Южной Африки. В 1957 году UAL отделил свой дисконтный отдел и создал Discount House of South Africa, который по сути был торговцем ценными бумагами.⁸⁴ Таким образом, растущее международное присутствие Anglo совпало с ранней фазой диверсификации компании из горнодобывающей промышленности в промышленность и финансы в Южной Африке.

Благодаря стремительно растущим доходам от продажи золота Anglo American смогла зарекомендовать себя не только как многонациональный концерн, но и как диверсифицированный промышленный и финансовый конгломерат.⁸⁵ К концу 1950-х годов большая часть промышленной деятельности Anglo group была напрямую связана с добычей золота и алмазов. Вместе с Imperial Chemical Industries компания De Beers владела значительной долей в гиганте по производству взрывчатых веществ и химикатов - African Explosives & Chemical Industries (AE&CI), переименованном в 1944 году. В том же году была создана Промышленная корпорация "Де Бирс" (Debincor) для управления промышленными интересами "Де Бирс". Она облегчила давление материнской компании в удовлетворении больших потребностей в капитале, ожидаемых химической промышленностью после войны.⁸⁶ Boart and Hard Metals, объединившая Boart Products Manufacturing Company и Hard Metals Limited, сосредоточилась на использовании промышленных алмазов в горнодобывающей промышленности и других сферах бурения, а также на производстве инструментов из карбида вольфрама.Тем временем приобретение компанией Anglo компании Lewis and Marks в 1945 году, вызванное событиями на золотых месторождениях Оранжевого Свободного Государства, привело к появлению в ее стане компаний Union Steel Corporation и Vereeniging Refractories. По мере того как развивалось производство и строительство, компания Anglo решила более широко инвестировать в производство железа и стали.

Железо и сталь

К 1960 году в черной металлургии Южной Африки по-прежнему доминировала государственная Корпорация железа и стали (Iscor), созданная в 1928 году, несмотря на опасения горнодобывающей промышленности относительно потенциально завышенных цен и некачественного государственного продукта.⁸⁸ Однако на рынок стали и стальных изделий в Южной Африке начали выходить несколько иностранных компаний. Одним из них была южноафриканская компания Minerals Engineering Company, дочерняя компания семьи Рокфеллеров из Колорадо. Ее завод в Витбанке производил пентоксид ванадия (используемый в стальных инструментах) для экспорта в США, но ему с трудом удавалось получать прибыль. В 1959 году Anglo приобрела две трети акций предприятия, переименовала его в Transvaal Vanadium Company и поставила на ноги. Это открыло для Anglo возможность войти в ванадиевый бизнес и, в конечном итоге, в черную металлургию. Transvaal Vanadium Company производила ванадий из титаноносной магнетитовой руды, но при этом выбрасывала железо, содержащееся в руде, в качестве отходов. Металлурги и инженеры-химики Anglo стремились сделать две вещи: разработать метод извлечения и использования железа и найти более эффективный способ извлечения ванадия. (Высокое содержание титана в ванадии затрудняло выплавку руды в традиционной доменной печи). Преследуя эти двойные цели, Anglo American в 1960 году создала компанию Highveld Development Company. Затем Anglo решила рискнуть собственным капиталом и построить вблизи Витбанка интегрированное предприятие по производству железа и стали на основе ванадия, которое стало известно как Highveld Steel and Vanadium Corporation.

Решение о создании завода с первоначальными капитальными затратами в 70 миллионов рандов - крупнейшего предприятия за пределами горнодобывающей промышленности, которое когда-либо предпринимала Anglo, - было принято в 1964 году.⁸⁹ Проект был сопряжен с высоким риском и требовал больших инвестиций. Оппенгеймер назвал его "крупным актом веры частного предприятия в будущее Южной Африки".⁹⁰ Корпорация Highveld Steel and Vanadium, именуемая Highveld Steel или просто Highveld, стала крупнейшим производителем ванадия в мире. По словам Фрэнсиса Ховарда, в то время помощника главы HFO, с самого начала никто не мог "заставить цифры выглядеть хорошо"; "но у Гарри не было никаких сомнений в том, что это правильное решение, и оно... оказалось чрезвычайно успешным".⁹¹ К моменту завершения строительства завода в 1968 году на проект было потрачено 127 миллионов рандов. Чуть более трети было профинансировано за счет долгосрочных и среднесрочных кредитов от различных европейских банков, а 45 процентов - за счет акционерного капитала.⁹² Грэм Боустред, управляющий директор (а позже председатель совета директоров) Highveld Steel, вспоминал "финансовые муки" в годы становления Highveld; он считал уверенность HFO в проекте решающей для его конечного успеха.⁹³

Бустред, сочетавший технические знания с предпринимательским талантом и инстинктами прирожденного трейдера, превратился в грозного промышленника. Впервые он попал в поле зрения Anglo как непримиримый управляющий директор Scaw Metals, авторитетного семейного предприятия, которое производило стальные детали и мелющие шары для горнодобывающей промышленности. В 1964 году, когда Anglo решала проблемы с запуском Highveld Steel, она приобрела Scaw Metals. Scaw начала производить стальные тележки для железных дорог и становилась крупным потребителем специализированной стали, которую собиралась выпускать Highveld. Кроме того, Бустред знал толк в сталелитейном бизнесе, и Оппенгеймер считал, что он сам по себе будет ценным активом. Было логично привлечь Скоу в ряды Anglo. ХФО был большим поклонником способностей Боустреда. Воспитанник частных школ, колледжа Святого Иоанна и колледжа Святого Эндрю, получивший диплом химика в Оксфорде, Бустред, несмотря на все свои отточенные достоинства, не был клоном Оппенгеймера. Ему не хватало определенной вежливости, отличительной черты шелковистых топ-менеджеров Anglo. Бустред не был бюрократическим шаблоном. Он мог быть язвительным и воинственным. Нетерпеливый человек, не слишком заботившийся о том, чтобы польстить чужому эго или успокоить его чувства, он часто бывал строг в манерах. Бустред приобрел репутацию бескомпромиссного специалиста. Если бы он не был лучшим промышленником в Южной Африке, мы бы не смогли с ним мириться", - шутил Оппенгеймер в своих мемуарах.⁹⁴ Без Бустреда, утверждал HFO, у Anglo не хватило бы уверенности для столь глубокого проникновения в промышленность.

Политика бизнеса

Хотя Оппенгеймеру было ясно, что его председательство в Anglo American и De Beers сделает невозможным его переизбрание на выборах 1958 года, он не собирался немедленно уходить из парламента. Колин Эглин считал, что было бы слишком многого требовать от Оппенгеймера, чтобы продолжать играть "свою жизненно важную роль в [Объединенной] партии".⁹⁵ В течение нескольких дней после смерти Эрнеста Оппенгеймера пресса гадала, уйдет ли Гарри со своего места в парламенте. Журналисты размышляли о возможных последствиях того, что Г. Ф. О. попытается совместить свои обязанности парламентария с управлением компаниями Anglo и De Beers. Неудивительно, что африканерская националистическая пресса лидировала с мрачными прогнозами о том, что может произойти, если воплощение die geldmag задержится в Палате собрания. Наиболее полно - и интересно - эта тема была раскрыта обозревателем газеты Die Burger Дови в статье под заголовком "Kleinbaas word grootbaas" ("Маленький босс становится большим боссом")⁹⁶ В то время Дови был редактором Die Burger Питом Силлие. Силье утверждал, что ему нравится Гарри Оппенгеймер; по его словам, трудно было не любить его, поскольку Оппенгеймер был приятным собеседником, вдумчивым и чувствительным. Но он не был создан для безжалостной политики, и ему не следовало пытаться одной ногой стоять в парламенте, а другой заниматься бизнесом. Какие бы политические заявления Оппенгеймер ни делал, его роль бизнес-лидера подрывала, а не усиливала. По мнению Доуи, было бы совершенно неправильно, если бы Оппенгеймер продолжал работать в парламенте. Он был наследником империи стоимостью 267 миллионов фунтов стерлингов, и ему следовало бы сосредоточить свои силы на коммерции. Тем не менее, Гарри не хватало "элементарной личности" Эрнеста - эстетическая, идеалистическая жилка была более выражена в сыне - и "Доуи" не мог представить нового председателя как смелого предпринимателя, создающего и поддерживающего предприятия. Как аналитическая статья, колонка была одновременно проницательной и неточной. Повлияло ли это на решение Оппенгеймера отказаться от политической карьеры - вопрос, над которым журналисты Die Burger размышляли долгие годы.

Объявление было сделано днем 2 декабря 1957 года. Смерть отца наложила на меня тяжелые деловые обязанности, которые невозможно выполнить должным образом, если я буду продолжать активно участвовать в политических спорах", - объяснил Оппенгеймер.⁹⁷ HFO надеялся выступить с прощальной речью в парламенте, но почти сразу же на него посыпались проблемы на Коппербелте, где цена на медь снижалась. Это был вопрос чрезвычайной важности для Anglo American - "возможно, самый важный вопрос, с которым нам приходится иметь дело в настоящее время", - сказал он управляющему шахтой Bancroft компании Anglo, и он стал непосредственным приоритетом Оппенгеймера.Он попросил главного кнута Объединенной партии Джека Хиггерти предоставить ему отпуск до конца парламентской сессии при условии, что "это не повредит партии".⁹⁹ Оппенгеймер пообещал свою лояльность де Вильерсу Граафу и постоянную поддержку Объединенной партии. Он продолжал участвовать в сборе средств для партии, обратившись к Сэму Коэну, соучредителю розничной сети OK Bazaars, с просьбой сделать взнос в избирательную казну UP. Он сказал Коэну, что было "странно" не принимать непосредственного участия в выборах после того, как он столько времени уделял политике в предыдущие десять лет. В некоторых отношениях это большое облегчение, но в других я скучаю по волнению". Англоязычная пресса выразила глубокое сожаление по поводу его ухода из парламента. Наверное, со времен Сесила Родса, посещавшего старый Кейп-Хаус, ни один бизнесмен не вызывал в парламенте такого уважения, как человек, который сегодня наследует алмазную империю, основанную Родсом", - заявила газета Natal Mercury.¹⁰¹ И все же не может быть большего контраста, продолжала она, чем между "грузным строителем империи со скрипучим голосом" и "маленьким, стройным, сдержанным дебатером", который "пробивал мечты националистов с отточенным остроумием и застенчивой улыбкой".

Уход Гарри Оппенгеймера из парламента ничуть не пошатнул его самооценку как делового государственного деятеля в духе Родса. Однажды, когда Эрнест Оппенгеймер и его сын прогуливались по садам Компании в Кейптауне, они остановились рядом со статуей Родса, указывающей на север, с надписью "Ваш внутренний мир там". Тогда Эрнест заметил, что на Замбези должна быть такая же статуя с Родосом, указывающим на юг. Продолжая линию своего отца, Гарри считал себя человеком Африки, и все, что это означало для экономического развития региона к югу от Замбези. В середине 1950-х годов под руководством Эрнеста Оппенгеймера компания Anglo создала новый финансовый дом, Anglo American Rhodesian Development Corporation, для содействия развитию родезийских территорий. Она предоставила кредит в размере 1 миллиона фунтов стерлингов на строительство новых линий железной дороги Родезии и еще 5 миллионов фунтов стерлингов на покупку подвижного состава. В то время как компания Anglo подвергалась нападкам со стороны премьер-министра Страйдома за то, что выводила капитал из Южной Африки, Гарри Оппенгеймер мог с уверенностью ответить, что за предыдущее десятилетие Anglo вложила в Родезию 5,6 миллиона фунтов стерлингов, но получила взамен 10,7 миллиона фунтов. Он был намерен развивать взаимовыгодные отношения.

В то время, когда происходили эти события, силы африканского национализма боролись с британской колониальной властью. Поднялся шум за деколонизацию и образование независимых черных государств. В 1957 году Гана обрела независимость. 3 февраля 1960 года британский премьер-министр-консерватор Гарольд Макмиллан предупредил членов южноафриканского парламента, что "ветер перемен" дует через Африку; рост африканского "национального сознания", сообщил он своей ошеломленной аудитории, является политическим фактом, нравится нам это или нет.¹⁰² Его речь вызвала дрожь ужаса среди британцев на родине (и британских поселенцев в Африке) и политически ободрила Вервурда в преддверии республиканского референдума. На этом фоне будущее Федерации Родезии и Ньясаленда, которую продвигала и финансировала компания Anglo American, висело на волоске. Африканское националистическое движение в Ньясаленде, возглавляемое Африканским конгрессом Ньясаленда Гастингса Банды - предшественника Партии конгресса Малави, - выступило против федерации. В Северной Родезии лидер Объединенной партии национальной независимости Кеннет Каунда придерживался того же мнения. Оппенгеймер рассматривал Федерацию как захватывающий - возможно, даже достойный подражания - эксперимент в области многорасовости, и он хотел, чтобы он удался. Гарри видел в Федерации проблеск надежды на более прогрессивное отношение к южной Африке в целом", - рассказывал в более поздние годы человек из Anglo, Кит Акутт.¹⁰³ В его отчетах на посту председателя Anglo неизменно отводилось несколько колонтитулов на развитие политической жизни. Федерация "не будет работать... если мнение и чаяния африканцев в каждой из федеративных территорий не будут справедливо представлены в центральном правительстве", - говорил Оппенгеймер своим акционерам.За кулисами Anglo на высоком уровне пыталась повлиять на ход событий, особенно в отношении конституционных и законодательных предложений Комиссии Монктона.¹⁰⁵ Так же поступал и другой главный горнодобывающий дом, Rhodesian Selection Trust (RST), через своего председателя, сэра Рональда Прэйна.¹⁰⁶ Anglo медленнее, чем RST, переваривала последствия речи "ветра перемен", и ее реакция на политические события была сравнительно "осторожной и консервативной".Оппенгеймер оставался близок к Альберту Робинсону - бывшему члену парламента от Объединенной партии, который в 1961 году стал верховным комиссаром Федерации в Великобритании, - и Робинсон был одним из его многочисленных каналов влияния.¹⁰⁸ Однако аппетит правительства Тори к Федерации ослабевал. В 1959 году лорд Девлин, британский судья, женатый на дочери сэра Бернарда Оппенгеймера Мадлен, возглавил комиссию по расследованию широкомасштабных беспорядков в Ньясаленде. Девлин установил, что колониальное правительство фактически превратило территорию в полицейское государство, задержав тысячи активистов партии Банды без суда и следствия во время чрезвычайного положения. Поначалу предпринимались попытки дискредитировать доклад Девлина, но в конечном итоге он помог убедить британское правительство в том, что Федерация неприемлема для африканского большинства.

Тем временем Оппенгеймер вел длительную переписку со своим союзником сэром Роем Веленским, премьер-министром Федерации, который все больше враждовал с администрацией Макмиллана. Постоянная дружба" Веленского много значила для Оппенгеймера; на самом деле Веленский предложил рекомендовать Оппенгеймера к рыцарскому званию, но магнат счел невозможным принять его предложение.¹⁰⁹ В Северной Родезии Оппенгеймер впервые встретился с Каундой в декабре 1962 года, почти через три года после контакта с Прайном, и только после результатов выборов, обеспечивших создание в стране коалиционного правительства во главе с африканцами. Это говорит о том, что Anglo, возможно, хеджировала свои ставки в политическом плане, выжидая время, прежде чем принять на себя обязательства перед какой-либо конкретной националистической группировкой.¹¹⁰ Оппенгеймер намекнул Каунде, что Anglo увеличит свои инвестиции в Северную Родезию при условии, что компания будет уверена в политической стабильности. Каунда "производит, во всяком случае, на первый взгляд, хорошее впечатление", - писал Оппенгеймер Веленскому.¹¹¹ Веленский согласился. Что касается будущего Федерации, то, по признанию Веленского, у него "нет хрустального шара". Но он был убежден, что Банда, Каунда и британский первый государственный секретарь, отвечавший за недавно созданный департамент Центральной Африки, РА "Рэб" Батлер, испытают "грубый шок", когда приступят к изучению "практических проблем" расшатывания федеративного яйца. В конце Веленский выразил благодарность: "Что бы ни случилось, я всегда буду помнить о той поддержке, которую вы оказали мне в эти очень трудные годы". В 1963 году, когда Федерация распадалась, Оппенгеймер встретился с Рэбом Батлером, чтобы высказать свои опасения. После этого он написал Батлеру длинное письмо, в котором подчеркнул необходимость "скоординированных и эффективных планов и администрации" для обороны и финансового управления Северной Родезией и Южной Родезией: "Мы уверены в нашей способности адаптироваться к меняющимся политическим условиям, и мы надеемся не только сохранить наши нынешние интересы, но и принять значительное участие в дальнейшем экономическом развитии Родезии... Как я вижу общую ситуацию, тремя основными условиями являются, во-первых, совместный контроль в центре над обороной и финансами, во-вторых, предотвращение превращения Северной Родезии в однопартийное государство, и, в-третьих, предоставление нынешней конституции Южной Родезии времени, чтобы оправдать себя и обеспечить... быстро растущую долю африканцев в правительстве. При соблюдении этих условий мне кажется вполне возможным - и я надеюсь, что это не просто выдача желаемого за действительное, - что однажды мы увидим, как две страны по собственной инициативе объединятся в некую новую федерацию или ассоциацию". Однако, несмотря на все свои попытки проявить деловую государственную мудрость, Оппенгеймер не смог предотвратить ни распад федерации на составные части, ни одностороннее провозглашение независимости премьер-министром Южной Родезии Яном Смитом в 1965 году - событие, которое Оппенгеймер считал безрассудным и глупым.

Алмазный рудник Уильямсон

В период между 1957 и 1964 годами Оппенгеймер занимал пост председателя, который стал определяющим в его карьере. Оба они имели для него особое значение. Первый произошел в 1958 году, когда он прилетел в Танганьику с целью приобрести алмазный рудник Уильямсона в Мвадуи. Впоследствии Оппенгеймер будет рассматривать эту сделку как первую крупную сделку, которую он заключил самостоятельно. Хотя она не была самой важной в его карьере, она, безусловно, была "самой необычной и романтичной".¹¹⁴ Кимберлитовая трубка Мвадуи была открыта эксцентричным канадским геологом, доктором Джоном Уильямсоном, в 1940 году. С самого начала De Beers пыталась купить рудник Уильямсона, который к 1949 году имел добычу 195 000 каратов, но упрямый Уильямсон отверг все предложения горнодобывающей компании.¹¹⁵ В любом случае отношения между Уильямсоном и алмазным картелем, представленным Алмазной корпорацией (Diamond Corporation), были напряженными. Возникли затяжные споры по поводу цен на продажу и контрактов. В 1952 году по инициативе Колониального управления и губернатора Танганьики HFO отправился в Мвадуи, чтобы провести прямые переговоры с Уильямсоном. Билл Уилсон, сопровождавший его, вспоминал, что это был "необычный визит", сопровождавшийся частыми исчезновениями Уильямсона в кустах, обильным потреблением Chateau d'Yquem и обескураживающей отвлекаемостью во время встреч.¹¹⁶ Долгое молчание Уильямсона сменялось хаотичными восклицаниями и взрывами радостного смеха. Тем не менее переговоры принесли свои плоды, и соглашение, заключенное с Уильямсоном, было возобновлено четыре года спустя. Anglo American оказывала техническую помощь и консультировала руководство рудника Уильямсон.

Уильямсон был любопытным человеком. Он превратил Мвадуи в частный город-государство с собственной школой, полицейским участком, магазинами, местами отдыха, взлетно-посадочной полосой и водохранилищем для своей яхты. Высокоинтеллектуальный и непредсказуемый (он носил в кармане ножницы, чтобы отрезать галстуки посетителей, если желание овладеет им), Уильямсон также был заядлым коллекционером дворняг и двукратным обладателем премии "Серебряный дистафф" за рукоделие, присуждаемой Женским институтом Эйлсбери. На переговорах его обычно сопровождал его юридический приспешник, IC Chopra, хамелеон, который испытывал на прочность терпение и Эрнеста, и Гарри. После того как в 1956 году HFO получил известие о том, что около 65 000 каратов алмазов Уильямсона были доставлены в Diamond Development Company для сортировки, он написал Билли Чепплу с чувством облегчения: "Дополнительная новость о том, что Чопра в будущем не будет иметь никакого отношения к поставкам алмазов, еще более удовлетворительна, и мы с отцом были рады услышать это".

Совершенно случайно Гарри Оппенгеймер гостил у губернатора Танганьики, сэра Эдварда Твайнинга, в его официальной резиденции в Лушото, когда утром 8 января 1958 года умер Джон Уильямсон. В Мвадуи были большие опасения: сможет ли брат Уильямсона, Перси - наследник самого большого количества акций Williamson Diamonds, опередивший двух своих сестер и Чопру, - сам управлять рудником? Он был таким же непостоянным, как и его брат и сестра, и таким же дипсоманом. Но если Джон Уильямсон обладал "обаянием", то Перси Уильямсон, по мнению HFO, был человеком "без явных талантов и обаяния" и совершенно "не в своей тарелке" в Центральной Африке.¹¹⁸ Оппенгеймер поспешил выразить свои соболезнования Чопре и выразил надежду, что De Beers продолжит поддерживать "дружеские отношения" с Мвадуи.¹¹⁹ Прочитав сообщение о том, что конкурент De Beers, компания Selection Trust, связалась с руководством рудника Уильямсон, чтобы обсудить будущее рудника, Оппенгеймер отправил телеграмму Альфреду Честеру Битти. Все это очень туманно, но я подумал, что должен написать вам... потому что я очень хочу, чтобы мы очень тесно сотрудничали во всем, что касается алмазного бизнеса". HFO был обеспокоен тем, что, что бы ни случилось с рудником Уильямсон, центральные маркетинговые механизмы в торговле должны быть сохранены - требование, которое он внушил губернатору Твайнингу. На самом деле Оппенгеймер был полон решимости получить контроль над рудником Уильямсона. Пока тянулись месяцы, а из Мвадуи приходили путаные сообщения, ХФО решил, что настало время отдать дань уважения новым владельцам. В июне Оппенгеймер в сопровождении Тони Уилсона и Огилви Томпсона отправился на судне Heron из Йоханнесбурга в Мвадуи. По прибытии их встретили исполняющий обязанности управляющего шахтой Гей дю Туа и Чопра, но Перси Уильямсон был недоступен: накануне он умудрился здорово опьянеть в шахтном клубе и теперь мучился похмельем.

После того как поправившийся Уильямсон пришел в себя, стало ясно, что у него нет аппетита к Мвадуи. Как только он встретился с Оппенгеймером и Вильсоном, Уильямсон разразился тирадой: "Я ненавижу это место, я ненавижу Танганьику и всех, кто здесь находится; чтобы избавиться от них, я отдам свои акции!"¹²¹ Но его вспышка была показной; он был таким же меркантильным, как и его брат. На самом деле Уильямсон хотел получить выгодное предложение. Оппенгеймер вернулся в Южную Африку и поручил GHR Edmunds - аудитору De Beers и председателю южноафриканского правления Standard Bank - отправиться туда и провести оценку. 4 июля команда переговорщиков De Beers сделала вступительное предложение: 4 миллиона фунтов стерлингов. Чопра казался искушенным, но Уильямсон был оскорблен: он покинул собрание. Через некоторое время он вернулся. Если бы предложение было свободным от пошлины на смерть, что увеличивало бы цену покупки до 5,6 миллиона фунтов стерлингов, он бы рассмотрел его. Представители De Beers проконсультировались с высокопоставленными членами правительства Танганьики; было решено привлечь правительство в качестве 50-процентного акционера за счет средств, предоставленных De Beers. Когда дело набрало обороты, Оппенгеймер приступил к заключению сделки. В воскресенье, 6 июля, он вернулся в Мвадуи. Окно его возможностей было узким. Перси Уильямсон решил вернуться в Канаду во вторник, несмотря ни на что. После ужина с раздражительным Уильямсоном и все еще строящим козни Чопрой в воскресенье вечером Оппенгеймер приступил к кропотливой работе по составлению условий соглашения. (Впоследствии он утверждал, что написал договор на бумаге.) Тони Уилсон был рядом с ним, но юристов, которые могли бы им помочь, не было. Оппенгеймер работал до часу ночи. В конце концов, он подготовил то, что считал удовлетворительным. De Beers приобретет весь пакет акций - 1200 штук - за 5 645 451 фунт стерлингов и передаст 320 акций правительству Танганьики вместо местной пошлины, подлежащей уплате наследством Джона Уильямсона. Уильямсон и Чопра дали свое согласие. Адвокаты De Beers, Веббер Вентцель, заявили, что контракт не подлежит пересмотру и не нужно вносить в него никаких изменений. В следующем месяце между De Beers и правительством Танганьики было заключено соглашение о приобретении последним еще 280 акций стоимостью 1 317 212 фунтов стерлингов, что сделало его равноправным владельцем рудника Уильямсона. Это соглашение о владении 50 на 50 создало прецедент, который должен был стать важным в будущем. Оно позволило De Beers управлять и контролировать добычу на руднике Уильямсон, а также обеспечить сбыт продукции через Центральную сбытовую организацию. В общем, это был первый триумф Оппенгеймера. Как впоследствии вспоминал Огилви Томпсон, его помощник в то время: приобретение доставило HFO "понятное удовольствие" и "подтвердило внешнему миру... что у De Beers появился достойный преемник сэра Эрнеста в кресле".¹²²

Сделка между General Mining и Federale Mynbou

Еще одним мастерским ударом Оппенгеймера в этот период стало заключение сделки, в результате которой африканерский горнодобывающий концерн Federale Mynbou получил контрольный пакет акций в General Mining and Finance Corporation сэра Джорджа Албу. Благодаря этому африканеры впервые получили значительную долю в золотодобывающей промышленности - в обмен на дальнейшее господство De Beers над алмазами. Предыстория сделки General Mining-Federale Mynbou сложна. После того как в 1954 году Anglo American выступила посредником в переговорах между Джеком Скоттом и Джорджем Албу, Anglo приобрела 22-процентный пакет акций General Mining. Этого было достаточно, чтобы корпорация получила контрольный пакет акций. Однако к моменту смерти Альбу в феврале 1963 года компания General Mining находилась в склеротическом состоянии, страдала от низких прибылей и была скована пожилым, консервативным советом директоров и руководством. Смерть Албу дала Anglo возможность реструктурировать и возродить General Mining. Federale Mynbou, как оказалось, ждала своего часа. Ее управляющий директор Том Мюллер вспоминал впоследствии, что инициатива сотрудничества с Anglo "действительно исходила от нашей стороны в то время, когда сэр Эрнест был еще жив".¹²³

В середине 1950-х годов Federale Mynbou была зарождающейся горнодобывающей компанией. Он был создан в 1953 году под эгидой Federale Volksbeleggings, целью которой была поддержка африканерских предпринимателей и мобилизация африканерского капитала и сбережений, что способствовало укреплению африканерского экономического национализма.¹²⁴ В 1955 году Sanlam, африканерская страховая компания, базирующаяся в Кейпе, стала акционером Federale Mynbou. Вскоре после создания Federale Mynbou ее председатель Уильям Бедфорд Коетцер в сопровождении Мюллера отправился на встречу с Эрнестом Оппенгеймером. На том этапе их предприятие все активнее занималось добычей угля, и они хотели, чтобы Anglo сотрудничала с ними в осуществлении стратегических приобретений. Сотрудничество в определенной степени состоялось. В 1957 году компания Federale Mynbou выиграла тендер Комиссии по электроснабжению на поставку угля для недавно введенной в эксплуатацию электростанции Komati в Мидделбурге. Anglo American владела угленосной землей в центре двух участков земли Federale Mynbou, расположенных рядом с местом строительства. В обмен на собственность Anglo компания Federale Mynbou передала корпорации примерно 40 процентов акций шахты Blinkpan, созданной для разработки угольных месторождений, и место в совете директоров Blinkpan для Гэвина Релли.¹²⁵ К 1962 году угольные интересы Federale Mynbou быстро расширялись. Компания получила контрольный пакет акций Trans-Natal Coal Limited, значительного игрока в отрасли и конкурента Anglo. Затем Federale Mynbou обратила свое внимание на асбест и приобрела ключевые пакеты акций. Следующим в поле ее зрения попали алмазы, и именно это заставило Гарри Оппенгеймера возобновить знакомство Anglo с Томом Мюллером. В 1963 году Федерале Минбу приобрел 17,5 процента акций алмазной корпорации Terra Marina, 70 процентов акций которой принадлежали другим крупным акционерам-африканерам, в частности Sanlam.¹²⁶ Terra Marina стремилась получить алмазные концессии в Намакваленде и у западного побережья в море. Мюллер пытался убедить Сэма Коллинза, владельца Marine Diamond Corporation, которая добывала алмазы у Западного побережья, присоединиться к Terra Marina. Обеспокоенная потенциальной угрозой своей монополии, De Beers после тяжелых переговоров достигла отдельного соглашения с Коллинзом. Для Оппенгеймера замигали сигнальные огни. Несколькими годами ранее африканерские финансовые интересы пытались получить контроль над JCI, что позволило бы им закрепиться в алмазодобывающей отрасли (35 процентов интересов JCI были связаны с алмазной промышленностью).¹²⁷ Anglo заблокировала этот шаг и приобрела 50 процентов акций JCI через Rand Selection Corporation. Как и его отец, HFO имел жизненный опыт вытеснения конкурентов из алмазной промышленности или их поглощения в рамках Центральной торговой организации. Именно этого он и добивался, когда пригласил Тома Мюллера и его жену на банкет в Бриллиантовом павильоне на выставке Rand Easter Show. Там, в своей самой обаятельной и убедительной манере, Оппенгеймер предложил Мюллеру: "Вы сказали, что заинтересованы в приобретении. Думаю, мы могли бы обсудить это".

Суть последующих обсуждений заключалась в следующем: в обмен на то, что Federale Mynbou, по сути, откажется от своих алмазных амбиций - и при условии, что Terra Marina будет продавать свои алмазы через Центральную сбытовую организацию, - Federale Mynbou приобретет значительную долю в General Mining. Соблазнившись обещанием золота, Мюллер и Коетцер отвернулись от алмазов. В августе 1963 года Anglo American и Federale Mynbou создали совместное предприятие Main Street Investments, в котором каждая из них приобрела 50-процентную долю. Anglo American поместила свой 22-процентный пакет акций General Mining в новую компанию, которая увеличила свою долю в General Mining до 40 процентов через рынок. Federale Mynbou обменяла значительную корзину акций Trans-Natal Coal и другие акции на 50-процентный пакет акций Main Street Investments.¹²⁹ Мюллер был назначен управляющим директором General Mining, а Коетцер вошел в состав совета директоров. Альберт Робинсон, который недавно вернулся в Южную Африку с рыцарским званием, стал заместителем председателя совета директоров General Mining. Вместе они работали над тем, чтобы избавиться от управленческого ревматизма, который закрепился за компанией под руководством Келвина Стоу Маклейна.

Создание Main Street Investments вызвало ответную реакцию в частях африканерской националистической прессы на севере страны - в первую очередь в газете Die Vaderland и органах, фактически контролируемых Dagbreek Press, - которые симпатизировали Хендрику Вервурду. Премьер-министр обрушился с язвительной критикой на Anglo American, назвав эту группу более опасной, чем Патриотическое и благотворительное общество "Сыны Англии".¹³⁰ Его тирада была косвенным нападением, по мнению Sunday Times, на Коетцера и Мюллера и их южных сторонников в Sanlam, которые, как считалось, слишком тесно сотрудничали с "либеральным врагом".¹³¹ Для Вервурда и ревностного окружения в его кабинете Гарри Оппенгеймер был олицетворением "Хоггенхаймера", а корпорация Anglo American - империалистическим врагом африканерства. Националистические очернители Оппенгеймера смогли воспользоваться (уменьшающимся) колодцем антикапиталистических настроений, которые, как ни странно, уживались с подъемом африканерского экономического движения и volkskapitalisme в 1930-х и 1940-х годах. Оппенгеймер прилагал усилия к изучению африкаанс во время войны и в парламенте и внимательно следил за африкаансской прессой. Он видел, что эта шумиха не дает покоя Мюллеру - видному представителю африканерского истеблишмента, - и поэтому обратился к новому управляющему директору General Mining с идеей. Послушайте, я вижу, что это очень смущает вас. Я продам Federale [Mynbou] один процент от моих пятидесяти процентов в Mainstraat [Main Street Investments], так что у вас будет пятьдесят один процент, и вы сможете сказать, что теперь контролируете большинство голосов в General Mining."¹³² Мюллер расценил это как "очень большой жест". Он отправился на встречу с Вервурдом и конфиденциально объяснил ему суть предложения. "Он не очень много комментировал, но был очень дружелюбен и, конечно, не критиковал... Я думаю, доктор Вервурд оценил, что это было очень важно для африкаанс бизнеса".

В августе 1964 года компания Oppenheimer, Muller and Robinson объявила, что Federale Mynbou приобретет контрольный пакет акций General Mining через Main Street Investments, начиная с начала 1965 года. Federale Mynbou стала владельцем активов General Mining стоимостью от 200 до 250 миллионов рандов.¹³⁴ Это был значительный шаг для компании, созданной всего 11 лет назад с капиталом в 120 000 рандов. Англоязычная пресса рассыпалась в похвалах. Sunday Times сообщила о сделке как о "личном триумфе" Оппенгеймера, "важном шаге вперед в его предложениях о более тесном деловом сотрудничестве через южноафриканский языковой барьер".¹³⁵ Без "руководящего акта мистера Оппенгеймера", утверждала Rand Daily Mail, сделка никогда бы не состоялась.¹³⁶ Газеты на африкаанс группы Naspers, исторически связанные с Sanlam и Национальной партией в Капской провинции, были настроены одинаково благожелательно. В Блумфонтейне газета Die Volksblad назвала сделку очередным экономическим "прорывом"; времена, когда африканерам приходилось "довольствоваться лишь крохами богатств страны", навсегда ушли в прошлое.¹³⁷ Даже министр экономики Нико Дидерихс поставил свою подпись. Не будучи поглощенной Anglo American, Federale Mynbou захватила "важную долю мира, который до сих пор был ей не по зубам".¹³⁸ Однако в длинной редакционной статье А. М. ван Шур из Die Vaderland высказал предостережение. Сделка не была крупной победой африканерских интересов. Фактически она нанесла смертельный удар идеалу, начало которому положила организация по расширению экономических прав и возможностей африканеров Reddingsdaadbond в 1939 году: независимое приобретение африканерами собственного места и доли в горнодобывающей промышленности. Federale Mynbou теперь была только названием. Его африканерский характер должен был исчезнуть, погрузившись в общее целое General Mining. Усиливая риторику, Ван Шур продолжал: "Конечно, появится больше возможностей для заработка... Но первоначальная идея мертва, похоронена на Холлард-стрит в гробу с 24-каратным золотом".

Сделка вызвала новые споры. Жесткие африканерские националисты считали, что их этнические собратья по бизнесу были обмануты и ассимилированы в подневольные отношения с английским капиталом гладкоречивым "Хоггенхаймером" из Англо. Некоторые англоязычные южноафриканцы считали, с более чем легким оттенком джингоистского самодовольства, что Оппенгеймер заключил с Федерале Минбу сделку со скидкой в знак государственного великодушия. Представление о том, что Anglo American "подарила" General Mining Федерале Минбу "за бесценок", до сих пор бытует среди исследователей экономической истории ЮАР.¹⁴⁰ Однако акции General Mining не были переданы Федерале Минбу в порядке благотворительности. Federale Mynbou приобрела долю Anglo American в General Mining по рыночной цене.¹⁴¹ И тогда, спустя десятилетия после заключения сделки, комментаторы будут рассматривать ее как предтечу политики расширения экономических прав и возможностей чернокожих, проводимой правительством после апартеида. Однако эта аналогия обманчива. Сделка не поощрялась активно правительством Вервурда, и акции General Mining не передавались африканерским бизнесменам как бесплатный обед в коробке с золотыми лентами. Альберт Робинсон, преданный друг Оппенгеймера, считал эту сделку "самым важным актом финансового государственного управления" магната во время его председательства в Anglo.¹⁴² Это утверждение преувеличено. Сделка позволила Anglo обеспечить лучшее управление для General Mining и защитить алмазную монополию De Beers. Таким образом, это был проницательный коммерческий гамбит, продиктованный просвещенными собственными интересами.

Сделка между General Mining и Federale Mynbou, безусловно, иллюстрирует политическую дальновидность Оппенгеймера. Он стремился, с определенной долей долгосрочного успеха, поддержать умеренную тенденцию в африканерском национализме. Таким образом он помог склонить баланс сил в пользу того, что впоследствии стало известно как лагерь верлигтов (или просвещенных) в противовес лагерю веркрамптов (или реакционеров) в африканерском правящем классе. С этой точки зрения действия Оппенгеймера носили политически стратегический характер. Некоторые аналитики считают, что в конечном итоге они послужили легитимации и способствовали урегулированию путем переговоров в 1990-х годах.¹⁴³ Действительно, с середины 1960-х годов в африкаансской прессе с симпатией писали о богатстве и коммерческом мастерстве Оппенгеймера. Это можно объяснить усердием пиар-машины Anglo в преддверии объявления о сделке. Популярный журнал Die Huisgenoot опубликовал серию восхищенных статей с такими заголовками, как "Сила De Beers", ¹⁴⁴ "Корпорация Anglo American: Колосс нашего делового мира",¹⁴⁵ и "Самый богатый человек нашей страны".¹⁴⁶ Семья Оппенгеймеров была изображена как образец гламура. Die Brandwag назвал Мэри Оппенгеймер "жемчужиной Парктауна".¹⁴⁷ Протянув руку сотрудничества африканерским деловым кругам - и познакомив Федерале Мынбу с проблемами золотодобывающей промышленности - Оппенгеймер рассчитывал, что добьется от правительства более благосклонного отношения как к Anglo American, так и к Шахтной палате, в которой доминировали англичане. Вхождение африканеров в Горную палату, которая представляла коллективные интересы работодателей шахт и вела все переговоры о зарплате и коллективные переговоры, разрядило остатки антипатии Национальной партии к горнодобывающей промышленности. Избрание Мюллера на пост президента Палаты в 1968 году стало символическим прорывом в этом отношении. Короче говоря, Оппенгеймер поддержал сделку между General Mining и Federale Mynbou, руководствуясь в основном прагматическими, а не идеалистическими соображениями. Аналогичные мотивы двигали его прогрессивной политикой в 1960-х и 1970-х годах.

Прогрессивный 1959-1973

"Если бы я мог быть в правительстве, думаю, я был бы очень склонен остаться в политике и попытаться договориться о бизнесе по-другому". Так позднее Гарри Оппенгеймер размышлял о своей преемственности на посту председателя совета директоров Anglo American и De Beers. Лишенный парламентской платформы, Оппенгеймер, тем не менее, оставался заметной фигурой на полемической арене. Он инстинктивно улавливал расчеты власти. Бизнес, как агент экономического развития, мог бы, по идее, стимулировать процесс социальных изменений, но власть имущие в кабинете министров могли сгладить или затормозить его ход. На протяжении 1960-х годов и далее Оппенгеймер использовал свой международный авторитет и глобальные сети, чтобы изменить ход внутренней политики. Его признали самым важным "не членом кабинета министров".² В своих заявлениях для председателя совета директоров корпорации Anglo American Оппенгеймер часто анализировал политическую экономику страны более подробно, чем сообщал о коммерческих событиях и прибылях компании. Они представляли собой альтернативное обращение к государству. Как главный капиталист Южной Африки, слова Оппенгеймера имели вес среди глав западных государств. Он обладал огромной "мягкой силой". В течение длительного времени Оппенгеймер занимался своего рода корпоративной челночной дипломатией, чтобы добиться реформ, прокладывая себе путь из Вашингтона в Уайтхолл. В 1962 году он обедал с президентом Джоном Кеннеди в Белом доме. Через два года после убийства Кеннеди его с удивительной неформальностью принял в том же месте преемник Кеннеди, грузный, похожий на медведя президент Линдон Б. Джонсон. По наблюдениям Оппенгеймера (несколько шокированным), ЛБДж провел суд в президентской ванной комнате, "одетый в пижаму, в процессе стрижки", а затем продолжил беседу со своей кровати.³ Архитектор "Великого общества" осудил апартеид в тоне, который бизнесмен нашел "резким". ХФО ответил, что Южной Африке необходимо найти прагматичный способ ликвидации расовой дискриминации, не подвергаясь риску мести черных против белых и не разрушая парламентскую систему. Но он предупредил, что излишнее иностранное вмешательство - или открытое осуждение националистического правительства - будет мешать, а не помогать делу. Президент Джонсон был сторонником расового равенства у себя дома, но его взгляды на южноафриканский котел несправедливости были смягчены Оппенгеймером и их большим общим другом Чарльзом Энгельхардом.

Премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан консультировался с Оппенгеймером накануне своей знаменитой речи "Ветер перемен"⁴ Гарольд Вильсон, лейбористский преемник Макмиллана (после краткого вмешательства сэра Алека Дугласа-Хоума), обращался к Оппенгеймеру за советом по родезийским делам после одностороннего провозглашения независимости Яном Смитом в 1965 году.⁵ Магнат поддерживал более тесные идеологические отношения с соперником Вильсона по партии тори Эдвардом Хитом, избранным на пост премьер-министра в 1970 году. Оппенгеймер подчеркнул Хиту, что политикам в Южной Африке будет "крайне сложно" предпринять какие-либо позитивные шаги в направлении прогрессивных изменений.⁶ Решение, по его мнению, заключается в том, чтобы деловые круги платили более высокую зарплату квалифицированным чернокожим рабочим: их продвижение в ряды управленцев в конечном итоге разрушит расовые барьеры. Перед отставкой де Голля в 1969 году Оппенгеймер получил частную аудиенцию у самого почитаемого им мирового лидера, президента Шарля де Голля, в Елисейском дворце. Импозантный французский государственный деятель сидел за своим столом и резко начал разговор. "Что вы хотите от меня?" - потребовал он у Оппенгеймера. Застигнутый врасплох, HFO сдержанно ответил, что де Голль - "очень великий человек". Он хотел узнать, есть ли в опыте де Голля по урегулированию алжирского конфликта какие-либо уроки для Южной Африки. (В глубине души Оппенгеймера, по его резкому признанию, сидела мысль: "Вы - общественный памятник, и я пришел посмотреть на вас, как на Эйфелеву башню".)⁷ Президент Джонсон решительно заявлял, что расовая политика Южной Африки - это "оскорбление цивилизованного мира".⁸ В отличие от него, де Голль придерживался той точки зрения, что перед белыми южноафриканцами стоит задача "цивилизаторской миссии". Но эта миссия будет цивилизационной лишь в той мере, в какой люди других рас смогут принять в ней участие в меру своих способностей и желания. Оппенгеймер счел подход де Голля "совершенно великолепным"⁹.

Оппенгеймер продолжал излагать те же взгляды на борьбу с апартеидом, которыми были пронизаны его речи в Палате собрания, отказавшись от морализаторства в пользу взвешенных аргументов homo economicus. На международных площадках - например, если он выступал перед Королевским институтом международных отношений в лондонском Чатем-хаусе - он мог подстроить свои высказывания так, чтобы упредить упреки со стороны южноафриканского правительства. Вследствие этой двусмысленной стратегии один язвительный обозреватель "Африки Юг" - левого журнала по борьбе с апартеидом, основанного Рональдом Сигалом в 1956 году, - прикрепил к политике Оппенгеймера прилагательное "многорасовый", что является рифмой к его исповедуемой поддержке мультирасизма.¹⁰ В то время как "ветер перемен" пронесся по остальной Африке, в политике страны наблюдались преемственность и разрывы. Как и Африканский национальный конгресс (АНК), от которого откололся Панафриканистский конгресс (ПАК), белая парламентская оппозиция была подвержена расколу. Де Вильерс Грааф не смог остановить продолжающееся окостенение Объединенной партии. Он предлагал бледную имитацию платформы правящей партии, провозглашавшей превосходство белой расы. После выборов 1958 года Объединенная партия получила всего 53 места в парламенте против 103 мест Национальной партии. Тем временем члены либерального крыла ЮП не могли больше терпеть уклончивость своей партии в вопросах "туземной политики" и в 1959 году откололись, образовав Прогрессивную партию под руководством Яна Стайтлера. Это была классически либеральная партия, поддерживающая свободное предпринимательство, гражданские права и верховенство закона. В 1960-е годы прогрессисты выступали за бесцветную (или нерасовую) квалифицированную избирательную систему, против политики бантустана и основывали свое сопротивление апартеиду на принципе "заслуг, а не расы". Они также предлагали различные конституционные гарантии для групп меньшинств, что представляло собой хеджированный вид либерализма, из-за которого "проги" все больше расходились с более радикальной Либеральной партией. В 1960 году либералы поддержали идею всеобщего избирательного права.

На этом фоне Оппенгеймер отказался от членства в УП, перешел на сторону прогов и стал финансировать зарождающуюся партию. Он оставался самой влиятельной фигурой в оппозиционной политике за пределами парламента. Оппенгеймер представлял собой публичное лицо либерального капитализма с его непоколебимой убежденностью в том, что расовая дискриминация и свободное предпринимательство несовместимы. Так называемый тезис Оппенгеймера гласил, что "неспособность искоренить одно" "в конечном итоге приведет к уничтожению другого".¹¹ Индустриализация постепенно, но неотвратимо приведет к модернизации, появлению урбанизированного черного среднего класса, демократии и расовому равенству. В основополагающем эссе, опубликованном в 1966 году, несколько основных постулатов либерального вероучения были разъяснены Майклом О'Даудом, главным среди множества социально активных и иногда эксцентричных интеллектуалов, нанятых компанией Anglo American в первую очередь для того, чтобы думать.¹² Они также способствовали развитию культуры корпоративной гражданственности. По мнению нападавших на Anglo, тезис Оппенгеймера сыграл роль препятствия, "разделив и запутав" критиков иностранных инвестиций в Южную Африку, охваченную апартеидом.¹³

Разрушение промышленной политики апартеида: HFO дает премьер-министру Б. Дж. Ворстеру стеклянную челюсть в этой карикатуре Боба Коннолли конца 1960-х годов. (Библиотека Брентхерста)

1960-е годы стали апогеем великого апартеида. Сейсмическое потрясение, вызванное резней в Шарпевиле, перешло в период неприступной власти Национальной партии, подкрепленной эрозией гражданских свобод, и беспрецедентного экономического процветания белого меньшинства. В 1960 году АНК и ПАК были запрещены, и Оливер Тамбо приступил к созданию АНК в изгнании. Полицейский рейд на ферму Лиллислиф в Ривонии в 1963 году привел к аресту, суду и заключению в тюрьму почти всех подпольных лидеров АНК и Коммунистической партии (SACP), несколько из которых были приговорены к пожизненному заключению вместе с Нельсоном Манделой на острове Роббен. Хотя АНК обратился к вооруженному сопротивлению в 1961 году, создав военное крыло "Умхонто мы Сизве" (этот шаг повторила ПАК с "Поко"), уже через год после окончания Ривонийского процесса в 1964 году освободительные движения в Южной Африке были "разбиты и изгнаны".И ЮП, и Проги потерпели поражение на выборах в октябре 1961 г. и в марте 1966 г., когда Национальная партия обратилась к англоговорящим, опасавшимся "черной опасности" (swart gevaar), и нейтрализовала белую оппозицию апартеиду. Либеральная партия, ставшая мелюзгой на выборах, была распущена в 1968 году после принятия Закона о запрете политического вмешательства, который запрещал черным и белым состоять в одной политической организации. К концу десятилетия белые, составлявшие менее одной пятой всего населения, владели почти тремя четвертями национального дохода. И все же, несмотря на кажущуюся несокрушимость режима апартеида, к концу 1960-х годов под его поверхностью начали появляться крошечные трещины. 6 сентября 1966 года премьер-министр Х.Ф. Вервурд был зарезан парламентским посланником Димитрием Цафендасом. Его преемник, бывший министр юстиции Би Джей Ворстер, был жестким секьюрократом, но он хотел, чтобы внешний мир был менее антагонистичен по отношению к Южной Африке. Поэтому Ворстер проводил политику разрядки с другими африканскими государствами и пошел на незначительные уступки в отношении "мелкого" апартеида. Он отменил десегрегацию в некоторых общественных заведениях и разрешил многорасовым международным спортивным командам гастролировать по стране. Очевидная умеренность Ворстера встревожила правых националистов-верховенцев из правящей партии. Это положило начало противостоянию между фракциями националистов "верлигте" и "веркрамте", как определил в 1967 году академик из Потчефструма В. А. де Клерк. По мере того как в здании африканерства появлялись трещины, в начале 1970-х годов экономика начала давать сбои из-за структурной уязвимости и глобального давления. Промышленные распри в сочетании с подъемом Движения за сознание чернокожих проложили путь к циклу репрессий и реформ и стали важным поворотным пунктом в истории Южной Африки. На заднем плане Оппенгеймер позиционировал себя и свою корпоративную империю как прагматичных посредников в судьбоносных событиях, которые должны были последовать.

По мере того как Гарри Оппенгеймер становился вездесущим участником общественной жизни, поместье в Брентхерсте превратилось как в его личное убежище, так и в продолжение его общественной сферы. В течение нескольких лет после смерти Эрнеста Оппенгеймера Гарри и Бриджет жили в Литтл-Брентерсте, а его мачеха, Ина, занимала сам Брентерст. Со временем для вдовы Эрнеста была построена новая резиденция "Голубое небо" на другом участке территории. В отношениях Ины и Бриджит случались затяжные периоды холода. Ссоры возникали из-за собак. Однажды Бриджет испортила свою копилку, подарив Ине книгу, предисловие к которой написала вдовствующая хозяйка. Бриджет не заглянула внутрь. Расстояние между их домами было взаимно желательным. Джоан Пим, дизайнеру садов в Маурицфонтейне, было поручено возродить поместье Брентхерст до того, как Гарри и Бриджет переедут в главный дом. В канун Рождества 1962 года была установлена последняя ступенька на террасу Брентхерста, ведущая к "пологим склонам и пятнам ярких красок", пишет The Star, а в выходные дни в январе обновленные сады были открыты для публики, чтобы помочь собрать средства для программы питания африканских детей.¹⁵ Ина продолжала активно заниматься своими увлечениями - писательством, аранжировкой цветов и фотографией - пока травмы, полученные в автокатастрофе, не оборвали ее жизнь в 1971 году. Мать Бриджет, Марджори Макколл, умерла в 1967 году.

Гарри постоянно пополнял африканский архив своего отца. Он постоянно покупал книги, карты и манускрипты и начал собирать внушительную коллекцию произведений лорда Байрона - включая некоторые письма поэта и первые издания - у Бернарда Кварича и Часа Джей Сойера, а также у других антикварных букинистов. Оппенгеймер приобрел несколько картин французских импрессионистов в дополнение к старым мастерам Эрнеста. Он пополнил свою коллекцию столового серебра и фарфора. Он обставил Брентхерст несколькими креслами, сундуками и консольными столиками в стиле Людовика XV и заказал двадцатилетнему южноафриканскому скульптору Луи ле Суэру большую бронзовую скульптуру для садов (предпочтя молодого человека более известным Генри Муру и Марино Марини).¹⁶ Несколько раз в неделю Гарри и Бриджет устраивали ужин в черном стиле для тщательно подобранного круга друзей, коллег, оппозиционных политиков, разных достойных людей и всех известных авторов, художников, ученых или аристократов, которые случайно проезжали через Йоханнесбург. Бриджет вела подробный учет гостей, сколько раз за год они появлялись на обеденном столе, какие яства и марочные вина она подавала. Раз в год устраивался грандиозный бал. Владычица поместья занималась благотворительностью и держала в узде своих различных мажордомов. Она прекрасно справлялась с ролью гранд-дамы. Свидетельством ее величия стало то, что в 1966 году Бриджит снялась для картины портретиста королевы Елизаветы Пьетро Аннигони. Скачки превратились в общую страсть. Гарри и Бриджет регулярно ездили в Маурицфонтейн, где управляющим конюшни был назначен ветеринар Тремейн Томс. В 1960-х годах Маурицфонтейн принес супругам несколько побед в скачках первого класса, в том числе Кинг Уиллоу. Он принес Оппенгеймерам вторую победу в Дурбанском июльском гандикапе в 1965 году.

Бриджет Оппенгеймер и HFO ведут Хенгиста, победителя Йоханнесбургского летнего гандикапа (Grade 1) в 1959 году; Тайгер Фиш стал первым победителем Дурбанского июльского гандикапа Оппенгеймеров в том же году. (Библиотека Брентхерста)

Гарри и Бриджет часто путешествовали за границу: от Анкориджа до Амазонки, от Мельбурна до Гонолулу и везде, где расширяющаяся империя Англо создавала свои новые форпосты. Каждый август они отправлялись в Шангани с детьми и друзьями детей. Если HFO и брал ежегодный отпуск, то это был именно он. В 1968 году он добавил к семейному портфолио еще один объект недвижимости: Милквуд, обширный терракотовый особняк, расположенный на трех гектарах зеленеющей субтропической территории, ухоженной доином городских парков Дурбана Седриком ван Райневелдом. Особняк выходил к Индийскому океану в Ла-Люсии, к северу от Дурбана. Идея Бриджет заключалась в том, чтобы использовать Милквуд в качестве базы во время зимнего гоночного сезона в Натале. Дом был построен на участке земли, купленном у одной из инвестиционных компаний Anglo. Должен признаться, что я был немного ошарашен его размерами", - писал Гарри дочери, когда дом обретал форму.¹⁷ В нем было десять роскошных спален с ванными комнатами, огромный бассейн и все удобства, которые только можно себе представить. Дом должен был стоить "очень много денег", подсчитал Гарри, но затраты будут оправданы. Я думаю, мы все получим от него огромное удовольствие", - восторженно говорил он Мэри. К моменту окончания строительства "Милквуд" стал самой дорогой приморской виллой в Южной Африке и обошелся в 500 000 рандов. Это побудило газету Sunday Express рапсодировать об уединении на берегу океана в "таком превосходном масштабе", что это "ошеломило бы даже покойного Сесила Б де Милля".¹⁸

Дети достигли совершеннолетия. Мэри закончила школу в Хитфилде, а Ники перешел из Ладгроува в Хэрроу. Его звали в Итон с тех пор, как ему исполнился год, но современник Г. Ф. О. в Оксфорде Алан Барбер, директор Ладгроува, считал, что Хэрроу - лучший вариант.¹⁹ В Англии Раймонд Оппенгеймер сделал Уайт-Уолтем более благоприятной средой для полугодовых отлучек Ники, чем 21 Портман-сквер для Гарри. По мнению Бриджет Оппенгеймер, Рэймонд стал "суррогатным отцом" для Мэри и Ники.²⁰ Большая часть личной семейной жизни братьев и сестер была принесена в жертву на алтарь Anglo American и De Beers, со всеми отнимающими время ритуалами и таинствами, которые дом Оппенгеймеров навязал их родителям. Мэри присоединилась к другим дебютантам на Балу королевы Шарлотты в 1961 году в сопровождении своего крестного отца, Кита Акатта. После этого ей устроили пышную вечеринку в поместье Хью и Хелен Вивиан Смит, Дурданы, недалеко от Эпсома. После короткого пребывания в Париже Мэри вернулась в Йоханнесбург и устроилась на свою первую работу в качестве стажера в бухгалтерию компании Anglo American. Другая должность в Ernest Oppenheimer Memorial Trust пришлась ей по душе. Бриллиантовая девушка", "бриллиантовая наследница" или "бриллиантовая принцесса", как Мэри регулярно называли в комплиментарных профилях прессы того времени, была умна и пленительно скромна. Она не испытывала недостатка в потенциальных женихах - многие из них были спортсменами, включая ее инструктора по верховой езде Билла Джонсона. Но мужчина, который покорил ее, был игроком в регби, мощно сложенным полузащитником, и к тому же знаменитым. Гордон Уодделл, третий сын биржевого маклера из Глазго, был проницательным и целеустремленным выпускником колледжа Феттес и Кембриджского университета, где он учился на юридическом факультете. В период с 1957 по 1962 год Уодделл получил 18 очков за сборную Шотландии, дважды ездил в турне с командой "Британские львы" и дюжину раз играл за сборную "Барбарианс". В 1962 году он отправился в Южную Африку в составе команды "Львы" и встретил Мэри на вечеринке. Романтические отношения расцвели, и началось ухаживание через континенты. Уодделла познакомили с Гарри и Бриджет. В 1963 году он встретился с ними и Мэри во время поездки в США, где он получал степень MBA в Стэнфордском университете. После окончания университета в следующем году Уодделл провел пять недель с семьей в Шангани. На современных фотографиях Уодделла с квадратными челюстями, сделанных на родезийском ранчо, он выглядит удивительно непринужденно, в килте, уверенно глядя в камеру. Во время визита в Лондон Мэри приняла его предложение руки и сердца. Но помолвка оставалась в тайне в течение нескольких недель: в день июльского гандикапа в Дурбане в 1965 году Мэри объявила новость своим родителям. "У нас, конечно, был незабываемый уик-энд: король Уиллоу и помолвка Мэри в один день", - писал Оппенгеймер Колину Эглину.²¹ Плутократ наградил своего будущего зятя спортивным купе Maserati цвета золотой бронзы.

Свадьбу Мэри и Гордона, состоявшуюся 3 ноября 1965 года, в йоханнесбургском обществе провозгласили свадьбой века. Как только было объявлено об их помолвке, Бриджит завалили письмами поклонники, надеющиеся посмотреть на торжество. "Конечно, Мэри считается некоронованной принцессой Южно-Африканской Республики, и я уверена, что в день свадьбы она будет такой же царственной и прекрасной, как королева", - затаив дыхание, писала одна миссис Р. Чайтовиц, добавляя, что у нее "навязчивая идея" увидеть Мэри в ее "сияющий час славы".²² Сама свадьба представляла собой дорогостоящий спектакль в англиканском соборе в центре Йоханнесбурга, который возглавляла процессия вергеров, священников в рясах и епископа Йоханнесбурга, облаченного в золотые и алые одежды. Непрекращающийся ливень привел к тому, что на улицах города образовались пробки. Некоторые женщины пытались дотянуться до свадебного платья Марии с двадцатифутовым шлейфом, чтобы получить удачу. Полиции с трудом удавалось сдерживать толпу, и по мере нарастания беспорядка несколько зрителей пострадали в схватке за проход пары. К концу дня на территории собора валялись брошенные шляпы, сумочки и обувь. К счастью, последующий прием в Брентхерсте, на котором присутствовало около тысячи гостей, оказался более управляемым мероприятием.

Когда Уодделлы вернулись из медового месяца в Бейруте, Гордон удобно устроился в династии Оппенгеймеров. "Он гораздо больше Оппенгеймер, чем я когда-либо буду", - сказала Мэри. Уодделлу дали должность в финансовом подразделении Anglo, где он быстро вошел в коридоры власти. Ему помогло то, что он был зятем босса, но он также был способным и, по словам некоторых из его не слишком впечатлительных коллег, неустанно самоутверждающимся, если не сказать высокомерным. Как заметил один из наблюдателей, сотрудников, ожидавших, что Уодделл будет служить своего рода принцем-консортом, "занимая угловой кабинет между обедами и свиданиями в гольф", ждал неприятный сюрприз.²³ Он был прямолинеен и амбициозен. Начальство предоставляло ему множество возможностей потерпеть неудачу, но он добился успеха во всех этих случаях. Уже через два года после женитьбы на Мэри Гордон был готов отправиться в зарубежную "командировку" в нью-йоркский офис Anglo.²⁴ Взлет Уодделла в Anglo был молниеносным. В 1969 году он вошел в состав совета директоров; через два года его назначили исполнительным директором. Тем временем они с Мэри создали свою семью. В 1968 году родилась дочь Виктория Джейн, а в 1970-м - еще одна, Ребекка.

Любопытные зрители пытаются мельком увидеть Мэри Оппенгеймер перед ее свадьбой с Гордоном Уодделлом, 3 ноября 1965 года. (Библиотека Брентхерста)

Мэри Уодделл и ее мать, Бриджет, на свадебном приеме после свадьбы. (Библиотека Брентхерста)

Первый внук Гарри и Бриджет, Джонатан Эрнест Максмиллиан Оппенгеймер, появился на свет в 1969 году. Он был наследником Ники. Из Хэрроу Ники поступил в Крайст-Черч в Оксфорде, где, как и его отец, читал курс лекций. В отличие от своего прародителя, вечеринка по случаю 21-го дня рождения Ники проходила в Уайт-Уолтхэме, а не в Spread Eagle Inn. Если Яна Сматса уже не было рядом, чтобы придать этому событию серьезность, то это с лихвой компенсировалось присутствием целой плеяды нубийских аристократок, включая леди Кэролайн Перси (представительницу окружения принца Уэльского) и еще одну из последующих подружек принца Чарльза, Люсию Санта-Крус (красивую и умную дочь чилийского посла при дворе Сент-Джеймс). Самый привлекательный холостяк Южной Африки" - так назвал Ники в своем интервью недавно вышедший журнал Scope.²⁵ Он вернулся в Южную Африку для прохождения военной службы в Кимберли. Однако сердце Ники уже было занято Орциллией "Стрилли" Лаш, свободолюбивой дочерью богатого йоханнесбургского бизнесмена и пилота-планериста международного класса Хельмута "Хелли" Лаша. Впервые он встретил ее на поле для гольфа в Йоханнесбургском загородном клубе, когда ему было 13, а ей - 17, но теперь, когда им было по двадцать, разница в возрасте уже не казалась такой грозной (хотя Гарри и Бриджет были менее уверены в этом). Свадебная церемония, состоявшаяся 11 ноября 1968 года, была более скромной, чем у Мэри и Гордона: Ники и Стрилли обменялись клятвами в небольшой англиканской церкви Святого Георгия в Парктауне, где семья Лаш и Оппенгеймеры уже давно были прихожанами. Не было никакой ажиотажной прессы, пытающейся раскрыть место их медового месяца - Австралию, - и по возвращении в Йоханнесбург Ники непринужденно вернулся на работу на Мэйн-стрит, 44, куда он пришел в начале года в качестве "разносчика сумок" своего отца.²⁶

Несмотря на то что его интересы были скорее спортивными, чем интеллектуальными - в основном крикет, гольф и полеты на вертолете, - в некоторых отношениях Ники был похож на своего отца. Он разделял сдержанную манеру поведения Гарри, и в нем чувствовалась сдержанность. (В случае с HFO эта скромность, возможно, была только на уровне кожи: она скрывала энергичные взгляды на людей, бизнес и политику, а также скрытую полосу интеллектуального тщеславия). Однако обучение Ники в Anglo отличалось от обучения его отца за тридцать пять лет до этого. Теперь корпорация представляла собой многопрофильный конгломерат. Освоить ее было гораздо сложнее. Характер отношений Ники с отцом также был иным. Бриджет считала связь Гарри и Эрнеста - то, как они обменивались идеями и интуитивно улавливали мысли друг друга, - "одной из самых замечательных, которые я когда-либо видела". У Гарри и Ники, конечно, не было такого замечательного взаимопонимания", - добавила она.²⁷

Ники и Стрилли Оппенгеймер в день своей свадьбы, 11 ноября 1968 года. (Библиотека Брентхерста)

Тем временем Стрилли акклиматизировался к жизни в качестве Оппенгеймера, работая не на полную мощность, как Гордон. Отношения между Стрилли и полковой Бриджет иногда были напряженными, как и между Бриджет и Иной. Стрилли не нравилось выступать в роли хозяйки на деловых ужинах - "Развлечения для нас - это удовольствие, а не обязанность", - сказала она писателю Хлое Рольфес в самом начале своего брака - и она с готовностью признала себя не слишком эффективной хозяйкой дома.²⁸ В своем альбоме Бриджет подчеркнула красными чернилами ту часть характеристики, которая гласила: "Возможно, эталоном сравнения для нее [Стрилли] является ее свекровь... о которой не раз говорили, что она может организовать целую армию". Стрилли отличалась идиосинкразическим подходом к садоводству и декорированию - двум краеугольным камням домашнего уклада Брентхерстов, - и ее вкусы и наклонности не всегда совпадали со вкусами и наклонностями ее свекров. Когда они с Ники заняли Литтл-Брентхерст после того, как Мэри и Гордон переехали в дом в пригороде Морнингсайд, Гарри заметил, что Стрилли "без ума от библиотеки". Но он считает, что, "предоставленные сами себе", Ники и Стрилли "непременно создали бы что-нибудь в стиле "стинквуд кис и русбанк" [традиционный сундук и диван]".²⁹ Стрилли родили второго сына, Бенджамина Реймонда, в 1971 году, и они с Джонатаном с гордостью предстали перед прессой. "Знакомьтесь, Бен и Джейк: внуки Оппенгеймера", - объявила газета Sunday Express.⁰ Радость была мучительно недолгой. Два года спустя Бенджамин умер, став жертвой редкой болезни Тей-Сакса. Его травмирующая смерть наложила отпечаток на Литтл-Брентхерст. Гарри и Бриджет в то время находились за границей и не спешили домой на похороны Бенджамина. Их отдаленность еще больше осложнила семейную ситуацию.

Общественная площадь: Прогрессивная партия

Политика оппозиции имела свою собственную сложную динамику. Уход Оппенгеймера из парламента в 1957 году стал ударом для либеральной группы "рыжих" в Объединенной партии. Когда в ноябре 1956 года Дж. Г. Н. Штраус был смещен с поста лидера ОПП, за этот шаг активно выступали консервативные депутаты, такие как глава партии в Натале Дуглас Митчелл, но он пользовался более широкой поддержкой фракции. Тем не менее либералы неоднозначно отнеслись к преемнику Штрауса, де Вильерсу Граафу. Хотя Див был избран единогласно и пользовался авторитетом двух Гарри (Оппенгеймера и Лоуренса), прогрессивные члены парламента, такие как Хелен Сузман, считали его ленивым и нерешительным. Он был в политическом долгу перед своими сторонниками, такими как Митчелл, и вряд ли стал бы выступать за либералов. Тем не менее прогрессивное крыло ЮП смотрело на Оппенгеймера как на человека, оказывающего умеренное влияние на Граафа. Наследник англо-американского престола считался незаменимым союзником в реформировании UP изнутри.³¹ В первые 18 месяцев председательства Оппенгеймера в Anglo и De Beers его приоритеты, понятно, лежали за пределами умопомрачительных мелочей партийных баталий. Питер де Кок держал его в курсе событий и коридорных сплетен, несмотря ни на что. Присланные вами новости о состоянии дел в Объединенной партии удручают, хотя, боюсь, и не удивляют", - писал Оппенгеймер де Коку в мае 1958 года.³² Вражда между двумя крыльями Объединенной партии становилась все более ожесточенной. Поражение партии на выборах 1958 года не привело к серьезному самоанализу. Напротив, это ободрило реакционеров. Они попытались переиграть натовцев, что поставило крест на любых надеждах на внутренние реформы. Митчелл и другие видные правые члены парламента решили вытеснить либералов или, по крайней мере, спровоцировать чистку партии от самых стойких прогрессистов, устроив вражду по поводу политики.³³ Восстановление избирательного права для цветных избирателей в общем списке и вопрос о том, должно ли представительство африканцев в парламенте обеспечиваться через общий или отдельный список избирателей, по-прежнему вызывали разногласия в УП.

Споры о политике разгорелись на национальном конгрессе ЮП в Блумфонтейне в августе 1959 года. Вместе с Заком де Биром Колин Эглин (который был избран в Палату собрания в 1958 году) информировал Оппенгеймера о махинациях Митчелла в преддверии конференции. Оппенгеймер отправился в Кейптаун, чтобы изложить свои опасения Грааффу. Он сказал Диву, что если партия откажется от своих обязательств в отношении представительства в общем списке, он будет вынужден "встать вне" UP.³⁴ Оппенгеймер не был уверен, что Див будет придерживаться этой линии. После беседы с лидером UP Оппенгеймер сообщил Гарри Лоуренсу об их "довольно откровенном" разговоре: он сомневался, что Div удастся удержать на "стороне ангелов". Я не испытываю оптимизма - похоже, он убежден, что единственное, что нужно, это принять или казаться принявшим точку зрения НАТ на расовые отношения. Штейтлер, лидер партии в Кейпе, и Хелен Сюзман подверглись нападкам, когда высказывали свои взгляды. Делегаты проголосовали за отдельное представительство африканцев (белыми) в парламенте, что стало очевидной отменой позиции партии, принятой в 1954 году, хотя чаще всего она соблюдалась в нарушение. В последний день заседаний Митчелл заявил, что ЮП должна выступить против "приобретения и отчуждения" новых земель с заведомой целью правительства передать их "племенам банту".³⁶ Его резолюция получила широкую поддержку. Несмотря на оговорки Митчелла, прогрессисты восприняли это как отказ от обещания генерала Герцога, данного в 1936 году, что африканцам будет выплачена компенсация за ограничение их прав на франшизу в виде дополнительных шести миллионов гектаров земли. Это была соломинка, сломавшая спину верблюда. Значительное число либеральных членов парламента от ЮП решило выйти из партии. Зализывая раны, Стайтлер, Сюзман, Эглин, Де Бир, Сидни Уотерсон, Оуэн Таунли Уильямс, Рэй Сварт и Клайв ван Райневельд отправились в номер 309 отеля "Мейтланд". Самопровозглашенная "прогрессивная группа" опубликовала заявление для прессы, в котором отвергла резолюцию Митчелла и бросила перчатку Граафу, пригрозив расколом. Это стало предвестником их выхода из UP - кроме Уотерсона, которого Граафф уговорил остаться, - и впоследствии к ним присоединились коллеги-депутаты Рональд Батчер, Джон Коуп и Борис Уилсон. Однако они сохранили свои места в парламенте.

Оппенгеймера все время держали в курсе событий. Питер де Кок информировал его об организационной эволюции прогрессивной группы и возникающих проблемах. Тем временем Эглин и де Бир сделали Брентхерст своим первым пунктом назначения после конгресса ЮП в Блумфонтейне, стремясь получить благословение баронства. Оппенгеймер заверил их в своей поддержке. 2 сентября 1959 года он подтвердил свои слова делом и выступил с заявлением, широко освещенным в прессе: "После тщательного рассмотрения затронутых вопросов и заявлений, сделанных сэром де Вильерсом Граафом и доктором Дж. Штейтлером, я в целом симпатизирую прогрессивной группе. В сложившихся обстоятельствах я считаю, что мне не следует оставаться членом Объединенной партии, и поэтому я подал заявление о выходе из партии. Ему было предложено присоединиться к прогрессивному повстанческому движению. Позже Оппенгеймер связался с Лоуренсом в Рапалло, сообщил ему, что в ноябре планируется создать новую партию, и призвал его выступить с публичным заявлением в поддержку диссидентов.³⁸ По возвращении в Союз Лоуренс вышел из состава ЮП и передал свой значительный политический вес в руки прогрессивной группы. В Лондоне газета "Таймс" приветствовала выход Оппенгеймера из УП как "мужественный поступок" человека, который "долго и последовательно" поддерживал мнение, что промышленная интеграция - неоспоримый факт.⁹ Редакционная статья в "Кейп Таймс" предсказывала, что с "фоновой поддержкой" Оппенгеймера и одобрением Лоуренса прогрессисты составят "грозную парламентскую группу" независимо от того, есть ли у них "значительные сторонники в избирательных округах".⁴⁰

Это было наивное предсказание. Даже если бы они сохранили свои места до конца срока, что сделали все 11 перебежчиков, прогрессистам пришлось бы уговаривать своих избирателей избрать их на следующих выборах. При участии Оппенгеймера отколовшаяся группа превратилась в Прогрессивную партию, которая была создана в отеле Cranbrook в Йоханнесбурге 13 и 14 ноября 1959 года. Однако на выборах 1961 года партия смогла удержать только одно место. Хотя победа Хелен Сузман в округе Хоутон была знаменательной, общие потери "Прогс" стали серьезным ударом. Всего через два года после своего создания Прогрессивная партия была практически уничтожена на выборах, и в течение следующих 13 лет откровенная и смелая Сузман будет ее единственным представителем в парламенте - "яркой звездой в темной палате", проливающей свет на несправедливость апартеида.⁴¹ Почти в одиночку Оппенгеймер поддерживал Прогс на плаву в финансовом отношении в 1960-е годы. В 1966 году годовой доход партии в центральную казну составлял 68 000 рандов, из которых 50 000 рандов Оппенгеймер выплачивал ежемесячными взносами по 4000 рандов.⁴²

Более десяти лет после своего создания Прогрессивная партия хромала от выборов к выборам, сдерживаемая, как признался Эглин Оппенгеймеру, неэффективной организацией и отсутствием "четко определенных целей"⁴³ К середине 1960-х годов возникли и трудности с руководством. Рэй Сварт предупреждал Оппенгеймера, что Стайтлер пытается руководить разрозненной стаей независимо настроенных прогрессистов из отдаленного убежища своей фермы в Квинстауне, но не добился заметного успеха. Несмотря на эти недостатки, Стайтлер, старый человек с глубокими либеральными убеждениями, провел партию через три последовательных поражения на выборах, после чего добровольно покинул ее на национальном съезде в 1971 году. Кандидатами на его место были два ближайших доверенных лица Оппенгеймера в политике, Де Бир и Эглин. С середины 1950-х годов они были закадычными друзьями, в той или иной степени вовлеченными в домашние триумфы и несчастья друг друга. В кабинете в Брентхерсте 13 лет спустя была проведена откровенная оценка достоинств претендентов. В итоге, как писал Эглин в своих мемуарах, он стал готов выступить в роли лидера, а де Бир помогал ему в управлении партией.⁴⁴ Оппенгеймер взял на себя обязательства по сглаживанию договоренностей с работодателями Эглина, фирмой сметчиков "Бернард Джеймс и партнеры". Эглин был человеком с твердым характером, неутомимым тружеником, готовым к долгому повиновению. Но его руководство было не лишено недостатков. Он был скучным оратором, грубым и часто раздражительным как для друзей, так и для врагов.⁴⁵ Эглин обладал "манерами разъяренного крокодила", по словам руководителя избирательной кампании Прогрессивной партии Питера Соала.Однако он влил в партию энергию и уверенность (а также новые источники финансирования) и привел ее к прорыву на выборах в 1974 году, когда "Проги" получили шесть дополнительных мест в бывших избирательных округах, контролируемых UP, включая одно место для Гордона Уодделла в Северном Йоханнесбурге. Эглин и Сварт предложили Оппенгеймеру стать кандидатом от Прогрессивной партии в Парктауне, и этот призыв с энтузиазмом поддержала газета Rand Daily Mail. Но у Оппенгеймера были связаны руки на деловом фронте, и он отверг это предложение.⁴⁷

Свет в темные времена: карикатурист Боб Коннолли иллюстрирует поддержку HFO Прогрессивной партии, 1970-е гг. (Библиотека Брентхерста)

С 1959 по 1974 год, на протяжении всех последующих реинкарнаций Прогрессивной партии (в 1975 году проги поглотили Партию реформ Гарри Шварца, перебежавшую из UP, и образовали Прогрессивную партию реформ, а в 1977 году объединились с еще одной отколовшейся от UP Прогрессивной федеральной партией), Оппенгеймер был главным финансовым помощником, советчиком и арбитром партии. Короче говоря, он был ее скалой. Оппенгеймер поддерживал прогрессивных кандидатов на выборах, чаще всего Хелен Сузман в Хоутоне. Он воодушевлял солдат мотивационными речами на партийных съездах. Его постоянно привлекали к организации ужинов по сбору средств в Брентхерсте или просили собрать деньги в деловых кругах. Это не всегда приводило к желаемым последствиям: многие потенциальные покровители Прог держались за свои чековые книжки, полагая, что "Гарри О" выручит партию, несмотря ни на что. Когда он обращался к донорам, "короткие и блестящие" речи Оппенгеймера контрастировали с "честными, хотя и не очень умными речами" Стайтлера, - язвительно заметила Сюзман своей старшей дочери Фрэнсис.⁴⁸ Оппенгеймер был симпатичным другом Сюзман. Хотя она обладала закаленным панцирем и язвительным языком, одиночная борьба Сюзман с грубыми натовцами в парламенте принесла свои плоды. Многие из ее бывших коллег по Объединенной партии были вялыми и неэффективными. Он все еще очень прог и наконец-то перестал восхищаться этим неряхой де Вильерсом [Граафом]"⁴⁹ Слова утешения и акты щедрости Оппенгеймера были многочисленны. Когда Гарри Лоуренс потерял свое место в 1961 году, Оппенгеймер предложил ему войти в состав советов директоров различных англо-американских компаний, чтобы он мог позволить себе продолжать участвовать в политике.После смерти Лоуренса в 1973 году Оппенгеймер организовал выплату компанией De Beers его вдове Джин ежемесячного пособия.⁵¹ А в течение многих лет еще несколько партийных лидеров, в том числе Стайтлер и Фредерик ван Зил Слабберт, воспользовались кредитами и щедростью HFO.⁵²

Комиссия Molteno и квалифицированная франшиза

Историк Либеральной партии (и бывший партийный активист) Рэндольф Винье писал о Прогрессистах, что, получив от Оппенгеймера "неоценимое преимущество в виде финансовой поддержки", они основали свою новую партию почти на тех же политических принципах, что и либералы шестью с половиной годами ранее.⁵³ Помимо предоставления средств, Оппенгеймер помог сформировать основные принципы и политику Прогрессивной партии, что стало продолжением его интеллектуального труда в UP. Когда Прогрессивная партия разрабатывала основные положения социальной и экономической политики перед своим инаугурационным съездом в ноябре 1959 года, с Оппенгеймером проконсультировались и внесли изменения, чтобы учесть его советы относительно "надлежащего стандарта" для предоставления прав африканским профсоюзам.Оппенгеймер сообщил Гарри Лоуренсу, что он выступает за отмену пропускных законов и контроля за притоком населения, но предложил "Прогсам" четко указать в своей трудовой политике, что система труда мигрантов, "особенно в горнодобывающей промышленности", не может быть отменена немедленно.⁵⁵ В 1960 году Прогрессивная партия создала комиссию под председательством выдающегося юриста и бывшего "представителя коренного населения" в парламенте Дональда Молтено для выработки рекомендаций по конституционной и франчайзинговой политике. Молтено вступил в Либеральную партию вскоре после ее создания в 1953 году и стал ее национальным вице-председателем, но его недовольство внепарламентской активностью либералов (и их движением в сторону одобрения всеобщего избирательного права) заставило его сложить свои полномочия в 1957 году.⁵⁶ Он нашел более благоприятную среду среди прогрессистов-прогматиков.

Оппенгеймера пригласили войти в состав комиссии Молтено наряду с различными историками, экономистами и светилами конституционного права. Среди членов комиссии были и "небелые": африканский академик Селби Нгкобо, цветной директор педагогического колледжа Ричард ван дер Росс и индийский преподаватель экономики доктор С. Куппан. В техническом задании комиссии, заседавшей с 1960 по 1962 год, говорилось, что ее цель - дать возможность народу Южной Африки "жить как единая нация в соответствии с ценностями и концепциями западной цивилизации"⁵⁷ Ее конституционные предложения должны были включать закрепленный Билль о правах, гарантирующий основные права человека и индивидуальные свободы, а также основу для независимой судебной системы, действующей в соответствии с принципом верховенства закона. Законодательная и исполнительная власть и функции должны были быть децентрализованы и переданы провинциям, что заложило основу для приверженности прогов федерализму. В рамках реформы Сената комиссии было поручено разработать конституционные системы сдержек и противовесов и предотвратить доминирование одной расовой группы над другой, "белой или небелой". Тем временем параметры избирательного права были ограничены. Только "квалифицированные" граждане "определенной степени цивилизованности", независимо от расы, должны иметь право голосовать по общему списку и занимать должности в парламенте.⁵⁸ В обязанности комиссии входило определение соответствующих квалификаций. Таким образом, это была самая ранняя систематическая попытка политической организации разработать конституционную модель для демократической Южной Африки, которая могла бы быть доработана путем переговоров на национальном съезде. В своем предисловии к первому тому "Доклада Молтено" Стайтлер заявил, что это был "первый реальный план уравнять нашу политическую систему" с "давно сложившимся и весьма успешным экономическим многорасовым характером нашей страны".⁵⁹ На самом деле АНК, основанный в 1912 году, имел гораздо более долгую историю конституционализма.⁶⁰ Его документ "Африканские требования", выпущенный в 1943 году, обеспечивал основу для конституционного правительства и включал Билль о правах. На протяжении всего своего существования Альянс Конгресса, как и Либеральная партия, выступал за Билль о правах и за проведение национального съезда для выработки нерасового конституционного устройства. Однако последняя идея обрела реальные очертания только на Всеафриканской конференции в Питермарицбурге в марте 1961 года, где Нельсон Мандела выступил с призывом в своей программной речи. Несмотря на то что Хартия свободы была продиктована конституционалистскими намерениями, этот vade mecum освободительного движения не придал конституционной плоти своему длинному, костлявому списку требований.

З. К. Мэтьюс и А. Б. Ксума отклонили приглашение Молтено войти в состав комиссии, поскольку АНК выступал за всеобщее избирательное право, а круг ведения комиссии исключал такую возможность. Большинство членов комиссии предложили ввести градуированное, нерасовое общее избирательное право для всех южноафриканцев старше 21 года, обусловленное образовательными, доходными или имущественными цензами. Куппан и Ван дер Росс посчитали предложенные варианты слишком ограничивающими и представили отдельные, несогласные с ними отчеты меньшинства. Оппенгеймер и Зак де Бир, напротив, не считали, что некоторые из формулировок дают достаточную гарантию "справедливой степени цивилизации"⁶¹ В своем совместном докладе меньшинства они предложили более высокие минимальные образовательные и экономические требования для общего списка. Признавая, что в нынешних условиях их предложения вряд ли дадут право голоса более чем "небольшому проценту неевропейских избирателей", дуэт предусмотрел дополнительное представительство в Палате собрания по специальному списку избирателей. Для этого необходимо было пройти тест на грамотность и получать доход в размере 15 фунтов стерлингов в месяц непрерывно в течение двух лет. Последняя, но не первая поправка была одобрена Прогрессивной партией на ее национальном съезде в 1960 году.

В продолжение злополучного плана Оппенгеймера "Сенат", который предвосхитил некоторые аспекты работы комиссии Молтено, Молтено разработал схему реформирования состава и функций Сената. Цель заключалась в защите от расового господства, особенно от "угнетения расовых меньшинств"⁶² Хотя они приветствовали систему сдержек и противовесов, введенную многорасовым Сенатом Молтено, Оппенгеймер и де Бир не соглашались с его предлагаемым составом. Они настаивали на том, что вспомогательная законодательная компетенция - в области образования, занятости, жилья и общественного благоустройства - может быть подвергнута расовому вето. Например, утверждали они, меры, запрещающие предоставление отдельных институтов даже на равной основе, или меры, направленные на снижение уровня заработной платы квалифицированных специалистов, могут вызвать резкие возражения со стороны белых. В итоге официальная политика Прог в точности повторяла рекомендации большинства членов комиссии в отношении квалифицированного избирательного права, Билля о правах и конституционных гарантий для расовых групп. Поскольку партия стремилась к достижению базовых образовательных стандартов для всех, подразумевалось, что всеобщее избирательное право в конечном итоге, в какой-то далекой перспективе, одержит верх.

По мнению председателя Либеральной партии Питера Брауна, градуалистская платформа прогрессистов воняла расовым патернализмом. Она доказывала, что они остаются "белой партией с белыми взглядами, убежденной, что политика, ориентированная на белых, содержит ответ".⁶³ Коллега Брауна по либеральной партии Патрик Дункан был язвителен. Он назвал доклад Молтено "претенциозным и двусмысленным документом", который "доказал... что лозунг "заслуга, а не цвет кожи" был ложью".⁶⁴ В выражениях, которые будут использованы более или менее дословно четыре десятилетия спустя - после того как Южная Африка приняла нерасовую, демократическую конституцию в 1996 году - Дункан осудил план Молтено как "еще одно из этих извилистых устройств для сохранения, за маской демократии, сути белых привилегий, белого богатства и белой власти". Действительно, между либерализмом Либеральной партии и либерализмом Прогрессивной партии в 1960-х годах была огромная разница в стиле и содержании. Имея столь малый резерв потенциальных избирателей - белые в целом были политически, социально и расово консервативны - либералы меньше, чем прогрессисты, беспокоились о том, как бы стать действующим избирательным концерном. Они стремились создать нерасовую организацию и сосредоточились на увеличении числа своих чернокожих членов. Большинство делегатов национального съезда Либеральной партии в 1961 году были чернокожими. Либеральная партия участвовала во внепарламентских акциях, таких как бойкоты, сидячие забастовки и кампании против удаления черных пятен в Натале и фиктивного "самоуправления" в Транскее. Партия была озабочена более широкими вопросами социальной справедливости, и в ее программных документах рассматривались такие вопросы, как перераспределение земли и другие меры государственного вмешательства для дерационализации экономики.

Прогрессисты, напротив, считали, что парламент предлагает реальный путь к реформам. Он был законным средством избавления от апартеида. Они сосредоточились на увеличении своего представительства в парламенте, а это предполагало кропотливую работу по вырезанию кусочков поддержки из полуострова консервативного белого электората. Поэтому проги легкомысленно относились к своему либерализму. Прогрессивная партия представляла себе гражданский порядок, в котором черные могли участвовать в той мере, в какой опасения белых по поводу доминирования черных - и потенциальной угрозы экономическим интересам меньшинства - снимались конституционными гарантиями. Подавляющее большинство белых смотрело на понятие всеобщего избирательного права с ужасом. Оно не способствовало голосованию. В этом контексте квалифицированное избирательное право было прагматичным политическим выбором. Газета Die Transvaler, голос Национальной партии, считала рекомендации Молтено "настолько революционными, что остается только удивляться, как Прогрессивная партия может надеяться на поддержку белых в Южной Африке".Альберт Лутули, находившийся на другом конце политического спектра, отреагировал на доклад Молтено, отвергнув квалифицированное избирательное право как инструмент для "увековечивания групповых привилегий за счет африканского народа".⁶⁶ Для Оппенгеймера, как и для Эглина, квалифицированное избирательное право было регулятором образования и предлагало разумный средний путь между апартеидом и правлением черного большинства. Оппенгеймер не отрицал, что всеобщее избирательное право - это "цель, к которой нужно стремиться", как он сказал своей аудитории, выступая с лекцией памяти Т. Б. Дэви в Кейптаунском университете в 1962 г.⁶⁷ Но оно не может быть принято без "неприемлемых рисков", пока уровень образования и жизни в целом не станет намного выше.Прогрессисты в конце концов отказались от квалифицированного избирательного права в 1978 году, когда другая конституционная комиссия, возглавляемая харизматичной восходящей звездой фракции Ван Зил Слаббертом, рекомендовала всеобщее избирательное право и полные права гражданства независимо от расы.⁶⁹

С точки зрения Оппенгеймера в 1960-х годах, многорасовые государства должны были как можно тверже придерживаться принципа "индивидуальных заслуг" и принять, как выразилась Financial Times, что это означает "белое политическое большинство сейчас" и "черное политическое большинство в будущем".⁷⁰ Он считал предложения комиссии Монктона о равном парламентском представительстве черных и белых в Федерации Родезии и Ньясаленда вредными и неосуществимыми.⁷¹ Что требовалось, так это "немедленная существенная доля" африканцев в федеральном парламенте и "прогрессивный подход" к нерасовому общему избирательному праву.⁷² Работа комиссии Монктона и комиссии Молтено разворачивалась по мере обретения Бельгийским Конго своей независимости. Так называемый кризис Конго, вызванный мятежом в армии в 1960 году и переросший в конституционный тупик, привел к бегству тысяч белых. Многие из них нашли убежище в Южной Африке. Для Оппенгеймера события в Конго стали иллюстрацией того, что "примитивным, нецивилизованным людям нельзя доверять управление современным государством".⁷³ Только те, кто имел "разумный уровень образования и цивилизованности", могли справиться с этой задачей.⁷⁴

Отношения с африканерством

Как только поддержка Оппенгеймером Прогрессивной партии и участие в комиссии Молтено стали достоянием общественности, африканерская националистическая пресса вновь завела припев старой мелодии. Оппенгеймер диктовал политику Прог от имени корпорации "Англо-Америкэн". Проги служили интересам монопольного капитала. Новый политический дом Оппенгеймера был инструментом die geldmag и врагом африканерства.⁷⁵ "Хоггенхаймер" снова поскакал.

Как показал этот ответ, экономическая империя Оппенгеймера существовала в "неловком тандеме" (по проницательному выражению Энтони Сэмпсона) с политической монополией африканеров.⁷⁶ Неловкость можно проследить на примере драки вокруг Трастового фонда Объединенной Южной Африки в 1951 году. Этот эпизод положил начало сложным отношениям между Оппенгеймером и националистическим правительством, которые за сорок с лишним лет претерпели множество превратностей. Часто антагонистические, преимущественно амбивалентные, эти отношения оказались неразрывными. Политически сильные африканеры были отделены от экономически сильных англоговорящих этнической принадлежностью, языком, культурными обычаями, религией, социализацией в школе, университете и на работе, а зачастую и жилыми пригородами. Социальная дистанция, высокомерие и снисходительность со стороны англичан, подозрительность и паранойя со стороны африканеров": так ученый Хериберт Адам охарактеризовал отношения, основанные на "взаимном презрении, иногда взаимном презрении".⁷⁷ Однако в случае Оппенгеймера он предпринял частичную попытку преодолеть разрыв. Будучи членом парламента, он выучил африкаанс и пытался говорить на нем на публичных площадках. В начале 1960-х годов он привел таких талантливых африканеров, как Вим де Вильерс, во внутреннее святилище дома 44 по Мейн-стрит, чтобы они консультировали его по вопросам производительности шахт и заработной платы чернокожих рабочих. Де Вильерс, прямолинейный инженер с докторской степенью, в 1950-х годах руководил медным рудником Rhokana компании Anglo. Он был ярым сторонником Национальной партии, но считал, что крупный бизнес не должен вмешиваться в политику. Де Вильерс был потрясен тем, что Anglo American платила своим чернокожим работникам ничтожные суммы. Он также критиковал культуру в Anglo. Я считал, что упор на выпускников Оксфорда был неправильным", - заявил де Вильерс; система личных помощников поощряла новичков "играть в политику" и не позволяла им "вникать в проблемы цеха".⁷⁸

HFO с Антоном Рупертом (крайний справа) в заповеднике в Свазиленде, 1970-е годы. (Библиотека Брентхерста)

В 1964 году Оппенгеймер предложил бывшему управляющему Резервного банка Мичиэлю де Коку войти в совет директоров Anglo American. Оппенгеймер поддерживал таких африканерских журналистов, как Стэнли Уйс и Отто Краузе, которые, по общему признанию, писали для английских изданий: первый - как политический корреспондент Sunday Times, а второй - как редактор News/Check с 1962 года. Отношение Оппенгеймера к африканерам вряд ли можно назвать презрительным. Он считал вершителей африканерского крупного бизнеса незаменимыми партнерами в процессе политических реформ. В частности, он долго и плодотворно сотрудничал с африканерским титаном табачной промышленности и производства предметов роскоши Антоном Рупертом, основателем Rembrandt Group.⁷⁹ Руперт и Оппенгеймер "много чего делали вместе", - вспоминал позже африканерский филантроп с ноткой сочувствия в голосе: "Если ему нужна была моя помощь, он просил ее. Я делал то же самое"⁸⁰ Оппенгеймер понимал долгосрочную политическую выгоду от привлечения африканеров в золотодобывающую промышленность через сделку General Mining-Federale Mynbou. К началу 1970-х годов в африкаансской прессе наметился заметный сдвиг в отношении к Оппенгеймеру. Плодовитый журналист Кас ван ден Берг даже предположил, что Оппенгеймер мог бы работать в кабинете министром горнодобывающей промышленности, в то время как Антон Руперт взял на себя портфель экономических дел, а Панч Барлоу занимался финансами.⁸¹

Хотя Оппенгеймера часто очерняли министры кабинета и члены парламента от Национальной партии в период с 1948 по 1957 год, в набросках своих мемуаров он упомянул - а затем вычеркнул - "доброту премьер-министра и некоторых других НП [Национальной партии]" в главе, посвященной его парламентской карьере.⁸² Имел ли он в виду Д. Ф. Малана или Я. Г. Страйдома, неясно. В стертом разделе Оппенгеймер перечислил Класи Хавенга, Б. Я. "Бена" Шёмана (министра транспорта Страйдома) и Т. Е. "Эбена" Дёнгеса (министра внутренних дел Страйдома). Обходительный, мягко говоря, Дёнгес воздал должное Эрнесту Оппенгеймеру по случаю 70-летнего юбилея магната в 1950 году. Дёнгес похвалил династа за его непоколебимую преданность нации и вклад в привлечение иностранного капитала для развития экономики. Не все коллеги Дёнгеса по кабинету придерживались столь радужного мнения об англоязычных предпринимателях. Это было одно из тех любопытных противоречий, которые характеризуют непростые отношения между африканерскими националистами, находящимися у политической власти, и их идеологическими противниками, обладающими экономической властью. Националистическое правительство могло вести сабельные войны с die geldmag, но они были партнерами в танце зависимости с корпоративными империями, подобными империи Оппенгеймера, которые поддерживали экономику апартеида на плаву. Возглавляя компании Anglo и De Beers, Оппенгеймер регулярно консультировал сменявших друг друга министров финансов и горнодобывающей промышленности, а также управляющих Резервного банка. Хилгард Мюллер, бывший посол в Лондоне, которого Вервурд назначил министром иностранных дел, был частым собеседником. Возможно, Оппенгеймеру и не нравились частные аудиенции с Вервурдом, и их политические обмены могли носить ожесточенный характер, но на общих публичных площадках им удавалось зарыть топор войны - пусть даже только для видимости. За два месяца до убийства Вервурда Оппенгеймер присутствовал на банкете в честь Вервурда на фондовой бирже Йоханнесбурга. Фотография этих двоих, дружелюбно беседующих, появилась в газете Sunday Express под заголовком "Премьер и миллионер".⁸³ В 1960-е годы зловещий призрак Хоггенхаймера время от времени - со все меньшей регулярностью - вызывался для начисления политических очков, но африканерские архитекторы апартеида и англоязычные капитаны промышленности сосуществовали достаточно мирно, периодически проявляя доброжелательность.

Политические нападки на Оппенгеймера были вызваны как его связями с прогрессистами, так и коммерческими соображениями. Сделка между General Mining и Federale Mynbou вызвала опасения по поводу попыток Anglo кооптировать африканеров. В 1963 году Anglo предложила совместно с Iscor инвестировать в то, что станет Highveld Steel, но государственный производитель стали отклонил предложение по техническим, экономическим и политическим причинам.⁸⁴ Отказ был неразумным, поскольку предприятие дало бы Iscor господство над местной сталелитейной промышленностью. К 1960-м годам в совете директоров Iscor преобладали члены Afrikaner Broederbond - тайного общества, в которое входили министры кабинета министров, государственные служащие, священнослужители, богатые бизнесмены, фермеры и профсоюзные активисты и которое служило опорой для государства апартеида.⁸⁵ Broeders Iscor рассматривали Anglo с подозрением: они считали, что предложения компании были гамбитом, направленным на ослабление контроля африканеров над металлургической отраслью. Совет директоров и руководство Iscor не хотели протягивать руку в бархатных перчатках Anglo, чтобы не быть раздавленными ее железной хваткой. Когда в 1969 году состоялось официальное открытие завода Highveld Steel, председатель совета директоров Iscor Хендрик ван Эк (Hendrik van Eck) почтил своим присутствием это событие, но, как ни странно, на нем не присутствовал ни один министр кабинета министров. Газета Financial Mail отметила, что речи Оппенгеймера и Грэма Боустреда были "осторожными" и направлены на "успокоение политиков".⁸⁶

Премьер и миллионер: HFO с премьер-министром HF Verwoerd (крайний слева) на банкете в Йоханнесбурге на фондовой бирже, июнь 1966 года. (Библиотека Брентхерста)

Критически важно, что первоначальное предложение Anglo к Iscor вызвало расследование могущества и влияния империи Оппенгеймера, проведенное коммерческим директором Iscor и членом Broederbond, профессором PW Hoek. В 1964 году делегация Broederbond обратилась к Вервурду с просьбой начать официальное расследование по поводу огромных активов и роли Anglo в экономике. Однако, как пишет Хенни Серфонтейн в своем раннем разоблачении тайной организации, Вервурд не считал, что такое расследование отвечает интересам республики, и отверг эту идею.⁸⁷ При поддержке правого министра кабинета Альберта Херцога и других высокопоставленных членов Broederbond, включая председателя Broederbond и генерального директора Южноафриканской радиовещательной корпорации доктора Пита Мейера, Хоек все равно добился своего. Он использовал ресурсы Iscor для проведения незаконного расследования в отношении корпорации Anglo American.

Отчет Хоука претендовал на всеобъемлющее обвинение империи Оппенгеймера и пытался раскрыть экономическое удушение Anglo. Призрак "Хоггенхаймера" навис над документом. Хоек нарисовал страшный портрет "британско-еврейских капиталистов... контролирующих нашу экономику".⁸⁸ Англо была достаточно велика, чтобы помешать политике апартеида, предупреждал Хоек. Будучи важнейшим поставщиком ключевых минералов для оборонной промышленности, группа должна быть поставлена под более жесткий контроль правительства. Операционные границы Anglo в Южной Африке должны быть ограничены, а на иностранные компании, такие как Charter Consolidated, наложены ограничения. Короче говоря, в докладе Хоека содержался призыв к государственным мерам, чтобы подрезать крылья Anglo. Но кроме утверждения Хоека о том, что Anglo платит непропорционально низкий уровень налогов, в его выводах не было ничего особенно примечательного (или откровенного). Отчет был завершен после смерти Вервурда и передан преемнику премьер-министра, Б. Я. Ворстеру. Не обращая внимания на его рекомендации, Ворстер держал отчет Хоека в секрете. На самом деле Ворстер предпочитал более примирительный подход к Anglo American. Отчасти это было вызвано осознанием того, что если государство будет преследовать Anglo, то это помешает усилиям Ворстера по улучшению репутации Южной Африки за рубежом. Кроме того, в конце 1960-х годов в Южной Африке началось создание местной оружейной промышленности, и Ворстеру было необходимо сотрудничество Anglo в сталелитейной и машиностроительной отраслях, чтобы она начала развиваться.

Как бы то ни было, к этому моменту линии борьбы между веркрамптами и верлигтами уже были очерчены. Заявления Ворстера об улучшении внешних отношений и укреплении связей с черными государствами, а также его шаги по разрешению расово интегрированным международным спортивным командам играть в Южной Африке выделяли его как верлигта. В мае 1968 года группа "веркрамптов" распространила в Претории два анонимных клеветнических письма, в которых политика Ворстера была названа "либеральной". Херцог становился все более раскольнической фигурой на реакционном фланге Национальной партии, и в августе Ворстер почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы исключить его из своего кабинета. В том же месяце Ворстер был почетным гостем на банкете в Горной палате, где Оппенгеймер предложил тост и поблагодарил премьера за "содействие единству Южной Африки".⁸⁹ Альберт Херцог и двое его соратников, Яап Маре и Луис Стофберг, были исключены из Национальной партии в 1969 году. Маргинальной и ультраконсервативной партии "Герстигте Насиональ" (HNP), образованной Герцогом как отколовшаяся группа, оставалось лишь попытаться распространить доклад Хоека в преддверии выборов 1970 года. Произошла утечка информации в прессу. Хоек отрицал свое авторство; он даже получил судебный запрет на распространение доклада. Рупор HNP, газета Die Afrikaner, обвинила Ворстера в "защите" Оппенгеймера.⁹⁰ Национальная партия, по ее мнению, продалась ненавистному "Хоггенгеймеру". Однако, несмотря на всю жаркую риторику, ни HNP, ни доклад Хоека не смогли получить большого распространения.

Фонд Южной Африки

У правительства апартеида было много рычагов влияния на Anglo American - через государственные контракты и корпоративные налоги. Подобно итальянскому императору Fiat Джанни Аньелли, Оппенгеймер снижал риски. В 1960-е годы он финансировал целый ряд политических (и квазиполитических) групп и действующих лиц, некоторые из которых - в частности, Южноафриканский фонд (ЮАФ) - не совсем враждовали с государством. Другие были. Во время чрезвычайного положения 1960 года Оппенгеймер следил за тем, чтобы участники кампаний против апартеида, задержанные без суда и следствия, оставались в штате Anglo, а также оказывал частную помощь активистам АНК в виде специальных выплат. Оппенгеймер выписал чек на 200 фунтов стерлингов Фриде Бокве, жене З. К. Мэтьюса, и предложил обратиться к Заку де Биру, чтобы тот поддержал дело Мэтьюса в парламенте.⁹¹ Нельсон Мандела был менее успешен в своем стремлении получить средства. Он попросил у Оппенгеймера денег, чтобы организовать транспорт для поездки на Всеафриканскую конференцию в 1961 году. Оппенгеймер был одним из немногих белых бизнесменов, встретившихся с Манделой до того, как тот оказался в тюрьме. Он очень вежливо принял Манделу в офисе председателя Англо, и на него произвело впечатление чувство власти Манделы. Но Оппенгеймер отклонил просьбу. "Откуда мне знать, - спросил он Манделу, - что после оказания вам помощи вы не будете ликвидированы PAC?"⁹².

Было бы неблагородно полагать, что корпоративный титан поддерживал только беспроигрышных политических победителей; его преданность прогам дает основания для этого. (Хотя, конечно, в более поздние годы, став первым президентом Южной Африки после апартеида, Мандела мог рассчитывать на то, что Anglo American отнесется к его предложениям по сбору средств гораздо более благосклонно). Тем не менее Оппенгеймер сделал ставку. После создания Прогрессивной партии он помог основать и спонсировать далеко не прогрессивный Фонд Южной Африки. Это была противоречивая пиар-фирма, запущенная в декабре 1959 года. Она сформировалась через несколько месяцев после появления в Британии бойкотного лобби, которое впоследствии превратилось в поддерживающее санкции Антиапартеидное движение (ААД). Несмотря на то что Фонд Южной Африки функционировал как полукванго, он был создан как аполитичное агентство частного сектора, призванное поддерживать открытыми международные связи страны. Финансируемый крупными корпорациями, он объединял англоязычных и африканерских бизнесменов и использовал их связи за рубежом. Учредительными целями фонда были продвижение "международного понимания южноафриканского образа жизни", защита "западноевропейской" цивилизации и участие в "позитивных кампаниях", направленных на "возможности для инвестиций".⁹³ Хотя SAF якобы не защищал и не пропагандировал апартеид, он сотрудничал с официальными лицами правительства ЮАР и сотрудниками иностранных посольств, чтобы противостоять нарративу AAM. Фонд выступал против призывов к бойкотам, санкциям и дезинвестициям.⁹⁴ В буклете, в котором спонсоры Фонда Южной Африки обвинялись в "сотрудничестве" с режимом апартеида, Движение против апартеида назвало SAF "удивительным союзом националистов и оппозиции, государства и частного капитала".AAM утверждало, что Оппенгеймер "управлял заводами по производству боеприпасов" для правительства апартеида из компании African Explosives & Chemical Industries, и сетовало на то, что все возможности горнодобывающего финансового капитала противостоять правительству "совершенно не желают использовать".⁹⁶

Фонд Южной Африки публиковал и распространял рекламные материалы, лоббировал интересы прессы, а также организовывал и финансировал поездки в Южную Африку иностранных корреспондентов и лиц, формирующих общественное мнение. В конечном итоге ЮАФ служил для отмывания репутации страны за рубежом. Сначала ее возглавлял сэр Фрэнсис "Фредди" де Гинганд, начальник штаба фельдмаршала Бернарда Монтгомери во время Второй мировой войны, директор множества компаний, включая Rothmans, и старый деловой партнер Оппенгеймера. Де Гинганд был завсегдатаем обеденного стола в Литтл-Брентхерсте в 1950-х годах. Его вторым помощником был столп африканерского истеблишмента: председатель Корпорации промышленного развития (до появления Iscor) Хендрик ван Экк. На первом собрании Оппенгеймер был предварительно избран попечителем, наряду с Антоном Рупертом, Панчем Барлоу, Михиэлем де Коком, А. Л. Гейером (директором Nasionale Pers) и другими видными промышленниками, банкирами, бывшими дипломатами, а также деятелями государственных предприятий. Чарльз Энгельгард возглавлял американский комитет фонда, а британский судоходный магнат и крупный донор партии Тори сэр Николас Кайзер - лондонский. Подписчиками фонда стали несколько крупных британских и американских компаний, включая General Motors, Chrysler, Union Carbide и Caterpillar. Вскоре представители SAF появились также в Париже и Бонне.

В течение 1960-х годов SAF организовывал визиты таких грандов, как фельдмаршал Монтгомери, в белую Южную Африку и аплодировал им. К своей десятой годовщине фонд утверждал, что помог "остановить волну невежества, критики и искажений в отношении Республики".⁹⁷ На этом этапе Оппенгеймер, похоже, не проявлял особой активности в фонде, и со временем он отошел от дел. По словам Джулиана Огилви Томпсона, он "положительно не принимал участия" в работе ЮАФ: "Он считал, что Фонд Южной Африки - это апологет правительства, и не играл в нем никакой роли, [хотя] я полагаю, что мы платили взносы как группа".⁹⁸ При президенте Яне Маре с 1974 по 1977 год ЮАФ стал более тесно связан по взглядам и целям с Департаментом информации - бюро "грязных трюков" правительства апартеида, которое курировал олеагиновый Эшель Руди, впоследствии замешанный в печально известном "информационном скандале".⁹⁹ Тем не менее, в середине 1970-х годов Оппенгеймер оставался членом фонда.¹⁰⁰ "Было время, когда я всерьез подумывал о том, чтобы уйти в отставку, - сказал HFO одному интервьюеру много лет спустя, - но я решил, что это не принесет пользы, если я буду разводить песни и танцы, и не стал принимать в этом никакого участия".¹⁰¹

Для леволиберальных критиков Оппенгеймера его участие в СВС, активное или нет, обнажило янусоидный характер его политики. Апартеид был "достаточно уродлив", по словам редактора Africa South. Но с "тональным кремом" SAF, покрывающим ее прыщи, и "золотым портсигаром и со вкусом вмонтированными бриллиантами, чтобы закончить ее" - несколько грубоватая ссылка на горнодобывающие интересы Оппенгеймера - апартеид выглядел как "изношенная шлюха, украшенная Домом Диор".¹⁰² Спонсорство Оппенгеймера фондом, утверждал писатель, было несовместимо с его поддержкой Прогрессивной партии. Зак де Бир был более осторожен: он приветствовал создание SAF при условии, что тот не будет "пытаться обелить политику правительства" и ограничится информированием зарубежных инвесторов о "врожденной надежности" южноафриканской экономики.¹⁰³ В других случаях SAF вызывал "значительную ярость" со стороны политиков Прогрессивной партии.¹⁰⁴ Одновременные вклады Оппенгеймера в Фонд Южной Африки и Прогс не были, по его мнению, противоречивыми. Они были частью широкого фронта инициатив, направленных на обеспечение долгосрочной стабильности страны. Кроме того, в его глубоких карманах было несколько отдельных отделений. Через несколько месяцев после основания Прогрессивной партии и Фонда Южной Африки Оппенгеймер пожертвовал значительную сумму в 20 000 фунтов стерлингов на кампанию Объединенной партии по проведению референдума против создания республики.¹⁰⁵

Пресс барон и филантроп: Создание альтернативной нации

Помимо поддержки Оппенгеймером Прогрессивной партии и его повсеместного присутствия на общественной площади, он противостоял гегемону апартеида более скрытыми способами. Под его председательством корпорация Anglo American приобрела пакеты акций двух южноафриканских медиа-компаний, которые доминировали в англоязычной прессе. Либеральные английские газеты стремились рассказать правду об апартеиде. Они были постоянной занозой в боку националистического правительства. Режим испытывал дискомфорт от журналистского правдоискательства, так же как его смущали вопросы Сузман в парламенте. ("Смущают не мои вопросы, а ваши ответы", - незабываемо парировала Сюзман). Оппенгеймер часто цитировал влиятельного американского журналиста Уолтера Липпманна о том, что не может быть свободы у общества, которому "не хватает информации, позволяющей распознать ложь". Эту фразу он использовал в своей лекции на тему "Пресса и общество" в Летней школе Кейптаунского университета (UCT) в 1973 году.¹⁰⁶ Действительно, Оппенгеймер считал свободу прессы необходимым условием для открытого общества и противостоял попыткам националистов проникнуть в этот либеральный бастион оппозиции апартеиду и подчинить его себе.

С самого начала "Четвертая власть" была неразрывно связана с интересами горнодобывающей промышленности. Родс был одним из ключевых подписчиков типографии и издательства "Аргус", а компания Corner House (предшественница конгломерата Central Mining-Rand Mines) контролировала группу "Аргус". В 1958 году в результате поглощения Central Mining компания Anglo получила значительную долю в Argus Group, чьи газеты включали Cape Argus, The Star в Йоханнесбурге, Daily News и Sunday Tribune в Натале, Diamond Fields Advertiser в Кимберли, Pretoria News и The Friend в Блумфонтейне. Через Argus Anglo American также проявляла интерес к Bantu Press с ее процветающей сетью черных газет, таких как The World. Оппенгеймер не был полностью отстранен от решений, затрагивающих его прессу: он сообщил Джиму Бейли, сыну сэра Эйба, владельцу журнала Drum и газеты Golden City Post (обе ориентированы на чернокожих читателей), что "посоветовавшись с другими акционерами Bantu Press", Anglo решила отказаться от предложенного Бейли слияния с Drum.¹⁰⁷.

В 1960 году Anglo приобрела контроль над Йоханнесбургской консолидированной инвестиционной компанией (JCI), в результате чего ее доля в Argus Group составила около 40 %. В 1971 году Argus приобрела контрольный пакет акций другой основной англоязычной газетной группы - South African Associated Newspapers, или SAAN, где выходят, в частности, газеты Rand Daily Mail и Sunday Times. Два года спустя в состав SAAN вошли ранее независимые газеты Cape Times и Natal Mercury. Таким образом, к 1973 году Оппенгеймер вступил в ряды промышленников и пресс-баронов, обладающих монополией на англоязычную прессу. Когда Оппенгеймер читал лекцию о свободе прессы в Университете Южной Африки, редактор восточнолондонской газеты Daily Dispatch Дональд Вудс предположил, что HFO и Punch Barlow держат в своих карманах Argus Group. К сожалению, это неправда, спокойно ответил Оппенгеймер; если бы это было так, он бы сделал так, чтобы издания Argus были больше похожи на Daily Dispatch - газету, которой он восхищался.¹⁰⁸ Оппенгеймер настаивал на том, что Anglo American не ставила перед собой задачу контролировать прессу; и в основном Anglo была незаинтересованным акционером.Корпорация не вмешивалась в коммерческую и редакционную независимость подконтрольных ей газет, хотя ее действия - или бездействие - в связи с закрытием газеты Rand Daily Mail в 1985 году впоследствии вызвали много критики в адрес Anglo. Оппенгеймер старался не вступать в деловые отношения с "Четвертой властью", если не считать того, что в 1975 году он предотвратил (благодаря добрым услугам Макса Боркума и Гордона Уодделла) враждебное предложение о поглощении SAAN. По этому случаю он вместе с группой бизнесменов создал фонд Advowson Trust. Траст профинансировал 20-процентный пакет акций SAAN в дополнение к пакетам Argus Group, гарантируя таким образом контрольный пакет акций в пользу Anglo. Это помешало амбициям африканерского предпринимателя Луиса Люйта, человека-бульдозера, который делал свои деньги на удобрениях и пиве. Люйт был ярым сторонником Национальной партии. Позже выяснилось, что министр информации Конни Малдер и глава Бюро государственной безопасности генерал Хендрик ван ден Берг выставили его в качестве полезного идиота, чтобы перехватить контроль над SAAN. Если бы Люйт преуспел, органы SAAN превратились бы в "беспрекословные кошачьи лапы" националистического правительства, по словам редактора газеты Rand Daily Mail Раймонда Лува.¹¹⁰

Оппенгеймер проявил свою особую марку либерализма в ряде филантропических начинаний, бенефициарами которых были представители разных рас. Таким образом он способствовал созданию нации, альтернативной той, которую планировало правительство апартеида, - нации, в которой раса не была бы препятствием для возможностей. Иногда эти инициативы финансировались из собственного военного сундука Оппенгеймера, из кассы компании "Э Оппенгеймер и сын" или Мемориального траста Эрнеста Оппенгеймера (OMT). Часто они спонсировались фондами, созданными в рамках развивающейся благожелательной бюрократии Anglo American. В своей деятельности по извлечению прибыли Anglo была почти как государство в государстве, со своими дипломатическими посланниками, оперативниками разведки и шахтной полицией. "Больше похоже на правительство, чем на компанию", - вынес вердикт британский журнал Investors Chronicle.¹¹¹ Аналогичным образом, масштабы некоммерческой деятельности корпорации - размах и охват ее филантропических сетей и социального капитала, который они создавали и распределяли, - превратили Anglo в параллельное государство, предоставляющее или финансирующее социальные услуги, культурные и образовательные возможности. В 1960-х и 1970-х годах Оппенгеймер помог заложить основы динамичного многорасового гражданского порядка - хотя, в отличие от некоторых более дальновидных белых современников, его гражданская этика не допускала предоставления чернокожим полных прав гражданства.

В области корпоративного гражданства Оппенгеймер внес значительный вклад в общественную жизнь. Фонд председателя совета директоров Anglo American стал пионером современных корпоративных социальных инвестиций в Южной Африке. К тому времени, когда Оппенгеймер занял пост председателя, в Anglo уже давно существовала традиция благотворительных пожертвований и выделения средств на социальные нужды. В качестве примера можно привести поддержку, начатую в 1930 году, Общества социального обеспечения детей Йоханнесбурга, а также Схему питания африканских детей, основанную отцом Тревором Хаддлстоном в 1945 году. Стимул этих инициатив лучше всего выразил Эрнест Оппенгеймер в своем заявлении председателя совета директоров в 1954 году: Цель Anglo, писал он, - генерировать прибыль для своих акционеров, но делать это таким образом, чтобы вносить реальный и долгосрочный вклад в благосостояние сообществ, в которых работает компания. В середине 1950-х годов Эрнест Оппенгеймер собрал 3 миллиона фунтов стерлингов среди крупных горнодобывающих компаний, чтобы построить 15 000 домов для жителей Пимвиля и Морока, оставшихся без крова в результате политики Вервурда. Большинство этих благотворительных начинаний координировалось неофициально через офис председателя совета директоров, но к началу 1970-х годов Anglo American и De Beers официально объединили свои фонды социальных инвестиций в единую структуру, управляемую комитетом, состоящим из топ-менеджеров обеих компаний.¹¹² De Beers объяснила, что такая концентрация средств позволит группе компаний выделять значительные гранты на проекты капитального развития в сфере образования и социальных услуг, продолжая поддерживать многочисленные ежегодные призывы национальных и местных благотворительных и социальных организаций.¹¹³ В 1971 году бюджет Фонда председателя составил 1,4 миллиона рублей, две трети из которых поступили от Anglo American. В 1973 году бюджет фонда был увеличен на 60 %, а его работа была поручена штатной команде социального развития, возглавляемой руководителем компании. Майкл О'Дауд стал председателем фонда Anglo American and De Beers Chairman's Fund. В разделе, посвященном "социальной ответственности" в заявлении председателя совета директоров за 1974 год, Оппенгеймер подчеркнул, что для группы "настало время" сделать больше "в свете социальных изменений", происходящих в Южной Африке.¹¹⁴ Планировалось инициировать специальные проекты в области "образования, технической подготовки и социально-экономического прогресса сельских районов".

Уже в 1960-х годах Фонд председателя тратил от 50 до 70 процентов своего бюджета на образование, и по меньшей мере половина этих расходов предназначалась для чернокожих учащихся, которых Департамент образования банту намеренно недофинансировал.¹¹⁵ Фонд председателя стал крупнейшим корпоративным социальным инвестором в Южной Африке и крупнейшим частным вкладчиком в школьное образование - включая воспитание детей младшего возраста, реконструкцию школ и подготовку учителей - для малообеспеченных южноафриканцев. Не остались без внимания и элитные частные учреждения. В 1955 году Оппенгеймер лично выделил 6300 фунтов стерлингов на строительство нового корпуса для шестой школы в Майклхаусе.¹¹⁶ (Билл Уилсон, выпускник Майклхауса и в то время помощник управляющего директора Оппенгеймера, почти одновременно вошел в совет управляющих Майклхауса). Хайбери, давно существующая подготовительная школа в Натале, получила 15 000 рандов из Фонда председателя в 1969 году.¹¹⁷ Оппенгеймер возглавлял Промышленный фонд - детище Билла Уилсона, целью которого было улучшение научной базы в частных школах, - и под его эгидой в начале 1960-х годов Майклхаус и Кирсни-колледж соответственно ввели в эксплуатацию и открыли новые научные лаборатории.

Тем временем Мемориальный фонд Эрнеста Оппенгеймера финансировал театр и изобразительное искусство как движущую силу социальных преобразований. К середине 1960-х годов черные писатели, вдохнувшие новую жизнь в культовый журнал Drum, такие как Нат Накаса, Кан Темба и Льюис Нкоси, подверглись цензуре, запрету или изгнанию. Так же поступали и чернокожие художники. Пока правительство душило внутренние проявления культурной и политической жизни чернокожих, ОМТ спонсировал выставку "Искусство нации" в 1963 году. (Позже она стала известна как "Искусство Южной Африки сегодня", биеннале современного южноафриканского искусства). На выставке были представлены картины и скульптуры художников всех рас, а также прославлялась "общая культура", считавшаяся "типично южноафриканской".¹¹⁸ В 1976 году в центре Йоханнесбурга открылся театр Market Theatre, нерасовый театр, известный как "Театр борьбы" за его антиапартеидную этику, отчасти благодаря финансированию со стороны ОМТ и Фонда председателя. В то время как Фонд председателя, как правило, фокусировался на строительстве зданий и сооружений, ОМТ инвестировал в отдельных людей. В начале 1970-х годов Ричард Райв, цветной писатель, написавший о резне в Шарпевиле в чрезвычайной ситуации, получил степень доктора философии в Оксфордском университете при материальной поддержке ОМТ. Другим бенефициаром стал его коллега-писатель Сифо Сепамла. ОМТ оплатил его обучение в театральной школе в Великобритании. Оппенгеймер оказывал частное покровительство целому ряду чернокожих творческих деятелей. Он поддерживал работу фотожурналиста Питера Магубане, талантливого документалиста резни в Шарпевиле и судебного процесса в Ривонии, с которым Оппенгеймер познакомился в 1960-х годах и поддержал его в отзывах.¹¹⁹

ОМТ финансировал Бюро грамотности и литературы, основанное Южноафриканским институтом расовых отношений (SAIRR) как часть его программы образования для взрослых. Бюро начало свою работу как независимая добровольная организация в 1964 году.¹²⁰ Оно проводило уроки грамотности на шахтах, занималось подготовкой учителей, помогало африканским писателям с публикациями и предлагало курсы африканского языка для белых с букварями, выпущенными на просторечии, а также на английском и африкаанс. Грант ОМТ, переданный через SAIRR, позволил переиздать книгу "Кто есть кто в Африке" бывшего генерального секретаря АНК Т. Д. Мвели Скота.¹²¹ В 1964 году ОМТ пригласил выдающегося педагога (и бывшего директора Чартерхауса и Итона) Роберта Бирли для проведения исследований и преподавания в средней школе Орландо в одноименном черном городке. Бирли оставался до 1967 года в качестве приглашенного профессора образования в Университете Витватерсранда. Благодаря программе стипендий OMT, среди первых получателей которой были такие будущие политики и журналисты, как Лайонел Мтшали и Аггри Клаасте, сотни южноафриканцев получили высшее образование. К 1969 году по этой программе обучались 169 студентов, от библиотекарей до врачей, из которых 102 были чернокожими.¹²² Благодаря ОМТ Оппенгеймер стал крупнейшим и самым долговременным негосударственным спонсором образования в Южной Африке, и это наследие сохранили его дети и внуки.¹²³

Открытые университеты и ректорство UCT

Роль Оппенгеймера в сфере высшего образования выходила за рамки предоставления стипендий, создания эндаументов и субсидирования научных исследований. Он был частым гостем в кампусах либеральных англоязычных университетов Южной Африки - Кейптауна, Наталя, Родса и Витватерсранда, - которые находились в авангарде противостояния апартеиду, особенно в вопросах университетской автономии. С конца 1950-х годов так называемые открытые университеты, названные так потому, что они принимали чернокожих студентов, стали объектом нападок со стороны националистического правительства. Закон о расширении университетского образования (1959 г.) запретил африканским, цветным и индийским студентам регистрироваться в любом открытом университете без разрешения министерства. В то время как националисты пытались ввести сегрегацию в открытых университетах и подчинить их себе, Оппенгеймер стал факелоносцем академической свободы и востребованным оратором на церемониях вручения дипломов. Он считал англоязычные кампусы "немногими точками настоящей свободы", оставшимися в Южной Африке, и поэтому отвергал академический бойкот как "чертовски глупый".¹²⁴ В 1960-е годы Оппенгеймеру была присуждена целая череда почетных докторских степеней, начиная с Университета Наталя (1960), затем Университета Витватерсранда (1963), Университета Родса (1965) и, за рубежом, Университета Лидса (1965). Премия Лидса, полученная в результате пожертвования Оппенгеймера в размере 250 000 фунтов стерлингов на создание исследовательского института африканской геологии, оказалась противоречивой. Члены левого комитета студенческого союза решили бойкотировать церемонию вручения дипломов. Его вице-президент осудил Оппенгеймера за то, что тот спонсировал Фонд Южной Африки и делал "молчаливые заявления" против расовой дискриминации, в то время как на его заводах и шахтах действовали законы апартеида.¹²⁵ Затея не удалась. Более двухсот студентов собрались у здания, где проходил выпускной, с транспарантами "Поздравляем мистера Оппенгеймера - мы не красные, мы - большинство".¹²⁶ В качестве примера дипломатии Оппенгеймера он пригласил пятерых студентов Лидса в поездку в Южную Африку с оплатой всех расходов, чтобы они смогли увидеть страну своими глазами. Они встретились с политиками и журналистами, в том числе с Хелен Сузман и редактором Die Burger Питом Силлие. "Все оказалось гораздо сложнее, чем мы себе представляли", - признался один из гостей в манере, которой мог бы гордиться Фонд Южной Африки.¹²⁷

Титулярный глава Кейптаунского университета Альберт ван дер Сандт Сентливрес - старомодный кейпский либерал с глубокой приверженностью академической свободе - умер в сентябре 1966 года, и пост ректора стал вакантным. По словам официального историка UCT, политическая атмосфера была настолько напряженной, что гонка за место Сентливреса приобрела партийный оттенок: все три претендента на этот пост черпали свою основную поддержку по партийному признаку. В октябре глава экономического факультета UCT профессор Х. М. Робертсон призвал Оппенгеймера выдвинуть свою кандидатуру и "помочь нам сохранить наши либеральные традиции".¹²⁹ Позже в том же месяце Клайв Кордер, председатель Совета UCT, обратился к Оппенгеймеру от имени Созыва - органа сотрудников и выпускников, который должен был избрать преемника Сентливреса - с просьбой предложить свою кандидатуру на эту должность. Кордер вскользь упомянул, что де Вильерс Грааф также рассматривался как потенциальный кандидат. Как это было в его характере, Див колебался. Он не смог четко сформулировать свои намерения и лишь неопределенно пробормотал Кордеру о поиске компромиссного кандидата. Кордер в отчаянии написал Оппенгеймеру о "промедлении и плутовстве" лидера Объединенной партии.¹³⁰ Оппенгеймер не хотел вступать в борьбу с Дивом за пост канцлера, поэтому он обратился за ясностью к своему старому другу и попытался разрядить "несколько неловкую ситуацию, [которая], кажется, возникла".Оппенгеймер сказал Заку де Биру, что целью Дива было не обеспечить себе должность, "а помешать мне занять ее", и только после этого вышел из борьбы.¹³¹ Грааф еще немного помог своему бывшему соратнику - Оппенгеймер сказал Заку де Биру, что цель Дива не в том, чтобы обеспечить себе должность, "а в том, чтобы помешать мне занять ее".¹³²

Хотя Димонт баллотировался как человек, свободный от партийной политики, Де Бир пошутил, что он "временщик", который хочет стать "главным судьей при натах".¹³³Димонт пользовался поддержкой Граафа, а член совета от Объединенной партии Брайан Бэмфорд организовал широкую кампанию по сбору писем в поддержку его кандидатуры. Димонт обратился к блоку консервативных избирателей, которые могли бы рассматривать Оппенгеймера как меньшее из двух зол в прямом поединке с Марквардом.¹³⁴ Де Бир служил избирательным агентом Оппенгеймера, яростно лоббировал от его имени и собрал целую плеяду известных одобрительных отзывов в прессе. Это была горячая кампания, которая дала много замечательных примеров, по словам Лоренса Гандара из Rand Daily Mail, "политической борьбы кишок", тем более смертельной, что она велась на "холодно-вежливом академическом языке".¹³⁵ Позиционирование Оппенгеймера как кандидата центра - менее склонного, чем Димон или Маркуард, занимать публичную позицию по спорным вопросам, но тем не менее помнящего о характере университета и полного решимости сохранить его - сыграло в его пользу. Победив своих конкурентов, Оппенгеймер был введен в должность ректора UCT 30 мая 1967 года. Эту функцию он старательно выполнял в течение 29 лет, вплоть до демократического периода после 1994 года. Оппенгеймер выпустил тысячи выпускников, оказывал постоянную поддержку сменявшим друг друга вице-канцлерам - Джей Пи Думини, сэру Ричарду Люйту и Стюарту Сондерсу - и наделил официальную позицию университета в отношении академической свободы и институциональной автономии своим личным авторитетом.

Г. Ф. О. вступает в должность канцлера Кейптаунского университета, 30 мая 1967 года. За ним слева направо стоят заместитель ректора университета профессор Д. П. Инскип, директор и вице-канцлер доктор Ж. П. Думини и председатель Совета мистер Ч. С. Кордер. (Anglo American)

Вскоре после установки Оппенгеймера правительство наложило запрет на Билла Хоффенберга, популярного ученого-медика из больницы Groote Schuur и Университета Южной Африки. Отчасти это была расчетливая попытка разорвать связи Хоффенберга со студенческими лидерами Национального союза южноафриканских студентов (Nusas). Запрет вызвал огромный общественный резонанс: демонстрации с плакатами, митинги протеста и петиции от сотрудников и студентов университета. Оппенгеймер возглавил официальную делегацию UCT в составе Думини, Кордера и главы медицинской школы профессора Дж. Ф. Брока, чтобы обратиться к министру юстиции Питу Пелсеру с просьбой отменить запретительные распоряжения Хоффенберга. Их просьба осталась без внимания. Тем не менее, такое громкое выступление в защиту Хоффенберга стало ярким проявлением солидарности в противостоянии с натовцами. Напротив, Оппенгеймер практически не участвовал в печально известном "деле Мафея" 1968 года. Этот эпизод был вызван отказом правительства разрешить UCT назначить чернокожего социального антрополога Арчи Мафедже на должность старшего преподавателя. В знак протеста студенты устроили сидячую забастовку в административном центре университета, здании Бремнер, которая продолжалась несколько дней. Сенат UCT отклонил их просьбу о 24-часовом закрытии кампуса, и в конце концов от оккупации отказались. Тем временем Совет UCT капитулировал перед требованиями правительства и отозвал назначение Мафедже. Это была слишком поспешная капитуляция, которая запятнала либеральную репутацию учебного заведения в некоторых кругах и преследовала UCT долгие годы. (Несколько десятилетий спустя, в попытке загладить свою вину, на ступенях, ведущих к Библиотеке канцлера Оппенгеймера, была установлена мемориальная доска в память о "деле Мафедже").

Когда в 1970-х годах неомарксистская ортодоксия стала проникать в открытые университеты, нарушая традиционные либеральные представления о несовместимости капитализма и апартеида, часть студентов UCT поставила под сомнение прогрессивную окраску политики Оппенгеймера. В 1973 году, после расследования комиссии Шлебуша, правительство издало запретительные приказы в отношении нескольких лидеров нусас. Оппенгеймер обвинил правительство в злоупотреблении своими полномочиями, попрании гражданских прав и приближении Южной Африки к полицейскому государству. Би Джей Ворстер отчитал Оппенгеймера за его высказывания, и даже де Вильерс Грааф счел нужным вынести ему порицание. Однако для группы леворадикальных студентов кампуса Оппенгеймер был банальностью. Они обвиняли его в том, что он притворяется "прогрессивным", а на самом деле он был воплощением "расистского капитализма", который недоплачивал своим чернокожим рабочим и обращался с ними как с домашним скотом.¹³⁶ Опора Оппенгеймера на беззаконную систему труда мигрантов, барачные комплексы на его шахтах, жесткое укрепление трайбализма и разрушение семейной жизни, к которому приводили эти практики, - все это, по мнению студентов, открывало зияющую пропасть между словами и делами их канцлера. Праведный гнев выплеснулся из кампуса на улицы Кейптауна, где студенты несли чучело Оппенгеймера с плакатами, обличающими его как архиэксплуататора. Голод порождает ненависть, дайте права и деньги, не отдавайте на благотворительность - платите достойную зарплату", - скандировали они. Оппенгеймер отмахнулся от их упреков. "Я не обижаюсь на критику, она заставляет вас быть на высоте", - невозмутимо отвечал он.¹³⁷ Несмотря на периодические нападки со стороны студентов, Оппенгеймер и UCT поддерживали взаимовыгодные отношения. Они принесли университету значительные материальные выгоды, включая создание Центра африканских исследований на грант в 2 миллиона рандов от Anglo и De Beers. За ним последовали Библиотека африканских исследований и (гораздо позже) Библиотека канцлера Оппенгеймера. Канцлерство Оппенгеймера, по словам официального историка UCT, придало ему "академический блеск".¹³⁸

Деколонизация и условия для прогресса в Африке

Оппенгеймер всегда считал себя человеком Африки, наследником Родса, апостолом британского империализма и Содружества. Поэтому он с опаской наблюдал за волной движений за независимость и деколонизацию Африки, прокатившейся по континенту в 1960-х годах. К этой теме он неоднократно возвращался в своих университетских выступлениях. В 1961 году Оппенгеймер говорил выпускникам Натальского университета, что не существует волшебного талисмана, способного превратить "примитивных представителей племен" в "свободолюбивых демократов".¹³⁹ В отсутствие "образованного и искушенного" электората принцип "один человек - один голос" может разрушить свободу, демократию и цивилизацию в колониях поселенцев. Оппенгеймер считал, что колониализм принес Африке значительные выгоды в плане управления, экономического развития и инфраструктуры, а также образования и здравоохранения. Он настаивал на том, что "белые племена Африки" были африканцами, а не европейцами, и сожалел о тех "современных либералах", которые "страдают от чувства вины за колониальное прошлое" и "доктринерски" считают, что для искупления своей вины "они должны поддерживать все черное - включая черные диктатуры".¹⁴⁰ В 1962 году в ходе обширного выступления на лекции памяти Т. Б. Дэви в Университете Южной Африки Оппенгеймер раскрыл эти темы под рубрикой "условия для прогресса в Африке".¹⁴¹ Критический вопрос, заключил он, заключается в том, окажутся ли африканские националисты "способными завершить работу колонизаторов". Станут ли в этих новых африканских странах отдельные мужчины и женщины все более свободными и смогут ли они реализовать свой потенциал? Или же Африка, подобно Европе, когда рухнула римская колониальная система, вновь погрузится в тиранию и хаос, от которых ее спасли европейцы?"¹⁴²

В ноябре 1967 года Оппенгеймер, первым из южноафриканцев прочитавший лекцию памяти Смэтса в Кембриджском университете, оплакивал "угасание" Содружества.¹⁴³ Содружество было идеей, с тоской размышлял он, которая до недавнего времени занимала центральное место в его политическом мышлении и планировании как промышленника. Выход Южной Африки из Содружества вызывал у Оппенгеймера глубокое сожаление. Однако по мере того как солнце заходило над Британской империей, и Британия переходила к "преследованию тени" более крупного, более инклюзивного Содружества, он чувствовал, что суть старого Британского Содружества была утрачена. Содружество больше не было организацией, основанной на политическом, военном и экономическом единстве. Ему не хватало "эмоционального содержания". Действительно, трудно было вызвать чувство гордости или лояльности к международной ассоциации, причина существования которой заключалась в "несколько неинтересной цели избежания дискриминации между ее членами". Материальный упадок Содружества может рассматриваться как мера его "морального величия", утешал Оппенгеймер свою аудиторию. Лично его эта мысль не утешала, но тогда он был "довольно старомодным человеком", признался он. Конечно, он показался бы таковым небольшой группе размахивающих плакатами студентов, которые протестовали против его приезда.

Размышления Оппенгеймера о колониализме и увядании Содружества могут показаться устаревшими спустя полвека. Однако, по его собственному признанию, они не были особенно прогрессивными для своего времени. Тем не менее Оппенгеймер не был непримиримым империалистом-джинго. В 1970 году он предложил достаточно взвешенную, с учетом современных нравов, оценку наследия Сесила Джона Родса в первой лекции, посвященной памяти Родса, которая была прочитана в Родосском университете. Оппенгеймер предположил, что, основывая Родезию, Родс был вдохновлен "великим видением", но признал, что методы Родса включали "суровость" и "хитрость", а также безжалостное уничтожение власти матабеле.¹⁴⁴ Родс мог быть восприимчив к "грубому империалистическому заговору", о чем свидетельствует его первое завещание, но идея о том, что он посвятил свою жизнь погоне за иллюзией с помощью "морально предосудительных средств", была "грубым искажением правды". Родс использовал прибыль от алмазов для строительства железных дорог, начала добычи золота на Витватерсранде, создания фруктовой индустрии Южной Африки, пионерского производства взрывчатых веществ и удобрений, а также для покрытия "расходов на колонизацию Родезии". "Мне приятно думать, что спустя долгое время после смерти Родса, - размышлял Оппенгеймер, ссылаясь на свою собственную династию в De Beers, - его политика использования алмазных прибылей для общего развития экономики Южной Африки была возрождена к значительной выгоде как акционеров, так и страны". По мнению Оппенгеймера, Родс был человеком с явными противоречиями. Тем не менее в высказываниях и действиях Родса прослеживалась логика и последовательность. Он подчинил все одной великой идее: созданию в Южной Африке "великого современного индустриального государства", опирающегося на Британскую империю. Видение Родса об индустриальном обществе, в котором все цивилизованные люди могли бы пользоваться равными правами, оставалось актуальным. В долгосрочной перспективе, по мнению Оппенгеймера, это был единственный путь к процветанию нации.

При жизни Оппенгеймер, как и Родс, стал объектом антиимпериалистического гнева. Ганское издание Voice of Africa, пользовавшееся покровительством президента Кваме Нкрумы, осудило Оппенгеймера как "самого богатого поселенца" континента и "злейшего эксплуататора африканских масс": это издание было настолько широко распространено в Южной Африке, что печально известный специальный отдел полиции пытался выследить его распространителей.¹⁴⁵ В отличие от Родса, Оппенгеймеру пришлось приспосабливаться к чернокожим главам государств Африки после обретения независимости, чтобы его коммерческая империя процветала. Он быстро нашел общий язык с президентом Замбии Кеннетом Каундой. Он мне очень понравился. Он очень привлекательный человек", - сказал Оппенгеймер одному из интервьюеров через три года после прихода Каунды к власти.¹⁴⁶ Каунда восхищался интеллектуальными способностями Оппенгеймера и так подытожил их дружбу: "Он капиталист, я социалист, но мне нравится смотреть на характер человека, и именно это привлекает меня в нем".Во время своего визита в Вашингтон в 1965 году Оппенгеймер внешне согласился с мнением высокопоставленного чиновника из Госдепартамента США о необходимости укрепить руку Каунды. Идея заключалась в том, чтобы помочь Каунде наладить более тесные политические и экономические связи с президентом Танзании Джулиусом Ньерере, в том числе посредством автомобильного или железнодорожного сообщения. Я сказал, что мы глубоко заинтересованы в поддержании стабильных условий в Замбии и Танзании и предотвращении коммунистического проникновения, и, конечно, будем сотрудничать в пределах наших возможностей в любой схеме, предусматривающей эти цели", - записал Оппенгеймер после встречи.¹⁴⁸ Однако в частном порядке он считал взгляды мандарина "совершенно нереалистичными". По мнению Оппенгеймера, реальный интерес западных держав заключался не в том, чтобы способствовать сближению Замбии и Танзании, а в том, чтобы побудить Каунду жить в гармонии с Родезией, "независимо от того, нравится ему правительство Яна Смита или нет". Оппенгеймер считал, что Госдепартамент и Центральное разведывательное управление питают "удобные иллюзии" относительно Танзании. На самом деле влияние китайских коммунистов в Танзании велико и растет, и я бы сказал, что чем хуже связи между Танзанией и Замбией, тем лучше".

HFO и сэр Серетсе Кхама (третий справа) на встрече в Габороне, 1968 год. (Anglo American)

Какими бы ни были его сомнения по поводу танзанийской политики, Оппенгеймер поддерживал Ньерере, чью честность он превозносил. Он также ухаживал за президентом Ботсваны Серетсе Кхамой. После открытия алмазов в 1967 году на трубках Orapa и Letlhakane экономика Ботсваны практически стала вотчиной Anglo. Оппенгеймер вел переговоры с Кхамой, и когда De Beers открыла алмазный рудник Орапа в 1971 году, на церемонию открытия прилетел весь ботсванский кабинет министров. Debswana, горнодобывающая компания, основанная De Beers в 1969 году, все еще на 50 процентов принадлежит правительству Ботсваны полвека спустя. Она сослужила хорошую службу стране, не имеющей выхода к морю, внеся огромный вклад в валовой внутренний продукт Ботсваны, валютные поступления и количество рабочих мест (не считая всех школ, больниц и общественных объектов, построенных на ее средства).

HFO и президент Кеннет Каунда, конец 1970-х годов. (Anglo American)

Неудивительно, что Каунда, Ньерере и Кхама охотно принимали Оппенгеймера в своих государственных домах во время его деловых поездок. Ньерере и Оппенгеймер проводили вечера за обсуждением их общей любви к Шекспиру. В 1970 году они вместе обедали в Чекерсе с только что вступившим в должность премьер-министром Великобритании Эдвардом Хитом, и это событие было запечатлено газетой The Guardian под заголовком "Санкционный суп". С более чем легкой издевкой левое издание назвало Оппенгеймера "известным производителем оружия и критиком апартеида".¹⁴⁹ Если Каунда и Ньерере и питали какие-то подобные опасения по поводу политики Оппенгеймера, они держали их при себе. Замбия возглавила кампанию Африки против государства апартеида, а Танзания предоставила АНК в изгнании свою африканскую штаб-квартиру; тем не менее оба президента относились к архикапиталисту Оппенгеймеру как к уважаемому сановнику в своих странах. Оба лидера придумали эрзац-философию африканского социализма, что привело к экономически губительным последствиям. Сначала Каунда пообещал, что медные рудники Замбии останутся в руках частных предприятий. Вскоре он отказался от своих слов. Каунда обвинил горнодобывающие компании в том, что они ежегодно распределяют 80 процентов своей прибыли в виде дивидендов. Оппенгеймер переубедил президента Замбии. В 1969 году Каунда заявил о своем намерении национализировать медные рудники. 64,8 процента валовой прибыли Anglo в Замбии за период с 1964 по 1967 год было выплачено замбийскому правительству в виде роялти и налогов. Компания HFO немедленно вылетела на самолете компании Gulfstream в Лусаку. Anglo устроила банкет для министра горнодобывающей промышленности, надеясь убедить его отказаться от национализации. Увы, несмотря на принятое приглашение, министр не явился. На следующий день Оппенгеймер случайно столкнулся с ним на улице; политический деятель был полон хорошего настроения, и он приветствовал HFO широкой улыбкой и теплым рукопожатием. "Мне ужасно жаль, что мы разминулись с вами за ужином вчера вечером", - мягко осведомился Оппенгеймер. "Ах, да, - бесстрастно ответил министр, - я не был голоден". Через несколько дней правительство Замбии приобрело 51 процент акций замбийских рудников корпорации Anglo American. Zamanglo получила компенсацию за потери и сначала сохранила контракты на управление своими шахтами, но в 1974 году последовала полномасштабная национализация. Она обернулась катастрофой. Этот шаг совпал с обвалом цен на медь. Национализация подорвала рентабельность рудников и привела страну из процветания на медном дне в худшее состояние. Я не был бы человеком, - писал Оппенгеймер Каунде, - если бы не сожалел об ослаблении прямых связей между нашей группой и Замбией, что является неизбежным следствием этих событий". ¹⁵¹ Тем не менее, HFO сохранила теплое отношение к Каунде, и он выразил надежду, что Anglo еще может внести вклад в развитие и благосостояние страны. Каунда, сентиментальный социалист, нашел послание Оппенгеймера "очень трогательным", но все равно продолжал следовать своему разрушительному курсу.¹⁵²

Заработная плата чернокожих и промышленные отношения

До 1970-х годов шесть финансовых домов, доминировавших в золотодобывающей промышленности Южной Африки, не выплачивали существенных надбавок своим африканским горнякам, большинство из которых составляли рабочие-мигранты из Малави и Мозамбика. Эти горняки составляли основу отрасли. Они рисковали жизнью под землей в палящих условиях, но получали голодную зарплату. Фактически, с 1889 по 1970 год реальная зарплата черных горняков упала, в то время как зарплата белых горняков выросла примерно на две трети.¹⁵³ В 1915 году зарплата африканцев на золотых приисках была фактически выше, чем в 1970 году.¹⁵⁴ В 1970 году белые горняки зарабатывали в среднем в двадцать раз больше, чем их черные коллеги. Когда Вим де Вильерс переехал из Коппербелта в Йоханнесбург, он был потрясен, обнаружив, что в 1961 году черные горняки получали эквивалент 6 фунтов стерлингов в месяц; в 1896 году зарплата черных на шахтах составляла в среднем 3 фунта 16 шиллингов.¹⁵⁵ Будучи крупнейшей и богатейшей горнодобывающей компанией, Anglo American с разной степенью решительности лоббировала в Горной палате повышение заработной платы черных. Однако впервые Anglo разорвала отношения с Палатой по этому вопросу только в 1985 году, когда африканские рабочие получили права на ведение коллективных переговоров.¹⁵⁶ С начала 1960-х годов Оппенгеймер определял "величайшую потребность" Южной Африки как "большую зарплату для местных жителей", и эту мысль он довел до конца на выставке Rand Easter Show в 1963 году.В парламенте министр по делам банту МДК де Вет Нел ответил несколько резко: "Оппенгеймеры... должны не только говорить о более высокой зарплате, но и платить своим рабочим больше". Оппенгеймер возразил, что базовый заработок черных горняков, занятых на золотых приисках Anglo в Свободном штате и Западном Трансваале, вырос на 15-20 % с 1961 по 1963 год. Однако только в 1972 году компания Anglo начала планомерно решать медленно назревающий вопрос о низкой заработной плате 165 000 чернокожих рабочих, занятых на ее золотых и угольных шахтах.

В марте того же года Билл Уилсон был назначен председателем комитета по трудовым отношениям, состоящего из руководителей операционных подразделений Anglo. По сообщению HFO, в задачи комитета входила разработка и реализация стратегии по улучшению условий труда "чернокожих сотрудников группы".¹⁵⁹ Комитет также должен был рассмотреть социальные проблемы, порожденные системой труда мигрантов и жестким режимом работы в шахтах Anglo. Алекс Борейн, методистский священник с прогрессивными взглядами - проги предложили ему стать их кандидатом в избирательном округе Береа в Дурбане в 1970 году - был привлечен в качестве штатного консультанта для помощи в работе. Борайн был ярым критиком условий труда и жизни черных шахтеров. Будучи президентом Методистской церкви в 1970-1972 годах, он регулярно посещал шахты: священнослужитель обрушивал огонь на руководство шахт, и его осуждающие взгляды часто цитировались в прессе. Именно Оппенгеймер обратил внимание на Борейна. Компания HFO пригласила его на ужин в Милквуд, способствовала его консультированию в Anglo и разместила священнослужителя, его жену и четверых маленьких детей в Blue Skies в поместье Брентхерст, а Борайн нашел свое место в доме 44 по Мейн-стрит.¹⁶⁰

Эти события были подстегнуты экономическими толчками, которые, как опасался Оппенгеймер, могут привести к землетрясению. В 1969 году на рынке акций произошел серьезный спад. Инвестиции Anglo, если брать котировки акций по рыночной стоимости, упали на 14,5 %.¹⁶¹ "Гарри О" терял около 250 000 рандов в день в течение предыдущих двенадцати месяцев, писала Sunday Times, в результате чего его личное состояние в Anglo American и Charter Consolidated сократилось со 166 до 84 миллионов рандов.В 1970-1972 годах, после пяти десятилетий стабильного роста, реальный валовой внутренний продукт на душу населения в Южной Африке вырос всего на 0,9 %, а темпы роста национального дохода демонстрировали признаки надвигающегося сокращения. Вступая в новое десятилетие, Южная Африка столкнулась с острой нехваткой квалифицированных кадров и ростом безработицы среди чернокожего населения. При этом долгосрочные демографические прогнозы предполагали, что численность белого населения будет сокращаться по сравнению с черным, что усугубляло кризис квалификации. В апреле 1972 года в Лондоне Оппенгеймер заявил Южноафриканскому клубу, что это знаменует собой фундаментальный "поворотный момент" в экономике ЮАР.¹⁶⁴ Нефтяной кризис 1973 года, вызванный эмбарго, которое арабские страны наложили на страны, поддержавшие Израиль во время войны Йом-Киппур, привел к резкому росту цен на нефть. Инфляция резко возросла. Усиление экономической нестабильности в сочетании с замедлением темпов роста и нехваткой квалифицированных кадров, как сказал Оппенгеймер аудитории в Chatham House, привело к необходимости повысить квалификацию чернокожих рабочих, увеличить заработную плату и предоставить чернокожим южноафриканцам доступ к ранее закрытым возможностям.Каждый человек, независимо от расы или цвета кожи, должен получать одинаковую плату за одинаковую работу", - заявил Оппенгеймер Совету профсоюзов Южной Африки в 1971 г. Как ни странно, период экономической стагнации в начале 1970-х гг. совпал с мини-бумом в сфере добычи полезных ископаемых. Оппенгеймер советовал своим акционерам, что повышение экспортных цен на золото и алмазы обязывает горнодобывающую промышленность "лучше использовать черную рабочую силу": разумно, по его мнению, платить черным рабочим "соответственно более высокую зарплату".¹⁶⁷ В 1974 году Оппенгеймер точно предсказал, что спрос на квалифицированный черный труд приведет к "крупной экономической революции", которая преобразит южноафриканское общество и "сильно изменит образ мышления всех политических партий".¹⁶⁸ Действительно, с конца 1960-х годов Оппенгеймер подчеркивал, что Южная Африка не сможет реализовать свой экономический потенциал, пока производительность и зарплата черных рабочих сдерживаются устаревшей системой производственных отношений. Она включала в себя законодательные запреты на использование рабочей силы, а также несовершенную систему образования и технической подготовки. Отказ от полноценного и эффективного обучения и использования африканской... рабочей силы лежит в основе наших экономических проблем", - утверждал Оппенгеймер.¹⁶⁹

Работа комитета по трудовым отношениям принесла свои плоды. В 1973 году компания Anglo повысила заработную плату чернокожих горняков в среднем на 60 %, а De Beers - на 70 %.¹⁷⁰ Чернокожим рабочим было предложено вступить в пенсионную программу Anglo на тех же условиях, что и белым работникам. Оппенгеймер объявил о значительном расширении учебных заведений Anglo и выделении золотым подразделением 60 миллионов рандов на внедрение "более высоких стандартов проживания" для чернокожих рабочих.¹⁷¹ Он не делал вид, что ему нравится система труда мигрантов с ее "серьезными социальными и экономическими недостатками", признался Оппенгеймер, но, учитывая масштабы и сложность этой практики, "не было реальной перспективы" постепенно отказаться от нее на золотых приисках в обозримом будущем. (В Кимберли на руднике De Beers чернокожая рабочая сила теперь привлекается из муниципального поселка). По мнению газеты Rand Daily Mail, новая позиция Anglo отражала смесь "прогрессивного идеализма" и "практического делового смысла".¹⁷² Financial Times назвала линию Оппенгеймера в отношении африканских рабочих "крутой" и "конструктивной".¹⁷³

Напротив, производственные отношения на шахтах были явно накалены. В результате переоценки практики найма Anglo ввела новую систему классификации должностей и реструктурировала шкалу оплаты труда. В одном печально известном случае это привело к фатальным последствиям. 4 сентября 1973 года около 200 чернокожих машинистов - людей, сверливших отверстия для взрывчатки, - сломали инструменты на шахте номер 2 компании Western Deep Levels. Их зарплата была повышена на 46 %, но они были расстроены тем, что заработок горняков, работающих в более низком классе - машинистов подземных локомотивов и лебедок, - вырос на 60 %. Они хотели добиться большей разницы в оплате труда. Начались жестокие беспорядки, руководство шахты вызвало полицию, и до восстановления мира 12 чернокожих шахтеров погибли: 11 были застрелены полицией, а один зарублен товарищами по работе. Сразу же начались волнения. Акции золотодобывающей компании рухнули. Компания Anglo и глава ее золотого подразделения Джон Шиллинг подверглись ожесточенной атаке. (Позднее Шиллинг вспоминал, что Оппенгеймер был "опорой" во время этого эпизода, "всегда понимал и был готов дать совет".)¹⁷⁴ В Лондоне участник кампании против апартеида Питер Хейн возглавил большую демонстрацию у здания Южно-Африканского дома. Более сотни студентов Wits в знак протеста вторглись на Мэйн-стрит, 44, а их сверстники из UCT созвали массовое собрание и потребовали, чтобы Оппенгеймер ушел в отставку с поста канцлера. Оппенгеймер ответил президенту Совета представителей студентов UCT Лорин Платцки подробным отчетом, написанным им собственноручно, о том, что именно произошло в Western Deep Levels и почему. Он также пригласил Плацки и другого студенческого лидера, Найджела Уиллиса, на обед в Брентхерст, где внимательно выслушал их проблемы. Переписка была опубликована в причудливом литературном журнале Bolt, на обложке которого был изображен HFO в образе графа Дракулы. (Эдди Уэбстер, социолог из Университета Наталя, глубоко погруженный в проблемы труда, считает, что в письме Оппенгеймера было много "полуправды и упущений". Вебстер считает, что либеральные критики, такие как Оппенгеймер, слишком долго прикрывались риторикой борьбы с апартеидом, тем самым скрывая "вполне реальное сотрудничество" между владельцами шахт и "основными институтами трудовых репрессий в Южной Африке".¹⁷⁵

Anglo поддержала создание судебной комиссии по расследованию убийств на шахте Western Deep Levels. Компания инициировала собственное расследование и взяла на себя обязательства по улучшению коммуникации между руководителями шахт и рабочими в связи с новой политикой найма. Одной из проблем, признал Оппенгеймер в своем письме Платцки, было отсутствие "адекватной организации рабочих" - то есть черного профсоюза - через которую можно было бы направлять общение.¹⁷⁶ Насилие на Western Deep Levels стало предвестником более жестоких конфликтов с участием чернокожих горняков, часто со сложными и многогранными причинами, которые сопровождали горную промышленность в 1970-х и 1980-х годах. Современное исследование показало, что с момента вспышки на "Вестерн Дип Левелс" до конца июня 1976 года от насилия на шахтах погибли 192 человека и 1278 получили ранения.¹⁷⁷ Однако недовольство на шахтах разжигалось не в вакууме. В январе 2000 года чернокожие рабочие устроили забастовку на кирпичном заводе в Дурбане. Вскоре забастовки распространились на Ист-Лондон и Йоханнесбург. К концу 1973 года в прокатившейся волне забастовок приняли участие до 100 000 рабочих. Это было самое крупное и продолжительное проявление воинственности рабочих со времен забастовки горняков в Африке в 1946 году, и оно посеяло семена черного профсоюзного движения, которому предстояло стать важнейшим игроком на политической сцене Южной Африки. (Хотя создание профсоюзов чернокожими рабочими не было незаконным, до 1979 года они не могли быть официально зарегистрированы; поэтому черные профсоюзы не имели законного права на забастовку). Одновременно с этими волнениями движение "Черное сознание" (Black Consciousness Movement, BCM), связанное со Стивом Бико и Южноафриканской студенческой организацией, начало напрягать свои мускулы. Оно повысило политическую температуру. В 1972 году более 1400 делегатов приняли участие в первой конференции Съезда черных людей в Питермарицбурге. В условиях, когда политическая ртуть поднималась, экономика находилась в застое, а чернокожие рабочие бились в конвульсиях, Южная Африка представляла собой бомбу замедленного действия, ждущую взрыва. Взрыв произошел 16 июня 1976 года. В черном городе Соуэто вспыхнули масштабные беспорядки, и наступило столпотворение. Оппенгеймеру стало ясно, что необходимы срочные реформы. Это должно было стать ключевой темой следующего этапа общественной жизни HFO, когда он взял на себя роль реформатора и подталкивал правительство к тому, чтобы примириться с "экономической революцией". Тихая революция" в Южной Африке, как назвал ее один из современных аналитиков, в конечном итоге станет предвестником политических перемен.¹⁷⁸

Двоюродные братья: Джонатан Оппенгеймер и Виктория Уодделл со своими матерями, Стрилли Оппенгеймер (крайняя справа) и Мэри Уодделл (вторая справа), ок. 1971 года. (Библиотека Брентхерста)

ДЕСЯТЬ

Внутри англоязычного дома

Четыре колонны

Я выбрал своего отца с осторожностью", - объяснил однажды Гарри Оппенгеймер интервьюеру из Южноафриканской радиовещательной корпорации. И... как говорится в молитвеннике, я старался исполнить свой долг на том поприще, на которое Господу угодно было призвать меня". Его амбиции оказались более имперскими, чем у сэра Эрнеста. К тому времени, когда в конце 1982 года HFO покинул кресло председателя совета директоров Anglo American, он превратил так называемую большую группу в огромный многонациональный конгломерат с активами, стоимость которых оценивается в 15 миллиардов долларов.² Anglo была крупнейшим в капиталистическом мире производителем золота, платины и ванадия. Ее разнообразные интересы были разбросаны по всему миру, являясь частью корпоративной империи, охватывающей Северную Америку, Южную Америку, Европу, Азию, Африку и Австралазию. В Южной Африке, благодаря целому ряду операций в сфере производства, строительства, недвижимости и финансов в 1960-х и 1970-х годах, Anglo занимала ведущее место в экономике. Помимо алмазов и золота, платины и урана, Anglo обладала огромными активами в ряде цветных металлов. В ее диверсифицированный портфель входили уголь, железо и сталь, химикаты и взрывчатые вещества, целлюлоза и бумага, пиво и кирпичи, банки и страховые дома, отели и коммерческие офисы, производители и дистрибьюторы автомобилей, а также всевозможные крупные розничные сети. Еще до того, как Anglo American начала поглощать активы иностранных компаний, которые дезинвестировали из страны в конце 1980-х годов, компании, входящие в группу Anglo, контролировали более 50 процентов листингов на Йоханнесбургской фондовой бирже.

На юге Африки в период председательства ХФО с 1957 по 1982 год группа Anglo American получила прибыль после уплаты налогов в размере 13 300 миллионов рандов, выплатила дивиденды своим акционерам в размере 7 100 миллионов рандов и отчислила в бюджет более 5 400 миллионов рандов в виде налогов.³ Критики смотрели на это позорное богатство с цинизмом и злобой: они считали, что три ключевых института апартеида - труд мигрантов, пропускные законы и система компаундов - поддерживали аргозию Anglo на плаву. Это были механизмы, с помощью которых, как утверждалось, группа контролировала и эксплуатировала дешевый черный труд как основной источник своей прибыли. Оппенгеймер, просвещенный либеральный капиталист, был склонен ответить, что Anglo American (и Южная Африка) были бы гораздо более процветающими в отсутствие этой регрессивной и ограничительной политики. Почему же тогда Anglo не использовала свою огромную финансовую и экономическую мощь, чтобы нанести удар по основам расового порядка? На самом деле, хотя крупный бизнес отнюдь не был лишен рычагов влияния или неспособен к моральному воздействию, ему не хватало политической власти, необходимой для того, чтобы обрушить всю конструкцию расового угнетения. В лучшем случае она могла бы разрушить фундамент. Несмотря на это, Оппенгеймер первым признал, что подконтрольные ему компании "сделали не так много, как следовало бы".⁴ Его осторожное признание несколько смягчило двусмысленную природу наследия Anglo. Однако при подсчете общественного вклада группы необходимо учитывать тот факт, что в то же время, когда Anglo играла кардинальную роль в индустриализации Южной Африки, она была лидером в попытках улучшить производственные отношения, возвысить сообщества представителей разных рас и заложить новые формы корпоративного гражданства. Таким образом, Anglo внесла значительный вклад в создание самой урбанизированной, промышленно развитой и развитой страны на африканском континенте - внушительный капитал для первого демократического правительства, пришедшего к власти после апартеида.

Когда в конце 1984 года Х.Ф.О. ушел с поста председателя De Beers Consolidated Mines - он остался руководить De Beers в период глобальной рецессии, - старая компания Сесила Джона Родса все еще эффективно управляла миром алмазов. С 1957 по 1983 год добыча на алмазных рудниках группы выросла почти в семь раз до 21,4 миллиона каратов. Продажи алмазов через Центральную сбытовую организацию выросли в десять раз до 1 771 миллиона рандов, хотя в 1978 году (до спада на рынке) они достигли рекордного уровня в 2 219 миллионов рандов.⁵ Прибыль De Beers после уплаты налогов выросла в шесть раз до 530 миллионов рандов; а стоимость ее инвестиций увеличилась не менее чем в тридцать раз до 3 278 миллионов рандов.⁶ Это были замечательные достижения по любым меркам сравнения. Будучи династом второго поколения, Гарри Оппенгеймер не только сохранил состояние семьи, но и увеличил его в геометрической прогрессии. В 1968 году журнал Fortune включил Г. О. Оппенгеймера в десятку самых богатых людей мира, и это утверждение было повторено в местной прессе под скупыми заголовками типа "Улыбка Оппенгеймера на 344 миллиона рандов".⁷ Более чем через два десятилетия Fortune начал включать семью Оппенгеймеров в список долларовых миллиардеров; в 1990 году, когда их богатство оценивалось в 1.В 1990 году с состоянием в 1 миллиард долларов династия стояла выше итальянских Бенеттонов.⁸ Подобно Кэдбери и Раунтри в Британии, Фордам, Меллонам и Карнеги в Америке, Оппенгеймеры представляли собой мощную промышленную и филантропическую династию в Южной Африке.

В 1965 году к группе добавились четыре колонны: корпорация Anglo American, De Beers Consolidated Mines, Rand Selection Corporation и Charter Consolidated. HFO сыграл решающую роль в разработке концепции и дизайна двух последних организаций: они определяли инвестиции Anglo в Южной Африке и за ее пределами, соответственно. К середине 1970-х годов корпорация Mineral and Resources Corporation (Minorco) стала еще одной опорой и заняла все более обширную часть сферы деятельности Anglo. Minorco родилась из замбийской Anglo American (Zamanglo) и была переведена на Бермудские острова в 1970 году после национализации замбийских медных рудников. Minorco вытеснила Charter в качестве основного механизма стратегических инвестиций Anglo за рубежом. Хотя внутренняя структура контроля группы была в высшей степени децентрализована, решетка из пирамидальных холдинговых компаний, взаимосвязанных пакетов акций и перекрестного директорства делала империю Оппенгеймера если не неприступной, то уж точно хорошо укрепленной лояльными людьми. Anglo, De Beers, Charter и Minorco (Rand Selection в конечном итоге была поглощена Anglo) были связаны между собой перекрестными пакетами акций. Вместе взятые, различные миноритарные пакеты акций составляли значительную контрольную долю в каждой компании. В результате, как заметил один финансовый еженедельник, любой международный корпоративный гигант, попытавшийся поглотить Anglo на основе обмена акциями, должен был оказаться в "неловком положении, когда Оппенгеймер был его единственным крупнейшим акционером"⁹ Торговая марка Anglo напоминала имя Оппенгеймера. Однако к тому времени, когда HFO прекратил свою деятельность, диверсификация и реорганизация группы в многочисленные, достаточно автономные операционные подразделения - в сочетании с ее огромными размерами и сложностью - означали, что дальнейший статус Anglo как "компании Оппенгеймера" был далеко не однозначным. Ники Оппенгеймер терпеливо ждал своего часа; но когда его отец покинул трон, наследник был еще в том возрасте, когда финансовая пресса могла с полным основанием окрестить его "еще не Ники".¹⁰ Когда HFO готовился отказаться от председательства, вопросы преемственности сильно волновали его мысли.

Банкир золотодобывающей промышленности и промышленный бум после Шарпевиля

После первого десятилетия пребывания HFO в "горячем кресле" газета Financial Mail провела исследование, посвященное "силе Англо". Оно показало, что с 1958 по 1968 год рыночная стоимость инвестиций корпорации Anglo American выросла на 619 %, до 478 млн фунтов стерлингов.¹¹ Anglo превосходила своих конкурентов. В начале 1961 года рыночная капитализация выпущенных обыкновенных акций корпорации составляла две трети рыночной капитализации всех остальных финансовых домов, занимающихся горнодобывающей промышленностью, вместе взятых. Благодаря новым прибыльным рудникам Anglo в Оранжевом Свободном Государстве корпорация полностью доминировала в золотодобывающей промышленности Южной Африки. Оппенгеймер централизовал власть, включив в состав Anglo группу Central Mining-Rand Mines, и последовал его примеру с Johannesburg Consolidated Investment Company (JCI). К концу 1960-х годов Anglo владела миноритарными пакетами акций трех из четырех других основных горнодобывающих групп - Gold Fields, General Mining и Union Corporation - и имела представительство в их советах директоров. Лишь семейная компания Anglovaal оставалась свободной от хватки Оппенгеймера, что очень ценили ее основатели Боб Херсов и Слип Менелл. Они планировали передать семейное серебро (или золото) двум своим сыновьям, Бэзилу Херсову и Клайву Менеллу, не разбавленным поглощающей способностью Anglo.

Уже в 1961 году урбанистический наследник Слипа Менелла Клайв, просвещенный рэндлорд последнего времени в духе Оппенгеймера, признал, что Anglo является "бесспорным лидером" отрасли и ее главным финансистом.¹² Если Клайв Менелл и другие англоязычные титаны промышленности смотрели на патриция Оппенгеймера как на своего рода политический и культурный образец, столп англоязычного истеблишмента, то они наверняка испытывали укол зависти к масштабам деятельности Anglo. В 1960-х годах Anglo производила 40 процентов золота в Южной Африке и около трети урана. Anglo владела прибыльными алмазными активами через De Beers. JCI контролировала крупнейший в мире платиновый рудник в Рустенбурге. Возможно, наиболее значимым из всех, как признал Клайв Менелл, было то, что к 1960-м годам Anglo превратилась в один из величайших финансовых институтов своего времени, банкира золотодобывающей промышленности. За оставшееся время председательства ХФО Anglo расширила сферу своего влияния за пределы горнодобывающей промышленности, включая промышленность и финансы. Этот процесс был подкреплен большим денежным потоком от золотых месторождений Оранжевого Свободного штата и процветанием, которое обеспечили инвестиции Anglo в алмазы и медь. Впереди был головокружительный процесс диверсификации.

Банкир золотодобывающей промышленности: HFO позирует перед шахтерским головным убором, 1964 год. (Anglo American)

Как только пыль после Шарпевиля осела, экономика страны пошла в гору. В Южную Африку хлынули инвесторы из Соединенных Штатов, Великобритании и Западной Европы, часто с новыми технологиями. Такие транснациональные корпорации, как Chrysler, Ford, General Motors, Hoechst и Siemens, открыли местные предприятия. Рост возобновился, хотя и вопреки общепринятому мнению, до темпов, не столь впечатляющих, как раньше, и не столь исключительных по мировым стандартам.¹³ (По-настоящему драматическая фаза экономического подъема Южной Африки пришлась на период с 1945 по 1964 год, когда рост ВВП составлял в среднем 8,3 процента в год). К середине 1960-х годов доля ВВП, приходящаяся на промышленность, включая обрабатывающую и строительную, давно превысила совокупную долю сельского хозяйства и горнодобывающей промышленности. Теперь она превысила 30 процентов.¹⁴ Хотя некоторые горнодобывающие компании, в частности Anglovaal, с самого начала диверсифицировали свою деятельность в промышленность, диверсификация произошла в основном в 1960-х и 1970-х годах. С 1960 по 1968 год стоимость промышленных предприятий Anglo в Южной Африке выросла примерно на 470 процентов, с 50 до 285 миллионов рандов.¹⁶ По словам Дункана Иннеса, марксистского картографа монополии Anglo, Anglo American создала новые монополии в различных отраслях производства и строительства и таким образом расширила свое влияние не только экономически, но и "политически и идеологически".¹⁷

Левые, придерживающиеся более полемических взглядов, в своем изображении Англо, как правило, сходились с распространителями мотива "Хоггенхаймера". Группа Оппенгеймера, по их мнению, была хищным, гидраголовым, гиперкапиталистическим монстром и оказывала чрезмерное политическое влияние. Разумеется, Anglo проникла в экономику, что позволило ей стать мощным политическим посредником в эпоху реформ. Вопрос о том, удалось ли ей добиться больших идеологических преимуществ перед расовыми националистами разных мастей - стадными мыслителями, превозносящими исполнительную власть центрального государства и не доверяющими рыночным силам, - более сложен. Тем не менее, экономическое превосходство Англо было достигнуто не только по воле случая. Защищенные внутренние рынки и ограничения на инвестиции за рубежом означали, что у группы не было другого выбора, кроме как диверсифицировать добычу полезных ископаемых и реинвестировать свою прибыль внутри страны. Жесткий валютный контроль способствовал концентрации собственности. Во второй половине 1980-х годов, когда международное давление с целью положить конец апартеиду усилилось, дезинвестиции со стороны американских и европейских компаний "голубых фишек" усилили эту тенденцию. Anglo поглотила бизнес Ford и большую часть бизнеса Barclays. В 1987 году четыре конгломерата, включая Anglo American и Rembrandt Антона Руперта, контролировали 83 процента всех компаний, зарегистрированных на Йоханнесбургской фондовой бирже (JSE).¹⁸ Только на долю Anglo приходилось 60 процентов общей рыночной капитализации JSE.⁹ В набросках к своим мемуарам ХФО утверждал, что поворот Anglo к производству поначалу не понравился ему "по темпераменту".²⁰ Будучи консерватором в душе, он сомневался, что горнодобывающая компания - особенно золотодобывающая - подходит для этой задачи. Тем не менее, по мере того как Anglo обретала уверенность за пределами своей зоны комфорта в горнодобывающей отрасли, а инвестиционные возможности росли как снежный ком, группа ненасытно расширялась. Расширение Anglo повлияло на ее общую слаженность, организационную структуру и устойчивость как семейного концерна. Тем временем к концу 1980-х годов газета New York Times сообщила, что "коллекция транснациональных корпораций Оппенгеймера" превосходит по размеру компании Nissan и Siemens.²¹

Промышленная империя Англо

Работа по закладке фундамента для растущей экспансии Anglo в промышленность велась в течение первых семи лет председательства HFO. В 1964 году в разделе своего ежегодного отчета, озаглавленном "За пределами традиционных областей", Оппенгеймер объявил о завершении строительства завода по производству низкоуглеродистого феррохрома в партнерстве со шведским стальным титаном Avesta Jernverks Aktieborg.²² Работы проводились дочерней компанией Anglo, Transalloys Limited. Это было одно из нескольких совместных предприятий с иностранными компаниями, которые предоставили Anglo доступ к передовым технологиям. По словам Оппенгеймера, "Англо" так "быстро распространялась в области вторичной промышленности", что корпорация создала новую финансовую и инвестиционную компанию, Anglo American Industrial Corporation (Amic).²³ Роль Amic должна была заключаться в консолидации промышленных активов "Англо". Почти одновременно, через компании Boart и Hard Metals, Anglo создала новую строительную компанию Amalgamated Construction and Contracting. Вступление корпорации в сектор коммерческой недвижимости - "в больших масштабах", по словам Оппенгеймера, - должно было быть продемонстрировано грандиозным проектом: строительством, совместно с South African Breweries, четырех кварталов в центральном деловом районе Йоханнесбурга в одно интегрированное здание.²⁴ Оно должно было стать Carlton Centre.

Вскоре после создания компании Amic сделала успешное предложение о покупке Scaw Metals, которая стала ее дочерней компанией. Под крылом Anglo бизнес Scaw разрастался. В 1966 году Anglo профинансировала строительство сталепрокатного завода стоимостью 10 миллионов рандов. Вскоре Scaw производила более десяти процентов мирового объема мелющих шаров. Благодаря ресурсам Anglo и постоянному руководству Грэма Баустреда, к 1969 году общие активы Scaw выросли до 40 миллионов рандов, а десять лет спустя компания оценивалась примерно в 90 миллионов рандов.²⁵ Scaw стала одним из ведущих прибыльных предприятий страны и экспортером с мировым именем. Она поставляла стальной прокат и литейную продукцию более чем в двадцать стран, а также поставляла на американский рынок вагоны для железнодорожных грузовых составов. Приобретение компанией Anglo компании Scaw было вызвано, в частности, ее планами по созданию Highveld Steel and Vanadium Corporation: ей был необходим опыт управления сталелитейным бизнесом, накопленный компанией Scaw. После нескольких серьезных проблем, возникших на этапе становления, Highveld Steel начала работать. К 1970 году Highveld стала четвертым по величине промышленным концерном в Южной Африке с активами стоимостью 138,4 миллиона рандов.²⁷ В том же году в Витбанк переехал Лесли Бойд, инженер-металлург шотландского происхождения, обладавший земным чувством юмора и большим опытом управления сталелитейными заводами в Австралии, Голландии и Индии. Он стал генеральным менеджером и управляющим директором Highveld. Под руководством Бойда корпорация развивалась с каждым днем.

Компания Anglo в партнерстве с британской компанией Davy United разработала завод Highveld в Витбанке. Общий производственный процесс стал инновацией в сталелитейном деле: он объединил и адаптировал существующие иностранные технологии.²⁸ Еще до того, как сталелитейный завод был запущен, Highveld заключила контракты с американскими и европейскими производителями ферро-ванадия. Все запланированное производство ванадия было рассчитано до конца 1971 года.²⁹ Iscor с трепетом наблюдала за развитием событий. В 1966 году государственный производитель стали подсчитал, что около 30 процентов его заказов приходится на компании, входящие в орбиту Anglo; вполне логично, что эти контракты будут перенаправлены в Highveld.⁰ По оценке HFO, переданной Гордону Уодделлу, чиновники Iscor настолько привыкли к своей монополии, что стали "эмоционально возбуждены нашим соперничеством".Однако Highveld была известной публичной компанией, и, по словам Оппенгеймера, было бы "совершенно невозможно с политической точки зрения", чтобы правительство пыталось испортить ее шансы.³² Тем не менее, он стремился не сжигать за собой мосты.

HFO был обеспокоен тем, что в апреле 1969 года кабинет министров демонстративно проигнорировал открытие Highveld - ни один министр не пришел на открытие завода в Витбанке, - и он решил действовать осторожно. В июле он встретился за обедом с генеральным директором Iscor Хансом Коетзее. На следующий день после их встречи он написал примирительное письмо. "Я убежден, что в национальных интересах, а также по обычным деловым соображениям, - писал он, - Highveld должна быть готова достичь дружеского взаимопонимания с Iscor, охватывающего всю сферу их взаимных интересов, и я, конечно, сделаю все возможное для этого"³³ Коэтзее не был настроен решительно. На самом деле руководство Iscor решило встретить вызов Highveld лицом к лицу. Не кто иной, как профессор П. У. Хоек, автор отложенного отчета Хоека, разработал коммерческую стратегию, направленную на защиту рынка Iscor, сохранение сферы влияния африканеров и срыв амбиций Anglo.³⁴ Это привело к созданию инвестиционной компании Metkor, контролируемой Iscor, в 1969 году. Metkor создала пакеты акций в различных машиностроительных концернах, которые были значительными потребителями стали, таких как Wispeco, African Gate и Tube & Pipe Industries. Поскольку Metkor управлялась и руководилась представителями Iscor, они направляли бизнес в сторону Iscor. Если Iscor не присоединялась к своим врагам и не могла их победить, то вместо этого она подражала им. HFO прославился своим изречением "Под контролем я не имею в виду 51 процент акций"; накапливая миноритарные пакеты акций в компаниях нисходящего потока и формируя их советы директоров из дружественных людей, Меткор просто претворял свою поговорку в жизнь. Искор обыгрывал Оппенгеймера в его собственной игре. Во время встречи с HFO Коетзи указал, что Iscor через Metkor может захотеть приобрести долю в Highveld, несмотря на то, что несколько лет назад отклонила предложения Anglo. Оппенгеймер держал свои карты при себе. В нынешних условиях осуществление такой сделки будет сопряжено со "значительными трудностями", предположил он, но в будущем любое предложение будет рассмотрено "внимательно и с пониманием"³⁵.

При всей своей готовности прийти к соглашению с Искором, Оппенгеймеру претила перспектива превращения африканерской политической монополии в монополию экономическую. Это оскорбляло его капиталистические чувства. Государство уже вошло в угольную, нефтяную и газовую отрасли через компанию Sasol. Другой полугосударственный концерн, Foskor, производил фосфаты для сельскохозяйственного сектора. Корпорация промышленного развития втянула государство в широкий спектр производственной деятельности, но, по словам председателя совета директоров Sanlam Андриса Вассенаара, имела тенденцию вступать в прямую конкуренцию с частным сектором "вместо того, чтобы помогать ему".Все чаще "господствующие высоты" экономики, за исключением горнодобывающей промышленности, оказывались под властью государства.³⁷ Свои опасения HFO выразил в заявлении председателя AAC от 1969 года: "В последнее время сектор экономики, контролируемый государством, быстро растет, прямо и косвенно проникая в сферы, которые раньше были предназначены для частного предпринимательства. В Южной Африке никогда не было практики национализации частных предприятий, но сейчас государственные органы все чаще вмешиваются в процесс приобретения контроля над частным бизнесом посредством рыночных операций... В этих условиях я считаю, что вхождение Highveld в основную сталелитейную промышленность послужит полезной вспомогательной цели в сохранении репутации Южной Африки внутри страны и за рубежом как страны, в которой частное предпринимательство по-прежнему приветствуется и поощряется".Однако, хотя Оппенгеймер, возможно, и был искренен, выступая за частное предпринимательство и осуждая вторжение государства в экономику, он также был хорошо отработанным прагматиком. Вскоре Highveld и Iscor пришли к соглашению. Катализатором, как ни странно, послужило решение лейбористского правительства Великобритании национализировать британскую сталелитейную промышленность.

Новообразованная Британская сталелитейная корпорация согласилась уступить свои унаследованные южноафриканские активы, но решила сохранить пакет акций. При этом эмбарго на поставки оружия правительству апартеида, инициированное администрацией Гарольда Уилсона под давлением ООН, оставалось в силе. (HFO открыто критиковал отказ Великобритании продавать оружие Южной Африке: на ужине в Институте банкиров он обрушился с "язвительными" нападками на лейбористское правительство и правильно предсказал - за два года до этого - "перемену ветра", а не "ветер перемен" после победы тори на следующих выборах.)³⁹ По мере роста государственных расходов на боеприпасы и полицейскую технику местные сталелитейные и машиностроительные предприятия приобретали все большее стратегическое значение для быстро развивающейся оружейной промышленности страны-изгоя. Националисты были полны решимости не позволить им ускользнуть из-под их контроля, особенно после создания в 1968 году Корпорации по разработке и производству вооружений (Armscor). Последовала сложная серия сделок и слияний с участием British Steel, которая объединила Iscor и Anglo American за столом переговоров. В итоге в 1970 году была создана компания International Pipe and Steel Investments South Africa (Ipsa), в которой Metkor принадлежало 50 процентов акций, British Steel - 35 процентов, а Anglo - 15 процентов.⁴⁰ Ipsa взяла под контроль крупнейшую в Южной Африке компанию по строительным работам Dorman Long. Она приобрела Stewarts and Lloyds, крупнейшего местного производителя труб и трубок. Создание Ipsa гарантировало, что стратегические сталелитейные и машиностроительные отрасли Южной Африки не станут жертвой иностранного правительства. Показательно, что оно также ознаменовало "эффективное перемирие" между Iscor и Anglo, которое господствовало над сталелитейной промышленностью в течение десятилетия и более.⁴¹ Оппенгеймер со свойственной ему деликатностью описал это партнерство как "интересный пример сотрудничества между частными предприятиями и государственными органами".⁴²

Темные сатанинские фабрики разрастались. В 1972 году полностью заработала фабрика Mondi в Меребанке, Дурбан. Ее открыл заместитель премьер-министра Би Джей Шуман.⁴³ Anglo прибегла к технической помощи своего партнера - британского бумажного гиганта Bowater. Бумажная компания Mondi начала производить бумагу на сумму 25 миллионов рандов в год, и большая часть продукции компании замещала импорт.⁴⁴ Когда в 1967 году Anglo создала Mondi, бумажная промышленность Южной Африки была монополизирована одним игроком - компанией South African Pulp and Paper Industries (Sappi), принадлежавшей Union Corporation. Теперь появилась конкуренция. Однако, поскольку Anglo контролировала Argus Group, у Mondi был свой рынок для газетной бумаги. Компания производила продукцию и на экспорт, быстро освоив рынки Южной Америки и Дальнего Востока. Mondi приобрела дочернюю компанию South African Board Mills, которая производила бумажный картон для упаковочной, полиграфической и канцелярской промышленности. В этой сфере Anglo, владевшая Центральным информационным агентством, имела несколько разнообразных интересов. 4

HFO и Гордон Уодделл (второй слева) во время посещения предприятия Mondi, начало 1970-х годов. (Anglo American)

Компания Mondi, как и ряд других известных дочерних предприятий Anglo - Scaw Metals, Highveld Steel, Boart and Hard Metals, Transalloys, Forest Industries and Veneers, - была одним из важнейших промышленных предприятий группы. Завод в Меребанке потребовал больших первоначальных капиталовложений - 50 миллионов рандов. Помимо дочерних предприятий, целый ряд ассоциированных компаний - фактически под эгидой Anglo - занимался всеми видами производства. AE&CI, принадлежащая Debincor, была единственным поставщиком широкого спектра химикатов и взрывчатых веществ, а также ведущим производителем удобрений, пластмасс, текстиля и ферросилиция (сплава, используемого Highveld для производства стали). В 1966 году AE&CI ввела в эксплуатацию крупный нефтехимический завод. За ним последовал новый аммиачный завод стоимостью 77 миллионов рандов и вспомогательный завод по производству азотной кислоты, аммиачной селитры и мочевины, строительство которого планируется завершить в 1974 году.AE&CI была известным работодателем и крупнейшим промышленным концерном страны, с общими активами в размере 204 млн. рандов в 1969 году.⁴⁶ К 1978 году ее рыночная капитализация составляла почти 500 млн. рандов, значительно опережая своих промышленных конкурентов.⁴⁷ Зависимость Южной Африки от AE&CI была огромной. Как отмечала газета Financial Mail в 1969 году, если бы AE&CI завтра закрылась, последствия для Южной Африки были бы гораздо серьезнее, чем последствия недавней забастовки шахтеров в Великобритании. Вся горнодобывающая промышленность и большая часть промышленности остановились бы; сельскохозяйственное производство сократилось бы до ужаса. Если бы забастовка продолжалась долго, нам грозила бы голодная смерть".⁴⁸

AE&CI сама по себе была промышленным гигантом. Но в 1970-х годах серия слияний с участием Anglo American, как в рамках производства, так и между производством и горнодобывающей промышленностью, значительно расширила промышленное царство Anglo. Самым значительным из них стало слияние в 1971 году компаний Rand Mines и Thomas Barlow & Sons, предприятия, которое сосед Оппенгеймера по дому во время войны, Панч Барлоу, унаследовал от своего отца. Еще в 1960 году Панч предложил HFO, чтобы Барлоу стали владельцами Rand Mines и управляли Central Mining. Оппенгеймер признался Чарльзу Энгельхарду, что эта идея показалась ему "поразительной" и не слишком привлекательной; однако, если Barlows сможет привлечь в Central Mining новый промышленный бизнес, то этот аспект предложения "может оказаться весьма приемлемым", - согласился он.⁴⁹ Спустя десятилетие Barlows был третьим по величине промышленным концерном в Южной Африке. Его щупальца были связаны с тяжелой землеройной техникой, сталью, древесиной, строительными материалами, автомобилями, электроприборами и электронным оборудованием. Теперь объединение с Rand Mines казалось весьма привлекательным. Барлоу приобрели Rand Mines за 40 миллионов рандов, что на тот момент было крупнейшей сделкой такого рода в истории ЮАР. Новая компания, Barlow Rand Limited, стала левиафаном, а Anglo вместе со своими дочерними предприятиями контролировала почти 25 процентов акций Barlow Rand. Для Anglo эта сделка оказалась плодотворной. В период с 1972 по 1974 год Barlow Rand более чем удвоила свою чистую прибыль до 53,9 млн рандов, став самым высокодоходным промышленным предприятием страны и вторым по величине промышленным концерном, активы которого оценивались в 564 млн рандов.⁵⁰

Пока Барлоу Рэнд получал прибыль, золото переживало возрождение. С 1934 года цена на золото была зафиксирована на уровне 35 долларов за унцию, и Соединенные Штаты устраивало, чтобы она оставалась такой. Президент Шарль де Голль, по мнению Оппенгеймера, квинтэссенция западного государственного деятеля, придерживался иного мнения: он считал, что цена на золото искусственно сдерживается гегемонией доллара. Даже после ухода де Голля с поста президента Франция пыталась организовать масштабную девальвацию доллара по отношению к золоту. Для этого она скупала все больше и больше слитков. Правительство США держало оборону, но в 1971 году президент Ричард Никсон, столкнувшись с постоянным дефицитом платежного баланса, был вынужден закрыть золотое окно. Он официально отвязал доллар США от золота. Иностранные правительства больше не могли конвертировать свои доллары в золото по официальной цене. Доллар был девальвирован путем повышения цены на золото до 38 долларов за унцию. Это был первый шаг к отказу от Бреттон-Вудской системы фиксированных валютных курсов и отмене фиксированной цены на золото. В результате режим апартеида и южноафриканские горнодобывающие компании оказались в выигрыше: страны бросились на поиски золотых запасов, рыночная цена перестала быть фиксированной, и Претория спокойно ограничила добычу золота, чтобы увеличить свой фунт плоти. Цена на золото взлетела, а нефтяной кризис 1973 года подтолкнул ее еще больше. К тому времени, когда ХФО выступил с заявлением председателя совета директоров в 1974 году, цена удвоилась и достигла 170 долларов за унцию. Это было "событие чрезвычайной важности", - радостно сообщил Оппенгеймер.⁵¹ Стоимость добычи золота в Южной Африке подскочила с 1 161 миллиона рандов в 1972 году до 2 560 миллионов рандов в 1974 году, и только на рудники Anglo приходилось 40 процентов добычи. Хотя после 1974 года экономический бум пошел на спад, а ВВП на душу населения начал снижаться, как и предсказывал Оппенгеймер - действительно, в 1970-х годах рост составлял в среднем 3 % в год, а в 1980-х - всего 1,5 % в год, - возрождение золота укрепило Anglo. Это способствовало дальнейшим слияниям и поглощениям более слабых промышленных конкурентов корпорации.

В 1973 году компания Oppenheimer сообщила о крупных инвестициях через Amic в железо, сталь и сплавы, химикаты и взрывчатые вещества, строительство, буровые инструменты, древесину, бумагу и картон, а также автотранспорт.⁵² Более того, Anglo заявила о значительных миноритарных пакетах акций в ряде крупных диверсифицированных промышленных концернов. В 1962 году Anglo приобрела свои первые акции в группе Tongaat Hulett; крупнейший в стране производитель сахарного тростника, Tongaat Hulett также занималась производством алюминия, строительных материалов, продуктов питания, пищевых масел и переработкой сельскохозяйственной продукции. Получив 32-процентную долю в компании South African Breweries (SAB), Anglo закрепилась на рынке продуктов питания и напитков. В начале 1970-х годов SAB приступила к собственной диверсификации. В 1974 году пивоваренная компания приобрела крупнейшую в истории Южной Африки сделку в сфере розничной торговли - сеть магазинов масс-маркета "OK Bazaars", основанную Сэмом Коэном и Майклом Миллером в 1927 году. Затем последовали выходы на рынок моды: SAB приобрела Scotts Stores в 1981 году и сеть Edgars в 1982 году. Еще одним направлением деятельности стали отели. Группа Southern Sun, управлявшая несколькими отелями в Южной Африке, была образована в результате слияния в 1969 году существующих гостиничных предприятий SAB с отелями яркого и известного отельера Сола Керцнера. Будучи промышленной компанией внушительных размеров, SAB предлагала Англо не только ячмень и хмель, но и широкий ассортимент товаров. Одновременно McCarthy Group, в которой Amic к 1982 году увеличила свою долю до 23,3 процента, превратилась в ведущую южноафриканскую розничную автомобильную организацию. Она обладала единственной франшизой на распространение автомобилей Mercedes-Benz, BMW, Citroën, Mazda, Peugeot, Toyota и других. В 1976 году Anglo создала Sigma Motor Corporation в партнерстве с Chrysler South Africa. По словам Оппенгеймера, она могла использовать "опыт и модельные ряды" ведущих производителей Северной и Южной Америки, Европы, Австралии и Японии.⁵³ После того как Sigma приобрела Pacsa, компанию, производившую автомобили Peugeot и Citroën в Южной Африке, она стала одним из крупнейших автопроизводителей страны с активами, превышающими 100 миллионов рандов.

Будучи приверженцем горнодобывающей промышленности, Оппенгеймер предпочитал, чтобы Anglo или ее дочерние компании начинали физический бизнес - проекты greenfield или brownfield, - а не покупали себе равных в промышленности. Именно поэтому проект Highveld Steel привлек его внимание. Грэм Бустред проявил себя в Scaw и Highveld. Успех привел его к известности. В 1972 году Бустред стал директором Anglo, а в 1974 году - председателем совета директоров Highveld Steel и Vereeniging Refractories. В это же время он вошел в состав исполнительного комитета Anglo. Между тем, из-за быстро растущих требований Комиссии по электроснабжению (Escom) и растущих возможностей на экспортных рынках Оппенгеймер прогнозировал, что капитальные расходы Anglo, связанные с углем, вырастут с 47 миллионов рандов в 1975 году до 169 миллионов рандов в 1979 году.⁵⁴ В конце 1975 года угольные интересы AAC были объединены в Anglo American Coal Corporation (Amcoal), глобально доминирующую компанию по производству угля. Бустред стал председателем совета директоров новой компании. На этом посту он руководил созданием угольного терминала Ричардс-Бей, одного из лучших в мире терминалов по экспорту угля. Он был открыт в 1976 году с первоначальной мощностью 12 миллионов тонн в год, которая в 1979 году выросла до 20 миллионов тонн. Это сделало уголь важным источником иностранной валюты. Компания HFO назвала это открытие "важной вехой в истории" южноафриканской промышленности.⁵⁵

На строительном фронте в 1965 году Anglo объединила четыре крупные строительные фирмы, образовав холдинговую компанию и дочернюю компанию группы, LTA, с активами более 13 миллионов рандов.⁵⁶ Между собой LTA и Murray & Roberts вырезали местную строительную индустрию. LTA строила автомобильные и железные дороги, мосты, туннели и электростанции для государства, а также отели и офисные здания для частного сектора. Она возглавляла консорциум, который построил туннель Оранж-Фиш-Ривер и массивную плотину Кахора-Басса. Проект Кахора-Басса, задуманный как крупнейшая гидроэлектростанция на юге Африки, пришелся по вкусу компании HFO. "Важно, чтобы это развитие началось не только для Мозамбика, но и для нашей собственной страны", - сказал HFO Виму де Вильерсу, председателю LTA на первом этапе.⁵⁷ Поскольку Мозамбик был португальской территорией (до 1975 года), Оппенгеймер встретился с португальским премьер-министром Марселло Каэтано. Он предложил правительству Каэтано первоначальный кредит в размере 10 миллионов долларов на выгодных условиях, чтобы помочь финансировать участие в проекте (кредит не был взят), и решил вопрос с тендером в пользу LTA, а не американских конкурентов.⁵⁸ Находясь в Лиссабоне, Оппенгеймер посетил больницу, где проходил лечение недавно перемещенный премьер-министр Антониу де Оливейра Салазар, потерявший трудоспособность из-за инсульта. Этот дипломатический жест, запечатленный фотокорреспондентами, позволил Оппенгеймеру завоевать расположение правительства Каэтано. Это был типично ловкий ход.

После строительства Кахора-Басса будет поставлять в Мозамбик недорогую электроэнергию и направлять в Южную Африку излишки экспорта, равные 10 процентам от современных потребностей Комиссии по электроснабжению. Хотя это избавляло Escom от необходимости строить еще одну угольную электростанцию, государственная компания не была в восторге от этой схемы. Руководители Escom считали импорт энергии через национальные границы - особенно из португальского форпоста, в течение нескольких лет раздираемого партизанской войной, - нелепой затеей. Именно Х. Ф. Вервурд заставил кабинет министров дать добро: его прельстили стратегические, а не экономические соображения.⁵⁹ Несмотря на более широкое значение Кахора-Басса, Оппенгеймер в целом предпочитал, чтобы LTA сосредоточилась на проектах, приносящих хлеб с маслом. Он жаловался Теду Брауну, что председатель LTA Генри Оливье слишком сосредоточен на "великих международных проектах" и недостаточно занимается "менее впечатляющими" строительными проектами, из которых LTA извлекает постоянную прибыль.⁶⁰ Фактически, HFO предложил Брауну отказаться от председательства в Zamco, международном консорциуме, отвечающем за развитие Кахора-Басса, в пользу Оливье. После этого Браун мог бы взять бразды правления LTA в свои руки. Это было то самое упражнение в корпоративной игре на музыкальных стульях, к которому склонялся тактичный Оппенгеймер. Вместо того чтобы избавиться от бальзового дерева, он часто предпочитал передвигать мебель. Мне кажется, что таким образом можно элегантно разрешить очень неловкую ситуацию без скандала или излишне задетых чувств", - заверил Брауна Оппенгеймер.⁶¹ Когда речь шла о непростых решениях, касающихся перестановки руководящих кадров, HFO избегал конфликтов. Он предпочитал обходной маневр лобовой атаке.

Недвижимость и финансы

Одновременно с тем, как Anglo получала прибыль от производства и строительства, корпорация расширяла свои имущественные и финансовые интересы. Anglo уже давно владела большими площадями сельскохозяйственных земель, приобретенных - по большей части - в связи с горнодобывающей деятельностью. В 1969 году компания объединила свои фермерские интересы в Soetvelde Farms. Две дочерние компании, Dawn Orchards и Debshan Ranches, занимались выращиванием овощей и ранчо. Еще одним направлением было виноградарство. В конце 1960-х годов компания "Англо" приобрела и восстановила хозяйство Boschendal - бывшую ферму Rhodes Fruit Farms, или "ферму Сесила", как предпочитала называть ее Бриджет Оппенгеймер, - и со временем превратила его в успешного производителя вин. В 1987 году реорганизованная компания Anglo American Farms добавила к своему портфолио поместье Барлоу, Вергелеген, и вина Вергелеген, как и вина Boschendal (и Boschendal's Le Pavillon), стали хорошо зарекомендовавшими себя брендами с высокой репутацией.

Были разработаны различные схемы строительства. В партнерстве с компанией Creative Homes из Кейптауна Anglo разработала первую в Южной Африке жилую пристань для яхт в Муизенберге. На момент запуска сметная стоимость проекта Marina Da Gama составляла 15 миллионов рандов.⁶² Тем временем работа над Carlton Centre продвигалась вперед при участии американских архитекторов и инженеров-строителей. Однако так и не удалось обернуть свои щупальца вокруг стройплощадки столь ненавистному англоязычному спруту: LTA проиграла тендерное предложение своему главному конкуренту, компании Murray & Roberts. Хотя HFO не принимал участия в управлении проектом, он возглавлял Carlton Centre в течение десяти лет, первоначально с управляющим директором South African Breweries Тедом Сцеалесом в качестве своего заместителя. Масштабный офисный, торговый, гостиничный и выставочный комплекс стоимостью 88 миллионов рандов привлек компании SAB и Anglo в качестве равноправных партнеров с долями по 45 процентов. Barclays DCO выделил оставшиеся 10 процентов после того, как HFO уговорил председателя правления банка Артура Эйкена принять участие в проекте. Со временем Карлтон-центр подверг испытаниям отношения Anglo и SAB. Возникали бесконечные препятствия, связанные с градостроительными подзаконными актами, возражениями владельцев соседней недвижимости, осложнениями в строительстве и перевыполнением проекта. Все это создавало напряженность. В 1969 году SAB приобрела 38-процентную долю в Retco Limited, крупнейшей в Южной Африке компании по развитию недвижимости, и Дик Госс, преемник Скейлза, предложил HFO, чтобы Retco взяла на себя долю SAB в Carlton Centre. Это предложение вызвало у Оппенгеймера "некоторые сомнения" - он хотел, чтобы SAB стала запасным вариантом на случай, если у Retco возникнут проблемы с денежными резервами, - но сделка все равно состоялась.⁶³ В конце концов (и очень дорого) SAB продалась Anglo в 1971 году, сдерживаемая растущими затратами и недовольная тем, что ее собственному гостиничному оператору не доверили управление отелем Carlton.

По гордому заявлению Оппенгеймера, Carlton Centre стал "крупнейшим градостроительным проектом", когда-либо реализованным в Южной Африке.⁶⁴ Он преобразил городской ландшафт центра Йоханнесбурга. Даг Хоффе, гуру недвижимости Anglo и координатор проекта, считал, что Carlton Centre отвечает "самым сокровенным ценностям философии бизнеса Oppenheimer": он был дальновидным, устанавливал новые стандарты и открывал новые вызовы в строительстве и управлении недвижимостью.⁶⁵ Офисный блок представлял собой железобетонный небоскреб, который возвышался на 200 метров над уровнем улицы и побил несколько рекордов. Заселение здания, основным арендатором которого стала компания Barclays, началось в 1971 году, а в 1972 году состоялось официальное открытие отеля Carlton. По мере строительства Carlton Centre портфель недвижимости Anglo разрастался настолько, что группа создала новую компанию по продаже коммерческой недвижимости Anglo American Properties Limited (Amaprop). Amaprop объединила под одной крышей South African Townships; Rand Mines Properties, третьего по величине застройщика поселков в стране; Anmercosa Land and Estates, которой принадлежало несколько офисных зданий, занимаемых Anglo, и множество более мелких компаний. Компания стала второй по величине в Южной Африке, ее чистые активы оценивались в 52 миллиона рандов.⁶⁶

Партнерство Anglo с Barclays в проекте Carlton Centre было лишь одним из аспектов многогранных банковских отношений группы. С первых дней существования корпорации она вела операции с двумя имперскими банками, Barclays и Standard. Представители Anglo входили в их советы директоров, и Anglo владела долей в каждом из них. Более того, HFO долгое время был директором Barclays International; "проницательный и чувствительный" финансист, он оказывал сильное влияние на подход банка к Южной Африке.⁶⁷ После смерти Железного Тука, Энтони Уильяма Тука, его сын Энтони Фэвилл Тук увековечил линию квакерской банковской династии: он возглавлял Barclays в Великобритании с 1973 по 1981 год. В вопросах, касающихся политики Южной Африки и местных интересов Barclays, Тьюк брал пример с HFO - своего соратника по мировому финансовому патрициату. Они тесно общались в то время, когда Barclays подвергался ожесточенным атакам со стороны сторонников борьбы с апартеидом, лоббировавших дезинвестирование. Оппенгеймер убеждал его не сворачивать с намеченного пути. В 1986 году, после того как Оппенгеймер и Тьюк официально ушли на пенсию, Barclays решила выйти из Южной Африки. Anglo и De Beers вместе выкупили 30 процентов местного предложения Barclays, а их партнер по страхованию, Southern Life Association, взял 25 процентов. Хотя это привело к более тесному отождествлению Anglo и Barclays в общественном воображении, эта ассоциация имела гораздо более глубокие корни. В 1970-х годах под руководством HFO Anglo параллельно развивала множество банковских связей. Ее финансовые сети стали множиться. Фактически, группа стала играть исключительную роль в секторе финансовых услуг.

В 1973 и 1974 годах Anglo была вовлечена в серию сделок с участием, во-первых, голландской группы Nedbank и, во-вторых, Barclays, чьи южноафриканские операции были реструктурированы и выделены в Barclays National Bank. В результате этого процесса Anglo уступила Union Acceptances Limited, но получила долю в группе Nedbank. В 1974 году простая сводная сестра Anglo, Rand Selection Corporation, связала себя узами брака с Schlesinger Organisation. Созданная миниатюрным страховым и развлекательным магнатом И. У. Шлезингером, одним из самых выдающихся южноафриканских промышленников, организация после смерти И. У. несколько неуверенно контролировалась его наследником Джоном. На практике Джон Шлезингер предоставил свободу действий своей правой руке и главному управляющему, виртуозной, но меркантильной Мэнди Моросс. Моросс занимался имуществом и финансами Шлезингера. Когда организация Шлезингера сочеталась браком с Anglo, в ее существенное приданое входили богатые деньгами страховые компании под зонтиком African Eagle Life Assurance Society, а также самый быстрорастущий в стране банк с правом выкупа Wesbank.⁶⁸ Брак не был процветающим. Он продлился всего два года и распался из-за несовпадения ожиданий. Тем не менее союз дал Anglo возможность обменять Wesbank на значительную долю в Barclays National Bank. Это сделало Anglo крупнейшим местным акционером южноафриканского филиала Barclays. К концу правления HFO Anglo заняла позицию "значительного влияния" в южноафриканских финансах.⁶⁹

Вступление Anglo в коммерческие банки началось с Union Acceptances Limited (UAL). Приветливый и любезный Сидни Спиро, давний приверженец Оппенгеймера и член исполнительного комитета Anglo с 1963 года, руководил торговым банком Anglo с момента его основания, а впоследствии был его председателем. UAL процветала под крылом Спиро. Его деловые и социальные таланты хорошо подходили для этой роли, а ужесточение валютного контроля, запершего капитал внутри страны, пошло на пользу бизнесу. Вскоре UAL создал резервуар талантов и смог на равных конкурировать с известными лондонскими коллегами. Банк диверсифицировал свою деятельность, занявшись паевыми инвестиционными фондами, управленческим консалтингом и девелопментом недвижимости. Это привлекло местную конкуренцию. К 1961 году в стране было четыре торговых банка; несмотря на это, семь лет спустя Union Acceptances все еще оставался крупнейшим из них с общими активами в 142 миллиона рандов.⁷⁰ Когда Спиро покинул UAL в 1969 году, чтобы сменить Билла Уилсона в Charter Consolidated, судьба кредитора изменилась к худшему. Он столкнулся с трудностями в управлении. В какой-то мере эти проблемы были спровоцированы HFO. Он привлек дядю Стрилли Оппенгеймера Роджера Берри из кинокомпании Twentieth Century Fox на должность управляющего директора. У Берри не было опыта работы в банковской сфере, и он не справился с поставленной задачей.⁷¹ Его команда генеральных менеджеров становилась беспокойной и недовольной. Оппенгеймеру не удалось подавить восстание. Любые поспешные действия, объяснил он Спиро, были бы "совершенно неправильными" с точки зрения связей с общественностью, а также "нечестными по отношению к Роджеру".⁷² Оппенгеймер попал под огонь. Управляющий директор Lazard Марк Норман подталкивал и подталкивал его из Лондона. Он не верил в способность Берри утвердить свой авторитет в качестве "признанного лидера" среди генеральных менеджеров; он предложил отодвинуть Берри на второй план в пользу того, кто будет управлять бизнесом "профессионально, умело и энергично".⁷³

HFO временно отступил, что было инстинктивным порывом, когда нужно было сделать сложный выбор в отношении старших менеджеров. Он заверил Нормана, что Берри сможет продержаться несколько месяцев, "если ничего не пойдет резко не так".⁷⁴ Как выяснилось, Берри ушел в отставку менее чем через год работы на этом посту, а его преемник, еще один ставленник Оппенгеймера, продержался недолго. К началу 1970-х годов Union Acceptances столкнулась с трудноразрешимыми проблемами в управлении. Вероятно, именно это подтолкнуло HFO к тому, чтобы вывести Anglo из торгового бизнеса.⁷⁵ В 1973 году UAL объединилась с Syfrets Trust (фактически контролируемой страховой компанией Old Mutual с 23-процентным пакетом акций) и образовала Syfrual. Syfrual, в свою очередь, слилась с группой Nedbank, владельцем четвертого по величине коммерческого банка Южной Африки.⁷⁶ Полученный продукт, Nedsual, представлял собой огромный финансовый конгломерат с активами в 1600 миллионов рандов, что делало его третьим по величине финансовым учреждением в стране после Barclays National Bank (1830 миллионов рандов) и Standard Bank (1630 миллионов рандов). Хотя доля Anglo в Nedsual была снижена до 8 процентов, что HFO расценила как "чистую инвестицию", а не как "стратегический холдинг", Anglo получила место в совете директоров Nedbank.⁷⁷ Слияние укрепило авторитет Anglo в банковском и финансовом секторе.

С 1960-х годов сближение империи Оппенгеймера и африканерского финансового истеблишмента (в основном Sanlam, через сделку General Mining-Federale Mynbou) помогло разрядить этнический антагонизм в бизнесе. Постепенно это сняло остроту нападок на Оппенгеймера в африканерской националистической прессе и изменило калибровку политики белых. Однако даже в середине 1970-х годов Оппенгеймер сомневался в том, насколько далеко должно зайти англо-африканерское соглашение и чего оно может разумно достичь. Переписка HFO с Энтони Фэвиллом Тьюком отражает его опасения. Всем нам нравится идея о том, что мы будем иметь долю в вашем южноафриканском банке", - сообщил HFO Тьюку в 1974 году, после того как Barclays выделил свои местные операции.⁷⁸ Но он сомневался в целесообразности приобретения такой доли в партнерстве с Sanlam, как предлагал Тьюк. Оппенгеймер пояснил: "Мы изо всех сил старались (и до сих пор стараемся) тесно сотрудничать с африкаанс в горнодобывающей отрасли, но, честно говоря, это "партнерство" (о котором они много говорили, когда оно только начиналось) не оправдало себя на практике. Основная причина в том, что группа Sanlam во всех ее проявлениях занимается не только бизнесом в обычном смысле этого слова, но и захватом большей доли южноафриканской экономики для африкаанс интересов, политически благосклонных к правительству. В то время как мы, если бы покупали акции вашего южноафриканского банка, хотели бы по разумным деловым соображениям, а также по историческим и сентиментальным причинам подчеркнуть преимущества его членства в вашей международной группе"⁷⁹ Вслед за назначенной государством комиссией Францена на отечественные банки было оказано давление, чтобы они сократили долю своих иностранных владельцев и стали более ощутимо южноафриканскими. Оппенгеймер утверждал, что Sanlam будет трактовать этот запрет узко. Sanlam будет стремиться "африканеризовать" Barclays National Bank и объединить его с Volkskas, еще одним центральным игроком в африканерском националистическом истеблишменте.⁸⁰ В свою очередь, это, вероятно, приведет к трениям между Anglo и Sanlam, которых Оппенгеймер стремился избежать. Если же Anglo приобретет миноритарный пакет акций без Sanlam, это будет рассматриваться как "естественное продолжение давнего сотрудничества, не подразумевающее принципиального изменения контроля".⁸¹

Недоверие Оппенгеймера к Sanlam усилилось в ближайшие годы. Оно подогревалось амбициями страховщика в горнодобывающем секторе, которые не смогла погасить сделка General Mining-Federale Mynbou. В связи с этим в 1974-1976 годах развернулась одна из самых драматичных, затяжных, сложных и ожесточенных битв за поглощение в истории южноафриканской горнодобывающей промышленности: переполненная борьба за контроль над принадлежащей Великобритании Union Corporation. На разных этапах в борьбу вступали Barlow Rand, Gold Fields, General Mining и Anglo American. К концу борьбы Sanlam одержала победу над всеми претендентами. Компания General Mining, в то время являвшаяся стратегическим предприятием Sanlam через Federale Mynbou, приобрела 51 процент акций Union Corporation после яростного лоббирования со стороны представителя Sanlam Андриса Вассенаара. Он заручился дополнительной финансовой поддержкой африканерских компаний Volkskas и Rembrandt.⁸² Объединение General Mining и Union Corporation проложило путь к созданию в 1980 году горнодобывающей мамоны Gencor. На одном из этапов Anglo American поддержала предложение General Mining при условии, что Anglo получит в качестве компенсации платиновый и бумажный бизнес Union Corporation, Impala и Sappi, соответственно. Однако General Mining не захотела идти на такую уступку, и ее управляющий директор Вим де Вильерс продолжил работу без Anglo. Оппенгеймер считал, что, поглотив Union Corporation без Anglo, General Mining нарушила букву и дух соглашения, которое он заключил с Федерале Минбу в 1964 году. В то время было принято, что если Anglo или Federale Mynbou когда-либо столкнутся с перспективой приобретения доминирующего положения в любой из других горнодобывающих групп, работающих в Южной Африке, то "мы должны обсудить этот вопрос с целью совместного ведения этого бизнеса".Как бы то ни было, в июне 1974 года, когда HFO переписывался с председателем совета директоров Barclays, претензии Anglo к Sanlam по поводу Union Corporation еще не были инициированы. В любом случае Anglo получила бы приличную долю в Barclays National Bank, не обремененную страховой группой Afrikaner. Но путь к получению Anglo доли в Barclays пролегал через примечательный обходной путь, связанный с организацией Шлезингера.

В марте 1974 года Anglo American объявила о покупке страховой компании Schlesinger Insurance and Institutional Holdings за 160 миллионов рандов, которая осуществлялась через Rand Selection Corporation. Поскольку HFO считал Rand Selection "бледной имитацией" Anglo - ее роль заключалась в привлечении средств на проекты группы без размывания собственного капитала AAC, - он надеялся, что сделка придаст филиалу Anglo "особый и отличный от других характер".⁸⁵ Финансовая пресса была в восторге. Слияние увеличит активы Anglo на 800 миллионов рандов до более чем 5000 миллионов рандов, что будет иметь "умопомрачительные последствия" с точки зрения "огромной экономической мощи", писал один журналист.⁸⁶ Валовые активы Шлезингера в Великобритании, по мнению Financial Times, стоили 200 миллионов рандов.⁸⁷ Сделка была взаимовыгодной; в течение некоторого времени Джон Шлезингер стремился сократить свои доли в семейном бизнесе, и фактически Мэнди Моросс обратилась к Anglo первой.⁸⁸ Сохраняя управленческую автономию, организация Шлезингеров могла воспользоваться престижем и сетями Anglo в Европе. Anglo получила бы стратегическую позицию в сфере страхования жизни, которая в основном не входила в ее компетенцию. Помимо предложения 75-процентной доли в African Eagle Life (в число дочерних компаний которой входили два других страховщика - Guarantee Life и South African Eagle), Шлезингеры явились к банкетному столу с несколькими роскошными блюдами. Anglo впилась зубами в 69-процентный пакет акций Wesbank, 47-процентную долю в Sorec Ltd, второй по величине компании по продаже недвижимости в Южной Африке, и 55-процентную долю в Schlesinger European Investments. Слияние привлекло внимание левых критиков политики Оппенгеймера. Питер Рэндалл, кандидат в депутаты от Комитета социал-демократов на выборах 1974 года, использовал это как крючок для своей кампании. Он осудил слияние как яркую иллюстрацию "монополистического капитализма", которая опровергла "миф Прогрессивной партии о равенстве возможностей в капиталистической системе".Крошечная группа активистов Рэндалла попыталась обклеить штаб-квартиру Anglo брошюрами протеста, но была остановлена охранниками.⁹⁰ HFO, которого еще долго после его смерти будут демонизировать как архетип "белого монополистического капитала", был невозмутим. Я думаю, что если мы хотим иметь в Южной Африке компании, способные конкурировать по всему миру, - возразил он, - то мы должны иметь большие концентрации"⁹¹.

Более энергичные реверансы прозвучали не извне, а изнутри. Джон Шлезингер вскоре выразил в HFO свое беспокойство по поводу явного нежелания Anglo принимать "сколько-нибудь значимое участие" в британском бизнесе Шлезингеров.⁹² Он считал, что Мэнди Моросс плохо обращается с высшим руководством Anglo, особенно с Гэвином Релли. "Мэнди, без сомнения, самый целеустремленный человек из всех, с кем я когда-либо сталкивался, но вместе с этим он обладает значительной чувствительностью и потребностью в том, чтобы ему позволяли заниматься делом", - жаловался Шлезингер.⁹³ При всей своей деловой утонченности Моросс имел репутацию грубияна. Дональд Гордон, великий основатель страховой компании Liberty Life, заключал сделки с Джоном Шлезингером в 1960-х годах; будучи младшим партнером, он считал Моросса высокомерным и снисходительным.⁹⁴ Оппенгеймер с готовностью признал "способности и решительность Мэнди", но считал, что сын IW заблуждается. Приступая к слиянию, Anglo видела свою роль в качестве пассивных акционеров и "спящих партнеров", однако от корпорации требовали выделения значительных денежных сумм и принятия на себя больших и неопределенных рисков.⁹⁵ Все компании Шлезингера столкнулись с трудностями, заметил Оппенгеймер. Wesbank приходилось покрывать безнадежные долги в "совершенно ненормальных масштабах", а African Eagle была чрезмерно увлечена развитием недвижимости.⁹⁶ Отношения ухудшились. Моросс подал заявление об отставке из совета директоров Rand Selection Insurance Holdings после того, как руководители Anglo наговорили ему гадостей.Оппенгеймер отказался принять его, но с трудом скрыл свое раздражение: "Было бы глупо притворяться, что наша... сделка получилась совсем не такой, как мы все надеялись, и некоторое чувство разочарования со стороны каждого естественно и неизбежно"⁹⁸ Главное было "работать вместе" и поставить Schlesinger Organisation на прочную основу. Однако разногласия между двумя организациями оказались непримиримыми. Недовольство перешло в раздражение, и в феврале 1976 года под заголовком "Почему Мэнди угрюма" журнал The Economist заявил, что "предстоящий развод" Anglo с Schlesinger Organisation оставляет "ужасно много беспорядка, который нужно привести в порядок".⁹⁹ В Южной Африке Schlesinger res publica распалась. Моросс ушел, чтобы создать компанию AIM Management Group, которая стала одним из крупнейших игроков в индустрии взаимных фондов США. Компания Sorec Ltd была включена в состав Amaprop. Страховые компании были поглощены в Anglo American Life, которая позже слилась с Southern Life. Самым важным событием стало решение Anglo обменять Wesbank на 15 % выпущенного акционерного капитала Barclays National Bank.¹⁰⁰ Приобретя эту долю, Anglo помогла Barclays противостоять критике, связанной с исключительным иностранным владением. Anglo также подготовила почву для последующего выкупа Barclays. Между тем прочные связи группы со Standard Bank и Nedsual заложили основу для мощного альянса и послужили возведению финансовой стены, казавшейся "неприступной для атаки финансовых интересов африканеров".¹⁰¹

Структура, культура и преемственность

К 1976 году компании из группы Anglo доминировали во всех отраслях южноафриканской экономики, за исключением сельского хозяйства. Все пять крупнейших горнодобывающих компаний были инвестиционными компаниями Anglo. В обрабатывающей промышленности Anglo либо контролировала, либо имела значительную миноритарную долю в пяти из десяти крупнейших промышленных предприятий. Группа владела двумя из десяти крупнейших компаний в сфере недвижимости. В строительстве созданная Anglo компания LTA конкурировала за долю рынка с Murray & Roberts. В финансовой сфере Anglo укрепила свои связи с Barclays National Bank, Standard Bank и Nedsual; группе также удалось взять под свое крыло одну из трех крупнейших в стране страховых компаний African Eagle.¹⁰²

Ошеломляющая скорость роста Anglo, связанная с ее диверсификацией в каждый уголок экономики, означала, что группа росла "как Топси", по словам Гэвина Релли.¹⁰³ Поскольку Оппенгеймер считал, что излишнее администрирование приводит к раздуванию расходов и отвлекает от духа предпринимательства, он не был "человеком управления". Но к 1970-м годам он осознал, что многие корпоративные механизмы Anglo стали излишними или устаревшими. Корпоративную и финансовую структуру группы необходимо было привести в соответствие с требованиями времени. Подход к управлению персоналом и административной работе должен был стать более профессиональным. Соответственно, по мере того как Оппенгеймер расширял империю Anglo American, он руководил параллельным процессом консолидации и реорганизации корпораций. В основном этим занимался Гэвин Релли после своего возвращения в Йоханнесбург из Канады. В середине 1970-х годов были реорганизованы подразделения Anglo, занимающиеся добычей золота, угля и оказанием корпоративных услуг. В 1977 году Anglo объединилась с Rand Selection Corporation в результате сделки, спонсором которой выступила De Beers. Договорное участие Rand Selection в новом бизнесе Anglo оказалось в некотором роде обузой, поскольку у альтер-эго Anglo не хватало ресурсов для его реализации. Хотя инвестиции Anglo и Rand Selection были во многом одинаковыми - и, следовательно, их дивидендный поток на пропорциональной основе был схожим, - у Rand Selection не было прибыльного управленческого бизнеса Anglo, чтобы генерировать поток доходов. Кроме того, после распада брака с организацией Шлезингера Rand Selection осталась без какого-либо особого смысла существования. Слияние Anglo и Rand Selection, тем не менее, привело к серьезным изменениям в структуре группы: De Beers стала крупнейшим акционером Anglo.

Другой стороной организационной монеты была "децентрализация 44 Main Street".¹⁰⁴ Долгосрочное планирование, если оно имело место, традиционно было прерогативой Эрнеста Оппенгеймера и его сына. Обычно оно проводилось в святилище Брентхерст, где спокойствие садов располагало к созерцанию. Лишь в последние годы председательства ХФО высшее руководство Anglo стало ежегодно собираться в Мбулве, старом поместье Чарльза Энгельхарда, чтобы более формально рассмотреть планы подразделений, которые могли иметь долгосрочные последствия для целостности группы. Будучи председателями совета директоров, Эрнест и Гарри принимали непосредственное участие в повседневном процессе принятия решений для всей группы. Однако по мере расширения Anglo стало невозможно принимать все решения в центре. Поэтому большая степень ответственности была передана руководителям операционных подразделений. Им была предоставлена свобода действий по созданию нового бизнеса, в то время как HFO сохранил за собой окончательный контроль над стратегией группы, инвестициями и разработкой политики, и эту роль разделяли и поддерживали члены исполнительного комитета Anglo. В 1974 году был создан операционный комитет (Opco), председателем которого стал Релли, а по бокам от него - Джулиан Огилви Томпсон и Гордон Уодделл. Он взял на себя ответственность за повседневное управление организацией в части развития персонала, финансов и управления показателями операционных подразделений (и компаний группы) в сравнении с их бюджетами.¹⁰⁵ Opco сформулировал методы большей децентрализации полномочий операционных подразделений и работал над лучшей интеграцией их технических и административных функций.

Если организационная и групповая структура Anglo претерпела нечто вроде революции во время пребывания HFO в должности, то ее институциональная культура, казалось, застыла в аспиде. Когда в 1974 году произошло слияние с Schlesinger Organisation, газета Financial Mail задалась вопросом, как команда индивидуалистичных, молодых и гибких финансистов Мэнди Моросс с их "имиджем go-go" сможет адаптироваться к "степенному" и "традиционному" стилю Anglo: "Смешаются ли в этом случае масло и вода?" - с сомнением спросил журнал.¹⁰⁶ Ответ, полученный два года спустя, был однозначно отрицательным, хотя это было связано не только с коммерческими, но и с культурными соображениями. Тон и тон Anglo, как его воспринимали новички и незнакомцы на 44 Main Street, исходил из кабинета председателя. Преданность, традиции и благоразумие лежали в основе культуры руководства Anglo. Для HFO не было принято заводить широкие и тесные контакты в организации; отчасти из-за своей инстинктивной сдержанности он предпочитал общаться с небольшой группой братьев. За пределами Anglo HFO долгое время был членом масонов, старейшей в мире братской организации, чьи кодексы и ритуалы казались посторонним окутанными тайной. Он был посвящен в ложу Ричарда Гидди в Кимберли в 1943 году, а к 1958 году "достиг второй и третьей степеней".¹⁰⁷ Время от времени членов ложи, пользовавшихся покровительством Оппенгеймера, приглашали на обед в его элегантно отделанную частную столовую. Здесь, за черным лакированным столом, стюарды в белых перчатках подавали амброзию, пищу англоязычных богов, запивая ее роскошными винами на выбор. По воспоминаниям некоторых англоязычных руководителей, это был опыт, достойный любого ресторана со звездой Мишлен.

В Брентхерсте каждый второй вечер устраивались ужины в черных галстуках, которые служили социальной точкой опоры Anglo. Эти мероприятия были корпоративным клеем, который скреплял высший эшелон Anglo. За их организацию отвечала Бриджет Оппенгеймер, которая следила за их безупречным проведением. Многие корпоративные жены, особенно молодые, испытывали страх перед председателем. Они с особым страхом ожидали, что их посадят рядом с ним за ужином. Светские беседы не были сильной стороной HFO; он очень легко скучал. Он начинал возиться с запонками - верный признак ослабления интереса к разговору, - а затем на его обычно внимательные карие глаза опускался остекленевший взгляд. В сочетании с риктусовой ухмылкой этот стеклянный взгляд выдавал его полнейшую скуку. Бриджет, при всем ее величии, могла быть теплой и увлекательной хозяйкой. Она располагала к себе гостей и делала из гостеприимства искусство. Однако единственным недостатком, с которым "БДО" не мог мириться, было пренебрежение пунктуальностью. Гостей, не явившихся в назначенный час, ждал прохладный прием и язвительная запись в одном из ее личных блокнотов. Обеды в Брентхерсте проходили в определенном ритме. Гости переходили из гостиной в столовую, как только их бокалы с шампанским опустевали. Ровно в 8.30 вечера подавалось первое блюдо. В поместье Брентхерст имелся феноменальный винный погреб, в котором хранились вина, собранные из терруаров всех уголков Земли. После того как в 1973 году директор De Beers (и друг HFO) барон Эдмон де Ротшильд приобрел Château Clarke, бордоские вина Ротшильда регулярно появлялись в меню Бриджит. Еще одним фаворитом было вино Château Haut-Brion. Когда ужин подходил к концу, женщины уходили, оставляя мужчин курить сигары и обсуждать проблемы прошедшего дня за бокалом коньяка.

Племенные обычаи Anglo могли показаться душными или допотопными даже по стандартам того времени, но было бы несправедливо представлять организацию как склеротическую. Остроумие и молодость все еще высоко ценились, и нигде так не ценились, как в кабинете председателя. В январе 1970 года Адриан Доул, вдумчивый 25-летний парень с опытом работы в отделе финансового планирования группы Anglo, ехал с женой и четырехмесячным ребенком из Дурбана в Кейптаун, собираясь начать обучение по программе MBA, когда Гордон Уодделл разыскал его в отеле в Порт-Элизабет. Уодделл предложил ему работу в качестве личного помощника HFO, и Доулл быстро отказался от планов продолжить обучение, отдав предпочтение этой должности. Оппенгеймер ввел Доулла в доверие "до удивительной степени".¹⁰⁸ Помощникам по хозяйственной части негласно доверяли сохранять "частную жизнь и конфиденциальность" председателя. Более того, HFO интересовался мнениями и идеями своих личных помощников и внимательно к ним прислушивался. Преемник Доулла, Ник Димонт (сын соперника ХФО за пост канцлера UCT, судьи Мариуса Димонта), проработал в Anglo около шести месяцев, когда спросил Доулла, может ли он подвезти канцлера UCT на самолете Anglo: Димонту нужно было посетить церемонию вручения дипломов о высшем образовании в Кейптауне, где Оппенгеймер должен был его напутствовать. Председатель с радостью согласился. Некоторое время спустя Зак де Бир предложил Димонту стать помощником главы HFO. Димонт считал, что интерес Оппенгеймера к молодежи отчасти объясняется его "почти мальчишеским энтузиазмом к новым идеям".¹⁰⁹ Как и другие помощники, Димонт получил возможность познакомиться с более частной стороной жизни своего директора. Во время поездки в Англию, где они остановились у Раймонда Оппенгеймера в Уайт-Уолтеме, Х.Ф.О. взял Димонта на экскурсию в Оксфорд. Он показал Димонту свои старые комнаты в Крайст-Черч и с нежностью и ностальгией вспоминал студенческие годы.

Поощрение Оппенгеймером молодых людей в Anglo выходило за рамки его внутреннего круга помощников шерифа. Тони Трахар, трудолюбивый дипломированный бухгалтер, получивший образование в Витсе, пришел в отдел финансового планирования в качестве стажера-менеджера в 1974 году в возрасте 25 лет. Его учебу в университете спонсировала компания Anglo, а Сидни Спиро был другом семьи. Примерно через год после того, как он впервые побывал на ужине в Брентхерсте, Трахар решил ответить на приглашение взаимностью. В то время он был холостяком, живущим со своей овдовевшей матерью, и, взяв часть своей зарплаты, купил две бутылки французского шампанского и говядину высшего сорта.¹¹⁰ Зимним ледяным вечером в Йоханнесбурге Оппенгеймеры прибыли в восемь вечера в сопровождении Отто Краузе, Пэтси Керлвис (одной из немногих людей в кругу близкого окружения Оппенгеймеров, чья дружба не была окрашена почтением), а также Робина Кроуфорда (человека из De Beers) и его жены Дженни. К сожалению, Трахар не предупредил повара, когда ставить говядину в духовку, и к 8.30 вечера Бриджет с беспокойством поглядывала на часы. В итоге частично приготовленный кусок говядины появился в 9 вечера, и к этому времени посетители ужина были уже изрядно намазаны маслом. Вечер завершился тем, что HFO и напыщенная Пэтси Керлвис стояли у костра и пели немецкие песни.

Трахар был одним из многих младотурков, родившихся в 1940-х или начале 1950-х годов, которые пользовались вниманием председателя совета директоров и были втянуты в социальную орбиту семьи. В дальнейшем они заняли очень высокие посты в Anglo. В 1990-х годах Трахар, будучи генеральным директором, а затем председателем совета директоров Mondi, превратил дочернюю компанию Anglo в одну из самых успешных в Европе групп по производству целлюлозы, бумаги и упаковки. В 2000 году он сменил Огилви Томпсона на посту генерального директора Anglo American plc, ставшей результатом слияния корпорации Anglo American с Minorco. Когда Трахар возглавил объединенную компанию в Лондоне - в 1999 году Anglo перенесла свой основной листинг в британскую столицу, - его коллегой на посту управляющего директора De Beers был Гэри Ральф, высокий елейный выпускник Кембриджа, чье обучение в университете также оплачивала Anglo. Корпорация отправила его в Фенс на стипендию; и хотя он не был обязан возвращать деньги натурой, по возвращении домой в 1966 году Ральф начал карьеру на Мэйн-стрит, 44. После работы в золотом подразделении Anglo, где он объединился с "новым мальчиком" Ники Оппенгеймером (Nicky Oppenheimer), с 1974 года Ральф посвятил себя алмазному бизнесу.¹¹¹ Партнерство с Ники продолжалось, и его близость к семье становилась все более тесной. Политические пристрастия Ральфа были дополнительным отличием: энтузиаст Прогрессивной партии и свободно говорящий по-французски, он сопровождал Хелен Сюзман и Колина Эглина в поездке в Сенегал в 1972 году и служил их переводчиком.

Самым политически подкованным из младотурков был Бобби Годселл, тонкий мыслитель с твердыми либеральными убеждениями и заботой о корпоративном гражданстве. Он пришел в Anglo, вооружившись дипломом по социологии, полученным в Университете Наталя, и имея за плечами опыт участия в дурбанской организации "Молодые прогрессисты". Годселл пришел в корпорацию в 1974 году в качестве одного из двух помощников Алекса Борейна, которому было поручено консультировать комитет по трудовым отношениям Anglo по вопросам улучшения положения чернокожих работников. Поначалу его смущала связь с "большой капиталистической организацией", известной своим пособничеством трудовым мигрантам. "Я говорил людям, что работаю на Борайн, а не на Англо", - усмехался Годселл много лет спустя.¹¹² Другим адъютантом Борайн был Клем Сантер, уроженец Великобритании. Бывший уикхэмист и выпускник Оксфордского университета, Сантер уже успел побывать в Charter Consolidated в качестве стажера-менеджера, после чего работал в Лусаке на Anglo. В отличие от Сантера, Годселл вряд ли был создан по образцу Anglo: сын отца-ремесленника и матери-бухгалтера, он получил образование в Grosvenor Boys' High в Дурбане, государственной школе в суровом рабочем классе в пригороде Блаффа, расположенном на берегу порта. Но он быстро завоевал доверие HFO как человек, обладающий острым политическим чутьем. Годселл держал руку на пульсе бурных производственных отношений в Южной Африке. Сантер, в свою очередь, стал широко известен в 1980-х годах благодаря разработанным им сценариям "высокого пути" и "низкого пути" - двум альтернативным вариантам межрасовых переговоров или конфронтации, которые открывались перед Южной Африкой. Оппенгеймер был склонен смотреть на эти упражнения в сценарном планировании с язвительным недоумением. После одной из презентаций Сантера HFO повернулся к нему с недоуменным выражением лица - голова была наклонена на одну сторону - и мягко осведомился: "Все это очень интересно, но стоит ли заниматься этим в рабочее время?"¹¹³ Годселл стал главным исполнительным директором золото-уранового подразделения Anglo в 1990-х годах и продолжал возглавлять его преемника, AngloGold (позже AngloGold Ashanti), в новом веке. Сантер возглавлял то же подразделение и закончил свою карьеру в Anglo в качестве главы Фонда председателя.

Из всех двадцати- и тридцатилетних, вошедших в двери Anglo в период с 1966 по 1974 год, ближе всех к семье оказался невысокого роста, тихий, мягкий американец Генри "Хэнк" Слэк. Бывший студент исторического факультета Принстонского университета (во время университетских каникул он занимался с двумя дочерьми Чарльза и Джейн Энгельгард), Слэк впервые встретился с HFO в 1969 году в доме Энгельгардов в Крагвуде. В то время ему было всего 19 лет. Подстегиваемый собственным интересом к Южной Африке и подбадриваемый связью с Энгельхардом, Слэк незадолго до окончания университета написал непосредственно HFO и попросился к нему на стажировку. В 1972 году он поступил на работу в отдел инвестиционных исследований Anglo; то, что начиналось как краткосрочная стажировка, переросло в карьеру, и через четыре года Слэк занял должность помощника главы HFO. Эту роль он выполнял до выхода своего директора на пенсию. Гарри Оппенгеймер поощрял молодых людей поощрять других молодых людей", - вспоминал Слэк об этом периоде под опекой HFO.¹¹⁴ Слэк, Трахар, Ральф, Годселл, Сантер и еще несколько современников - в частности, Тони Леа, финансовый босс, и Роджер Филлимор, один из множества крестников HFO, - вместе составляли неформальное собрание. Кит Акатт в шутку окрестил их "Ревко", комитетом революционеров. Если они обращались к председателю с идеей или планом, он тщательно их рассматривал. Председатель пользовался властью как благосклонный монарх - его подход был совещательным и направленным на достижение консенсуса, - а бунтари имели доступ к его двору. Филлимор, обладавший серебряным языком и забавным остроумием, получил от своего крестного отца преимущество. HFO устроил его в Англию после учебы в университете в Южной Африке и организовал для него место в Charter Consolidated. Я начал работать с 1 ноября 1972 года за огромную сумму в 90 фунтов стерлингов в месяц - мое первое упражнение в эксплуатации", - вспоминал он позже.¹¹⁵ В конце концов Филлимор вернулся в Йоханнесбург через люксембургский офис E Oppenheimer and Son и занял несколько ключевых должностей в Anglo, включая должность секретаря исполнительного комитета. Венцом его карьеры в группе стала должность совместного управляющего директора Minorco с Тони Лиа (в этот период Слэк возглавлял операционный комитет Minorco, состоящий из трех человек), пока различные корпоративные неурядицы не привели к уходу Филлимора в 1992 году.

Младшие турки заняли высокие руководящие посты только в конце 1980-х и 1990-х годов, после ухода HFO на пенсию. Тем не менее на Мэйн-стрит, 44, происходила медленная, но ощутимая смена караула. Тед Браун и Даг Бэкингем вышли из состава правления Anglo в 1974 году. Джон Шиллинг, который в 1963 году принял угольное подразделение от Тома Коултера и руководил им до 1969 года, вышел из состава совета директоров в 1975 году. После смерти Р. Б. Хагарта Билл Уилсон в 1970 году был назначен заместителем председателя совета директоров наряду с Китом Акуттом, но в конце 1975 года, когда наступила осень, он отказался от этой роли, хотя и сохранил за собой директорский пост. Зак де Бир, Гай Николсон и Питер Гуш, тридцатилетний финансовый директор Anglo, вошли в состав совета директоров в 1974 году, одновременно с Ники Оппенгеймер. Ники еще не исполнилось 30 лет, и хотя ожидалось, что однажды он пойдет по стопам отца на пост председателя совета директоров, гарантируя тем самым преемственность семьи, это событие казалось далеким. Тем временем HFO начал ощущать свой возраст. Впервые он почувствовал наступление старости поздним летним днем в марте 1977 года. Сидя на террасе своего дома в Маурицфонтейне, Оппенгеймер в возрасте 68 лет с удовольствием осматривал зеленый оазис, который они с Джоан Пим выкопали из пыльной пустыни Кимберли. Я понял, что больше никогда в жизни не смогу разбить такой сад". 26 мая 1977 года Гэвин Релли стал заместителем председателя совета директоров Anglo, а 2 ноября 1978 года он сменил ГФО на посту председателя исполнительного комитета.

Релли был во многом преемником Оппенгеймера. Он был подходящего возраста и обладал необходимой серьезностью. Красноречивый, пользующийся широкой симпатией, прямолинейный ветеран организации, он служил в разных местах, в том числе в Замбии, которая, по мнению HFO, была хорошим полигоном для проверки характера. Релли прекрасно разбирался в жизни группы, и хотя он не мог сравниться с Оппенгеймером в интеллектуальном любопытстве, он был эрудирован и прекрасно понимал особенности политической динамики Южной Африки. Общительный человек, Релли хорошо сходился с людьми и чувствовал себя на редкость комфортно. Он был прирожденным лидером и надежным доверенным лицом, которого его наставник ценил за честность и преданность. Нельзя сказать, что Оппенгеймер не замечал изъянов в доспехах Релли. Чарльз Энгельгард однажды сравнил тактику переговоров Релли в зале заседаний с тактикой рыбака, который пытается поймать рыбу, многократно ударяя ее мухой по голове, и HFO весело посмеялся над этим сравнением. Пожалуй, более интригующим был вопрос о том, кто в конечном итоге займет место Релли. В 1978 году очевидными кандидатами были Уодделл и Огилви Томпсон. Несмотря на свою фамилию, Ники все еще оставался неизвестной величиной. Он был сдержанным и самодостаточным, доброжелательным и порядочным, но в обстановке жестокой конкуренции, которая скрывалась под несколькими полированными слоями клубной коллегиальности, некоторые из коллег Ники говорили, что его деятельность остается загадкой. Со всеми корпоративными интригами на Мэйн-стрит, 44, Англо иногда напоминал флорентийский дворец времен правления Медичи; главный эредитарий всегда был подвержен нападкам. На самом деле Ники спокойно осваивал алмазный бизнес и разбирался в хитросплетениях компании E Oppenheimer and Son.

В случае с Уодделлом все претензии на трон, которые он мог предъявить в силу своего брака с Мэри, теоретически должны были быть сведены на нет после язвительного развода супругов в 1971 году. Мэри освободилась из позолоченной клетки Брентхерста, выйдя замуж за Уодделла в возрасте 21 года, но ее брак с человеком, который (при всей его харизме) оказался темпераментно несовместимым, накладывал свои ограничения. Разговоры об их расставании появились в газетной прессе в марте 1971 года, а вскоре о них заговорили журналисты. По мере того как Мэри и Гордон отдалялись друг от друга, Мэри все больше времени проводила со своим инструктором по верховой езде. Джонсон бесцеремонно опроверг эти слухи: "Мне платят за то, что я катаю лошадей Оппенгеймера, и это все, что я делаю". Бриджет считала Билла Джонсона выскочкой и расчетливым ухажером; она была в ярости от того, что грязное белье ее дочери выставляется на всеобщее обозрение. Резко критикуя своих отпрысков в лучшие времена, Бриджет недвусмысленно высказала свое недовольство Мэри. Неодобрение Г. Ф. О. было выражено в более сдержанной форме. Он поручил Доулу написать Джонсону: "Мистер Оппенгеймер в нынешних обстоятельствах не считает правильным, чтобы лошадь, зарегистрированная на его имя, участвовала или ездила на вас на выставках".

После короткого примирения в Риме в мае брак распался безвозвратно. В августе в прессе появились фотографии, на которых Мэри покидает супружеский дом с частью своих вещей, отправляясь без дочерей к своим друзьям Робину и Лиз Уилсон. Гордон подал на развод по причине дезертирства, а Мэри впоследствии пыталась укрыться от бури СМИ в Лондоне. И сам разрыв - разрушение публичного фасада - и назойливый интерес прессы сильно тяготили семью. HFO и Бриджет оказывали давление на Мэри, чтобы она не выступала в суде, дабы избежать дальнейшей дурной прессы. Тем не менее, судебное разбирательство оказалось неприятным. Судья присудил Гордону единоличную опеку над Викторией и Ребеккой, что было самым необычным и неожиданным решением. Это был огромный удар для Мэри и глубокая тревога для девочек.

В то время родители Мэри винили ее в крахе брака. По их мнению, это было нарушением общественной презентабельности, источником не только горя, но и позора. По сути, они встали на сторону Гордона. Когда Мэри и Ники росли, Г. Ф. О. не всегда был самым внимательным отцом: он часто отсутствовал, и, оглядываясь назад, он чувствовал раскаяние по поводу своих отцовских недостатков. Однако то, что он и Бриджит не поддержали Мэри при разводе с Гордоном, стало самым большим сожалением ХФО. Между тем еще долгое время после расторжения брака дочери Бриджет не переставала относиться к Уодделлу ("Уодди", как она ласково называла бывшего зятя).

Отношения Мэри с Джонсоном не получили благословения родителей. Бриджет считала, что Джонсон никогда не впишется в семью, и редко упускала возможность высказать это в интимной обстановке. Когда 23 декабря 1972 года влюбленные связали себя узами брака на скромной церемонии, проведенной окружным комиссаром Манзини в Свазиленде, ни один из членов семьи Оппенгеймеров не присутствовал. Мэри Джонсон освоилась в новой, более беззаботной жизни, фрагменты которой она регулярно публиковала в колонке газеты Rand Daily Mail с 1973 по 1976 год. Но при всем своем блефовом обаянии Джонсон имел свои недостатки, и в 1977 году пара рассталась. Еще один развод разворачивался под неумолимым взглядом общественности.

В конце концов судьба Мэри изменилась. К концу десятилетия она сошлась с партнером, которого родители сочли более подходящим, и который (как и Уодделл до него) заслужил их расположение. 16 февраля 1979 года епископальный епископ Нью-Джерси Меллик Белшоу (двоюродный брат Хэнка Слэка) возглавил церемонию бракосочетания Мэри и Слэка в небольшой часовне в Бернардсвилле, штат Нью-Джерси, на которой присутствовали ХФО, Бриджет и Ники. После этого был устроен прием в Крагвуде, резиденции Джейн Энгельгард. В 1980 году Мэри родила третью дочь, Джессику Бриджет; сестра Джессики, Рэйчел Элизабет, появилась на свет тремя годами позже. Вскоре после свадьбы Хэнк и Мэри успешно добились совместной опеки над Викторией и Ребеккой (несмотря на первоначальный отказ Гордона), и две старшие девочки постепенно стали проводить больше времени под крышей матери, чем отца.

Хэнк Слэк и Мэри в Крагвуде в день свадьбы, с Бриджет Оппенгеймер и HFO, 16 февраля 1979 года. (Библиотека Брентхерста)

Когда союз с Гордоном распался, неназванные газетные источники, симпатизирующие Мэри, объяснили разрыв "преданностью Уодделла своей работе в Anglo".¹²⁰ Некоторые его коллеги могли надеяться, что карьерные перспективы Уодделла уменьшатся после развода, но эти надежды быстро испарились. Уодделл сохранил свои амбиции по продвижению по службе, а ХФО сохранил свою симпатию к бывшему зятю. В конце концов, он был опекуном двух старших внучек Оппенгеймера. Уодделл закрепился в англоязычном истеблишменте. В 1971 году он вступил в Прогрессивную партию, получив южноафриканское гражданство, и на выборах 1974 года выиграл для партии место на севере Йоханнесбурга. Уодделл успешно совмещал политическое призвание с руководящими обязанностями в Anglo и JCI. В 1979 году Релли написал Оппенгеймеру, что "вероятно, настало время, чтобы Гордон стал наследником" в JCI; два года спустя Уодделл сменил Альберта Робинсона на посту председателя правления горнодобывающей компании.¹²¹ Такая престижная должность, по мнению многих, была идеальной ступенькой к высшему посту в Anglo.

К концу 1970-х годов Зак де Бир стал еще одной заметной фигурой в коридорах Anglo. После пребывания в качестве вице-короля HFO в Замбии он вернулся в головной офис в качестве начальника отдела трудовых ресурсов. Но в HFO считали, что бывший парламентарий может внести свой самый ценный вклад в политику, а не в бизнес. Так и случилось: в 1977 году де Бир был возвращен в парламент от партии "Прогс" в качестве члена парламента от Парктауна, в то время как он все еще работал в компании Anglo. Релли не одобрял это соглашение "половина на половину", считая его "не слишком удовлетворительным для всех нас". Он считал, что Де Биру следует заняться политикой, по крайней мере, до тех пор, пока "конвульсии" в Национальной партии не улягутся.¹²² В 1980 году Де Бир оставил свой пост, чтобы посвятить себя работе в Anglo. Он занял пост председателя Anglo American Life. Однако Оппенгеймер никогда не рассматривал де Бира, способного, но вялого, как серьезного претендента на высший пост на Мэйн-стрит, 44. Гораздо более вероятной перспективой был Огилви Томпсон, который входил в операционный комитет, и чей незаурядный интеллект и чутье в области финансов высоко ценил HFO. "Пожалуй, это самый умный руководитель, который когда-либо был у нас в группе", - заметил Оппенгеймер о JOT в своих мемуарах.¹²³ Сила Огилви Томпсона заключалась в его абсолютном владении делами группы, его способности принимать ледяные решения и его невероятной трудовой этике. Он не обладал округлыми политическими взглядами Релли: действительно, JOT имел репутацию человека, который иногда высказывал за столом заседаний совета директоров мягко говоря реакционные взгляды, отчасти для собственного развлечения. Он также не отличался умением общаться с людьми. Медлительность раздражала его, и он был мастером отмазываться. "Бич секретарей, которые осмеливаются появляться в брючных костюмах" - так одно финансовое издание охарактеризовало JOT, приверженца приличий.¹²⁴ Но никто не сомневался в гениальности Огилви Томпсона и его преданности группе. Однажды, много лет спустя, Оппенгеймер проводил часть летнего отпуска на своей частной охотничьей ферме Нтома в Восточном Трансваале, когда его тогдашний помощник Клиффорд Элфик, чувствуя растущую скуку своего босса, предложил навестить JOT на его соседней ферме в заповеднике Клазери. Там, в палящий полуденный зной, они обнаружили Огилви Томпсона, сидящего за стальным столом в водоеме, по колено в воде. На нем был шлем с прикрепленной к нему солнечной батареей. Это хитроумное приспособление приводило в действие вентилятор, который дул на лоб Джота, охлаждая его, пока он яростно просматривал многочисленные кипы бумаг Anglo и De Beers.

Компания E Oppenheimer and Son владела долями в различных алмазоторговых компаниях и играла связующую роль в продаже алмазного бизнеса. Именно здесь Огилви Томпсон научился своему ремеслу и освоил корпоративные и финансовые структуры группы. Спустя двадцать лет его зарплата по-прежнему выплачивалась семейной фирмой. Это была ассоциация, которая помогла ему хорошо себя зарекомендовать. Когда HFO начал задумываться о выходе на пенсию, он написал конфиденциальное письмо Филипу Оппенгеймеру, тогдашнему президенту Центральной торговой организации, и подробно рассказал о достоинствах JOT. Из всех старших сотрудников Anglo и De Beers, ставших акционерами E Oppenheimer and Son, HFO сказал своему кузену: "Только Джулиан обладает темпераментом, интеллектом и воображением, чтобы быть или рассматривать себя как нашего партнера в полном смысле этого слова".Релли был "первоклассным человеком", но, хотя он и был "рад и благодарен" быть партнером в семейном концерне, сколько бы акций ни принадлежало ему в "Оппенгеймер и сын", он никогда не сможет "прочувствовать "в своих костях", что на самом деле представляет собой такая частная фирма, как наша". По мнению Оппенгеймера, Релли "никогда не станет предпринимателем".

Тони Трахар и Энтони Оппенгеймер. (Библиотека Брентхерста)

Причина столь пространного изложения HFO заключалась в том, что он размышлял о будущем Ники и сына Филипа, Энтони, в группе. Эти два сына отличались от своих отцов в некоторых отношениях, в стиле руководства и способностях. Их погружение в бизнес происходило в совершенно ином контексте, чем ученичество Эрнеста в HFO или посвящение Филипа его отцом, Отто. В то время Энтони Оппенгеймер пробивался по карьерной лестнице в алмазной промышленности; как и Ники, он был окружен сотрудниками компании, которые оценивали его не как династического наследника с божественными правами на царствование, а просто как коллегу, с которым они конкурировали за продвижение. По мере того как полномочия по принятию решений переходили к профессиональным менеджерам в операционных подразделениях Anglo, HFO все больше беспокоился о способности семьи сохранять значимую степень контроля над всей группой. Только через "правильно организованную семейную фирму" они могли надеяться на успех, подчеркивал он Филипу. На пике золотого ажиотажа в 1980 году, когда цена на золото взлетела до рекордных 850 долларов за унцию, компания "Оппенгеймер и сын" достигла рыночной стоимости в 450 миллионов долларов. Это, конечно, не могло не сказаться, отметил HFO, но само по себе это было недостаточно, чтобы защитить интересы семьи в группе. Он пояснил далее:

Вы и я по-прежнему обладаем огромным авторитетом, доставшимся нам от отцов; но это относится к тем временам, когда Группа была меньше и проще, и можно было быть хорошо осведомленным обо всех ее разветвлениях и при необходимости оказывать решающее влияние на все вопросы, имеющие реальное значение. Ситуация, в которую попали Энтони и Ники, совсем другая, гораздо более масштабная и сложная. Эти размеры и сложность, а также деловая мода нынешнего времени привели к тому, что профессиональные менеджеры, практически не имеющие финансовой заинтересованности в бизнесе, все больше и больше ужесточают контроль, и это делает все более трудным для тех менеджеров, которые должны отвечать за центральную политику группы, осуществлять эффективный контроль над менеджерами, несущими прямую ответственность за основные подразделения на периферии. Фактически мы достигли точки, когда вы в Лондоне и я в Южной Африке, а также Джулиан из следующего поколения - практически все, что стоит на пути завершения этого процесса, со всеми вытекающими отсюда рисками не только для положения нашей семейной фирмы, но и для целостности группы как таковой. В Anglo American нет "внешних" директоров (если только вас, меня и Ники не следует относить к "внешним" директорам, поскольку только мы трое не являемся, прямо или косвенно, сотрудниками компании), и хотя в De Beers есть внешние директора (Эдмонд и Эвелин [де Ротшильд])... вряд ли можно сказать, что они очень эффективны.

HFO считал, что если семья хочет сохранить степень значительного контроля, то она должна провести четкое различие между функциями членов семьи, а также доверенных лиц (таких как JOT), которые квалифицируются как партнеры в E Oppenheimer and Son, и функциями "сотрудников Anglo/De Beers/ CSO". Мы не должны думать, что этого нельзя достичь, если Энтони и Ники не являются ведущими чиновниками, а также ключевыми директорами в основных компаниях группы". По мнению HFO, семья может сохранять эффективный контроль над основными политическими решениями (и выбором старших администраторов), если она не будет пытаться контролировать повседневное управление.

В общем, Оппенгеймер был убежден, что для Энтони, как и для Ники, правильным будет отказаться от линейного управления и использовать свое влияние в качестве директора различных компаний группы. Я не думаю, что, когда мы уйдем, Энтони или Ники обязательно должны стремиться стать главными исполнительными директорами в своих областях. Однако они могли бы, если мы предпримем необходимые шаги... быть в состоянии... оказывать, будучи директорами крупных компаний группы, важное влияние при принятии политических решений". Филипп может возразить, предвидел HFO, что в этом случае у Энтони будет слишком мало работы и слишком много свободного времени. Но это не обязательно плохо. Важно иметь время для размышлений; оглядываясь на свою жизнь, HFO считал, что "если бы я уделял больше времени своим книгам, картинам, лошадям и семье, я бы получал больше удовольствия и не имел бы меньше денег". Его мотивировало то, что он оказался в редком, если не сказать уникальном положении, когда мог контролировать политику группы компаний такого размера и разнообразия, как Anglo и De Beers, через частную семейную фирму, и все, что это означало для его сферы влияния, выходящей за рамки бизнеса в "обычном, узком понимании этого слова". К "необходимым шагам", о которых говорил HFO, относилось расширение состава совета директоров Anglo и поиск "подходящих людей" в качестве "внешних директоров": союзников, которые укрепили бы влияние семьи и помогли бы противостоять центробежным силам, набирающим силу внутри группы. "Дело срочное, и мы не можем позволить себе ждать, пока существующие директора уйдут из жизни, чтобы освободить место для новых назначений", - сказал Филипу HFO. Ведь при нормальном ходе природы мы, скорее всего, вымрем одними из первых!

Как только его перо овладело его кипящим мозгом, HFO начал действовать целенаправленно. Он написал Энтони и тактично предложил племяннику отказаться от обязанностей линейного менеджера.¹²⁶ Договорившись об этом, Оппенгеймер обратился к своему старому соратнику, Пьеру Крокарту, с предложением уйти со своего места в совете директоров De Beers. Уход Крокаэрта освободил бы место для Энтони, и HFO знал, что может положиться на дружбу Крокаэрта, длившуюся всю жизнь, и "с пониманием отнестись к этой сложной просьбе".¹²⁷ Затем Оппенгеймер предложил увеличить совет Anglo до тридцати директоров, из которых по крайней мере пять должны быть "внешними директорами", "мужчинами или женщинами с мудростью и способностями", обладающими опытом работы за пределами горной промышленности, о чем он объявил в своем ежегодном заявлении председателя.¹²⁸ В 1981 году в совет директоров вошел Руперт Хамбро; исполнительный директор давнего британского банковского партнера Anglo, Hambros Bank, сын Джослина Хамбро был надежным союзником Оппенгеймера. Были приняты соответствующие меры, чтобы позаботиться о партнерах "Оппенгеймер и сын". Ники продолжал присутствовать на Мэйн-стрит, 44, где его управленческие обязанности оставались достаточно аморфными. К июню 1982 года HFO был уверен, что принял все необходимые меры для своего выхода на пенсию. 1 июня он объявил о своем решении уйти с поста председателя и правления корпорации Anglo American, вступив в силу 31 декабря. После 48 лет работы в качестве директора и 25 лет в качестве председателя совета директоров это "вызывает грусть... но не сожаление", - говорится в его заявлении, широко опубликованном в международной прессе.¹²⁹ На ступеньках у дома 44 по Мэйн-стрит Х.Ф.О. произнес свою прощальную речь перед более чем тремя тысячами сотрудников, от высокопоставленных руководителей до простых посыльных. Правительство даже предоставило Англо освобождение от Закона о буйных собраниях для последнего "ура" государя.

Х.Ф.О. прощается с персоналом дома 44 по Мейн-стрит в связи с уходом на пенсию с поста председателя совета директоров Anglo American, 1982 год. (Anglo American)

Хэнк Слэк занял место в совете директоров, оставленное HFO. Гэвин Релли занял пост председателя совета директоров 1 января 1983 года. Он был "человеком исключительных способностей, опыта и понимания, а также очень старым другом", - заверил акционеров Оппенгеймер.¹³⁰ Кит Акутт одновременно покинул пост заместителя председателя (но не совета директоров). Огилви Томпсон и Ники Оппенгеймер заполнили вакуум в качестве совместных заместителей председателя. Таким образом, был расчищен путь для дальнейшего господства Оппенгеймеров в Anglo American. Не то чтобы Ники считал линию преемственности в Anglo само собой разумеющейся: "В наши дни недостаточно иметь фамилию Оппенгеймер, - признался он в редком интервью. Если ты не можешь бегать с мячом, тебя выкинут из команды". Но по любопытному стечению обстоятельств - на самом деле он скорее настаивал на этом - именно Ники, а не Энтони, стал преемником Филипа Оппенгеймера на посту председателя CSO в 1985 году. Тогда же он был назначен заместителем председателя совета директоров De Beers.

Ники Оппенгеймер, сэр Альберт ("Робби") Робинсон и Эвелин де Ротшильд. (Библиотека Брентхерста)

HFO оставался почтенным человеком на заднем плане. До конца своей жизни он проводил в офисе большую часть дня. Будучи искусным обладателем "мягкой силы", HFO пользовался своим авторитетом, как конституционный монарх. Когда журналист Денис Бекетт впервые встретился с Оппенгеймером в конце его председательства в Anglo, именно этот термин был на слуху. Бекетт был приглашен на ужин в квартиру Отто Краузе вместе с Гарри и Бриджет и еще одним журналистом, Тоном Вослоо, редактором ежедневной африкаансской газеты Beeld. После ухода Оппенгеймеров Вослоо пошутил: "Теперь, когда конституционный монарх ушел, мы можем снять пиджаки". Это был подходящий дескриптор. В Anglo, даже если он больше не руководил шоу, преемники HFO не принимали ни одного важного решения без предварительной консультации с ним. Гарри Оппенгеймер унаследовал документы на грозное здание корпорации, но в свою очередь завещал ей дом с множеством особняков. Он пристроил к англоязычной корпорации несколько процветающих палат, охватывающих все сферы экономической деятельности. Но это был лишь один аспект деятельности группы; за время пребывания ХФО на посту президента Anglo American значительно расширила сферу своей деятельности и превратилась в многонациональный концерн, крупного инвестора в горнодобывающие, энергетические и сырьевые компании по всему миру. Это было частью долгосрочной стратегии интернационализации, разработанной как по экономическим, так и по политическим причинам. К 1982 году империя Anglo простиралась на все четыре стороны света.

Уголки королевства: De Beers, Charter и Minorco

Заморские территории Англии

Во время председательства Эрнеста Оппенгеймера интересы группы за пределами Южной Африки были сосредоточены в Южной Родезии, на алмазных месторождениях Юго-Западной Африки и Анголы, а также вдоль центральноафриканского Коппербелта между Северной Родезией и Конго. De Beers монополизировала мировую торговлю алмазами через Центральную сбытовую организацию (CSO), и по этой причине имя "Оппенгеймер" - как и алмазная империя, синонимом которой оно было, - имело международное значение. Однако, несмотря на название Anglo American Corporation и первоначальную финансовую поддержку, Anglo была, по сути, южносахарским предприятием, созданным в традициях Британской южноафриканской компании Сесила Джона Родса и опирающимся на видение и ценности Британского Содружества. ХФО отверг как "совершенно неверное" представление о том, что его отец был международным финансистом горнодобывающей промышленности: "В его мыслях и взглядах не было ничего международного, и он рассматривал свой финансовый успех как побочный продукт своей роли в строительстве Южной Африки... [как] члена Содружества".¹ ХФО разделял философскую и сентиментальную привязанность своего отца к Содружеству и точно так же представлял себе более широкую миссию корпорации в области развития. Однако его коммерческие перспективы и индивидуальные чувства были гораздо более космополитичными, чем у основателя Anglo. Выход Южной Африки из Содружества в сочетании с рискованным профилем новых независимых государств Африки изменил природу зверя. Изменилось представление Anglo о себе и своем дворе. Ветер перемен", как понимали в корпорации, означал, что ей придется шире раскинуть свои инвестиционные сети. Хотя Гарри Оппенгеймер считал себя человеком Африки, он был также и существом столичной Англосферы. Для начала он намеревался создать коммерческую империю с плацдармами в Лондоне, Нью-Йорке, Торонто и Мельбурне.

Квадратная миля была одним из естественных мест обитания Оппенгеймера, как и его предшественников-алмазоторговцев. Еще до того, как Оппенгеймер занял пост председателя совета директоров Anglo в 1957 году, он выбрал для своей лондонской резиденции квартиру в величественном Белгравии, неподалеку от того места, где когда-то жили бывшие премьер-министры Великобритании Стэнли Болдуин и Невилл Чемберлен. Дом № 80 на Итон-сквер, здание II класса в районе, отмеченном классической георгианской архитектурой, располагался на лучшем участке недвижимости с видом на прямоугольное пространство красочных, обсаженных деревьями садов. Сегодня на одной из его внешних лепных стен можно увидеть синюю табличку, свидетельствующую о том, что здесь умер Джордж Пибоди, международный финансист и филантроп. Меблированная компанией Lenygon & Morant под руководством Бриджет Оппенгеймер, квартира излучала величие. Здесь HFO принимал глав государств, в том числе премьер-министра Великобритании 1980-х годов Маргарет Тэтчер. Квартира также служила домашним убежищем и успокаивала рутиной: каждый день, когда его отвозили на работу, HFO пытался разгадать кроссворд The Times, прежде чем добраться до офиса. С тех пор как Оппенгеймер начал сортировать алмазы в 1931 году, Лондон стал жизненно важным центром его коммерческой вселенной. После его сотрудничества с Чарльзом Энгельхардом в деле поглощения Central Mining-Rand Mines в 1958 году Северная Америка начала испытывать сопоставимое притяжение. В этой галактике ослепительной притягательной силой стал Нью-Йорк, несмотря на то, что Гудзон-Бей - самый первый трансатлантический концерн Anglo - находился в Канаде. Именно это побудило Anglo открыть офис на Манхэттене в 1963 году. Оппенгеймер часто использовал квартиру Энгельхардов в Waldorf Towers в качестве базы, пока HFO не приобрел собственную квартиру в отеле Carlyle, бастионе изысканности Верхнего Ист-Сайда. Во времена правления президента Джона Кеннеди его прозвали "нью-йоркским Белым домом". "Квартира очень хорошая и именно то, что нам нужно", - написала Бриджет Оппенгеймер после того, как провела там первую ночь.²

Возможности, открывающиеся благодаря наличию в Австралии множества различных руд, драгоценных камней и минералов, в равной степени привлекали HFO. После того как в 1965 году компания Anglo открыла офис в Мельбурне, Charter Consolidated возглавила международные инвестиции группы в горнодобывающую промышленность, от Малайзии через Мавританию до Мексики. Ужесточение валютного контроля в Южной Африке сделало дочернюю организацию, базирующуюся в Лондоне, более жизнеспособным вездеходом, чем корпорация Anglo American. К середине 1970-х годов группа закрепилась в Южной Америке. В этот момент корпорация Mineral and Resources Corporation (Minorco) была предназначена для более значимого места на международной трибуне Anglo. В 1976 году Anglo American участвовала более чем в 250 компаниях, занимающихся добычей полезных ископаемых в 22 странах: в ее портфеле было 48 золотых рудников (некоторые из которых производили уран), 31 поисковая компания, 29 алмазных компаний, 28 угольных шахт, 22 медно-никелевых рудника, 10 нефтяных предприятий, 7 платиновых рудников, 5 оловянных рудников, 5 железных рудников, 2 хромовых рудника, 2 свинцовых рудника, 2 ванадиевых рудника и по одному асбестовому, калийному, содовому, известковому, вольфрамовому, марганцевому и серебряному рудникам.Интересы группы были разбросаны по всему земному шару, в карманах и на равнинах, где английский язык не был лингва франка. Можно с полным основанием сказать, что Anglo American стала империей, над которой никогда не заходило солнце.

Диапазон деятельности Оппенгеймера был необычайно широк. В 1976 году он встретился с шахом Ирана Мохаммадом Резой Пехлеви и иранским премьер-министром Амиром-Аббасом Ховейдой. Согласно конфиденциальному меморандуму, написанному Оппенгеймером, они обсуждали возможность совместных поисковых работ и возможную разработку компанией Anglo медного рудника по заказу иранского правительства.⁴ Иранская революция положила этому конец. Хотя правительство ЮАР дало свое благословение на эту встречу - более того, Чарльз "Поп" Фрейзер, генеральный консул ЮАР в Тегеране, способствовал ее проведению, и две страны поддерживали тесные торговые связи, - на самом деле это были парадоксальные оковы Южной Африки времен апартеида, которые открыли HFO международную перспективу. По мере того как горизонты Южной Африки сужались, сфера деятельности Anglo American расширялась. Это позволило компании играть ведущую роль на мировой арене. Временами Anglo казалась самостоятельной государственной фигурой. Международные амбиции группы подстегивались (и частично финансировались) огромными доходами, которые приносили золотые прииски Оранжевого Свободного государства, замбийский Коппербелт и алмазная империя De Beers. К концу правления Гарри Оппенгеймера Anglo стала ведущей горнодобывающей компанией в мире. Через Minorco она стала крупнейшим иностранным инвестором в Соединенных Штатах. Во времена Эрнеста Оппенгеймера эти подвиги едва ли можно было себе представить.

Алмазная империя

Торговля алмазами всегда была наиболее ориентированным на международный рынок аспектом бизнеса группы, а также наиболее знакомым и увлекательным аспектом для Оппенгеймера лично. Это была и самая прибыльная часть. В 1969 году, перед введением свободно плавающей цены на золото, чистая консолидированная прибыль De Beers составила 112,3 миллиона рандов, что в три раза превысило показатель корпорации Anglo American, составлявший 36,5 миллиона рандов.⁵ Даже после того, как цена на золото не была зафиксирована, алмазы лидировали по уровню прибыли. Структура золотой промышленности до так называемого Никсоновского шока 1971 года означала, что золото производилось для продажи Южноафриканскому резервному банку по фиксированной цене. Уголь продавался через различные ассоциации владельцев угля или напрямую компании Escom. У Anglo не было необходимости торговать этими двумя товарами. Алмазный бизнес, напротив, вращался вокруг покупки, продажи и маркетинга в самых разных местах, а также всех личных отношений - с производителями, дилерами, огранщиками, полировщиками, ювелирами и рекламодателями - которые сопутствовали этому. Драгоценные камни регулярно приводили Оппенгеймера в алмазоносные районы по всей Африке, а также в центры сортировки или огранки в Лондоне, Нью-Йорке, Амстердаме и Антверпене. В 1968 году он впервые посетил Тель-Авив, важный центр огранки и полировки. Рекламная кампания вокруг бриллиантов, начатая HFO и NW Ayer в 1938 году, требовала от Оппенгеймера хотя бы мимолетного знакомства с тем, что происходит в розничной торговле, а также с потребительскими предпочтениями и тенденциями дизайна на международном уровне. Поскольку в 1960-х годах рекламодатели De Beers нацелились на новые рынки, Япония стала вторым по величине потребителем обручальных колец с бриллиантами после Соединенных Штатов. HFO совершил свою первую поездку в эту страну в 1968 году в сопровождении Альберта Робинсона. (Бриджет настояла на том, чтобы в первую ночь они все надели кимоно, к смущению HFO и всеобщему веселью). В то время только пять процентов обрученных японских женщин получали обручальное кольцо с бриллиантом. К 1981 году, после интенсивной рекламной кампании, проведенной агентством J Walter Thompson, около шестидесяти процентов японских невест носили бриллианты.

Еще одним рубежом знаний стали научные исследования. В начале 1950-х годов De Beers обладала всемирной монополией на природные алмазы, как драгоценные, так и промышленные. Она контролировала все известные трубчатые рудники в мире - все они располагались в Южной и Центральной Африке - и прямо или косвенно заключила соглашения с правительствами Анголы, Конго, Сьерра-Леоне и Танганьики о покупке алмазного сырья, найденного независимыми копателями и охотниками за удачей. Центральная сбытовая организация, лондонский филиал De Beers, ограничивала поставки неограненных алмазов по единому каналу сбыта и сгребала излишки в запас. Эта поразительная степень контроля над рынком (и ценами) придавала De Beers статус картеля; сокращенно ее обширную сферу деятельности и множество воплощений называли "алмазной империей". Но в декабре 1954 года американский конгломерат General Electric поставил точку в этом деле. В ходе тайной операции он разработал процесс синтеза алмазов в лаборатории. Это поставило под угрозу доминирование De Beers на рынке. Хотя искусственные алмазы были дороги в производстве и поначалу представляли собой лишь разновидность абразивного зерна, они все же подходили для промышленных целей, таких как шлифовка и придание формы инструментам. Внешне руководители De Beers реагировали спокойно, но внутренне они с тревогой думали о том, не наводнят ли вскоре рынок искусственные алмазы промышленного качества. А что, если в один прекрасный день синтетические драгоценные камни можно будет производить массово? Алмазный картель расколется и рассыплется. Даже HFO с трудом удавалось сохранять невозмутимость. Он отдал приказ ученым из алмазной исследовательской лаборатории De Beers взломать код и как можно скорее воспроизвести процесс GE.

В 1958 году команда ученых De Beers успешно справилась с поставленной задачей. Оппенгеймер был в восторге. Генри Дайер, возглавлявший так называемую исследовательскую группу "Адамант", и его команда слесарей, токарей, лаборантов и технологов были приглашены в Брентхерст, чтобы отпраздновать момент эврики на коктейльной вечеринке. Это был "беспрецедентный и пугающий опыт", вспоминал Дайер, но жены членов группы были счастливы: им подарили бриллиантовые броши.⁶ После этого успеха начался затяжной спор с General Electric по поводу патентов. В конце концов De Beers согласилась заплатить 8 миллионов долларов плюс роялти за право производить бриллианты по технологии, изобретенной General Electric. De Beers также заключила ряд перекрестных лицензионных соглашений с американским гигантом, что затруднило конкуренцию других компаний в производстве синтетических алмазов. Теперь De Beers была в состоянии противостоять потенциальным соперникам. HFO разрешил создать завод по производству синтетических алмазов в Спрингсе. Он купил завод у шведской электротехнической компании ASEA, полный патентов, технологий и гидравлических прессов, способных синтезировать алмазы. А в 1963 году De Beers воспользовалась выгодными условиями, предложенными ирландским правительством, чтобы открыть завод в городе Шеннон. Она была способна производить 750 000 каратов синтетических алмазов в год на сумму около 750 000 фунтов стерлингов, и HFO присутствовал на ее открытии.⁷

HFO осматривает синтетический гравий на открытии алмазной фабрики в Шенноне, 1963 год. (Библиотека Брентхерста)

К 1970 году более половины алмазов, производимых в мире, были синтетическими. Однако в отличие от цен на драгоценные алмазы, которые стабильно росли до 1980 года, стоимость промышленных алмазов резко упала. В мае 1970 года компания General Electric объявила, что ей удалось синтезировать алмазы ювелирного качества весом более одного карата. Оппенгеймер снова резко вздохнул. Но альтернативная стоимость производства была слишком высока, и в General Electric понимали, что даже если будут найдены более экономичные методы, рынок алмазов может рухнуть. В конце концов, привлекательность драгоценных алмазов (и прибыль, которую приносила их продажа) зависела от надуманной редкости и романтичности камней. Чем больше драгоценных алмазов было в обращении, тем дешевле они становились. Массовое производство на фабрике могло лишить их тщательно созданной привлекательности, и бриллиантовая иллюзия была бы разрушена. Вместо того чтобы рисковать быть "уничтоженными успехом нашего собственного изобретения", как выразился один из руководителей General Electric, корпорация быстро отказалась от своих планов инвестировать сотни миллионов долларов в гидравлические прессы для синтеза драгоценных алмазов.⁸

В той мере, в какой тиски De Beers в алмазной промышленности были монополистическими, HFO рассматривала их как монополию, приносящую общественную пользу. Колебания цен, которые были нормальными в случае других сырьевых материалов, были бы "разрушительными для общественного доверия" в случае таких предметов роскоши, как драгоценные алмазы.⁹ Хорошо обеспеченные клиенты ожидали, что их украшения с бриллиантами сохранят свою стоимость. Монополия, утверждал Оппенгеймер, была также выгодна производителям, и эту точку зрения поддержали либеральные экономисты. Они утверждали, что практика Центральной сбытовой организации по продаже неограненных бриллиантов в посылках на распродажах - посылки состояли из нескольких камней разных типов и стоимости от разных производителей - служила для выравнивания цен на отдельные бриллианты и, следовательно, потоков доходов разных производителей.¹⁰ Выгоды от выравнивания цен передавались производителям бриллиантов: убытки от недооценки отдельных камней неизменно компенсировались переоценкой других. В долгосрочной перспективе цены на бриллианты нельзя было искусственно удерживать на высоком уровне с помощью ограничений на производство. Критическим рычагом было предложение. Что касается запасов, Оппенгеймер считал, что CSO просто управляет буферным резервом; он сомневался, что это "аморальное устройство" или даже действительно монополистическое.¹¹ Если возникнет сверхприбыль необоснованного характера, он утверждал, что правительство всегда может обложить ее налогом; но, по мнению HFO, не было бы оправдано, чтобы государство диктатом принуждало к снижению цен.

К моменту смерти Эрнеста Оппенгеймера ему удалось провести почти все алмазное сырье мира через тщательно разработанную систему: он превратил "алмазное изобретение" в мощный инструмент сохранения цен на бриллианты.¹² HFO был заинтересован в том, чтобы так и оставалось, отдавая дань наследию своего отца. Конечно, система не была непогрешимой. Контрабандисты и незаконные покупатели могли обойти ее. Именно поэтому Эрнест привлек бывшего шефа MI5 Перси Силлитоу (возможно, через старого оксфордского наставника HFO Джона Мастермана) к созданию Международной организации по безопасности бриллиантов в 1954 году. В свое время рассказ Силлитоу об IDSO послужит основой для единственного нехудожественного произведения Яна Флеминга "Контрабандисты алмазов".¹³ За счет De Beers Силлитоу провел шесть недель, исследуя все крупные алмазодобывающие компании в Западной Африке, Танганьике, Конго, Анголе, Юго-Западной Африке и Южной Африке. Он искал пробелы в системе безопасности на рудниках и предлагал различные меры - от установки замкнутого телевидения на руднике Уильямсон до повсеместного использования рентгеновских аппаратов - для устранения потенциальных утечек. Наибольшую проблему представляли нелегальные копатели в Сьерра-Леоне, где алмазы были в изобилии. Контрабандисты переправляли товар нелицензированным покупателям через границу в Либерии, а правительственные чиновники направляли его на рынок в Антверпене, где его легко отмывали. Оттуда они попадали в ювелирные магазины Лондона, Парижа и Нью-Йорка. Силлитоу нанял полдюжины офицеров разведки из британской секретной службы. Они использовали различные агрессивные методы, включая кровавые засады, устроенные наемниками по контракту, чтобы поймать свою добычу. Скупщики алмазов под прикрытием были размещены в Монровии, Браззавиле и Бурунди, чтобы сдержать отток опустошенных драгоценных камней. Однако всего два года спустя IDSO была распущена. Картель создал свою собственную корпоративную систему безопасности, а Силлитоу вернулся в свой магазин сладостей в Истборне, откуда его выпроводили на пенсию. Была ли его миссия выполнена или его услуги стали неудобными, и Оппенгеймер прекратил их - отчеты о кровавых кампаниях в Сьерра-Леоне, отмеченных пулеметным огнем и сигнальными ракетами, просочились обратно в Йоханнесбург, - вопрос спорный. Камео Силлитоу интересно по двум причинам. Во-первых, через старого разведчика в жизнь Оппенгеймера ворвался безумный наемник Фуад ("Флэш Фред") Камил; во-вторых, после ухода Силлитоу со сцены (хотя и не из-за него) потенциальные угрозы алмазной монополии De Beers возросли многократно.

Камиль был находчивым молодым ливанским торговцем, работавшим в Сьерра-Леоне, где Силлитоу завербовал его в IDSO. В течение многих лет Камиль, хотя и обаятельный социопат, вымогал деньги у торговцев и путешественников на "Тропе чужаков" - маршруте через болота Сьерра-Леоне в Либерию. Силлитоу предложил ему выгодную сделку: в обмен на то, что он будет устраивать засады на контрабандистов алмазов и передавать контрабандный товар дочерней компании De Beers, Камил и его сообщники получат треть стоимости алмазов наличными. Даже после ухода Силлитоу Камил оставался в поле зрения алмазной империи. В 1965 году De Beers якобы перевезла Камила в Йоханнесбург. По версии Камила, он получил контракт на создание и управление подпольной сетью следователей и информаторов по адресу Мейн-стрит, 44. Их роль должна была заключаться в возвращении украденных алмазов и пресечении незаконной скупки алмазов.¹⁴ Этим он якобы занимался в течение трех лет, пока его не уволили с работы. Обиженный и озлобленный, Камиль укрылся в Бейруте и начал планировать свою месть. Он направил в De Beers серию писем с требованием компенсации и пригрозил взорвать штаб-квартиру группы, если его ультиматумы не будут выполнены. Поскольку его письма оставались без ответа, Камиль все больше выходил из себя. В 1972 году он придумал безумную схему вымогательства денег у De Beers: он должен был угнать южноафриканский авиалайнер с членом семьи Оппенгеймеров на борту, взять его или ее в заложники, а затем настоять на личной встрече с HFO, чтобы договориться о выкупе.

Выдавая себя за фотографа, Камиль отправился в Южную Африку вместе с ливанским полицейским Абу Яги. Там они усовершенствовали свой коварный план. В ближайшую среду они узнали, что Гордон Уодделл должен был вылететь из Лондона через Солсбери в Йоханнесбург. Он и стал их жертвой. 24 мая 1972 года Камил и Яги поднялись на борт самолета South African Airways в столице Родезии, вооруженные динамитными шашками. При снижении они показали руку и потребовали, чтобы пилот изменил маршрут на Хартум. Но для полета на такое расстояние не хватало топлива. Кроме того, вскоре, после того как стюарды проверили паспорта всех пассажиров, выяснилось, что Уодделла на борту нет. На самом деле он улетел домой более ранним рейсом. Планы Камиля начали разрушаться вместе с его психическим состоянием. Ненадолго вернувшись в Солсбери, угонщики приказали капитану, Блейку Флемингтону, направиться в Малави. Оттуда Камил намеревался обрушить шквал угроз: если Оппенгеймер не прибудет в Блантайр для урегулирования ситуации, офисы De Beers будут взорваны, а дочь HFO, Мэри, похищена. Но президент Малави, Гастингс Банда, как раз собирался улететь на отдых в Лондон и не желал мириться с подобными дерзостями. Как только угнанный самолет оказался на асфальте, он дал команду спустить колеса и окружить его снайперами. Камиль и Яги были загнаны в угол. После драматической 24-часовой осады, во время которой Флемингтону и заложникам удалось бежать, угонщики сдались. Их отправили в тюрьму. В Малави Камиль отсидел всего несколько месяцев из 11-летнего срока, после чего был помилован, но этого времени хватило, чтобы его обида угасла. Камил начал думать о Гарри Оппенгеймере, человеке, которого наемник никогда не видел, как об архитекторе его заключения и бесчестья. Магнат, решил он, должен быть привлечен к ответственности.

В течение нескольких лет после освобождения из тюрьмы Камиль вел ожесточенную вендетту против De Beers, Anglo и Оппенгеймеров. Он пытался шантажировать директоров компаний. Время от времени он угрожал смертью или привозил похоронные венки в дома членов семьи Оппенгеймеров. Опираясь на свои шпионские связи, Камиль был втянут в запутанный заговор по дискредитации лидера Британской либеральной партии Джереми Торпа и лондонского борца с апартеидом Питера Хейна.¹⁵ Это оказалась тайная операция, организованная Бюро государственной безопасности (BOSS), государственной разведывательной службой ЮАР. По словам одного из его агентов, Гордона Уинтера, глава BOSS Хендрик ван ден Берг пытался возложить ответственность за эту черную операцию на самого Оппенгеймера.¹⁶ По городу поползли слухи, что Anglo American финансирует клеветническую кампанию против Торпа: в то время британская пресса сообщала о заявлениях Нормана Стоуна, бывшего конюха и модели, что Торп был его эмоционально жестоким любовником. Не менее известный человек, чем Гарольд Вильсон, повторил инсинуации в адрес Англо в Палате общин, всего за неделю до того, как неожиданно объявил о своей отставке с поста премьер-министра. Оппенгеймер отверг обвинения Уилсона как "дичайшую фантазию" и предположил попустительство Камила.¹⁷ Три года спустя, в 1979 году, Камил изгнал множество других демонов в бессвязной автобиографии.¹⁸ Он утверждал, что после освобождения из тюрьмы De Beers выплатила ему более 50 000 фунтов стерлингов в качестве компенсации за его услуги. Однако картель продолжал открещиваться от него. В 1994 году американская общественная телекомпания PBS показала скандальный документальный фильм "Алмазная империя". Сенсационно названный хроникой о том, "как одна семья, Оппенгеймеры из Южной Африки", получила контроль над "поставками, маркетингом и ценообразованием мировых алмазов", он повторил несколько утверждений Камила.¹⁹ О своей деятельности от имени De Beers в Сьерра-Леоне Камиль утверждал, что он похищал, допрашивал, избивал и морил голодом контрабандистов алмазов: "Мы делали все возможное, чтобы вымогать у них информацию... Так что, говоря прямо, мы были террористической группой". ²⁰ Департамент корпоративных коммуникаций De Beers быстро опроверг эти утверждения. Но чтобы все были на одной волне, директор подразделения У. Дж. Лир поделился меморандумом с помощником главы HFO Клиффордом Элфиком: "К сведению, Камил не работал ни в каком качестве, будь то сотрудник службы безопасности, детектив или кто-то еще, ни в De Beers, ни в Anglo American"²¹. Камил доживал свои дни в Бразилии, время от времени бросая гранаты дальнего действия в De Beers и предпринимая спорадические - хотя и не особенно значимые - попытки вторгнуться в жизнь Оппенгеймера.

Распад IDSO к 1957 году совпал с появлением нескольких других опасностей для алмазной империи, помимо контрабандистов и бандитов. De Beers становилось все труднее выступать в роли международного полицейского в отрасли. Деколонизация и приход независимости Африки означали, что Центральная торговая организация больше не могла полагаться на сговорчивые колониальные правительства, чтобы сохранить тщательно разработанные контрактные соглашения. Различные постколониальные африканские лидеры осуждали апартеид и проповедовали социализм, в то время как сами грабили свои страны и сколачивали большие личные состояния. В интересах приличия и идеологической целостности они предпочитали иметь дело с алмазным картелем опосредованно. Соглашения между африканскими освободителями и CSO заключались через дочерние компании с безобидными названиями Diamond Development Corporation и Mining and Technical Services Limited, которые были зарегистрированы в таких далеких местах, как Швейцария, Люксембург, Лихтенштейн и Багамы.ІІІ Ориентироваться в этой сложной политической обстановке было поручено в основном Филипу Оппенгеймеру в Лондоне, которому помогали два старых африканских работника Diamond Trading Company, Монти Чарльз и Тедди Доу. Они вели переговоры с марксистским правительством Анголы после португальской революции и занимались национализацией Diamang, компании, созданной в 1917 году для разработки алмазных рудников Анголы. В других странах африканского континента HFO играл более активную роль. Он выдвинул идею создания правительственного алмазного офиса (Government Diamond Office, GDO) в Сьерра-Леоне. Созданное в 1959 году в рамках государственно-частного партнерства с Алмазной корпорацией, GDO продолжало нести единоличную ответственность за экспорт и маркетинг алмазов Сьерра-Леоне еще долгое время после обретения страной независимости от Великобритании в 1961 году. По сути, это означало, что De Beers смогла скупить продукцию своего конкурента, Sierra Leone Selection Trust. По сути, это был мастерский ход со стороны Оппенгеймера, и он очень гордился этим достижением. В богатых алмазами соседях Южной Африки, Ботсване и Лесото, HFO провела первоначальные переговоры с президентом Серетсе Кхамой (Seretse Khama) и премьер-министром Джозефом Леабуа Джонатаном (Joseph Leabua Jonathan), соответственно. После открытия трубки Orapa в Ботсване, Лесото нарвалось на рудник Letšeng la Terai, расположенный высоко в горах Малути. Его разработка обошлась De Beers в 45 миллионов долларов, что стало самой крупной инвестицией компании в рудник за пределами Южной Африки. Оппенгеймер нашел идею высокогорной алмазной добычи "особенно романтичной".²³ De Beers открыла рудник Летшенг в 1977 году, но закрыла его пять лет спустя, когда было переработано менее 20 процентов пригодной для добычи руды из открытого карьера - преждевременный шаг, поскольку рудник оказался прибыльным при новых операторах в 1990-х годах.

Не каждый глава государства был так благосклонен к предложениям Гарри Оппенгеймера, как президент Серетсе Кхама (и заместитель и преемник Кхамы, Кветт Масире) или президент Ньерере в Танзании. В бывшем Бельгийском Конго, крупнейшем в мире производителе промышленных алмазов, власть предержащие нуждались в некотором смягчении. Было достигнуто соглашение с Мобуту Сесе Секо, президентом Демократической Республики Конго (впоследствии Заир) с 1965 года, которое сгладил Морис Темпельсман, друг Оппенгеймера и ярый сторонник Мобуту. Когда Мобуту национализировал алмазные рудники в 1973 году, HFO прилетел в Киншасу, чтобы встретиться с президентом вместе с Пьером Крокером, который был тесно связан с защитой конголезских интересов De Beers еще со времен Эрнеста Оппенгеймера. HFO и Крокаэрт хотели добиться того, чтобы продукция Société Minière de Bakwanga, государственной алмазной компании, которая стала преемницей Forminière, продолжала поступать через Центральную сбытовую организацию. После сложных переговоров Мобуту нашел общий язык с дуэтом. ЦСО будет обладать исключительными правами на закупку алмазной продукции Заира через компанию под названием Britmond, British Zaire Diamond Distributors Limited. Крокаэрт вспоминал, что ОГО был "весьма впечатлен Мобуту". Он, конечно, ничего не знал об алмазном бизнесе, но он казался решительным и авторитетным человеком, и он определенно был бесспорным лидером страны"²⁴ Это была поразительно эвфемистичная характеристика заирского президента - жестокий и хищный автократ, разграбивший свою страну, - но в ходе коммерции такие тонкости были несущественны. Алмазная империя нуждалась в укреплении.

Сердечные отношения Заира с De Beers продолжались много лет, к взаимной выгоде каждого из партнеров. Однако некоторые из министров кабинета Мобуту начали нашептывать ему на ухо, что страна может получить более высокую цену за свои алмазы, если устранить посредников. В 1981 году Мобуту вывел Заир из соглашения с CSO, став лишь вторым африканским государством, разорвавшим его после Ганы двумя десятилетиями ранее. Он издал указ, который давал государственному агентству по продаже минералов, Sozacom, эксклюзивное право на сбыт значительной алмазной продукции Заира. De Beers дала отпор. Картель насытил рынок промышленными алмазами, тем самым резко сократив прибыль от экспорта алмазов из Заира, и разместил несколько дилеров через границу в Браззавиле, где они по завышенным ценам ввозили контрабандные мелкие драгоценные камни из Заира. Постепенно до министров Мобуту и главы Sozacom дошло, что они получают за заирские алмазы гораздо меньше, чем получали от CSO. Они взяли на себя инициативу возобновить переговоры, и в феврале 1983 года при содействии Темпельсмана был подписан новый контракт. Мобуту снова отдал свою страну в защитные объятия De Beers. Для Оппенгеймера весь этот эпизод стал возможностью подбодрить других. В интервью газете Financial Times он остроумно заметил: "Эксперимент в Заире следует рассматривать скорее как предупреждение, чем как пример".²⁵

Самым грозным событием в истории алмазной империи стало открытие кладовой алмазов в Сибири в конце 1950-х годов. Согласно легенде, русский геолог впервые наткнулся на советскую кимберлитовую трубку, проследив за лисой с синим пятном на брюхе до ее логова. К 1959 году было обнаружено 120 трубок. Несмотря на то что сибирские камни были крайне малы по размеру, они отличались высоким качеством и составляли 20 процентов всех мировых алмазов ювелирного качества. Со временем советская добыча составила почти треть мировой. Как только мир узнал о сибирских исследованиях, акции De Beers резко упали со 114 до 82 центов. Компания HFO опасалась, что Советский Союз может наводнить рынок камнями и обрушить всю отрасль. Филип Оппенгеймер немедленно отправился на переговоры. Западные капиталисты и кремлевские коммунистические цари тайно заключили нечестивый договор. Советы согласились продавать все свои алмазы синдикату по ценам, превышающим рыночные - первоначальный контракт, по слухам, стоил 25 миллионов долларов, - при условии, что путь от шахты до места продажи будет тщательно замаскирован. Несколько слоев холдинговых компаний и кондуитов - набор корпоративных матрешек - отдалили Москву от De Beers. Как отмечает Стефан Канфер, летописец алмазной империи, эта дымовая завеса смягчила беспокойство Советов, поскольку они только недавно разорвали официальные дипломатические, торговые и экономические связи с Южной Африкой. Это соглашение дало бы советскому делегату лицензию стучать кулаком по столам Организации Объединенных Наций, обличая монополию, осуждая расистских капиталистов Южной Африки и призывая бойкотировать экспорт этой страны - даже в то время, когда его страна оптово продавала свои камни врагу"²⁶ Гарантированные доходы CSO были слишком хороши, чтобы от них отказываться.

Несмотря на все свои позывы, Советы были легко вписаны в алмазный картель. На самом деле они охотно вели дела с Оппенгеймером. В 1965 году были разработаны планы визита Оппенгеймера в Москву, через несколько месяцев после его встречи с президентом Линдоном Джонсоном в Белом доме. В данном случае посредником, предложившим свои услуги, был французский бизнесмен Франсуа Саар-Демишель. Десять лет назад он выиграл выгодный контракт на импорт советской древесной массы для французского бумажного производства. Щедрый спонсор президента Шарля де Голля, обитатель Елисейского дворца и влиятельный внешнеполитический советник по вопросам отношений между Востоком и Западом, Саар-Демишель был завербован в качестве агента КГБ в начале 1960-х годов. Высокопоставленные лица на Лубянке считали его "самым успешным французским агентом, завербованным в Москве".²⁷ Представитель "Англо" в Париже Серж Комбар поддерживал связь с Саар-Демишелем и впоследствии сообщил Оппенгеймеру, что председатель Госбанка (государственного банка СССР) Алексей Посконов с нетерпением ждет возможности принять южноафриканца. Он подтвердил, что ваш визит будет неофициальным, так как они не пошлют вам прямого приглашения. Однако с момента вашего прибытия в Москву и до вашего отъезда вы будете гостем советского правительства"²⁸ Советы создали фабрику синтетических алмазов в Киеве, и они хотели обсудить возможность заключения маркетингового соглашения по промышленным алмазам, а также потенциал технического сотрудничества. Золото тоже было на повестке дня. Согласно конфиденциальному меморандуму, подготовленному для Оппенгеймера, советские монетарные власти хотели узнать мнение HFO о "возможных совместных действиях в направлении повышения цен".²⁹ Здесь пересекались интересы голлистской Франции, СССР и Южной Африки. И была надежда, что собеседники смогут прийти к "общей цене" на платину, в районе 125 долларов за тройскую унцию, как предлагали Советы.

Несмотря на то что СССР осуждал расовую политику ЮАР, составитель меморандума отметил, что в экономической сфере, в частности в горнодобывающей, было достаточно общих интересов, чтобы заключить конфиденциальное соглашение. Кремль, самопровозглашенный защитник черного африканского национализма, был только рад сотрудничать с самым известным белым капиталистом и его бизнес-империей в стране апартеида. В этом советский подход не отличался от подхода африканских социалистов, таких как президент Каунда в Замбии или президент Ньерере в Танзании. Пока цена была подходящей, даже самые идеологически несгибаемые владыки были готовы пренебречь собственной риторикой. Главное в СССР было постоянно поддерживать видимость "частного характера" визита HFO.³⁰ С этой целью было бы разумно, чтобы Оппенгеймера не сопровождали никакие технические специалисты из Anglo American или De Beers. Если HFO предоставит данные своего паспорта и три фотографии, то, как его заверили, советское посольство в Париже выдаст ему туристическую визу. Сознавая, что ему вряд ли удастся проскользнуть за "железный занавес", не создав дипломатических трудностей или, по крайней мере, не подняв бровей в Претории, Оппенгеймер счел разумным проинформировать о своих планах правительство ЮАР. Из здания Союза пришел неопределенный ответ. Они не готовы сказать ни "да", ни "нет", - сообщил своему боссу Фрэнсис Ховард, помощник ХФО: если визит состоится, националисты захотят отреагировать на него по своему усмотрению "в зависимости от последствий".³¹ Словно ступив на сибирскую тундру, Оппенгеймер мгновенно струсил. Он отменил экспедицию. Только в 1993 году HFO впервые побывал в (постсоветской) России. Однако москвичи были уверены, что им удалось мельком увидеть Гарри Оппенгеймера в Большом театре, по крайней мере, один раз. Гордон Уодделл, несомненно, был там в ноябре 1980 года. Московский корреспондент Би-би-си Джон Осман был удивлен, увидев бывшего зятя Оппенгеймера на представлении оперы "Борис Годунов". "Просто проходил мимо", - пробормотал Осману в антракте смущенный Уодделл.³² Это была неправдоподобная история. "Нельзя просто проехать через Москву и случайно получить хорошие места на балете Большого театра", - прокомментировал Уильям Гаттеридж, современный эксперт по советско-южноафриканским отношениям.³³ На следующий день от Уодделла не осталось и следа, а советские власти отрицали, что им было известно о его визите.

Время от времени русские возмущались явной автаркией картеля и совершали акты неповиновения. В 1984 году на антверпенский рынок огранки было выброшено большое количество дешевых советских драгоценных камней. De Beers напомнила русским, где их хлеб с маслом. К концу года компания HFO смогла заверить Wall Street Journal в возвращении к нормальной жизни: "Русские ведут себя ответственно. Они не хотят нарушать рынок".³⁴ Где бы ни простиралась империя, De Beers, казалось, могла с безошибочной эффективностью применять кнут. В качестве примера можно привести Израиль. Гарри и Бриджет впервые посетили Святую землю в 1968 году в сопровождении Эдмонда де Ротшильда, одного из самых щедрых израильских благотворителей, и жены Ротшильда, Надин. Хотя визит был скромным - единственным публичным приемом был коктейль, организованный совместно Израильской алмазной биржей и Ассоциацией производителей бриллиантов Израиля, - гранильная промышленность придавала поездке большое значение.³⁵ Оппенгеймер познакомился с основателем и первым премьер-министром Израиля Давидом Бен-Гурионом - государственным деятелем, которого он ставил в один ряд с де Голлем, - и впоследствии он стал верным другом израильской нации. В 1986 году HFO открыл в Рамат-Гане Музей бриллиантов Гарри Оппенгеймера, созданный Израильским институтом алмазов и названный в его честь.

Однако во время алмазного бума конца 1970-х годов израильтяне оказались непокорными. Израильские покупатели перебрались в Африку и стали покупать алмазы напрямую у контрабандистов. Отель Intercontinental в Либерии был превращен в продолжение израильской биржи. Одновременно De Beers обнаружила, что некоторые из ее американских и бельгийских клиентов перепродавали свои посылки огранщикам в Тель-Авиве с наценкой в 100 процентов. Израильские банки брали кредиты на покупку алмазов по ставкам гораздо ниже инфляции, и страна начала накапливать запасы, которые соперничали с запасами CSO. По подсчетам De Beers, израильские запасы алмазов составляли шесть миллионов каратов в 1977 году и росли со скоростью полмиллиона каратов в месяц. Израильские запасы необходимо было ликвидировать, если "Де Бирс" хотела сохранить свое господство. Одним из учреждений, финансировавших закупки алмазов, был Barclays Discount, местный филиал Barclays Bank. HFO использовал свое директорство в Barclays International, чтобы выразить свое недовольство. De Beers выбрала более жесткие ответные меры. Картель ввел временную надбавку в размере 40 процентов для всех покупателей бриллиантов. В одночасье неограненные драгоценные камни стали непомерно дорогими для покупки и трудными для продажи. Израильские банки выдали более 850 миллионов долларов в кредит - примерно треть израильской иностранной валюты - и теперь они были вынуждены взимать более высокие процентные ставки и требовать дополнительного залога. De Beers внесла в черный список 40 своих клиентов, которые продавали свои партии израильтянам. Зажатые высокими процентными ставками и ущемленные в правах из-за наценки, крупные израильские дилеры были вынуждены пополнять свои запасы, чтобы погасить кредиты. Мелкие дилеры разорялись. К 1980 году блицкриг был закончен; израильские алмазные дилеры называли его bren (гореть). Один разорившийся дилер жаловался: "Когда случился "Брен", люди говорили: "Кем Оппенгеймер себя возомнил, Богом?". Сегодня они знают"³⁶.

Чистая прибыль De Beers выросла до 856 миллионов рандов в 1980 году.³⁷ Многим диамантерам казалось, что алмазная империя будет править до Второго пришествия. Но даже De Beers или династия Оппенгеймеров не могли воспользоваться божественным правом королей на вечные времена. В 1980-х и 1990-х годах появление крупных австралийских и канадских алмазных рудников, контролируемых независимыми владельцами, подвергло монопольный подход к контролю над поставками огромному давлению. В новом тысячелетии, под председательством Ники Оппенгеймера, De Beers пришлось бы пересмотреть свою операционную модель и отказаться от картеля. В последние годы правления его отца проблемы алмазной империи уже нарастали. Открытие огромных месторождений алмазов в районе Аргайл в Западной Австралии едва не предшествовало самому тяжелому спаду в истории отрасли со времен Великой депрессии. В 1981 году продажи алмазов CSO упали на 46 процентов до $1472 миллионов.³⁸ Прибыль De Beers упала так же стремительно. Поскольку у компании закончились денежные резервы, ей пришлось занимать большие суммы денег под стратосферные проценты, чтобы финансировать свои запасы. Впервые за 38 лет De Beers была вынуждена сократить дивиденды с 50 центов до 25 центов на акцию. Тем временем пробные бурения показали, что трубки Argyle смогут производить до 50 миллионов каратов алмазов в год, что превышало весь годовой объем производства De Beers. CSO отчаянно нуждалась в австралийском контракте. Фактически, ситуация была настолько опасной, что для того, чтобы заставить антиподийцев смириться, требовался сам император, а не простой эмиссар. HFO вела переговоры с CRA Limited, основным акционером рудника Аргайл, и установила хорошие отношения с заместителем председателя правления CRA Русом Мэдиганом. Это вызвало большой общественный резонанс. Оппозиционная Лейбористская партия утверждала, что картель пытается обмануть Австралию, чтобы узнать истинную стоимость алмазов Аргайла. Премьер-министр Малкольм Фрейзер (Malcolm Fraser) пригрозил поставить крест на любой сделке. Но в декабре 1982 года, после бешеного лоббирования, сделка состоялась: алмазная шахта Аргайл, крупнейшая в мире, будет направлять почти все свои камни ювелирного качества и три четверти других качеств через Центральную сбытовую организацию (Central Selling Organisation). Это решение, принятое в разгар рецессии и на фоне отхода Заира от ЦСО, стало переворотом для De Beers. Как заметила одна газета, это решение добавило Австралию в длинный список алмазодобывающих стран, которые выступали против Южной Африки за ее расовую политику, но нашли коммерческие связи "неотразимыми".³⁹ Успешное заключение контракта стало для Оппенгеймера лебединой песней на посту председателя De Beers. Джулиан Огилви Томпсон, человек, которому суждено было занять этот пост после ухода HFO на пенсию в конце 1984 года, оценил сделку как "значительное достижение, особенно для Гарри".⁴⁰ В этом деле был элемент симметрии, поскольку, когда Charter Consolidated стала пионером программы международной диверсификации Anglo в середине 1960-х годов, первым ее портом захода была Австралия.

Charter Consolidated и переход на Minorco

Когда Оппенгеймер создавал компанию Charter Consolidated в 1965 году, он предполагал, что она станет зарубежным горнодобывающим подразделением Anglo. Anglo должна была предоставлять Charter технические консультации и консалтинговые услуги, как и De Beers. В Лондоне Anglo, De Beers и Charter делили помещения на Чартерхаус-стрит, узкой улице, незаметно спрятанной от шума и суеты на Хай Холборн и Фаррингдон-роуд. Когда позже к ним присоединилась Minorco, четыре столпа империи Оппенгеймера расположились как "углы монастыря": De Beers и Minorco занимали одну сторону городского квартала, Anglo и Charter - другую.⁴¹ Каждый рабочий день десятки сотрудников, подвешенные на высоте почти десяти метров над уровнем земли в застекленном двухуровневом пролете, перемещались между двумя офисными комплексами, словно армия муравьев.

Билл Уилсон ставил Charter на ноги с 1965 по 1969 год, а затем вернулся в Йоханнесбург, где после смерти Р. Б. Хагарта стал заместителем председателя совета директоров Anglo. Две корпорации, Anglo и Charter, работали рука об руку. Основным направлением деятельности Charter была разведка полезных ископаемых, сначала в Австралии, а затем в Малайзии. HFO был в восторге от первых перспектив Charter: в апреле-мае 1966 года он посетил эти форпосты империи Anglo, чтобы оценить свои ростки и побеги. Впоследствии Чартер открыл медный рудник Акжуйт в Мавритании. Для этого Чартер потребовал 75-процентную долю в компании Somima, Société Minière de Mauritanie. Затем последовало грандиозное сотрудничество с Imperial Chemical Industries (ICI): Чартер помог ICI создать крупный калийный рудник в Северном Йоркшире. Предполагаемые капитальные затраты на Кливлендский поташ, как объявил Оппенгеймер, составят 25 миллионов фунтов стерлингов.⁴² Шахта вступила в строй в октябре 1973 года.⁴³

К 1968 году HFO могла сообщать о поисковых работах, которые вели группа и ее партнеры в нескольких африканских странах, Великобритании, Канаде, США, Мексике, Австралии и Малайзии.⁴⁴ Charter начала поиски серебра и меди в Чили и Перу, что ознаменовало появление группы в Южной Америке.⁴⁵ В Бразилии разведка алмазов De Beers и золота Anglo через местные компании привела к тому, что в 1973 году группа открыла офис в Рио-де-Жанейро. HFO, Бриджет, Джулиан Огилви Томпсон и его жена Тесса посетили Белен, Сан-Паулу и Рио в ноябре 1972 года. Эта поездка подтвердила мнение Оппенгеймера о том, что Бразилия обладает "значительным потенциалом" и что группе имеет смысл инвестировать туда небольшую часть своих активов.⁴⁶ В 1975 году Anglo American do Brasil (Ambras) приобрела 49-процентную долю в Mineração Morro Velho, старейшей золотодобывающей компании в Бразилии. В сопровождении Мориса Темпельсмана Оппенгеймер встретился с президентом Эрнесто Гейзелем перед сделкой.⁴⁷ В условиях авторитарного военного государства Бразилии их встреча означала "автоматическое официальное согласие" на сделку.⁴⁸ Комплекс рудников Морро Велью в Нова Лима стал якорным проектом Anglo в этой стране.⁴⁹

Во всех совместных начинаниях Anglo и Charter компания Anglo оказывала техническую помощь Charter через полностью принадлежащую ей дочернюю компанию Anglo American International (UK), расположенную в Лондоне. В некоторых случаях Anglo и Charter делили свои доли поровну, как это было в случае с Société Minière de Tenke Fungurume (SMTF). Это был международный консорциум, созданный в 1970 году для разработки месторождений меди и кобальта в Тенке-Фунгуруме, в регионе Шаба (бывшая Катанга) Демократической Республики Конго (переименованной в Заир в следующем году). В 1971 году HFO сообщила, что Charter продолжает добиваться "удовлетворительного прогресса", получив чистую прибыль в размере 12 998 000 фунтов стерлингов за год, закончившийся 31 марта 1970 года.⁵⁰ Тем не менее, под землей существовали проблемы. Одним из слабых мест группы было отсутствие успеха в независимой разведке. В августе 1971 года Anglo, Charter и замбийская Anglo American (Zamanglo) объединились в качестве акционеров вновь созданной австралийской Anglo American, хотя после шести лет работы в Австралии HFO пришлось признать, что Anglo так и не удалось обнаружить месторождение полезных ископаемых, которое можно было бы разрабатывать с прибылью.⁵¹ В ноябре британский финансовый журнал Investors Chronicle под заголовком "Больше похоже на правительство, чем на компанию" отметил, что за многие годы Anglo не сделала ни одного крупного открытия полезных ископаемых.⁵² Исключением был алмазный рудник Орапа в Ботсване, обнаруженный группой геологов из De Beers в 1967 году. Часто Anglo покупала себе дорогу в предприятия других горнодобывающих компаний. Так, в начале 1970-х годов интересы Anglo в таких финансовых компаниях, занимающихся финансированием горнодобывающей промышленности, как JCI, Rio Tinto-Zinc Corporation (RTZ) и Union Corporation, означали, что группа получала выгоду от новых открытий, даже если не участвовала в их разработке. Чартер также приобрел привычку ездить на хвосте у других корпораций, и не в последнюю очередь у Anglo.

HFO обсуждает операции в Морро-Велью. С ним д-р Пи Джей Пиенаар (справа), Джулиан Огилви Томпсон и (стоит) Джей Ар Россоув, 1974 год. (Anglo American)

На Чартерхаус-стрит между административным отделом Charter (в основном остатки Central Mining и British South Africa Company) и техническим отделом, в котором доминировала AAC, существовали разногласия по поводу того, кто в конечном счете руководит процессом. Кто должен отвечать за все: Anglo American в Йоханнесбурге или Charter Consolidated в Лондоне? Должна ли Charter развиваться по традиционному пути Anglo или ограничиться управлением портфелем инвестиций - своего рода реанимированной Central Mining? В отсутствие ярко выраженной корпоративной идентичности, усугубленной нечетким распределением ролей и обязанностей, эти вопросы вызывали споры у высшего руководства Charter. Сидни Спиро принял бразды правления от Билла Уилсона в 1969 году, но он мало что сделал, чтобы развеять путаницу; вскоре стало очевидно, что его навыки лучше подходят для торгового банкинга. После того как в 1971 году Спиро занял пост председателя совета директоров Charter, управляющим директором стал Мюррей Хофмайр. Хофмайр родился в 1925 году, окончил школу для мальчиков в Претории и поступил в Оксфордский университет на стипендию Родса (получив при этом двойную синюю медаль по крикету и регби), но его путь на Мэйн-стрит, 44, был кружным. Он начал свою карьеру школьным учителем, некоторое время работал в инвестиционной компании и пришел в Anglo в 1962 году, когда ему было уже за тридцать. Но уже через три года Хофмайр был менеджером в офисе в Лусаке; впоследствии он сменил Гэвина Релли на посту сатрапа-резидента, когда Релли уехал из Замбии в Северную Америку. В 1970 году Хофмайр был назначен членом правления Anglo. HFO возлагала большие надежды на его руководство компанией Charter. Одной из причин недовольства Оппенгеймера было то, что Charter практически не начинала самостоятельных дел. Cleveland Potash возникла благодаря отношениям De Beers с ICI. Проект Tenke Fungurume возник благодаря контактам Мориса Темпельсмана в Diamond Office, сердце бельгийской алмазной торговли. Я только хотел бы, чтобы Charter инициировала какой-нибудь бизнес, и теперь с вами она это сделает", - писал Оппенгеймер Хофмайру.⁵³ HFO был рад, что Charter может развить свои предпринимательские мускулы независимо от Anglo, при условии, что лояльность и местоположение компании остаются в рамках большой группы. Но он считал, что руководители Charter недостаточно предприимчивы.

Мюррей Хофмайр столкнулся с многочисленными препятствиями. Компания Charter приняла участие в двух крупных проектах в политически опасной обстановке - Somima в Мавритании и Tenke Fungurume в Заире, - где, вопреки здравому смыслу, большая группа взяла на себя слишком много рисков. Мы подмочили свою репутацию этими проектами, а также потеряли много денег", - позже сетовал Гэвин Релли.⁵⁴ В течение многих лет технические препятствия на третьем крупном предприятии Charter, Cleveland Potash, казались непреодолимыми. В каждом случае участие Charter было непропорционально ее ресурсам.⁵⁵ Но в 1973 году HFO уже начал смотреть за пределы Charter как главного рычага в международном аппарате Anglo. Его внимание обратилось к Замангло.

После национализации замбийских медных рудников правительство Замбии выплатило акционерам Zamanglo компенсацию за их потери в размере 73 миллионов фунтов стерлингов (и еще 22 миллиона фунтов стерлингов в 1974 году, когда были расторгнуты контракты на управление компанией Anglo)⁵⁶ Выплата по рыночной стоимости была произведена в американских долларах, без каких-либо ограничений на репатриацию. Zamanglo быстро перерегистрировалась на Бермудах, британской колониальной налоговой гавани в Карибском бассейне. Новое местоположение и богатая казна означали, что Zamanglo имела все возможности и частичные ресурсы для реализации международных устремлений Anglo. Это был "удобный инструмент", сказал HFO скептически настроенному Хофмайру, через который группа могла направлять свои объединенные ресурсы на крупные международные проекты, требующие "очень больших сумм денег".⁵⁷ Естественно, новый судебный исполнитель Чартера увидел в переходе в Замангло угрозу для своего филиала, что привело бы к снижению роли Чартера. Но HFO возразила, что неразумно требовать от Charter "абсолютного права" на лидерство в любом новом бизнесе, инициированном группой на международном уровне. На практике существует вероятность того, что Charter будет играть непропорционально большую роль в управлении любым бизнесом Zamanglo, но, естественно, не исключительную роль"⁵⁸.

На самом деле, звезда Charter была на закате. В течение следующих шести лет HFO пересматривал свои представления о форме и функциях компании. Кульминацией этого процесса стало принятие в 1979 году так называемой схемы SVA (Sponsor/Vendor/Acquirer), в соответствии с которой различные стратегические инвестиции группы перешли от Charter к Minorco. Отныне Minorco заменила Charter в качестве флагманской инвестиционной компании группы на международном уровне. В 1975 году Оппенгеймер объявил о расширении деятельности Zamanglo в области природных ресурсов; соответственно, ее название было изменено на Mineral and Resources Corporation. Minorco должна была стать "международным горнодобывающим концерном" и играть более активную роль в новом бизнесе Anglo и Charter.⁵⁹ После катастроф в Мавритании и Заире Charter постепенно теряла авторитет как горнодобывающая компания. В 1976 году Хофмайр освободил Спиро от должности председателя совета директоров; в преддверии ухода Спиро HFO обдумала возможность предоставления бывшему торговому банкиру высокооплачиваемой синекуры.

Когда пришла очередь Хофмайра уйти в отставку - в 1979 году он вернулся на Мейн-стрит, 44, - Оппенгеймер с трудом нашел претендентов на пост председателя совета директоров Charter, который он когда-то лично исполнял. Человеком, который в конечном итоге вел Charter по неизведанным водам в 1980-х годах в качестве ее генерального директора, стал Нил Кларк. Направленный в Лондон из финансового офиса Anglo в Йоханнесбурге, сдержанный и осторожный Кларк позже стал известным председателем Британской угольной корпорации. Растущее осознание в Charter того, что Нил станет боссом, сопровождается всеобщим ужасом", - с отставкой писал Релли в HFO в июле 1979 года; он мимоходом спросил, не думал ли Оппенгеймер сам вернуть себе пост председателя.⁶⁰ Три месяца спустя, после затянувшегося процесса, к которому руководство Charter относилось с большим недоверием, SVA было подписано и скреплено печатью. Это была сложная техническая работа по оценке активов, валютному контролю и налогообложению в нескольких юрисдикциях, а также организационная реструктуризация, которую в значительной степени координировал один из "младотурков", Тони Лиа. Кларк никогда раньше не видел, чтобы HFO "так тесно участвовала в чем-либо"⁶¹. Его впечатлила решимость Оппенгеймера добиться одобрения схемы и его готовность адаптировать ее для "удовлетворения всевозможных приходских интересов", если при этом будет достигнута общая цель группы. Не все приспешники Кларка разделяли это радужное мнение: многие считали, что HFO просто перенес свою верность с Charter на Minorco. Когда SVA была запущена в Лондоне, Оппенгеймер представил ее трем разным группам в один и тот же день: сотрудникам Charter, прессе и собранию инвестиционных аналитиков. По сути, схема состояла из четырех основных компонентов. Charter должна была продать большую часть своих инвестиций в Африке, Австралии, Бразилии и Канаде компаниям Anglo, Minorco и De Beers и получить 29 миллионов фунтов стерлингов наличными. Anglo и Charter выкупят 50-процентную долю ICI в Cleveland Potash, но только Anglo возьмет на себя все дальнейшие обязательства по денежной яме на болотах Норт-Йорка. Charter станет более узконаправленным британским промышленным концерном, владеющим 28-процентной долей в химическом гиганте Johnson Matthey и несколькими средними горнодобывающими проектами в Европе. А Minorco возьмет на себя роль Charter на международной арене. Важным катализатором реструктуризации Minorco были североамериканские концерны Anglo.

Северная Америка: Связь с Энгельгардом

ХФО рассматривал Северную Америку как призовой уголок англосаксонского царства. Он считал, что невозможно управлять международной бизнес-империей без крупного пакета акций в Соединенных Штатах. В отличие от Южной Африки, США имели хороший деловой смысл: они были политически и экономически стабильны. Богатые минеральными и энергетическими ресурсами, они открывали возможности для получения высокой прибыли от инвестиций. А в случае, если бы корабль затонул в Южной Африке, для Anglo было бы разумно иметь приличный флот деловых интересов (и безопасную гавань) в Западном полушарии. После прибытия Anglo в Нью-Йорк группа создала отдельное подразделение в Канаде - Anglo American Corporation of Canada (Amcan), которое в 1966 году открыло офис в Торонто.⁶² Основным интересом Amcan была горнодобывающая и медеплавильная компания Hudson Bay Mining and Smelting. К концу десятилетия доля Anglo в этой компании составляла 28 процентов. Но жемчужиной в североамериканской короне Anglo стала связь Оппенгеймера с Чарльзом Энгельхардом. Неуемный магнат укрепил свою дружбу с HFO в 1960-х годах: по сути, он стал играть центральную роль в судьбе Anglo к северо-западу от Атлантики. После первоначального обмена акциями своих частных холдинговых компаний, Engelhard Hanovia и E Oppenheimer and Son, Энгельхард и HFO привлекли свои корпоративные империи к более тесной синергии. Anglo American начала наращивать пакет акций Engelhard Hanovia, контролирующей силы Engelhard Industries. В свою очередь, Engelhard Hanovia приобрела миноритарные пакеты акций различных компаний, аффилированных с Anglo American. В декабре 1966 года Энгельгард вошел в состав исполнительного комитета Anglo. В следующем году Anglo увеличила свою долю в Engelhard Hanovia примерно до 50 процентов. Переговоры вели HFO и Энгельхард, каждый со своим индивидуальным стилем и подходом: Оппенгеймер был логичен и методичен, Энгельхард был более склонен к размашистым жестам и интуитивным прыжкам. Однако, по воспоминаниям адвоката Энгельхарда Эда Беймфора, между ними существовало такое доверие и взаимопонимание, что они не считали нужным фиксировать каждую деталь в письменном виде.⁶³ Андре Мейер, финансист из Lazard Frères, который произвел впечатление на Оппенгеймера во время их первой встречи в 1949 году, был ключевой фигурой в этом процессе; в ходе этих переговоров HFO познакомился с коллегой и подопечным Мейера, Феликсом Рохатиным. Беженец из оккупированной нацистами Франции, как и Мейер, "Феликс-фиксатор", как стал известен Рохатын - не в последнюю очередь благодаря его роли в предотвращении банкротства Нью-Йорка в середине 1970-х годов, - сочетал трезвую рассудительность с огромным талантом. Известный коллекционер произведений искусства, обладавший большими политическими связями, Рохатин стал одним из самых любимых американских знакомых Оппенгеймера.

Среди привлекательных сторон Engelhard Hanovia была связь с крупнейшим в мире торговцем сырьевыми товарами, компанией Philipp Brothers, которая специализировалась на покупке и продаже минералов, металлов и руд на международном рынке. Еще в 1960 году Оппенгеймер написал Энгельхарду, что "некая связь" между Engelhard Industries и Philipp Brothers может привести к "полезному сотрудничеству между Philipps и Anglo American в один прекрасный день".⁶⁴ Так оно и случилось. Андре Мейер стал посредником в слиянии Philipp Brothers и Minerals and Chemicals Corporation. В результате слияния последняя получила доступ к огромному денежному потоку Philipp Brothers для реализации проектов развития, а первая - листинг на Нью-Йоркской фондовой бирже. В 1963 году Engelhard приобрела около 20 процентов обыкновенных акций новообразованной компании Minerals and Chemicals Philipp (MCP).⁶⁵ В сентябре 1967 года совместное предприятие стало еще одним шагом вперед: MCP объединилась с Engelhard Industries и создала корпорацию Engelhard Minerals and Chemicals (EMC). EMC могла похвастаться обширным и диверсифицированным бизнесом, охватывающим драгоценные металлы во многих областях применения, добычу и обогащение неметаллических минералов, а также маркетинг основных руд, минералов и металлов. К концу первого года существования компании ее прибыль после уплаты налогов составила более 28 миллионов долларов США.⁶⁶

Благодаря 44-процентной доле Engelhard Hanovia в публично зарегистрированной EMC, Anglo увидела, что может приобрести крупную позицию в Philipp Brothers; и это, несомненно, стало причиной решения Anglo увеличить свою долю в Engelhard Hanovia до 70 процентов в декабре 1969 года. В качестве прелюдии к сделке HFO заверила Engelhard, что Engelhard Hanovia станет основной структурой, через которую Anglo будет вести бизнес в Соединенных Штатах. Это была адаптация к существующим договоренностям, которую Энгельхард счел "чрезвычайно привлекательной".⁶⁷ К этому времени здоровье американского магната пошатнулось. Он страдал от избыточного веса. Артрит бедра причинял ему хронические боли и затруднял ходьбу, даже при поддержке его фирменной трости из черного дерева; кроме всех прочих навязчивых идей и зависимостей, таких как бесконечное употребление бутылок кока-колы, Энгельгард сильно зависел от болеутоляющих средств, чтобы продержаться весь день. Он знал, что время не на его стороне. Выкуп компании Anglo, большая часть которого была осуществлена твердыми наличными, принес Энгельхарду огромное состояние. За долгие годы его экстравагантные вкусы успели прожечь в его кармане дыру размером с небольшой платиновый рудник. Получив деньги от Anglo, Энгельгард смог привести в порядок свое имущество и обеспечить семью в случае своей смерти. Кроме того, не имея собственных наследников мужского пола - у Энгельхарда было пять дочерей, - он хотел, чтобы его бизнес-империю сохранила надежная династия. Пока он был жив, Энгельгард продолжал руководить компанией совместно с президентом EMC Милтоном Розенталем, который часто оставался в тени и часто попадал в переделки, а также консультируясь с руководством HFO.

Сделка приблизила "людей Гарри" к орбите Энгельхарда. Гэвин Релли, который в 1970 году возглавил канадские операции Anglo, занял место в совете директоров EMC. HFO тактично сообщила Энгельхарду, что контакты между Anglo и империей Энгельхарда больше не могут ограничиваться личными консультациями между ними по "вопросам широкой политики".⁶⁸ Необходим тщательный контакт на всех уровнях в отношении деловых операций. Бэзилу Хоуну, человеку из Anglo в Нью-Йорке, который одной ногой был в Engelhard Hanovia, Оппенгеймер четко объяснил: если у "Чарли" сложилось впечатление, что общение между Anglo и EMC должно происходить в форме "шерстяных личных писем, которыми обмениваются он и я", то его нужно немедленно разубедить в этом.⁶⁹ Но HFO не желал лично выяснять отношения, по крайней мере напрямую; его уважение и привязанность к Engelhard исключали любые неуклюжие разговоры. Точно так же Оппенгеймер уклонялся от прямого ответа своему другу на вопрос о бесчисленных личных экстравагантностях и хаотичной корпоративной структуре EMC, где Энгельгард, как главный исполнительный директор, грубо оседлал Розенталя. "Естественно, было бы гораздо лучше и приятнее, если бы эти вопросы решались без моего вмешательства", - предложил ХФО Релли.⁷⁰

К хаосу добавилось еще и то, что руководители Philipp Brothers начали закипать от негодования. Когда мир обратился к спот-трейдерам, чтобы быстро и эффективно перемещать дефицитные природные ресурсы по всему миру, продажи EMC взлетели, подстегнутые нефтяным кризисом. С 1972 по 1974 год консолидированная чистая прибыль EMC подскочила с 36,6 до 110,2 миллиона долларов.⁷¹ Проблема, если ее можно так назвать, заключалась в том, что 80 процентов доходов EMC в одиночку приносили братья Филипп. Они приносили домой бекон. Люди из Philipp Brothers все чаще смотрели на своих коллег из Engelhard Industries как на расточительных и паразитирующих. Произошло столкновение культур и личностей. В какой-то мере именно личные отношения HFO с главой Philipp Brothers Людвигом Джессельсоном помогли сгладить ситуацию. "Гарри в своей мудрости показал свою руку за кулисами", - заметил Джессельсон.⁷² Джессельсон, известный еврейский филантроп, бежавший из нацистской Германии в 1934 году, завязал дружбу с Оппенгеймером. Во время одного из визитов HFO в Израиль Джесселсон служил ему гидом по стране. В 1982 году они вместе съездили на Тивериадское озеро, осмотрели Иерусалим вместе с мэром Тедди Коллеком, посетили мемориал Холокоста в Яд-Вашем и получили часовую аудиенцию у премьер-министра Менахема Бегина.

Чарльз Энгельгард умер 2 марта 1971 года в возрасте всего 54 лет. За неделю до смерти они с Джейн принимали президента Линдона Джонсона и его жену, леди Берд, в ресторане Pamplemousse в Бока-Гранде; напряжение от развлечений в сочетании с бессонницей сильно сказалось на больном плутократе. Бриджит и Гарри сразу же уехали из Брентхерста, чтобы присутствовать на похоронах в Нью-Джерси. В аббатстве Святой Марии в Морристауне Г. Ф. О. был проведен в переднюю часть церкви в качестве почетного провожатого. Бриджет заняла место на скамье за президентом Джонсоном. "Печальный конец, но это было запланированное самоубийство с его стороны", - заметила она на бумаге из "Карлайла".⁷³ Кончина Энгельхарда стала своего рода поворотным моментом для "Англо в Америке". Она более или менее совпала с возобновлением атаки Министерства юстиции США на группу за предполагаемую антимонопольную деятельность. Для HFO смерть Энгельхарда стала источником печали: он потерял единственного настоящего делового партнера, не входящего в большую группу, а также одного из своих самых дорогих друзей.

Поначалу ведение бизнеса в Северной Америке оказалось для Anglo сложным с культурной и коммерческой точек зрения. Здесь царила жесткая конкуренция, и, в отличие от Южной Африки, Anglo была небольшим игроком. База активов корпорации была невелика: не было ни золотых месторождений Оранжевого Свободного штата, ни алмазных месторождений Кимберли, ни замбийского Коппербелта, приносящих огромный денежный поток с широкой базы. Это означало, что Anglo с трудом удавалось создавать уникальные операционные предприятия. Более того, с момента принятия в 1890 году Антитрестовского закона Шермана, "Карты свободного предпринимательства", правительство США с глубоким подозрением относилось к власти крупных корпораций.⁷⁴ Вся корпоративная структура Anglo была анафемой для Дяди Сэма. Антитрестовское законодательство было для "Англо" как бельмо на глазу. De Beers, разумеется, избегала Соединенных Штатов: она осуществляла продажи американским сайтхолдерам за пределами страны. Хотя Министерство юстиции США было вынуждено отказаться от антимонопольного дела, которое оно возбудило против De Beers в 1945 году, правительство держало под прицелом и алмазный картель, и Anglo. Еще до смерти Энгельхарда министерство начало задавать вопросы о взаимоотношениях HFO с ним. Но, несмотря на все свои усилия по расследованию, министерство юстиции обнаружило, что когда Энгельхард имел интересы в алмазном бизнесе, Оппенгеймеру не принадлежала их часть; а когда Anglo купила контроль над Engelhard Hanovia, холдинговая компания платинового короля больше не участвовала в алмазной промышленности.

Министерство юстиции попыталось пойти другим путем. Было создано большое жюри для расследования утверждений о том, что De Beers пытается получить монопольный контроль над американским рынком алмазных буровых камней - промышленных алмазов, используемых в инструментах для бурения нефтяных и других полезных ископаемых. Одна американская компания, Christensen Diamond Products, поставляла в США большую часть алмазов для нефтяных буровых коронок; и через запутанную паутину посредников дочерняя компания De Beers в Люксембурге, Boart International, как оказалось, была в сговоре с Christensen. В 1971 году Боб Клэр, старший партнер юридической фирмы Shearman & Sterling, учуял, куда дует ветер. Он посоветовал Anglo закрыть офис в Нью-Йорке и перенести свои операции в Торонто. HFO приняла решение немедленно закрыть офис - "пример большого реализма Гарри", по словам Ронни Фрейзера, главного связного Anglo с Philipp Brothers, - и в начале 1972 года Anglo переехала в Канаду.⁷⁵ В течение почти четырех лет руководители Anglo обходили Соединенные Штаты стороной; они не смели ступить на американскую землю. В аэропортах началась слежка за директорами Anglo и De Beers: по прибытии их брали под стражу и вызывали в суд для дачи показаний большому жюри. В одном случае иммиграционная служба, действуя по наводке, задержала самолет компании Hudson Bay, направлявшийся из Торонто в Мексику. Офицеры обыскали самолет в поисках директоров Anglo American, но ничего не нашли. Заседания совета директоров EMC были перенесены в Лондон или Торонто. Для Гарри и Бриджет, чьи весенние поездки в Нью-Йорк были главным событием в их социальном календаре, это эффективное эмбарго было неприятностью. Один из Ротшильдов в совете директоров De Beers был настолько раздражен виртуальным запретом - ему нравилось делать покупки на Пятой авеню, - что он отказался от директорства.

Антимонопольный иск был затруднен юрисдикционными спорами и некоторыми маневрами со стороны De Beers. Boart International продала Christensen Diamond Products все принадлежавшие ей акции компании, а De Beers удалось очистить свои связи в США. Доводы Министерства юстиции оказались несостоятельными. В конечном итоге дело было урегулировано в 1976 году, и министерству юстиции пришлось довольствоваться символической победой. Ирландская дочерняя компания De Beers и два американских дистрибьютора алмазных абразивов заключили соглашение о согласии. Оно запрещало им фиксировать цены на алмазную крошку или вступать в сговор. В общей сложности они заплатили ничтожный штраф в размере 50 000 долларов. Вердикт был бессмысленным: к тому времени большая часть алмазной крошки производилась синтетическим путем, и De Beers не могла надеяться на монополизацию поставок. Для HFO разрешение дела было похоже на новое начало. С его плеч был снят груз, и он мог вернуться к расширению своей американской империи.

Minorco: Крупнейшая международная финансовая группа в горнодобывающей промышленности

По мере того как положение Charter в большой группе уменьшалось, позиции Minorco укреплялись. Когда в 1974 году Zamanglo получила новое название и расширила свою роль, ребрендинговая компания сохранила свои замбийские медные интересы через 49-процентную долю в Zambia Copper Investments. Но горизонты Minorco переместились за пределы Африки в Америку, а ее замбийский стартовый капитал был удобно размещен на Бермудских островах. В конце концов компания перерегистрировалась в Люксембурге. Minorco приобрела 29-процентную долю Anglo в корпорации Engelhard Minerals and Chemicals. В то же время, во многом благодаря Philipp Brothers, EMC продолжала процветать: в 1978 году прибыль компании составила 142,2 миллиона долларов.⁷⁶ В Канаде реорганизация международных интересов группы дала Minorco 50 процентов (а позже и все) акций Amcan, которая, в свою очередь, владела 45 процентами акций Hudson Bay. HFO совершила поездку по Великому Белому Северу вместе с главой Amcan (и одновременно президентом Hudbay) Питером Гушем. Они обследовали перспективные месторождения свинца и цинка в Юконе, а также удаленное медное месторождение Стикин в Британской Колумбии. На Юконе лагерь геологов состоял всего лишь из деревянной хижины, которая выглядела жалко маленькой на фоне гор. Но повар был огромен, и за две недели он приготовил еду, достойную его высокого гостя. Не желая обижаться, HFO мужественно набросился на огромные бифштексы на своей тарелке, пока не смог справиться с ними.⁷⁷

К 1980 году Minorco могла похвастаться 234-процентным ростом чистой прибыли, до 114,8 млн долларов, и 64-процентным ростом операционной прибыли, до 24,7 млн долларов.⁷⁸ В партнерстве с Hudson Bay компания Minorco начала успешную борьбу за полный контроль над Inspiration Copper в Аризоне. По мнению HFO, этот шаг означал "более полное осознание" роли Minorco как международной ресурсной компании.⁷⁹ Еще одно совместное предприятие Minorco и Hudson Bay привело к тому, что они 50 на 50 стали владельцами Terra Chemicals, компании по производству удобрений и сельскохозяйственных химикатов, расположенной в Айове. Были и нефтегазовые компании, например Trend International, базирующаяся в Денвере компания с интересами в Америке и Индонезии. В то же время Inspiration Coal, еще одна инвестиция Minorco, приобрела угольную недвижимость в Кентукки. С годами Hudson Bay почти полностью перевела свои инвестиции из Канады в Соединенные Штаты. Единственными предприятиями, которые действительно управлялись из Торонто, были горнодобывающие предприятия Hudbay в Манитобе. Поэтому было логично остановиться на США в качестве операционной базы. По инициативе HFO это привело к тому, что совместные интересы Minorco и Hudson Bay были сконцентрированы в Америке под названием Inspiration Resources. Канадские операции Hudbay стали подразделением американской материнской компании.

К 1981 году активы Minorco были распределены по целому ряду горнодобывающих, энергетических и сырьевых компаний. Их совокупная стоимость составляла 2 миллиарда долларов. Philipp Brothers, прибыль которой составила 467 миллионов долларов при доходах в 23 миллиарда долларов (в основном от торговли нефтью), была самым большим призом из всех. На ее долю приходилось почти 90 процентов всех доходов EMC. Но в мае 1981 года, после долгих лет взаимных неприязненных отношений, составные части EMC разделились на две части: Engelhard Industries и подразделение Minerals and Chemicals были выделены в корпорацию Engelhard, а Philipp Brothers пошла своим путем, став корпорацией Phibro. Minorco сохранила 27-процентную долю в каждой из этих компаний. Вскоре после разделения компания Phibro совершила ослепительный подвиг. Всего за 483 миллиона долларов она приобрела 100 процентов акций Salomon Brothers, крупнейшего частного инвестиционного банка Америки и ведущей мировой компании по торговле облигациями, прозванной "королем Уолл-стрит".⁸⁰ Средний партнер Salomon, чьи деньги до этого момента были законно заморожены в фонде капитала компании, получил около 7,8 миллиона долларов. Как американский концерн смог так гладко влиться в империю Оппенгеймера, задавались вопросом многие. "Родс показал путь: каждый человек имеет свою цену", - отвечали ему.⁸¹ Бизнес Salomon Brothers развивался с каждым днем, когда мировая экономика перевернулась и торговля металлами пошла на спад. Во время президентства Рональда Рейгана, по крайней мере до краха 1987 года, финансовые рынки оживились, и Phibro-Salomon стала дойной коровой для Minorco. В августе 1981 года Fortune сообщила, что Minorco является крупнейшим иностранным инвестором в США.⁸² Это утверждение было подкреплено исследованиями американской неправительственной организации Africa Fund, а Томас Липпман, корреспондент Washington Post, повторил его в статье под названием "Южноафриканская империя достигает США".⁸³ Учитывая, что высшая власть над Minorco находилась на пороге 44 Main Street, Johannesburg, невзрачного шахтерского форпоста за тысячи километров, это было поразительное завоевание. Это была изящная инверсия векового порядка: периферия колонизировала метрополию.

В своем заявлении председателя совета директоров Anglo за 1981 год ХФО превозносил достоинства Minorco: теперь у нее была большая база активов, небольшой долг и значительно улучшенный денежный поток. Эти факторы значительно укрепляли ее позиции в качестве "крупной международной финансовой группы по добыче полезных ископаемых".⁸⁴ Имея в своем портфеле 35,8 % акций Charter и рог стратегических инвестиций, таких как Phibro-Salomon, Minorco превратилась в агрессивный экспансионистский уголок сферы деятельности Anglo American. Благодаря SVA Charter была низведена до уровня простого иждивенца - своего рода бесправного протектората. И хотя хватка Anglo в Minorco не вызывала сомнений - Ронни Фрейзер был ее президентом, ХФО - председателем, а доля Anglo в 1981 году составляла 42,8 процента, еще столько же приходилось на De Beers, - компания имела трансатлантический привкус. По предложению HFO большинство директоров Minorco были видными североамериканскими бизнесменами. Это придало компании независимый характер. Первоначальные внешние директора Minorco были очень влиятельными: Уолтер Уристон, председатель Citicorp, Боб Клэр, Феликс Рохатин и Седрик Ричи, председатель Банка Новой Шотландии. HFO установил личные отношения с каждым из них. Он умел находить поклонников среди своих единомышленников. Так же, как он привязался к Людвигу Джессельсону, Оппенгеймер очаровал совместного исполнительного директора Phibro-Salomon Джона Гутфройнда, грубого, агрессивного, жаждущего прибыли трейдера. Гутфройнд не брал пленных. В конце концов он потеснил своего коллегу из Phibro Дэвида Тендлера, а его дерзкие финансовые подвиги были увековечены в книге "Покер лжецов"⁸⁵ Независимо от того, насколько сильно они отличались по характеру от мозговитого Короля бриллиантов, председатели компаний из списка Fortune 500, губернаторы штатов, сенаторы США, местные политики и даже рабочие в цехах казались любопытно восприимчивыми к потустороннему бренду манерного, самоуверенного резерва HFO.

Удар по империи: Minorco и Consolidated Gold Fields

Однако было бы глупо принимать сдержанность Оппенгеймера за кротость. Он был твердолобым бизнесменом, с высокоразвитым чувством собственнической любви и острым увлечением властью и престижем. Г. Ф. О. был строителем империй - он сознательно видел себя в традициях Родоса, - а империи, будь то территориальные или торговые, редко строятся без определенного подчинения. Когда Липпман писал свою историю, он признал, что Оппенгеймер имел давнюю репутацию либерала, "по крайней мере, в контексте Южной Африки", и что он использовал свое личное богатство и власть, чтобы противостоять апартеиду и улучшить условия жизни чернокожих. Однако Липпман включил в книгу цитату несогласного: Оппенгеймер воспринимался в некоторых кругах как "спекулянт", чье состояние было накоплено на "спинах низкооплачиваемых черных шахтеров".⁸⁶ Подобная критика набирала обороты по мере того, как усиливалось давление, направленное на разрыв деловых связей между США и ЮАР в последнее десятилетие апартеида. В Америке они сочетались со скрытыми опасениями в отношении Anglo как монополиста в силу ее принадлежности к De Beers. Одной из транснациональных компаний, которая, руководствуясь исключительно корыстными соображениями, навязывала Anglo эту версию, была зарегистрированная в Лондоне Consolidated Gold Fields (Consgold), ближайший конкурент Anglo и второй по величине производитель золота в мире. Обвинения Consgold были несколько лицемерными, учитывая, что ее южноафриканская доля - Gold Fields South Africa (GFSA) - имела репутацию самой скрытной горнодобывающей компании страны, привыкшей жестоко реагировать на забастовки чернокожих горняков. В 1989 году председатель совета директоров Consgold Рудольф Агню, бывший кавалерийский офицер с томным взглядом, отказался от своей обычной урбанистической манеры и осудил Anglo American в язвительно-презрительных выражениях. Anglo была "манипулятором и самозваным приверженцем картелей", - обвинил он.⁸⁷ Компании группы управлялись небольшим количеством руководителей, чтобы удовлетворить алчные финансовые амбиции семьи Оппенгеймер. Ими движет не творчество или стремление к открытию новых ресурсов", - прорычал Агню. Это стиль управления, который в горнодобывающих кругах известен как "мертвая рука Anglo American"". Оппенгеймер, утверждал Агню, был промышленником в духе "Гражданина Кейна", который властвовал над империей Anglo American из своего Ксанаду в Брентхерсте. В отличие от него, Агню изображал себя скромным человеком из компании. "Как и любой рабочий в шахтах, я просто наемный работник", - лукаво заявлял он.

Поразительный поток ярости Агню уже давно бурлил. Ее выплеснуло враждебное предложение о поглощении, которое Minorco спровоцировала против Consgold утром 21 сентября 1988 года. В то время это была самая крупная попытка в истории британской корпорации с начальным предложением в 2,9 миллиарда фунтов стерлингов, и она вызвала упорный отпор со стороны Агню. На самом деле ярость Агню уже некоторое время кипела с низкой интенсивностью, прежде чем достигла точки кипения, с тех пор как путч Minorco был предрешен восемью годами ранее. В 1980 году, в то самое время, когда богатая деньгами Minorco начала бурную деятельность по приобретению активов, Anglo и De Beers тайно организовали "рассветный рейд" против Consgold и завладели чуть более 29 процентами ее акций. Позднее этот пакет акций был передан компании Minorco. Рассветный рейд оставил Consgold с хищником в кладовой: помимо прочих активов британской компании, ей принадлежала значительная доля в Newmont Mining Corporation, первоначальном американском спонсоре Anglo. Но это также подвергало горнодобывающий дом опасности хищничества Anglo на южноафриканской земле, поскольку Consgold владела 49 процентами Gold Fields South Africa, а Anglo уже имела 11-процентную долю в GFSA. Несмотря на то, что HFO считала, что базовая структура горнодобывающей промышленности ЮАР конца 1970-х годов была прочной и не должна была нарушаться, ранние обсуждения между GFSA и Union Corporation, предшествовавшие созданию союза General Mining и Union Corporation, привели к появлению флага. Они показали, что смена владельца GFSA возможна. В августе 1979 года Оливер Бэринг, крестник HFO и партнер биржевых брокеров Anglo, Rowe & Pitman, сообщил своему крестному отцу, что акции Consgold постоянно скупаются в Лондоне.⁸⁸ Anglo решила последовать его примеру. По словам Джулиана Огилви-Томпсона, все началось довольно безысходно, с целью, в худшем случае, получить прибыль в случае предложения о поглощении, а в лучшем - отбиться от такого предложения, будь то от другой южноафриканской группы или, как ходили невероятные слухи, от богатых нефтью американцев или арабов. На самом деле действия Anglo, похоже, были вполне просчитаны: если бы Consgold была приобретена конкурирующей южноафриканской горнодобывающей компанией, то доминирование Anglo в производстве золота оказалось бы под угрозой. Таким образом, именно "внутренняя политика" южноафриканской золотодобывающей промышленности стала причиной одной из "самых масштабных и ожесточенных корпоративных битв" в истории.⁸⁹

В период с ноября 1979 года по февраль 1980 года в ходе операции, возглавляемой Огилви Томпсоном и санкционированной HFO, Anglo и De Beers незаметно направили 60 миллионов рандов шести аффилированным компаниям и поручили им купить акции Consgold по команде. Эта скоординированная стратегия использовалась для того, чтобы обойти британский Закон о компаниях, который требовал публичного объявления о любой покупке более 5 процентов акций компании. К 8 февраля коллективный пакет акций Consgold составлял чуть менее 15 %.⁹⁰ В 8.30 утра во вторник, 12 февраля, компания Rowe & Pitman дала сигнал: пора приступать к скупке. Когда 30 биржевых брокеров фирмы в унисон набрали номера своих телефонов, консорциум Anglo менее чем за полчаса скупил 16,5 миллиона акций Consgold, что составило дополнительные 15 процентов акций компании. Консголд был ошеломлен. Когда операция была завершена, HFO позвонил Дэвиду Ллойду-Джакобу, управляющему директору по финансам Consgold, чтобы сообщить новость. "Мне очень жаль, что нам пришлось действовать так конфиденциально", - благожелательно произнес он. Консголд должен был быть уверен, что Anglo полностью доверяет руководству компании; никаких фундаментальных изменений в общем контроле не будет. Публично Ллойд-Джейкоб отреагировал самым спортивным образом. Он отмахнулся от всего этого как от незначительного события. Я абсолютно уверен в мистере Оппенгеймере. Он один из самых обаятельных и восхитительных людей, которых я знаю". Разумеется, в этих комментариях был ироничный оттенок: "Я не спрашивал [мистера Оппенгеймера], почему он купил акции", - продолжил Ллойд-Джейкоб. Казалось, он очень торопился"⁹¹.

Получив чуть более 29 процентов акций Консголда, ХФО был в восторге от результата. Его щекотала дерзость уловки. Когда Оливер Баринг спросил его: "Разве ваш отец не был бы доволен? HFO шутливо ответил: "Нет, он был бы в ярости - он бы ожидал, что мы купим весь лот"⁹² Между империей Оппенгеймера и полным контролем над Consgold стояли британские правила поглощения: они требовали, чтобы любой, кто приобрел пакет акций в 30 и более процентов, сделал официальное предложение остальным акционерам. Такой шаг был бы дорогостоящим и привлек бы нежелательное внимание. Восемь лет спустя обстоятельства изменились. У Minorco были наличные деньги. Корпорация уже наполовину сократила свой пакет акций в Phibro-Salomon, что стало результатом стратегического решения сосредоточиться на минералах и природных ресурсах. Затем, в сентябре 1987 года, Salomon Inc. согласилась выкупить 12 процентов оставшейся доли Minorco в этой компании. (После ухода Тендлера Гутфройнд вычеркнул Phibro из названия компании и уничтожил все воспоминания общественности о сырьевом трейдере, "казнив жителей, а затем разрушив город", как выразительно описал его действия журнал New York Magazine.)⁹³ Uber-инвестор Уоррен Баффет одновременно приобрел 12-процентную долю в Salomon, а Minorco ушла с 809 миллионами долларов.⁹⁴ Oppenheimer обратилась к Феликсу Рохатыну с предложением продать пакет акций Minorco еще в апреле, но Гутфройнд тянул время. Когда 28 сентября было наконец объявлено о сделке по цене 38 долларов за акцию (премия в 6 долларов по сравнению с ценой акций Salomon на тот момент), Оппенгеймеру показалось, что он выбрал удачный момент. Три недели спустя фондовый рынок неожиданно рухнул. 19 октября 1987 года, в "черный понедельник", промышленный индекс Доу-Джонса упал на 508 пунктов, что стало крупнейшим однодневным падением в истории компании. На площадке Нью-Йоркской фондовой биржи началась кровавая бойня. Стоимость акций Salomon резко упала. Но к тому времени деньги Minorco уже лежали в банке.

Насытившаяся деньгами Minorco теперь нацелилась на Consgold. Слияние двух компаний привело бы к созданию крупнейшей и самой мощной горнодобывающей компании в мире. В 1988 году империя Оппенгеймера насчитывала 600 корпораций, активы более чем на 20 миллиардов долларов и 800 000 сотрудников. Minorco была ее международным центром. Перспективы брака Minorco также были не слишком благоприятными. После рассветного рейда Anglo удалось наладить достаточно дружеские отношения с лондонской Consgold. Два горнодобывающих дома сосуществовали достаточно гармонично, хотя в Йоханнесбурге, при консервативном директоре GFSA (и некогда президенте Горной палаты) Робине Пламбридже, к Anglo сохранялось подозрительное отношение. Агню, будучи исполнительным директором Consgold, согласился на то, что позже он насмешливо назвал "корпоративным эквивалентом обмена заключенными": он вошел в совет директоров Anglo, а Огилви Томпсон и Нил Кларк были назначены директорами Consgold.⁹⁵ В Южной Африке Gold Fields оказалась частично вплетена в семейную корпоративную структуру Anglo. Партнеры смирились с этим. Но когда в сентябре 1988 года Minorco начала тотальное предложение о покупке Consgold, получив финансирование от Bank of Nova Scotia, женевского Swiss Bank Corporation, нью-йоркского Chemical Bank и западногерманского Dresdner Bank, атмосфера в конце концов стала леденящей душу.

После длительных переговоров мы вплотную подошли к заключению дружественной сделки. Лишь много позже предложение стало враждебным. В тот момент все рухнуло из-за одного вопроса", - сожалел впоследствии Хэнк Слэк о несостоявшемся слиянии.⁹⁶ К тому времени он, Роджер Филлимор и Тони Лиа были директорами Minorco. Они были готовы работать под началом Агню, но, как позже признал Слэк, "по своей глупости мы не были готовы сделать Рудольфа Агню главным исполнительным директором новой компании". Сделка сорвалась из-за названия. В Consgold посчитали, что переговорщики Minorco действовали недобросовестно, что они не собирались разделять ответственность за управление. Агню предполагал, что его не оседлают конные войска Оппенгеймера. В результате совет директоров Consgold отклонил предложение. Когда предложение Minorco стало недружелюбным, Consgold ответил враждебностью на враждебность. По воспоминаниям Филлимора, "начался настоящий ад". В итоге мы получили отрывистый, унизительный, антиюжноафриканский, антиоппенгеймеровский, выжженный ответ. Это было просто ужасно"⁹⁷ Minorco подверглась безжалостной атаке за свои южноафриканские связи. Англо, De Beers и Minorco были представлены как сросшиеся тройняшки, порождения Великого Сатаны - государства-изгоя апартеида, чьей жизненной силой является их разновидность расового капитализма. В ответ Minorco попыталась преуменьшить свои южноафриканские связи. Для этого, как ни странно, она привлекла к работе смелого и целеустремленного британца южноафриканского происхождения, сэра Майкла Эдвардеса. Эдвардес вошел в совет директоров Minorco в 1984 году, а теперь он стал ее лидером. С Эдвардесом в центре внимания горнодобывающая компания приобрела "твидовый костюм" и "английский акцент".⁹⁸ Будучи председателем совета директоров British Leyland, крупнейшего британского производителя автомобилей, с 1977 по 1982 год, Эдвардес выступил против профсоюзов и стал одним из ключевых игроков тэтчеровской революции. Он был известным бизнесменом и столпом британского истеблишмента. Его авторитет и верительные грамоты, как считалось, сделают его приемлемым лицом для предложения Minorco о покупке Consgold. Лично Оппенгеймер не мог понять, почему Эдвардеса пригласили возглавить сделку. Но он остался при своем мнении. Несмотря на то, что с HFO много консультировались по поводу поглощения - и он активно его поддерживал, - к этому моменту он был уже на пенсии и смягчился, и был склонен подчиняться своим преемникам. Он был не склонен вмешиваться в дела компании, которые могли бы показаться навязчивыми.

Отбиваясь от непрошеных наскоков Minorco, компания Consgold собрала армию адвокатов, инвестиционных аналитиков и корпоративных детективов по обе стороны Атлантики, чтобы составить широкомасштабное юридическое дело. Параллельно разворачивался крестовый поход с целью повлиять на общественное мнение. К делу были привлечены лоббисты и спин-доктора. В ход пошла яростная реклама и неустанные кампании шепота. В Лондоне к хору противников добавилось движение против апартеида (AAM). Богатство Anglo было построено на эксплуатации дешевого черного труда и макиавеллиевских манипуляциях с монополиями, утверждала организация. Поглощение Consolidated Gold Fields компанией Minorco станет троянским конем для Южной Африки, находящейся в самом сердце британского финансового и промышленного истеблишмента", - мрачно предупреждала AAM.⁹⁹ Опасения по поводу намерений режима апартеида за рубежом могут оправданно вызвать волну моральной паники; если это не даст желаемого эффекта, можно будет сослаться на Третий рейх в качестве средства предосторожности. De Beers, как утверждалось, продавала промышленные алмазы нацистской Германии. Сплетня, распространяемая мельницей слухов, стала низшей точкой в этой саге. Изо дня в день в Financial Times и других газетах на первых полосах появлялись истории о стремлении Anglo покорить древнего соперника. Империя Оппенгеймера стала объектом беспрецедентного внимания. На фоне шквала обвинений британское Управление по добросовестной торговле начало предварительное расследование алмазной монополии De Beers, первое в своем роде, проведенное любым европейским органом. Нападение было слишком недостойным для Огилви Томпсона. Он гневно осудил "всемирно организованную программу очернения и оскорблений против Minorco, Anglo American, De Beers [и] Гарри Оппенгеймера".¹⁰⁰

2 февраля 1989 года, после изнурительной зимней осады, Minorco наконец вырвалась вперед: в этот день Британская комиссия по монополиям и слияниям постановила, что сделка с Consgold может быть осуществлена. Главное препятствие было преодолено. За этим последовали одобрения регулирующих органов в других юрисдикциях. Minorco смягчила свое предложение до 3,2 миллиарда фунтов стерлингов (в долларовом выражении с 4,9 до 5,65 миллиарда долларов). И снова Consgold отклонила его. В любом случае, оставалось преодолеть американское препятствие: Newmont, крупнейший акционер Consgold, подал антимонопольный иск против Minorco в окружной суд США, и предварительный судебный запрет преградил Minorco путь. Тем временем над Minorco витал запах апартеида. За три года до этого Конгресс США принял Всеобъемлющий закон о борьбе с апартеидом, который наложил ряд санкций на Южную Африку. Хотя президент Рейган наложил на него вето, Палата представителей и Сенат преодолели его. Законодательство не запрещало Minorco вести бизнес в США, но это мало что значило для американских рабочих, которые не смогли бы определить Йоханнесбург на карте: им сказали, что поглощение компании поставит под угрозу их рабочие места. Адвокаты Consgold подошли к делу с другой стороны. Они направили 26-страничное письмо президенту Рейгану, в котором изложили свои аргументы. По их мнению, выкуп позволит Южной Африке получить львиную долю мирового производства золота, а также титана и циркония - стратегических минералов, необходимых для американской оборонной и космической промышленности. Если Minorco удастся вцепиться когтями в Consgold, это может привести к ценовому сговору и ограничениям на производство. Интересы национальной безопасности США окажутся под угрозой.

16 мая 1989 года судья Майкл Мукасей из Нью-Йоркского окружного суда в Нижнем Манхэттене вынес свой вердикт. Он постановил, что судебный запрет, который фактически запрещал Minorco поглощать Consgold, должен оставаться в силе. Благодаря решению Мукаси - "судьи Мукузи", - усмехнулся в приватной беседе JOT, - США нанесли ответный удар по империи Оппенгеймера. Планы Минорко были разрушены. "Что мы доказали в Нью-Йорке", - провозгласил в ответ Агню, - так это то, что "южноафриканский контроль просто неприемлем в больших регионах мира"¹⁰¹ Его триумф был недолгим. Всего три месяца спустя Consgold была продана крупнейшему британскому конгломерату, известному корпоративному рейдеру и скупщику активов Hanson plc. Цена была гораздо ниже, чем предложение Minorco. Для Оппенгеймера неудачное предложение стало личным ударом. Через несколько месяцев после объявления о своем уходе в отставку в 1982 году он сказал группе старших сотрудников Anglo, что в интересах Minorco и Consgold тесно сотрудничать друг с другом.¹⁰² Он считал такое сотрудничество взаимовыгодным. Оглядываясь на свою карьеру в более поздние годы, Оппенгеймер, опираясь на преимущества ретроспективы и ревизионизма, считает неудачу "самым удачным" выходом группы: "Я очень сожалею о потере престижа... но это никогда бы не сработало. Я не думаю, что мы смогли бы найти общий язык с людьми. У нас были бы постоянные страдания, и я думаю, что гораздо лучше, чем сейчас". Но в то время HFO воспринимал все происходящее как недостойное унижение. Он считал, что руководство Minorco провалило сделку, и неослабевающая негативная реклама не давала ему покоя. Его империя была опорочена. Он считал "невыносимым", когда на него нападают из-за южноафриканских связей, - сказал ХФО в интервью Financial Times, - особенно со стороны группы, которая очень активно работает в Южной Африке и которая, конечно, не была в первых рядах оппозиции политике апартеида". Но намек на горечь был понятен, ведь, в отличие от GFSA, Оппенгеймер и его южноафриканская бизнес-империя провели предыдущие пятнадцать лет, придерживаясь реформистской программы. Апартеид находился в терминальной стадии упадка, и вместе со своими корпорациями HFO помогал ускорить его гибель.

Рефор

матор

1974-1989

Отвечая в декабре 1972 года на вопрос интервьюера журнала Forbes об "опасности восстания чернокожих", Оппенгеймер отмахнулся от этой мысли: "О нет. Американцам не стоит об этом беспокоиться. Ни одна из этих вещей не входит в ту временную шкалу, о которой следует думать при инвестировании". Менее чем через четыре года молодые чернокожие демонстранты в Соуэто взорвались от гнева. Восстание в Соуэто стало самым крупным и значительным восстанием против апартеида со времен Шарпевиля 16 годами ранее. Оно потрясло основы расового порядка. Хотя правительство премьер-министра Би Джей Ворстера быстро восстановило контроль над ситуацией, последствия восстания вызвали широкий резонанс. Для Оппенгеймера восстание стало переломным моментом и предзнаменовало изменение его подхода к общественной жизни. По его мнению, если Южная Африка хочет избежать кровавой революции, которая привела к установлению марксистских правительств в Анголе и Мозамбике, то она должна приступить к программе социально-экономических реформ - предвестнику мирных политических перемен. Это убеждение побудило Оппенгеймера в 1976 году вместе с Антоном Рупертом основать Urban Foundation (UF). Опираясь на деньги и навыки корпоративного сектора, UF стремился улучшить условия жизни горожан и создать в городах стабильный, состоятельный черный средний класс. Это, как надеялись в HFO, даст чернокожему населению возможность участвовать в экономике, заложит основу для упорядоченного политического перехода и предотвратит насильственную смену режима. В 1979 году преемник Ворстера, П. В. Бота, начал серию социально-экономических реформ, которые подогрели оптимизм Оппенгеймера. Вдали от общественного внимания он связался с лидером африканеров и предложил ему поддержку. Однако в условиях сильного внутреннего и международного давления, требующего прекращения апартеида (отмеченного эскалацией сопротивления чернокожего населения внутри страны и активной кампанией санкций и дезинвестиций за рубежом), политически Бота почти не сдвинулся с места. Несмотря на разрушающуюся экономику и серьезные политические потрясения, он оставался непримиримым до самого конца. Если корабль утонет, а я не думаю, что это произойдет, я пойду на дно вместе с ним", - сказал Оппенгеймер в интервью журналу The Economist в 1982 году. Эту фразу он не раз повторял в течение того бурного десятилетия.² Он использовал всю имеющуюся в его распоряжении "мягкую силу", чтобы помочь остановить корабль и проложить курс к демократии. Он делал это как институционально - в Anglo American и UF, - так и во время и после отставки, благодаря личным контактам с бывшим госсекретарем США Генри Киссинджером, премьер-министром Великобритании Маргарет Тэтчер и самим П. У. Ботой, а также с целым рядом влиятельных друзей в промышленности и политике. Но когда 2 февраля 1990 года на горизонте появились очертания перемен, это был момент, который застал врасплох даже HFO.

Перед бурей: Черное сознание, страхи белых и прифронтовые государства

Экономический спад начала 1970-х годов, широкомасштабные забастовки в Дурбане, недовольство чернокожих низкими зарплатами и расовым неравенством на рынке труда - все это создало напряженную обстановку во второй половине премьерства Б. Дж. Ворстера. Еще одним острым стрессом стал подъем Движения сознания чернокожих (ДСС). В 1975-1976 годах несколько лидеров Южноафриканской студенческой организации (ЮАСО) и Конвенции черного народа (КЧН) предстали перед судом по обвинению в нарушении Закона о терроризме. Они использовали эту возможность, чтобы изложить основные постулаты БКМ. К тому времени Стив Бико, лидер движения, разработал сложную критику белых либералов, которую он сформулировал в различных эссе, в частности, "Черные души в белых шкурах?" и "Белый расизм и черное сознание". По мнению Бико, либеральный инкрементализм в сочетании с удушающим патернализмом притуплял сознание чернокожих и тормозил революционные изменения. Жесткое настаивание либералов на бесцветном нерасизме было маской для увековечивания привилегий белых. Он воздвиг барьер на пути к освобождению чернокожих. Бико порицал белых либералов за то, что они "красиво" излагают жалобы чернокожих, при этом умело извлекая то, что им подходит, из "исключительного пула белых привилегий".⁴ По мере развития идеологии Черного сознания ее фокус расширился до влияния капитализма и империализма на социально-экономические условия жизни чернокожих.⁴ Интеллектуально Оппенгеймер мог оценить трогательность анализа Бико. Но эмоционально он чувствовал глубокую тревогу среди белых южноафриканцев, особенно белых либералов. Они боялись, что полный отказ от правления белого меньшинства "повлечет за собой не только отказ от привилегированного положения" (от которого рано или поздно, признавал Оппенгеймер, "придется отказаться"), но и уничтожение свободного предпринимательства и парламентской системы.⁵

Пока шло разбирательство по делу SASO-BPC, неуверенные попытки Ворстера добиться разрядки в отношениях с соседними африканскими государствами усиливали напряженность и ставили под вопрос продолжительность жизни белого правления. Оппенгеймер приветствовал "мужественные усилия" премьер-министра по улучшению отношений Южной Африки с ее соседями.⁶ Необходимость разрядки, по его мнению, стала еще более насущной из-за событий в Мозамбике и Анголе. Ее также нельзя было отделить от внутренней политики правительства, заключающейся в консультациях с лидерами чернокожих жителей страны. "Действительно, - сказал Оппенгеймер акционерам Anglo, - установление и развитие диалога между расами в Южной Африке необходимо для успеха внешней политики разрядки"⁷ Сложность заключалась в том, что геополитика на юге Африки менялась непредсказуемо. В 1974 году правительство Каэтано в Португалии было свергнуто в результате Революции гвоздик, военного переворота, организованного левыми офицерами Движения вооруженных сил. Это открыло путь промарксистским черным националистам к захвату власти в бывших португальских колониях. Почти в одночасье был разрушен санитарный кордон, который долгое время обеспечивал психологический комфорт белым южноафриканцам. В Мозамбике победа Фрелимо и назначение Саморы Машела президентом сплотили товарищей по освободительному движению в АНК. После успеха Фрелимо САСО и БКК устроили в Дурбане праздничный митинг, изобиловавший рекламными листовками, в которых воспевалось поражение поселенческого колониализма по соседству и содержались призывы к революционному насилию на родной земле. В Анголе Ворстер оказался втянут в тайное и дорогостоящее вторжение, поскольку безуспешно пытался помешать поддерживаемому Кубой Народному движению за освобождение Анголы (МПЛА) одержать верх над своим антикоммунистическим соперником, Национальным союзом за полную независимость Анголы (Унита). В Юго-Западной Африке, территории, находящейся под контролем ЮАР, Силы обороны ЮАР вели бои низкой интенсивности с Народной организацией Юго-Западной Африки (Свапо), которая боролась за независимость Намибии. В Родезии долгосрочные перспективы господства белых были омрачены полномасштабной партизанской войной между силами обороны Яна Смита и черными националистами, поддерживаемыми Фрелимо.

HFO был небольшим игроком в некоторых разворачивающихся событиях. В Заире он проводил долгие и странные встречи с президентом Мобуту Сесе Секо и союзником Мобуту Холденом Роберто, президентом Фронта национального освобождения Анголы (ФНОА). Хотя его руководство в основном находилось в изгнании, ФНОА, как и Унита, получал финансовую помощь от американского правительства для противостояния МПЛА. Встречи оказались безрезультатными, но Оппенгеймер считал, что и Мобуту, и Роберто были восприимчивы к политике разрядки Ворстера, и он предложил проинформировать министра иностранных дел Хилгарда Мюллера об их переговорах.⁸ В Юго-Западной Африке, благодаря обширным алмазным интересам De Beers, HFO держал руку на пульсе политических событий. С 1975 по 1977 год под председательством бывшего члена парламента от Национальной партии Дирка Маджа (Dirk Mudge) на конференции в Тернхалле обсуждался вопрос о конституционном будущем Юго-Западной Африки. Оппенгеймер принял участие в обсуждении. Он поддержал Демократический альянс Турнхалле (ДТА) Маджа, главную оппозицию Свапо. Эдмонд де Ротшильд попросил HFO встретиться с Куаймой Рируако, вождем племени гереро, который присоединился к DTA. Помимо французов и израильтян, Ротшильд сообщил Оппенгеймеру, что "похоже, что некоторые консервативные африканские правительства, а также саудовцы предпочитают эту ассоциацию... СВАПО".⁹ HFO должным образом встретился с Рируако, который хотел получить финансирование партии, но вместо этого он решил направить свою поддержку через Маджа. "Сможет ли ДТА выиграть выборы в Намибии - это вопрос, о котором очень трудно судить, - ответил Оппенгеймер Ротшильду, - хотя я, конечно, думаю, что в интересах страны, а также в наших [De Beers] конкретных интересах было бы очень желательно, чтобы они это сделали".Очевидно, что стратегические интересы Англо-империи не всегда противоречили интересам правительства ЮАР, и в здании Союза Хилгард Мюллер был одним из самых отзывчивых контактов HFO, обычно готовым прислушаться к его мнению.¹¹

Наблюдая за развитием событий в регионе с нарастающим беспокойством, Оппенгеймер пришел к очевидному выводу. Мы просто не можем позволить себе продолжать в том же духе", - предупредил он на симпозиуме Программы обмена лидерами между США и Южной Африкой (US-SALEP) в марте 1976 года.¹² Оппенгеймер понимал, что Южная Африка не может оставаться в стороне от распада колониальных империй и образования независимых черных государств. В то же время единственным определенным результатом поражения ЮАР в Анголе, по его мнению, станет "расширение африканского вакуума власти" в самой богатой и стратегически важной стране континента. Южноафриканскому правительству необходимо было сочетать дворовую дипломатию разрядки (и, предположительно, поддержку противников Фрелимо и МПЛА) с наведением порядка у собственного порога. Аппарат расовой дискриминации должен быть демонтирован. Апартеид должен был исчезнуть. Однако, продолжал Оппенгеймер, "даже самому ярому либералу" невозможно представить, что непосредственной альтернативой белому правлению в Южной Африке является "истинная демократия", в которой расовые различия ничего не значат. Необходимо найти средний путь между апартеидом и ассимиляцией - это его старое выражение 1950-х годов. Многопартийная система, подкрепленная нерасовым квалифицированным избирательным правом, - вот путь вперед. Как утверждал Оппенгеймер в лекции председателя правления на Лондонской фондовой бирже в мае 1976 года: "На мой взгляд, сохранение парламентского правления, при котором оппозиционные партии свободно выражают свои взгляды, более важно для защиты свободы личности, чем достижение полной демократии на основе принципа "один человек - один голос". А пока, в качестве демонстрации доброй воли и в интересах межрасового единства, Оппенгеймер предложил конференции США-САЛЕП, националисты должны взять на себя обязательства по программе прекращения расовой дискриминации. В обмен на это противников раздельного развития можно было бы убедить приостановить критику правительства в ожидании конкретных действий.

Но в Южной Африке его "план единства", как его назвала пресса, подвергся нападкам со стороны политического спектра, как друзей, так и врагов.¹⁵ Де Вильерс Грааф, решительно ведущий Объединенную партию в небытие, рассматривал его как нападение на гегемонию белых. По сообщениям, он был "в ярости" от этого предложения.¹⁶ Так же как и Андрис Трирнихт, верхолазный парламентарий от Национальной партии, которого Ворстер недавно назначил заместителем министра образования банту. Мангосуту Бутелези, главный министр провинции Квазулу, основатель культурного движения "Инкатха" и постепенный сторонник, все более сближающийся с ХФО, высказал свои возражения. Слева Мохаммед Тимол, активист, чей брат Ахмед печально погиб при подозрительных обстоятельствах, находясь под стражей в полиции шесть лет назад, отверг это предложение. Простого устранения расовой дискриминации, точно предвидел Тимол, будет недостаточно. Африканцы, индийцы и цветные требовали "полной трансформации" "политического, социального и экономического порядка".¹⁷

Оппенгеймер высказал свои идеи накануне восстания в Соуэто, как раз в то время, когда холодная война вызвала горячие вспышки среди некоторых из так называемых приграничных государств, граничащих с Южной Африкой или находящихся рядом с ней. Эта свободная коалиция стран, в которую входили Ангола, Ботсвана, Лесото, Мозамбик, Танзания и Замбия, стремилась покончить с апартеидом и правлением белого меньшинства в Родезии. В то же время в него нередко проникали иностранные державы, преследующие свои корыстные интересы. В Замбии и Танзании, где президент Кеннет Каунда и президент Джулиус Ньерере совмещали губительную социалистическую политику с туманным панафриканизмом, Советский Союз и Китай соперничали за влияние. КК" также наводил мосты с США. В Мозамбике и Анголе нависла красная опасность. Москва и Пекин поставляли оружие Фрелимо и МПЛА, а Куба усилила МПЛА тысячами боевых солдат. Оппенгеймер осуждал усиление марксистских движений в новых независимых черных государствах и в африканской мысли на Юге, контролируемом белыми. Они стали "настоящим препятствием", - подчеркнул он на Лондонской фондовой бирже, - на пути мирного решения проблем Южной Африки.¹⁸ Одно дело, когда в Британии есть демократическое социалистическое правительство в рамках многопартийной системы - как это было в то время, при премьерстве Джима Каллагана, - но левое влияние на юг Африки - это "совсем другое дело". Оппенгеймер осуждал покупку левых идей в Африке, которая была достигнута не путем завоевания интеллектуального согласия с социалистической доктриной, а путем смешения левых идеологий с африканскими жалобами и чаяниями. Он использовал аналогию с фондовой биржей: расширение влияния левых в Африке не было органичным, заявил он; вместо этого оно происходило путем "ряда сделок по поглощению". Церкви тоже оказались причастны к этому: они были в значительной степени "захвачены" идеологами и перенаправили свою энергию со "спасения душ" на поддержку "определенной концепции социальной справедливости".

Хотя Оппенгеймер не назвал виновных священнослужителей, в Южной Африке это могло быть ссылкой на Христианский институт (ХИ), экуменическую организацию, возглавляемую африканерским священнослужителем Бейерсом Науде. Науде завязал отношения с Бико и связался с группами "Черного сознания". При поддержке Южноафриканского совета церквей в 1969-1974 годах ИЦ организовал Исследовательский проект по христианству в обществе апартеида (Spro-cas). Возглавляемый Питером Рэндаллом, социал-демократическим противником Оппенгеймера на выборах 1974 года, Spro-cas был мозговым центром, нацеленным на разработку альтернатив апартеиду. По своему характеру он был либеральным, но его экуменизм был окрашен радикальными представлениями о социальной справедливости. Христианская вера Рэндалла - и его скептическое отношение к "белому" монопольному капиталу - не совпадала с традиционным англиканством Оппенгеймера, который склонен был рассматривать западную цивилизацию, индустриализацию и экономический рост как формирующие компоненты справедливого общественного устройства. Религиозные убеждения Оппенгеймера влияли на его политику гораздо более тонким образом. Десмонд Туту, политически буйный англиканский декан собора Святой Марии в Йоханнесбурге (а позже архиепископ Кейптауна), тесно сотрудничал с Науде и участвовал в работе комиссий Spro-cas. Он обратился к Оппенгеймеру еще в 1956 году с просьбой субсидировать его теологические исследования. Тогда Оппенгеймер выслал Туту чек на 200 фунтов стерлингов и пожелал ему успехов в деле укрепления "духа большей терпимости и понимания" в Южной Африке.¹⁹ Магнат и священник продолжали периодически общаться в мрачные дни апартеида. Туту был одним из четырех чернокожих лидеров, которые поддерживали Оппенгеймера в контакте с "черным мнением" в 1970-х и 1980-х годах. Другими были вождь Бутелези, Лукас Мангопе, лидер родины Бопхутватсвана, и Нтато Мотлана, семейный врач Манделов и бизнесмен, чьи программы для черных общин в Соуэто, особенно центры здоровья, частично финансировались либо непосредственно HFO, либо фондом председателя Anglo American и De Beers. Несмотря на взаимную доброжелательность, в 1980-х годах между Оппенгеймером и Туту возникли значительные политические разногласия, особенно в отношении экономических санкций и дезинвестиций.²⁰

Когда церкви оказывали моральную поддержку черным освободительным движениям и принимали марксистско-ленинские догмы во имя социальной справедливости - подобно католическим сторонникам теологии освобождения в Латинской Америке, - Оппенгеймер озвучивал самые глубокие страхи белых южноафриканцев. Они боялись однопартийного государства, контролируемого авторитарным, черным, коммунистическим правительством. Чтобы развеять тревоги белых, Оппенгеймер считал, что ЮАР должна сформулировать свою дилемму не просто в терминах постепенного и мирного перехода к правлению черного большинства. "Перед нами стоит гораздо более сложный вопрос, - заключил Оппенгеймер на Лондонской фондовой бирже, - как добиться справедливости - политической, социальной и экономической - по отношению ко всем расам, не разрушив великих достижений долгого периода исключительного правления белых"²¹. Это требовало сохранения свободного предпринимательства и частной собственности в качестве основы общества: они обеспечивали условия для экономического процветания, которое шло рука об руку с "расовым миром". По мнению Оппенгеймера, любой ценой необходимо было избежать разрушительной расовой войны, нигилистической марксистской революции и однопартийной системы с правлением черного большинства без сдержек и противовесов. Чтобы избежать этой катастрофы, националистам нужно было как можно скорее покончить с "меланхоличным каталогом несправедливости" - пропускными законами, системой трудовых мигрантов и расово-дискриминационным законодательством. Кроме того, им нужно было найти общий язык с умеренными чернокожими лидерами.

Американская связь

В Соединенных Штатах послание Оппенгеймера нашло отклик у республиканцев. Администрация президента Ричарда Никсона под руководством вездесущего советника по национальной безопасности и государственного секретаря Генри Киссинджера проводила политику разрядки по отношению к Советскому Союзу. Но она также пыталась противостоять распространению коммунизма по всему миру. Это повлекло за собой поворот в сторону юга Африки и проявление симпатии к белому племени континента. В Родезии Киссинджер при поддержке Ворстера побуждал Яна Смита выпустить пар из кастрюли. Он оказывал давление на Смита, чтобы тот ускорил мирный переход страны к правлению черного большинства. После бесславной отставки Никсона в 1974 году Киссинджер был оставлен президентом Джеральдом Фордом. Он оставался на посту госсекретаря до тех пор, пока Джимми Картер, демократ, не взял бразды правления в свои руки в 1977 году.²² На протяжении большей части срока пребывания Киссинджера на посту госсекретаря трудности De Beers с американскими антимонопольными органами исключали возможность личных встреч с Оппенгеймером в Вашингтоне. Тем не менее, вне политики у них были общие друзья - в частности, дочь Чарльза и Джейн Энгельгард, Аннет. Как только Оппенгеймер получил возможность свободно ездить в США, они с Киссинджером встретились лично и стали часто видеться. В процессе выверенного применения "реальной политики" в Южной Африке Киссинджер будет в значительной степени опираться на Оппенгеймера в плане информации и советов.²³

В апреле 1976 года Киссинджер совершил поездку по югу Африки. В Лусаке он произнес одну из самых значительных речей в истории внешних отношений США. Его призыв "мирно покончить с институционализированным неравенством" в Южной Африке и хвалебные слова в адрес Каунды довели до слез лакримозного замбийского лидера.²⁴ Американская политика в отношении Южной Африки, пообещал Киссинджер, будет основана на предпосылке, что "в течение разумного времени" произойдет "явная эволюция в сторону равенства возможностей" и "основных прав человека для всех южноафриканцев".²⁵ За кулисами Оппенгеймер способствовал по крайней мере одному эпизоду в последовательности африканской челночной дипломатии Киссинджера. Через офисы Anglo American он организовал встречу Джошуа Нкомо, лидера Африканского народного союза Зимбабве (Zapu), с госсекретарем США в Лусаке. В отличие от Роберта Мугабе, книжного, но кровожадного лидера партизан, который позже захватил контроль над Африканским национальным союзом Зимбабве (Zanu), Нкомо принял примирительную позу. Он казался эволюционным умеренным, готовым положить конец кровопролитию войны Буша путем переговоров с режимом Смита; он привлек поддержку и финансирование из корпоративных источников, включая "неприятное и неприемлемое лицо капитализма", компанию Lonrho "Крошка" Роуланда.²⁶

Нкомо был другом и союзником Каунды. Посоветовавшись с HFO, Зак де Бир дал добро на перевозку Нкомо из Солсбери в Лусаку на самолете Anglo. Следует отметить, что ранее компания Anglo уже использовала свой самолет для доставки лидеров АНК из Родезии в Замбию для переговоров с президентом Каундой", - сбивчиво предположило посольство США в Лусаке, возможно, имея в виду Африканский национальный совет епископа Музоревы.⁷ Государственный дом в Замбии также ранее использовал Anglo в качестве канала связи для передачи сообщений лидерам АНК, по данным посольства. Естественно, этот вопрос нужно было решать осторожно. Anglo "очень чувствительно" относилась к любому возможному раскрытию ее роли в этом соглашении, предупредили американские чиновники. Они понимали, что Anglo была "глубоко вовлечена в финансовую поддержку Нкомо", детали которой "тщательно скрывались". Непосредственное значение встречи Нкомо с Киссинджером туманно. Но в сентябре госсекретарь США вернулся на юг Африки, и на этот раз он целенаправленно направился в Преторию. При поддержке Ворстера, чье терпение по отношению к Смиту истощилось, Киссинджер загнал родезийца в угол, заставив его согласиться на правление черного большинства в оговоренные сроки. Это положило начало Женевской конференции и переговорам в Ланкастер-Хаусе. Хотя именно его дипломатия закрыла Смиту все пути к отступлению, вспоминал впоследствии Киссинджер, ему было неприятно сообщать собеседникам, что "их образу жизни приходит конец".²⁸ Через несколько месяцев после вмешательства Киссинджера Запу и Зану создали совместную платформу, известную как Патриотический фронт. Тем временем Оппенгеймер с тревогой следил за коммерческими интересами Anglo в Родезии (и за Нкомо). В марте 1977 года он встретился с Каундой и недвусмысленно заявил ему, что Нкомо нанес ущерб его репутации и популярности, вступив в союз с Мугабе.²⁹ Это сообщение было передано лидеру Запу и направлено в посольство США.

Проницательность Оппенгеймера в вопросах политики региона была в равной степени оценена лидером движения за гражданские права Эндрю Янгом, которого президент Картер назначил первым чернокожим послом США в Организации Объединенных Наций в 1977 году. Оппенгеймера поразила простая мысль Янга - если бизнесмены знают, что сегрегация вредит бизнесу, то они должны использовать свою власть, чтобы искоренить ее на рабочих местах, - и он пригласил Янга выступить на эту тему в Торговой палате Южной Африки.³⁰ Янг очень хотел, чтобы Картер встретился с HFO. Он сказал советнику Картера по национальной безопасности Збигневу Бжезинскому, что Оппенгеймер и Anglo American "ближе всего к настоящей оппозиции в Южной Африке".³¹ "Я вижу в нем друга, убежденного гуманиста и мощного союзника в наших усилиях по продвижению ненасильственных перемен в Южной Африке", - мотивировал Янг свое заявление. Судя по всему, встреча не состоялась. Идеологически Оппенгеймер был гораздо более симпатичен преемнику Картера, президенту Рональду Рейгану - одному из тройки единомышленников, избранных одновременно с Тэтчер в Великобритании и Гельмутом Колем в Западной Германии. Монетаристское наступление Рейгана на кейнсианскую ортодоксию в 1980-х годах совпадало с экономической философией самого Оппенгеймера.

В марте-апреле 1976 года Милтон Фридман, лауреат Нобелевской премии по экономике того года, а позже советник администрации Рейгана, посетил Южную Африку. Во время своего пребывания он обедал в Brenthurst и собирал мозги промышленника. "Это богатство и изобилие с большой буквы W и большой буквы A, - рапсодировал Фридман впоследствии, - великолепное поместье, благоустроенное до мелочей, японские сады, розовые сады, бассейны, теннисные корты, да все что угодно, и дом, который сам по себе является художественным музеем, наполненным бесценными подлинниками картин всех великих художников мира"³² Выдающийся экономист нашел HFO "чрезвычайно интересным" и "весьма осведомленным" о мировых финансах. Бриджет была "довольно крупной крепкой женщиной", как он заметил, и "очень интересовалась лошадьми и скачками". Вернувшись домой, Фридман обдумал свой визит для Newsweek. Поборник свободного рынка выразил отвращение к апартеиду, но сделал две оговорки: во-первых, "насколько сложна реальная ситуация" и, во-вторых, насколько жизненно важно для национальных интересов Америки "не быть поглощенной советским лагерем".³³ По сравнению с Советским Союзом и многими черными правительствами после получения независимости, считал Фридман, Южная Африка является "образцом" свободы и просвещения. Он считал, что Киссинджер, "великий человек, не обладающий талантом экономиста", торопил Родезию с установлением правления черного большинства. Помимо выпада в адрес Киссинджера, в размышлениях Фридмана трудно не обнаружить следов мышления Оппенгеймера. Однако ни монетарный теоретик, ни горнодобывающий магнат не понимали в должной мере, что такое необузданная ярость, вызванная гноящимся недовольством чернокожих. Вскоре это станет очевидным.

Беспорядки в Соуэто и рождение городского фонда

Через три недели после того, как Фридман написал свою статью, Южная Африка оказалась на огненном перепутье. Драматические события 16 июня 1976 года стали поворотным пунктом в истории страны. Они стали поворотным моментом в закате апартеида. В тот день от пятнадцати до двадцати тысяч чернокожих школьников вышли на улицы Соуэто в знак протеста против подстрекательского распоряжения, предписывающего ввести африкаанс в качестве средства обучения в половине всех предметов, не преподаваемых на родном языке. По сути, поселки представляли собой пороховую бочку, которая только и ждала, чтобы ее воспламенили. Среди городских чернокожих уже было широко распространено чувство разочарования от своего политического бессилия, экономического обнищания и социального неблагополучия. 16 июня чернокожие студенты массово собрались с плакатами, на которых были написаны такие лозунги, как "Долой африкаанс", "Да здравствует Азания" и "Если мы должны говорить на африкаансе, то Ворстер должен говорить на зулусском". В воздухе звучали призывные крики Движения за сознание чернокожих. Когда полиция попыталась разогнать толпу слезоточивым газом, школьники в ответ стали бросать камни. Перевозбужденные и недостаточно подготовленные полицейские открыли огонь, используя боевые патроны. Первым был убит Золиле Гектор Питерсон, школьник, которому еще не исполнилось и года. После этого начался хаос. В течение недели погибло не менее 176 человек и более 1100 получили ранения. В течение следующих нескольких месяцев жестокие беспорядки вспыхнули в черных поселениях по всей стране, от Претории до Порт-Элизабет и Кейптауна. Последовал, казалось, бесконечный цикл репрессий и восстаний. Рабочие устраивали масштабные забастовки. В сентябре только на Витватерсранде более полумиллиона чернокожих рабочих отказались от работы. Только к концу следующего года общенациональные волнения утихли. К тому времени погибло более 600 человек, многие из которых были застрелены полицией.

Фотография журналиста Сэма Нзимы, на которой безжизненное тело Питерсона несет его друг, а ошеломленная сестра Питерсона отчаянно бежит рядом с ними, была опубликована в газетах по всему миру. Она сделала из мальчика мученика и привлекла внимание мировой общественности к ужасам апартеида. Для Оппенгеймера восстание в Соуэто ознаменовало глубокий сдвиг в его мышлении. Он пересмотрел свой подход к расовому вопросу в Южной Африке и свое взаимодействие с националистическим правительством. Оппенгеймер почувствовал, что чернокожие жители городов, измученные десятилетиями расового угнетения и социально-экономических лишений, созрели для революции. Если правительство не сможет (или не захочет) разрядить ситуацию, начав программу подъема и реформ, то частный сектор должен будет взять на себя инициативу и подтолкнуть государство. В действительности же бизнес, как водитель на заднем сиденье, направлял режим апартеида в эпоху реформ, одновременно уверяя политических хозяев ЮАР, что они сами держат руль в своих руках. Новый взгляд Оппенгеймера послужил толчком к проведению "конференции бизнесменов по качеству жизни в городских сообществах", которая состоялась в отеле Carlton 29 и 30 ноября 1976 года. В конечном итоге она привела к созданию Urban Foundation - важнейшего инструмента социальных изменений и политических реформ в Южной Африке.

Происхождение Urban Foundation было неоднозначным, но Оппенгеймер, безусловно, был движущей силой его создания. Клайв Менелл и его жена Айрин, прогрессивные соседи Оппенгеймера по Парктауну, также были вовлечены в процесс; их вдохновил акт государственного управления бизнесом за рубежом. После беспорядков в Детройте в 1967 году, в ходе которых чернокожие демонстранты, живущие в нищете, столкнулись с полицией, Генри Форд II финансировал создание комитета "Новый Детройт", выделив первоначальный грант в размере 2 миллионов долларов из Фонда Форда. Комитет был создан представителями американской корпоративной элиты для координации проектов по обновлению городов после восстания и для того, чтобы унять радикальный активизм Black Power. Англо черпала вдохновение и за границей. С 31 мая по 11 июня 1976 года корпорация отправила делегацию из своей группы по работе с промышленными предприятиями во главе с Крисом дю Туа на Конференцию Организации Объединенных Наций по населенным пунктам в Ванкувере. Воодушевившись результатами конференции, Anglo запланировала на ноябрь собственную конференцию по устойчивому городскому жилью. Менеллы узнали о ней от Фредди ван Вайка, директора Южноафриканского института расовых отношений, и Джорджа Палмера, редактора газеты Financial Mail. Они убедили Ника Димонта расширить рамки симпозиума. Затем Димонт продал идею Заку де Биру и в конечном итоге самому Оппенгеймеру. Таким образом, Менеллам удалось "захватить" конференцию Англо.³⁵

Ориентируясь на политическую стратегию, Оппенгеймер решил закинуть сеть пошире. Он заручился поддержкой африканерского крупного бизнеса. На обратном пути из США, где Киссинджер подчеркнул ему, насколько американское правительство обеспокоено беспорядками в Соуэто, Оппенгеймер остановился в Лондоне. Там он встретился с Антоном Рупертом в его апартаментах в Гросвенор-Хаус и уговорил африканерского магната принять участие в проекте. Думаю, ему не потребовалось много времени, чтобы убедить меня - мы были ad idem с самого начала", - вспоминал позже Руперт.³⁶ Затем Оппенгеймер обратил свое внимание на Вима де Вильерса, который в то время руководил корпорацией General Mining-Union, и уговорил его принять участие в проекте. Ланг Давид де Вильерс, управляющий директор компании Nasionale Pers, согласился выступить в качестве связного с Преторией, но вскоре выяснилось, что министр по делам банту MC Botha не хотел, чтобы государственные чиновники принимали в этом участие. Мани Малдеру, главе Административного совета Западного Ранда, и другим государственным служащим было приказано не присутствовать на встрече. Таково было сохраняющееся отсутствие доверия между государственным и частным секторами. Би Джей Ворстер укорял "Ланг Давида" за то, что тот выполняет поручение Оппенгеймера: "Я ему не доверяю. Все, за что он выступает, противоречит тому, за что выступаю я", - громыхал премьер-министр в адрес HFO.³⁷ Но, несмотря на свои возражения, Ворстер не стал пытаться сорвать конференцию, и в ноябре 1976 года более двухсот видных бизнесменов съехались в отель "Карлтон". Среди них были Оппенгеймер, Руперт, а также множество шахтеров, банкиров и розничных торговцев, таких как глава супермаркета Рэймонд Акерман. Присутствовало несколько чернокожих приглашенных, многие из которых прославились в общественной жизни. Среди них был Франклин Сонн, директор цветной средней школы, а позже ректор кейптаунского Техникона Пенинсулы. Среди них была и Эллен Кузвайо, активистка движения за права женщин, которая входила в Комитет десяти Соуэто (предшественник Гражданской ассоциации Соуэто) и чье исследование о черных женщинах и развитии общин Оппенгеймер спонсировал из своего кармана в 1980-х годах.³⁸

В своем заключительном слове Руперт перешел к самой сути вопроса: "Мы не сможем выжить, если у нас не будет свободной рыночной экономики, стабильного черного среднего класса с необходимыми гарантиями владения недвижимостью, личной безопасности и чувства надежды на улучшение в сердце всех наших народов"³⁹ Что это означало на практике для черных городских жителей: больше рабочих мест, лучшее обучение, прожиточный минимум, больше коммерческих возможностей, улучшение жилищных условий и расширение прав собственности на жилье, а также обеспечение достойных мест отдыха. Фонд городского развития, по мнению Руперта, должен был координировать усилия частного сектора и выступать в качестве катализатора преобразования общин чернокожих горожан в "стабильные, по сути, общества среднего класса, исповедующие ценности... свободного предпринимательства".⁴⁰ Так родился Фонд городского развития, в который вошли два титана делового мира: Оппенгеймер в качестве председателя и Руперт в качестве вице-председателя. Один был воплощением английского гельдмага, другой - лицом африканерского капитала. Такая пара была бы немыслима пятнадцатью годами ранее, и уж точно не тогда, когда Rembrandt разместила акции на Йоханнесбургской фондовой бирже в 1956 году. В то время Оппенгеймер все еще терпел насмешки "Хоггенгеймера" у стен парламента. Но к 1976 году ситуация заметно изменилась. В корпоративной сфере англо-бурская война осталась в прошлом, а перемирие привело к тоенадерингу (сближению). Перестроившиеся силы теперь представляли собой значительный блок, который мог мягко надавить на Национальную партию и заставить ее провести реформы. Вскоре правительство узнает, что пришло время приспосабливаться или умереть.

Большое внимание было уделено установлению правильного политического баланса на конференции - чтобы, по словам Димонта, она не воспринималась как "заговор левых с целью дискредитации правительства".⁴¹ Тем не менее, повод вызвал напряженность. Ричард ван дер Росс, ректор Западно-Капского университета, предложил собравшимся работодателям взять на себя обязательство отказаться от цветовой гаммы в промышленности. После интенсивной дискуссии при посредничестве Оппенгеймера было решено, что предложение Ван дер Росса будет включено в переработанное кредо UF. Соответственно, газета Rand Daily Mail поместила материалы конференции под заголовком "Бизнесмены отвергают оговорки о работе", что побудило Вима де Вильерса высказать целый ряд претензий. Он ворчал Оппенгеймеру: "Единственной выгодой было успокоить тех, кто не до конца осознавал тот факт, что включение политической цели уничтожит Фонд еще до того, как он начнет работать"⁴² Правительство теперь рассматривало UF как политическую группу давления, протестовал де Вильерс, и это заставляло его "крайне пессимистично относиться к жизнеспособности нашего предприятия". Оппенгеймер решил, что де Вильерс слишком остро реагирует на происходящее. "Важно то, - ответил он, - что вся пресса, кроме Rand Daily Mail, и особенно пресса, поддерживающая правительство, увидела в конференции попытку работать с правительством, а не против него"⁴³ В общем и целом "четвертая власть" была на стороне UF. Общую оценку прессы лучше всего подытожил редактор Sunday Times Тертиус Мибург, старейшина Голландской реформатской церкви, имеющий тесные контакты с правительством. Если Фонд Урбана сможет объединить усилия чернокожих, ресурсы крупного бизнеса и сотрудничество властей, - восторгался он, - это может означать большой шаг к достоинству и миру в Южной Африке"⁴⁴ Главное, подчеркнул Оппенгеймер де Вильерсу, - это приступить к созданию фонда. Нужно было найти подходящего исполнительного директора, и пусть UF своими действиями покажет, что у него нет партийных политических целей - что он просто пытается сделать все возможное для улучшения условий жизни чернокожего населения в городских районах.

14 декабря 1976 года Urban Foundation был официально зарегистрирован как некоммерческая организация. Среди 25 директоров фонда были Клайв Менелл, Зак де Бир, доктор Ф. К. Кронье (председатель Nedbank), лидер чернокожего бизнеса Сэм Моцуэньяне (президент Национальной африканской федеративной торговой палаты) и Вука Тшабалала (первый чернокожий адвокат, практикующий в Натале).⁴⁵ Таким образом, УФ представлял широкую многорасовую коалицию интересов. Символично, что партнерство Оппенгеймера и Руперта на высшем уровне объединяло английские и африканерские деловые круги. Способность фонда оказывать политическое влияние была усилена индивидуальным членством таких известных африканерских бизнесменов, как Андрис Вассенаар и Фред дю Плесси из Sanlam, а также корпоративным членством Afrikaanse Handelsinstituut, крупнейшей африканерской бизнес-организации. Оппенгеймер и Руперт считали, что для Фонда Урбана крайне важно, чтобы им руководил человек со способностями и авторитетом, который был бы политически приемлем для правительства. Они выбрали Яна Стейна, безупречно авторитетного африканерского судью, на должность первого исполнительного директора фонда. Стейна отличала приверженность принципам социальной справедливости, о чем свидетельствует его работа в Nicro, некоммерческой организации с многолетней историей продвижения прав человека и реформы системы исполнения наказаний. Он взял отпуск, чтобы не работать в суде. После тринадцати лет, проведенных в мягкой обстановке судейского кресла, я внезапно оказался перед перспективой быть брошенным в бурные воды расовых отношений и конфликтов с властью", - размышлял позже Стин.⁴⁶ Под руководством Стина UF добился нескольких успехов. Помимо своей функции по финансированию жилищного строительства, образования и других общественных услуг, таких как электрификация школ, фонд проводил высококачественные исследования в области урбанизации. Он сочетал долгосрочное развитие с краткосрочными мерами по улучшению ситуации. UF продвигал идею 99-летней аренды для чернокожих, живущих и работающих в поселках, что фактически позволяло им покупать и продавать недвижимость и завещать ее по своему усмотрению. Давление со стороны фонда в конечном итоге привело к введению полных прав на владение недвижимостью для чернокожих. Это означало отказ правительства от давнего убеждения, что африканцы - временные жители белых городов, и фонд мог в значительной степени приписать себе эту заслугу.

Anglo и De Beers были крупнейшими донорами Urban Foundation, на долю которых изначально приходилась треть его доходов. Несмотря на то что фонд представлял интересы широких слоев населения, многие видели в нем еще один придаток спрута Anglo. На самом деле, как бы ни была широка сфера влияния Anglo, она могла проникать только так далеко и с таким эффектом. Оппенгеймер понимал это с самого начала. Организация, которая могла бы подключиться к сети, лишь частично входящей в орбиту Anglo, смогла бы привлечь более многочисленные источники финансирования и задействовать множество сфер влияния. Стин оказался грозным фандрайзером. В течение пяти лет фонд получал средства от более чем 150 компаний. Компания Rembrandt была основной, но Gencor, Barlow Rand, банки и розничные торговцы, такие как Pick n Pay и Woolworths, внесли значительный вклад в долгосрочную перспективу. На вечеринку пришли и иностранные компании с южноафриканскими предприятиями: Ford выделил 1 миллион рандов за четыре года, а British Petroleum и Shell пожертвовали почти столько же. К 1985 году UF собрал 227 миллионов рандов в виде донорских средств.⁴⁷ Международная известность фонда привела к открытию офисов в Лондоне и Нью-Йорке. Они оказались не столько сателлитами, ищущими дальнейшей спонсорской поддержки, сколько инструментами лоббирования. Как и Фонд Южной Африки, зарубежные отделения UF, как правило, активно выступали против экономических санкций и дезинвестиций.⁴⁸

Несмотря на институциональную независимость и разнообразие членов Urban Foundation, его цели и взгляды тесно совпадали с программой реформ самого Оппенгеймера. По его замыслу, UF, как и Фонд свободного рынка, также основанный в 1976 году, должен был "распространять идеи свободного предпринимательства среди молодых чернокожих"⁴⁹ Чернокожих следовало убедить в ощутимых преимуществах развития под руководством капиталистов. По мнению ХФО, рост стабильного черного среднего класса станет лучшим оплотом против революции, неизбежные последствия которой (например, в Анголе и Мозамбике) были слишком ужасны, чтобы о них думать. Кроме того, тезис Оппенгеймера уже давно гласил, что расовая дискриминация и свободное предпринимательство по сути несовместимы. Учитывая состав UF, он считал, что, возможно, ему удастся с большим успехом донести эту мысль до правительства. Фонд воплощал в себе этику Оппенгеймера и был подключен к широкой англоязычной бюрократии. HFO был практичным председателем. В 1979 году Стин подумывал уйти со скамьи подсудимых, чтобы посвятить себя UF на полную ставку, и Оппенгеймер поощрял этот шаг. Он пообещал, что вознаграждение и льготы Стейна будут соответствовать его судейскому статусу. HFO добился от Англо гарантий того, что, когда Стин в конце концов покинет сам фонд, ему "будут предложены должности в бизнесе, которые принесут необходимый годовой доход".Когда Стин решил решиться и снять судейскую мантию, Оппенгеймер предложил ему место в совете директоров Anglo.⁵¹ Майк Рошолт, председатель Barlow Rand (а после HFO - и Urban Foundation), был промышленником, который видел себя очень похожим на Оппенгеймера. Рошолт сказал HFO, что он рад решению Стейна покинуть судейскую коллегию, поскольку "его [Стейна] было бы практически невозможно заменить" в фонде.⁵² Босс Barlows предложил несколько советов директоров, в которые Стейн мог бы войти - одним из них был Barclays Bank, - чтобы бывший судья мог стать "еще более известным" и "лучше понять работу частного сектора".

Оппенгеймер проявлял большой интерес к управлению UF, распределению бюджета и политическим направлениям. Он согласился с Робином Ли, директором фонда, что штат сотрудников следует увеличить и создать соответствующий исполнительный комитет, поскольку интерес некоторых членов совета директоров начал ослабевать.⁵³ Одним из тех, у кого ослабевало внимание, был сам Руперт. Он перенаправил свое рвение на Корпорацию развития малого бизнеса, некоммерческий кредитор, созданный в 1981 году для поддержки малых и средних предприятий. По секрету Стин сообщил Оппенгеймеру, что основатель Rembrandt стал "несколько отстраненным" от деятельности UF из-за того, что "очень редко посещал собрания" и "передал свои функции" своему заместителю Тиени Оостуизену.⁵⁴ Руперт без особого энтузиазма воспринял планы Стина занять пост директора совета директоров, особенно в Barclays. Вы простите меня, если я предположу, что личность соответствующего банка могла сыграть значительную роль в этом отношении", - резко прокомментировал Стин в интервью HFO. Африканерский национализм все еще время от времени поднимает свою уродливую голову", - неодобрительно добавил он.⁵⁵

На самом деле, одним из величайших достижений UF был его успех в подрыве идеологии африканерского национализма, выраженной в законодательстве, путем проведения прагматичных, основанных на фактах, стратегических исследований, чтобы подтолкнуть политику правительства в реформистском направлении. В качестве примера Стин рассматривает усилия фонда по лоббированию Питом Корнхофом (министром по делам сотрудничества и развития, известным под пренебрежительным прозвищем "Пит обещает") так называемых законопроектов Корнхофа.⁵⁶ Этот законодательный пакет был направлен на предоставление чернокожим жителям городов большей власти в местных органах власти при ужесточении законов о контроле за притоком населения. UF вынудил Джозефа Леливельда, корреспондента New York Times и внимательного наблюдателя за Оппенгеймером, назвать это "тактическим отступлением". Леливелд писал, что отступление произошло после того, как Кёрнхоф получил "кропотливый анализ" предложений от "группы экспертов-юристов, собранных Фондом Урбана".⁵⁷ По мере того как апартеид сталкивался с экономической реальностью в 1980-х годах, его идеологические устои начали ослабевать. У националистически настроенных чиновников и политиков больше не было ориентира, которым они руководствовались в каждом своем решении. В условиях неопределенности", - отметила директор по политике UF Энн Бернштейн, - правительство, скорее всего, окажется под влиянием политических рекомендаций, которые предложат ему "выход из многочисленных тупиков". Это было гораздо эффективнее, продолжала она, чем "общие призывы к переменам".⁵⁸ Избегая открытой конфронтации, Urban Foundation удалось разрушить основы апартеида. Помимо обеспечения прав собственности для городских чернокожих, UF способствовал отмене контроля за притоком населения в 1986 году. Оппенгеймер завоевал нескрываемое уважение у бывших противников. Когда в 1978 году Кёрнхоф получил новое министерское назначение, он поблагодарил Оппенгеймера за добрые пожелания магната и закончил свою записку несколько умоляюще: "Я рассчитываю на ваше сотрудничество и молитвы"⁵⁹ Заместитель министра иностранных дел, ди-джей Луис Нел, ознакомившись с годовым отчетом фонда, поздравил HFO.⁶⁰ Нел выразил искреннюю признательность за работу UF.

Постепенный подход Urban Foundation вызывал презрение со стороны левых и БКМ, которые рассматривали его как форму сотрудничества с системой угнетения, подобную вишистской. В сентябре 1977 года Бико был арестован и подвергнут жестокому допросу. Смерть Бико, наступившая в результате ранений, нанесенных полицией, превратила его в мученика борьбы и придала сил его последователям. Учитывая возможные последствия, в октябре правительство запретило, среди прочих антиапартеидных организаций, SASO, BPC и CI, а также две ведущие черные газеты, The World и Weekend World. Но за несколько месяцев до своего запрета SASO ясно дала понять свое отношение к ЮФ. На совместной конференции с БПК SASO приняла резолюцию, осуждающую деятельность Фонда Урбана. Она обвинила UF в саботаже интересов чернокожих путем "создания черного среднего класса".⁶¹ Несмотря на столь радикальные высказывания, есть основания полагать, что инициативы UF в области развития навели мосты между прагматичными белыми и умеренными чернокожими. По словам биографа Сирила Рамафосы, теперь они "топтались в одних и тех же интеллектуальных и практических пространствах" (Рамафоса, профсоюзный деятель, который впоследствии сыграет важнейшую роль в политике после апартеида, не в последнюю очередь как один из ключевых участников конституционных переговоров АНК, а позже как президент ЮАР, по инициативе своих друзей Клайва и Айрин Менелл некоторое время входил в региональный совет UF в Трансваале). В общем, UF создал единый многорасовый фронт в бизнесе. Он помог улучшить качество жизни городских чернокожих. Прежде всего, фонд помог преодолеть пропасть между правительством и частным сектором. Он переломил ход недоверия и способствовал переменам, которые предвосхитили падение апартеида. Фонд сыграл "решающую" роль в процессе политических реформ.⁶³

Сотрудничество или конфронтация? Женщины за мир и оппозиционная политика

Беспорядки в Соуэто оказали стимулирующее воздействие как на Бриджет, так и на Гарри. В сентябре Бриджет обратилась к Сесиль Сильерс, журналистке, говорящей на африкаанс, с предложением основать многорасовую аполитичную организацию под названием "Женщины за мир" (WFP).⁶⁴ Вдохновленная Ольстерским женским движением за мир, организация ставила своей целью развитие диалога и использование "силы женщин... для изучения всех путей в поисках мирных перемен".⁶⁵ Несмотря на скромное начало в гостиной в Брентхерсте, к ноябрю ВПП собрала на свою инаугурационную конференцию более тысячи женщин из всех расовых групп. Они делились болью и страхами, которые были вызваны восстанием в Соуэто. Новое движение получило благословение Деборы Мабилетса, президента Федерации черных женщин, организации, выступающей против расовой дискриминации. В стране, где чернокожие и белые женщины были практически незнакомы друг с другом вне рамок отношений "слуга - хозяин" между горничными в домашнем хозяйстве и их "госпожами" в белых семьях, ВПП открыла новые возможности для общения и помогла разрушить расовые барьеры. К концу первого года существования организации в ней состояло более трех тысяч членов, как белых, так и чернокожих. Все они работали над небольшими местными проектами, направленными на достижение межрасовой гармонии и равенства возможностей. ВПП создала множество филиалов и сосредоточила свою работу в "Центрах заботы" - местах встреч общин, подобных церковным залам, где женщины могли собираться и обучаться практическим навыкам, таким как грамотность, шитье, машинопись или кулинария.⁶⁶ В индийском "групповом районе" Ленасия "Центр заботы" занимался кормлением и уходом за пенсионерами. Другие центры в черных поселках организовали библиотеки и снабжали их книгами. ВПП лоббировала крупные розничные сети, чтобы они открывали магазины со скидками вблизи поселков; поскольку жители поселков, как правило, тратили непропорционально большую часть своих доходов на основные продукты питания из-за отсутствия свободного доступа к супермаркетам, эта инициатива была направлена на снижение стоимости жизни. Самым известным и долговечным проектом организации (и коньком Бриджет) стала пропаганда и распространение по всей стране "Чудо-коробки" - теплоизоляционной плиты с низким энергопотреблением, работающей по принципу сеновальной коробки, впервые примененной женщинами во время Первой мировой войны. В течение нескольких лет Бриджет, ее подопечная Дайлина Хоза и их команда добровольцев объездили на фургоне Toyota HiAce множество самых негостеприимных сельских районов региона. Они раздавали "коробки чудес" и проводили практические занятия по приготовлению пищи из питательных продуктов. Эти экскурсии, во время которых часто приходилось спать на двухъярусных кроватях или в аналогичных деревенских жилищах, вывели Бриджет на первый план ее бескомпромиссный характер. В Британии миссионеров из Wonderbox принимали горожанки, одетые в свои воскресные наряды. Они были озадачены, увидев Бриджет в фартуке и прогулочных туфлях. "Но мы ожидали увидеть молодую худую женщину по имени миссис Оппенгеймер", - засомневались они. "Не повезло, - огрызнулась Бриджет, - вместо миссис Оппенгеймер у вас высокая, седовласая, толстая дама!

Было бы легкомысленно отвергать велфаризм ВПП как работу доброхотов, возившихся на задворках, благонамеренных либералов, вдохновленных викторианской идеей социального подъема через самопомощь, которые просто укрепляли расовый порядок. Конечно, так считали и некоторые их современные критики. Даже "Черный саш", либеральная женская группа, радикализировавшаяся в 1980-х годах, с насмешкой отнеслась к "Женщинам за мир". Вскоре после создания ВПП президент "Черного саша" Шина Дункан обвинила организацию в том, что у нее "нет огня" в животе; она охарактеризовала ее как "маленькую безобидную организацию, которая быстро идет в никуда".⁶⁷ Верная своей форме, Бриджет была язвительно неапологетична. Она не позволила "боевикам" использовать ВПП в качестве "фронта политической борьбы". Наша политика... заключается в представительстве, а не в конфронтации... [и] нам не будет диктовать "Черная саша" или любая другая группа, представленная в организации"⁶⁸ Несмотря на то что Бриджет недавно осознала жестокость апартеида, она считала, что ВПП должна относиться к националистическому правительству не как к врагу, которого нужно свергнуть, а как к врагу, чья непримиримость может быть преодолена, если организация останется неприсоединившейся и неантагонистичной. Одним из первых шагов ВПП стала отправка делегации к жестокосердному министру юстиции Джимми Крюгеру (который печально заявил о смерти Бико, что она оставила его холодным), чтобы выразить свою озабоченность по поводу того, как правительство справляется с пожаром в Соуэто. Он принял их радушно. Первоначальный подход Бриджет к Сильерсу был рассчитан - она хотела получить поддержку со стороны африканерской общины - точно так же, как HFO стратегически подошла к Антону Руперту перед запуском Urban Foundation. ВПП повторяла методы работы UF. Политика Национальной партии могла "лежать в руинах", но правящая партия все еще пользовалась поддержкой подавляющего большинства африканеров; они были "жестким, упрямым и мужественным народом", сообщил ХФО своей аудитории на встрече Ассоциации внешней политики в Нью-Йорке в октябре 1977 г.⁶⁹ Мирные перемены никогда не наступят, пока африканеры будут считать, что их идентичность окажется под угрозой, если они перестанут удерживать политическую власть. Оппенгеймер соответствующим образом выстраивал свой подход к националистам. Бриджет разделяла взгляды Гарри на бесконфликтный путь к переменам. Но она была гораздо менее политически настроена, чем он: вероятно, точнее было бы описать отношение Бриджет к "расовым отношениям" как условно колониальное, а не прогрессивное или либеральное. Тем не менее ВПП расширила ее расовые горизонты и заставила обратить внимание на расовую несправедливость в беспрецедентных для нее лично формах.

То, что HFO старался не расстраивать правительство из-за UF, не следует воспринимать как кооптацию с его стороны или желание умиротворить националистов. Напротив, он оставался непримиримым противником их политической философии. Оппенгеймер поддерживал прогрессистов и их состязательный, вестминстерский стиль оппозиционной политики. Он был воодушевлен тем, что в 1974 году партия совершила качественный скачок. После всеобщих выборов того года к Хелен Сьюзман присоединились пятеро товарищей по Прогрессивной партии после 13 одиноких лет работы в парламенте: Колин Эглин; Рене де Вильерс, бывший редактор газеты The Star; Руперт Лоример, получивший округ Оранж Гроув; Фредерик ван Зил Слабберт, "золотой мальчик" африканеров, получивший в Рондебоше 1568 голосов; и бывший зять ХФО, Гордон Уодделл. Я безмерно рад этим замечательным результатам", - телеграфировал ХФО Сюзман; разумеется, они были "основаны на ваших долгих годах мужества [и] упорной работы", - аплодировал он ей.⁷⁰ Шесть недель спустя другой англоязычный человек, Алекс Борайн, выиграл дополнительные выборы для Прогсов в Пинеландсе, несмотря на то, что ХФО предупредил его: "У вас нет надежды выиграть это место".⁷¹ В Палате собрания стало шесть Прогрессистов и семь. Фундаментальная перестройка оппозиции привела к тому, что Проги стали еще больше. Гарри Шварц, исключенный из Объединенной партии (UP) за неподчинение партийной линии, в 1975 году пополнил ряды "прогов" своей группой отступников из Партии реформ. Два года спустя объединенная Прогрессивная партия реформ (ППР) претерпела еще одну смену названия. В июне 1977 года ПРП окончательно распустилась. Она была выброшена на берег в политической пустыне из-за отсутствия капитана де Вильерса Граафа, неисправного стратегического компаса и множества перебежчиков, которые предпочли выброситься за борт, а не потерпеть кораблекрушение. На самом деле многие из них перешли на корабль ПРП. Они откликнулись на призыв Эглина к верлигтным противникам натовцев объединиться в единую оппозицию. В результате в сентябре 1977 года была образована Прогрессивная федеральная партия (ПФП). Она поглотила остатки ПФП и после выборов в ноябре вернулась в парламент в качестве официальной оппозиции с 17 депутатами против 134 у Национальной партии.

Не чуждый слияниям и поглощениям в корпоративной жизни, Оппенгеймер рассматривал стратегию прогрессистов, направленную на рост за счет поглощения, в позитивном свете. Политика, по его мнению, теперь превращалась в более четкое (хотя и однобокое) соревнование между двумя противоположными видениями: тупик апартеида и спасение либеральной демократии. ХФО оставался партийным человеком. Он продолжал делать то, что Эглин назвал "невероятно щедрыми" взносами в казну НФП, и субсидировал назначение отдельных сотрудников, таких как Ник Оливье, национальный директор партии по исследованиям.⁷³ Оппенгеймера националисты давно обвиняли в том, что он захватил политику Прог, но по крайней мере в одном важном отношении он придерживался линии партии. Вплоть до 1978 года HFO обосновывал свою поддержку квалифицированной франшизы тем, что она является регулятивным механизмом, который стремится облегчить постепенность изменений с течением времени. Временной отрезок закончится в тот неопределенный момент, когда каждый взрослый человек, как черный, так и белый, выполнит образовательные требования для получения полноценного гражданства. Оппенгеймер подтвердил свою позицию на заседании Ассоциации внешней политики в 1977 году. По его словам, одно дело, когда иностранные державы добиваются прекращения расовой дискриминации в Южной Африке, и совсем другое - когда они пытаются навязать "упрощенную систему, основанную на правлении большинства и голосовании "один человек - один голос" как единственное разумное решение".⁷⁴ В мае 1978 года Оппенгеймер выступил на Международной валютной конференции в Мехико с речью "Почему мир должен продолжать инвестировать в Южную Африку", где он повторил эту тему. Он настаивал, что ничто не может быть более "абсурдным", чем ожидать, что доверие иностранных инвесторов резко возрастет в случае "быстрого перехода к правлению большинства, основанному на принципе "один человек - один голос".⁷⁵

Всего шесть месяцев спустя Оппенгеймер присоединился к новой конституционной политике НФП. Сформулированная под руководством Слабберта, она представляла собой смелый отход от прошлого. Комитет под председательством Слабберта предложил провести процесс конституционных переговоров, опираясь на несколько основных принципов: всеобщее избирательное право, федеральное правительство, Билль о правах, разделение исполнительной власти между партиями большинства и меньшинства, право вето меньшинства и конституционный суд как окончательный арбитр в спорах.⁷⁶ По вопросу о голосовании проги в значительной степени опирались на вклад Нтато Мотланы. Но было и более широкое понимание, усиленное восстанием в Соуэто, что какими бы ни были достоинства квалифицированного избирательного права в прошлом, "политические установки и конституционные реалии", по словам Эглина, изменили ситуацию в пользу всеобщего избирательного права.⁷⁷ Оппенгеймер стал настороженным новообращенным. Он также поддержал Слабберта, когда Эглин в 1979 году отступил перед более молодым, более лихим, более понятным африканером на посту лидера партии, что стало результатом дворцового переворота, частично организованного Уодделлом. Отношения Оппенгеймера со Слаббертом отнюдь не были такими же теплыми и интимными, как его дружба с Де Биром, Эглином и Сюзман. В свою очередь, Слабберт считал, что Anglo American могла бы выделить больше денег для партии.⁷⁸ Но HFO видел в Слабберте политика с широким кругозором и поддерживал его лидерство с оптимизмом.

П. В. Бота и обещание реформ

Сдвиги в политике оппозиции сопровождались разладом в правящей партии. Они открыли Оппенгеймеру и частному сектору возможность лоббировать реформы. В сентябре 1978 года Б. Дж. Ворстер ушел в отставку с поста премьер-министра, якобы по состоянию здоровья, но на самом деле из-за того, что он санкционировал (и лгал о) правительственные расходы на секретные пропагандистские проекты за рубежом - так называемый Информационный скандал - чтобы купить политическое влияние за границей. Однако давление на Ворстера нарастало по целому ряду причин: ожесточенная борьба между верлигтами и веркрамтами в его партии, продолжающийся фиаско в Анголе, неправильное решение его кабинетом восстания в Соуэто и неловкое разоблачение внутренней работы Broederbond, авторами которого стали два политических журналиста, Айвор Уилкинс и Ханс Страйдом.⁷⁹ В прорыв вступил ястребиный министр обороны П. В. Бота, обаятельный, угрюмый, воинственный хулиган. Он сменил Ворстера на посту премьер-министра. За четверть века до этого Оппенгеймеру довелось поспорить с Ботой в Палате собрания - они оба были избраны в парламент в 1948 году - и он считал его, по словам Патрика Эсноуфа, личного помощника ХФО в середине 1980-х годов, "грубияном".Но у Боты было одно искупительное достоинство: он был прагматиком, прислушивался к требованиям более просвещенных националистов Капской провинции - африканерской корпоративной элиты - и был непоколебимо незаинтересован в заумных, часто язвительных идеологических дебатах о сути апартеида, которые обычно разделяли их коллег на севере. К приятному удивлению ХФО, Бота оказался человеком, с которым - если воспользоваться афористичной оценкой, данной Тэтчер президенту Михаилу Горбачеву, - можно вести дела.

С тех пор как в 1972 году Оппенгеймер диагностировал "фундаментальный поворотный момент" в экономике Южной Африки, Anglo American сосредоточила свои инициативы по развитию на трех широких направлениях. Во-первых, она выступала за корпоративную социальную ответственность. Через Фонд председателя совета директоров группа вливала деньги в "специальные проекты" для чернокожих бенефициаров, охватывающие образование, техническое обучение и развитие сельских районов. Например, она спонсировала первый технический колледж для чернокожих в Умлази, поселке к юго-западу от Дурбана.Мангосуту Бутелези лично обратился к Оппенгеймеру по поводу объекта в Умлази, и в 1979 году - стоимостью более 5 миллионов рандов, что стало самым крупным проектом Фонда Председателя - Техникон Мангосуту частично открыл свои двери для обучения, хотя строительные работы были не завершены.⁸² Вскоре после событий июня 1976 года Фонд начал строительство колледжа для подготовки учителей в Соуэто. В Кейптаунском университете Фонд председателя субсидировал исследования в области городского недорогого жилья с целью лоббирования интересов местных властей. Таким образом, его деятельность совпадала с работой Фонда урбанизации.

HFO и вождь Мангосуту Бутелези на официальном открытии Техникона Мангосуту, 1982 год. (Anglo American)

Во-вторых, корпорация стремилась обучать и повышать квалификацию своих чернокожих работников, повышать им зарплату и улучшать условия их труда. Именно этим и занялся в 1973 году комитет по трудовым отношениям Билла Уилсона. Это привело к внедрению единой системы оценки рабочих мест и разработке новой структуры оплаты труда на всех шахтах Anglo. В 1975 году реальный заработок чернокожих шахтеров вырос в целом на 44 %.⁸³ Повышение зарплаты означало, что рабочие предпочитали работать на шахтах меньше. По мнению Оппенгеймера, это означало "значительное смягчение тягот системы мигрантов".⁸⁴ Anglo поручила социологу из Wits Т. Данбару Муди задокументировать условия жизни рабочих над землей, в шахтных общежитиях, кухнях и пивных. Опись бед Муди, описанная лондонской газетой The Times как "хроника деградации, унижения и почти институциональной гомосексуальности", заставила Anglo действовать.⁸⁵ В 1977 году Оппенгеймер сообщил об улучшении условий на шахтах, "особенно в части проектирования жилья [и] предоставления дополнительного жилья для старших чернокожих сотрудников и их семей".⁸⁶ Конечно, было бы ошибкой верить Anglo на слово. Пагубные последствия системы трудовых мигрантов, безусловно, не исчезли во время председательства HFO. Когда дело доходило до благоустройства шахт, у местных руководителей, озабоченных извлечением золота из земли и мало чем еще, часто были свои идеи, отличные от идей гуманитариев в головном офисе; и они могли помешать или затормозить реформу. В большинстве своем Anglo действительно превосходила своих коллег, но, по мнению многих критиков, группа продемонстрировала недостаток "приверженности и воображения" в решении проблем рабочих.⁸⁷ В 1976 году Anglo пришлось бы потратить 130 миллионов рандов - прибыль за несколько месяцев - чтобы разместить десять процентов своей рабочей силы из числа мигрантов. Но этого так и не произошло. В вопросах охраны труда и техники безопасности Anglo часто не справлялась. Она не смогла принять адекватных мер, чтобы свести к минимуму гибель людей под землей или остановить распространение таких легочных заболеваний, как силикоз и силикотуберкулез. Одна из избирательниц Сюзман, К. М. Самела, эмоционально писала ей: "В 1963 году этот мультимиллионер с мировой славой, Гарри Оппенгеймер, разрушил мою жизнь, заразив меня туберкулезом на своих золотых приисках". "Конечно, - упрекал он ее, - вы, люди, произвели на меня безнадежное впечатление"⁸⁸ На такой cris de coeur белый либеральный истеблишмент не мог найти удовлетворительного ответа. Англо добились больших успехов на других фронтах. В 1978 году рабочая группа, состоящая из чернокожих сотрудников и представителей руководства, расследовала жалобы на расовую дискриминацию при приеме на работу в компании. Это привело к внедрению ряда программ для чернокожих сотрудников, которые были определены для продвижения по службе. Одной из них стала давно действующая программа Anglo "Кадет", в рамках которой набирались, обучались и развивались высокоэффективные чернокожие выпускники школ, чтобы сформировать резерв потенциальных менеджеров в области финансов и инженерии.⁸⁹

В-третьих, после забастовок 1973 года, усиления воинственности чернокожих на шахтах и катастрофы на Западном глубоком уровне компания Anglo приняла перспективную политику в области производственных отношений, которую отстаивал Оппенгеймер и разрабатывали в основном Алекс Борейн и Бобби Годселл. Это привело к созданию в начале 1975 года "отдела трудовых ресурсов", который вобрал в себя большую часть отдела кадров, Бюро по трудовой практике и функцию производственных отношений в целом.⁹⁰ За пределами 44 Main Street Anglo отстаивала необходимость реформы производственных отношений среди своих компаний-конкурентов в Горной палате и в ходе дискуссий с правительством. Anglo требовала признания чернокожих профсоюзов и отмены "цветового барьера" в промышленности (так называемого "резервирования рабочих мест" для белых), который приводил к росту цен на квалифицированную рабочую силу. Такие изменения, по мнению Anglo, сдержат дикие забастовки, повысят производительность труда и обезопасят шахты от трудовых конфликтов. В отличие от Anglo, некоторые другие горнодобывающие компании, в частности Gold Fields и (после 1980 года) Gencor, придерживались реакционного и репрессивного подхода.⁹¹ Они сопротивлялись политике Anglo. Оппенгеймер стал первым южноафриканским промышленником, узаконившим зарождающееся профсоюзное движение чернокожих. В своей программной речи перед Институтом управления персоналом в 1974 году он подтвердил, что чернокожие работники должны пользоваться теми же профсоюзными правами, что и белые работники.⁹² Он призвал к широкому пересмотру трудового законодательства многорасовой комиссией, состоящей совместно из представителей государственного и частного секторов. Он утверждал, что ни один закон не запрещает работодателям признавать черные профсоюзы и вести с ними переговоры. В течение следующего десятилетия компания Anglo стала играть решающую роль в объединении профсоюзов в горнодобывающей промышленности. Будучи известным работодателем - к середине 1980-х годов на золотых рудниках Anglo работало более четверти миллиона человек, на алмазных рудниках - 25 000, а на платиновых и угольных - еще 100 000, - действия группы вызвали широкий резонанс.

В 1976 году Оппенгеймер вошел в совет недавно созданного Института производственных отношений - первого учреждения, назначившего чернокожих профсоюзных деятелей в качестве попечителей. Его подпись придавала престиж. Что еще более важно, двойной акцент Оппенгеймера на модернизацию устаревшего механизма трудовых отношений в стране и отстаивание системы свободного предпринимательства (несмотря на статус монополии Anglo) произвел на П. У. Боту гораздо большее впечатление, чем на любого из предшественников премьер-министра. Традиционно националисты были одержимы идеей захвата командных высот в экономике через полугосударственные структуры, такие как Iscor, и проводили политику дирижизма. Бота переломил ситуацию. Убежденный в том, что Южная Африка столкнулась с "тотальным натиском" коммунистических агитаторов, "Большой крокодил" (Groot Krokodil), как прозвали Боту за его свирепость, был очень восприимчив к лексике и руководству свободного предпринимательства. Ему очень понравился современный трактат, написанный сотрудником Sanlam Андрисом Вассенааром, "Нападение на частное предпринимательство: The Freeway to Communism.⁹³ К тому времени, когда Бота посетил Соуэто в 1979 году - первый премьер-министр, сделавший это, - он постепенно начал приходить к мнению, что политическая стабильность и экономическое процветание (поддерживаемое свободной рыночной экономикой, а не государственным развитием) требуют стабильного черного среднего класса. В этом они с Оппенгеймером были едины. Но если Бота полагал, что эмиграция чернокожих умиротворит неуправляемый городской класс, предотвратит революцию и укрепит господство белых, то Оппенгеймер считал, что это ускорит гибель режима.

В начале своего премьерства Бота приступил к проведению ряда реформ, которые, казалось, оправдывали усилия Англо. Они вселили в Оппенгеймера надежду. В 1979 году назначенная правительством Комиссия по трудовым ресурсам Пита Рикерта признала необратимость урбанизации чернокожих, спустя тридцать лет после того, как к такому же выводу пришла Комиссия Фагана. Несмотря на то что комиссия Рикерта по-прежнему оставалась скованной рамками контроля за притоком населения, она рекомендовала предоставить чернокожим, постоянно проживающим в городских районах - так называемым "инсайдерам", в отличие от "аутсайдеров", проживающих на родине, - дополнительные права на рабочем месте и ограниченное представительство в местных органах власти. Это означало прогресс. В конце концов администрация Боты признала, что контроль над притоком населения имеет больше недостатков, чем преимуществ. Подстегиваемая, в частности, Фондом Урбана, она дала зеленый свет Закону об отмене контроля над притоком в 1986 году.

В Институте производственных отношений Оппенгеймер выступал за создание комиссии по расследованию трудового законодательства. В 1977 году правительство Ворстера назначило комиссию по трудовому законодательству во главе с профессором Ником Виханом, в которую Крис дю Туа вложил средства Anglo. Два года спустя комиссия Вихана опубликовала свой отчет. Он должен был произвести революцию в промышленных отношениях в Южной Африке. Одной из главных рекомендаций Wiehahn была отмена обязательного резервирования рабочих мест. Комиссия отстаивала принцип равной оплаты за равный труд. Она одобрила официальное признание черных профсоюзов и поддержала легализацию коллективных переговоров. Парламент проделал долгий путь к реализации предложений комиссии в Законе 1979 года о поправках к Закону о примирении в промышленности. В какой-то момент показалось, что кабинет Боты может пойти на уступки в вопросе равных профсоюзных прав, настояв на том, что только "постоянно проживающие в городах чернокожие южноафриканцы" должны иметь право на участие в профсоюзах.⁹⁴ Это исключило бы три четверти рабочей силы. HFO возглавила депутация противников, включая Годселла и Грэма Боустреда, чтобы встретиться с министром труда Фани Бота. Фани принял нас один, и меня поразило то, с каким почтением он приветствовал и общался с HFO", - вспоминает Годселл.⁹⁵ Когда в 1981 году был принят Закон о поправках к закону о трудовых отношениях, он исключил все упоминания о расе и позволил регистрировать профсоюзы как белым, так и черным рабочим, без каких-либо ограничений. По мнению Оппенгеймера, реформы, за которые выступали комиссии Рикерта и Вихана, означали, что начался процесс перемен, "возврата к которому быть не может", - заверил он свою аудиторию на конференции, посвященной 50-летию Южноафриканского института расовых отношений (SAIRR).⁹⁶ Ледник апартеида разрушался. Либеральные институты, такие как SAIRR, по мнению HFO, должны пересмотреть свою роль: они должны стать "более непосредственными и позитивными участниками" процесса реформ. Эти высказывания отражали изменения в подходе Оппенгеймера к борьбе идей: открытая оппозиция правительству уступала место конструктивному поощрению. Однако в ближайшие годы многочисленные отклонения П. У. Боты от реформаторского курса подвергнут веру HFO испытанию.

Спорный вопрос, склонило ли чашу весов вмешательство Оппенгеймера в дела министра труда, но введение в действие реформ Вихана в значительной степени способствовало быстрому распространению черных профсоюзов в 1980-х годах. Они стали политической силой, с которой нужно было считаться. Для Anglo это оказалось обоюдоострым мечом. ХФО подозревал, что, если шахты Anglo окажутся в авангарде профсоюзного движения, их профсоюзная пропаганда может обернуться для компании неприятностями. В отсутствие представительной демократии, предсказывал он, черные профсоюзы станут суррогатными политическими партиями. Это может привести к враждебным разборкам на рабочих местах между руководством и горняками, а не к мирному разрешению трудовых споров. Так и произошло. Профсоюзы стали инструментом в борьбе с апартеидом, тараном в кампании АНК по превращению Южной Африки в неуправляемую. Для Anglo это явление наиболее ярко проявилось во время забастовки горняков в 1987 году - масштабного противостояния между чернокожим Национальным союзом горняков (NUM), возглавляемым генеральным секретарем профсоюза Сирилом Рамафосой, и руководством шахты из-за требования NUM повысить зарплату на 30-55 %. Рамафоса жестоко просчитался: он предполагал, что забастовку удастся быстро выиграть, но уже на третьей неделе было уволено более 50 000 рабочих. В разгар национальных политических волнений массовое увольнение бастующих чернокожих горняков (решение, которое Anglo позже частично отменила) подпортило имидж корпорации и практически уничтожило профсоюз.⁹⁷

Тотальная стратегия, тотальный натиск

Восприимчивость Боты к представителям капитала увенчалась тем, что в ноябре 1979 года он организовал Карлтонскую конференцию. На ней собрались министры кабинета министров, высокопоставленные государственные служащие и лидеры англоязычного бизнеса, чтобы обсудить создание "взаимных каналов" между правительством и бизнесом.⁹⁸ Премьер-министр изложил "тотальную стратегию" для противостояния "тотальному натиску", которая опиралась на возможности государства и всего общества для обеспечения выживания белых. Стратегия объединяла оборону с развитием и предусматривала масштабные меры по укреплению государственной безопасности при одновременном стимулировании экономического роста за счет частного сектора и ограниченных расовых реформ. Эти реформы должны были включать в себя отмену некоторых мелких ограничений апартеида. Новые экономические возможности будут созданы благодаря тому, что корпорации смогут нанимать чернокожих на доселе ограниченные рабочие места. Для собрания бизнесменов, воспитанных на ортодоксальной идее свободного рынка, все это звучало вполне разумно. В несколько устаревшем изложении Daily Telegraph: "Именно мистер Оппенгеймер раньше большинства своих англоязычных коллег-магнатов в Южной Африке связал эмансипацию чернокожих с благодеяниями капитализма". Теперь "просвещенные африканеры" подхватили эту идею. Последовавший за этим спрос на квалифицированную и полуквалифицированную черную рабочую силу и сопутствующее финансовое вознаграждение должны были привести к "почти непреодолимой социальной революции".⁹⁹ Окинув взглядом аудиторию, корреспондент журнала Time отметил, что "Бота, похоже, покорил их". Оппенгеймер, глава созыва, передал чувство оптимизма и бодрости: "У меня больше надежды на будущее Южной Африки, чем за многие-многие годы", - заявил он.¹⁰⁰

У "тотальной стратегии" были свои пределы. Проведенный Ботой масштабный пересмотр "мелкого апартеида", который в итоге завершился отменой законов, запрещающих межрасовый секс и межрасовые браки, не успокоил противников раздельного развития. Они справедливо расценили эти изменения как косметические, половинчатые попытки применить бесчеловечную систему более гуманно, сохранив при этом структуры расового угнетения в неприкосновенности. Как бы то ни было, предварительные реформы Боты вызвали дрожь по позвоночнику у сторонников жесткой линии в его кабинете, которые расценили их как свидетельство государственной измены. Усилилась борьба между веркрамптами, группировавшимися вокруг лидера партии в Трансваале Андриса Трёурнихта, и верлигтами, настроенными на реформы. Пока Бота пытался успокоить бурные воды, заставляя своих оппонентов подчиниться, его программа реформ застопорилась. Согласно Financial Mail, рупору англоязычного коммерческого класса, так называемый Карлтонский контракт между государственным и частным секторами, казалось, был "разорван в клочья".¹⁰¹ Последующая встреча после Карлтонской конференции была назначена на ноябрь 1981 года, и Зак де Бир сказал HFO, что "некоторое предварительное планирование и лоббирование" было необходимо, чтобы вернуть правительство на прежний курс.¹⁰² На встрече, перед Ботой, Оппенгеймер выложил карты на стол. "Мы должны откровенно признать, - сказал он, - что за высокими надеждами двухлетней давности последовало общее чувство разочарования". Только в области промышленных отношений был достигнут "солидный прогресс". Оппенгеймер призвал провести срочные реформы, чтобы сделать рынок труда более гибким, черное техническое образование - более доступным, а жилье - более богатым. Если правительство не сможет разработать приемлемые политические механизмы для городских чернокожих, заключил он, то практически наверняка их растущая промышленная мощь будет использована в политических целях, что "окажет серьезное разрушительное воздействие на всю экономику".¹⁰³

Бота бесстрастно слушал. За все время, что Оппенгеймер был суверенным правителем самой могущественной бизнес-империи страны, его ни разу не просили преломить хлеб с действующим премьер-министром. Однажды, после того как Оппенгеймер пообедал в Nasionale Pers в качестве гостя "Ланг Давида" де Вильерса, Бота впал в ярость: он пригрозил бойкотировать столовую медиа-дома. Однако 6 сентября 1982 года ХФО и Бриджет были приглашены в государственную резиденцию Боты, Либертас, на ужин с премьером и его женой Элизе. Перемена настроения наметилась еще во время первой Карлтонской конференции, но в конечном итоге именно Генри Киссинджер убедил Боту протянуть оливковую ветвь. В течение пяти лет Киссинджер и Оппенгеймер переписывались с нарастающей регулярностью. В 1978 году Оппенгеймер обратился к Киссинджеру за помощью в реализации идеи, которую ему предложили два члена "Ревко", Бобби Годселл и Хэнк Слэк: провести под руководством американцев исследование конституционных альтернатив для Южной Африки. Оппенгеймер объяснил, что "младотурки" имели в виду исследование, которое должно было определить, можно ли разработать конституционные изменения, которые "примирили бы требования справедливости с фактами практической политики".¹⁰⁴ Последовало несколько последующих встреч. Заметки с одной из таких встреч, записанные Джулианом Огилви Томпсоном, весьма поучительны. Киссинджер видит реальную проблему на юге Африки в том, как избежать войны... не в последнюю очередь потому, что кадры на телевидении, где черные и белые убивают друг друга, произведут ужасный эффект на американское общество", - записал ДжоТ.¹⁰⁵.

Хотя эти пробные переговоры не принесли ощутимых результатов, Киссинджер и Оппенгеймер продолжали поддерживать контакт. В декабре 1981 года Киссинджер написал Оппенгеймеру, что посол ЮАР в США Дональд Соул предложил ему посетить республику в сентябре следующего года. Поездка не будет иметь большого смысла, если вы будете недоступны большую часть времени", - посоветовал бывший госсекретарь.¹⁰⁶ Ему очень хотелось встретиться с людьми из разных слоев общества и узнать о динамике развития страны. Поможет ли Оппенгеймер облегчить этот процесс? поинтересовался Киссинджер. Оппенгеймер пошел еще дальше. В качестве председателя Южноафриканского института международных отношений (SAIIA) он организовал выступление Киссинджера на конференции SAIIA по теме "Американские глобальные проблемы и Африка".¹⁰⁷ Гарри и Бриджет принимали Генри и его жену Нэнси в поместье Брентхерст. "Не успел я опомниться, - вспоминал Киссинджер, - как он организовал весь мой маршрут... самым бескорыстным образом, какой только можно себе представить... и [предоставил] свой дом для встреч... Наши две семьи очень сблизились во время этого визита".¹⁰⁸ Билл Пейли, медиамагнат, создавший Columbia Broadcasting System (CBS), и Аннет Рид, дочь Чарльза Энгельхарда, присоединились к вечеринке. Тем временем растущая близость Киссинджера к Оппенгеймеру дополнялась оттепелью в отношениях между Бриллиантовым королем и Грутом Крокодилом.

Оппенгеймер не оставил письменного отчета о своих впечатлениях от той ночи в Либертасе. Но, должно быть, встреча была относительно приятной - HFO постарался бы не запустить льва в его логово, - поскольку она открыла канал письменного общения, предвещавший дальнейшие встречи. Одним из камней преткновения в то время был вопрос о политических правах для "небелых" в новом конституционном устройстве. Этот вопрос был решен на референдуме 1983 года по вопросу о том, что в стране должны остаться только белые. Задолго до этого он расколол фракцию Национальной партии и послужил катализатором для отсоединения Треурнихта. Президентский совет - многорасовый орган, состоящий из белых, индийцев и цветных, который в 1981 году заменил Сенат, - предложил провести соответствующее разделение власти между тремя расовыми группами (исключая африканцев) при условии, что белые сохранят общий контроль. Это должно было произойти в форме трехпалатного парламента, в котором каждая из трех групп имела бы свою палату с полномочиями по "своим делам". Для беспокойного Тюрнихта, упрямого идеолога, вся идея разделения власти была красной тряпкой. Он считал, что Бота руководит своим кабинетом, как прог. Треурнихт начал неуклюжую атаку на хуфлейера (верховного лидера). Братская вражда оказалась непримиримой. Бота увидел в этом возможность избавиться от непокорного догматика. Он выдвинул ультиматум. В результате 20 марта 1982 года Тюрнихт и еще 18 членов парламента от националистов вышли из партии и образовали Консервативную партию.

Во многих отношениях раскол внутри африканерства должен был укрепить позиции Боты; вместо этого за оставшееся время его имперского президентства (в 1983 году функции премьер-министра были подчинены должности государственного президента) "тотальная стратегия" Боты распуталась. В какой-то степени ее развалили его собственные недостатки в руководстве: непостоянный авторитарный человек, страдающий от комплекса преследования, Бота постоянно переключался с репрессий на реформы. Но его конституционные предложения также усугубили кризис государственной легитимности. За пределами законодательного органа, на гражданской площади, они подтолкнули противников апартеида к активизации борьбы. Газета Rand Daily Mail отметила, что "черные организации, выступающие против апартеида, как феникс, поднимаются снова".¹⁰⁹ 29 августа 1983 года появилась самая влиятельная из них - Объединенный демократический фронт (ОДФ). Хотя попытки Боты провести конституционную реформу были встречены большинством чернокожих с презрением, они привели к поляризации НФП и белого делового сообщества. Слэбберт разглядел реформаторскую оболочку - правительство "продавало шипение, а не бифштекс", утверждал он - и возглавил оппозицию своей партии этой схеме.¹¹⁰ Плебисцит был ориентирован на белых избирателей: "Поддерживаете ли вы реализацию Закона о Конституции Южно-Африканской Республики, одобренного парламентом?". Гарри Шварц считал, что голосование "нет" на референдуме 2 ноября 1983 года выставит прогов реакционерами и запутает избирателей. Он был одним из нескольких партийных деятелей, которые сочли аргументы в пользу голосования "за" соблазнительными, хотя и не всегда убедительными.

Фаланга англоязычной прессы согласилась с ним. По словам Майкла Спайсера, правой руки Гэвина Релли по связям с общественностью (а позже председателя совета директоров Anglo American South Africa), Релли приветствовал трехпалатный парламент как "путевую станцию", которая сделает дальнейшие политические изменения "неизбежными".¹¹¹ На встрече, организованной Оппенгеймером и проведенной Слаббертом во время кампании по проведению референдума, среди присутствующих бизнесменов аргументы Слабберта не вызвали особого энтузиазма. Крис Сондерс, председатель совета директоров компании "Тонгаат Хулетт", поддержал голосование "за" и публично дал ему большой палец вверх.¹¹² Некоторые англоязычные идейные лидеры и горстка собственных панджандров "Англо" были склонны испортить свои бюллетени. За десять дней до референдума Гр "Бозз" Боззоли (бывший вице-канцлер Витса), Питер Гуш (тогдашний глава золотого подразделения Anglo), Ян Стейн и Денис Бекетт (редактор журнала Frontline, который HFO дважды выручала из финансовых затруднений) ужинали в Брентхерсте. Бекетт настаивал на том, чтобы голос был испорчен, и к концу встречи Гуш и Стин склонились на его сторону. Мы наблюдали, как Гарри приблизился на дюйм, а затем закрыл тему, заявив, что теперь он не сможет отвернуться от прогов... Кого-то ты побеждаешь, а кого-то - проигрываешь", - позже пожал плечами Бекетт.¹¹³

Конституционные реформы Боты были явной уловкой для закрепления контроля белых. Трехпалатный парламент, пропитанный традицией "разделяй и властвуй", был упражнением в кооптивном доминировании. Приглашенный во второй раз выступить перед Ассоциацией внешней политики в 1984 году, Оппенгеймер объяснил американской аудитории причины своего голосования "против": "Мои причины заключались в том, что, во-первых, я опасался, что это может оказаться неисполнимым, а во-вторых... я думал, что введение разделения власти с цветными и индийцами без... черных неизбежно приведет к усилению межрасовой горечи и напряженности"¹¹⁴. По мере усиления народного сопротивления апартеиду прогнозы ХФО оказались вполне обоснованными. Насилие вспыхивало на протяжении всего десятилетия; городские восстания 1984-1986 годов заставили Боту ввести частичное чрезвычайное положение в 1985 году, а в следующем году он продлил его на всю страну. Бота сидел верхом на тигре и, очевидно, не знал, как его сбросить. Но, по крайней мере, теперь была открыта линия связи; Оппенгеймер попытается уговорить этого воинственного зануду спуститься вниз.

HFO на пенсии: Общественная и частная сферы

Выйдя на пенсию и отойдя от политики, Оппенгеймер продолжал участвовать в общественной жизни. Будучи ректором Кейптаунского университета (UCT), он продолжал ежегодно награждать выпускников; а в бурные 1980-е годы, когда либеральные кампусы стали очагом активизма против апартеида, HFO усердно служил университету как здравомыслящий и трезвомыслящий руководитель. В 1979 году UCT исполнилось 150 лет. Оппенгеймер сделал личное пожертвование в размере 150 000 рандов, которые пошли на программу академической поддержки, ориентированную на чернокожих студентов. В последующие годы он подкреплял финансовую помощь моральной поддержкой "проректора по учебной работе" Стюарта Сондерса.¹¹⁵ Вместе они выступали против законопроекта о внесении поправок в закон об университетах. Этот закон, принятый в 1983 году, заменял систему разрешений для чернокожих студентов режимом квот, устанавливаемых министерством. Оппенгеймер также помог Сондерсу получить дополнительное жилье для студентов. Щедрое пожертвование от HFO позволило университету создать новое нерасовое общежитие Woolsack.

Доктор Стюарт Сондерс вручает HFO почетную степень (доктор литературы) в Кейптаунском университете, 1985 год. (Библиотека Брентхерста)

Оппенгеймер прислушался к либеральному призыву к действию по нескольким направлениям - в своей поддержке прогов, "открытых" университетов и более широких филантропических целей, - но как барон прессы, обладающий властью поддерживать пламя либерализма в печати, он проявлял излишнюю осторожность. HFO всегда утверждал, что не вмешивается в управленческие и редакционные решения, которые касаются его газет. Не все журналисты были в этом убеждены. Однажды, на встрече Молодых прогрессистов в начале 1980-х годов, Оппенгеймер поднял руку в поддержку резолюции, призывающей правительство освободить политических заключенных. Журналист из Sunday Times Джон Матисонн сразу понял, что наткнулся на сенсацию. Но его редактор, Тертиус Мибург, пропустил эту историю. Я и [редактор новостей Стив] Малхолланд, - писал Матисонн, - поняли, что Майбург фактически позвонил, чтобы предложить Оппенгеймеру наложить вето". ¹¹⁶ Подтвердить это утверждение невозможно, но если Оппенгеймер сам виноват в том, что вмешался, то многие коллеги Матисонна надеялись на столь же интервенционистский подход, когда речь шла о будущем Rand Daily Mail.

К 1984 году Rand Daily Mail, самая откровенная из англоязычных газет, выступавших против апартеида, теряла деньги на ветер: ее прогнозируемый убыток на 1985 год составлял почти 20 миллионов рандов.¹¹⁷ Релли и Уодделл (в то время председатель JCI, основного акционера SAAN) были намерены закрыть газету вместе со столь же прозябающим Sunday Express. ¹¹⁸ Председателя SAAN Иана Макферсона и управляющего директора Клайва Кинсли не нужно было долго уговаривать. Им не нравилась драчливая политика Rand Daily Mail. 15 марта измученный редактор газеты Рекс Гибсон объявил своим сотрудникам, что Rand Daily Mail прекратит выпуск 30 апреля. Возможно, закрытие газеты имело коммерческий смысл, но с политической точки зрения оно было недальновидным. Это подрывало репутацию Anglo. Газета Sunday Express раскрыла историю информационного скандала. Газета Rand Daily Mail, среди множества разоблачений, раскрыла жестокие обстоятельства смерти Стива Бико в заключении. Их освещение получило международное признание. Иностранные корреспонденты обращались к Rand Daily Mail как к надежному источнику для своих репортажей. Исчезновение газеты, по мнению многих, заставило бы замолчать либеральный голос и сбило бы с пути строителя межрасовых мостов. Директор Международного института прессы Питер Галлинер умолял Оппенгеймера спасти издание. ГФО согласился, что гибель газеты - "большое несчастье". Но он утверждал, что ни он лично, ни руководители Anglo в целом не сыграли "никакой роли в принятии советом директоров SAAN трудного решения" о закрытии издания. Он был бы "очень рад", если бы Rand Daily Mail удалось спасти, но решение о ее закрытии было "навязано компании" в связи с продолжающимися непосильными финансовыми потерями газеты.¹¹⁹

Протесты Оппенгеймера о бессилии не убедили знаменосцев органа. В конце концов, как отметил Раймонд Лув, бывший редактор Rand Daily Mail, десять лет назад HFO сыграл свою роль в предотвращении попадания газеты в коварные лапы Луиса Люйта. Внутри меня горел маленький огонек гнева, даже презрения, - признался Аллистер Спаркс, еще один бывший редактор. "Вот этот человек, обладающий властью спасти нашу великую газету... но он не захотел участвовать в этом, воспользовавшись этой властью". Ее уход не только усложнил занятие промежуточной позиции, но и привел к падению боевого духа в разгар битвы, как сетовал бывший редактор The Star Харви Тайсон.¹²¹ PW Botha радовался закрытию. В более поздние годы Оппенгеймер, по слухам, выражал сожаление по поводу падения газеты.¹²² Однако в интервью, опубликованном в 1993 году, он высказался о своих мыслях совсем иначе. Хотя он испытывал "близкую симпатию" к взглядам, выраженным в Rand Daily Mail, HFO предположил, что, обращаясь к "слишком далекой цели" и атакуя апартеид "почти исключительно на моральных основаниях", не делая достаточного акцента на "пагубных последствиях апартеида для экономики", газета оскорбила консервативных белых и открыла пропасть между черными авторитетами и белыми бизнесменами.¹²³ Возможно, то, что в 1976 году издание недоброжелательно приняло Urban Foundation, все-таки задело Оппенгеймера.

Вдали от шумного рынка идей HFO уединился в коричневом кабинете, окруженном работами Байрона и Шелли и обширной коллекцией африканской литературы. В нее входили оригинальная рукопись книги Алана Патона "Cry, the Beloved Country", письма Дэвида Ливингстона (а также письмо Льва Толстого к Махатме Ганди о природе пассивного сопротивления), записные книжки Томаса Бейнса и рукопись Уинстона Черчилля об англо-бурской войне. К моменту выхода Оппенгеймера на пенсию количество карт, книг, памфлетов и рукописей стало настолько большим, что хранить их все в Литтл-Брентерсте стало невозможно. В сочетании с растущим количеством запросов от исследователей на доступ к фондам это привело к решению построить в поместье отдельную библиотеку с соответствующим климат-контролем. В здании также предполагалось разместить офисы издательства Brenthurst Press. Основанное в 1974 году для публикации изящных книг ограниченным тиражом на основе коллекции рукописей и произведений искусства, издательство за первое десятилетие своей деятельности выпустило иллюстрированные тома, посвященные, в частности, наброскам Бейнса, акварелям Кейпа XIX века, вторжению в Зулуленд, войне за топор, обороне Ладисмита и Мафекинга.

Библиотека Брентхерст, спроектированная архитектором Хансом Халленом, была официально открыта Аланом Патоном 23 февраля 1984 года. Библиотека, как и ее создатель, передавала ощущение возраста и авторитета. В ней удалось соединить классические черты с африканскими материалами, широко используя красный и черный трансваальский гранит. В куполообразную крышу вмонтированы четыре больших круглых окна, заполненных полупрозрачным мрамором, подоконники которых облицованы сусальным золотом. Приемная имеет крестообразный свод, как в романском склепе, а ее литая алюминиевая дверь со скульптурой напоминает вход в итальянский баптистерий. Среди множества бесценных произведений искусства центральное место занимает огромная и мрачная фреска "Мост", созданная австралийским художником Леонардом Френчем. На ней изображено разделение между черными и белыми южноафриканцами, которое на момент создания фрески еще предстояло преодолеть. Сегодня бронзовый бюст HFO работы Роны Стерн (подарок компании Anglo American после его выхода на пенсию) стоит на травертиновом цоколе в библиотечном саду. Однако мемориальная доска могла бы с тем же успехом повторить эпитафию Кристофера Рена, ведь библиотека Брентхерста - безупречное свидетельство личности и принципов Оппенгеймера. При жизни Оппенгеймера она дарила ему часы радости в тихом созерцании, как с любовью вспоминала бывший директор библиотеки Марсель Грэм. В неприметном личном кабинете до сих пор хранятся его первые издания. Каждый день он спускался из главного дома - обычно за ним следовал один из его уиппетов - чтобы провести утро или день вне поля зрения Бриджет, погрузившись в чтение.

Рэймонд Оппенгеймер со своими любимыми бультерьерами.

(https://culturabullterrier.com)

HFO ощущал, что наступила осень его жизни. В 1984 году умер его любимый двоюродный брат Раймонд Оппенгеймер. Он был одним из немногих близких друзей HFO, которых связывали не только семейные узы, но и, еще со времен учебы в Оксфорде, общая любовь к причудливым и остроумным вещам. Оппенгеймер начал писать свои мемуары. Несмотря на то что он создал исчерпывающий набросок, к моменту его смерти рукопись оставалась незавершенной и неопубликованной. Ее библейское название - "Помоги моему неверию: Некоторые воспоминания и размышления" - размышление о вере и сомнении, когда он оглядывался на свою жизнь и карьеру, на свои успехи и неудачи. Но это также была аллюзия на христианские убеждения HFO, англиканство, которое сформировало его личную этику и общественное мировоззрение после перехода из иудаизма много лет назад. В главе, которая должна была быть посвящена "отдыху", Оппенгеймер признал, что ему "действительно повезло, что он может жить в уединении", в прекрасной обстановке, с женой "намного моложе меня", которая "мирится с моими недостатками и эксцентричностью" и "имеет преувеличенное представление о моих достоинствах и убеждениях, каковыми они и являются".Бриджит была неотъемлемой частью его корпоративной жизни, устраивая бесчисленные ужины и сопровождая его по золотым полям и алмазным приискам - да что там, по континентам - на встречи с капитанами промышленности, государственными деятелями, королями, королевами и простолюдинами. Кое-что из этого было связано с общественными хлопотами. Она часто брала на себя тяжелую работу по ведению светских бесед и ответственность за ограждение мужа от зануд и скучных людей. Теперь супруги стали вести менее напряженную светскую жизнь. Они по-прежнему много путешествовали. Дважды в год они ездили в Лондон и Нью-Йорк. В Лондоне HFO занимался своими развлекательными интересами; он часами просматривал каталоги Sotheby's и Christie's, и ему нравилось обедать с председателем Christie's Чарльзом Оллсоппом. Мэри и Хэнк взяли на себя часть обязанностей по организации развлечений, и динамика отношений между Гарри и Бриджет начала незаметно меняться. Став старше, Гарри словно уменьшился в размерах. Его лицо стало более эльфийским. Конечно, Бриджет всегда была намного выше его, к тому же обладала властной манерой поведения, но с возрастом он стал казаться наблюдателям, что он под хлыстом - наклоняет голову на одну сторону и подчиняется "Бвиджи", как он ее называл, что производило эффект легкого ротацизма.

HFO, выглядящий уменьшившимся, празднует свое 80-летие, 1988 год. (Anglo American)

Несмотря на то, что HFO был приветливым и даже иногда ласковым, он был не из тех дедушек и бабушек, которые баюкают малышей на коленях. Внуки часто казались ему кем-то далеким и непостижимым, и он предпочитал выражать свою любовь через подарки. Однажды, когда за ужином рядом с ним сидела подросток Виктория, он благосклонно улыбнулся ей и стал убавлять громкость своего слухового аппарата. Для ребенка Бриджет могла показаться невыразимо пугающей. Буйный юный Джонатан Оппенгеймер, разъезжавший на мотоцикле по поместью в Брентхерсте, при виде приближающейся бабушки скорее всего уносился в другую сторону. "Я был хулиганом в саду!" - вспоминал он позже.¹²⁵ В церкви Святого Георгия в Парктауне, где Гарри и Бриджет и семья Стрилли Оппенгеймер давно были прихожанами, Джонатан и его родители сидели отдельно от бабушки и дедушки: между ними почти не было общения. Г. Ф. О. и Бриджет придерживались мнения, что детей должно быть мало видно и редко слышно, а если они и говорят в компании взрослых, то только для того, чтобы рассказать что-то забавное или интересное. Игривая Ребекка, до жути похожая на свою бабушку, исправно выдавала нужные вещи: десятилетняя девочка была "душой и жизнью вечеринки", с гордостью отметила Бриджет после совместного празднования дня рождения Мэри и Нового года.¹²⁶ Виктория, находившаяся на пороге подросткового возраста, была уравновешенной и внимательной. Она наблюдала за прощальной речью деда на ступеньках дома 44 по Мейн-стрит и живо интересовалась историей семьи. Джессика, хоть и была еще маленькой, но, похоже, унаследовала наследственное увлечение конным спортом. Она и ее младшая сестра Рейчел жили с Мэри и Хэнком в Фурвейсе, недалеко от Йоханнесбурга, на ферме под названием Уайт-Хиллз. Там содержалось около пятидесяти лошадей. Иногда все члены семьи отдыхали под одной крышей в Милквуде, и именно в Милквуде Гарри и Бриджет стали проводить более длительное время во время зимнего сезона скачек в Натале. Это было засушливое десятилетие в том, что касается Дурбанского июльского гандикапа: после победы Принципала Боя в 1975 году супругам пришлось еще 17 лет ждать четвертого июльского победителя, Испанского Гальярда, которого тренировал Деннис Дриер. В качестве утешения можно отметить, что в начале 1980-х годов еще один из их звездных спортсменов, Бодрум, одержал несколько побед в забеге Grade 1.

На Рождество Гарри и Бриджет возвращались в Милквуд, где к ним в Новый год обычно присоединялась компания британских гостей, спасавшихся от зимы в Северном полушарии. Старый друг ХФО Джулиан Амери - член парламента от Тори, давний член Консервативного понедельничного клуба и председатель Le Cercle, секретного форума правых, занимающихся внешней политикой, - был постоянным гостем. Они с Оппенгеймером переписывались по вопросам Содружества еще в 1950-х годах, и Амери со своей женой Кэтрин (дочерью Гарольда Макмиллана) часто ужинал с Гарри и Бриджет в Лондоне. Любитель выпить и убежденный империалист - его изречение гласило: "Между революцией и расстрельной командой всегда есть время для бутылки шампанского", - Амери держал Оппенгеймера в курсе всех махинаций в кабинете Тэтчер.¹²⁷ Амери был одним из нескольких связных, соединявших Оппенгеймера и "железную леди". Мнение Оппенгеймера "весит для меня больше, чем мнение любого другого южноафриканца", - писал Амери своему политическому директору; он приложил корреспонденцию из HFO, которая предупреждала о негативном влиянии санкций и намекала на возможную встречу между Тэтчер и П. У. Ботой.¹²⁸ В Южной Африке Оппенгеймер помогал налаживать контакты для Амери. В январе 1986 года Слабберт был одним из гостей Милквуда, а после окончания отпуска Оппенгеймер отвез Амери в Йоханнесбург, чтобы пообедать с Фрицем Лейтвайлером, бывшим президентом Швейцарского национального банка, который сам по себе был "главным контактом" Тэтчер с П. У. Ботой.¹²⁹ Также присутствовали "высший состав" руководителей Anglo - так описал Эмери Тэтчер - а также Герхард де Кок, управляющий Резервного банка, Антон Руперт и Фред дю Плесси.¹³⁰ Несколько общих друзей Тэтчер и Оппенгеймера приехали в Милквуд. Виктор и Тереза "Тесс" Ротшильд совершали неоднократные поездки, хотя и принимали необычные меры предосторожности, отправляясь в Южную Африку под вымышленными именами. Гордон Ричардсон, бывший управляющий Банка Англии, был еще одним; узнав, что Ричардсон едет в Милквуд, Джеффри Хау, министр иностранных дел Тэтчер, предложил премьер-министру написать Боте, рекомендуя Ричардсона как человека, который "пользуется вашим доверием" в качестве потенциального посредника.¹³¹ Видный донор Тори сэр "Чипс" Кесвик, председатель банка Hambros, и его жена леди Сара - такие же заядлые владельцы скаковых лошадей, как и Оппенгеймеры, - также регулярно посещали приморскую виллу Оппенгеймера.

Переход Рубикона и давление Америки на реформы

Оппенгеймер не собирался довольствоваться жизнью обеспеченного пенсионера, оторванного от текущих дел. В любом случае его мнения по поводу южноафриканского конфликта были весьма востребованы, и он часто выступал по международным телесетям - в том числе на BBC и в программе Nightline на ABC, которую вел Тед Коппел, - а также по радио.¹³² После речи Боты на открытии парламента в 1985 году, в которой он пообещал предоставить чернокожим права на владение свободными землями и пересмотреть систему контроля за притоком населения, Оппенгеймер написал президенту государства сдержанное письмо. "На меня, как и на подавляющее большинство южноафриканцев, ваша речь произвела огромное впечатление", - похвалил его HFO.¹³³Все эти уговоры были рассчитаны. За рубежом кампания по введению санкций и дезинвестиций набирала обороты, и Оппенгеймер предупредил Боту, что только один комплекс мер сможет ее сдержать. Правительство должно начать процесс многорасовых переговоров. Если администрация Боты не добьется прогресса на пути к конституционному устройству, включающему африканцев за пределами родных земель, то его социальные и экономические реформы провалятся. Катастрофическое насилие, вероятно, было бы неизбежным. В идеале, по мнению ХФО, в переговорах должны участвовать Мандела и Бутелези, чьей частной перепиской с Ботой вождь зулусов поделился с Оппенгеймером. (В одном из этих посланий, датированном ноябрем 1984 года, Бутелези уверял государственного президента, что "отважился от жесткого политического мышления черных" и теперь публично говорит своим людям, что им "придется подумать об отказе от идеала "один человек - один голос"... и искать политические решения с помощью политики компромисса и переговоров". Бутелези обратился к Боте с просьбой, чтобы государство укрепило его руку, освободив Манделу, пока он ведет "настоящую политическую борьбу чернокожих" между Инкатхой и "Миссией АНК в изгнании". Мне кажется вполне возможным, что некоторые из моих связей... при определенных обстоятельствах могут быть использованы с пользой в совершенно неофициальном и конфиденциальном порядке".

HFO получает свой орден за заслуги из рук президента PW Botha в Tuynhuys, 1985 год. (Библиотека Брентхерста)

Судя по всему, эта переписка смягчила отношение Боты к Оппенгеймеру. В марте, через неделю после объявления о предстоящем закрытии Rand Daily Mail, Бота наградил HFO орденом "За выдающиеся заслуги" за "выдающийся вклад в промышленный и экономический прогресс Южной Африки" и "благосостояние ее народа".¹³⁵ В награде обращалось внимание на роль HFO в создании Фонда Урбана. Гарри и Бриджет обязательно посетили церемонию в Туинхейсе. Тем не менее, несмотря на положительные сигналы, Оппенгеймер должен был научиться снижать свои ожидания от Groot Krokodil, особенно после событий 15 августа 1985 года. В тот день Бота умудрился выстрелить себе в ногу из базуки. В одночасье он укрепил международные настроения против Южной Африки. Причиной такого поворота событий стала печально известная речь Боты "Рубикон". Названная "манифестом новой Южной Африки" - переходом через Рубикон - речь была скорее язвительной тирадой, чем пророческой проповедью. Вместо того чтобы объявить о далеко идущих реформах, Бота отклонился от подготовленного текста и обрушился на своих критиков. Он недвусмысленно отверг принцип "один человек - один голос" в унитарной системе: это приведет белых к отречению от власти и самоубийству, напутствовал он свою аудиторию. Бота развеял все надежды на освобождение Манделы из тюрьмы. Взмахнув указательным пальцем в фирменном жесте раздражения, Бота обратился к миллионам людей, наблюдавших за ним в прямом эфире по телевидению, с требованием "не заводить нас слишком далеко". Это было, по словам самого Оппенгеймера, обращенным к Роджеру Смиту, президенту автомобильного гиганта General Motors, "катастрофическое" выступление и пиар-катастрофа.¹³⁶ Сразу же после выступления Chase Manhattan Bank - председателем которого до четырех лет назад был друг Оппенгеймера Дэвид Рокфеллер - объявил, что прекратит перечислять долги Южной Африки. Теперь страна считается неприемлемым инвестиционным риском. Новые займы выдаваться не будут, а все непогашенные кредиты и депозиты должны быть погашены по мере наступления срока их погашения. Этому примеру последовали и некоторые другие банки в США и Европе. Результатом губительной речи Боты на Рубиконе стали кризис ликвидности, падение рэнда, немедленное бегство капитала и бешеная инфляция: резкий отказ Запада от экономической поддержки нанес Претории решающий удар.

Как и Лейтвилер, который помог смягчить последствия, заручившись поддержкой немецких и швейцарских банков, Оппенгеймер считал действия Chase Manhattan чересчур поспешными. Он передал свои чувства Рокфеллеру. Их политические взгляды не всегда совпадали: за несколько лет до этого американский династ утверждал, что африканский социализм не представляет угрозы для западных деловых интересов, а HFO отнесся к этому утверждению как к "очевидной чепухе".¹³⁷ Рокфеллер и его дочь Пегги Дулани обычно останавливались в Брентхерсте во время своих визитов в Йоханнесбург. Оппенгеймер находил республиканизм Рокфеллера, возможно, слишком левым на его вкус; конечно, он так же относился к более радикальному либерализму Дюлани. Тем не менее Бота сумел отторгнуть от себя как прогрессивных республиканцев Восточного побережья, так и консервативных американских конгрессменов и представителей деловых кругов. Исторически выступавшие против экономических санкций, они были вынуждены пересмотреть свою позицию. Оппенгеймер всегда с некоторым основанием считал, что торговые и финансовые санкции могут сработать, только разрушив экономику. По его мнению, они должны были поставить под угрозу средства к существованию простых людей. Санкции усугубили бы безработицу и бедность - в частности, среди чернокожего населения - и тем самым подстегнули бы дальнейшее насилие. Но в атмосфере морального возмущения, когда корпорации чувствовали себя обязанными заявить о своем неприятии апартеида, становилось все труднее беспристрастно выслушать логику Оппенгеймера. Призывы к санкциям усилились. Давление на иностранные компании "голубых фишек" усиливалось, заставляя их уходить из Южной Африки и избавляться от местных активов.

Тем не менее Оппенгеймер считал, что Бота еще может скорректировать свой курс, если светила американской промышленности смягчат свои требования. Он провел интенсивные переговоры с Роджером Смитом и Майклом Блюменталем (бывшим секретарем казначейства Картера и председателем корпорации Burroughs), чтобы наметить дальнейший путь. Смит и Блюменталь возглавили Корпоративный совет США по Южной Африке. Эта группа была сформирована в конце 1985 года руководителями десяти крупнейших американских компаний, работающих в Южной Африке, чтобы противостоять дезинвестиционной политике. В нее входили IBM, Johnson & Johnson, Mobil, Citibank и Caltex. Подписав "Принципы Салливана", добровольный кодекс, который отвергал расовую дискриминацию на рабочем месте и способствовал расовому равенству, эти корпорации использовали свои возможности для лоббирования реформ. Корпоративный совет США обратился к Оппенгеймеру за советом, как вести себя с Ботой: что и как говорить.¹³⁸ Самой насущной необходимостью, по мнению Оппенгеймера и Смита, был шаг Боты по отмене законов о проходах и Закона о групповых территориях. В апреле 1986 года Оппенгеймер в сопровождении Смита встретился с Ботой в Tuynhuys, офисе президента штата в парламенте. Встреча не увенчалась большим успехом. Смит почувствовал, что в стране установился "осадный менталитет"; правительство, по его мнению, "не делало того, на что я надеялся".¹³⁹

Эти встречи с Ботой взволновали ХФО; это был единственный случай, когда, по мнению тех, кто хорошо его знал, он выглядел немного не в своей тарелке. Бота часто, казалось, тлел от обиды, и он ясно давал понять, что чувствует себя обиженным. Государственному президенту было трудно подняться над жалостью к себе, и дипломатические вмешательства Оппенгеймера имели лишь ограниченное воздействие. В период с 1986 по 1989 год Бота все же провел дальнейшие реформы: он десегрегировал заведения бытового обслуживания, отменил контроль за притоком населения и восстановил южноафриканское гражданство для ряда чернокожих, проживавших на родине. Но он не предпринял серьезных попыток запустить процесс политических перемен. В октябре 1986 года Смит объявил, что General Motors, крупнейшая американская компания, ведущая бизнес в Южной Африке, продаст свои местные предприятия. Будучи человеком холодных цифр, имея в штате Мичиган большое количество чернокожей рабочей силы, а в совете директоров неумолимо присутствовал преподобный Леон Салливан (автор "Принципов Салливана"), Смит пришел к выводу, что игра не стоит свеч. General Motors уже много лет теряла деньги в Южной Африке. Конгресс США в начале месяца преодолел вето Рейгана на Всеобъемлющий закон о борьбе с апартеидом, нанеся удар по Претории, и теперь струйка дезинвестиций компаний превратилась в поток. На следующий день после заявления Смита его примеру последовал председатель совета директоров IBM Джон Эйкерс. К середине 1987 года более 120 корпораций прекратили инвестирование из Южной Африки. В апреле 1989 года Mobil, крупнейший оставшийся американский оператор, объявил, что продаст свои активы компании Gencor.¹⁴¹

На протяжении всего этого периода ключевые фигуры англоязычной интеллигенции взаимодействовали с американскими авторитетами, пытаясь сдвинуть с мертвой точки ситуацию в Южной Африке. В 1985 году при поддержке и участии Оппенгеймера Бобби Годселл обратился к Питеру Бергеру, известному социологу из Бостонского университета, с просьбой возглавить исследование о возможностях пост-апартеида. В течение последующих двух лет команда из 20 южноафриканских и американских ученых работала над проектом под названием "Южная Африка за пределами апартеида" (SABA). Исследование не претендовало на директивность: его целью было составить точный отчет о том, как конкурирующие политические силы Южной Африки представляют себе социальную реальность и планируют изменения, а не всеобъемлющий набор рекомендаций. Тем не менее исследователи разделяли четыре ключевых убеждения. Апартеид заслуживает морального осуждения и должен быть отменен. На смену белой расовой олигархии в Южной Африке должна прийти демократия, а не другая форма тирании. В переходный период крайне важно сохранить производственный потенциал экономики. Наконец, издержки переходного периода, "особенно в человеческом плане", должны быть сведены к минимуму.¹⁴² С южноафриканской стороны исследователи представляли широкий срез мыслителей среднего уровня. Многие из них стали известны в общественной жизни после падения апартеида, в том числе Джейкс Гервел (генеральный директор президентства Нельсона Манделы), Руэль Хоза (председатель Eskom в конце 1990-х годов и различных корпоративных советов), Хелен Зилле (журналист-политик, возглавлявшая Демократический альянс, преемник НФП, с 2007 по 2015 год и управлявшая Кейптауном и Западным Кейпом, соответственно, как мэр и премьер) и Паулюс Зулу (выдающийся ученый-социолог). Отчет об исследовании SABA был представлен правительству ЮАР, Бройдербонду и помощнику госсекретаря США по делам Африки Честеру Крокеру; в результате была выпущена книга под названием "Будущая Южная Африка: Visions, Strategies, and Realities" ("Видения, стратегии и реальности"), была широко прочитана после ее публикации в 1988 году.¹⁴³ Это была полезная работа по составлению карты - пример того вида интеллектуального труда, обогащенного международными сетями, которым в то время мало кто из корпоративных коллег Anglo в Южной Африке занимался.

Встреча с АНК

Занимая определенные политические позиции или публично высказываясь по спорным вопросам, Оппенгеймер воздерживался от того, чтобы говорить от имени Anglo. В общественном воображении Гарри О и "Англо" могли быть одним целым, но, как понимал Г. О., важно было дать Релли необходимую передышку для принятия собственных решений и самостоятельного изложения своих взглядов. Он не собирался "гнать в шею тех, кто придет после меня", - заверил HFO старших сотрудников Anglo накануне своей отставки. Однако после 51 года работы в компании он не мог ослабить свою "преданность группе". Потеря связи со всеми своими старыми друзьями и коллегами, признался он, покажется ему "своего рода смертью".¹⁴⁴

Когда он покинул свой пост в Англо, Оппенгеймеру было уже 75 лет. Хотя его влияние было неоспоримым, в компании на Мэйн-стрит, 44, были и другие люди, которые играли не менее активную роль в попытках изменить политические тенденции. Во время председательства ХФО он время от времени принимал участие в неофициальных дискуссиях о новой конституционной структуре Южной Африки. Он начал знакомиться с теориями консоциационизма - формы демократического разделения власти между группами, разделенными по расовому, этническому, языковому или религиозному признаку. В 1981 году он встретился с Лукасом Мангопе в резиденции лидера бантустана в сопровождении судьи Виктора Хиемстры, председателя суда Бопхутватсваны; профессора Маринуса Вихерса, эксперта по конституционному праву; Альберта Робинсона и Хэнка Слэка. Они вели открытые переговоры на эту тему. А на следующий год в Брентхерсте он собрал эклектичную смесь бизнесменов (Гэвин Релли, Грэм Бустред, Майк Росхолт и Дик Госс), политиков (Слабберт), ученых (Лоуренс Шлеммер, социолог из Натальского университета, руководивший мозговым центром Бутелези, Институтом Инкатха) и журналистов (Харальд Пакендорф).

На этих мероприятиях обычно присутствовали Бобби Годселл и Хэнк Слэк, которые часто выступали в качестве политических эмиссаров HFO. Оппенгеймер был членом Комиссии Бутелези, многорасового органа, созданного вождем Мангосуту Бутелези при содействии двух иностранных ученых, Хериберта Адама и Аренда Лийпхарта, который изучал возможные варианты политического, экономического и административного будущего Квазулу и Натала. Тем не менее, Годселл действительно был главным человеком HFO: он присутствовал на всех заседаниях и вел подробные записи. Комиссия Бутелези выпустила всеобъемлющий отчет в 1982 году. В нем, по сути, утверждалась консоциативная демократия и форма межрегионального федерализма.¹⁴⁶ Федеральные предложения были расширены на Индабе Квазулу/Натал 1986 года, которая получила значительную поддержку со стороны НФП и большей части белого делового сообщества. Оппенгеймер искренне принял рекомендации комиссии Бутелези.¹⁴⁷ Он высоко ценил Бутелези, чье неприятие санкций и взгляды на демократию и свободное предпринимательство во многом совпадали с его собственными. Главный министр был постоянным посетителем Милквуда. HFO финансировал Институт Инкатха с момента его основания и периодически вносил свой вклад в работу головной организации. Бутелези поблагодарил его за пожертвование в размере 50 000 рандов в 1985 году; эти средства, по его словам, были "великолепным жестом доброй воли" и "личным вотумом доверия".¹⁴⁸ Как всегда, щедрость Оппенгеймера была не совсем односторонней: более или менее одновременно он подарил жене Нельсона Манделы, Винни, 15 000 рандов для клиники, которую она основала в Брандфорте, маленьком городке Свободного штата, куда ее сослали в 1977 году.¹⁴⁹

В Anglo несколько руководителей заняли политическое пространство, открывшееся после ухода HFO. Хотя Зак де Бир больше не был членом парламента, он оставался рядом с Эглином и прогами. Годселл был вездесущим движителем и сотрясателем воздуха в постоянно расширяющемся аппарате общественных дел Anglo. Он поддерживал связи с перспективными чернокожими профсоюзными деятелями, такими как Сирил Рамафоса. В 1986 году группа прогрессивных руководителей, в подавляющем большинстве состоящих в совете директоров Anglo, установила контакт с ОДС. Они составили ядро Консультативного движения бизнеса (КДБ), созданного в августе 1988 года для содействия диалогу с широким спектром политических движений и организаций гражданского общества. Ни Оппенгеймер, ни Релли не принимали участия в деятельности КДБ, которое представители бизнеса склонны были считать подрывным левым движением, но Релли поощрял директоров Anglo, таких как Мюррей Хофмайр, брать на себя ведущие роли. В итоге Спайсер стал заместителем председателя. В 1989-1990 годах МД организовал национальный консультативный процесс с участием бизнесменов и членов ОДС и профсоюзной федерации Cosatu (Конгресс южноафриканских профсоюзов). Он разрушил барьеры между промышленниками и активистами движения против апартеида. За радикальной, социалистической риторикой так называемого Массового демократического движения скрывалась "изрядная доля прагматизма" и готовность прислушаться к проблемам бизнеса.¹⁵⁰

HFO и Гэвин Релли на старом западном глубоком уровне шахты № 1, 1986 год. (Anglo American)

Релли иногда чувствовал себя задушенным призраком Оппенгеймера, нависшим над его плечом. Преемник HFO однажды огрызнулся на реплику репортера: "Я не собираюсь набивать его сапоги. Я собираюсь набить свои собственные". Однако Оппенгеймер был сапожником, выделывавшим кожу для корпорации, и он не мог не следить за шагами Релли. В политическом плане Релли шел своим путем, как в отношении конституционных реформ Боты, так и в своем подходе к АНК. До введения чрезвычайного положения некоторые бизнесмены предпринимали попытки наладить контакт с АНК в изгнании. В 1985 году председатель совета директоров Anglo взял на себя обязательство возглавить делегацию лидеров корпораций и лиц, формирующих общественное мнение, для встречи с АНК в Замбии. Встреча должна была стать беспрецедентной; в то время, когда государство апартеида и боевики АНК в Южной Африке вели войну, характеризующуюся эскалацией насилия, она также казалась судьбоносной. Когда новости о предстоящей поездке просочились наружу, П. У. Бота вышел из себя. Он угрожающе заговорил о предательстве. Некоторые из тех, кто изначально согласился присоединиться к экспедиции, - Антон Руперт, Фред дю Плесси, Майк Рошолт и Крис Болл из Barclays - отказались от участия по тем или иным причинам. Оппенгеймеру это дало повод задуматься; реакция Боты заставила его занервничать. HFO беспокоился о том, что Англо будет враждовать с президентом государства. Он также не хотел, чтобы Релли встречался с членами организации, лидер которой, Оливер Тамбо, выступил с подстрекательским новогодним посланием "Сделаем Южную Африку неуправляемой". Кроме того, АНК был приверженцем вооруженной борьбы. Оппенгеймер дал понять, что считает поездку неразумной. Однако он не стал форсировать события и настаивать на том, чтобы Релли отказался от миссии. Это было не в его стиле. В результате утром 13 сентября 1985 года Релли и его посланники вышли из самолета Anglo Gulfstream в президентском охотничьем домике Кеннета Каунды в Мфуве. В группу Релли вошли бизнесмены: Де Бир и Тони Блум, дебелый юрист с гарвардским образованием, возглавлявший Premier Group. Он также был красноречивым активистом Прог и близким другом Уодделла. Хью Мюррей, предприимчивый редактор и издатель корпоративного журнала Leadership, и Питер Сорур, генеральный директор Фонда Южной Африки, были лоббистами. Как и Оппенгеймер, они активно выступали против кампании за санкции и дезинвестиции. Два африканерских журналиста, Тертиус Мибург и Харальд Пакендорф из Die Vaderland, завершали группу. Под благосклонным наблюдением Каунды, которого Релли хорошо узнал во время своей работы в Замбии в компании Anglo, группа встретилась со своими коллегами из АНК: Тамбо, Табо Мбеки, Крисом Хани, Палло Джорданом, Маком Махараджем и Джеймсом Стюартом.

По общему мнению, атмосфера на встрече была удивительно сердечной. Релли вспоминал, что это был "один из самых приятных дней", которые он когда-либо проводил, "пикник среди южноафриканцев, обсуждающих совместное будущее".¹⁵² В такой непринужденной обстановке, когда Каунда подавал им утренний чай с булочками, двум собеседникам было легко развеять свои взаимные заблуждения. Они могли расходиться во мнениях по основным экономическим вопросам, таким как национализация и некоторые из более расплывчатых призывов Хартии свободы, но бизнесменам было достаточно заверений, чтобы почувствовать себя уверенно. Никто не собирается начинать национализацию плавательных бассейнов", - цитирует Мбеки газета Washington Post.¹⁵³ Для белого племени Африки, воспитанного в духе священного отношения к частной собственности, этот символизм был утешительным. Со своей стороны, Мбеки уехал с большими надеждами, связанными с этим обменом. Но с другой стороны не последовало практически ничего - Релли струсил, поскольку "народная война" АНК усилилась, - и Мбеки остался горько разочарован. Тем не менее, по словам биографа Мбеки, эта встреча положила начало диалогу между "промышленниками Южной Африки и ее будущими правителями" о том, как будут развиваться события в будущем. К моменту прихода АНК к власти в 1994 году, после падения Берлинской стены и краха коммунизма, встреча в Замбии способствовала достижению "неожиданного консенсуса".¹⁵⁴ Старая белая корпоративная элита и новая черная политическая элита сошлись во мнении о неизбежности либерально-демократического правления.

Должен ли был Оппенгеймер взять инициативу в свои руки и присоединиться к депутации Релли? Это, несомненно, послужило бы мощным сигналом для Боты. Позднее HFO признал, что "вероятно, я был неправ, не проявив большего энтузиазма".¹⁵⁵ Однако в то время он рассматривал поездку как трюк для прессы. HFO предпочитал осуществлять власть более сдержанно. Он избегал пышных жестов и никогда не навязывал свою волю силой. Это могло быть недостатком. Позднее Блум задавался вопросом, что бы произошло, если бы, например, Оппенгеймер "снял перчатки" на двух встречах Карлтонской конференции и "на глазах у всего делового истеблишмента разорвал PW Botha и кабинет министров, в резких выражениях обозвав их".¹⁵⁶ Это произвело бы большой эффект как внутри страны, так и за рубежом. Однако Оппенгеймер был не лишен мужества. Когда через две недели после поездки в Замбию Блум поместил в воскресных газетах полностраничное объявление с призывом покончить с апартеидом, начать переговоры и предоставить "полное южноафриканское гражданство [всем] нашим народам", Оппенгеймер без колебаний поддержал его.¹⁵⁷ Призыв был опубликован в нескольких ведущих газетах мира. Из девяноста пяти южноафриканских бизнесменов, подписавших обращение, лишь немногие отважились бы поставить свои подписи, если бы не инициатива HFO. Многие из современников Оппенгеймера отказались поддержать его, но, "не чувствуя иронии", - хихикал Блум, - они поспешили пристроиться к АНК, как только тот пришел к власти.¹⁵⁸

При всех своих первоначальных опасениях Оппенгеймер сказал Тэтчер на частной встрече 24 сентября (инициатором которой был Виктор Ротшильд), что вылазка Релли не принесла вреда, а возможно, даже принесла некоторую пользу. Но по "центральным вопросам" - по всей вероятности, по структуре экономики после апартеида - ХФО считал, что АНК показал себя "совершенно нереалистичным".¹⁵⁹ Кроме того, заметил он, поддержка АНК со стороны чернокожих была сильно преувеличена. Бутелези был доминирующей черной политической личностью в Южной Африке, и его значение нельзя недооценивать. Оппенгеймер подтвердил инстинкты Тэтчер; в любом случае, она считала АНК кучкой коммунистических террористов. Любой, кто считал, что эта организация когда-нибудь сможет сформировать правительство, - она наказывала тех, кто с ней не соглашался, - "жил в стране кукушкиных облаков".¹⁶⁰ Понимание АНК у Оппенгеймера, как и у Тэтчер, формировалось из вторых рук. Его контакты по всему африканскому континенту и беседы с высокопоставленными лидерами чернокожих, такими как Бутелези, Мотлана и Туту, означали, что он имел некоторое представление о культуре и вероисповедании движения, как его изгнанников, так и "инзилитов". Но прошло уже более двадцати лет с тех пор, как он встречался с Лутули и Манделой. По большей части запрещенный АНК, АНК, взявший на себя насильственную борьбу через "Умхонто мы сизве", представлял для него неизведанную и опасную территорию. Hic sunt dracones. Хотя незнание и риск вряд ли отпугивали Оппенгеймера в коммерческой жизни, его консервативные политические инстинкты не позволили ему связаться с лидерами освободительного движения. Хотя он, возможно, и не понимал, насколько идеологически АНК был связан с примитивной маркой сталинизма Южноафриканской коммунистической партии, HFO полностью усвоил амбивалентность АНК по отношению к частному предпринимательству. Он был достаточно проницателен, чтобы оценить организацию. Оппенгеймер знал, что за замбийским обаянием АНК скрывается глубоко укоренившееся неприятие идеи экономической свободы, как он ее понимал. АНК, подозревал он, ничем не отличался от других африканских освободительных движений, которые отвергали свободное предпринимательство как форму "неоколониализма" и выступали за некую злокачественную мутацию социализма с поверхностным "африканским" оттенком. Как он заявил Американской торговой палате, АНК стремится навязать экономическую систему, которая "разрушит все, за что мы в этом зале выступаем". Он должным образом посоветовал бизнесу не оказывать АНК ни "моральной", ни "материальной поддержки".¹⁶¹

В пострубиконском горниле HFO встретил чернокожего профсоюзного деятеля, который впоследствии сыграл видную руководящую роль в запрещенном АНК. В июне 1986 года Антон Харбер, редактор Weekly Mail - антиапартеидной газеты, созданной в качестве "альтернативы" основной прессе после закрытия Rand Daily Mail, - хотел сделать что-то необычное, чтобы отпраздновать годичную годовщину своего издания. Поэтому он решил пригласить двух очень разных людей, "находившихся в центре самых жестких политических баталий того времени", разделить сцену, чтобы выразить признательность за роль СМИ в обществе.¹⁶² Одним из них был Оппенгеймер, пожилое воплощение английского шахтерского капитала и ранний защитник прав чернокожих профсоюзов (он, кстати, внес скромный вклад в размере 5000 рандов в начальные расходы Weekly Mail); другим был Сирил Рамафоса, молодой, пламенный, отъявленный революционер, добившийся известности в NUM.

Профсоюзный деятель и промышленник: Сирил Рамафоса и HFO в Театре рынка, 1986 год. (Африка Медиа Онлайн)

Эта встреча будет иметь огромное значение. Годселл и Эсноуф потратили некоторое время на то, чтобы убедить ХФО (вопреки его здравому смыслу) выступить на совместной платформе с профсоюзным деятелем, которого он никогда не видел. В конце концов они убедили Оппенгеймера. Бодрым зимним вечером Оппенгеймер и Рамафоса отправились в Рыночный театр. Оппенгеймер рассчитывал на благородную публику. Возможно, среди них будет немало представителей богемы, вельветовых пиджаков ОДС, полагал он, но можно было рассчитывать, что седовласые bien pensants - представители болтливого класса - заполнят все места в театре. По прибытии на место HFO встретила буйная толпа чернокожих горняков и профсоюзных чиновников, ликующих по поводу своего лидера. Они танцевали, кричали и пели антикапиталистические гимны. После вступительных слов первым выступил Рамафоса. Он мало говорил о средствах массовой информации и сразу перешел в наступление. Горнодобывающая промышленность, - убеждал он своих последователей, - была "печью, в которой запекалась расовая дискриминация". Сегодня она полностью опирается на систему эксплуатации труда мигрантов и полицейский гнет. Выйдя на сцену с блеском в глазах, он ответил с колким изяществом: "Тот факт, что господин Сирил Рамафоса находится здесь, чтобы говорить так, как он говорил сегодня вечером - очень трогательная и трогательная речь, которая стала еще более трогательной из-за пренебрежения фактами, - тот факт, что мы оба были здесь, чтобы говорить вместе, доставляет мне огромное удовольствие.'¹⁶⁴ После этого Эсноуф представил, что его работа находится под угрозой. Это была полная засада... Я чувствовал, что должен уйти в отставку", - размышлял он более тридцати лет спустя.¹⁶⁵ Но Оппенгеймер успокоил беспокойство своего подчиненного. Он вполне привык к неприятностям, заверил своего помощника ХФО; в конце концов, он провел десять лет в парламенте, подвергаясь издевательствам со стороны натовцев.

Четыре шага к демократии

Встреча Оппенгеймера с Рамафосой продемонстрировала способность к проницательному прагматизму с обеих сторон. В небольшой, но символически мощной форме она продемонстрировала, что разногласия могут быть услышаны без срыва в хаос или насилие. Для общества, разделенного по расовому признаку, это, несомненно, должно было стать основным принципом демократии после ликвидации апартеида. Непрекращающееся политическое насилие подчеркивало настоятельную необходимость перехода к демократии путем переговоров, но снижало вероятность его осуществления. Проблема заключалась в том, что П. У. Бота упорно отказывался признать логическое завершение своих реформ. Он ни на шаг не приблизился к переговорам о переходе к новому демократическому порядку. Не нужно было быть ученым грамшианского толка, чтобы заметить, что старое умирает, новое не может родиться, и в период междуцарствия Южную Африку мучили разнообразные нездоровые симптомы. Многие потеряли веру в перспективную роль парламента как акушерки. 7 февраля 1986 года, во время дебатов о недоверии, Слабберт неожиданно объявил о своей отставке из парламента. Он встретился с Мбеки и другими высокопоставленными чиновниками АНК в Лусаке вскоре после того, как Релли открыл шлюзы, и был "очарован до потери пульса".¹⁶⁶ Одним из последствий этой встречи стало то, что она выкристаллизовала пессимизм Слабберта в отношении трехпалатного парламента: он начал думать, что реальные изменения - в конечном итоге отмена апартеида - могут произойти только в процессе переговоров, инициированных и проведенных вне залов парламента. Сам парламент превратился, по его памятному выражению, в "гротескный ритуал неуместности".

Слэбберт сообщил Эглину о своих намерениях незадолго до заседания, но новость обрушилась на их коллег как бомба. За месяц до этого в Милквуде Слэбберт ничего не говорил Оппенгеймеру о своих планах, хотя Борейн позже утверждал, что Слэбберт "пытался поднять этот вопрос" в HFO в какой-то момент.¹⁶⁷ Этот шаг ошеломил низовых активистов Prog и разрушил моральный дух партии. Неделю спустя Борайн последовал этому примеру, усугубив удар, хотя его призывали добиваться лидерства в партии вместо Слабберта, и он недолго раздумывал над этой идеей, проверяя свою поддержку. Уход Слабберта с поля боя привел в ярость многих, и не в последнюю очередь Хелен Сюзман. В течение многих лет после этого она отказывалась с ним разговаривать. Он был, по выражению Sunday Times, капитаном, который покинул корабль на вертолете в самый разгар шторма, "оставив офицеров и команду на произвол судьбы".¹⁶⁸ Эглин мужественно пытался переждать шторм; коллеги единогласно избрали его на пост рулевого. Осматривая сцену катастрофы, Оппенгеймер выразил свое огорчение. Он сетовал на то, что уход Слабберта навредил ОФП и подверг ее "тяжелым и незаслуженным испытаниям".¹⁶⁹ Однако ОФП заверил сомневающихся, что Эглин выправит судно. Он пообещал свою поддержку старому политическому скакуну и похвалил его как "хорошего солдата", "человека мужественного, чья надежность и верность партии были испытаны в огне".¹⁷⁰ Это были прекрасные слова, но смогут ли они сплотить верных партии - это другой вопрос. Многие члены партии воспринимали Эглина как "абразивного партийного старожила", неспособного заполнить брешь, оставленную более харизматичным Слаббертом.¹⁷¹ Накануне муниципальных выборов некоторые традиционные избиратели НФП небезосновательно спрашивали, почему они должны поддерживать партию, которая не смогла вызвать доверие у своего собственного лидера.¹⁷² В итоге на выборах пришлось заплатить высокую цену. На всеобщих выборах 1987 года НФП потеряла семь мест; хуже всего то, что она потеряла статус официальной оппозиции восставшей Консервативной партии Тюрниха. Результат выборов означал, по меткому выражению Time, "крен вправо".¹⁷³

В рядах прогов царило горькое разочарование. Эглин, весь в синяках и побоях, ставший объектом многочисленных нападок, не был уверен, стоит ли ему переизбираться на пост лидера партии. Оппенгеймер хотел поступить правильно по отношению к своему союзнику, и поэтому, когда Эглин затронул тему своей отставки с Годселлом, HFO сразу же написал ему. Он хотел "убедиться", что между такими старыми друзьями, как мы, "нет никаких недоразумений по этому вопросу".¹⁷⁴ "Я всегда, с самого начала, оказывал поддержку партии и различным лидерам, которых она выбирала", - продолжал HFO; и он не собирался отказываться от этой политики сейчас. Оппенгеймер восхищался "достоинством, преданностью и мужеством" Эглина, а линия прогов во время избирательной кампании, как он заверил его, пользовалась "горячей поддержкой" HFO. Если вы готовы продолжать оставаться лидером и чувствуете, что сможете удержать партию, то, чего бы это ни стоило, я буду и дальше оказывать вам полную поддержку". Личная поддержка Оппенгеймера, очевидно, стоила очень многого. Препятствием, разумеется, было то, что после провала прогсов на выборах Эглин сомневался в своей способности увлечь за собой партию; он высказал свои сомнения старшим коллегам, и Оппенгеймеру стало известно об этом. Зак де Бир был наготове, как и в 1971 году, когда Эглин сменил Яна Штейтлера. Оппенгеймер сообщил ему, что в случае, если Эглин уйдет в отставку, де Бир будет достойным преемником: "Он мой старый и дорогой друг... и я им очень восхищаюсь. Если он будет выбран и... захочет... я, конечно, окажу ему любую поддержку в моих силах". Но пока "Проги" остаются "эффективной" партией, заключил Оппенгеймер, он будет поддерживать их независимо от выбора лидера.

Письмо было в стиле HFO. При всех тщательно продуманных оговорках, призванных успокоить самолюбие Эглина, подтекст был безошибочным: его время вышло. В июне 1988 года, когда пошли разговоры о том, что в следующем году могут состояться очередные всеобщие выборы, Эглин объявил, что уходит с поста лидера. Его сменил де Бир, а Эглин стал председателем партии. Намечались дальнейшие перемены. К 1988 году Хелен Сюзман была в парламенте 35 лет подряд. На обеде, устроенном в ее честь в марте, ХФО восхвалял "тонкий ум", "высокое мужество" и "ненависть ко всякой жестокости и несправедливости" Сюзман; она, по его словам, была живым доказательством того, что борьба за справедливое общество в Южной Африке "не была потерянным делом".¹⁷⁵ На самом деле в возрасте 71 года Сюзман чувствовала, что находится в сумерках своей парламентской карьеры. Это впечатление усилилось в апреле 1989 года, когда НФП объединилась с двумя небольшими оппозиционными группами: Независимой партией, основанной бывшим членом парламента от Национальной партии и послом в Великобритании Денисом Уорраллом, и Национально-демократическим движением, основанным другим перебежчиком из Националистической партии Винандом Маланом. Сьюзман была настроена без энтузиазма. Она не понимала, почему де Бир должен делить руководство с Уорраллом и Маланом и почему самобытность прогов должна быть погружена в переименованную Демократическую партию. Это была бы громоздкая тройка, предсказывала она. Кроме того, с точки зрения избирателей и финансовых ресурсов, НФП приносила в брак самое ценное приданое. В конце парламентской сессии 1989 года Сюзман дала понять, что не будет участвовать во всеобщих выборах в сентябре. Это был конец эпической карьеры. Сюзман стала "мировой фигурой", сказал ХФО ее преемнице в округе Хоутон Ирен Менелл, и без нее парламент будет "другим и более бедным местом".¹⁷⁷ Он повторил это послание в красивой книге-фестшрифте Сюзман под названием Values Alive.Мемориальный фонд Эрнеста Оппенгеймера и Фонд председателя совместно отдали дань уважения либеральной дуэнье, учредив кафедру политической экономии имени Хелен Сюзман в Университете Витс. Учитывая, что Сюзман восемь лет преподавала экономическую историю в Wits, прежде чем начать свою политическую карьеру, это был подходящий способ увековечить ее наследие.

Если уход Сьюзман из парламента был похож на конец эпохи, то это потому, что так оно и было - в том смысле, который ни она, ни ее коллеги-проги, не говоря уже о националистах и консерваторах, еще не могли полностью осознать. К концу десятилетия, после продолжительного периода экономического спада и политических потрясений, среди осведомленных людей сложилось мнение, что апартеид переживает последние муки. Но никто не мог предсказать развязку или предугадать, что за ней последует. За кулисами, за пределами парламентского участка, шли разговоры о разговорах, которые велись одновременно на нескольких фронтах. Каждый Том, Дик и Гарри - белые политики, бизнесмены, ученые и журналисты, как англичане, так и африканеры, настроенные на реформы, - спешили в Лусаку (или Дакар) или Лондон для предварительных переговоров с грандами АНК. Самый "тяжелый" Гарри держался в стороне. Но он признавал, что АНК - "чрезвычайно важная организация", и надеялся, что она откажется от насилия, чтобы правительство могло "найти способ договориться" с ней.¹⁷⁹

В 1988 году АНК опубликовал "Конституционные руководящие принципы", а годом позже принял Харарскую декларацию, в которой прозвучали обнадеживающие слова о конституционализме и правах человека. Тем временем бизнес занимался различными формами лоббирования. В Лондоне, незадолго до королевской битвы с Minorco, главный соперник Anglo, компания Consolidated Gold Fields, инициировала тайные переговоры между представителями африканерской интеллигенции и высокопоставленными чиновниками АНК, в первую очередь Мбеки. Эти переговоры, проходившие в уединенном загородном поместье Консголда, Меллс Парк, доводились до сведения главы Национальной разведывательной службы ЮАР Нила Барнарда. В Кейптауне Барнард и министр юстиции Коби Коетси с согласия П. В. Боты проложили путь в тюремную камеру Манделы, чтобы выслушать седовласого эминента и наметить условия переговоров. Однако дальнейший путь оставался туманным. Экономические санкции были кусачими, но, несмотря на четыре года беспрецедентного внутреннего и международного давления, не было никаких серьезных признаков того, что Национальная партия готовится отказаться от власти, равно как и того, что АНК готов взять ее военным путем.

В 1989 году туман замешательства рассеялся; этот год окажется самым судьбоносным в истории южноафриканской политики. 18 января П. У. Бота перенес тяжелый инсульт, хотя его серьезность - и политические последствия - станут ясны лишь позднее. 31 января Оппенгеймер выступил на Всемирном экономическом форуме в Давосе. В качестве названия своей речи он выбрал "Четыре шага к демократии".¹⁸¹ Задав вопрос, который был у всех на устах - "как... мы должны двигаться вперед?", - Оппенгеймер предложил рецепт из четырех пунктов. Во-первых, правительство должно отменить Закон о групповых районах, Закон о регистрации населения и другие законы, дискриминирующие расовую принадлежность. Во-вторых, приоритетом должно стать обеспечение равных образовательных возможностей для всех. В-третьих, необходимо обеспечить более справедливое распространение частной собственности - в первую очередь домовладений, "но также и владения акциями государственных компаний".¹⁸² В-четвертых, необходимо устранить все препятствия, мешающие развитию малого бизнеса, принадлежащего чернокожим; необходимо сделать финансирование более доступным для расширения неформального сектора. Даже для "человека из Давоса" рецепт, казалось, в значительной степени опирался на составляющие капитала. Но, отдавая приоритет экономическим соображениям, Оппенгеймер делал критически важный вывод: белые мобилизуются на политические перемены только в том случае, если - помимо гарантированных гражданских прав - им будет обеспечена экономическая безопасность. Он прямо заявил своей аудитории: правящее белое меньшинство никогда не согласится на мирные перемены, если не будет уверено, что государство после апартеида будет таким, в котором "права меньшинства и большинства гарантированы", со "свободной и динамичной экономикой, основанной на системе частного предпринимательства".¹⁸³ Короче говоря, белые не согласятся на обмен одной тирании на другую. Права группы должны быть гарантированы, - предупреждал Оппенгеймер, - но тогда принадлежность к группе должна определяться "свободным индивидуальным выбором", а не "случайностями расы и цвета кожи".

В августе 1989 года неуклонно ухудшающееся здоровье Боты привело к его отставке и замене на посту президента государства маловероятным реформатором, Ф. В. де Клерком. Голубых кровей националист и идеологический консерватор, получивший образование в африканерской цитадели христианского национального высшего образования - Потчефструмском университете, де Клерк удивил как свой собственный кабинет, так и парламентскую оппозицию своей открытостью к концепции переходного периода на основе переговоров. Де Клерк начал отвоевывать власть у секьюрократов, которые окружали Боту. Однако определяющим событием в разворачивающейся гласности и перестройке де Клерка стало падение Берлинской стены 9 ноября 1989 года. Оно дало ему импульс к действию. С распадом Советского Союза и крахом коммунистического блока в Восточной Европе АНК потерял своего главного спонсора. Умхонто мы сизве лишилась военной помощи. Красная опасность была сведена на нет, перспектива "тотального наступления" уничтожена, и Национальная партия - казалось, что она сможет вести переговоры с позиции относительной силы. Смелое политическое позиционирование президента Горбачева послужило примером; оно подтолкнуло де Клерка к тому, чтобы захватить инициативу. И все же, когда 2 февраля 1990 года де Клерк вышел на парламентскую трибуну и объявил о ряде радикальных перемен, его речь поразила нацию. Это была речь, наполненная термоядерной энергией. Казалось, что все, за что ратовали Оппенгеймер и прогрессисты, может стать реальностью. Действительно, политическое пространство, которое они занимали, было колонизировано: когда две соперничающие группы националистов собрались, чтобы поговорить друг с другом, казалось, что либералы могут быть вытеснены со сцены. На самом деле речь де Клерка возвестила об "иронической победе" либерализма, поскольку либеральные идеи стали строительными блоками нового демократического порядка.¹⁸⁴ В последние годы жизни Оппенгеймер любил повторять самоуничижительное утверждение: его карьера была коммерческим успехом и политическим провалом. Теперь, в последнее десятилетие его жизни, появился шанс перевернуть этот трюизм с ног на голову.

1990-2000

Переговоры с радужной нацией

1990-1996

Речь президента Ф. В. де Клерка на открытии парламента 2 февраля 1990 года поразила мир, как удар молнии. В считанные минуты он разорвал почти всю политику своих предшественников. Де Клерк объявил о снятии запрета с АНК, САКП и ПАК. Он пообещал безоговорочное освобождение Нельсона Манделы и других политических заключенных и заявил о намерении своего правительства вести переговоры о новом конституционном устройстве. Это обращение было призвано застать АНК и Массовое демократическое движение врасплох, и в какой-то мере оно удалось. В Стокгольме президент АНК Оливер Тамбо с готовностью признал, что выступление де Клерка в значительной степени способствовало созданию благоприятного климата для переговоров. Южная Африка внезапно стала новой страной", - восторгается биограф Манделы Энтони Сэмпсон. Подполье вышло на поверхность, запрещенные люди провозгласили себя АНК... флаги развевались, а газеты публиковали фотографии Манделы". Оппенгеймер тоже был охвачен эйфорией: в возрасте 81 года, на десять лет старше Манделы, он не думал, что доживет до этих перемен. В последнее десятилетие своей жизни, спустя тридцать лет после их первой встречи, Оппенгеймер завел своеобразную дружбу с Манделой, или "Мадибой", как его стали называть в мире, по имени его клана кхоса. Оппенгеймер был невосприимчив к "магии Мадибы" - доброй воле, которую излучал и распространял Мандела, заклинанию, наложенному его личным магнетизмом. Она служила своего рода месмерической анестезией, притупляя расовую травму прошлого и ослабляя муки рождения новой нации. Если в 1961 году Оппенгеймера поразила властная атмосфера Манделы, то теперь он был захвачен его "очень большим обаянием"².

Надеялся ли Оппенгеймер накануне Ухуру застраховать свою экономическую империю от политического возмездия? Активно ли он обхаживал и кооптировал Манделу, вероятного президента, чтобы сохранить основы старого расового порядка в грядущей нерасовой демократии? Часть АНК считала именно так: в более поздние годы расовые националисты партии - и даже некоторые члены партнерских организаций "Трехстороннего союза", Cosatu и SACP, - говорили о новом гонителе, "белом монопольном капитале". Его олицетворяли англоязычные рэндлорды, такие как Оппенгеймер, африканерские промышленники, такие как Антон Руперт, и их соответствующие корпоративные династии. Столь же грозное, как "Хоггенхаймер" в прошлом, это зловещее образование было призвано помешать "радикальным экономическим преобразованиям". Утверждалось, что белый монопольный капитал поддерживает структуры власти, которые привилегируют белых и угнетают черных; он одурманивает социальный порядок своей алчностью. На самом деле утверждения о белом монополистическом капитале раздувались конспирологами, преследующими свои партийные цели, и имели все признаки исторического ревизионизма, в частности тенденцию к искажению фактов. Оппенгеймер не сыграл никакой значимой роли в долгом (и извилистом) пути Манделы из левой части экономического спектра к прагматичному центру, о чем свидетельствует его отказ от национализации в феврале 1992 года. Оппенгеймер также не руководил изменениями в макроэкономической политике АНК после прихода освободительного движения к власти в 1994 году. Самым примечательным вмешательством HFO в "мягкую силу", начатым непосредственно перед приходом АНК к власти в здании Союза, стало создание Брентхерстской группы. Этот форум с 1994 по 1996 год периодически собирал вместе высокопоставленных белых бизнесменов, Манделу и других лидеров АНК для обсуждения экономических вопросов и стал частью более широкого диалога между правительством и крупным бизнесом. Однако его влияние было сильно преувеличено левыми экономистами.

Еще до прихода демократии Оппенгеймер предупреждал, что "крайне опасно" быть "управляемым людьми, которые не имеют материальной доли в стране".³ Эти настроения заставили его выступить за зарождающуюся форму расширения экономических прав и возможностей чернокожих (BEE) в 1996 году, когда Anglo разделила и продала JCI двум отдельным консорциумам черных инвесторов, один из которых возглавил Сирил Рамафоса. (Рамафоса занимал пост генерального секретаря АНК с 1991 по 1996 год, а затем ушел с этого поста, чтобы заняться бизнесом). BEE стала одним из флагманов политики АНК, но быстро превратилась в схему патронажа - систему обогащения элиты для политически хорошо связанных лиц и средство захвата государства. ХФО не смог предвидеть хищническую практику, к которой привела система BEE. Он был бы потрясен таким поворотом событий. Ведь BEE не только мало что дала обездоленному черному большинству - в долгосрочной перспективе она сдерживала инвестиции в основной капитал, ограничивала рост и усиливала неравенство, - но и развратила управление, подорвав тем самым жизнеспособность Южной Африки как действующего демократического концерна.

Оппенгеймер родился накануне Национального конвента, который предвещал создание Союза в 1910 году. На этом конституционном форуме было сформировано южноафриканское государство и проповедовалась идея общего белого южноафриканизма - основанного на примирении между бурами и британцами - в качестве оси нации. Теперь, более восьмидесяти лет спустя, нация должна была быть создана заново, но не на основе сегрегации и господства белых, а на основе расового примирения и уверенности в едином южноафриканском гражданстве. Эти принципы должны были конституционно сочетаться с ценностями человеческого достоинства, нерасизма и верховенства закона. Государство должно было стать свидетелем рождения "Радужной нации", если воспользоваться яркой метафорой Десмонда Туту. Однако даже в период становления конституционного урегулирования - с начала работы Конвенции за демократическую Южную Африку (Codesa) в 1991 году, принятия Временной конституции 1993 года и окончательной Конституции 1996 года - у "радужной" идеи были свои сомнения: они считали, что разворачивающийся процесс завершится заключением межрасового "элитного пакта". Этот аргумент набрал силу после смерти Манделы в 2013 году, когда при его преемниках из АНК страна начала разрушаться. Неопатримониалистские националисты и недовольные левые были ad idem: демократические преобразования 1994 года и конституционное урегулирование, утверждали они, могли изменить политику страны, но ничего не было сделано, чтобы поколебать основы экономической власти белых. Фундамент не только остался нетронутым, но и укрепился. Die geldmag трансформировался и теперь, как паразит, пировал на экономически бесправных черных массах. Мандела был "продажным", - повторяли в определенных кругах. Он пошел на слишком много компромиссов с силами "неолиберализма". Мадиба отказался от Хартии свободы и сдался на милость крупного капитала, укрепив привилегии белых и бедность черных.

Был даже негласный намек на то, что Оппенгеймер выступал в роли своего рода конституционного монарха при передаче власти - не в шутливом смысле, как предполагал Тон Вослоо в 1980-х годах, а в смысле всемогущего суверена, чьи отпечатки пальцев запятнали переговорное соглашение - обратная сторона "прикосновения Мидаса". С одной стороны, такое тенденциозное прочтение истории выглядит вполне правдоподобно. Мандела действительно общался с богатыми либеральными финансистами горнодобывающей промышленности, такими как Оппенгеймер (и, более того, с Клайвом Менеллом, в уединенном особняке которого в Глендирке на мысе Мандела провел свое первое Рождество в качестве президента в 1994 году). Помня о необходимости привлечь иностранные инвестиции в разрушенную экономику, он обратился к ним с просьбой, которая была бы немыслима для глав африканерских националистических государств, от Д. Ф. Малана до Ф. В. де Клерка. Однако соглашение, достигнутое в результате переговоров в Южной Африке, было далеко от того политического договора, который Оппенгеймер посчитал бы желательным или даже вероятным, когда де Клерк перевернул ход истории в 1990 году. Прежде всего, он закрепил форму демократии, в которой победитель получает все, а положения о федерализме были урезаны. ХФО давно предполагал вариант консоциативной демократии, некую модель разделения власти, гарантирующую права меньшинств и учитывающую региональные реалии многорасового, многоэтнического государства Южная Африка. Безусловно, это было золотой нитью его мышления в 1980-е годы, начиная с Комиссии Бутелези, Квазулу-Натальской индабы и заканчивая его речью в Давосе в 1989 году.

Если бы Оппенгеймер был скрытой рукой, ведущей переговоры о создании "Радужной нации" - процесс, в котором либеральные политики, такие как Колин Эглин и Зак де Бир, играли практическую, хотя и ограниченную роль, - то он, вероятно, был бы разочарован своей работой. Ибо урегулирование было политически небезупречным: оно быстро привело к развитию системы доминирующих партий и созданию условий, в которых процветала коррупция, рушился закон и порядок, а предоставление услуг застопорилось. Я не думаю, что это правительство до сих пор демонстрировало огромные способности к управлению страной", - с характерным преуменьшением заявил ХФО в 1997 году.⁴ С экономической точки зрения соглашение не было ни рыбой, ни птицей. Конституция закрепляла права собственности, предусматривая возможность экспроприации с выплатой компенсации, но включение множества прав второго поколения давало государству широкие возможности для дирижизма. По существу, документ едва ли можно назвать неолиберальным. Несмотря на то, что Мандела отказался от национализации, в соглашении ничего не говорилось о приватизации: в ретроспективе это было неудачей, поскольку расточительные государственные предприятия впоследствии стали причиной разрушения экономики после апартеида. В последние годы жизни, несмотря на свои сомнения в отношении АНК, Оппенгеймер хвалил Манделу и признавался, что "безмерно рад тому, что произошло".⁵ Действительно, настоящее гниение начало проявляться только на рубеже веков, и Оппенгеймеру не пришлось переживать крушение мифа о Радужной нации.

Дамасский момент де Клерка и конец правления белого меньшинства

Оппенгеймер сказал Патти Вальдмейр, корреспонденту Financial Times, которая вела хронику демократических преобразований в Южной Африке и позже проанализировала их в своей книге "Анатомия чуда", что он был "поражен" и "взволнован" эпохальным обращением де Клерка.⁶ У него были "звездные глаза", - восторженно прокомментировал HFO, - что де Клерк должен был пройти через дамасское обращение, прежде чем произнести это обращение. Как еще можно объяснить этот волюнтаризм "истинного консерватора"? По мнению Оппенгеймера, де Клерк мог бы задраить люки, подавить движения сопротивления и организовать военную оборону апартеида на долгие годы вперед; вместо этого он совершил "эффектный поступок" и отказался от того, что для него было молоком матери. Де Клерк изменил свое мнение, полагает ХФО, из-за того, что президент осознал, что апартеид стал явно нерабочим. Его несправедливость была неоспорима. Будучи приверженцем теологической традиции Gereformeerde Kerk (Реформатской церкви), или "допперов", которая разработала моральное оправдание апартеида, де Клерк увязал мораль отдельного развития с его жизнеспособностью. Конечно, если такая вещь не работает, она становится безнравственной", - размышлял Оппенгеймер, особенно для своих поборников этики.

В некотором смысле это было рационализацией задним числом собственного стиля оппозиционной политики Оппенгеймера - его подхода "переводить моральные аргументы в экономические термины", как он описал его Уолдмейру, - хотя с равным успехом можно сказать, что так называемый тезис Оппенгеймера был подтвержден ходом истории. Еще будучи членом парламента, Оппенгеймер утверждал, что апартеид окажется экономически неустойчивым и что капиталистическое развитие разрушит феодальный расовый порядок. Он был прав. Возможно, в 1950-1960-е годы апартеид сочетался с экономическим ростом и процветанием белых, но с середины 1970-х годов его неэффективность и противоречия - то, что он сдерживал квалифицированный труд чернокожих и душил производительность - уже не поддавались ни управлению, ни сдерживанию. Экономическая революция", которую Оппенгеймер предвидел в 1974 году, разрушила расовую иерархию и расчистила путь для политических перемен.

Чтобы развиваться, индустриальная экономика Южной Африки зависела от технического прогресса, совершенствования человеческого капитала и повышения производительности труда, а не от эксплуатации дешевого неквалифицированного черного труда. Х.Ф.О. знал это и пытался направить Anglo American в нужное русло, несмотря на предписания политического правящего класса. К 1986 году многие из основных экономических институтов и политик, лежащих в основе апартеида, были ликвидированы, что открыло путь к переходу к правлению чернокожих. По словам крупнейшего историка экономики Южной Африки Чарльза Файнштейна, к тому времени отход от "экономических догм предыдущих десятилетий" был "в значительной степени завершен"⁷ Произошло также значительное ослабление социального апартеида. П. У. Бота может поставить себе в заслугу многое из этого. Он делал вещи величайшей важности", - признал ХФО в беседе с Вальдмейром; однако "непривлекательная" личность Боты, как правило, препятствовала такой похвале. В конечном итоге, как и предсказывал Оппенгеймер, капитализм превратил апартеид в посмешище. Однако социально-экономические реформы Боты не смогли предотвратить ни стагнацию, ни проблемы с платежным балансом, ни дезинвестиции. Эти конкретные кризисы требовали политических решений. В 1989 году внешнее давление усиливалось, экономический кризис становился все острее, и Южная Африка, как сказал де Клерк своему брату Вимпи, "стояла на краю пропасти".⁸ Именно это побудило преемника Боты к действию, когда открылось окно возможностей благодаря краху коммунизма. На региональном уровне вывод кубинских войск из Анголы и успешное завершение переговоров о независимости Намибии помогли склонить чашу весов. Маргарет Тэтчер через Робина Ренвика, своего тонкого и умелого посла в ЮАР, заверила де Клерка, что если он даст Манделе свободу, то Великобритания снимет санкции и запрет на новые инвестиции, которые она неохотно ввела. Это обещание послужило толчком для последнего президента Южной Африки, находившегося в состоянии апартеида.

В последние дни своего премьерства Тэтчер продолжала обращаться к Оппенгеймеру за советом по вопросам Южной Африки. Однако во время одного из визитов в страну ей пришлось довольствоваться обедом в частной столовой HFO на Мэйн-стрит, 44, а не ужином в Брентхерсте. HFO позвонила Бриджет из офиса, чтобы синхронизировать их дневники. Бриджит, миссис Тэтчер приезжает в Южную Африку через две недели, и Робин Ренвик попросил нас пригласить ее на ужин. Мы можем сделать это в среду вечером?" - спросил он почти извиняющимся тоном. "Нет, мы заняты", - последовал отрывистый ответ, а затем щелчок телефонной трубки. Он попробовал еще раз. Бвиджи, почему мы не можем принять миссис Тэтчер в среду вечером? Ответ заключался в том, что Бриджет организовала прощальный ужин для одного из уходящих на пенсию садовников, работавших в поместье Брентхерст; приглашения были разосланы, и даже приезд "железной леди" не мог заставить Бриджет покориться ее железной воле. Тем не менее Гарри и Бриджет расстелили красную дорожку для Тэтчер, когда она отправилась в Южную Африку, чтобы получить от де Клерка национальную награду - Орден Доброй Надежды - в 1991 году, через несколько месяцев после ее вынужденного ухода с Даунинг-стрит, 10. В тот раз приглашенные на ужин отражали пестрый калейдоскоп зарождающейся Радужной страны: наряду со знакомыми именами в списке гостей Бриджет - Хелен Сюзман, Гэвин и Джейн Релли, Джулиан и Тесса Огилви-Томпсон, Альберт и Мадлен Робинсон, Фредерик и Джейн ван Зил Слабберт - появились представители черной элиты. Одним из них был Аггри Клаасте, редактор газеты Sowetan. Другой - Ричард Мапонья с женой Мариной, двоюродной сестрой Манделы. Мультимиллионер, построивший империю розничной торговли вопреки запретам апартеида, Мапонья стал первым чернокожим владельцем скаковых лошадей, получившим цвета. Оппенгеймер предложил его нерешительному Жокей-клубу в начале 1980-х годов, и в итоге скакуны Мапоньи вышли на дорожку в характерных черных, зеленых и золотых шелках - кивок в сторону эмблемы АНК. В меню Тэтчер были свежие раки. "Очень вкусный ужин и очень понравился", - записала Бриджет впоследствии.¹⁰

Через десять месяцев после визита Тэтчер (и через три месяца после первого пленарного заседания Кодеша) де Клерк искал подтверждения у белого электората, чтобы продолжить процесс переговоров. Референдум, состоявшийся 17 марта 1992 года, был призван сдержать натиск Консервативной партии (КП) Андриса Тюрнихта, который был подогрет победами этой партии на последних дополнительных выборах. Anglo American и другие крупные корпорации вели активную кампанию в пользу голосования "за". Под эгидой Фонда референдума частного сектора они спонсировали серию полностраничных рекламных объявлений, предупреждающих о тяжелых международных последствиях голосования "нет". В то же время Оппенгеймер и Релли выступили с резкими заявлениями в поддержку продолжающихся переговоров, как и Зак де Бир от имени Демократической партии (ДП).¹¹ Азартная игра де Клерка окупилась с лихвой: 69 процентов белых избирателей дали ему мандат на продолжение. Сегодня мы закрыли книги об апартеиде", - победоносно объявил президент.¹² Хотя это было бесспорной правдой, де Клерк заверил белых избирателей в том, что в будущем они получат возможность разделения власти, а также конституцию, подлежащую судебному разбирательству. Многие избиратели дали ему добро, основываясь на этом обязательстве.

Однако в ходе многопартийного переговорного процесса (МПП), последовавшего за Кодезой, посредникам де Клерка не удалось включить в Временную конституцию разделение властей или права меньшинств, не говоря уже о вето меньшинства, о котором когда-то шла речь. Перед тем как де Клерк и Мандела подписали документ о взаимопонимании 26 сентября 1992 года, было достигнуто соглашение о создании правительства национального единства (ПНС) сроком на пять лет после первых демократических выборов. На этом разделение власти не закончилось. Столкнувшись с "острой необходимостью настоящего времени", Национальная партия (НП) поспешила заключить соглашение. Массовое убийство сторонников АНК в Бойпатонге в июне 1992 года и еще одно в Бишо в сентябре усилили политические беспорядки, поставили под угрозу переговоры и оказали давление на правительство. В апреле 1993 года убийство Криса Хани, популярного генерального секретаря SACP, Янушем Валусом, белым правым польским экстремистом со связями с КП, привело Южную Африку на край пропасти. Это не остановило переговоры, как надеялись белые реваншисты, а ускорило процесс. Мандела успокоил разгневанные массы в телевизионном обращении, предотвратив тем самым потенциальный расовый пожар. Тем временем Бобби Годселл при поддержке Англо тихо убедил Горную палату пожертвовать значительную сумму на похороны Хани, которые поручили организовать Джеймсу Мотлатси (близкому контакту Годселла и тогдашнему президенту Национального союза горняков).¹³ В некотором смысле сила АНК на переговорах после убийства Хани была усилена. НП оказалась загнанной в угол и вынуждена идти на все новые и новые уступки. Перехитрив и перехитрив своих коллег из АНК, переговорщики НП вскоре согласились на правление простого большинства. Им не хватало огня в животе, необходимого для обеспечения конституционных гарантий разделения властей; в то же время "сильные течения в реке" благоприятствовали АНК, и они с легкостью сметали все препятствия.¹⁴

Тем временем либеральное заигрывание с консоциационизмом сошло на нет. На Кодезе Колин Эглин представил политику ДП в отношении "значимого участия политических меньшинств", которое партия понимала как результат добровольного объединения граждан для коллективного выражения своих индивидуальных прав, а не как расовых групп. Он предложил ряд конституционных механизмов, обеспечивающих политическим меньшинствам доступ к власти, "форму разделения власти путем ротации".¹⁵ Они включали специальное большинство голосов, которое давало бы меньшинствам право голоса по вопросам, связанным с языком, религией и культурой. Однако ДП не стала настаивать на этом, и большинство предложений партии по политическим меньшинствам были отправлены в пепел истории. Тем не менее включение основных либерально-демократических принципов во Временную конституцию стало в какой-то мере ироничной победой южноафриканского политического меньшинства, зажатого между Сциллой и Харибдой соперничающих расовых национализмов.

На протяжении десятилетий партии-предшественники ДП выступали за принятие всеобъемлющего Билля о правах, защищающего индивидуальные свободы. Еще со времен комиссии Молтено они выступали за ограничение законодательной и исполнительной власти. Они предлагали конституционные сдержки и противовесы для борьбы с мажоритаризмом, выдвигали меры по укреплению независимости судебной власти (включая отказ от назначения судей исполнительной властью) и выступали за передачу полномочий региональным правительствам. АНК, партия, приверженная марксистско-ленинским догмам "национальной демократической революции" и исповедующая демократический централизм, не восприняла многие из этих предложений с безудержным энтузиазмом. Несколько других партий, входящих в МПНП, придерживались, как и АНК, концепции унитарного государства. Они воздерживались от упоминания "федерализма", так называемого слова на букву "ф".¹⁶ Однако уступка АНК в вопросе создания трех сфер управления и распределения полномочий между провинциями открыла дверь для слабой версии системы. ЮАР не будет "даже отдаленно напоминать федерацию", как утверждал Джо Слово, самый влиятельный участник переговоров АНК (и главный тактик SACP); АНК уступил в "передаче полномочий, не теряя контроля".¹⁷ Хотя АНК добился от Временной конституции в основном того, чего хотел - пути к гегемонистской власти, - именно либеральные деятели МПНП предоставили многие концептуальные инструменты, позволившие АНК и НП найти общий язык. Они помогли ограничить возможности мажоритарных злоупотреблений. Это достижение стало еще более впечатляющим благодаря тому, что переговоры велись на основе "достаточного консенсуса", который главный переговорщик от АНК Рамафоса истолковал прямо: "Это означает, что если мы и Национальная партия согласны, то все остальные могут идти нафиг".

Размышляя над происходящими преобразованиями, Оппенгеймер придерживался основных принципов, которые долгое время определяли его участие в политике. Для него ключевыми факторами демократического успеха, какую бы форму ни приняла временная конституция, при условии, что политическое направление движения было терпимым, были сохранение свободного предпринимательства и частной собственности. Факт в том, что в большинстве новых африканских государств, - подчеркнул ХФО на Всемирном экономическом форуме в 1989 году, - новая тирания ограничила свободу личности, разрушила экономику... и привела к состоянию эндемического насилия, а иногда и голода". По его мнению, очень немногие люди в развитых странах рассчитывают на национализацию промышленности или централизованное планирование для повышения социальных и экономических стандартов; но этот факт остался "практически незамеченным или проигнорированным" в "странах третьего мира в Африке". Оппенгеймер презирал идею о том, что, следуя предписанию Кваме Нкрумы "Дайте мне сначала политическое королевство", африканские националисты смогут создать страну молока и меда. Ничто не может быть дальше от истины", - убеждал ХФО делегатов в Давосе. Он считал, что если АНК не избавится от идеологических заморочек Хартии свободы - национализации, прежде всего, - то правление большинства в Южной Африке, вероятно, приведет к тому же типу деспотического правления, что и в других частях континента. Поэтому крупный бизнес должен приложить совместные усилия, согласились Оппенгеймер и высшее руководство Anglo, чтобы помочь снять чешую с глаз АНК. В лице Манделы они нашли человека, который, если и не совсем ясно представлял себе экономику, то, по крайней мере, был готов смотреть в их сторону. Будучи свободным человеком, он подчеркнул необходимость консультаций с нервничающим деловым сообществом. Через две недели после освобождения из тюрьмы Мандела вызвал Гэвина Релли в резиденцию, которую он делил с Винни в Соуэто. Это была дружеская и символически важная встреча, хотя вопросы, связанные с экономикой, не обсуждались.

Подружиться с Манделой

Как оказалось, ни Англо, ни Оппенгеймер не побудили Манделу отказаться от национализации, что он и сделал в феврале 1992 года, в разреженной атмосфере Давоса, подстегиваемый социалистическими лидерами Китая и Вьетнама. Они полностью изменили мои взгляды... Я вернулся домой и сказал: "Либо мы сохраняем национализацию и не получаем инвестиций, либо мы меняем свое отношение и получаем инвестиции"".²⁰ В течение двух предыдущих лет Манделу потчевали и угощали, по сути, лелеяли ведущие банкиры и промышленники мира, ни один из которых не был против национализации. Тем не менее, именно сочувствующие делегаты от левых обратили на него внимание в Давосе. Первые предзнаменования были неоднозначными. В ноябре 1989 года Манделу в тюрьме посетил Ричард Мапонья. После их встречи Мапонья сообщил журналистам, что Мандела был обеспокоен низкими темпами роста экономики Южной Африки. Икона борьбы, добавил Мапонья, "не верил в национализацию".²¹ Этот комментарий взволновал некоторых соратников Манделы: они увидели, что Хартия свободы была предана.²² Однако два месяца спустя Мандела подтвердил приверженность АНК национализации шахт, банков и монопольных отраслей.

11 февраля 1990 года, в день, когда он вышел из ворот тюрьмы Виктор Верстер, Мандела произнес деревянную речь на Большом параде в Кейптауне. Она была полна банальностей, и он призвал к активизации борьбы и "фундаментальной перестройке наших политических и экономических систем".²³ Оппенгеймер расценил ее как "отвратительную", "абсолютно лишенную видения речь".Однако на следующий день, на своей первой пресс-конференции, которая проходила в саду официальной резиденции архиепископа Туту в Бишопскорте, Мандела показал менее догматичный, более примирительный и харизматичный аспект своей личности. Именно эта сторона Манделы пришлась по душе HFO: между этими двумя серьезными людьми возникло взаимное уважение и восхищение, переросшее в близкие дружеские чувства, даже в искреннюю теплоту. Они встретились на обеде, устроенном Хелен Сузман, где присутствовало еще несколько магнатов; она навещала Манделу на острове Роббен, за многие годы наладила отношения с ним и Винни и выступала за его освобождение. Мандела "очаровал их всех", - вспоминала позже Сюзман.²⁶ Это впечатление подтвердил Оппенгеймер: "У него очаровательные манеры и приятное присутствие... вы просто чувствовали, что встречаетесь с очень приятным, разумным человеком"²⁷ Вскоре после вручения Манделе почетной степени доктора права в UCT Оппенгеймер пригласил его обедать в Брентхерст, и вскоре президент АНК (Мандела был избран на этот пост в 1991 году) стал постоянным гостем обеда.

Эти отношения, как правило, носили интимный характер. После расставания Манделы с Винни в 1992 году Бриджет стала регулярно приглашать Мадибу на ужин. Он выглядел одиноким и нуждался в утешении, и Бриджет заботилась о его благополучии. По легенде, только в больших, более официальных случаях ее приглашения сопровождались оговоркой: "О, и Нельсон, надень, пожалуйста, галстук, а не одну из твоих дурацких рубашек". Клиффорд Элфик присутствовал почти на всех этих мероприятиях. Спортивный, общительный и энергичный человек, начинавший стажером по менеджменту в финансовом подразделении Anglo, в 1988 году он был откомандирован в качестве личного помощника HFO. Элфик быстро стал голубоглазым мальчиком магната: в 1990-х годах он дублировал обязанности управляющего директора компании E Oppenheimer and Son, научившись этому у Грея Флетчера. Он помогал развивать интересы фирмы в сфере прямых инвестиций за пределами Южной Африки. По воспоминаниям Элфика, Мандела "считал Южную Африку богатой страной", однако "довольно быстро перед ним открылась реальность обанкротившейся страны... Он понял, что без капиталовложений ничего не получится"²⁸ Когда Мандела и Оппенгеймер встретились, вопрос о национализации не стоял на повестке дня.

Нельсон Мандела в окружении д-ра Стюарта Сондерса и компании HFO с лучами после получения почетной степени доктора юридических наук в Кейптаунском университете, 1990 г. (Anglo American)

Поначалу экономические заявления Манделы могли показаться двусмысленными и даже бессодержательными. "Когда вы говорили о будущем страны, особенно в экономической сфере, - вспоминал Оппенгеймер, - он говорил много вещей, которые казались мне очень глупыми..."²⁹ HFO предлагал свои взгляды, подталкивал и подзуживал, но никогда не донимал, и тонко подчеркивал, что на посту президента политическая философия АНК будет ограничена, как и натовцы до них, экономическими соображениями. Партия может вести кампанию в поэзии борьбы, но управлять ей придется в прозе реальной политики. Еще до того, как Мандела зажег лампочку в Давосе, целый ряд структурированных контактов между АНК и частным сектором привел к сдвигу в экономическом мышлении организации, от модели роста за счет перераспределения к реформам, основанным на привлечении инвестиций в основной капитал. Презентация и распространение сценариев "Монт Флер" - продукта работы аналитического центра, созданного в винодельческих землях Западной Капской провинции, а также книги "Южная Африка" компании Nedcor-Old Mutual: Prospects for a Successful Transition ("Перспективы успешного переходного периода"), которые черпали вдохновение из предыдущей работы Клема Сантера по сценарному планированию "высокая дорога - низкая дорога", способствовали этому процессу.³⁰

Джонатан Оппенгеймер и Клиффорд Элфик на юбилейном ужине Бриджет и HFO, март 1993 года. (Библиотека Брентхерста)

К тому времени, когда Мандела занял пост президента страны, HFO пришел к мысли, что между ними нет "принципиальных различий" по широким экономическим вопросам: "Я верю в частное предпринимательство, но я никогда не был тем человеком, который считает, что любое регулирование... исходит от дьявола".³¹ Оппенгеймер начал хорошо понимать Манделу. За несколько месяцев до принятия Временной конституции в ноябре 1993 года, вскоре после того, как была назначена дата первых демократических выборов в Южной Африке, Оппенгеймер уверенно заявил интервьюеру Financial Times: "Я не думаю, что существует риск того, что правительство, в котором доминирует АНК, национализирует шахты или Anglo American"³². Конечно, Anglo "не стоит ждать благодарности" от АНК за ее роль в критике старого режима, признал Оппенгеймер, но он сомневался, что "белый" бизнес будет подвергнут наказанию. Я думаю, что это будет правительство, с которым деловые люди смогут комфортно работать. Знаете, у нас был большой опыт работы с очень, очень трудными правительствами в Африке - гораздо более трудными, чем то, которое, скорее всего, будет в этой стране". Его не пугали даже разговоры об антимонопольной политике, разрушении монополий и разделении конгломератов. Конкурирующая с Anglo компания Gencor недавно объявила об оптовой реструктуризации, которую многие рассматривали как первый шаг в преобразовании корпоративной Южной Африки. Но ХФО отмахнулся от этой идеи. Я считаю абсурдным утверждать, что холдинговая компания в принципе должна инвестировать только в одну отрасль... Лично я и не мечтал бы принять политику разукрупнения". После введения АНК в 1998 году жесткого антимонопольного законодательства эти вопросы оказались сложными, и Джулиан Огилви Томпсон справился с ними. Отбив вызов Гордона Уодделла, который в 1987 году уехал из ЮАР в Англию якобы по политическим причинам - "он сказал, что больше не хочет иметь с нами ничего общего", вспоминал позже ДжоТ, - Огилви Томпсон взял бразды правления в Anglo, когда Релли ушел с поста председателя в 1990 году.³³ В то же время ДжоТ оставался в седле в De Beers.

Хотя Мандела и Оппенгеймер обсуждали экономику, они больше говорили о политике и истории. Мадиба расспрашивал Оппенгейма о его работе в парламенте и о том, почему Смэтс откладывал решение "туземного вопроса". Он продемонстрировал впечатляющие знания об одиноких сражениях Сузман в Палате собрания и метаморфозах Прогрессивной партии. Мандела был хорошо информирован; он задавал острые вопросы. Оппенгеймер нашел его приятным собеседником. Однако HFO не был одним из тех бизнесменов, которые оказывали Манделе покровительство, как, например, наглый страховой магнат Дув Стейн или капиталист казино Сол Керцнер, который нажился в Бантустане на своих роскошных отелях-курортах и игорных притонах, обслуживая белых искателей удовольствий. Стин поселил Манделу в своем роскошном особняке после его разрыва с Винни, а Керцнер частично финансировал медовый месяц дочери Мадибы Зиндзи, а также делал "другие стратегические пожертвования" элите АНК.³⁴

Мандела был склонен считать успешных белых бизнесменов своими вождями: однажды он удивил группу корпоративных владык Йоханнесбурга, назвав их "традиционными вождями племен в этом районе".³⁵ Некоторые из них, в свою очередь, установили отношения "патрон-клиент" с АНК. Они спонсировали возвращение изгнанников АНК в Южную Африку и помогали им материально, что породило чувство собственного достоинства у блудных сыновей и дочерей революции: оно поощряло представление о том, что они могут получить деньги, не зарабатывая и не декларируя их (или, в общественной жизни, не отчитываясь за них). Многие компании вливали деньги в дела, которым благоприятствовал АНК. Фонд Liberty Life Дональда Гордона направил на эти цели значительную часть средств. На фонд председателя правления Anglo American и De Beers также можно было рассчитывать, как на сочувствующее ухо и открытую чековую книжку. В денежных вопросах Мадиба обладал удивительным магнетизмом. Твой отец был человеком, который в своей тихой и непритязательной манере чуть ли не порицал меня, - сказал Мандела Ники Оппенгеймер в 2003 году (когда De Beers передала историческое здание Rhodes Building в Кейптауне Фонду Манделы Родса), - за то, что я сомневался, что он щедро откликнется на призывы поддержать достойные дела"³⁶ Тем не менее, некоторые из этих щедрот скрывали начало бегства капитала (и личного) белых титанов коммерции после прихода к власти АНК. Гордон, как и Керцнер, бросил один взгляд на АНК и решил эмигрировать", - писал Р. У. Джонсон, политолог из Дурбана, вернувшийся в Южную Африку после долгой карьеры в Оксфордском университете.³⁷ Он писал о демократических преобразованиях в Южной Африке и президентстве Манделы для различных британских газет, причем делал это более желто, чем многие из его звездных коллег из The Guardian или Observer. Поскольку потенциальным эмигрантам требовалось время, чтобы "перестроить свои дела" и создать новую базу в другой стране, многие из них "бросали деньги на АНК", шутил Джонсон, в то время как сами спокойно занимались продажей своих предприятий и переводом денег за границу.

Несмотря на обременительные меры валютного контроля, к 1970-м годам Оппенгеймер вывел большую часть своего частного состояния за пределы страны благодаря креативным финансовым мозгам компании E Oppenheimer and Son. Это было сделано в первые годы премьерства Би Джей Ворстера, когда Anglo находилась под прицелом правительства, а статус отчета Hoek оставался под вопросом. Гордон Уодделл чуть не поставил крест на этом плане, как говорят, когда он сообщил об этих событиях управляющему Резервного банка в официальном письме. E Oppenheimer and Son по сути превратилась в административную компанию, занимавшуюся повседневными делами и расходами семьи, с юристами, бухгалтерами и водителями на зарплате. Деловыми интересами Оппенгеймеров, напротив, управляла холдинговая компания Central Holdings Limited, зарегистрированная в 1968 году в Люксембурге. Central Holdings владела компанией E Oppenheimer and Son. Немецкая банковская корпорация Dresdner Bank, которая помогала ЮАР в международных сделках с золотом и предоставляла стране кредиты в 1970-х годах, была включена в состав акционеров Central Holdings в качестве десятипроцентного акционера, чтобы предотвратить возможные ответные действия со стороны националистов. Тем не менее, даже если его финансовые активы были в значительной степени выведены за пределы страны, HFO сохранил значительное количество физических активов в Южной Африке. Он по-прежнему вкладывал значительные средства в успех страны. У Оппенгеймера был только южноафриканский паспорт, и он не относился к эмиграции легкомысленно. Если бы на пути нашего успешного и развивающегося бизнеса здесь возникло множество препятствий... мы были бы вынуждены сделать это в другом месте", - признал он в 1993 году. Несмотря на это, он был "абсолютно привязан" к Южной Африке и верил в то, что нужно "держаться своих корней".⁹ Заглянув в свой хрустальный шар, Оппенгеймер вернулся к старой фразе: "Если корабль утонет, я утону, но я не собираюсь прыгать за борт".⁴⁰

Выборы 1994 года: Гегемония АНК и "ужасное" поражение ДП

Мандела был непревзойденным и бессовестным сборщиком средств для АНК и других близких его сердцу целей: он не задумываясь снимал телефонную трубку и склонял белых промышленников к опустошению их кошельков. Накануне первых демократических выборов, назначенных на 27 апреля 1994 года, Мандела обратился к двадцати ведущим бизнесменам с просьбой предоставить ему по 1 миллиону рандов, и все они, кроме одного, согласились. Мандела знал, что верность Оппенгеймера ДП, партии Эглина и Де Бира, непоколебима; он не стал требовать перевода денег из Брентхерста в Шелл-Хаус, штаб-квартиру АНК в центре Йоханнесбурга. Другие были менее сдержанны. Перед выборами генеральный секретарь PAC Бенни Александер (позже известный как Койсан Икс) прибыл со свитой на Мейн-стрит, 44, и "энергично и живо" объяснил HFO, почему тот должен жертвовать средства партии.⁴¹ Александер взывал к демократическим чувствам бывшего парламентария, хотя с готовностью признал, что, придя к власти, PAC конфискует имущество Оппенгеймера и национализирует шахты Anglo. HFO получила огромное удовольствие от встречи, но Александр ушел, не взяв на себя никаких обязательств.

На протяжении всего этого периода Оппенгеймер поддерживал регулярные контакты с вождем Мангосуту Бутелези. Они часто виделись в Милквуде. Культурное движение Бутелези, базирующееся в Квазулу-Натал, участвовало в учредительных выборах как Партия свободы Инката (ПСС), но вплоть до одиннадцатого часа его участие в выборах было далеко не гарантировано. Гордый человек королевского происхождения с немалыми собственническими амбициями, Бутелези уже в самом начале переходного периода задрал нос. Когда в 1975 году была создана "Инкатха", АНК надеялся, что она послужит своего рода троянским конем для запрещенной организации внутри Южной Африки. Но вождь зулусов был сам себе на уме: во время апартеида он придерживался противоположных взглядов на санкции и вооруженную борьбу, а теперь боролся за урегулирование после апартеида, в котором использовалась крайняя форма федерализма - такая, которая предоставила бы Квазулу виртуальную автономию и обеспечила бы ему региональную власть. АНК считал Бутелези в лучшем случае непримиримым, а в худшем - прихлебателем родины. Вскоре поползли слухи о том, что зловещая "третья сила", состоящая из сотрудников органов государственной безопасности, помогает МФП разжигать насилие против сторонников АНК. Конфликт, бушевавший между Инкатхой и АНК, превратил зеленые холмы Квазулу-Натал (и общежития для мигрантов Трансвааля) в кровавые поля для убийств. Несмотря на первые предложения Бутелези, они с Мадибой встретились лишь спустя почти год после освобождения Манделы.

Бутелези чувствовал себя оскорбленным и униженным. Он стал отчужденным от переговорного процесса. Бутелези считал, что его намеренно отодвигают на второй план, что многопартийные переговоры - это фасад для двусторонних переговоров между де Клерком и Манделой, а так называемая Кхоса Ностра не уважает зулусское королевство. Его недовольство росло. Подстрекаемый жестко настроенными белыми советниками, Бутелези прибег к актам жестокости. Он вышел из МПНП, пригрозил гражданской войной, если Квазулу будет принята неприемлемая конституция, и объединился с пестрой командой ультраправых группировок, в которую входила сепаратистская головная организация "Африканер Фолксфронт", возглавляемая генералом Констандом Вильджоном. Оппенгеймер считал, что с Бутелези плохо обращались во время переходного периода, хотя и признал в интервью, что лидер МФП был "колючим парнем".⁴² Он помнил о способности Бутелези расстроить корзину с яблоками, и этот факт стал очевидным для наблюдателей, когда 28 марта 1994 года МФП, вооружившись традиционным оружием, направилась на Шелл-Хаус, что привело к кровопролитию и гибели 53 демонстрантов. Еще до этой бойни ХФО передал Манделе свои опасения по поводу растущей воинственности Бутелези. Когда в середине апреля два международных посредника - лорд Каррингтон, бывший министр иностранных дел Великобритании, и Генри Киссинджер - прилетели в Южную Африку в попытке выйти из политического тупика и добиться участия МФП в выборах, Оппенгеймер спокойно оказал им поддержку. Но их усилия не увенчались успехом. Бутелези потребовал отложить выборы - невыполнимое требование, так как дата была назначена, - и после нескольких дней бешеного, но бесплодного маневрирования Киссинджер вернулся домой, удрученный невыполнением своей "катастрофической миссии".⁴³

Челночная дипломатия продолжилась благодаря флоту частных самолетов Англо без опознавательных знаков. "Введите маленького, застенчивого, плохо слышащего 86-летнего пенсионера, выздоравливающего после пневмонии, который предпочитает проводить свои дни, делая ставки на лошадей, играя со своими уиппетами и окружая себя антиквариатом XIX века", - восторженно объявила американская газета USA Today под гиперболическим заголовком: "Тайный борец за свободу Южной Африки".⁴⁴ "Спустя несколько часов Мандела и Бутелези улыбаются, обнимаются и провозглашают начало новой Южной Африки. Детали сделки остаются неясными... но кризис был исчерпан". HFO, по мнению издания, спасла положение. Для пущей убедительности издание процитировало некоего Джозефа Хлонгване, лидера общины из поселка Кроссроадс в Кейптауне. Хлонгване похвалил Оппенгеймера: "Он - божий дар черному человеку... Его кожа может быть белой, но он - один из нас". Политолог из Университета Южной Калифорнии профессор Дэвид Уэлш признал влияние HFO: "Когда Гарри Оппенгеймер говорит, вся страна слушает". Оппенгеймер действительно сыграл свою роль за кулисами, но решающее вмешательство, как впоследствии объяснил Уэлш, было совершено грузным кенийским теологом, давним другом Бутелези Вашингтоном Окуму. Он прибыл вместе с командой Киссинджера-Каррингтона, но не уехал с ними. Окуму был deus ex machina, который убедил Бутелези принять участие в выборах за шесть дней до голосования, сыграв на его тщеславии и прагматических инстинктах.⁴⁵ Лидер МФП не хотел бы оказаться на исторической свалке, тактично предположил Окуму, и чтобы его запомнили как озлобленного спойлера.

Преддверие апрельских выборов прошло в дымке драматизма, ужаса и бреда. Политическое насилие не прекращалось: в марте, когда предвыборная кампания была в самом разгаре, в среднем в день погибало 17 человек. Тем временем взрывы бомб, организованные неофашистским Движением сопротивления африканеров (Afrikaner Weerstandsbeweging), потрясли несколько городов. Но они не смогли удержать миллионы избирателей от похода на избирательные участки. В день голосования южноафриканцы всех мастей - богатые и бедные, черные и белые - стояли в нескончаемых очередях по открытым полям и дорогам, терпеливо ожидая возможности воспользоваться своими правами равноправных граждан. Атмосфера была ликующей.

Зажатая между АНК и НП, ДП понимала, что ее лучшие надежды связаны с Западным Кейпом, куда и были направлены силы и сравнительно скудные ресурсы партии. ДП пыталась проложить центристский курс, примером чему может служить реклама, в которой логотип партии располагался в центре страницы, а текст слева предупреждал: "Если левые придут, не будет ничего правого", а текст справа: "Если правые придут, не будет ничего левого"⁴⁶ Но дело было в том, что в переходный период националисты-сороки НП украли многие лучшие идеи либералов. Они набросились на тщательно культивируемую ДП золотую середину и свили там гнездо. Тысячи белых избирателей, которые на выборах 1987 года поддержали прогов - избирателей, от которых вполне можно было ожидать поддержки ДП, - теперь сделали свой выбор в пользу НП. Они считали, что таким образом смогут максимально усилить противодействие будущей гегемонии АНК. Некоторые левые избиратели ДП поддержали партию на провинциальных выборах, но по сентиментальным причинам отдали свой национальный голос "Манделе"⁴⁷ Для Оппенгеймера голосование за НП, партию, которая придумала апартеид (и использовала против него ругательство "Хоггенхаймер"), было немыслимо. Как и Зак де Бир, он так и не смог избавиться от отвращения к натовцам. Волшебная пыль, обильно посыпанная Манделой, также не ослепила Оппенгеймера в отношении мягкого подбрюшья АНК. Он с гордостью заявил, что отдал свой голос за ДП. Как он объяснил одному репортеру, исторически АНК прибегал к "большому количеству насилия", что его отталкивало, и, кроме того, ему "не нравился" "союз АНК с коммунистической партией".⁴⁸

Выборы 1994 года были не более чем этнической переписью. Голосование проходило в основном по расовому признаку. Подавляющее большинство африканцев поддержали своих освободителей, партию Ухуру, и дали АНК подавляющий национальный мандат в 62,7 %. НП уверенно предсказывала, что получит более трети всех поданных голосов, но в итоге ей пришлось довольствоваться удручающими 20,8 %. Тем не менее, более 60 % цветных и индийских избирателей поддержали НП, что (в случае с цветным электоратом) позволило ей получить утешительный приз - власть в Западном Кейпе. В основном белые обратились к партии де Клерка как к тихой гавани в буре нерасовой демократии, что обеспечило НП второе место на национальном уровне. Однако голоса белых были распределены между несколькими партиями меньшинств: ДП, КП и Фронтом свободы (Vryheidsfront), основанным Констандом Вильджоеном всего за два месяца до выборов. Менее чем за неделю избирательной кампании МФП удалось завоевать власть в измененной провинции Квазулу-Натал, а в целом по стране она набрала более десяти процентов голосов. Это было достойное выступление, хотя чрезмерная опора МФП на поддержку зулусов-традиционалистов, сконцентрированную в одной провинции, стала для Бутелези чем-то вроде личного удара. Будучи одним из самых узнаваемых чернокожих лидеров страны, он рассчитывал на более широкую поддержку. Однако самое горькое разочарование испытала ДП, набравшая всего 1,73 % голосов избирателей, что дало ей лишь семь мест в парламенте. Это была скудная награда, размышляли преданные партии, за тридцать пять лет упорного противостояния апартеиду и историю попыток ослабить расовую поляризацию. Де Бир, избранный единоличным лидером ДП после распада руководства "тройки", начал предвыборную кампанию с двусмысленным заявлением о своей долгосрочной готовности занять этот пост. Ослабленный сильными лекарствами от сердечно-сосудистых заболеваний, он, казалось, был лишен энергии и энтузиазма; огонь, который когда-то так ярко горел в нем, по мнению Тони Леона, его энергичного преемника, был "практически потушен".⁴⁹ Несмотря на это, результат выборов оказался далеко не таким, как ожидал сам де Бир. Он стал сокрушительным провалом для ДП.

После этого де Бир написал мучительное и самоуничижительное письмо с извинениями в адрес финансового стержня партии. По его признанию, это было самое трудное письмо, которое ему пришлось написать за сорок с лишним лет их дружбы. "Мы потрясены тем ужасным результатом, которого добились", - овечьим тоном признался де Бир и продолжил в том же покаянном духе. Он чувствовал "явный стыд" за себя и "отчаянную вину" перед Оппенгеймером (и другими спонсорами) за то, что "ввел их в заблуждение" "столь грубым образом". "Одно дело - быть немного излишне оптимистичным, но это просто не имеет никакого отношения к тому, что мы обсуждали. Ближайшее объяснение, которое я могу найти, заключается в том, что, когда речь идет о наших традиционных сторонниках, они поддались на удочку, что "Натс" могут предложить более эффективную оппозицию АНК, чем мы, и им было легко согласиться с этим, потому что "Натс" фактически приняли нашу политику. Что касается "новых" избирателей, то мы не смогли повлиять на чернокожих, а цветные [и] индейцы боятся АНК еще больше, чем белые, и голосовали соответственно. Трудно держать себя в руках, но я должен попытаться. Небольшое ядро все еще существует, и его нужно сохранить, по крайней мере до тех пор, пока не будет разработана новая стратегия". Для того чтобы вернуть и оживить либерализм, ей также требовалось влить новую кровь в высшие эшелоны власти. После обычной консультации лидера партии с HFO де Бир, как и Эглин шесть лет назад, пришел к выводу, что лучше всего пасть на меч. Через два дня после того, как он написал Оппенгеймеру свое mea culpa, де Бир объявил о своей немедленной отставке с поста лидера партии.

Тони Леон был готов заполнить образовавшуюся пустоту. Сын Рамона Леона, бывшего судьи натальской коллегии (Леон-старший и его вторая жена Жаклин были знакомыми Гарри и Бриджет в Дурбане), Леон-младший к тридцати годам стремительно поднялся по жирному столбу политики благодаря сочетанию проницательности, пылкости и амбиций. К удивлению и раздражению Сюзман, Леон победил ее преемницу, Ирен Менелл, в конкурсе на выдвижение от Прог в Хаутоне в 1989 году. В дальнейшем он занял вакантное место Сюзман в парламенте. Де Бир сопровождал Леона в Брентхерст вскоре после того, как Леон был избран лидером городской фракции Прог в Йоханнесбурге в 1988 году, и для младотурка это стало началом "значительных и прочных отношений" с Оппенгеймерами.⁵¹ На партийном сборе средств после того, как в 1987 году Проги потерпели поражение на выборах от КП, HFO призвал войска цитатой из звонкой сентенции Черчилля "В поражении - неповиновение, в победе - великодушие", и Леон был поражен этим.⁵² Перед лицом битвы за выживание ДП, вызов (и боевая приверженность отстаиванию "мускулистого либерализма") - это то, что предложил драчливый Леон, когда он принял руководство от де Бира в 1994 году. Оппенгеймер утвердил и поддержал Леона в этой роли, наслаждаясь политическими анекдотами и колкостями, которые новоиспеченный лидер передавал ему. "Скажи мне, Тони, сколько денег поможет тебе достичь твоих политических целей?" - спросил Леона миниатюрный государственный деятель, когда тот приступил к восстановлению партии.⁵³ Леон выудил цифру из воздуха и попросил 600 000 рандов. Но просьба была удовлетворена так любезно и непринужденно, что Леон задумался, что было бы, если бы он попросил в десять раз больше.

Брентхерстская группа: АНК и большой бизнес

В то время как ДП была практически уничтожена на выборах (и списана прессой в серию мрачных эпитафий), АНК вышел из выборов с почти непререкаемым политическим и моральным авторитетом: дивиденды освобождения, подкрепленные аурой святости Манделы. АНК полностью доминировал в ВНС. Де Клерк занял один из двух постов заместителя президента - другой пост намеренно занял Табо Мбеки, - а в состав кабинета первоначально вошли члены НП и МФП. Однако АНК фактически правил так, как будто других партий там не было. Именно это заставило де Клерка выйти из многопартийного правительства всего через два года. Мало кого в гражданском обществе беспокоили мажоритарные инстинкты АНК и его очевидная привычка к однопартийному доминированию. Еще меньше тех, кто осознавал жизненную важность политической оппозиции. Для того чтобы демократия укоренилась, необходимо было противостоять гегемонии АНК - стремлению правящей партии установить контроль не только над государственными органами, но и над социальными и культурными институтами, такими как пресса и университеты.

В период расцвета АНК крупный бизнес находился в сложных и противоречивых отношениях с правительством. С одной стороны, он помогал компенсировать застывшее кредо партии - социалистическую экономику, тем самым укрепляя демократические перспективы "Радужной нации". Но с другой стороны, сотрудничество крупного бизнеса с правительством (а через него и с организованным трудом) в таких уставных органах, как Национальный совет экономического развития и труда (Nedlac), служило подтверждением гегемонии АНК. Подобные корпоративистские институты заглушали голоса малого бизнеса и безработных и создавали для страны проблемы на будущее. В отличие от Недлака, Брентхерстская группа, собравшаяся в уединенном месте в Брентхерстской библиотеке Оппенгеймера, была неформальной инициативой, объединившей высокопоставленных представителей крупного бизнеса с движущими силами АНК под руководством Манделы. Целью было наладить диалог, установить доверие и прийти к консенсусу относительно экономического будущего Южной Африки. Эти встречи проходили скорее под благосклонным наблюдением плутократа и президента, чем под их активным руководством. Тем не менее, по мнению левых хулителей, наступил момент, когда группа влиятельных белых капиталистов и новых черных правителей, олицетворяемых Оппенгеймером и Манделой, заключила фаустовскую сделку. В тайне они заключили договор, в результате которого структуры экономической власти остались практически неповрежденными. Группа Брентхерста поставила Манделу под удар, так считали левые. Белый бизнес захватил процесс выработки экономической политики АНК; он ослабил Группу макроэкономических исследований (дружественную САКП и Косату организацию, которая консультировала АНК) и заставил партию освобождения свернуть с "широко социал-демократической" траектории на "консервативный, неолиберальный" путь.⁵⁴ Правда оказалась более прозаичной, чем позволяют подобные конспирологические теории. Основные экономические сдвиги АНК были вызваны, по сути, крахом коммунизма и силой глобального давления, в том числе фискальными и монетарными предписаниями Всемирного банка и Международного валютного фонда. Экономическая перестройка партии произошла еще до образования Брентхерстской группы в 1994 году. По сути, периодически проводимые конклавы в Брентхерстской библиотеке оказывали незначительное, но не существенное влияние на мышление АНК. Стоит отметить, что ни Оппенгеймеру, ни Манделе нечего было сказать во время этих встреч.

Толчком к созданию Brenthurst Group послужил АНК. Именно Алек Эрвин, бывший профсоюзный деятель, вскоре ставший заместителем министра финансов Манделы, связался с Бобби Годселлом в конце января 1994 года по указанию Манделы и дал старт встрече. Огилви Томпсон конфиденциально написал Дональду Гордону, что Мандела хотел, чтобы "мозговой трест" АНК по экономике встретился с "группой ведущих бизнесменов", "чтобы заложить основу для конструктивной модели отношений" с деловыми кругами после выборов.⁵⁵ Первая встреча была спешно организована и состоялась 22 февраля. Наряду с Манделой и Табо Мбеки, АНК выставил своих ключевых специалистов по экономическому планированию - Эрвина, Тревора Мануэля, Тито Мбовени - вместе с Франклином Сонном и членом национального исполнительного комитета Шерил Каролус; их сопровождала мини-федерация профсоюзных деятелей - Мбхазима "Сэм" Шилова, Джон Гомомо и Джей Найду.⁵⁶ Присутствовавшие на встрече представители деловых кругов представляли собой крем-де-ла-крем белой корпоративной власти: HFO, Клайв Менелл, Уоррен Клевлоу (Barlow Rand), Маринус Даллинг (Sanlam), Майк Леветт (Old Mutual), Джон Мари (Nedcor), Конрад Штраус (Standard Bank) и целый сонм руководителей из стана Anglo American: Огилви Томпсон, Ники Оппенгеймер, Майкл Спайсер, Дональд Нкубе (единственный чернокожий представитель компании), Годселл и штатный экономист Anglo Си Джей Байс. "Их коллективная промышленная мощь представляет собой практически всю официальную экономику Южной Африки", - воскликнул один журналист два года спустя, после того как стало известно о существовании тайного синода. А их коллективная замкнутость, - добавила она, - имеет все признаки монастыря кармелиток"⁵⁷.

Мандела начал обсуждение, подчеркнув, что АНК "непредвзято" относится к Программе реконструкции и развития (ПРР), основам социально-экономической политики партии, разработанным Найду.⁵⁸ ПРР ставила амбициозные цели по перераспределению земли, строительству жилья и предоставлению основных услуг, но по сути это был предвыборный манифест, а не систематический план. Экономический раздел "изобиловал двусмысленностями": он обещал огромные государственные расходы и в то же время обязывал избегать чрезмерной инфляции и трудностей с платежным балансом.⁵⁹ ПДП широко распространялся и бесконечно обсуждался партнерами по Трехстороннему союзу; международные финансовые институты тщательно изучили документ, и он был представлен на утверждение правительствам Великобритании, Америки, Франции, Германии и Японии. К тому моменту, когда в ноябре 1994 года "Белая книга" ПРД была обнародована - Найду стал министром, ответственным за ее реализацию, - она подверглась многочисленным изменениям. Мандела заверил бизнесменов, собравшихся в Брентхерстской библиотеке, что представленный им проект не был статистским проектом; идея заключалась в том, чтобы "расширить возможности гражданского общества", чтобы оно играло активную роль в реализации программы, и АНК сознательно стремился избежать акцента на развитии в ущерб росту. Была гарантия отсутствия радикальной политики, которая могла бы повредить нашей экономике", - оптимистично подчеркнул Спайсер в своих заметках к вступительному слову Манделы.⁶⁰

Следующим выступил Оппенгеймер. Он лично отдал дань уважения Манделе и подтвердил, что "тесное взаимопонимание" между бизнесом и альянсом АНК желательно. Он согласился с тем, что "необходимо срочно бороться с бедностью", но при этом предупредил, что борьба с бедностью не должна препятствовать экономическому росту. Затем Мануэль рассказал об основных особенностях ППР. На первой встрече, ставшей родоначальницей Брентхерстской группы, и на дюжине или около того встреч, состоявшихся в последующие два года, подход ХФО был решительно безразличным. Он сидел в стороне, выполнял своего рода церемониальную роль, вносил редкие и гномические предложения и предоставлял Штраусу свободу действий, чтобы тот председательствовал на собраниях от имени бизнеса. Обе стороны вежливо обменивались общими фразами. Джоту оставалось подчеркнуть, что восстановление и развитие зависят от экономического роста; он предложил включить слово "рост" в название ППР. Он также выразил конкретную озабоченность по поводу расчета стоимости политики, предложений по перекрестному субсидированию и "чрезмерного элемента государственного планирования" - обвинение, которое Эрвин и Мбовени решительно, но дипломатично отвергли.

Это было почти бесполезное занятие, - вспоминал позже Годселл о беседах в Брентхерсте, - потому что с обеих сторон люди были чрезмерно вежливы"⁶¹ Через неделю после выборов он написал конфиденциальную записку для делегации бизнесменов; теперь в нее входил ряд высокопоставленных магнатов, которые не смогли присутствовать на первой встрече, в частности Антон Руперт, Дональд Гордон, Мейер Кан (South African Breweries) и Дэйв Бринк (Murray & Roberts). Годселл призвал их подумать о "смелом жесте", возможно, о предложении финансировать и реализовывать отдельные программы развития.⁶² "Нам нужно... зарекомендовать себя в качестве эффективных партнеров, помогающих новому правительству выполнять свои обязательства в области развития", - посоветовал он. Только тогда мы сможем помочь в формировании экономической политики". Получилось ли такое тесное и творческое сотрудничество - вопрос открытый. С самого начала у Anglo не было никаких сведений о назначениях в кабинете Манделы: Мандела предложил Оппенгеймеру место финансиста, но Спайсер получил информацию о вероятных членах кабинета из первых рук от Питера Салливана, редактора The Star, и передал ее JOT.⁶³ Как только новое правительство было сформировано, Фонд председателя правления Anglo American и De Beers, как и другие корпоративные социальные инвестиционные фонды, выплатил свои взносы, финансируя жилищные и инфраструктурные проекты и инициативы по развитию местных сообществ. Через год после прихода Манделы к власти Огилви Томпсон объявил, что Anglo потратит 20 миллиардов рандов на свою программу строительства, ориентированную на экспорт, что стало долгожданным пополнением валютных резервов страны. Во время правления Манделы Anglo заплатила 6,6 миллиарда рандов в виде корпоративных налогов, и ее вклад не остался незамеченным: например, министр минералов и энергетики Пенуэлл Мадуна открыл школу торговли алмазами Гарри Оппенгеймера, а новые жильцы Union Buildings разрезали несколько ленточек.⁶⁴ Тем не менее было бы натяжкой утверждать, что большой бизнес был кукловодом, дергающим за ниточки национальной экономической политики. Правда, бизнесмены из Брентхерста предложили несколько поправок к ПДП, чтобы сделать его более дружественным для инвесторов - в том числе более твердую приверженность фискальной дисциплине, сокращению дефицита и либерализации торговли, - но эти предложения вряд ли были оригинальными или уникальными, и они не привели к решающим изменениям. Политика АНК развивалась запутанным образом, - вспоминал Спайсер, - и мы часто не могли понять, куда она движется".

Брентхерстская группа участвовала в широких дискуссиях. Мандела созвал встречу, чтобы обсудить "избыточное количество государственных служащих", многие из которых, как вспоминал президент, "просто "играют в карты"".⁶⁶ Однако первый случай, когда бизнес потребовал встречи, как заметил в то время Штраус, произошел в июле 1995 года, чтобы выразить свою обеспокоенность по поводу законопроекта о трудовых отношениях.⁶⁷ До этого времени АНК делал все возможное. Протоколы Годселла и записи Спайсера не содержат никаких доказательств того, что крупный бизнес добился от АНК значительных уступок на встречах Брентхерстской группы. Оппенгеймер, как и другие присутствовавшие бизнесмены, надеялся на полную либерализацию экономики, освобожденную от бремени валютного контроля. Но об этом речи не шло. Трудовой режим, возникший на основе одобренного кабинетом министров Закона о трудовых отношениях (а затем и Закона о равенстве в сфере занятости, который стал новой формой резервирования рабочих мест), был жестким: он защищал и приносил пользу работникам, а не их работодателям (или, если уж на то пошло, безработным).

В 1996 году правительство более или менее отказалось от ППР в пользу макроэкономической стратегии, более близкой к "Вашингтонскому консенсусу". Инициированная Эрвином и поддержанная Мануэлем, она получила название GEAR (рост, занятость и перераспределение). GEAR стал результатом, по мнению одного из ученых, "интенсивного идеологического "натиска" и "религиозного крестового похода" "мощных правых групп давления", которые в июне 1996 года стали идеологическими завоевателями.⁶⁸ Вполне возможно, что отступление АНК от ППР было ускорено корпоративными конкистадорами Brenthurst Group. Примерно за девять месяцев до выхода GEAR некоторые из них возродили бездействующий Фонд Южной Африки - в отличие от Brenthurst Group, SAF был организацией, которая никогда не скрывала себя от общественности, - и в марте они представили Манделе документ SAF "Рост для всех". В нем приводились доводы в пользу гибкой двухуровневой системы рынка труда, приватизации государственных активов и роста за счет экспорта. АНК отреагировал на это с ужасом. Мбовени возглавил атаку, особенно на призыв САФ к дерегулированию рынка труда, и назвал предложения "опасными".⁶⁹ Мбеки, который управлял машинным отделением правительства, пока Мандела в качестве почетного капитана бороздил палубы, публично молчал, но в частном порядке был в ярости. Он считал документ "Рост для всех" грубым, предписывающим и упреждающим. Он размышлял о времени его выхода. Мбеки ожидал, что GEAR будет воспринят как защитный ответ на "Рост для всех" и тем самым вызовет недовольство рабочего движения и левых. По иронии судьбы, в то самое время, когда правительство перешло от ПДП к GEAR, Мбеки вбил клин между Мбеки, Косату и SACP, Мбеки рассорился с SAF и "англоязычной толпой"⁷⁰ Он чувствовал отчуждение от их поведения и раздражался от того, что воспринимал как расовые оскорбления. (Штраус, раздосадованный тем, что ему не удалось занять место в ежедневнике Мбеки, знаменито заявил его помощнику: "Если он не может управлять своим ежедневником, как он может управлять страной?")⁷¹ В тот момент Мбеки фактически закрыл дверь для любого вида особого партнерства с крупным бизнесом.

Элитный пакт

GEAR и документ САФ "Рост для всех" имели явные идеологические резонансы.⁷² Как бы то ни было, смена макроэкономической политики АНК назревала давно, являясь результатом как прагматизма, так и давления, исходившего извне делового сообщества. В любом случае, именно Мандела (или, точнее, Мбеки) был у руля. Они определяли направление политики правительства - не Оппенгеймер и не другие бизнес-бароны, входившие в Brenthurst Group. Представление о том, что Мандела и Оппенгеймер тайно заключили экономический пакт, - это фантазия, корыстная выдумка, придуманная левыми, чтобы объяснить, почему слава "Радужной нации" померкла и почему "революция" пошла под откос. Единственным соглашением, достигнутым между черной и белой элитами Южной Африки, была Конституция; не было никакого сопоставимого экономического соглашения, и ничто из того, что лоббировала Брентхерстская группа (или SAF, или любая другая бизнес-группировка, формальная или неформальная), не связывало будущие правительства АНК. Большая часть последующих политических установок АНК - от двойственного отношения к правам собственности до позиции по правам на полезные ископаемые и интервенционистской Горной хартии - свидетельствовала о глубокой враждебности к частному сектору. Она демонстрировала полное незнание или безразличие к факторам, способствующим инвестициям. Однако что можно сказать с определенной долей уверенности, так это то, что некоторые представители черной элиты с головой бросились в объятия белых бизнесменов в ожидании обогащения. Многие из них смотрели на Оппенгеймеров и Менеллов в их огромных пригородных особняках, окруженных всеми атрибутами достатка, и решали, что тоже хотят стать капитанами индустрии. Однако это желание подражать успешным белым капиталистам редко сопровождалось какой-либо явной склонностью к трудолюбию или желанием приобрести навыки в процессе необходимого ученичества. Белый деловой истеблишмент, как и его тотемический лидер Оппенгеймер, считал, что быть управляемым классом экономически бесправных людей потенциально опасно. В то же время корпорации, возглавляемые белыми, испытывали понятное желание продемонстрировать новому правительству свою прогрессивность. Но решение, за которое ухватились горнодобывающие и финансовые компании, такие как Anglo и Sanlam, - модель, позже юридически закрепленная правящей партией как BEE, - лишь усугубило экономическое неравенство, которое оно призвано было устранить.

В первые дни демократии в Брентхерст съезжалась целая клика выдающихся деятелей АНК. Мандела, разумеется, регулярно посещал "Ксанаду" Оппенгеймера, а став президентом, отвечал взаимностью на гостеприимство в своей официальной резиденции в Претории, Махламба Ндлопфу (бывшая Либертас), где Гарри и Бриджет ужинали с ним наедине. После одного такого случая, устроенного потому, что Мандела хотел спросить совета у Х.Ф.О. относительно того, кто должен стать следующим управляющим Резервного банка, Бриджет сообщила о президентских посиделках своему старому другу Альберту Робинсону, с которым она впервые познакомилась в квартире своей матери в Кейптауне в 1942 году. (Оппенгеймер взял на себя обязательство поразмыслить над просьбой Манделы, но президент впоследствии проигнорировал его мнение, назначив Мбовени на пост губернатора). В последующие годы Робинсон и Бриджет поддерживали ежедневную переписку по факсу. Как и Х.Ф.О., Бриджет любила сплетничать и имела свое мнение, хотя, в отличие от него, она была яркой и не особенно сдержанной. Лондонская квартира Оппенгеймеров в Белгравии была обязательным пунктом назначения для изгнанников АНК после апартеида: Менди Мсиманг, Верховный комиссар ЮАР в Великобритании, однажды так опьянел на Итон-сквер, 80, что верному слуге HFO Антонио Пересу пришлось практически отскребать его от пола, прежде чем усадить в такси. "Хороший человек, у которого были проблемы с выпивкой, но он вылечился", - сказал Мандела Бриджет, и она передала эту оценку Робинсону.⁷³ Мандела рассказал HFO, что Мсиманг, как и все "хорошие люди" в АНК, намеревался заняться бизнесом; "Все они хотят делать деньги", - сетовал президент. Возьмем Сирила [Рамафоса], Токио [Сексвале], [Нтато] Мотлана. Он [Мотлана] мой врач - я знаю его много-много лет, но если у меня возникают проблемы со здоровьем, мне приходится звонить на фондовую биржу, чтобы поговорить с ним!!!"⁷⁴

Новый управляющий Резервного банка Тито Мбовени встречается с HFO на веранде в Брентхерсте, 1999 год. (Anglo American)

Мотлана был давним соратником HFO и одним из первых бенефициаров BEE. Сексвале также был одним из первых претендентов на BEE. Бывший политический заключенный на острове Роббен, после освобождения он стал крупным игроком в региональной политике АНК; позднее, после смерти лидера SACP, его трогательная речь о Крисе Хани (близком друге) сделала его известным на всю страну. В 1994 году Сексвале был избран первым премьером Гаутенга. Однако после столкновений с Мбеки он ушел с поста премьера менее чем через четыре года; он отказался от политики и вместо этого стал использовать возможности расширения прав и возможностей. Так или иначе, Сексвале был директором компании Thebe Investments, созданной в 1992 году финансовым руководителем АНК Вуси Ханьиле для расширения прав и возможностей. Mvelaphanda Holdings, компания, созданная Сексвале после его ухода из политики, первоначально сосредоточилась на алмазах и платине, как утверждается, по совету HFO. Anglo American распродала активы, чтобы дать Mvelaphanda преимущество, а в 2000 году организация Сексвале приобрела 22,5-процентную долю в Northam Platinum у Anglo и Remgro Антона Руперта.

К середине 1990-х годов Сексвале и его жена Джуди стали любимцами старой шахтерской либеральной части Йоханнесбурга. Они украшали столовые многих особняков в Парктауне. Лихой сорокалетний премьер, подрабатывавший ведущим ток-шоу на популярной радиостанции Radio 702, был постоянным гостем в Брентхерсте. Он чувствовал себя здесь как дома. После небольшого ужина, устроенного для Генри Киссинджера, на котором присутствовали Сексвайлы, Бриджет выплеснула свою злость Робинсону: "Токио... сказал: "Уберите спаржу, мне нужно мясо!""⁷⁵ Она неодобрительно добавила в своей гостевой книге: "Токио потребовал мяса! Потом [он] ушел делать программу на [Радио] 702 и брал интервью у Генри после ухода женщин, по телефону!!!" Поведение новой черной элиты часто приводило королеву-консорта в недоумение: были мелкие нарушения этикета, оскорблявшие ее чувство приличия, любое количество навязанных желаний и - самое обидное - неявки в последнюю минуту, которые нарушали ее тщательно продуманные планы рассадки. Жена Рамафосы, доктор Тшепо Мотсепе, "слишком устала, чтобы прийти!!!"⁷⁷ Бриджет надулась после ужина в честь Хрисс Гуландрис и ее мужа, Тони О'Рейли, ирландского пресс-барона. Двумя годами ранее, в 1994 году, издательская компания О'Рейли, Independent Newspapers, приобрела контроль над Argus Newspapers у JCI и Anglo за 125 миллионов рандов.

Разделение JCI компанией Anglo послужило стимулом для многочисленных сделок BEE с участием предпринимателей, принадлежащих к АНК. Компания Sanlam положила начало BEE в 1993 году, когда продала десять процентов акций Momentum Life консорциуму во главе с Мотланой. Годом позже Anglo последовала этому примеру, продав 51 процент акций Southern Life в African Life компании Real Africa Investments, возглавляемой Доном Нкубе. Затем Anglo разделила JCI на три компании и выставила на продажу 35-процентные доли в двух из них - JCI и Johnnic - различным консорциумам чернокожих инвесторов. JCI осталась горнодобывающей компанией, лишившись своих платиновых и алмазных активов и переориентировавшись на золото, феррохром и цветные металлы. Она была куплена за 2,9 миллиарда рандов консорциумом African Mining Group (AMG), созданным другим бывшим заключенным острова Роббен, Мзи Хумало (Mzi Khumalo). AMG с большим отрывом опередила предложение New Africa Investments Limited (Nail), компании, которую возглавляет Мотлана, а Рамафоса является его заместителем. Продажа компаний JCI и Johnnic сделала Оппенгеймера придворной фигурой. И Хумало, и Рамафоса позаботились о том, чтобы присутствовать на ужине в честь Киссинджера, в то время как их соперничающие заявки на покупку JCI находились в процессе рассмотрения; а когда несколько дней спустя Мбеки заехал в Брентхерст, чтобы встретиться с Киссинджером, Бриджет пришлось приложить немало усилий, чтобы пути Мбеки и Мотланы не пересеклись. Мотлана появился неожиданно, якобы для того, чтобы встретиться с Пегги Дюлани, еще одной гостьей дома Оппенгеймеров. Внезапно Брентхерст стал похож на Пикадилли-Серкус, проезжую часть, осажденную политиками АНК. Х.Ф.О. пытался укрыться от суеты в своем кабинете. Мы с Гарри обедали, притаившись в столовой за большим столом - не на веранде, чтобы нас не заметили", - рассказывала Бриджет Робинсону.⁷⁸ Она удалилась в свою комнату "на случай новых вторжений".

Хотя Nail уступил консорциуму Хумало в покупке JCI всего 50 центов за акцию, Рамафоса уже успел съесть свой пирог, когда Anglo продала свою долю в Johnnic. Johnnic была инвестиционной холдинговой компанией: она объединила издательские и медийные интересы JCI с такими недобывающими, промышленными концернами, как SAB и Premier Group. Nail пробила себе дорогу в Национальный консорциум по расширению прав и возможностей (National Empowerment Consortium, NEC), который возглавил успешное предложение о покупке компании за 2,6 миллиарда рандов. При этом NEC получил скидку в семь процентов от рыночной стоимости акций Johnnic. Но даже несмотря на то, что Anglo рассталась с JCI и Johnnic, она оставила драгоценности короны себе: Алмазные активы JCI достались De Beers, а платиновые интересы были предназначены для Anglo American Platinum (Amplats), отдельно котирующегося слияния платиновых концернов корпорации. Курс Хумало в JCI вскоре оказался проблемным - он попал в постель к Бретту Кебблу, продажному корпоративному рейдеру, который перехитрил его и фактически разграбил JCI ради личной выгоды, - но Рамафоса, несмотря на свой собственный скалистый путь с Джонником, превратил сделку в прибыльную бизнес-карьеру. Оппенгеймер восхищался находчивостью и умом Рамафосы. Он считал, что бывший профсоюзный деятель переиграл натовцев во время переговоров, и полагал, что эти качества могут сослужить Рамафосе хорошую службу в бизнесе. Рамафоса приступил к сделке с Johnnic, не имея собственных средств, и впоследствии, как и многие политически подкованные бенефициары BEE с богатыми белыми сторонниками, стал чрезвычайно богатым человеком.

Оппенгеймер уже на ранней стадии заметил возможности, открывающиеся в результате разделения. В 1993 году, когда он выразил сомнения по поводу запрета АНК на объединение, HFO поспешил добавить: "Точно так же, как я считаю чрезвычайно мудрым содействовать росту экономической мощи африкаанс, я также думаю, что будет крайне желательно... содействовать росту экономической мощи чернокожих. И если бы я увидел возможность для этого, и она включала бы в себя [разделение] чего-либо, я бы рассмотрел ее очень серьезно. Но... это не значит, что люди в Anglo думают так же; возможно, они вовсе не думают, потому что я уже много лет на пенсии".⁷⁹ Не удивительно, что люди в Anglo думали точно так же. Я пытался сделать для черных то же, что Гарри сделал для африканеров", - вспоминал Огилви Томпсон о сделках JCI и Johnnic спустя много лет после выхода на пенсию.⁸⁰ Однако параллели далеко не идеальны. С середины 1960-х годов сделка между General Mining и Federale Mynbou способствовала достижению англо-африканерского согласия в корпоративной сфере - своего рода элитный пакт, - которое со временем стало инструментом для проведения реформ. Его участники стремились создать черный средний класс. Например, через Urban Foundation сторонники бурско-британского сердечного соглашения лоббировали более широкую экономическую интеграцию, что помогло выйти из политического тупика. Однако сделки BEE, которые белые корпорации впервые начали проводить в 1990-х годах, имели обратный эффект. Передача прав собственности на прибыльные акции бенефициарам, связанным с АНК, укрепила сети патронажа в государстве и усилила гегемонию правящей партии. Она не столько способствовала росту среднего класса чернокожих, сколько способствовала развитию чернокожего кумовья-капитализма - подковерной игры между привилегированными инсайдерами и недобросовестными аутсайдерами. Благодаря программе BEE небольшая черная элита стала чрезвычайно богатой, не прибегая к услугам по созданию новых предприятий, увеличению стоимости экономики или созданию рабочих мест - все это мало способствовало маргинализации бедных, безработных черных масс.

Немногие магнаты, появившиеся в лаборатории BEE в 1990-х годах, были настоящими предпринимателями, если вообще таковые были. Самым успешным оказался Патрис Мотсепе, основатель компании African Rainbow Minerals. Путь Мотсепе к мега-богатству был проложен в 1997 году покупкой у компании Anglo нескольких старых, убыточных шахт на руднике Freegold в Велкоме и на Vaal Reefs около Оркни. В отсутствие банка, готового профинансировать сделку (на сумму 8,2 миллиона долларов), Anglo пошла на риск и взяла на себя оплату, основанную на будущем возврате прибыли, а также предоставила Мотсепе управленческие ресурсы и соглашения о платной переработке. Он был очень вежлив, - вспоминал позже Мотсепе о HFO, - но сказал мне: "Почему вы думаете, что заработаете деньги там, где Anglo их не заработала?"⁸¹ Самоуверенность Мотсепе в конечном итоге оправдалась. При поддержке опытного руководителя шахт Андре Вилкенса (любезно предоставленного Anglo) он сделал шахты прибыльными, вернул Anglo деньги в течение трех лет и продолжил развивать свой успех. Со временем миллиардер из BEE направил часть своего растущего состояния на благотворительные цели.

Однако для многих других людей, практикующих BEE, благотворительность начиналась дома и оставалась там. Любопытно, что дух убунту - африканской философии, объединяющей идеи человечности и общности, - редко выливался в институционализированную филантропию, когда речь шла о BEE. Вместо этого политика расширения прав и возможностей породила форму компрадорского капитализма. Она привела к множеству нежелательных социально-экономических последствий. За это, какими бы благими намерениями ни руководствовалась Anglo, стремясь построить "Радужную нацию", она должна нести определенную долю ответственности. Возможно, группа слишком стремилась заслужить одобрение нового правительства; слишком хотела доказать АНК свою прогрессивность. Что же касается мотивов Оппенгеймера? На данном этапе жизни, по признанию HFO, он хотел лишь, чтобы его запомнили как "достаточно доброго и, если это не слишком громкое слово, мудрого человека".⁸² "Все хотят, чтобы их любили", - продолжал он, демонстрируя редкий проблеск публичной ранимости. Если подходить к этому вопросу благожелательно, то, возможно, именно этот импульс, окрашенный просвещенными корыстными интересами, лежал в основе усилий HFO по предоставлению новым политическим правителям Южной Африки материальной доли в экономике. Помогут ли эти действия сохранить его наследие? Окончательная расплата еще впереди.

Окончательная расплата 1996-2000

Когда Гарри Оппенгеймер приближался к последним годам своей жизни, его мысли, естественно, обратились к вопросам наследия. Компания Anglo American долгое время занимала двусмысленное положение в общественном воображении в том, что касалось ее "боевых качеств". В мрачные десятилетия апартеида Anglo была самой политически прогрессивной из горнодобывающих компаний. ХФО был последовательным критиком националистического правительства и его политики. Однако его компаниям удалось процветать под властью белого меньшинства; и, что еще более важно, заявляли недоброжелатели Anglo, корпорация служила опорой для строительства здания расового угнетения. Ни "Англо", ни более широкий бизнес-истеблишмент, настаивали они, независимо от того, что "тезис Оппенгеймера" мог бы иметь место, никогда не представлял серьезной угрозы для поддержания господства белой расы. Когда в 1994 году Оппенгеймер отказался от директорства в De Beers, Нельсон Мандела отдал ему дань уважения на прощальном ужине. Однако президент счел нужным охарактеризовать его похвалу: "Ослепительные достижения горнодобывающей промышленности и ваших великих корпораций, - сказал он, обратив свой суровый взгляд на Оппенгеймера, - были связаны с глубоко несправедливой системой труда". Проблемы, которые она нам завещала, имеют глубокие корни, и для их искоренения потребуются самоотверженность и преданность делу".¹ В самом начале переходного периода ХФО выразил мнение, что, оглядываясь назад, Anglo следовало бы сделать больше, чтобы противостоять старому режиму и улучшить благосостояние своих черных рабочих. Как он сказал группе интервьюеров из Financial Times (эта беседа вышла под заголовком "Старик и смена моря"), "когда бы вы ни оглянулись назад и сказали, сделали ли мы все, что следовало, вы никогда этого не сделаете...Моральный баланс Anglo (как и весь вопрос соучастия бизнеса в апартеиде) будет изучаться Комиссией по правде и примирению (КИП) в 1997 году, когда она будет выяснять, насколько белые корпорации извлекали выгоду из системы, и размышлять о том, достаточно ли они сделали для противостояния ей.

Судьба и династия были главными темами жизни Оппенгеймера. С самого детства Оппенгеймеру не давала покоя мысль о том, что его отец основал семейный бизнес. Его судьба и долг, по мнению Оппенгеймера, - продолжить его. Но сможет ли династия пережить его смерть? Будет ли De Beers, алмазная империя, построенная Оппенгеймерами на фундаменте, заложенном Родсом, по-прежнему сверкать в наступающую эпоху, как внешне безупречная Millennium Star, самый красивый бриллиант (по словам HFO), который он когда-либо видел? Неужели Anglo American, корпоративная громадина, вдохнувшая жизнь в Эрнеста Оппенгеймера, готова к расширению и процветанию? И останутся ли эти компании под эффективным контролем семьи? Именно эти вопросы крутились в голове Оппенгеймера, пока он приводил в порядок свои дела и готовился, говоря словами Шелли, к тому, что смерть поставит "свой знак и печать / На всем, что мы есть, и на всем, что мы чувствуем, / На всем, что мы знаем, и на всем, чего мы боимся". Как пронзительно написал поэт:

Сначала умирают наши удовольствия, а потом

Наши надежды, а затем наши страхи - и когда

Они мертвы, а долг остался,

Пыль утверждает пыль - и мы тоже умираем.

Все то, что мы любим и чем дорожим,

Как и мы сами, они должны увянуть и погибнуть;

Таков наш грубый смертный жребий.

Сама любовь, не так ли?

HFO наслаждался своими удовольствиями до конца, хотя приступы плохого самочувствия, начавшиеся с серьезной инфекции горла в начале 1997 года, периодически причиняли ему неудобства и страдания. Он читал, посещал собрания Роксбургского клуба в Лондоне - старейшего в мире общества библиофилов, членами которого были только читатели с выдающимися библиотечными коллекциями, - и прогуливался по Мейн-стрит, 44, где к нему относились с благоговением и привязанностью.

HFO продолжал путешествовать по всему миру, но больше времени проводил с друзьями и семьей в своих домах - доброжелательный, хотя и отходчивый хозяин, демонстрирующий вспышки тепла и остроумия. И, конечно, с Бриджит рядом он продолжал любить лошадей. Супруги купили жеребца Форт Вуд, от которого родился чемпион по кличке Конский каштан. Конь Каштан был превращен в величественную галопирующую машину начинающим тренером Майком де Коком, новичком в конюшне Оппенгеймеров. Единственная лошадь в истории южноафриканских скачек, выигравшая J&B Met и Тройную корону в одном и том же сезоне, Конь Каштан снес всех, кто был до него, и продолжал выступать на международном уровне. Лучшее, что когда-либо случалось с нами с Гарри, - сказала эмоциональная Бриджет, получая одну из многочисленных наград за Лошадиный каштан. Мы здесь, в старости, наслаждаемся каждым моментом"⁴ Наслаждение было ощутимым. Ники Оппенгеймер размышлял: "Я не уверен, что доставляло моему отцу большее удовольствие - выращивание чемпиона или благосклонное наблюдение за тем, какое удовольствие это доставляло моей матери". Он подозревает, что если бы кто-нибудь спросил его отца, что доставляло ему наибольший "кайф" в 1990-е годы, HFO ответил бы: "Демократия в Южной Африке и чемпионская скаковая лошадь".⁵

Вот и все его удовольствия. Что же касается надежд и страхов ХФО? Он был человеком Африки, укоренившимся в самом южном национальном государстве, с монаршим стремлением защитить свое корпоративное королевство - регент, который, хотя и не был больше на троне, осуществлял косвенное правление из Брентерста. В конце 1980-х годов Оппенгеймер задумался о том, что перемены в его родной стране наступают слишком поздно. В набросках к своим мемуарам он рассуждал об опасностях отложенной демократии: если она придет жестоко и запоздало, предсказывал он, "все, ради чего я и мой отец работали, будет поглощено катастрофой, и моей семье придется строить совершенно новый образ жизни с другими устремлениями, другим стилем жизни и другими рисками".Но теперь, когда политический переход произошел - в основном мирно - и Радужная нация начала оживать, появились признаки того, что младенец не отличается крепким здоровьем. Преступность росла, сохранялся высокий уровень безработицы, и ХФО беспокоился о возможном переходе к однопартийному правлению.⁷

Тем временем компания Anglo переживала свое собственное возрождение. В то время как АНК все еще колебался по поводу национализации, Anglo решила защитить некоторые из своих активов, передав их под контроль дочерних и аффилированных компаний, расположенных за пределами Южной Африки, в основном Minorco. В 1993 году в результате обмена активами на сумму 1,4 миллиарда долларов Minorco приобрела южноамериканские, европейские и австралийские подразделения Anglo American и De Beers.⁸ В обмен Minorco передала Anglo все свои африканские активы. Это означало, что право собственности на активы Anglo за пределами Африки теперь принадлежало Minorco: они оказались вне зоны непредсказуемого влияния АНК. На родине JCI была разделена, платиновые активы были выделены в Amplats, а в июне 1998 года Anglo объединила все свои золотодобывающие предприятия в Южной Африке в отдельно зарегистрированную AngloGold. Империя распадалась, и вскоре Южная Африка перестала быть центром империи. В 1999 году, после слияния с Minorco стоимостью 10 миллиардов долларов, Anglo перенесла свой основной листинг в Лондон, где стоимость заимствований была ниже, а объем доступного капитала - больше. Менее громко провозглашаемым оправданием, но молчаливо признанным среди руководящих чиновников Anglo, был тот факт, что листинг в Лондоне обеспечил Anglo American plc (так стала называться объединенная компания) дополнительную политическую страховку от АНК. В то время как выход Anglo на биржу предвещал новый рассвет, во мраке забрезжил еще один свет.

Всего за несколько дней до смерти HFO Ники представил отцу дерзкий план приватизации De Beers. Он предложил радикально увеличить долю семьи в алмазной империи, финансируя это за счет сокращения доли в Anglo. Сделка развязала бы сложную паутину перекрестного владения, которую другие инвесторы винили в неудовлетворительных показателях своих акций. Но она также ознаменовала начало отхода семьи от Anglo. Незадолго до смерти Оппенгеймера казалось, что династическая власть семьи над Anglo начнет угасать и исчезнет. Однако HFO не прожил достаточно долго, чтобы стать свидетелем развязки.

Комиссия по установлению истины и примирению и "Англоязычная книга апартеида

Архитекторы переговорного процесса понимали, что если южноафриканцы собираются примириться со своим темным прошлым - если у зарождающейся демократии "Радужной страны" есть шанс - то необходимо провести некий катарсический ритуал разоблачения и умилостивления. В результате в 1995 году была создана Комиссия по установлению истины и примирению (КИП). Мандат КИП заключался в расследовании причин, характера и масштабов политических убийств и нарушений прав человека - похищений, зверств и пыток, - имевших место с марта 1960 по май 1994 года. Комиссия была наделена полномочиями объявлять амнистию виновным в грубых нарушениях прав человека, которые признали свою вину и попросили об отпущении грехов. Вся эта программа, как и аналогичные инициативы, предпринятые в Латинской Америке и других странах, охваченных конфликтами и переходящих к демократии от авторитарного правления, исходила из предположения, что рассказ о правде приведет к исцелению. Признание, прощение и символические акты реституции (а не карательного правосудия) освободят нацию. Они откроют более справедливое будущее.

Под председательством архиепископа Десмонда Туту, а его дублером был Алекс Борайн (бывший методистский священник и сотрудник Anglo), КИП был пронизан духом религиозности. Она сочетала в себе святость церкви и авторитет здания суда с эмоциональным накалом древнеримского Колизея. В письменных заявлениях и на публичных слушаниях тысячи жертв апартеида рассказывали трогательные истории смерти и дегуманизации. Мир плакал вместе с ними, переживая их боль. Это было душераздирающее зрелище, искусно поставленное Туту, - очистительная церемония, призванная изгнать демонов Южной Африки, необходимая профилактика против коллективной амнезии. Несмотря на масштабность задачи (и сжатые сроки), круг полномочий комиссии был относительно ограничен: она должна была сосредоточиться на политически мотивированных убийствах и грубых нарушениях прав человека, совершенных за 34-летний период, а ее выводы должны были быть сделаны в соответствии с установленными правовыми принципами. Однако еще до того, как КИП начала свою работу, влиятельные лица в АНК попытались навязать ей свои предвзятые предположения и требования. Кампания не осталась безрезультатной. Многие члены комиссии и исследователи КИП были соратниками распущенного ОДС - Туту был покровителем этой организации - и демонстрировали определенную предвзятость по отношению к АНК.⁹ Мангосуту Бутелези и члены МФП были обойдены комиссией вниманием; а когда Ф. В. де Клерк давал показания, к нему отнеслись с таким презрением, что Туту и Борайн позднее публично извинились.

В разгар слушаний КИП Кадер Асмаль, которого АНК считал одним из своих интеллектуальных тяжеловесов, опубликовал тенденциозный трактат под названием "Примирение через правду: пересмотр преступного управления апартеидом".¹⁰ Проведя большую часть своей взрослой жизни в изгнании в Ирландии, где он преподавал право в Тринити-колледже Дублина и возглавлял движение против апартеида, Асмаль вернулся в ЮАР в 1990 году и стал профессором права прав человека в Западно-Капском университете. В 1994 году Мандела назначил его в свой кабинет министром водных ресурсов и лесного хозяйства. Спорный и властный, Асмаль без особого труда добился того, что его книга получила широкое освещение в прессе. Он и его соавторы отстаивали узкоидеологическую точку зрения и всячески демонстрировали свою солидарность с целями и взглядами правящей партии. Асмаль провел противоречивые параллели между апартеидом и Холокостом. Он посетовал на то, что концепция "корпоративного военного преступника" остается "недостаточно изученной в Южной Африке".¹¹ И он довел дело до конца, необоснованно заявив, что в 1980-х годах директора Anglo в частном порядке опасались, что их компанию будут вспоминать как IG Farben апартеида. Это была ссылка на немецкую компанию, которая составляла промышленную основу Третьего рейха, используя рабский труд из концентрационных лагерей. Для пущей убедительности Асмаль обвинил Оппенгеймера в якобы имевших место нарушениях мысли: он привел цитату из биографии Энтони Хокинга о HFO, согласно которой магнат "никогда не придерживался мнения, что апартеид - это морально неправильно"¹².

Альберт Робинсон с возмущением писал Бриджит. Утверждение в книге Асмала, что Гарри никогда не говорил, что апартеид - это моральный проступок, является пагубной клеветой и ложью". Она по понятным причинам защищала репутацию своего мужа. Вы совершенно правы насчет Асмала, - ответила Бриджет. Я нахожу это ужасным, но Гарри кажется спокойным и говорит, что они не знают, что можно быть противником апартеида и не быть сторонником АНК".⁴ Невозмутимый ответ Оппенгеймера затронул главную истину: инвективы Асмала, как и методы работы КИП, были укоренены в манихейском мировоззрении АНК. АНК был на правильной стороне истории (чем меньше говорить о его некритической поддержке советского коммунизма, тем лучше), и эта убежденность - эта моральная уверенность - часто проявлялась в чрезмерном чувстве самоправедности. Как будто АНК обладал монополией на борьбу с апартеидом - партия с готовностью вычеркнула ПАК и либералов из своей триумфальной версии истории - и часто приверженцы АНК говорили и вели себя так, как будто они также обладали монополией на добродетель. Когда апостолы АНК рассказывали притчу о бизнесмене и апартеиде, они, как и ревизионистские историки и неомарксистские ученые за два десятилетия до этого, неизбежно показывали, что белый корпоративный класс Южной Африки все это время ужинал с дьяволом. Это всегда был вопрос коллективной ответственности.

И все же, когда речь зашла об Оппенгеймере, Асмал просто повторил спорный вывод, сделанный биографом горного магната. Несмотря на полемику профессора, его комментарий о HFO не был ни клеветническим, ни особенно лживым. Возможно, именно поэтому Оппенгеймер остался невозмутим. В 1950-х годах, будучи членом парламента от Объединенной партии, он действительно подчеркивал, что идея раздельного развития скорее непрактична, чем аморальна по своей сути. Отчасти это был риторический прием. Будучи представителем Объединенной партии по финансовым и экономическим вопросам, Оппенгеймер, как правило, приводил свои аргументы против апартеида, используя номенклатуру экономиста. Он считал, что это произведет большее впечатление на противоположную сторону палаты, чем если бы он осыпал натовцев моральными уговорами или ругал их за предполагаемую испорченность. Х.Ф.О. излагал по сути моральный довод, или, как он оправдывал его для себя, в экономических терминах: белые и черные экономически взаимозависимы - национальное яйцо нельзя разбить, - и всем, независимо от цвета кожи, должны быть предоставлены возможности для развития своих навыков и способностей. Это был либеральный, если не моральный, императив. Конечно, такой подход был пронизан противоречиями, и не в последнюю очередь либералы (в частности, прогрессисты) долгое время настаивали на квалифицированном избирательном праве. Но Оппенгеймер считал, что экономическое развитие должно разрушить барьеры, разделявшие различные расовые группы Южной Африки: Национальная партия, по его мнению, заблуждалась, думая, что сможет отклонить дугу истории в сторону от справедливости. В конце концов разум возобладает.

Однажды журналист спросил Оппенгеймера, не испытывает ли он дискомфорта от "чувства соучастия в апартеиде", на что тот ответил: "Нет, не думаю, что я это чувствовал - возможно, потому, что у меня не так много чувствительности, как должно быть, но также и потому, что если бы вы действительно собирались придерживаться такой линии, вам пришлось бы покинуть Южную Африку. А об этом я никогда не задумывался... Но я не могу притворяться, что сидел там, испытывая агонию морального отчаяния... Это просто потому, что, возможно, моя личность не была такой. С другой стороны, я не думаю, что мы бы так хорошо справились с экономикой, если бы я постоянно чувствовал себя так". Несмотря на то что он бросил вызов правительству апартеида, публично выражая свои оппозиционные взгляды, бывший председатель совета директоров Anglo утверждал, что возможности группы влиять на государство были ограничены. Можно было бы сказать, что Anglo следовало бы отказаться от уплаты корпоративных налогов, отметил он, но это "легче сказать, чем сделать". У правительства есть власть". Кроме того, в разгар апартеида, когда у Anglo не было "прямой линии" к зданию Союза, все, что она говорила, "считалось неправильным и опасным для африканеров", - продолжает HFO. Поэтому у нас... не было простого способа повлиять на ситуацию, поговорив с правительством".

Высказывания Асмала вполне могли побудить КИП поместить бизнес под моральный микроскоп.¹⁶ Комиссия провела серию "институциональных слушаний", чтобы изучить более широкие вопросы ответственности общества, вытекающие из правления белого меньшинства. Представители бизнеса были призваны к ответу за поведение своего сектора в прошлом, и этот процесс был повторен (с разной степенью враждебности и предполагаемой виновности) на слушаниях с участием религиозных организаций, юридического сообщества, сектора здравоохранения и СМИ. Отправная точка КИП, отраженная в ее заключительном докладе, заключалась в том, что апартеид мог укорениться только в том случае, если большое количество "наделенных правами, относительно привилегированных" южноафриканцев (то есть белых) либо "попустительствовали ему, либо просто позволяли ему продолжаться".¹⁷ Это казалось вполне разумным утверждением.

Естественно, учитывая исторические размеры и влияние компании Anglo, она оказалась на линии огня КИП. Бобби Годселл руководил составлением 19-страничного письменного представления в качестве смягчения ожидаемого приговора: это была частично апология, частично mea culpa.¹⁸ В документе подчеркивался вклад Anglo в экономику. За восемьдесят лет только золотодобывающие предприятия корпорации обеспечили "7 миллионов рабочих мест/лет", выплатили 98 миллиардов рандов в виде налогов и принесли Южной Африке 557 миллиардов рандов в иностранной валюте. Anglo стремилась быть хорошим корпоративным гражданином благодаря выплатам из Фонда председателя совета директоров и деятельности Фонда Урбана, предоставляя многорасовым людям возможности для образования, обучения и развития. С 1970-х годов компания повысила заработную плату чернокожих и стала инициатором признания чернокожих профсоюзов. По сравнению с другими финансовыми компаниями, занимающимися добычей полезных ископаемых, Anglo, как однажды охарактеризовал ее HFO, была "в разумных пределах этики".¹⁹ Действительно, высшее руководство Anglo последовательно выступало против апартеида в своих публичных заявлениях, из-за чего компания подвергалась презрению, а иногда и преследованию со стороны правительства. Тем не менее, признают авторы документа, "упущенные возможности" и разрыв между "словом и делом" были налицо. Anglo не смогла "в полной мере использовать" трехпроцентные ассигнования на жилье для чернокожих рабочих-мигрантов и их семей на своих золотых приисках; она могла бы сделать больше для борьбы с "социальными предрассудками", которые препятствовали найму и продвижению чернокожих и женщин на "важные профессии на поверхности"; и ей следовало провести десегрегацию рабочих мест гораздо раньше, чем в середине 1970-х годов.

Попеременная линия защиты и уступок Anglo повторилась на деловой инквизиции, где Ники Оппенгеймер, Джулиан Огилви-Томпсон и Годселл выступили от имени корпорации в львином логове. Они утверждали, что под руководством HFO компания Anglo выступала против апартеида на том основании, что он был "и морально неправильным, и экономически губительным".²⁰ Никки приступил к извинениям. Оглядываясь назад, становится ясно, что мы в Anglo не сделали всего, что могли или должны были сделать... за это мы должны принести свои извинения и раскаяться"²¹. Но выражения корпоративного раскаяния не возымели действия. Рассел Элли, экономический историк и член комитета TRC по нарушениям прав человека, возглавил обвинение против Anglo. Он повторил многие тезисы Cosatu и более широких левых. Элли утверждал, что Anglo оказывала финансовую поддержку правительству апартеида после событий в Шарпевиле. По его мнению, корпорация "практически передала" General Mining компании Federale Mynbou, чтобы укрепить связи между английским и африканерским капиталом и тем самым усилить силы африканерского национализма; она также создала Urban Foundation, чтобы кооптировать зарождающуюся черную буржуазию и "предотвратить фундаментальные изменения".²² Все это было явно наклонно, а в некоторых случаях и просто неверно. КИП искала злодеев, и Англо соответствовал этому идентификатору. Даже Борайн, бывший босс Годселла в Anglo, воткнул нож, когда Годселл давал показания от имени Горной палаты. (Помимо извлечения прибыли из ужасной тройки - труд мигрантов, законы о пропуске и система компаундов - горнодобывающая промышленность, отметил Борайн, имеет плачевные показатели в области охраны труда и техники безопасности. Помимо тысяч случаев туберкулеза и силикоза, она несет ответственность за гибель 69 000 шахтеров в результате несчастных случаев в период с 1900 по 1993 год.²³

Правда заключалась в том, что горнодобывающей промышленности, примером которой является Anglo American, несмотря на то что эта корпорация в плане этики превосходила своих коллег, действительно есть чем ответить. На протяжении большей части столетия она платила чернокожим рабочим прискорбно низкую зарплату и создавала для них ужасные условия труда и жизни. Однако КИП более или менее использовала институциональные слушания, чтобы выступить с полным осуждением всего бизнес-сектора. В отличие от виновных в грубых нарушениях прав человека, которым была объявлена амнистия в их индивидуальном качестве, КИП рекомендовала привлекать бизнес к коллективной ответственности за штрафные налоги, независимо от характера их прошлых проступков. Ее аргументация была в корне ошибочной. Комиссия приравнивала любую прибыльную деятельность при апартеиде к тому, что бизнес извлекал выгоду из "системы", чудовищного гибрида расового капитализма, а это, в свою очередь, TRC отождествляла с моральной ответственностью частного сектора. Единственный способ, которым бизнес мог бы избежать осуждения со стороны КИП, - это полностью отказаться от инвестиций в экономику ЮАР.²⁴ Не было признано, как рассуждала в своем представлении Энн Бернштейн (ранее работавшая в Urban Foundation, а теперь в Центре развития и предпринимательства), что бизнес обеспечил работой миллионы людей, создал инфраструктуру, "высвободил демократизирующее давление" и поддержал базу для экономического роста после апартеида.²⁵ Многие представители бизнеса, стремясь заискивать перед новым правительством, кланялись и отмахивались, произносили несколько извиняющихся банальностей и стремились поскорее уйти. Иоганну Руперту, наследнику империи Рембрандта своего отца Антона, оставалось задать острый вопрос. "Вы бы предпочли, чтобы Эрнест Оппенгеймер поселился в Австралии, а не в Южной Африке?" - спросил он комиссию раздраженным тоном.²⁶

Сезон прощаний

HFO ушел с поста председателя De Beers в 1984 году, но он оставался на посту директора еще десять лет, до 27 декабря 1994 года - ровно через 60 лет после своего первоначального назначения. Его преданность алмазам означала, что официальное расставание с De Beers всегда было самым тяжелым и долгим прощанием. В музее рудника Кимберли Оппенгеймер прощался со старой компанией Родса. "Как прекрасна De Beers! провозгласил HFO собравшимся друзьям и коллегам, вспоминая свою личную историю с алмазным картелем.²⁷ "Я бы точно не стал директором в возрасте двадцати шести лет без большого элемента кумовства", - признался он. Но он слышал, что "просвещенное кумовство" - один из "самых быстрых путей к эффективности". Это было одновременно и душевное путешествие по дорожкам памяти, и потрясающее выступление, одновременно пронзительное и воодушевляющее. "Взрослые мужчины плакали", - вспоминал позже Гэри Ральф.²⁸ "Даже король бриллиантов не вечен", - процитировал один журналист под заголовком "Уход Гарри О".²⁹

Сэр Филип Оппенгеймер умер в 1995 году. Он начал работать в De Beers в начале 1930-х годов, вскоре после того, как HFO начал свою собственную карьеру, и сыграл важную роль в создании Центральной торговой организации/Компании по торговле бриллиантами. На поминальной службе Филипа в церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер HFO прославлял его за доброту, мужество и, прежде всего, преданность. По мнению его кузена, самыми большими достижениями Филипа в бизнесе были его успех в убеждении Советов позволить De Beers продавать свои алмазы и то, как он справился с нерегулируемой добычей в Сьерра-Леоне.³⁰ Это был конец долгих и продуктивных отношений. Другие давние друзья, такие как Пэтси Керлвис, состарились и встретили своего создателя. Гэвин Релли скоропостижно скончался в январе 1999 года: сам того не подозревая, он был болен раком. Несколько месяцев спустя Зак де Бир последовал за ним в могилу. Несмотря на все это, Гарри и Бриджет поддерживали самые тесные дружеские отношения и заботились о том, чтобы отмечать знаменательные и особые события - дни рождения и юбилеи, а также уход на пенсию или повышение в должности руководителей Anglo - в окружении близких людей. Появление первых двух правнуков ХФО, Сэмюэля Бенджамина и Изабель Уорд - отпрысков Джонатана Оппенгеймера и его жены американского происхождения Дженнифер Жанвье Уорд, - означало, что последние четыре года его жизни были не просто сезоном скорбных прощаний.

Пэтси Керлвис принимает драматическую позу вместе с Ребеккой Оппенгеймер, 1993 год. (Библиотека Брентхерста)

Внуки тоже были источником радости и гордости, а иногда и недоумения. Гарри и Бриджет поддерживали карьеру актрисы Ребекки на сцене. Однажды они отправились в Йовилль, один из самых неблагополучных пригородов Йоханнесбурга, чтобы посмотреть ее выступление в женской пьесе. В заключительной сцене, когда Ребекка сняла топик перед притихшей публикой, чтобы показать себя в лифчике, ее бабушка чуть не подавилась - довольно громко - одной из конфет с ирисками, которыми она обычно навязчиво лакомилась. По дороге домой водитель услышал, как Бриджит спросила у Г. Ф. О., не заметил ли он резкий запах конопли в театре. А Гарри когда-нибудь употреблял эту травку? "Марра-джвана", - неодобрительно протянул БДО, раскатывая "р" и произнося "дж".³¹

HFO сохранил огромную тягу к международным путешествиям. Иногда эти поездки носили оттенок окончательного расставания. Во время одного из своих визитов в Нью-Йорк Гарри и Бриджет навестили Джейн Энгельхард в ее новом доме на Нантакете. Теперь она была прикованна к инвалидному креслу, одутловата и нездорова, и в будущем их встречи будут редки. Здоровье самого HFO казалось достаточно крепким. По прибытии в международный аэропорт имени Джона Кеннеди он был весьма обрадован, когда сотрудник иммиграционной службы заглянул в его паспорт и с недоверием спросил: "Вы действительно родились в 1908 году? Бриджет пересказала эту историю Альберту Робинсону: "Да, - сказал Гарри. "Ваша жена, должно быть, очень хорошо вас кормит", а затем он [офицер] встал и сказал: "Могу я пожать вам руку?"'³² Пара придерживалась неустанного графика общения даже в зрелом возрасте. На ужине с дочерью Джейн Энгельгард Аннет (ныне замужем за модельером Оскаром де ла Рента) Бриджет сидела рядом с Эйбом Розенталем, бывшим исполнительным редактором New York Times. Он сообщил ей, что издатель газеты Артур Сульцбергер организовал грандиозный обед для Табо Мбеки в Нью-Йорке, но в последнюю минуту Мбеки отменил его. "Значит, это последняя хорошая статья, которую SA получит от NY Times", - вздохнула Бриджет, обращаясь к Робинсону. Вы можете в это поверить? Ты чувствуешь себя неловко.

За несколько месяцев до этого HFO и Ogilvie Thompson вместе с женой JOT, Тессой, отправились в турне по Индии. Они устроили изысканный ужин для более чем трехсот торговцев бриллиантами. Бриджет предпочла остаться в Брентхерсте, но когда ХФО рассказал о деталях феерии, гранд-дама почувствовала укол сожаления, что пропустила это событие. Она нарисовала Робинсону картину происходящего: "Индийские женщины надели великолепные сари и все бриллианты, которыми они владели, а Тесса надела хлопковое платье, за которым она отправилась бы за покупками в Роузбанк!!! (слова Гарри). Я должен был быть там со своими бриллиантами!"³⁴.

В Брентхерсте продолжали устраивать званые обеды, и Гарри с Бриджет по-прежнему принимали самых разных именитых гостей. "Во вторник Кесвики уезжают, а в среду Билл Гейтс [приезжает] в "Голубое небо" - никогда не бывает скучно", - болтала Бриджет Робинсону.³⁵ Она считала соучредителя Microsoft и его жену Мелинду "совершенно приятными".³⁶ Хотя темп их светских мероприятий оставался отчетливо аллегретто, Г. Ф. О. все больше стал удаляться от общественной жизни. В 1999 году Мандела наградил его национальным орденом, но, получив уведомление о награде лишь за 24 часа, Оппенгеймер не смог получить ее лично. Он стал давать меньше интервью, хотя пресса по-прежнему писала о нем, и всегда с удовольствием демонстрировал сокровища в своем кабинете в Брентхерстской библиотеке, особенно оригинальную рукопись стихотворения Байрона "Она ходит в красоте" и свои первые издания Джона Китса (одно из которых принадлежало Уильяму Вордсворту, а другое - Чарльзу Диккенсу). В день его 90-летия многие газеты уделили несколько полос новообретенному нестарожилу. Газета "Бизнес дэй" заняла целую полосу, на которой выступили Релли, Робинсон, Хелен Сюзман, Мангосуту Бутелези, Раймонд Лув (о "безразличном" подходе Anglo к своей медиа-империи) и Марджи Китон, исполнительный директор Фонда председателя правления Anglo American и De Beers.³⁷ На тех же страницах Мэри отдала должное своему отцу: он был "любящим, заботливым и необычайно щедрым" родителем, хотя и удивительно "привередливым". Она отметила, что он не любил путешествовать с людьми, которые "ели нарты в машинах", что было для него "особенно болезненным опытом". За два года до того, как ему исполнилось 90 лет, после почти трех десятилетий кропотливой работы в UCT, Оппенгеймер отказался от должности канцлера. Его решение уйти в отставку, которое он принял с колебаниями, совпало с уходом Стюарта Сондерса с поста вице-канцлера университета. Это было эмоциональное событие; церемония прощания была "довольно травматичной", а Сондерс "расстроился и прослезился", - заметила Бриджет Робинсону.³⁸ HFO произнес мощную речь. Он предостерег от опасностей, таящихся в расплывчатом императиве "преобразований": "Во всех призывах к созданию афроцентричной культуры мы должны быть очень осторожны, чтобы не забыть об универсальном качестве любого великого университета", - заявил Оппенгеймер, возглавляя свою последнюю церемонию выпуска в UCT.³⁹ Его "интерес, любовь и гордость" за институт остались неизменными, заявил HFO. После этого он был очень рад скульптуре Брюса Арнотта, которую университет преподнес ему в подарок.

В первые месяцы 1997 года HFO заболел хронической горловой инфекцией. Как правило, он стоически переносил приступы нездоровья. Однажды в больнице неподалеку от Милквуда он несколько часов просидел за чтением романа Троллопа, прежде чем ему оказали помощь; оказалось, что у него прорезался аппендикс. Но теперь проблемы были постоянными: ему было трудно есть, и его мучили боли в животе. Рентген выявил сложные стриктуры пищевода - потенциально опасное состояние. "Зная Гарри, как я, - призналась Бриджет Робинсону, - я уверена, что ему нужно время, чтобы все уладить и подготовиться". "Все это звучит очень драматично, - продолжала она, - но мы сидим на "бомбе замедленного действия"".⁴⁰ В апреле Г. Ф. О. вылетел в Лондон на самолете "Гольфстрим", чтобы получить консультацию специалиста. Его сопровождали Бриджет, Робинсоны и его давний лечащий врач Рон Такер. Медицинские эксперты сошлись во мнении: требовалась срочная операция. Гарри и Бриджет прервали свой отпуск и вернулись в Южную Африку. Операция, проведенная в больнице Кенриджа, прошла успешно, и HFO довольно быстро поправился. "Он потрясающий, о нем говорят в Кенридже", - хвасталась Бриджет Робинсону.⁴¹ Но эта сага не могла не напугать их.

Когда Оппенгеймеру исполнилось 90 лет, смерть неотвратимо надвигалась на него. В апреле 1995 года он изложил подробные инструкции для Бриджит в запечатанном письме, которое должно было быть передано ей после его смерти. HFO фактически написал сценарий собственных похорон, предоставив тщательно продуманный каталог мероприятий, начиная с выбора гимнов - "Иерусалим" Уильяма Блейка, "Душа моя, есть страна" Генри Вогана и "Будь со мной" Генри Фрэнсиса Лайта - и заканчивая тем, какие стихи Библии должны быть прочитаны и кем. Я бы хотел, чтобы была прочитана глава 28 книги Иова, стихи с 9-го по конец. Вы можете попросить Джулиана Огилви Томпсона прочитать ее, если он свободен. Из Нового Завета я бы хотел, чтобы притча о блудном сыне (Лука 15, стихи 11-24) была прочитана, если возможно, Никки. Я бы хотел, чтобы был включен 24-й псалом"⁴² Это было своего рода руководство, ряд директив, которые полностью характеризовали личность и стиль HFO. Вежливо смягченные предложения свидетельствовали о единстве его цели. Он точно знал, чего хочет и как это должно быть исполнено. Кому-то может показаться самонадеянным, что HFO пытается создать свою собственную загробную жизнь, но для человека с таким самообладанием, так хорошо знавшего свою судьбу, было вполне естественно, что он стремился управлять своей судьбой даже из-за пределов могилы. (На самом деле он ясно дал понять, что должен быть кремирован.) Вслед за этими погребальными распоряжениями Оппенгеймер в декабре 1997 года написал еще одну серию распоряжений, адресованных Бриджит, Ники и Мэри (и его душеприказчикам, Гаю Николсону, Майклу Хенри и Клиффорду Элфику), по поводу управления семейным состоянием после его смерти. Бриджет должна "всегда иметь возможность жить так, как она привыкла", - наставлял он их.⁴³ Его наследство будет оформлено только на Бриджет - хотя были приняты меры, чтобы Мэри и Ники получили право собственности на различные активы, - и она унаследует Милквуд и несколько других владений, а также интересы в скачках и разведении лошадей. При всем этом HFO не хотел "сковывать" ответственность своих душеприказчиков, заверил он их, и предоставил им право по своему усмотрению делать конкретные завещания на благотворительные цели. Он хотел подчеркнуть лишь один момент, и сделал это с непревзойденной ясностью: "И наконец, если вы простите довольно напыщенное увещевание, всегда работайте вместе, должным образом учитывая интересы и восприимчивость друг друга. Мало найдется зрелищ более отталкивающих, чем члены богатой семьи, ссорящиеся из-за денег".

Упадок империи: Лондонский листинг Anglo и приватизация De Beers

После выхода из состава совета директоров De Beers ХФО начал отходить от дел. Но он почти каждый день заходил в дом 44 по Мейн-стрит и продолжал ощущать свое присутствие. В Лондоне во время своих визитов раз в два года Оппенгеймер регулярно появлялся на Чартерхаус-стрит, 17. Там его заботливая помощница Олив Миллинг не спускала с него глаз. Время от времени Оппенгеймер незаметно покидал офис - к большому ужасу Миллинг - и уходил в суету Холборн-Серкус. Он заходил в магазин WH Smith или заглядывал в парадные магазины. Ему нравилось бродить и быть свободным", - вспоминал Миллинг.⁴⁴ Но Оппенгеймер стал хрупким и плохо слышал, и как только она замечала его отсутствие, Миллинг отправлял за ним небольшой отряд сотрудников службы безопасности под прикрытием - все бывшие военные - следить за ним. Непринужденная внешность Оппенгеймера делала его незаметным. Если намечался важный званый ужин и Бриджит хотела надеть свои особые драгоценности (хранившиеся в подвале на Чартерхаус-стрит), ХФО доставал их из шкатулки. Шкатулка была не настолько прочной, чтобы ее нельзя было открыть ложкой. Выбрав драгоценности, Оппенгеймер заворачивал их в мешочек, а затем незаметно засовывал мешочек между страницами "Таймс". Зажав газету в руке, он отправлялся в шофере на Итон-сквер, 80, счастливый как пескарь. Но если бы служба безопасности De Beers узнала о перевозимых ценностях, по его следу уже ехали бы четыре машины.

Оппенгеймер мог быть уже не в расцвете сил, но его вмешательство все еще могло оказаться решающим. После фиаско с Consolidated Gold Fields управляющие директора Minorco в Лондоне Роджер Филлимор и Тони Лиа начали испытывать недовольство абсолютным авторитетом Anglo. Они хотели большей автономии. Все чаще Филлимор и Леа начинали напрягать свои мускулы за пределами орбиты Anglo. Они хотели объявить одностороннее провозглашение независимости", - так вспоминал Элфик цепочку событий начала 1990-х годов.⁴⁵ HFO рассматривал импульс к самоопределению как предательство по отношению к большой группе. Он становился все более раздраженным. В конце концов, однажды, в конце 1992 года, он вызвал Огилви Томпсона и сказал ему: "Джулиан, они должны уйти". Лиа избежал меча палача - вскоре он вспомнил, что его лояльность лежит на стороне Anglo, - но Филлимор, несдержанный и гораздо менее скромный, был безжалостно уволен. Главным исполнительным директором Minorco стал Хэнк Слэк. Говоря о главе, которая привела к тому, что JOT отдал ему приказ об уходе, Филлимор позже вспоминал об этом со слабым привкусом злости: "Меня считали непокорным, еретиком и, возможно, даже предателем". Что касается роли его крестного отца в казни, то Филлимор сделал паузу, а затем заявил совершенно определенно: "Его рука никогда не была рядом с оружием".

Исполнительный комитет Anglo, 1992 год. Против часовой стрелки от Джулиана Огилви-Томпсона (второй справа) стоят Ники Оппенгеймер, Грэм Бустред, Питер Гуш, Лесли Бойд, Майк Кинг, Дэйв Ранкин, Клем Сантер, Тео Преториус и Гэвин Релли. HFO продолжал распоряжаться властью, как конституционный монарх, хотя больше не занимал председательский трон. (Anglo American)

Как почетного регента Anglo, HFO часто привлекали к выполнению церемониальных обязанностей. Например, в сентябре 1996 года Годселл пригласил его и Бриджет на Western Deep Levels, где HFO дал старт новому проекту глубокой добычи. В каком-то смысле он был талисманом Anglo, хотя и обладал большим величием и могуществом, чем может адекватно передать этот термин. Однако влияние Оппенгеймера на политику и стратегию группы уже не было неоспоримым. Наша организация будет гораздо слабее, если мы разделимся, и мы не собираемся этого делать", - уверенно заявил HFO в конце 1994 года.⁴⁷ Но он ошибся. Международная инвестиционная среда менялась. Старый порядок финансовых домов, занимавшихся добычей полезных ископаемых, переживал не лучшие времена. Инвесторы теперь стремились увеличить стоимость акций, поощряя переход от громоздких конгломератов к более узким компаниям, предприятиям, ориентированным на меньшее количество товаров и избавленным от промышленного багажа. В Южной Африке конкурентом Anglo стала компания Gencor. Купив Billiton International у Royal Dutch Shell, Gencor приступила к продаже своих непрофильных, не связанных с добычей полезных ископаемых активов. Она выделила свои активы, связанные с цветными металлами и не связанными с добычей золота, под названием Billiton, разместила акции компании на Лондонской фондовой бирже, а затем объединилась с Gold Fields South Africa, создав крупнейшего в мире производителя золота. Anglo посмотрела на листинг Billiton в Лондоне и решила последовать его примеру. Майк Кинг, финансовый директор Anglo, провел детальное исследование последствий, которые обещали быть сложными как с финансовой, так и с административной точки зрения. Anglo придется изменить методы управления и развеять представление о том, что это, по сути, семейный бизнес, в котором все решают Оппенгеймеры. Она должна была стать объектом пристального внимания со стороны лондонских акционеров, которые работали по другим правилам и ожиданиям. Тем не менее, привлекательность компании была неоспоримой. Конкуренты Anglo, крупные австралийские шахтеры - Broken Hill Proprietary Company Limited (BHP) и Rio Tinto - уже были там. Кроме того, Anglo было бы гораздо проще привлекать капитал в Лондоне. Новое местонахождение Anglo сделало бы компанию по-настоящему глобальным предприятием.

HFO и Бобби Годселл на Западном глубоком уровне, 1996 год. (Anglo American)

Как и подобает статусу HFO, окончательное обсуждение листинга Anglo в Лондоне - собрание руководителей, на котором было принято решение, - проходило в библиотеке Брентхерста. Позднее ходили слухи, что хотя HFO и не был сторонником переезда, его оппозиция была более чем сдержанной. На самом деле большая часть дебатов вокруг листинга в Лондоне (и слияния Anglo и Minorco, которое ему предшествовало) была связана с выбором времени. Юристы Anglo предлагали осторожный подход. Для того чтобы предполагаемая Anglo American plc могла вести бизнес в США, Anglo и De Beers должны были быть разделены операционно (но не в плане владения акциями). Этот процесс может занять до 18 месяцев. Огилви Томпсон не видел смысла в ожидании: из-за постоянных антимонопольных претензий De Beers он не мог свободно ездить в США, и ему никогда не было удобно вести там дела. JOT был глубоко оскорблен решением судьи Мукасея по делу Consgold, и его раздражала постоянная угроза судебного разбирательства, которая, казалось, преследовала группу в Стране свободы. В отличие от Слэка, он был рад отказаться от доступа к американским возможностям, если это означало, что слияние и выход на биржу в Лондоне могут быть ускорены. В Брентхерсте Огилви Томпсон предложил собравшимся руководителям Anglo свой вариант переезда в Лондон, но, к своему изумлению, обнаружил, что никто из них не склонен поддержать его подход. Лесли Бойд особенно активно выступал против. По воспоминаниям Тони Трахара, "когда мы прервались на обед... Джулиан бродил вокруг, как раненый буйвол"⁴⁸ JOT был в ярости от Слэка: он подозревал его в лоббировании членов исполнительного совета Anglo за его спиной. Тем не менее, как только коллектив принял окончательное решение о листинге в Лондоне, по признанию Трахара, JOT довел процесс до конца с "большой эффективностью и решительностью". Оливер Бэринг, один из нескольких консультантов по этому проекту, предсказал, что цена акций Anglo вырастет как минимум в четыре раза. "Так и произошло, - с триумфом вспоминал Трахар, - листинг прошел с большим успехом". Доверенные лица Огилви Томпсона утверждают, что он считал листинг в Лондоне своим коронным достижением. Но для множества современных комментаторов, которые смотрят в зеркало заднего вида, а не на лобовое стекло, "катастрофический" - прилагательное, нередко применяемое к этому шагу. В 2016 году Тим Коэн, один из лучших финансовых журналистов Южной Африки, заявил: "Лондонский листинг Anglo был катастрофой".⁴⁹ Калим Раджаб, летописец политического мышления Оппенгеймера, вынес такой же проклятый вердикт: "Сейчас компания представляет собой оболочку того, чем она когда-то была, после катастрофического листинга в Лондоне... непредвиденные последствия которого так и не были полностью продуманы"⁵⁰.

Когда компания Anglo вышла на биржу в Лондоне, династическая нить начала разрываться. Эрнест Оппенгеймер задумывал Anglo как горнодобывающий дом, укоренившийся в Южной Африке, как средство развития экономики принятой им страны. Династия, которую он создал, всегда вкладывала огромные финансовые и эмоциональные средства в Anglo и De Beers. "Мы как семья всегда были счастливы, когда все наши яйца лежали в одной корзине, - писал Ники несколько лет спустя Синтии Кэрролл, тогдашнему генеральному директору Anglo, - до тех пор, пока мы управляли этой корзиной или имели на нее реальное влияние!"⁵¹ К концу жизни HFO хватка семьи за корзину - или, по крайней мере, за ту ее часть, которую занимала Anglo, - начала ослабевать. Перспективы того, что Ники возглавит компанию, были невелики, а путь Джонатана к вершине казался неясным. Это был процесс ослабления - "ослабления", как назвал его Ники, - который семья полностью "поддерживала и понимала", заверил он Кэрролла. Будучи в душе трейдером, Ники долгое время был озабочен алмазной стороной бизнеса. Во второй половине 1980-х годов, будучи председателем Diamond Trading Company, лондонского офиса De Beers, Ники нашел свою нишу. Его любили и уважали во всей компании. На юге Африки, на отдаленных шахтах Клейнзее и Оранджемунда, "NFO XI" - команда по крикету, собранная Ники, - обеспечивала развлечения для жителей изолированных шахт. Это были праздничные мероприятия с участием великих персонажей спортивного прошлого Южной Африки - бывших первоклассных игроков в крикет, таких как Винс ван дер Бийл, Дэвид Дайер, Алан Коури и Руперт "Спук" Хэнли, и хотя Ники, по природе своей тихий и замкнутый, не был особенно заметен, все знали, что он приложил немало усилий для организации этих туров. Он, а не De Beers, взял на себя все расходы. В своей прощальной речи в Музее рудника Кимберли (Kimberley Mine Museum) HFO назвал JOT "великим председателем" De Beers; он добавил, что ему доставляет "особое удовольствие", когда Ники служит заместителем JOT.⁵² В 1998 году, когда Ники уже прочно обосновался в De Beers и стремился покрепче зажать семью, JOT освободил для него место председателя алмазной империи.

Ники и его сын Джонатан были очень близки. У них были общие интересы, связанные с отдыхом, и связь, как однажды заметила Бриджет, похожая по интенсивности, но отличная по характеру от отношений HFO с сэром Эрнестом. По мере того как их влияние на Anglo ослабевало, было вполне естественно, что внимание Ники и Джонатана все больше фокусировалось на De Beers. В любом случае, алмазные месторождения Кимберли были местом, где зародилась династия Оппенгеймеров. Круг замкнулся. Если у успеха много отцов, а у неудачи - сирота, то поглощение и приватизация De Beers Оппенгеймерами в 2001 году - сделка, заключенная почти через год после смерти HFO, - должна быть подвергнута тесту на отцовство. По одной из версий, вдохновение для идеи пришло к Ники, когда он лежал в ванне. Хотя толчком к сделке, несомненно, послужил наследник HFO, Клиффорд Элфик вспоминает, что он и небольшая группа частных инвесторов из E Oppenheimer and Son вынашивали план поглощения во время стратегической сессии в отеле Splendido в Портофино. У De Beers были солидные денежные резервы - компания практически выбрасывала наличность - и 35-процентная доля в Anglo American. Именно это рынок был склонен считать ее суммарной стоимостью. Запасы были уценены. Элфик и его команда придумали обманчиво простую схему, согласно которой часто критикуемые перекрестные пакеты акций между Anglo и De Beers должны были быть аннулированы, Anglo и Оппенгеймеры получили бы по 45 процентов акций De Beers, а правительство Ботсваны претендовало бы на оставшиеся десять процентов. Чтобы увеличить свою долю в De Beers с 2,64 процента (эта прямая доля появилась относительно недавно; первоначально акции находились в Diamond Trading Company и были обменены в начале 1990-х годов), Оппенгеймерам пришлось бы сократить свою 7,2-процентную долю в Anglo вдвое.

Ники понравилось предложение, и JOT тоже. Кена Косту, управляющего банком Anglo, UBS Warburg, попросили проанализировать каждую деталь. Он одобрил его. План устраивал правительство Ботсваны: администрация давно и небезосновательно подозревала, что ключевые решения, влияющие на горнодобывающую деятельность Ботсваны, принимаются не на заседаниях совета директоров Debswana в Габороне, а в Кимберли или Йоханнесбурге. Трахар с пониманием отнесся к этой идее, но оказался в неловком положении. Ему пришлось отбросить свою лояльность к Оппенгеймерам, чтобы добиться лучшей сделки для других акционеров Anglo. Позже Трахар вспоминал о переговорах: "Я был ветчиной в сэндвиче... [это была] одна из самых сложных вещей, которые мне когда-либо приходилось делать"⁵³ Представив предложение в зачаточном виде, ХФО осознал его преимущества, но выразил скептицизм по поводу его жизнеспособности. Он сомневался, что большинство публичных акционеров De Beers допустят это. Это была первая в истории крупная южноафриканская публичная компания - создание De Beers ознаменовало начало крупномасштабной индустриализации в Южной Африке, а история горнодобывающей группы охватывала практически весь период развития экономики страны, - а теперь ее предстояло приватизировать и приобрести за сумму, которая, как казалось, была гораздо меньше ее реальной стоимости. Немногочисленные аналитики заподозрили неладное и бурно протестовали. De Beers стоила не менее 30 миллиардов долларов, утверждал Джеймс Аллан, аналитик из Barnard Jacobs Mellet, но предлагаемая сумма была в районе 18 миллиардов долларов.⁵⁴ Различные финансовые учреждения владели более чем 15 процентами акций компании, что было достаточно для блокирования сделки. Они начали сопротивляться. В Old Mutual Майк Леветт потребовал повысить предложение. Ники остался при своем мнении. В конце концов, по инициативе Anglo консорциум повысил цену покупки до 19,7 миллиарда долларов, и сделка прошла при подавляющей поддержке акционеров.⁵⁵ Для этого Anglo увеличила свою долю до 45 процентов, правительство Ботсваны увеличило свою долю до 15 процентов, а Оппенгеймеры согласились на несколько уменьшенный пакет акций в 40 процентов. Тем не менее их хватка была очевидна. Они управляли De Beers так, как будто это была их собственная компания", - заметил Трахар о последующем участии семьи. Это не всегда хорошо сочеталось с Anglo... но мы справились с этим".⁵⁶

Тайная вечеря и Божий план

Позднее в доме 44 по Мейн-стрит появятся досужие домыслы о том, что зародыш сделки с De Beers был придуман в глубокой тайне, что она застала HFO врасплох незадолго до его смерти и не дала ему покоя. По всей вероятности, он счел бы это предопределением. Сделка, безусловно, означала сдвиг, возможное изменение семейной судьбы. После приватизации De Beers Оппенгеймеры остались крупнейшим неинституциональным акционером Anglo American с долей в 3,5 процента. Но пуповина была фактически перерезана. Ники ушел с поста заместителя председателя совета директоров Anglo и занял должность неисполнительного директора. Теперь в центре его внимания была компания De Beers. Последующим поколениям Оппенгеймеров, казалось, не суждено было управлять великим кораблем Anglo American, олимпийским судном, построенным и спущенным на воду Эрнестом Оппенгеймером в 1917 году, а затем модернизированным и расширенным его сыном. Паруса были подрезаны, возможно, даже порваны, но в конечном итоге HFO не стал свидетелем разрыва. В ночь на среду, 16 августа 2000 года, они с Бриджет устроили в Брентхерсте званый ужин в честь Трахара. Это было празднование назначения Трахара на пост исполнительного директора Anglo American plc. В ходе вечера здоровье Г. Ф. О. ухудшилось. Он произнес теплую, но нехарактерно бессвязную речь. После этого он повернулся к жене Трахара, Триш, сидевшей справа от него, и вышел из-за стола. Бриджет была взволнована. "Вкусный ужин, но все испортил Гарри, которому пришлось уйти после своей речи", - написала она потом в своей гостевой книге. Он выглядел ужасно. Я была так расстроена..."⁵⁷ На следующий день Гарри немного пришел в себя, но в пятницу его госпитализировали в больницу Кенридж с жалобами на боли в животе и сильную головную боль. Его состояние ухудшалось, он то погружался в сон, то терял сознание. Члены семьи собрались вокруг него, готовясь проститься с патриархом. Его минуты спешили к концу. И вот, вскоре после девяти часов вечера в субботу, 19 августа, Оппенгеймер испустил последний вздох. Долг, говоря словами Шелли, был оплачен. Пыль пришла, чтобы забрать пыль.

Оппенгеймер был кремирован 24 августа. Поминальная служба в церкви Святого Георгия в Парктауне, которую на следующий день возглавили архиепископ Нджонгонкулу Ндунгане и настоятель прихода Джерард Шарп, прошла в полном соответствии с его письменными пожеланиями. Это было событие, достойное главы государства - действительно, присутствовало немалое количество высокопоставленных лиц и министров кабинета министров, - и служба транслировалась в прямом эфире по национальному телевидению. Хотя церковь была слишком мала, чтобы вместить всех скорбящих (она вмещала всего 200 человек), шатер на территории церкви был рассчитан на большое количество людей, пришедших выразить свое почтение. Оппенгеймер был одним из "дорогих сыновей Южной Африки", - провозгласил Ндунгане в своей надгробной речи. Он использовал любую возможность, чтобы осудить Национальную партию и ее несправедливую политику, и "неустанно работал", чтобы создать лучшую страну для всех ее жителей. Многие из его ценностей являются краеугольными камнями, на которых стоит наша новая демократия", - подтвердил архиепископ.⁵⁸

Это сообщение повторялось снова и снова в течение последующих недель, когда в адрес Оппенгеймера посыпались поздравления. Наследник, ученик, магнат, монарх: Оппенгеймер за свою жизнь успел побывать во всех этих образах, но золотой нитью - или так утверждали его панегиристы - была его приверженность демократии и развитию Южной Африки. Мандела заметил, что в преамбуле Конституции говорится о почитании тех, кто страдал за справедливость и свободу, и об уважении к тем, кто трудился "для строительства и развития нашей страны". "Среди последних, - продолжил он, - главное место должны занимать Гарри Оппенгеймер и его семья"⁵⁹ Это было признание заслуг не только ушедших, но и династии. Мбеки, ныне президент страны, прославил ХФО как пионера расового примирения - основы конституционной демократии Радужной страны. В ведущих мировых газетах восхвалялась и подробно описывалась история противостояния Оппенгеймера апартеиду. JDF Джонс, журналист, который в свое время обсуждал с HFO возможность написания его биографии, написал в Financial Times, что Оппенгеймер был "редкой и увлекательной фигурой", "могущественным магнатом, в жизни которого доминировала борьба с правым правительством его собственной страны".⁶⁰ Он был "Рэндлордом, который противостоял системе". В газете "Нью-Йорк таймс" некролог Оппенгеймера Мэрилин Бергер описала его как человека, который использовал свое огромное богатство и значительное влияние в "борьбе против апартеида".⁶¹

Разумеется, были и несогласные. В газете The Guardian Дэвид Паллистер, исследователь империи Оппенгеймера, утверждал, что, хотя HFO долгое время превозносили на Западе как исключительный маяк реформ, его обширные деловые интересы, тем не менее, "подпитывали экономический двигатель" правления белого меньшинства.⁶² А в южноафриканской прессе страницы мнений пестрели противоречивыми мнениями о наследии Оппенгеймера. Один из авторов, Мзимкулу Малунга, сравнил "тихую дипломатию" Оппенгеймера в отношении апартеида с тем, как Мбеки в последнее время уговаривает Мугабе. "Удивительно, что Оппенгеймера хвалят за его тихие советы режиму, настолько жестокому, что его невозможно адекватно объяснить словами", - протестует Малунга.⁶³ Тем временем левые критики HFO высказывали все старые претензии, хотя их возражения теперь были сдержаны более тщательной оценкой действий промышленника. Дункан Иннес, противник Anglo, "безоговорочно" воздал должное HFO за его "возвышенную роль" в качестве бизнес-лидера, его филантропические завещания и вклад в либеральную политику. Но он предостерег от обеления наследия Бриллиантового короля. В историческом балансе HFO гораздо меньше ясности, сказал Иннес, чем в том, насколько Anglo и De Beers выиграли от системы, и достаточно ли Оппенгеймер сделал, чтобы использовать свою власть и ресурсы для "свержения апартеида".⁶⁴ Эдди Вебстер скрестил шпаги с Оппенгеймером во время катастрофы Western Deep Levels в 1973 году. Теперь он признал, что он и многие его "коллеги-левые интеллектуалы" придерживались "слишком упрощенного понимания" отношений между апартеидом и бизнесом. Экономические издержки старого расового порядка были велики, признает социолог, и левые переоценили силу бизнеса в демонтаже институционального аппарата апартеида. Тем не менее, предупреждает Уэбстер, в прошлом существовала тенденция демонизировать Оппенгеймера; теперь маятник может качнуться в сторону очернения его памяти. В основе наследия Оппенгеймера, напомнил Уэбстер, лежит парадокс, несоответствие, которое лежит в основе южноафриканского либерализма. Ярко выраженные противники системы апартеида, либералы были бенефициарами этой самой системы"⁶⁵.

Этот аргумент был выдвинут Стивом Бико и Движением за сознание чернокожих в 1970-х годах, а также многими другими, как до, так и после них. Оппенгеймер с готовностью уступил бы. Он был белым либералом с определенными взглядами. Хотя в южноафриканском контексте он мог казаться либералом, не раз заявлял HFO, на самом деле он был "просто старомодным консерватором".⁶⁶ От его слишком долгой привязанности к квалифицированной франшизе до роли его компаний в системе трудовых мигрантов и всех сопутствующих ей социальных несправедливостей, отстаивание либерализма Оппенгеймером характеризовалось двусмысленностью и противоречивостью, ошибочностью и несовершенством. В конце концов, он был всего лишь человеком, человеком своего времени, даже если другие современные либералы могли видеть дальше, чем он. Однако если в непростом вопросе оценки наследия другого человека биограф должен взвесить все "за" и "против" своего подопечного, то представляется оправданным утверждать, что Оппенгеймер продвинул свою страну вперед, от мрака апартеида к рассвету нерасовой демократии. Его индивидуальная и корпоративная филантропия, его поддержка прав черных профсоюзов, его роль в Urban Foundation и реформистских инициативах 1980-х годов, его усилия во время перехода к демократическому правлению - все эти факторы подкрепляют доводы. Без него и династии, которую его отец создал в Кимберли, развитие Южной Африки как современной индустриальной экономики могло бы пойти по совершенно иному, менее успешному пути. Возможно, у страны никогда не было бы возможности иметь жизнеспособную оппозицию в парламенте, а органы общественной жизни (такие как пресса и университеты), наряду с многочисленными бенефициарами Фонда председателя, были бы лишены либерализма и щедрости Оппенгеймера.

В конечном счете Гарри Оппенгеймер был человеком, который вышел за пределы частной политической арены своей страны и корпоративной сферы, чтобы стать значимой фигурой на мировой арене. Будучи гораздо большим интернационалистом, чем его отец, он расширил сферу влияния Anglo и владения De Beers. Во время правления HFO империя Оппенгеймера охватила весь земной шар. В Южной Африке компания Anglo полностью доминировала в экономике. При всех ограничениях его либерализма - а их было немало - Оппенгеймер внес жизненно важный вклад в политический и экономический прогресс в стране, зажатой соперничающими расовыми национализмами. Он был просвещенным защитником демократии и развития в нации, всегда обращенной внутрь себя, вечно смотрящей в прошлое. В этом смысле эпитет "деловой государственный деятель" был вполне заслужен. А что же династия Оппенгеймеров? Накануне панихиды по HFO Бриджет подняла руку Ники в гостиной Брентерста и представила его собравшимся гостям в качестве нового шеф-повара семьи. Однако теперь Англо-Америка навсегда осталась за пределами их с Джонатаном власти, и казалось, что судьба семьи находится на грани между привычным и неизвестным. Возможно, HFO утешился бы словами Шелли: "Все, что мы любим и лелеем, / Как и мы сами, должно поблекнуть и погибнуть". Он был человеком, проникнутым идеей "великой судьбы". Однако его убеждения не были жесткими или статичными. В набросках к своим мемуарам, написанным за пятнадцать лет до смерти, Оппенгеймер признал, что его представление о судьбе и семье менялось. Раньше я думал, что семья - это план Бога, обеспечивающий уверенность в себе, если исходить из особого случая с моим отцом и мной". Теперь я понимаю, - пророчески писал он, - что Божий план - обеспечить перемены"⁶⁷.