…Блуждая по многочисленным улицам огромного города в поисках встречи со своим прошлым, — я не случайно обнаружил себя стоящим перед трехэтажным зданием Кловского лицея. Я попал сюда, на Шелковичную улицу, — бывшую Карла Либкнехта, — со стороны улицы Лютеранской (Энгельса), и теперь глядел на темные окна этого самого лицея взором, как бы обращенным в свою память…

Стоящий на углу милиционер подозрительно покосился на меня. Я дал ему такой повод. В этом лицее могли учиться дети наших бесподобных депутатов?..

Ведь совсем недалеко отсюда высится здание Верховной рады, а также улица Банкова, с ее президентскими апартаментами. Это обстоятельство заставляет стража порядка подозревать в каждом появившемся в этом квартале прохожем, как минимум нежелательный элемент, посягающего на спокойствие наших вип-персон, а также их несравненных отпрысков.

Скорее всего, этот мент просто спасает себя от скуки. На улице в это время, кроме нас двоих, больше никого не было видать…

…Когда-то эти высокие окна горели здесь заманчивым светом.

В этом здании каким-то образом тогда вживались секции борцов и боксеров. На нижнем этаже, лежали желтые, борцовские татами, расчерченные черными кругами. Выше занимались боксеры. Когда они колотили свои «груши» — оттуда неслись громкие звуки ударов…

На углу напротив, наверное, растет уже новый клен. Этот — с резными листьями. Тогда был… я затрудняюсь сказать: какой? С тех пор уже прошло больше четверти века…

Над дверьми магазина теперь: вместо прежней надписи «Соки и воды» — красуется вывеска «Венеция», указывающая на то, что салон теперь торгует только импортной мебелью привезенной из самой Италии…

Мне нравится блуждать по местам своей юности. У меня есть: что и с чем сравнивать. Я как седой ветеран, брожу здесь по местам своих былых сражений, оживляю в памяти картины былых побед и поражений. Здесь, на перекрестках своей памяти, многое теперь выглядит по-иному. Да и сам я теперь уже стал другим. На моей голове уже несравнимо меньше волос. Зато думать стало намного легче…

Обязательно заглядываю на Банковую, чтоб еще раз взглянуть на развевающийся на флагштоке президентский штандарт. Тогда, этого всего не было. Над Крещатиком, недалеко от кинотеатра «Дружба», нависал огромный портрет Брежнева, которому каждый год дорисовывали очередную звезду Героя Советского Союза. Наличие собственного государства обнадеживает меня. Сюда меня приводит также желание увидеть замечательный «Дом с химерами», построенный в свое время архитектором Городецким. Этот архитектор был причастен также к строительству величественного католического костела на Большой Васильковской. Он много чего построил в Киеве…

Теперь его именем названа очень уютная улица, которая ведет от Крещатика (Тогда она носила название Карла Маркса). Архитектор был очень увлеченным человеком, замечательным охотником и участником многочисленных африканских сафари. На фасаде своего прекрасного здания, в хитроумно переплетенных образах животных, угадывается желание их творца изобразить кипящие среди людей нешуточные страсти.

Иногда я, как бы случайно оказавшись рядом, попадаю на какое-нибудь заседание в Писательском доме. Здесь тоже кипят бурные страсти, которые изобразил на своем шедевре знаменитый архитектор. В этом месте теперь замешаны большие деньги. За бесплодной трескотней литературных политруков на заседаниях и презентациях, угадывается прежняя возня за награды и почести, усугубляющаяся теперь еще и борьбой за право распоряжаться собственностью в центре Киева, доставшуюся им за копейки, после развала Советского Союза. Для этого не обязательно прекрасно писать, правдиво отображая время в своих сочинениях; для этого, как всегда, требуется крепкая деловая хватка и локти для расталкивания конкурентов. В этом замечательном доме теперь свили себе местечко какие-то деловые структуры… Можно было предположить, что явись сюда современный Иисус Христос, — «он тоже был поэт», — чтоб демонстративно очистить сей храм культуры от засилья коммерции, сами собой назначенные литературные «евангелисты» найдут управу на такого раздухарившегося Мессию.

Как-то я попал в этом доме на сборище местных шовинистов мечтающих о возрождении «великой России». Участники всех этих «крестных ходов» организовываемых в столице так называемой «Русской православной церковью Московского патриархата»; авторы невнятных виршей и активные бойцы так называемой «пятой колонны». Честное слово, вначале подумал, что репетируют сцену из знаменитых «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова, в которой несравненный Остап Бендер собирает заговорщиков с идеей создать организацию «Меча и орала», чтоб заполучить деньги на нужды концессии! Современные комбинаторы пытались найти средства на поддержание местного шовинистического издания направленного острием на уничтожение Украины, как независимого государства. Все там было: и речи прибывших со всей страны сексотов, их иудины слезы. Полный, абзац!..

Следуя дальше от этого писательского дома в том же направлении, можно сразу попасть к отдельному входу станции метро «Крещатик», или, продолжив путь вниз, быстро достичь центральной улицы с таким же названием…

…Иногда я спускаюсь к Крещатику по Лютеранской улице. Я дохожу до арки…

…Когда-то с Михой, они топали по Энгельса, чтоб узнать подходы к зданию, где отаборилась секция, в которой занимались боксеры. А навстречу им, с горки, неслись дети на самодельных тележках. Тележки были сколочены с досок, к которым, каким-то образом, прикреплялись подшипники. От булыжной мостовой, дети отталкивались лыжными палками. Этот стремительный спуск по неровной брусчатке, сопровождался оглушительным грохотом.

Тогда Миха, — очевидно на правах коренного киевлянина, — каким-то дивным образом умудрился подцепить ногой одну из этих громыхающих колесниц так, что она сделала в воздухе какой-то немыслимый пируэт. После чего Миха поднял за шкирку вывалившегося с нее обескураженного гонщика, и, с побелевшим от испуга лицом, поставил его на тротуар перед собой, начал вычитывать:

— Ты, что здесь так летаешь, поганец?! Из-за тебя могут пострадать невинные люди!

— Я думал, он живым у тебя не останется, — сказал Михе молодой человек, когда они немного отошли от места крушения. — У этого школяра было такое перепуганное лицо.

— Если б ты знал, Игорь, сколько из-за этих летчиков происходит в городе аварий, — без вопросительных интонаций, говорил борщаговский еврейчик из улицы Зодчих, — Они вылетают на своих тележках прямо на проезжую часть! Это какое-то злое поветрие постигло наш город…

….Миха? Миша…

Я вижу, как в плоть надвигающихся осенних сумерек — услужливая память выводит силуэт семнадцатилетнего мальчишки в синей болоньевой курточке с матерчаними вставками…

Быстро сгущаются сумерки…

Сильный пронзительный ветер с дождем срывает с деревьев остатки пожухлых листьев.

Мальчишка надолго застрял на том перекрестке под раздетым кленом, на перекрестке Карла Либкнехта и Энгельса. Отчетливо просматривается в его руках модная тогда полотняная сумка с нарисованным на ней ковбоем, в которой оттопыриваются полукеды, красная футболка и зеленые спортивные трусы.

Его друг, Миха, в тот вечер так и не появился, чтоб идти на первую тренировку.

Михой его называл Ванька Жуков, один казачок с Краснодарского края. Весельчак и балагур.

Ванька дружил с осетином Олегом Кабаевым.

Олег родился у стен славного города Одесса. Ходил всегда в потертых джинсах с американскими подтяжками… Лицо его напоминало небольшую злую мордочку хорька. Его украшали совсем небольшие черные гангстерские усики. Да и сам он выглядел, как настоящий гангстер с американского триллера…

В повадках Кабаева было очень много блатного и криминального. Все эти словца, типа: «Ну, ты чё? Да ты, в натуре…Чё ты, корефан, здесь такое порешь! Не поёл! А ну, повтори! Да я тебя, батенька, на китайские звезды счас порву!» и т. д.

Оба товарища любили этот «птичий язык», и в совершенстве владели им. Это привлекало к ним. Особенно на первых порах, когда были только сформированы группы с вновь поступивших…

Игорь тоже клюнул на это, и перебрался жить к ним в комнату.

…Северный ветер беспардонно обрывает обветшалые наряды с веток деревьев, и бросает их под ноги прохожим. Дворники, лениво орудуя метлами, сгребают их в большие кучи, а потом безжалостно сжигают. Дворы окутаны густым дымом. Дворники, как бы соревнуясь между собой, очищают место для новых желтых, пожухлых пришельцев. Последним листьям везет, как правило, меньше всего. Они прилипают уже к мокрому асфальту. Прохожие безжалостно перемелют их ногами, невольно превращая в липкую коричневую грязь…

А мальчишка все стоял на углу улицы под светящейся вывеской магазина «соки и воды». Его друг снова не пришел…

Игорь не спускает глаз с того здания, с желтыми окнами, в котором сейчас происходит тренировка. Он дождался лишь того, что с этого здания начали выходить спортивные ребята с кожаными сумками, висящими за плечами. К этому времени Игорь совсем окоченел, стоя под дождем на продуваемом всеми ветрами перекрестке.

Вот проходят мимо последние спортсмены. Кажется, что никто из них не обращает внимания стоящего на перекрестке паренька.

Дождавшись пока эти парни с большими сумками за спиной скроются с вида, — уйдут вниз по Энгельса в сторону Крещатика, — Игорь и сам отправится через Круглоуниверситетскую, чтоб спуститься по крутым ступенькам Печерского взвоза прямо к Бессарабскому рынку…

Я начинаю свой путь от Бессарабского рынка. Печерский взвоз нынче разворочен и перегорожен разными зелеными заборами; ведется какое-то «вечное» строительство. По пути я встречаю знакомые деревья, которые создают привычный для моего взора уют на этом участке пути. Следую по каким-то дощатым коридорам, настилам и лабиринтам, пока, наконец, не преодолев все эти искусственные барьеры, достигаю знакомой Круглоуниверситетской…

Отсюда уже до здания Кловского лицея — рукой подать…

…И на этот раз с секцией бокса Игорю снова пришлось повременить. Возможно, это случилось потому, что за все эти дни поисков секции он немножко зациклился на том, что Миха всегда шел впереди, смело открывал двери всех известных ему в городе спортивных организаций; разговаривал с тренерами. Игорь при Михе привык исполнять роль ассистента. В глазах тренеров оба они были уже «переростками». Это в свои-то семнадцать лет? Правда, в «Динамо» им настоятельно советовали обратиться именно в эту секцию: на улице Карла Либкнехта, — где занималась как раз такая же «рабочая» молодежь. Скорее всего, на секцию была возложена роль магнита, притягивающую к себе уличную шпану, чтоб те праздно не шатались на улицах без дела.

Это было на следующий день, после того, как они впервые нашли сюда дорогу. Разведав путь, они свернули тогда в сторону Круглоуниверситетской…

С тех пор прошел еще один день…

Миха, всякий раз ссылался на болезнь своей бабушки.

…После каждой такой неудачи, в общежитие на Летнюю улицу тащиться Игорю совсем не хотелось. Особенно теперь, когда дружба с этими продувными ребятами, к которым он переселился накануне, совсем разладилась. Он даже легко мог представить себе наглую рожу Кабаева. Услужливое воображение тут же дорисовало: сутулую фигуру, облаченную в застиранные и вытертые джинсы, красную футболку и обязательные подтяжки с белыми американскими звездами по всей длине. Он без труда мог даже догадаться, какие слова может сказать осетин, узнав об этом его вояже в секцию: «Ну, ты че, батенька, в боксеры никак решил податься? — И повернув свою небольшую голову к Ваньке Жиркову, скажет: «Он, наверное, хочет мне по бошке настучать». И тогда Ванька Жирков, картинно схватится за живот, и начнет надрывно ухохатываеться, показывая на Него пальцем: «Гляди-ка, Олежка, наш боксер явился! Он хочет тебе по бестолковке настучать! Ха-ха-ха!»

У Ваньки над кроватью повешен рисуночек: под кокетливой надписью «РАR I S, писают нарисованные мальчик и девочка. Они, тоже…пожалуй… будут хохотать. В комнате в это время будет греметь какая-нибудь карнавальная музыка «BОNY M»…

…Еще Игорь припомнил, как совсем еще недавно, после занятий они втроем тащились на Бессарабский рынок воровать у торговок соленые огурцы и яблоки. Воровал только один Кабаев. Они с Ванькой со стороны наблюдали, как в цирке. Одессит был в своем пиджаке с глубокими боковыми карманами. Скрестив руки на груди, он почти вплотную подходил к торговке, и, уставившись на нее мутным взглядом, начинал ее заговаривать, в то же время, нагло сметая из-под своей лежащей на груди руки свободно работающей под низом кистью с прилавка лежащие на нем овощи и фрукты; засовывая их в боковые карманы пиджака.

Казалось, что торговки, завороженные его искусством, тоже пришли сюда поучаствовать в этих репризах.

Отойдя от прилавка, он раздавал «заработанные» во время представления дары садов и огородов, нисколько не стесняясь самих же торговок. Возможно, те, понимая все, считали, что эти копеечные соленые огурцы и яблоки пойдут платой за свое участие в этом захватывающем шоу.

Назад они возвращались через Центральный стадион.

— Это еще что? — Забегая наперед, весело делился опытом выживания в большом городе Ванька. — Мы так целое лето прожили! В первом потоке мы не поступили. Остались на следующий…Когда деньги у нас закончились, мы ходили сюда уже, как в столовку. Однажды, помню, мы настоящую охоту на голубей устроили!

— Да, если б не я, ты б, батенька, с голоду «боты» задвинул! — Похвалил себя одессит.

— Это я-то! — Завёлся Ванька. — Да ты вспомни сам, как ты мазал?.. Нет, ты только вспомни? Забыл?.. Так я тебе напомню. — И начинает рассказывать. — Кабаев затаился за углом… Слышь! Я гоню на него целую стаю… А он… как выскочит! Такие прыжки делает! Гляди!.. Ну, думаю: «Сейчас наделает шороху!» Глазища — во! По пятаку! Прохожие от него — в разные стороны! А он?! Нет, ты только послушай, Игорёк! Ррраз!.. И — мимо!.. Что? Разве не так было? — Ванька выразительно смотрит на одессита. — Че, молчишь? Мазила!.. Не надо нам мозги пудрить! Двух голубей я сам, потом, замочил…

Кабаев только улыбается в свои гангстерские усики.

— Голубей мы жарили на Трухановом острове, — продолжает Ванька. — Мы обмазывали их глиной, и зарывали в угли… — Зато овощи всегда были за мной, — уверенно, говорит Кабаев.

— Овощи?! — Зачем-то повторяет Ванька, и тут же воинственно добавляет: — А то я тебе живо напомню, как все было…

…Вот и Летняя улица. От выхода с Центрального стадиона идти до нее совсем не долго.

Все же лучше начать идти от станции метро Печерская, что на бульваре Леси Украинки и продолжать по Щорса в сторону, не поменявшую еще на историческое название — Большую Васильковскую — Красноармейскую улицу. Сколько еще жутких и отпугивающих названий из своего недалекого колониального прошлого держит в себе этот город?

В отличие от этого сами же эти улицы изменилась неузнаваемо. В проулках и на самой Лабораторной и пересекающей ее Анри Барбюса ведется престижное строительство. На Летней улице осталось всего лишь одно здание общежития геологоразведочного техникума, к которому присоседилась индийская кухня в подвальном помещении. Когда-то в этом месте, если мне не изменяет память, был студенческий буфет, в котором можно было за считанные гроши купить зеленую пирамидку с кефиром и сочник, чтоб заморить после занятий червячка…

…Той осенью их отправили собирать яблоки в Дмитриевку, что в Святошинском районе…

Вновь поступивших студентов ожидала работа в огромных садах. В течении, почти месяца, они вынуждены будут жить в палатах какого-то летнего пионерского лагеря, который располагался в красивом сосновом бору на берегу большого зарыбленного озера.

К умывальникам и в туалет там вели крутые деревянные лестницы.

Наступило время золотой осени. Ступеньки лестницы покрывала рыжая хвоя осыпающейся с сосен…

Однажды им по каким-то веским причинам не подали в краны воду, и тотчас же стала популярной песенка о евреях, якобы выпивших ее… Запевалами, нетрудно было догадаться, были Кабаев и Жирков. Поддавшись воцарившемуся возле умывальника настроению, Игорь тоже спел один актуальный куплет, — когда идущий рядом с ним, мешковатый на вид паренек, вежливо попросил его:

— Не надо уподобляться Ване и Олегу! Ты нормальный человек и совсем не похож на этих… Я — еврей!

…Потом они вместе ходили с Дмитриевку. Они шли по улице села, когда их позвала какая-то бабулька. Она просила обтрусить ей высокий грецкий орех. За это она снабдила их мешочком с орехами. Потом они, сидя над озером, крошили толстую скорлупу плодов, доставая оттуда ядреные зерна…

Он читал Михе свои стихи.

Стихи Михе понравились настолько, что он просил Игоря переписать их, чтоб понести своей бабушке. Она, по словам его, неплохо разбиралась в настоящей поэзии. В то же время, в голове у Михи, вызрела неплохая идея помочь своему новому другу. Миха сказал, что поможет Игорю устроиться в секцию бокса, чтоб он мог защищаться себя по жизни: от таких, как Кабаев …

Показав дорогу, хитро-мудрый еврейчик, посчитал свою миссию законченной. Сам он не находил в себе желания тратить на это свое свободное время, поскольку, было время, когда тренерам так и не удалось в нем открыть никаких боксерских способностей. Руки в него были слишком короткие; да и сам он имел мешковатый вид еврейского юноши, больше склонного к коммерции. На ринге он выглядел очень суетливо и мало убедительно. Участие в юношеских соревнованиях по боксу, не оставили в нем больше никаких иллюзий на этот счет…

Почти что уже через три десятка лет мне удается побывать в этом месте.

Капитановка, Мила, Дмитриевка…

Земля здесь баснословно выросла в цене, и стоит теперь огромных денег. На ней, во всю идет строительство коттеджей для новых нуворишей. Я ничего здесь не нахожу, что может кардинально изменить или чем-то дополнить этот мой рассказ; придать ему новую силу. Я начинаю понимать, что брожу здесь всего лишь ради этих нескольких строчек…

…Вернувшись тогда в Киев, Игорь обнаружил себя изгоем в новой комнате. Проснувшись ночью от сильного грохота потрепанного кассетника. Парни из группы "Иглз" рассказывали об отеле, который называется: «Калифорния».

— Можно там сделать потише? — Попросил он Кабаева.

— Да ты чё, Игорёк, оборзел малёхо? — Спросил Кабаев. В щёлках глаз его заметались озорные искорки.

Ванька выкатил глаза, готов в сию же минуту прыснуть своим заразительным смехом.

Дальше: все развивалось слишком быстро.

Осетин тут же подорвался на свои кривые ноги, подскочил к его койке, и, сняв джинсы, показал Игорю свой зад. Ванька сразу же повалился на кровать, и начал заливисто хохотать. А злодей Кабаев, — ловко увернувшись от пинка, — загадочно улыбаясь в свои гангстерские усики, медленно заправился, стоя посредине комнаты, и, не сводя глаз с заливающегося смехом Жиркова, молча подсел на край своей койки. На тумбочке, разрываясь, гремел на всю катушку, какими-то задавлеными, посторонними шумами, неестественными, дребезжащими голосами, Сюзи Кватро, АВВА, БОНИ М и прочими разными забгорными группами, перемотанный синей изоляционной лентой, чей-то принесенный магнитофончик…

По жизни Олег руководствовался только верой в свою особую исключительность. Эта болезненная самовлюбленность его, ни к чему хорошему не приводила. Считая себя выше других, он быстро потерял интерес к определенным наукам; появилась академическая неуспеваемость. Вначале пришлось перевестись на буровое отделение, где требования к учебе и посещаемости занятий были на порядок ниже. Туда же он увлек и Ваню Жиркова. Главным своим занятием Кабаев по-прежнему считал не только бесцельное брожение по тем же комнатам общежития, где жили те старшекурсники, которые занимались фарцовкой.

Иностранцы, в основном негры с Африки, привозили из Европы некоторые вещи, в основном обувь. Им, надо было содержать большое количество киевских проституток. Кабаев начал тоже приторговывать для них некоторыми вещами…

В это время многие негры выглядели в этом общежитии очень нагло, и, казались, совершенно непугаными. Администрация настоятельно рекомендовала своим учащимся терпеть все их выходки, не ввязываться с ними ни в какие драки, потому как это всегда будет дороже себе; потому что могут вызвать в комитет госбезопасности, а там уже в любом случае по головке не погладят. Девушек с этого общежития давно уже перевели в общежитие во дворе техникума, по улице Анри Барбюса 9. Поскольку до того, — пока здесь обитали представительницы прекрасной половины человечества (О том славном времени здесь остались ходить настоящие легенды), не спасали никакие возведенные в коридорах перегородки, — их разбирали в одну ночь. Случалось, что раздетые девушки выпрыгивали с этажей… Насколько подобные сведения были правдой, теперь никто не собирался перепроверять. Многие годы, за этим общежитием прочно закрепилось звание «мужского монастыря»…

Теперь, по субботам сюда наведывались только проститутки…

…На следующий день Игорь снова занял исходную позицию под резным кленом. Миха снова обещал прийти, если, конечно, его бабушка снова не заболеет, как это случилось накануне. На этот раз Игорь решил не ждать Миху. Как только последний человек со спортивной сумкой за плечами скрылся за заветной дверью, он, выдержав небольшую паузу, и, преодолев в себе врожденную робость, направился в здание с большими окнами, поднялся на второй этаж, откуда доносились характерные удары, и предстал перед стеклянной дверью.

Дальше все было, как в тумане. Дверь ярко освещенной комнаты как-то вроде сама по себе отворилась. Кто-то звал тренера. Через весь зал к нему в коридорчик вышел невысокий, лысенький мужичок, и начал расспрашивать. Он ставил конкретные вопросы, желая разглядеть в этом нескладном пареньке, будущего чемпиона. Ему нужны были такие волевые ребята, с помощью которых он желал осуществить свои амбиции, которые не удалось реализовать, когда он сам был на ринге. Этот паренек, он видел, несколько дней караулил возле секции. Его давно приметили, стоящего одиноко на перекрёстке….

— Я беру тебя к себе, — сказал тренер. — Остальное все зависит только от тебя!

Свою первую тренировку Игорь не мог записать себе в актив. Боксерская «груша», звеня и шатаясь на цепях от неумелых ударов, толкнула, сбив его с ног. К нему тут же был приставлен умелый паренек, который быстро обучил его азам бокса. Остальное, ему пришлось брать тяжелыми изнурительными тренировками…

…Тренировки шли через день.

Он хорошо держал удар, этот мальчишка. К тому же Игорь научился бить жестко, сильно и акцентировано. Он быстро обратил на себя внимание своего тренера. После того как Игорь поколотил одной рукой какого-то малолетнего боксера, тренер ставил ему в ринг к нему только проверенных бойцов, которые уже давно занимались в разных секциях. Каждый из этих бойцов потом благодарили его за эти спарринговые бои…

Вернувшись в общежитие, Игорь развешивал в умывальнике свою мокрую от пота форму. После чего, ложился отдыхать или молча садился готовиться к завтрашним занятиям. Никто у него так не спрашивал: где он пропадает «унылыми декабрьскими вечерами»?..

В комнате теперь на него мало кто обращал внимания.

Осетин пропадал где-то в своих новых друзей, которых менял каждый день.

Потом случилось то, что заставило его бросить секцию. Очевидно, выпала не судьба ему стать великим боксером. Идя на тренировку, не справился с острыми приступами голода, которые всегда преследуют его после окончания занятий, и, рассчитывая в тот день только на легкую, субботнюю тренировку, плотно пообедал в столовке на углу напротив Бессарабского рынка. На его беду, в тот день началась подготовка какого-то опытного боксера к каким-то ответственным соревнованиям, и его поставили к нему в ринг, — и Игорь, отягченный пищей, стал легкой мишенью для мощных ударов боксера. После этого случая тренер как-то сразу охладел к нему; да он и у него к тому времени иссяк весь интерес к боксу. Жизнь в том бешеном ритме выбила его окончательно с привычной колеи, и он решил оставить секцию в пользу учебы…

Но это случилось уже после того, как он жестоко избил осетина.

…Он избил его в конце февраля, затеяв с ним в комнате какой-то нелепый спор о немецких танках. В таких спорах никогда нет правых, ибо они являются только прелюдией к выяснению каких-то мужских отношений. Игорь дважды сбил его с ног в комнате у всех на виду. После чего еще, выйдя с ним в коридор, нанес ему несколько сокрушительных ударов в челюсть. Потом вырвал у него с рук и тот стул, с каким Кабаев попер на него, чтоб компенсировать себе нанесенные побои в честной драке. Больше тот уже ничем ему не смог угрожать. Заполучив по «бестолковке», Кабаев отправился в умывальник освежать свою шальную голову…

Потом одессита отчислили за неуспеваемость.

Многие в душе с облегчением вздохнули.

…Я поднимаюсь по Лабораторной к Славистическому университету. Нет уже остановки троллейбуса «Дома Ульяновых», как и самого музея. Он разрушен, территория бывшего музея огорожена; жильцы соседних домов говорят, что там готовятся что-то строить. Это улица изменилась неузнаваемо. Построены современные, красивейшие здания. Но, как в прошлые годы, здесь много студентов. Теперь на Лабораторной учат переводчиков. Тогда здесь был другой институт, в котором, кажется, готовили медицинских работников для многих развивающихся в духе коммунистического интернационала стран…

Выше, по Анри Барбюса, напротив величественного пятиэтажного здания, похожего чем-то на разрушающуюся цитадель, постоянно торчали «уазики» милиционеров из РОВДе Московского района, выкрашенные в канареечные цвета. Не трудно догадаться, что в предвоенные, сталинские годы, в самых высоких точках города, демонстративно строились здания, которые могли послужить крепостями на случай войны. Здание, в котором с начала 30-ых годов прошлого столетия начали учиться будущие геологи, должно было господствовать над окрестностями Черепановой горы. Теперь, когда в этих местах достаточно много строят современных «высоток» — это помпезное в те годы здание, как-то сразу сникло, потеряло свой гранитный лоск, стало осыпаться во многих местах, постепенно заключаясь в железные клетки, чтоб к нему близко не подходили лишь по причине кричащей ветхости. Но по-прежнему оно внушает своим былым величием. К нему ведет красивая гранитная лестница, с двумя гранитными шарами внизу; величавый портик с квадратными колоннами, на который сейчас не взобраться по причине его крайней аварийности.

В грозные предвоенные годы, доблестные энкавэдисты вместе с милицией, должны были оборонять эту цитадель-крепость по Анри Барбюса 9. Рядом с этим зданием по Лабораторному переулку, над старым зданием своего общежития КГБе, современные чекисты возводят роскошное здание для СБУ (Службы безопасности Украины). Старого своего логова «символически» стараются не разваливать, очевидно, это для них имеет какой-то глубокий подтекст. Ведь особенной архитектурной ценности это строение не имеет; можно предположить, что они не желают разрушать какой-то светлый миф о своих знаменитых на весь мир предшественниках. Старую «брежневку» — по хозяйски — вписывают в ансамбль современного здания…

…По субботам в холе их общежития геологов, в котором проживали иностранцы, набивалось много любительниц африканской экзотики из числа местных жриц любви. (Кто верит, что во времена Советского Союза секса не существовало, тот может пропустить эти строчки, мимо своего внимания).

Иногда Жан и Мишель из далекого африканского Конго приглашали Игоря на второй этаж. Их комната была перегорожена пестрыми занавесками.

В негров можно было посмотреть телевизор; иногда они наперебой читали ему полные откровенностей письма от «своих» девушек. Подыскивая любую возможность втянуть этого парня в фарцовку, они предлагали ему продавать красивые женские сапожки, доставленные сюда прямо из Парижа. Африканцы ездили в свои страны именно через этот французский город. Это деяние в СССР, всегда преследовалось по закону, за что даже предполагался какой-то крупный тюремный строк, который совсем уж не входил в планы помешанного на романтике совсем еще юного героя. Романтик от мозга костей, — каким был этот парень, — Игорь естественно мечтал поработать в местах не столь отдаленных от города Магадана — но только отнюдь не за колючей проволокой…

Крупный Мишель был всегда серьёзен, а Жан, напротив, очень игрив и вертляв, как и многие другие представители этой чернокожей расы. Они оба, какое-то непродолжительное время, изучали язык «на котором разговаривал Ленин» в московском университете имени Патриса Лумумбы, — но все же больше предпочитали общаться с обывателями общаги с помощью элементарного мата. Это в них получалось виртуозно. В этом они оба напоминали тех многих детей, которые, впервые услышав в подворотне взрослые слова, начинают произносить их с завидным постоянством, как бы подражая взрослым дядям. Жан и Мишель матерились, как сапожники. При этом они оба любили девушек с группы, в которой учился Игорь. Это обстоятельство, — склоняло Игоря, к мысли, — служа, истинной причиной, почему негры пытались склонить его к фарцовке. Обе девушки могли под любым предлогом прийти тогда к нему в общежитие (якобы к своему парню), а потом незаметно скрыться в комнате негров. Влекомые безумной страстью, девушки потом проделывали это не раз, просто набравшись наглости.

Потом их раскусили; вспыхнул грандиозный скандал…

Это примерное б…во выглядело как-то дико в глазах советских учащихся и поддалось тогда самому безжалостному остракизму. Любительницы африканской экзотики тут же были сняты со всех занимаемых постов…

Но это уже была совсем другая история.

Жан ходил в кепке, на которой доходчиво было написано «US ARMY”. Когда Игорь просил у него покрасоваться среди однокурсников в этой видной кепке, Жан, показал пальцем на общежитие, в котором жили сотрудники КГБе, и потом произносил на ломаном языке, тщательно подбирая слова:

— Нельзья! Тебья отправьят в турьма!..

Путаны, могли находиться в их комнатах только до 23.00 часов, а потом должны были забрать на проходной свои документы и убираться на все четыре стороны. Это их, естественно, не устраивало; они предпочитали оставаться в этой бесплатной бордели до самого утра. Но в случае нарушения этого режима, их документы автоматически попадали в распоряжение органов. За этим строго следили. В общежитие часто заглядывал красивый краснощекий участковый. Общежитие на Летней было самой «горячей точкой» в его районе.

По выходным дням в вестибюле общаги собиралось много городских проституток. И тогда, в ущерб занятиям, администрация вынуждена была снимать с занятий какого-то студента, и командировать его на помощь престарелой вахтерше. Впрочем, бывало так, что за практически недоступные в СССР жвачки, студенты, живущие на первом этаже, сами открывали проституткам окна.

…Это был день, когда Игорь, удобно умостившись на стуле вахтерши, рассматривал журналы посещений, собранные в ящиках стола за многие годы. Одни и те же фамилии фигурировали в нем на протяжении многих лет, перекочевывая с одной страницы на другую. Молодой человек настолько увлекся этим занятием, что даже не заметил, как на нем задержались взгляды коменданта Кирилловича, и краснощекого участкового.

Комендант, — сладострастного типа коротышка, с уже обозначившимся брюшком, — обладал «обалденным», как тогда говорили, голосом. Весь день он мотался по этажам, и орал, как в лесу. Негры принарядили его в джинсовый костюмчик, что придавало ему вполне товарный по тем временам вид…

— Ну, как, подойдет? — Подобострастно, спрашивал Кириллович, заглядывая в глаза красивому милиционеру.

— Слишком молодо выглядит, — отвечал ему участковый.

— Ну, что же я могу поделать? — Разводил руками Кириллович. — Все остальные давно на занятиях…

— Ладно. Забираю его с собою, — заканчивая торг, говорил участковый. — Пойдешь со мной, — обращался он к парню, — это распоряжение коменданта.

— Можешь держать его до вечера! — Напутствовал их в спины, Кириллович.

Дорогой милиционер предложил ему знакомство.

— Можешь звать меня просто Володей, — сказал участковый.

— Игорь, — сухо сказал молодой человек.

Милиционер завел Игоря в здание РОВДе. На дверях они столкнулись с каким-то заинтересованным капитаном.

— Фу-у! Кого ты привел? — Скривил рожу капитан. — Он же еще совсем молодой!

— А кого я приведу? — Оправдывался «Просто Володя». — Все остальные давно уже на занятиях!

— Ладно. Веди его в комнату! — Машет рукою капитан. — Там уже давно все ждут!

В тесной комнате на стульях вдоль стены сидели разные обыватели. Молодого человека втиснули между ними. Сюда же, в сопровождении того же капитана, привели помятого мужика на вид лет под 35, в коричневом и дорогом по тем временам вельветовом костюме, — и тоже пристроили в ряду сидящих. Вошедшая за ними женщина без вариантов указала на вельветового мужичонку…

На этом проводимое опознание закончилось; все присутствующие начали шумно расходиться. Обыватели столпились у столика, где получали повестки, которыми нужно было отчитаться на работе.

Просто Володя остановил его такими словами:

— Ты остаешься в моем распоряжении до самого вечера. Побудешь у меня за понятого. Поедем проверять паспортный режим…

…Потом они ехали на троллейбусе на Казачью улицу; куда-то в сторону Голосеево.

В частном секторе, по съемным квартирам, обитали, так называемые, «лимитчики». Отметка в паспорте о прописке была самым уязвимым местом советских людей. Кто не выдерживал высокого темпа жизни в Киеве, — спивался, терял работу или вел аморальный образ жизни, с точки зрения властей, — те подлежали немедленному выселению за пределы города.

Армии лимитчиков были в Москве, Киеве и Ленинграде. Работая там — на заводах и фабриках по лимиту, — эти люди, как правило, выполняли самую тяжелую и малоквалифицированную работу.

В других городах было намного проще прописаться…

Здесь, перед глазами неискушенного юноши, жизнь предстала в самом худшем ее проявлении. Этот поход в народ, мог стать настоящим шоком для его романтических устремлений. Здесь, на Казачьей улице, душа прошла первое боевое крещение перед будущими битвами в вагончиках, казармах, палатках, которые придется ей пережить в кочевой жизни геолога. Да и не только…

Какой-то мужик живо гонялся за милиционером с единственным на всю комнату стулом, упрямо пытаясь усадить на него участкового. Милиционер ловко увертывался от его посильных услуг, в то же время предусмотрительно пятясь к дверям. На обильно усыпанном хлебными крошками столе, стояли пустые бутылки, пугая воображение количеством выпитого накануне спиртного. От запойного алкаша даже на расстоянии несло убойным запахом перегара. Просто Володя, плотно зажав свой нос пальцами, отворачивался, напрасно добиваясь ответа на один конкретно поставленный вопрос: «Когда же ты, наконец-то, устроишься на работу?»

Нижнего угла в этом странном жилище давно уже не было, и через дыру хорошо просматривался описанный только недавно выпавший снежок.

Так и не добившись от алкаша никакого ответа, — они покинули его грустное убежище. В темпе вальса пробежались еще по нескольким известным милиционеру адресам, где какие-то грустные женщины открывали им двери, давали посмотреть какие-то паспорта; при этом все они, заметно, волновались. Милиционер что-то говорил им, а они согласно кивали головами. На этот раз им, по-видимому, проносило. Что будет на следующий раз? Об этом никто не мог предвидеть…

Похоже, что перед Московской олимпиадой происходила какая-то обязательная профилактическая проверка, и пока никто не собирался отправлять их назад в родной колхоз «Большое дышло», откуда они удрали сюда, покорять этот большой город. В самом конце этого действа, парень спросил у милиционера:

— Кто эти люди?

— А, так, лимитчики, — как-то равнодушно, будто речь шла вовсе не о людях, ответил ему милиционер, и тут же поспешил перевести разговор в иное русло: — У тебя осталось на сегодня немного времени? — И получив утвердительный ответ, продолжал: — У меня там накопилось много разных дел. Ты б не помог мне разнести повестки?.. За эту услугу я смогу тебе прикрыть любые пропуски занятий…

— А в милиции можно научиться боевому самбо? — Неожиданно для самого себя, спросил Игорь в милиционера.

В этом возрасте, все молодые люди максималисты. Им хочется быть самыми, самыми…

Просто Володя на какое-то мгновение задумался.

— У меня есть знакомый тренер, — после небольшой паузы заговорил милиционер, — считай, что тебе очень сильно повезло… Я охотно помогу тебе. Только ты мне на первых порах будешь помогать разносить повестки. Ладно? — Получив знак согласия, продолжал уже смелее: — Потом мы выпишем тебе удостоверение внештатного сотрудника милиции…

Доехав до остановки «Ульяновых», они вышли с троллейбуса и под аркой через дом пошли на улицу.

— Зайдем ко мне, — сказал милиционер. — Возьмешь у меня повестки, которые нужно будет разнести.

В Лабораторном переулке, милиционер провел Игоря в какую-то комнату на первом этаже.

Оказавшись в небольшой комнатке, с наносом казенной опрятности, — со столом и стульями вдоль стены, — Володя взялся звонить по телефону. Звонил он, по всему, какой-то знакомой девице, поскольку разговор велся в очень игривом тоне. Смех ее свободно проникал через трубку даже в эту небольшую комнату.

— Что не говори девушке, а она все смеется. Только не молчи, этого они не любят, — Начав с одной, и распространив свой вывод на всех, говорил Володя, ложа трубку на рычажки аппарата. — Теперь будешь всегда приходить сюда, брать повестки, и разносить их по адресам указанным внизу под фамилией, — закончил говорить милиционер.

…Две недели после занятий Игорь регулярно являлся в эту комнату, брал повестки и добросовестно разносил их по обозначенным в повестках адресам. Он не спрашивал у Володи: зачем этих несчастных вызывают в милицию? Что они сделали такого плохого для советского режима? В этом деле Игорем руководило только естественное стремление каждого молодого человека выглядеть как можно сильнее. Это не эгоистическое желание посредством драк завоевать себе место под солнцем, а всего лишь жгучее желание научиться защищать себя от Кабаевых…

По каждому адресу Игоря встречали разные за своими характерами люди. Все они вначале очень доброжелательно были расположены к нему; встречали дежурною улыбкою… Но вот получали от него небольшой клочок казенной бумажки, быстро пробежав по ней глазами, их лица тут же искажались страхом…

Выйдя на свежий, морозный воздух всякий раз Игорь старался стряхнуть с себя эти тяжелые впечатления. Он хотел только достигнуть поставленной цели, изучив свое самбо, а потом перестанет ходить по этим адресам. Совесть настойчиво подсказывала ему, что он делает что-то не так. Его настораживало, что Володя не торопился знакомить его с тренером. Однажды Игорь, поборов робость, напомнил Володе о своей просьбе.

— Ах да! — спохватился милиционер. — Тренер ненадолго отправился в командировку. Ты походи так. А пока мы сделаем тебе документы внештатного сотрудника милиции. А к тому времени и тренер подъедет…

Игорь понял, что Володя обманывает.

…Его впустила еще молодая женщина, с каким-то уставшим лицом. Получив на руки повестку, она позвала на кухню:

— Лелик — это, кажется, к тебе!

В дверях появился Лелик. Выпуклое, запухшее от беспробудной пьянки лицо…Осовёлый взгляд застигших водянистых глазёнок не сулили ничего хорошего. За ним появилась какая-то приблизительная копия, выглядевшая намного помоложе. Наверное, сын…

— Мент, поганый! — произнес Лелик, и пошел навстречу к нему, придерживаясь за стену.

— Мент поганый! — пискнул сын, и отправился в путь по другой стенке.

Они брали его в клещи так, словно Москву пытались взять панцирные дивизии Гудериана. От неожиданности, Игорь попятился назад, нащупал пальцами за спиной дверной замок, крутанул защелку и стремглав выскочил на лестничную клетку….

Это была последняя в его жизни повестка, которую он отнес за милиционера. Не разнесенные в тот день повестки — он просунул в щель под дверь его комнаты…

…С тех пор прошло совсем немного времени. Игорь записался в библиотеку, и начал активно наращивать духовную мускулатуру. Что сразу же стало давать отдачу. Помогло какой-то незнакомой девушке вернуть себе стипендию, которую она случайно обронила, и уже отошла от этого места на почтительное расстояние. Тогда Игорь догнал, и отдал ей деньги. Накормило бродяжку в «Кулинарии» напротив остановки «Ульяновых» — Игорь дал ему три рубля на то, чтоб тот купил себе пельменей, и не вылизывал за посетителями тарелки…

В «Кулинарии» питались немногие. Больше предпочитая кафе «Лыбидь», что находилось как раз напротив «Палаца культуры Украина». Там в одном из четырех залов, можно было за небольшую плату, сносно, по тем меркам, пообедать после занятий, чтоб потом отправиться оттуда прямо на Крещатик, где, затерявшись в многоликой толпе пешеходов, плыть в человеческом потоке, высматривая среди пешеходов красивые лица юных киевлянок. Особенно весною, когда в Киеве расцветали каштаны и в школах начинались выпускные экзамены. Школьницы тогда ходили по улицам в нарядных белых фартуках, что всегда придавало древнему Киеву особенный, не с чем не сравнимый шарм вечно юного города…

…Неожиданно он встретил Просто Володю возле 150 отделения связи на Красноармейской улице. Была весна; был май месяц, он очень спешил в библиотеку. В руках Игорь держал подлежащие сдаче книги.

— Чё ты больше не заходишь ко мне? — Голос милиционера звучал так, будто они расстались на той неделе.

— А я вот… в библиотеку записался, — смущенно отвечал Игорь, протягивая к милиционеру подлежащие сдаче книги.

Он даже почувствовал за собой вину, что больше не является к милиционеру.

— Конечно, — сказал невпопад милиционер.

На этих словах, они расстались теперь уже навсегда…

…Теперь все эти улицы застроены новыми ультрасовременными зданиями. Как-то сразу, словно грибы после дождя, для меня выросли дома по Лабораторной улице. Я ведь многое время отсутствовал в Киеве. Город для меня, как первая любовь, которая не забывается. Многое здесь еще строится и перестраивается. Сильно изменилась почему-то так и не переименованная улица Мыколы Щорса.

По-прежнему высится на вершине лишь здание геологоразведочного техникума, с одряхлевшим портиком и квадратными колонами. Теперь в этом постаревшем уже строении находится Славистический институт…

Я иногда захожу сюда, — на один из перекрестков своей памяти, — чтоб окунутся еще раз в атмосферу своей юности. Я рад, что жизнь дарит мне еще один шанс увидеть любимый город снова, и снова, чтоб сравнить его и оценить в нем все те перемены, которые несет ему это новое для него обновление…

19 сентября 2007 года.

Очищая использованный, архивный бестиарий, послуживший для написания многих расшатывающих статей в то, недалекое время, когда Украину тащили на заклание в создаваемую нью-рос. империю. Эпический колониальный удав, состоящий из тысяч колец агентов "русского мира" (сек. сотов), силился поглотить нашу страну. Удушенная в смертельной хватке жертва, заглатывалась под соусом "привычной коррупции".

Львиная доля денег, "выводимых" путем распила бюджета из экономики, «зарывается» здесь же, под Киевом, в созерцаемых огромных гетто чиновников-нуворышей.

Украинцев делают соучастниками политической аферы века: они собственными руками, под присмотром «донецких» смотрящих, уничтожают собственную государственность. Так уже не раз происходило в истории. Новые поколения украинцев принуждали на новый «переяславский» договор. Это отвечало бы историческим стандартам, когда украинцы «завоевывали» сами себя, продлевая строк московского владычества в Украине.

Уворованное у будущих поколений, "зарабатывается" очень легко: территория под Киевом, буквально напичкана «американскими — вечно зелеными — деньгами».

Моя женщина занималась ландшафтным дизайном. Жанна берет заказы у богатых клиентов, в небольших городишках, — Ирпень, Буча, Петропавловская Борщаговка, — и я, хоть и не всегда с огромным желанием, отрываюсь от письменного стола, чтоб отправиться на страду: «косить бабло на изумрудных газонах, как обычно, в сосновых борах», — говоря языком продвинутой молодежи, — и в прямом, и переносном смысле. На вырученные, таким способом, несколько сотен гривен, мы можем, в самые ближайшие выходные, колесить по всей Украине. Чернигов, Канев, Умань…

«— Ты никогда не был на море?» — в продолжение этой темы, спросила Жанна, однажды. — «Побывал… в одно время в Коми АССР, — говорю, — на южном побережье… Северного Ледовитого океана… И, еще — видел залив Балтийского…», — отвечаю я. — «Появилась возможность побывать на северном берегу Черного моря, — продолжает Жанна. — Заказчику, срочно, потребовались (название растения). Отправляемся, на выходные, в Одессу. Погуляем по городу, посидим на Дерибасовской — поговорим…»

В общем, перебирая свои записи, я отыскал несколько строчек, оставленных после этого путешествия. Эта не совсем дневниковая запись, показалась мне, не безнадежной, в смысле "переработать" ее в литературу. «14. 09. 2013 г., мы отправляемся к «Жемчужине у моря». Хотим убедиться в том, что Одесса: существует, таки да! О чарующем обаянии которой, говорилось так много. Надо убедиться, что этот город у синего моря, не является чьим-то досужим вымыслом. Обветшалой пропаганды, из какого-нибудь недалекого советского прошлого.

Станет возможным сказать и свое веское слово об Одессе… Приобщаясь, так сказать, к общему литературному процессу. Прошвырнувшись по Дерибасовской, сфоткавшись у Дюка, продефилировать по Французскому бульвару и поглазеть на морские, бирюзовые просторы, оказавшись на знаменитой Потемкинской лестнице.

А опосля, завалиться в гостиничном номере, с Жанной, и заниматься с нею любовью. Что мы делаем всегда, после посещений разных достопримечательностей, с завидной постоянностью, не один год к ряду, путешествуя по городам и весям. Романтики много не бывает. Мы многое повидали в наших жизнях, с мудрено закрученными сюжетами. Чай уже не маленькие…

Одесса, на нашем пути, смотрится завидным трофеем.

…С тех пор как я познакомился с этой женщиной (и: поэтессой (http://www.stihi.ru/readers.html?janin68.), знающий толк в несомненных авантюрах; долгий период пожившей в солнечной Испании (в Каталонии, недалеко от Барселоны), и, к сорока своим годам, вернувшись в Украину: на круги своя.

Она была страстным любителем приключений, секса без ограничений; обретя в том: едва ли не смысл жизни. В жизни она перепробовала много чего; впрочем, иногда в разговорах, что-то прорывается сквозь некоторые табу: «об этом широко не распространяться». Она любительница пудрить мозги своим мужикам, и оставалась, всегда, очень довольна собой, если у нее это получалось. Она много, как и всякая поэтесса, приукрашивала свою жизнь всевозможными прибамбасами. Она заверяла меня, что подрабатывает в Национальном банке: присматривает, в этом учреждении, за цветочными горшками. Иногда она кому-то звонит (говорит, что в посольство Испании) и долго разговаривает, с какой-то женщиной, на испанском языке. Это — интригует. Потом, я понял, что этот стиль поведения, очень разумный, для всякой опытной женщины: сделать своему мужчине приятно, чтобы он сделался более обходительным к ее потребностям. Жанне такой стиль поведения импонировал, как никому другому.

«Поможешь как-нибудь пробраться в Национальный банк, — в эту подозрительную, контору?», — напрашивался я, в гости, к нашим банкирам. — «Ты не грабить ее собрался? — шутила. — Туда не пропустят без документов», — продолжала, уже серьезно. — «Плохи мои дела. — Искраивал я, недовольную мину на лице. — Хотелось бы, вблизи, познакомиться с работой этого рассадника денежных знаков». — «А как ты насчет потратить немножко купюр в ближайшем супермаркете?» — спрашивала Жанна, чтоб сбить мой напор. На это стоило соглашаться. С деньгами своих мужчин, она не привыкла церемониться. Как, собственно, и со своими, тоже.

Жанна россиянка, с какими-то, незначительными примесями, польской крови, которую она унаследовала от одной, своей покойной бабушки, очевидно по материной линии. Она, также, взяла себе ее гордую, польскую фамилию, в качестве литературного псевдонима.

Крупные черты лица, выдают в ней россиянку до мозга костей, и, вообще, ее фигура склонна к легкой форме корпулентности; она — дама бальзаковского возраста, которая не потеряла живого интереса к жизни. То есть к мужчинам, как ее опорной части. Польское начало в ней, практически уже не проявляется. Отталкивающее, скрывается, дезавуируется, прячется от окружающих посредством обаяния и постоянного желания быть востребованной. Мы чувствуем обоюдно, примерно, одного и того же возраста «молодыми людьми», что помогает нам бесшабашно проводить время в путешествиях.

— Люблю таких мужчин, которым слегка за пятьдесят, — рассыпаясь в комплиментах, говорит Жанна. — Те, кто выглядят моложаво, как бы не чувствуют груза прожитых лет. У них: ничего никогда нигде не висит. А, ведь на тебе далеко за сто десять кэге живого веса!

— Ты безошибочно отыскиваешь подход к мужчинам. Что значит, огромный боевой опыт, — с ухмылкой, пытаюсь придать цену своим словам.

Отец, у нее, был летчик; чистокровный русак. Она считала, что всем обязана именно ему. Воспитывалась она в Архангельской области, у своих: дедушки и бабушки. Она посвятила этим воспоминаниям одно трогательное стихотворение. Она часто сравнивает себя с Алисой из сказки Кэрролла.

Окончила помимо каких-то обязательных институтов, еще какие-то испаноязычные курсы; училище народных промыслов; писала спичи донецким кавээнщикам. Отправлялась, ежегодно, вожатой в пионерские лагеря. Даже когда уже была замужем.

До замужества, она проживала в Донецке. С мужем — в Житомирской области. Я это понял, рассматривая ее семейный альбом. После — с матерью и отчимом-профессором на Донбассе.

С замужеством, у нее не сложилось, из-за отсутствия детей.

…С тех пор, Жанна путешествует…

…Поддавшись какому-то социальному призыву, она, вслед за ордой донецких захватчиков (заполонивших собою Киев и Украину), «припутешествовала» в Ирпень; нашла занятие по душе — ландшафтный дизайн. И — меня, естественно.

Короче, мы живем и путешествуем, вместе не первый год.

…В Одессу мы прибываем уже в сумерках, отыскиваем отвечающую самым скромным запросам гостиничку, закупаем в ближайшем гастрономе продуктов на два дня, — и, — в потемках, — устраиваем ужин при свечах.

Славный праздник себе, который навсегда поселяется в нас, — пусть простит мне, почти святой Эрнест за такое сравнение (это в его стиле). Другие слова, просто не приходят в голову при этих обстоятельствах, особенно, когда речь заходит об Одессе-маме. Чтобы отобразить всю гамму переполняющих чувств.

Одесский говорок, таки да! Даже не сам говорок, как таковой, а именно то, гурманское, послевкусие от него, остающееся в памяти об этом событии…

Единожды, мне посчастливилось услышать, — на конечной остановке какого-то там, одесского транспорта, — когда общались между собою два коренных одессита, простые водители. Сложно передать свое внутреннее состояние, когда я их слушал. Это: внутренний восторг и овации. Это — эстрадное выступление всех артистов-одесситов: Карцева, Ильченко и Жванецкого на одном концерте! С шумом морского прибоя, одномоментно, послышатся голоса: Утесова и Марка Бернеса… О шаландах полных кефали.

Да, что там?.. Идешь по городу, словно путешествуешь по страницам любимых книг. Пастельные, теплые полутона, разливаются перед взором во всю ширь Пушкинской улицы. Разукрашенные ажурными тенями тротуары от нависших платанов. Они словно исполины-атланты, которые подняли над головами свои могучие руки, с растопыренными пальцами, чтоб поддерживать небосвод, голубой.

Я фотографирую все подряд — голубую синагогу; надпись: «Человек без матраса жалок» на какой-то случайной стене; Остапа Бендера и Кису Воробьянинова из папье-маше у кафе-шантана; дворы и дворики, в которые заглядываю.

Вокруг — тучные стада выпасающейся романтики. Той самой, легко узнаваемой. Когда мы были пацанами в 70-х годах прошлого столетия, мы увлекались блатными шлягерами: "Одесситов", которые были записаны на моем магнитофоне «Воронеж», который безнадежно сжег один мой одноклассник.

…Ходим по Малой Арнаутской (вся контрабанда делалась именно здесь!), и Мясоедовской, о ее «маленьким дворикам», которые подметают «старенькие дворники» для того: "чтоб сияла улица моя"…

На пути к памятнику Дюку и Потемкинской лестнице (на ней всегда будешь высматривать детскую колясочку, увиденную однажды в кинофильме «Броненосец «Потемкин»»); к Морскому вокзалу, минуя Привоз, еще раньше Оперный театр. Не забыть о «Гамбринусе», о котором прочитал в одноименном рассказе, когда-то давно у А.И. Куприна, у которого брал много в свою литературную будущность.

Вся Дерибасовская — сплошной уютный кабачок, — красивые столики стоят прямо на улице. К стволам деревьев над головою прикреплены скворечни, к которым приложена потешная надпись: "Дача".

Я, облачен, в футболку: «Я люблю Одессу», купленную за какую-то сотню гривен на ступеньках какого-то запыленного перехода, у одной бойкой, толстой, одесской торговки.

После того, как однажды на Крещатике, я, в шутку, «угрожал» Жанне, что однажды наряжусь в «вышиванку», — она постоянно заботится, чтобы у меня имелся приличный набор футболок. Любая одежда мне к лицу, поэтому проблем у нее нет. У вышиванке, я выглядел бы «щирым украинцем», как предки — мелкая казацкая старшина. Донецкая россиянка, применяет мягкий имперский способ борьбы с украинским «буржуазным национализмом»?..

Мы сидим на Дерибасовской, жуем хрустящие круассаны; в стаканах возле нас покоится, насыщенный алым цветом, прохладительный напиток, который в этот солнечный день, имеет все признаки эликсира жизни.

Жанна ведет духоподъемные разговорчики, прибегая к излюбленному своему обаянию. Лесть, как сентябрьская, бархатная теплынь, проникает в наше настроение. Жанна делает это изысканно, зная с чего начать. Литературная тема, в этот солнечный день в Одессе, на Дерибасовской — самое то, чем можно усилить ощущение внутреннего комфорта. В преддверье холодов, когда вокруг много прохладной сырости, она, обычно, много рассуждает, о строительстве «собственного дома» на Обуховской трассе. Сразу же: на душе становится как-то теплее и уютнее. Со временем я стал снисходительнее относиться к фантазиям поэтессы, понимая, что невинная ложь в ее исполнении, ничто иное, как способ усилить ощущение счастливо проведенного времени.

— Твои произведения сейчас на сайте читает Иван Д….ч. — Жанна явно привирает, при этом, не моргнув глазом, но мне все равно приятно слышать музыку этих слов. — Это я порекомендовала ему зайти на твою страничку, через одного из своих, постоянных заказчиков, — говорит она, не предполагая, что я не существую для официальной литературы. Как и для ее надутых пропагандой корифеев.

Д…ч, один из столпов официальной литературы. Академик, и т. д. Однажды, я наблюдал его в телевизоре, окруженного свитой «літературознавців», каких-то совсем уж высушенных, словно мумий, дамочек. Они обсуждали свою литературу, которая была атрибутом колониальной системы, всегда играя в ней роль кремлевской пропаганды. Установившийся в 90-х режим кормления сек. сотов, относился к таким монстрам официальной литературы, как к кому-то родному. Им (при тоталитарной системе) выпестовали «своего читателя»; они обслуживали его до сих пор. Они составляют интеллигенцию, а по сути дела — постколониальную элитку.

Однажды, в «Будинку Письменників», я стал невольным свидетелем какого-то обязательного действия, на котором присутствовал отставной Генеральный прокурор Украины, Медвидько. Одиозная личность. Самый высокопоставленный сек. сот, которого мне приходилось наблюдать в самой непосредственной близости. В системе кормления сек. сотов, сложившейся на то время в Украине, официальные мероприятия определенного уровня, требовало обязательного присутствия «свадебного генерала». Пользуясь либеральностью современных порядков, заняв место за спиной Д…ча, я заполучил возможность наблюдать с тыла его седую, и гривастую, голову. Награждали молодежь, отмеченную какой-то литературной премией, какого-то канадского мецената? Или — то было не в тот раз? Все перепуталось уже в моей голове. Впрочем, слушал вполуха. Все больше, вполголоса, болтал с каким-то бывшим журналистом, которому литературное ремесло, служило возвышением на поприще гос. службы. С другой стороны стола, как бы уравновешивая позиции, восседало еще одно литературное светило — П…ко, — автор популярной песни.

Отвечаю, Жанне:

— Мне безразлично: читает Д…ч, или не читает, мои романы. К режиму кормления сек. сотов, я не имею никакого отношения.

— Как ты к Л. К…ко относишься? — спрашивает, она.

— Да, никак, — лениво вливая в себя напиток, сказал я: — О чем можно говорить, если я и прочитал из ее прозы всего несколько строчек. Мне не понравилось. Стихи — наоборот. Не в том смысле, чтоб козырять сим, как это делает разная «интеллигентная» шушера, чтоб не казаться неучами.

Как-то я отправился на фестиваль, который устраивается в самом конце весны на Співочому полі, что находится у стен знаменитой Лавры. По дороге туда, в сужающейся горловине прохода, увидел развалы с книгами. Вся украинская книжная продукция, уместилась на небольшом стеллаже. Я, конечно же, воспользовался предоставленным случаем. Не стихи, и тем более проза, знатной поэтессы, не вызвали во мне бурлящей внутренней реакции, как в свое время стихи Николая Рубцова, с которым они учились в одном и том же месте в Москве, примерно в одно и то же время. Поэзия Рубцова, постоянно исключаемого из вуза (так — похоже — и не закончившего его (диплом выдали после выхода сборника стихов)) — это потрясающая глубина. Здесь примерные строчки, которыми можно заполнить учебники пятого класса, чтоб выучить школяра грамотно писать. Вообще, я не пожалел, что остановился. Одна официальная писательница внесла в название своего фирменного произведения слово «секс» (я не сказал, Жанне, что одно предложение в этом романе тянется бесконечно. Тяжело «переваривать»). Сразу же, у меня сложилось впечатление, что исследовательница, похоже, живого мужского члена в руках не держала, а после упомянутой в тексте «філіжанки кави», мне подумалось, что: писательница заправляет мужской член вилкою.

О своих впечатлениях, я весело рассказываю, Жанне.

— Какой же выход? — растерянно, спрашивает она.

— А, никакого. Я умру, под забором, — с грустью в голосе, разыгрываю, я.

— Я не дам тебе там умереть, — задумчиво, отвечает Жанна. — Мы поселимся с тобою под Одессой. У меня здесь есть один знакомый… — снова, весело, затараторила Жанна. — А весной мы отправимся в Закарпатье. Когда зацветет сакура. Василий Васильевич давно меня приглашает…

…Мы неспешно возвращаемся, по Пушкинской, словно под ажурными триумфальными арками, скрестившихся над головами, веток. Идем под тенистыми одесскими платанами. Темно-голубые тени, распластавшись на тротуарах, создают особенную атмосферу городского уюта. Первый день проходит в Одессе…

…И остывающее море, в Аркадии, волнами выгибая свои бирюзовые спины, ласковым и нежным зверем, трется о наши ноги…

…По дороге в гостиницу, я все еще заглядываю в крохотные одесские дворики, пытаясь увидеть там литературных прототипов блатных песенок и известных литературных воспоминаний.

Мы оба в восторге от этого города.

На ж-д вокзале, Жанна все еще твердит:

— Мы, обязательно, поселимся в Одессе. Я буду заниматься ландшафтным дизайном, а ты будешь мне помогать… — Что звучит: как самая высокая похвала этому замечательному городу.

Скоро пришла новая весна, и Жанна, неожиданно, устремилась на свой Донбасс. Туда явился «русский мир» за своими жертвами.

Оттуда в Киев, хлынули новые путешественники, и заполонили собою хостелы в столице.

Скоро я тоже отправился в Донецкую область, на самоходном орудии.

2017

После Донбасса у него случалось, что сильно подскакивало давление, — и тогда, в голове, возникали разнообразные мельтешения, провалы в некую пустоту и ощущения непосильной тяжести в грудной клетке, когда сердце забивалось в какой-то непрекращающейся дрожащей лихорадке. При нагибании и резком выравнивании (насколько мог), перед глазами возникала пустота, отдающаяся в затылке, а в сознании начинали кружиться золотистые мошки. Он не мог ходить, — но почему-то, словно испытывая себя на прочность, начинал бродить по саду. Он не мог работать, ни физически на огороде, ни уходить в свои длительные творческие экскурсии, — но делал и то, и другое, поддаваясь известным рискам; словно нащупывая ту самую невидимую грань, за которой прячется конечная неизвестность. Он был экзистенциалистом по своей натуре. Стенокардия всякий раз превозмогала его настойчивое упорство, и ему приходилось ложился на раздвижное кресло; пить таблетки и ждать пока внутренность грудной клетки очистится от этой злобной тяжести.

Но, в следующий раз, ему, все-таки, придется отправиться в районную больницу.

Вокруг уже устоялась звонкая, поэтическая осень: с ее умеренным обволакивающим теплом; с золотыми разводами лесов на горизонте; торчащими над дорогами тополей, с их сухими пепельного цвета листьями, ведущими в районный центр; скошенными и убранными обширными нивами. До зимы еще оставалось уйма времени; не стоило себя натруживать работой на огороде или в саду. Урожай был уже в целом, и, почти что, собран, дожидаясь своей участи в заполненных на зиму закромах; оставалось только убрать из грядок свеклу и капусту — но до устойчивых морозов можно было не торопиться. Оставалось подготовиться к подледной рыбалке; он жил будущими ощущениями. Создавая себе слащавую иллюзию предельно насыщенной жизни, без каких-либо мечтаний о славном будущем; жизнь исключительно только светлого настоящего, которое не заканчивается никогда. Он, его лицо и его мысли, облаченные в слова, должны были олицетворять эту поступь уверенного в своих силах мужчины, достигшего высокого потолка в своем интеллектуальном развитии, то есть — мудрости.

В М. больнице его определили в кардиологическое отделение. Сутки он пробыл один в палате только что пережившей евроремонт. Как и вся больница, в целом. За окнами — отгорали последние яркие краски на клумбах. Садовники, готовясь к зиме, уже обрезали розовые кусты и выкорчевывали любимые здесь чернобривцы (бархатцы), чтоб свезти их на тачках в компостную яму. Розовых кустов было слишком много: от бледных оттенков (в большинстве) до алых цветов — и ему подумалось, во время своей первой, запоминающейся прогулки, что летом розы придавали этому двору видимость настоящего розария. Медленно обходя округлую клумбу в центре двора, сформированную, ландшафтным дизайнером, вокруг нескольких плотно прижатых друг к другу, туй. Под стеной — возвышались роскошные, голубые ели.

В глубине двора был высажен большой сад, оккупированный современными сортами яблонь и груш.

Он походил среди них по асфальтированным дорожкам, не имея возможности посидеть под сенью фруктовых деревьев, каждый раз был вынужден возвращаться к своему, кардиологическому отделению, на солнечной стороне которого, со стороны города, стояли скамейки; рядом с продолговатыми прямоугольными клумбами, с формирующими насаждениями пионов, ирисов, хостов и крупных желтых чернобривцев.

Капельницы ставила Валентина, девушка-женщина, только что вступавшая в зрелый возраст, и обжившаяся в нем своим первым ребенком, сыном. Приняв от Него яблоко, как и подобает Еве, как дар из божьего сада, она сопроводила сие действие женским, кротким взглядом, словно предлагая ему поухаживать за собою.

— Яблочко было вкусное. Моему сыночку очень понравилось. — Сказала она на следующее дежурство, обрисовав картину уже сложившегося быта.

— Очень рад, что понравились, — сказал он. — Это, Золотой ранет, из моего сада. В этом году яблоки уродились на славу. Еще принесу.

Он нашел этот домик и этот сад в Интернете, когда вернулся из Донбасса. За два года он обжился на оккупированной собою территории, словно в Живом уголке.

Он поселился в «Живом уголке», как в шутку привык называть свой домик среди деревьев, который населяли: зайцы и белки, ужи и ежи, кроты и мыши, сойки и соловьи, дятлы и синицы, скворцы и воробьи… Много всякой живности всегда копошилась в траве и листве, ползало у него под ногами; постоянно выдавая свое неудовольствие, если ему приходилось оспаривать права на свой урожай ягод, овощей и орехов. Вся эта дикая орда дружно отбирала у него свою часть, и считала, что это правильно. Добрый бог в его имени, очевидно, приучал его заботиться о всякой сущей твари своей. Все, что убегало из близлежащего леса в этот поселок, спешило к нему. Как и в прошлой жизни, до Донбасса, в его судьбе, были заинтересованы лишь сексоты и прочая конспирологическая нечисть, наплодившаяся на его земле российскими имперскими специальными службами, словно головастики в теплой воде. С ощущением парения над судьбами жертв, на крыльях вмененного им всевластия, которое давалось им принадлежностью к секретной службе. Они заполняли свою жизнь в интрижках, в которых жертвы дарили им жилье к 26 годам, «удачно» завербованную под жену супружескую пару, и таких же детей. Те, оставались уже рассекреченные им, без всякого превосходства, с уже доказанной виной, его окружением. С самого детства они вредили ему, превратив его судьбу в железный сплав любви и ненависти, добра и зла. Он был им всем рад, потому что только так открывается вид на все происходившее в той жизни. Теперь это были лишь разные зверушки.

Судьба приобретает те параметры, когда уже не надо что-либо исправлять в своей жизни, отправившись в изгнание на село, под присмотр очередного имперского альфа-сексота. Ему достаточно стало клочка земли, чтоб начать превращать его в свой островок спасения.

Приступы стенокардии уже не так часто душили все его желания, а, со временем, почти совсем прекратились.

За это время, он перебрал в памяти всех своих знакомых и все события с ними связанные. Он мог оценивать их теперь по-новому, восстанавливая в памяти те моменты, когда он поступал в соответствии со своими принципами или же по своей недальновидности, которая приводила к определенным последствиям. В молодости поступки бывают всегда значимыми, влияя на всю оставшуюся жизнь. С годами даже глупости мельчали, или он старался их делать такими. Что служило как бы ему покаянием в грехах. Это был назначенный судебный процесс, в котором он выступал и строгим судьей и подсудимым преступником и лукавым циничным адвокатом, который руководствуется только холодным рассудком. Сердце, как вместилище чувств, и разум, как холодная машина, всегда выступали на разных позициях.

Приходили девушки и женщины, потому как он взрослел всегда вместе с ними; они были разные и таких же оттенков кожи. Они все были брюнетками. С каждой из них, он беседовал и по долгу не отпускал их от себя. Со временем, они все же возвращались в свое далекое или близкое прошлое, возвращая его в новую реальность. Так проходили месяц за месяцем, на протяжении, уже, двух лет…

Первым к нему в палату подселили чиновника из районного управления по земельным ресурсам. Как оказалось.

За день общения он много узнал о этой сфере человеческой деятельности. Попытался даже воспользоваться плодами его участия.

— Раз положено — дадим. Все — по закону. Только сейчас, я знаю, земли свободной нет. Обещают выделить участок. Надо, сначала, обратиться тебе в поселковый совет.

Набор стандартных фраз, которые ни к чему не обязывают чиновника. Он знал это по собственному опыту: сколько должно пройти времени и пролито пота, чтоб добиться чего-то полезного от них для себя. Будут взвешиваться на особых весах его статус и его положение в обществе. Он был пришлым в этом поселке, следственно статусом никаким не обладал, чтоб получить землю. Этот статус, обычно, заменяет собранное сексотами досье; недавно один из них интересовался у него, при определенных обстоятельствах: как он относится к такому-то высшему чиновнику, сбежавшему в Россию после Революции Достоинства. Что, собственно, выдавало всю эту систему: сексоты потеряли его след. Они не видят его, и это обстоятельство успокоило тогда.

На следующий день, молодого чиновника отправили в областное медучреждение. Он оставил о себе приятное впечатление.

На его месте поселился Анатолий — молодой человек, работавший охранником. Как это сочеталось с его верой? Он был членом реформаторской церкви. Анатолий заболел пневмонией; его уволили с фирмы задним числом. Анатолий вынужден сам покупать себе лекарства. На это ушла вся его последняя зарплата. К нему приезжала зрелая женщина, как для матери — он представил ее — она слишком молодо выглядела, как для жены — выглядела, слишком, старшей его возраста. Она привезла Анатолию фрукты. Долго беседовала с ним, поцеловала на прощанье. Одетая по-сельски, но очень опрятно. В длинном фиолетовом платье, к которому пришиты одноцветные розочки. В вязаной своей шапочке, она была очень похожа на советских барышень из НИИ. Наверное, насмотрелась этого в фильмах, подумалось ему, глядя на нее.

В тот же день засели Диму — молодого человека, — прибывшего пройти ежегодное обследование, для получения ежемесячного пособия, по-инвалидности, в целую тысячу гривен. Дима был инвалидом по зрению; он видел лишь тридцать процентов, и зрение его постоянно ухудшалось.

— Это, мой отец, так подгадил, — поделился мыслью, этот, очень рассудительный парень. — Он видел лишь наполовину, и мне, в наследство, это передалось. А вот старшего брата — пронесло.

— Вот, как…

— Я был женат. Я взял ее с ребенком, — продолжает рассказывать о своей жизни, Дмитрий. — Старался, как мог угодить ей. Однажды она сказала мне: «Мне скучно. Я молодая, хочу гулять и веселиться. Я ей сказал: «Можешь идти, гулять и веселиться». Она — ушла. Теперь у нее, уже, двое детей. Живет с родителями, на другом конце села. Повеселилась.

— Ничего нового, — сказал Он, поощряя Диму к подобным рассказам.

— Приходилось много работать. Я работаю заготовителем. Пытаюсь, хоть как-то, крутится в селе. Не сидеть же, сложа руки. В том году засеял несколько соток чесноком. В том году сеял фасоль. Хорошо идет картофель. У меня хорошие сорта.

Так за разговором прошел еще один день. Анатолий лежал молча, словно в прострации. Ему дорого обходилось лечение пневмонии. Иногда он оживлялся, пытался настроить присутствующих на позитив своей веры. Но, он и Дима, не принимали это всерьез, так как все, что было связано с религиозными событиями, сочеталось в этой стране с ее грязной политикой, становилось уже греховным, по определению не настраивающего человека на позитив. Они съедали скоромный обед, больше состоящий из одного бульона. К тому же, совсем не соленого. В его миске, всегда оказывалась куриный окорочек — скромный подарок от местной власти, ветеранам Донбасса. Он отдавал его Диме. Сам же предпочитал питаться из магазина. На третий день — в палате появился бригадир рабочих, которые чинили и присматривали за железнодорожным полотном — массивный недалекий мужлан, с выдающимся животом. Его жена выглядела еще упитаннее его; с огромной растоптанной задницей. Ее лицо было таким же рубленным, как и его. Глядя на эту чету, сама по себе всплывала на ум поговорка: два сапога — пара. Она постоянно таскала ему еду из поселка, к которой он был очень охоч. Сложилось такое ощущение, что семья у них сложилась ради удовлетворения запросов своих собственных желудков, устраивая из пожирания ситных продуктов питания какой-то свой, варварский культ. Фамилия у бригадира была российская, и с виду он был типичный россиянин, и как подобает истинным россиянам в Украине, был сказочно прожорлив и по убеждению, как — собственно — и его жена, был ватник из ватников (то есть: обожал Путина и российский телевизор). После обязательных процедур, он — впадал в спячку обычно после поглощенной еды. И, если уж начинал дрыхнуть — то принимался так храпеть, словно черти в его животе таскали по кишкам якорные цепи.

На следующий день, они узнали, что он попал сюда после очередного перепоя, когда резко подскочило давление. Это случалось у него не впервой, поэтому он относился ко своей болезни со всяким медицинским пониманием: скоро он выпишется, и сможет отметить это как следует со своими товарищами. Жена возвратилась с аптеки, с целым пакетом лекарств, и, попрощавшись — до завтра, — вышла с палаты, словно утка, переваливаясь из ноги на ногу.

Они быстро познакомились с содержимым внутренней жизни бригадира. С утра до вечера тот твердил одни и те же мантры, выуженные из передач российского телевизора и собственного опыта. А еще больше, как агент влияния. Вспоминая службу в ГДР, в составе 33-батальона, который был расквартирован под Потсдамом. И, еще то, что когда-то во Львовской области, в горы убежали подопытные обезьяны. Явно напрашиваясь на сугубо российскую версию похождения видов. Схожие предрассудки ходили когда-то в Советском Союзе относительно жителей Закавказья и Средней Азии. Меняя свои утверждения местами, бригадир добивался полного внимания к себе (без этого он говорить не мог). Он привык, как истинный россиянин и бригадир, вести за собой контингент. Только с ним в одной палате находились не его привычное окружение. Это начало забавлять главное лицо этого рассказа, и, они, с Дмитрием, начинали весело хохотать, подтрунивая над бригадиром. Наперед договаривая конец им начатой истории.

— А ну-ка, Руслан, поведай нам, куда сбежали львовские обезьяны из 33 батальона? — С этого, и подобных, вопросов, скоро начинались все их разговоры в палате.

— Да. — Подпрягался Дмитрий. — Когда служил во Львовской области под Потсдамом! — При этих словах, круглое лицо Димы, в предчувствиях запланированного веселья, сразу же расплывалось в лучезарной улыбке.

— Вы не верите… — Огорчался бригадир. — Я же так слышал…

Снова приходила Валентина и ставила ему капельницу, это значило, что уже прошло три дня и она снова заступила на смену. Мир казался таким чистым как стены больницы после европейского ремонта. Как клумбы посредине двора. Как осенний сад в эту пору последнего осеннего тепла.

Счастью, казалось, тоже нет никакого предела. Оно никогда не кончиться, и станет таким же обязательным, каким оно было в тот день две тысячи восемнадцатого года.

2019