«Церемония жизни» — сборник коротких рассказов Саяки Мураты, за которые ее прозу высоко ценят в Японии. Милые и шокирующие одновременно они застают читателя врасплох и надолго остаются в памяти.
Переплетая смешное и ужасное, Мурата выворачивает наизнанку нормы морали и традиции общества, чтобы показать внутренний мир своих героев: изгоев и одиночек. Понять, где разворачиваются события — в современной Японии, в прошлом или в альтернативной реальности — порой бывает совсем непросто, так как персонажи часто кажутся до непривычного нормальными в пугающе необычном мире.
В своих странных и удивительных рассказах о семье и дружбе, сексе и близости, общности и индивидуальности Мурата задает прежде всего вопрос о том, что значит быть человеком в нашем мире.
ver 1.1 — восстановление структуры, оформление сносок, скрипты (Sergius).
Seimeishiki
by Sayaka Murata
Original Japanese edition published by Kawade Shobo Shinsha, Ltd., Tokyo.
Russian language translation rights reserved to Popcorn Books under license granted by Sayaka Murata arranged with Kawade Shobo Shinsha, Ltd.
Copyright © 2019 by Sayaka Murata
All rights reserved.
Cover photo by Frank from 5AM Ramen
© Д. Коваленин, перевод на русский язык, 2024
© Д. Коваленин, предисловие, 2024
© Издание, оформление. Popcorn Books, 2024
— То, что еще недавно считалось незыблемой нормой, за какие-то тридцать лет перевернулось с ног на голову. Лично я за такими скоростями не успеваю, вот и все. Как бы лучше сказать… Не отпускает чувство, что весь мир меня обманул!
Итак, вы держите в руках третью по счету книгу Саяки Мураты, выпущенную на русском языке. Буду очень рад, если не последнюю.
Первым ее мировым бестселлером стал «Человек-комбини» (2016) — компактная, но динамичная повесть, уже самим названием отсылавшая нас к проблематике «Человека-ящика» Кобо Абэ (1973). Но если у Абэ герой, как мы помним, озабочивался обустройством своего персонального ящика для жизни в трущобах огромного мегаполиса, — то главная (и, пожалуй, самая узнаваемая) героиня Мураты оттачивает свою систему ценностей и отношение к обществу, работая на полставки продавщицей в «аквариуме» круглосуточного минимаркета. И настолько радикально, как герой Абэ, из этого общества не выпадает. Изъясняется она современным языком, не чурается молодежного сленга, да и шутит вполне остроумно. Видимо, уже поэтому ее аргументы в пользу собственной нормальности в мире, который сошел с ума, звучат куда убедительней для читательской аудитории, нежели отрешенно-угрюмые исповеди — о том же самом, но из уст арестованного за бродяжничество токийского бомжа.
Так или иначе, взгляд на общество «из-за кассы в Пятерочке» оказался поистине снайперским, и в том же 2016 году «Человек-комбини» получил в Японии престижнейшую литературную премию Акутагавы.
Но вот что любопытно. Несмотря на столь оглушительный успех, реакция на ее книгу оказалась совсем не такой, на какую она рассчитывала. По признанию самой Мураты-сан, на дальнейших встречах с читателями — в Японии, а позже в Европе и США, — она не раз поражалась: как много людей, искренне сочувствуя героине, стараются тут же поставить ей диагноз! С какой охотой они готовы распознать у «бедняжки» ту или иную степень аутизма — и предложить свои советы по исцелению! Так же искренне забывая о том, что ни в одном из своих монологов героиня эта, Кэйко Фурукура, ни помощи, ни советов ни у кого не просила. Да и по сюжету японский доктор никакого аутизма у девочки не нашел.
Еще бы! Ведь настоящие аутисты не пытаются доказывать окружающим свою нормальность. И уж точно не пишут об этом книг. А героини Саяки Мураты постоянно ведут и с собой, и с другими этот внутренний спор, обнажая перед нами заскорузлые вопросы, которые когда-то и мы задавали своим взрослым, но не получали вразумительных ответов. А теперь мы сами стали взрослыми — и стараемся уже не говорить об этом вслух, тем более с детьми, да и вообще вспоминать об
Ибо
— Ой, мама, смотри, какая прелестная гадость!
Да, все мы родом из детства. Какие же факты о жизни автора неплохо бы знать заранее при чтении этой книги?
Родилась Саяка Мурата в 1979 г. в пригороде Тибы, одного из сателлитов Токийского мегаполиса. Навязчивая страсть сочинять и записывать истории проснулась в ней в 10 лет. В школе подвергалась буллингу за свою «ненормальность», из-за чего едва не покончила с собой. Но спасла ее именно тяга к писательству. Как сама же и признавалась впоследствии, она просто «заболтала» свое желание умереть, споря с ним на страницах собственных сочинений.
«Переспорила смерть?» — поражаются до сих пор ее восторженные почитатели.
«Нормальная творческая сублимация», — отвечают им на это суровые и опытные психотерапевты.
Родители Саяки-тян — люди консервативных взглядов и почитатели японских традиций из социальной прослойки, которую в том же Лондоне отнесли бы к классу upper-middle. Еще не высший, но уже чуть выше среднего (уровень, добраться до которого так отчаянно пытается муж-гурман из рассказа «Милое застолье»).
Девочку с малых лет воспитывали в традиционном ключе: обучали игре на пианино, одевали только в старомодные платья или еще более строгие кимоно. Все школьное детство мать мечтала о том, чтобы она поступила в приличный вуз и нашла там «достойного избранника».
Благодаря этому или вопреки, но училась Саяка на отлично. Поступив же в вуз, испытала настоящий шок, увидев, что большинство девушек вокруг нее и правда ныряло в дебри высшего образования с единственной целью: найти богатого жениха, женить его на себе и нарожать побольше детей.
На глазах у юной Саяки отец, человек жесткий, долго пытался заставить ее старшего брата выучиться на врача или судебного пристава (самые высокооплачиваемые «бюджетные» профессии современной Японии). В результате брат разорвал отношения с родителями, и эта семейная война затянулась на много лет, оставив в сердце Саяки незаживающий шрам.
По окончании вуза Саяка не стала выходить ни за какого «избранника», а устроилась на полставки (о, позор родительским сединам!) в магазинчик за углом — и все остававшееся свободное время посвятила писательству.
Почему она выбрала именно эту работу — можно узнать, погрузившись в повествование «Человека-комбини». Но сама сочиняльщица вжилась в свою героиню так, что даже после получения премии Акутагавы «не бросила спорта» — и продолжает время от времени подрабатывать в магазинчике неподалеку от дома, чтобы «держать себя в писательской форме».
А формой, равно как и выправкой, боги ее не обделили. Миловидная и воспитанная, умеющая вести беседу тонко и доброжелательно, хотя и цепко следящая за любым поворотом беседы. Способность мгновенно предугадать как мысли, так и действия собеседника (читай, клиента), отточенная на работе в комбини, переросла и в писательскую интуицию на страницах ее рассказов, которые она печатала с 2013 по 2018 год в солидных литературных журналах. Именно эти рассказы принесли ей в Японии долгоиграющий имидж «возмутительницы спокойствия», по резонансу вполне сравнимый с репутацией японского Антоши Чехонте или Зощенко наших дней. Именитые коллеги по писательскому цеху (Ре Асаи, Тиэ Като, Канако Ниси), упоминая о Мурате-сан в интервью или телевизионных ток-шоу, с нежным пиететом называют ее двуязычным прозвищем «Сrazy Саяка».
Или, по-нашему, Девочка-Бзик. А по версии журнала Vogue Japan — еще и «Японская женщина 2017 года».
Вторым же из ее мировых бестселлеров, переведенных на русский, стали «Земляноиды» — криминальный «ужастик» с мистическим подтекстом. И с таким сногсшибательным финалом, что лично я своим ближним рекомендую читать эту книгу «только на сытую голову». Слишком много срывающихся табу. Слишком много того, во что мы привыкли верить, оказывается… фейком? Или о чем мы, вообще, говорим?
— Пора принять меры и наложить вето на табу!
Табу́ — термин из шаманских обрядов Полинезии. На языке племени Тонга это слово означает «имеющий связь с богами», или «священный для всех». А в международный обиход его ввел не кто иной, как Джеймс Кук, много лет наблюдавший за жизнью полинезийских племен. Тот самый, печально известный капитан Кук, которого эти же аборигены в итоге и съели в далеком 1779 году.
Хотя сперва, поговаривают, и убивать-то не хотели. Но то ли шаман вождю лишнего наболтал, то ли жена вождя, наслушавшись шамана, — в общем, дело темное.
Табу может означать вообще всякий запрет, нарушение которого рассматривается как угроза обществу, хотя и без четкого осознания, какая именно это угроза. У аборигенов Полинезии главными законодателями были шаманы. Они-то прекрасно чуяли, что с появлением бледнолицых с огнестрельным оружием их вековым традициям и шаманскому влиянию на умы приходит конец. И уже потому накладывали табу на любое появление на их островах чужеземцев, которое каралось их, чужаков, поеданием. Так глубокие подсознательные верования становились всеобщим законом.
Ведь все это происходило на крошечных океанских островах, где каждое мелкое животное наперечет, и любой кусок съедобного мяса — сакральный деликатес! А чужеземцы — это, прежде всего, новое мясо. И если от него еще и становишься ближе к богам — значит нужно вкусить его, возблагодарив Небеса за угощение особыми ритуалами! Так говорили своему племени шаманы в конце XVIII века. И это действительно было священным законом, в который верили все члены племени до единого.
Однако уже через 100 лет эти аборигены отчего-то уже не стали поедать Роберта Луиса Стивенсона, прожившего последние — и самые счастливые! — годы своей жизни на острове Самоа, среди тех же самых тонганцев. Которые наверняка уважали романтических писателей ничуть не меньше храбрых капитанов. Они даже проложили к дому Стивенсона дорожку, которую назвали «Тропой любящих сердец», а после его смерти похоронили с максимальными почестями на самой высокой и священной горе своего острова. В христианской, заметим, могиле, на которой и выбит его знаменитый реквием самому себе.
Так что же случилось всего за сотню лет с одним и тем же народом? Колонизация, христианизация, модернизация, глобализация? Торжество Закона над религией?
Несомненно. Резкие изменения в жизни племени Тонга, взятые вместе, перевернули с ног на голову все его моральные нормы и религиозные табу. Строго говоря, самоанцы перестали быть каннибалами — просто потому, что иначе пришедшие европейцы не дали бы им выжить. Ради чего и ввели свой, чужеродный Закон: людей поедать нельзя.
В отличие от полинезийцев, у японцев были свои преимущества для того, чтобы не превращать поедание себе подобных в религиозный культ. Все-таки острова у Японии и просторней, и скученней. Однако не менее драматичный срыв всеяпонского табу случился в эпоху Токугава — когда в корне стала меняться практика захоронения покойников. А стало быть, и отношение к ним.
Принято считать, что кремацию в Японии распространили буддисты примерно к XIV веку. Именно тогда в стране участились междоусобные войны, оставлявшие после себя горы трупов. Трупы гнили, и зараза расползалась по деревням и городам. И в среде буддийских бродячих священников зародилось движение «очищения огнем». Они стали собирать эти трупы в лесах и полях, да там же и сжигать.
Движение это вызвало поддержку как властей, так и простого населения. Наученные горьким опытом, все понимали: если после очередного землетрясения могильники вывернет наизнанку, — новая чума накроет села и города. И эти ритуальные услуги начали все чаще доверять именно буддийским храмам, которые примерно до конца XVIII столетия продолжали хоронить умерших в земле, — но уже сожженных.
Современная же кремация — как самый «здоровый», экологичный способ погребения — приобрела в Японии массовый характер лишь к концу ХХ в. Именно тогда в городах стали строиться общественные кладбища — муниципальные или частные, на которых тут же стало не хватать места, — а технологи добились идеальной очистки воздуха после сожжения тел.
Нет, конечно, если ты очень богатый и тебе захотелось, — можешь и могилку себе позволить. Но, вообще-то, земля дорогущая. И даже если она твоя — твоим наследникам все равно придется платить за нее бешеные налоги. «Пожалуйста, хоронись, — словно бы говорит тебе японский Закон. — Но ты уверен, что тебе это надо?»
В общем, на взгляд сегодняшнего японца, похороны людей замертво, даже не сожженными, в сырой земле — это неопрятно, негигиенично, неэкологично и уж точно небезопасно для выживания в целом. И мы с нашими погребениями для них не меньшие варвары, чем для нас — дикари Полинезии, сожравшие Кука. Ведь мы нарушаем их новое табу — теперь уже на захоронение мертвецов.
Именно это, Новое Японское Табу нарушает дедушка главной героини «Земляноидов», пожелавший перед смертью, чтобы его похоронили в земле. Чудак был человек, ну да что с него взять. Знал бы Дедуля, какие беды накличет он своей странной могилкой на дальнейшую жизнь рода! Может, и отказался бы от своего «чудачества» в последний момент?
Но нет! Он решил нарушить табу, за что и расплачиваются теперь его бедные внуки. А что удивляться? Все-таки гнить в земле — это так неопрятно. И так… по-дикарски, не правда ли?
С рациональной японской точки зрения, наш западно-постхристианский мир просто еще не развился технологически до того, чтобы позволить себе всеобщую кремацию. По их японскому мнению — нам тут все это еще предстоит, как бы неприятно это для кого-либо ни звучало.
А японцы, как чуть ли не самые технологически продвинутые, уже заглядывают в послезавтра.
Что делать со всем этим прахом? Куда его дальше девать? Ведь кладбищ для семейных урн в Японии не хватает уже сегодня, и даже такие кремации с погребениями стоят все дороже (1–2 млн иен = от 10 до 20 тыс. долларов США). Так не приближаемся ли мы к условиям выживания в средневековой Полинезии? — будто спрашивает Саяка Мурата своих соплеменников с хитрой улыбочкой между строк. К такому состоянию общества, когда самым рационально-выживательным способом утилизации покойников станет не захоронение в земле, и даже не сжигание своих мертвецов, а просто их… поедание?
И если такой поворот случится — во что превратится жизнь обычных людей? Со всеми их эмоциями, дружбами и любовями, горестями, радостями и прочими человеческими страстями? Или это уже и жизнью-то называть нельзя, потому что это… священно?
Обо всем этом — лишь первый рассказ в 12-стеклышковом калейдоскопе «Церемонии жизни» Саяки Мураты. Правда, американцы в своем издании почему-то упрятали его аж в середину книги. Видимо, чтобы не травмировать мирных американских домохозяек. Что ж! Похоже, в каждой избушке — свои погремушки, и пугаются от них в разных странах по-разному и в разном порядке. В этой книге приоритеты авторские, и сборник начинается именно с «Церемонии жизни». И составлялась эта подборка кайданов[1] очень грамотным Сказителем Страшных Историй.
Какие же еще табу, если верить Мурате-сан, давят на мозг современного японца, заставляя его постоянно врать себе и другим? От каких еще «святынь» всем нам, по ее убеждению, придется отказаться уже очень скоро? Отслеживайте сами — надеюсь, скучать не придется. Но, повторяю, читать эту книгу лучше на сытую голову, не совсем на ночь глядя, и самое главное — не теряя чувства юмора.
Ведь, как ни крути, это все-таки сатира. Пусть даже «омерзительная и нежная одновременно», как выразилась редактор русского перевода этой книги, едва его прочитав.
Удачного самоанализа — и привет Аркадию Аверченко, Кобо Абэ и Карлу Густаву Юнгу!
Был обеденный перерыв, и мы с пятью девушками из отдела уже приканчивали наши бэнтó[2] в зале для совещаний, как вдруг самая младшая из нас перестала орудовать палочками и подняла голову:
— А вы уже слышали, что бывший директор Накáо скончался?
— Да ты что?! Это от чего же?
Все мы разом уставились на нее.
— Кажется, инсульт…
Я тут же вспомнила приветливую улыбку господина Накао. У него была благородная седина, и он часто угощал нас конфетами, которые получал в подарок от партнеров по сделкам. Мягкий, прекрасно воспитанный. На пенсию вышел всего пару лет назад.
— Еще такой молодой…
— Да не говори! И когда это случилось?
— Кажется, позавчера. А сегодня утром семья сообщила по телефону, что вечером состоится церемония. И надеются собрать на прощание с ним как можно больше народу. Дескать, такова была последняя просьба покойного.
— Правда? Тогда сейчас лучше не наедаться… Предлагаю обойтись без десертов! — сказала моя ровесница, пряча свое нераспакованное крем-брюле обратно в пакет из комбини. Другая же, на год старше нас, пробубнила, жуя картошку с мясом:
— Накао-сан? Хм… Интересно, каков он на вкус!
— Жестковат, наверное? Все-таки он был худощавым.
— Однажды я уже пробовала мужчину той же комплекции. Пальчики оближешь. Немного жилистый, но просто таял на языке!
— Вот как? Я слышала, бульон из мужчин обычно вкусней, чем из женщин… — добавила моя ровесница, собирая в тот же пакет остальные десерты. — Так ты пойдешь, Икэтáни? На церемонию-то?
— Ну… не знаю, — вяло отозвалась я, покачав головой, и продолжила ковырять свое простенькое бэнто с сушеными водорослями.
— Серьезно? — удивилась она. — Так, может, ты из тех, кто избегает человечины?
— Нет-нет, что ты! — спохватилась я. — Просто в последнее время у меня с желудком неладно. Да и месячные начались.
— Ах, месячные… Тогда конечно, — с пониманием кивнула коллега постарше.
— Но если месячные — может, ты и родить еще сможешь, кто знает? Тогда уж точно лучше пойти. Все-таки это церемония жизни. Вдруг тебя кто-нибудь осеменит?
Натянуто улыбаясь, я спрыснула зеленым чаем из пластиковой бутылки жареную рыбу, на которую впопыхах вылила слишком много соуса.
Когда я была маленькой, употреблять в пищу человечину запрещалось. Да-да, я уверена, именно так!
В сегодняшнем мире, где человеческое мясо — наша повседневная еда, поверить в такое становится все трудней. Но еще лет тридцать назад, когда я ходила в детский сад, все и правда было совсем иначе.
Однажды в детсадовском автобусе, устав от обычной игры в слова, мы принялись перечислять по очереди, что каждый из нас хотел бы съесть и почему.
— Медведя! — крикнул один из нас. — Мягкий, пухлый — значит, вкусный!
— Мокрицу… — отозвался другой. — Звучит как лакрица… Наверно, такая же сладкая?
— Слона! — выпалил третий. — Он такой огромный — налопаюсь до отвала!
После такого обжоры всех потянуло сплошь на диких зверей.
— Жирафа!
— Обезьянку!
Последний вариант, сразу передо мной, предложила моя лучшая подруга. Просто чтобы ее поддразнить, я ляпнула не задумываясь:
— Человека!
И мир вокруг меня тут же сошел с ума.
— Что-о-о?!
— Ы-ы-ы!
— Какой ужас…
Все дети захныкали, а моя лучшая подруга, пожелавшая съесть обезьянку, срывающимся голоском пропищала сквозь слезы:
— Махó-тян! Как ты можешь… говорить… такие жуткие гадости?!
Через несколько секунд по цепной реакции ревел уже весь автобус. А наша воспитательница, едва сообразив, что случилось, тут же переменилась в лице.
— Махо-тян! Так говорить нельзя! Даже в шутку! Иначе ты будешь наказана! — отчеканила она так свирепо, что я сжалась в комок и затихла. Хотя почему обезьянок есть можно, а людей нельзя, по-прежнему не понимала, хоть убей.
Ту нелепую сцену я помню отчетливо до сих пор. Рассерженная воспитательница, которая всегда была такой доброй. Мои друзья, рыдающие в голос у нее за спиной. Молчаливый упрек
Все человеческие существа, ехавшие в том автобусе, буквально задавили меня своей «правотой». Не смея дышать, я сжалась в комок, а закричи на меня кто-нибудь — я бы обмочилась от страха.
С тех пор, что и говорить, очень многое изменилось. Население планеты стало резко сокращаться, людей охватила тревога за то, что они и правда могут исчезнуть с лица земли. И постепенно стремление к воспроизводству было возведено в ранг общественной добродетели.
За последние тридцать лет мы существенно модифицировались. Сегодня уже почти не встретишь людей, употребляющих слово «секс»; вместо него все чаще говорят «осеменение», подразумевая спаривание с целью рождения потомства.
И точно так же, постепенно, стало нормой после чьей-нибудь смерти устраивать не старомодные похороны, а современный ритуал под названием «церемония жизни». Да, некоторые из нас по старинке еще выбирают всенощный молебен с последующей кремацией. Но тем, кто предпочитает обойтись церемонией жизни, государство оказывает солидную материальную поддержку; неудивительно, что таких людей в наши дни уже подавляющее большинство.
Всем гостям — участникам церемонии предлагается отведать плоти покойного, после чего женщины и мужчины могут там же присмотреть себе партнера для осеменения. После чего парочка уединяется, чтобы завершить церемонию актом осеменения. Концепция смерти, дарующей жизнь, уходит в глубины нашего подсознания, изначально ориентированного на размножение, и как нельзя удачнее соответствует ожиданиям широких масс…
В последние годы люди своими повадками все больше напоминают мне тараканов. Как я слышала, умершего таракана с удовольствием пожирают его соплеменники, а самки именно перед смертью откладывают больше всего яиц. Да и практика поедания умершего как форма выражения племенной скорби существовала у самых разных животных с древнейших времен, и утверждать, что подобный обряд вдруг зародился именно среди людей, было бы, скорее всего, неверно.
Чиркнув зажигалкой, Ямамото закуривает свой одномиллиграммовый «Америкэн спиритс» и выпускает тонкую струйку дыма.
— Что же получается, Икэтани… В детстве ты затаила на человечество обиду — и до сих пор таскаешь ее в себе, точно булыжник за пазухой?
Курим мы, как обычно, в тесном закутке с громким названием «комната отдыха», хотя там нет ничего, кроме автомата с напитками да нескольких стульев. Один угол этой конуры отделен от остальной комнаты стеклянной перегородкой, за которой иногда можно поболтать с другими курильщиками — из нашего или соседних отделов. Здесь же я впервые разговорилась и с Ямамото.
В свои тридцать девять — на три года старше меня — этот низенький толстячок совершенно не умеет унывать. Болтать с ним всегда комфортно: он часто веселится, но никогда не высмеивает собеседника. Поэтому со временем я стала доверять ему даже те мысли, которые обычно держу при себе.
Нахмурившись, я стискиваю губами ментоловый фильтр своего «Хайлайта».
— Да какой там булыжник, скажешь тоже! Все проще. То, что еще недавно считалось незыблемой нормой, за какие-то тридцать лет перевернулось с ног на голову. Лично я за такими скоростями не успеваю, вот и все. Как бы лучше сказать… Не отпускает чувство, что весь мир меня обманул!
Глаза Ямамото — маленькие, круглые, с длинными ресницами — задумчиво моргают.
— Ну да… Понимаю, о чем ты… Вроде бы, когда я был маленьким, никому и в голову не приходило есть человечину.
— Вот! Понимаешь?! Именно! А теперь все только и повторяют: ах, мол, какое это изысканное угощение! И я уже сомневаюсь, все ли у меня в порядке с головой.
— Хм-м… Да уж… Ну, а сегодня ты как? Пойдешь на церемонию к господину Накао?
— А ты?
Ямамото — не из противников поедания человечины, ему просто не нравится ее вкус. Но окажись он на церемонии жизни где-нибудь рядом — пожалуй, я чувствовала бы себя уверенней. Конечно, сегодня, когда человечина употребляется в пищу как любое другое мясо, существует и политическая фракция ярых врагов человекоедения со своей идейной платформой, и малые группы активистов, требующие запретить поедание себе подобных «по моральным соображениям». Однако ни Ямамото, ни меня саму идеи с моралями не волнуют. Просто когда Ямамото было двенадцать, он здорово отравился недоваренной человечиной на церемонии жизни своего дедушки. Я же, в принципе, не видела ничего ужасного в поедании человеческой плоти. А в детстве, пусть даже в шутку, сама пожелала ее попробовать. Но сегодня меня искренне поражает: а куда подевалась та мораль, во имя которой за невинную детскую шутку меня проклинал чуть не весь белый свет?
— Может, и схожу… — бормочет Ямамото, почесывая в затылке. — Вдруг получится кого-нибудь осеменить?
— Хм-м. Тогда, может, и я сходила бы!
Обнаружив, что мои сигареты закончились, я стреляю у него «Америкэн спиритс».
— Тебе правда такие нравятся? Чем слабее табак, тем чаще куришь. Больше вреда — и здоровью, и кошельку, разве нет?
— Да и ладно! На мой вкус — самое то…
Он затягивается и с явным блаженством выпускает очередную струйку дыма.
В нашей конторе почти никто не курит, поэтому чаще всего мы с Ямамото делим этот застекленный уголок на двоих. Места здесь — меньше одного татами[3], но внешний мир отсюда выглядит примерно как из аквариума с золотыми рыбками.
Я затягиваюсь сигаретой, подстреленной у Ямамото, и выдыхаю струйку дыма. Скрываясь за табачной завесой, так уютно размышлять над «чистым» миром снаружи.
Вечером того же дня мы с Ямамото отправились на церемонию жизни господина Накао. Поскольку главная цель этого обряда — рождение новой жизни, являться на него лучше в яркой и откровенной одежде. Но мы пошли туда прямо с работы, и я оставалась в своем сером деловом костюме. А вот Ямамото умудрился где-то переодеться в красную клетчатую рубашку и белые брюки.
— На церемонии жизни лучше выглядеть жизнерадостно! — воскликнул он, явно довольный собой, хотя петушиная расцветка никак не вязалась с его смуглой физиономией.
Дом господина Накао располагался в элитном квартале района Сэтагáя, на юго-западе столицы. Близилось время ужина, из всех окрестных особнячков доносились, перемешиваясь друг с другом, аппетитные запахи готовящейся еды. И один из этих ароматов наверняка исходил от свежесваренной плоти господина Накао.
— Это здесь! — объявил наконец Ямамото, сверившись с картой на экране мобильника. Мы остановились у ворот просторного дома, от которого веяло классической стариной и дразнящим ароматом мисó[4].
— О! Суп мисо? — Ямамото с наслажденьем принюхался. — И кажется, даже из белой пасты? У меня уже слюнки текут!
Над входом в дом красовалась рукотворная вывеска на розоватой веленевой бумаге: «ЦЕРЕМОНИЯ ЖИЗНИ МАСАРУ НАКАО».
— Добрый вечер! — хором протянули мы, открывая дверь, и навстречу нам тут же выплыла элегантная седовласая дама в кухонном фартуке.
— О-о! Добро пожаловать! Проходите, прошу вас… Все вот-вот начнется!
Видимо, это и была хозяйка дома, вдова господина Накао. Рассыпаясь в поклонах, она провела нас в гостиную, где все ожидало начала трапезы.
В центре комнаты на низеньких столиках стояло два огромных глиняных горшка, обильно украшенных сезонными цветами. Видимо, эту заслуженную, чуть ли не антикварную утварь господин Накао при жизни очень ценил. Не удивлюсь, если именно в этих горшках его супруга готовила тот пышный, рассыпчатый рис, которым он столько лет делился с коллегами в обеденные перерывы. Ведь таким он и был, господин Накао, — уважительно-бережливым как с вещами, так и с людьми…
У человеческого мяса и запах, и вкус настолько сильны, что простой обжаркой с солью и перцем не обойтись. В большинстве случаев его сначала ошпаривают кипятком, а затем долго варят с добавлением мисо, овощей, грибов, трав и прочих ингредиентов. Хотя для первого, подготовительного этапа, как правило, приглашают специалистов. Вот и сейчас, следуя за хозяйкой в гостиную, мы успели заметить, как несколько мужчин в спецовках, закончив работу, раскланивались перед уходом.
Вокруг столиков с горшками большой уютной компанией сидели нарядно одетые женщины и мужчины. Многие уже перебрасывались взглядами или игривыми фразочками с теми, кто им понравился. Всем явно не терпелось начать.
— Итак, господа, начинаем церемонию жизни Масару Накао! — торжественно произнесла хозяйка, снимая крышки с обоих горшков. Судя по виду и аромату, господин Накао был отварен с пекинской капустой и лапшевидными опятами-эноки́. — Вкусим же от жизни прошедшей для сотворения жизни грядущей!
—
Седой старичок по правую руку от хозяйки одобрительно закивал. И, не переставая жевать, произнес:
— Какая все-таки замечательная традиция! Съедать одну жизнь, чтоб порождать другую…
Растроганная вдова промокнула платочком глаза.
— Как верно вы говорите, — вздохнула она. — Масару был бы очень доволен!
— А эти внутренние органы — пальчики оближешь! — все так же радостно продолжал старичок. — Каждый, кто мечтает осемениться, должен съесть их побольше! Что вам положить, молодежь? — предложил он, повернувшись к нам с Ямамото.
— Мне просто капусты, будьте добры! — спохватилась я.
— А мне — грибов, пожалуйста… — отозвался Ямамото.
— О! Так вы что же, оба не любите человечину? — поразился старик, вытянув тонкую шею.
— Ну что вы! Просто однажды я здорово отравился, — пояснил Ямамото. — И с тех пор мой желудок такое мясо отрицает. Так что, увы, придется обойтись овощами…
— А у меня, едва он рассказал об этом, тут же пропал аппетит! — добавила я виновато. — До сих пор кусок в горло не лезет… Вы уж простите!
Извинялась я совершенно искренне. Все-таки превратить человеческое тело в деликатес — работа огромной сложности. И даже если самые сложные операции взяли на себя специалисты — можно не сомневаться, что и сама госпожа Накао трудилась сегодня с рассвета. С печальной улыбкой она положила мне на тарелку немного капусты.
— Ну что вы! Не о чем беспокоиться… Просто муж будет очень рад, если вы отведаете его хоть немного. Так что, если вдруг передумаете, — отведайте, не стесняйтесь!
Не успела она договорить, как из-за столика в дальнем углу поднялась юная парочка — парень в белом пиджаке и девушка в розовом платье. До сих пор, угощаясь господином Накао, они то и дело перешептывались и трогали друг друга за коленки.
— Мы, пожалуй, осеменимся! — объявил парень.
— Правда? — просияла хозяйка. — Вот молодцы! Поздравляю!
Гостиная утонула в аплодисментах. Поклонившись хозяйке, парень с девушкой отчеканили:
— Спасибо за угощение! Постараемся сделать новую жизнь!
И, взявшись за руки, удалились.
— Да… Будет просто замечательно, если жизнь господина Накао продолжится в ком-то еще! — сказал Ямамото, с наслаждением запивая свои грибы бульоном из господина Накао.
— Воистину! — кивнула хозяйка, с любовью заглядывая в горшки. Но в густом, плотном супе с белым и красным мисо вперемешку, ни ломтика господина Накао было не разглядеть.
В итоге мы с Ямамото пошли домой, так и не найдя себе партнеров для осеменения. Уже выйдя на улицу, он вдруг закачался и чуть не упал.
— Вот ч-черт!
— Ты чего это? Вроде много не пил!
— Да не в этом дело… — проворчал он, исследуя подошву своего ботинка. Оказалось, он поскользнулся на лужице чьей-то спермы.
Раньше, я слышала, секс считался неприличным и заниматься им все старались подальше от посторонних глаз. И хотя меня на церемониях жизни еще ни разу никто не выбирал, уверена: осеменяться у всех на глазах я не согласилась бы ни в какую. Похоже, во всем моем теле, отдельно от сознания, старых людских привычек — хоть отбавляй.
Но в наши дни осеменение после церемонии — чуть ли не сакральный акт, и производить его разрешено где угодно. Я часто видела, как им занимаются на ночных улицах, но ничего сакрального не замечала. Обычное совокупление. Просто люди чем дальше, тем больше уподобляются животным, вот и все.
— Значит, здесь тоже устроили… п-п-приемник? — выдохнул Ямамото. От него несло алкоголем, но я поняла.
Он имел в виду центр приема детей, в просторечии «детоприемник». И не ошибся: недавно в этом районе и правда построили очередной.
Да, пока еще многие из детей, зачатых в результате осеменения, по старинке воспитываются в семьях. Но в последнее время участились случаи, когда отец ребенка неизвестен. Особенно с тех пор, как церемония жизни стала частью нашего быта.
Теперь «плодись и размножайся» — одно из важнейших требований нашего общества, поэтому любым детям — даже зачатым при таких обстоятельствах — все очень рады.
Для того чтобы женщины могли позволить себе рожать, не уходя в долгий декрет, по всей стране и создаются подобные центры, куда можно сдать младенца сразу после родов и спокойно работать дальше. При этом можно родить в перинатальном отделении детоприемника, сдать младенца и вернуться домой. А можно разрешиться от бремени где-нибудь еще, а уже затем привезти и оформить дитя в приемник.
Насколько я знаю, в сегодняшнем обществе людей, воспитанных в семье, и тех, кто вырос в приемнике, примерно поровну. Хотя сама практика детоприемников, в отличие от церемонии жизни, приживалась в народе с большим трудом. Многие до сих пор выступают против этой системы, опасаясь, что эдак от семейных ценностей скоро вообще ничего не останется.
И тем не менее граждан, воспитанных вне семьи, скоро станет подавляющее большинство. Что будет с человечеством в итоге этого процесса — предсказать сложно. Ученые выдают разные прогнозы — как позитивные, так и пессимистичные. Кое-кто из них убежден, что мы меняемся в какую-то очень опасную сторону. Но в какую именно — покажет время.
— Что же будет, когда все дети станут приемышами? — пробормотал Ямамото. Вопрос, на который никто не знает ответа. Ясно одно: мы меняемся, и очень стремительно. Но более этого — ничего.
— Доброе утро!
Сотруднице, вышедшей на работу после двухнедельного отпуска, аплодировал весь отдел. Полмесяца она провела в детоприемнике — и наконец вернулась к работе, в свои тридцать шесть произведя на свет уже третье дитя.
— Ты уже сдала малютку на воспитание?
— О да! Сразу же все и оформила. Из последних сил…
— Вот умница!
— Спасибо за труды!
Все как один мы благодарили эту героическую женщину за произведение на свет еще одного из нас. И она, счастливо улыбаясь, принимала букет за букетом.
Питомцы детоприемников выращиваются не как чьи-либо персональные дети, а как дети всего человечества. Эти центры оснащены всем необходимым оборудованием, а за каждой пятеркой воспитанников закрепляется наставник, следящий за их развитием.
Лично мне доводилось быть осемененной моим любовником, но к зачатию это, увы, ни разу не привело. И теперь, глядя на женщину, которой удалось забеременеть аж трижды, я испытывала облегчение и благодарность. Все-таки я принадлежу к человеческой расе и уж точно не желаю, чтобы мой вид исчезал с лица земли.
Наконец, приняв поздравления и получив все букеты, счастливая мать вернулась к своему месту за столом.
— И вот что важно! — добавила она уже своим соседкам. — Хотя обычно меня осеменяет любимый мужчина, все три моих зачатия случились на церемониях жизни. Любопытно, не правда ли? Вероятность забеременеть на церемонии и правда выше, чем при обычном, «домашнем» осеменении!
— Вау… Чудеса! — зачарованно протянула совсем еще молоденькая коллега. — Но я понимаю, о чем вы. Мне кажется, человечина обладает сакральной силой. Потому и вкус у нее совершенно особый. Да такой, что не оторваться!
— И не говори! — кивнула мать-героиня. — Я уверена: желание поедать человечину заложено в наших инстинктах!
«Эй, вы о чем это? — чуть было не вмешалась я. — Разве совсем недавно вы не считали инстинктами нечто совсем другое? В этом обществе больше нет никаких инстинктов. И нет никакой морали. Все, что мы еще испытываем, — только ложные ощущения от постоянно меняющегося мира!..»
— Эй, Махо! — вдруг услышала я. — Что у тебя с лицом?!
— Все в порядке… — вздрогнув, просипела я. И залпом осушила свой чай.
— По-моему, этот мир свихнулся на теме инстинктов. Тебе не кажется?
Залпом допив свое пиво, я поставила опустевшую кружку на стойку и уставилась на него.
Весь понедельник мне жутко хотелось выпить. И хотя впереди была еще целая неделя, на перекуре мы с Ямамото договорились заглянуть вечером в какую-нибудь идзакаю[6]. Он был единственным, с кем я могла поговорить по душам.
Вместо ответа он несколько раз кивнул. Не соглашаясь — но и не споря с тем, что услышал. Именно та дистанция, на которой мне комфортней всего.
— Вот и насчет осеменения — у всех такая каша в головах! — продолжала я. — Помню, мать рассказывала, что раньше секс с презервативом считался хорошим тоном. А теперь попробуй-ка надеть перед сексом презерватив. Тебя просто заклюют за то, что ты трахаешься для удовольствия, а не для рождения новой жизни!
— Да ладно… — лениво протянул Ямамото, отправляя в рот кусок жареной курицы. — Чего об этом париться?
— Эй, я серьезно! Ты меня слушаешь вообще?
— Слушаю, а как же! Просто… — жуя, отозвался он, — ты, Икэтани, упертая. Слишком абсолютизируешь этот мир. Слишком уверена в том, что все должно быть лишь так, как тебе хочется.
— Что ты имеешь в виду?
Отложив палочки, Ямамото вытер руки влажной салфеткой — и без тени улыбки продолжил:
— Я тоже серьезно. Все привыкли думать, что здравый смысл, инстинкты, мораль — это какие-то незыблемые категории, высеченные в камне однажды и на века. Но это не так! На самом деле все они постоянно меняются. И не вдруг и не в последнее время, как это показалось тебе. А беспрерывно и с незапамятных времен!
— Но тогда пускай перестанут судить других! Пусть не делают вид, будто и сто миллионов лет назад все было точно так же! То, что постоянно меняется, не может быть догмой, верно? А если это не догма, какого черта все носятся с ней, как с религией?
Ямамото пожал плечами.
— Как бы там ни было, мир — это сияющий мираж. Вре́менная иллюзия. То, что мы видим сейчас, нам не увидеть больше никогда. Так не лучше ли просто расслабиться — и наслаждаться феерическим шоу?
Он снова взял палочки, положил себе в тарелку немного кимчи и пару ломтиков чоризо.
— Овощей возьми! — посоветовала я. — Будешь есть сплошное мясо — желудок испортишь.
— Э, нет! У всеядных животных мясо невкусное. В детстве я думал, что человечина — это вкусно, лишь потому что дедуля был вегетарианцем, то бишь травоядным. Ну а я решил стать плотоядным. Буду есть сплошное мясо — тогда и сам буду вкусным, когда придет мой черед!
— Похоже на бред…
— А это как посмотреть. Мой девиз — «Ешь как можно вкусней и наслаждайся жизнью, чтобы оказаться вкусным, когда помрешь». А жизнь у меня до сих пор была совсем не плохая… О, спасибо!
Поблагодарив официантку за очередную бутылочку горячего саке, он плеснул прозрачной жидкости себе в чашечку и немедленно выпил.
Все еще досадуя на белый свет, я собралась закурить. Но тут Ямамото хихикнул и обвел взглядом галдящую публику.
— Как по мне, этот мир вовсе не так уж плох! Да и мир тридцатилетней давности, который ты еще помнишь, был по-своему неплохим. В своих постоянных изменениях он неизменен. И то, что мы видим здесь и сейчас, не повторится больше никогда!
— Хм-м…
— Лично я всегда любил Диснейленд.
— Фу, — скривилась я. — Терпеть его не могу.
— Я так и знал! — снова хихикнул он. Каждый раз, когда он смеялся, его маленькие круглые глаза совсем чернели, а длинные ресницы порхали, как крылья бабочки. — У людей, разряженных под мультяшных героев, никто не спрашивает, что они думают на самом деле. Все немного врут! Ведь это Страна Грез… Но разве в нашем мире не то же самое? Каждый привирает по чуть-чуть, и вся эта ложь собирается в один огромный мираж. Поэтому он и прекрасен. Как миг всеобщей веры в иллюзию.
— А настоящая реальность? Где же она тогда?
— Ну я же говорю: этот мираж и есть настоящая реальность! Пиксели нашего вранья складываются в реальность, увидеть которую можно только здесь и сейчас…
— Не понимаю. Не хочу понимать!
Ямамото рассмеялся. Так, что саке из его чашечки расплескалось.
— Как тебе трудно жить, Икэтани! Почему бы не насладиться моментальной иллюзией мира?
Вместо ответа я выпустила изо рта струйку дыма. А может, он прав? Может, мы и в самом деле менялись — жестко и неотвратимо — не только последние тридцать лет, а все эти тысячелетия? Но даже понимая рациональный подход Ямамото, я все равно пыталась ухватиться за что-нибудь понадежней. «Как ребенок, честное слово!» — отругала я себя. Зябко поежившись, растерла руками плечи — и опрокинула залпом стакан картофельного сетю́[7] пополам с кипятком.
Ямамото, будто поддразнивая, похлопал меня по спине.
— Не забивай себе голову! — все еще улыбаясь, воскликнул он. — Когда приходишь в луна-парк, разве задумываешься о том, как устроены американские горки или какая сила раскручивает карусель? Расслабься и радуйся жизни, ей-богу!
Его рука на моей спине и крепкая выпивка в горле реально согрели меня.
Во внешности Ямамото было что-то от плюшевого медвежонка. Когда я сказала ему об этом, он печально кивнул:
— О да! Потому и с женщинами не везет…
Я фыркнула. Мой озноб унялся, и большая теплая рука Ямамото оторвалась от моей спины, по-прежнему стискивая сигарету. Облако дыма справа от меня окутывало его с головой, и только длинные ресницы, как крылья бабочек, махали мне из-за белой табачной завесы, когда он смеялся.
А уже в конце недели я узнала, что Ямамото погиб.
Известие об этом застало меня дома. В кои-то веки выдались солнечные выходные, и я затеяла стирку. Но не успела загрузить в машинку наволочки с простынями, как раздалась телефонная трель. Звонила моя младшая коллега.
В ночь с пятницы на субботу Ямамото возвращался домой после пьянки с друзьями студенческих лет, когда его сбила машина. Больших увечий он не получил, но удар по голове оказался фатальным.
— Сегодня вечером его церемония жизни… — сообщили мне в трубке, шмыгая носом. — Ты пойдешь, Икэтани? Вы же, кажется, так дружили…
Что я ответила, чем закончился тот разговор — не помню. Но, кажется, долго еще корчилась на полу с телефоном в руке, изнывая от желания позвонить Ямамото и уточнить у него самого, правда ли, что его больше нет.
Сколько же я так просидела? Сигнал закончившей стирку машинки вывел меня из ступора, и я поднялась на ноги. Рассеянно, как сомнамбула, вытащила из барабана белье, развесила на балконе. Конечно, после такого известия — не самый уместный процесс, но я просто не представляла, чем могла бы заняться еще.
Родители у меня здоровяки, дед с бабкой умерли еще до моего рождения, поэтому смерть кого-то из ближнего круга я, невзирая на свои годы, переживала впервые. Движения собственных рук, прохлада влажных наволочек под пальцами — все это воспринималось словно издалека. На обратном пути с балкона у меня подкосились ноги, и чтобы не упасть, я ухватилась за сетку от комаров.
И в этот миг опять зазвонил мобильник.
— Алло?
— Это номер госпожи Махо Икэтани?
— Да, а что?
— Я — мать Кэйскэ Ямамото.
Я затаила дыхание. А голос продолжил:
— Простите, что так внезапно. Дело в том, что я просмотрела историю звонков в телефоне моего сына… Ваш номер — самый частотный.
— Вот как? — Мои мысли заметались в разные стороны. — Ну… Мы и правда часто созванивались по работе… Он был ко мне очень добр… Искренне соболезную вашей потере!
В трубке с облегченьем вздохнули.
— По работе? Ох, простите. А я уж подумала…
Похоже, она приняла меня за девушку своего сына. Я вспомнила, как Ямамото жаловался на мать. Дескать, она не против церемонии жизни, но против разрушения семейных ценностей. И хочет, чтобы он, ее сын, планировал семью, в которой детей растят дома, а не сдают в приемник.
На самом же деле никакой девушки у Ямамото не было, но поскольку мое имя чаще всего выплывало в истории его звонков, она и решила, что это я.
— Да, он работал в соседнем отделе, но мы часто общались на всяких корпоративных вечеринках. Вот и сегодня я обязательно приду к вам на церемонию жизни.
— Большое спасибо. Cын будет очень рад!
— Во сколько начало?
Час начала церемонии я должна была помнить из предыдущего звонка от коллеги, но в памяти было пусто. Здорово же меня подкосило это известие! Желание за что-нибудь ухватиться не проходило, и свободной от телефона рукой я стискивала край юбки.
— Ну… всех приглашали к шести. Но, боюсь, начинать придется чуть позже.
— Правда? И почему же?
— Мы с дочерью готовим дегустацию, но все равно получается медленно…
— Как? Вас на кухне только двое? — поразилась я.
Готовка трапезы для церемонии жизни — работа сложнейшая. Обычно люди доверяют ее профессионалам, если у них нет особых причин делать все это самим.
«Вдвоем они точно не успеют!» — поняла я.
— Но тогда… если вы не против, может, я приеду помочь?
— Помочь?
Бедная женщина, похоже, засомневалась.
— Ваш сын был мне хорошим другом. Позвольте вам помочь! — настояла я. И, едва получив ее согласие, ринулась собираться. Натянула старые джинсы с майкой, которые не жалко запачкать, и поехала к Ямамото домой.
Для употребления в пищу человеческое мясо должно быть как можно свеже́е. И чем быстрее его разделают после смерти, тем лучше. Ямамото угодил под машину позавчера вечером. Значит, теперь он уже разделан и для кулинарной обработки готов.
Квартира Ямамото располагалась в обычной токийской многоэтажке. Мать покойного отперла мне подъезд по домофону — и с суматошным видом выбежала мне навстречу.
— Простите, ради бога! Так неловко вас нагружать!
— Ну что вы, я буду только рада. Даже не знаю, насколько вам пригожусь…
Мы прошли с ней в квартиру. В прихожей громоздились пенопластовые контейнеры с разделанным Ямамото. Похоже, их доставили только что.
— Больше у нас и нет никого. Вся семья — только мы вдвоем с дочерью… Конечно, было бы проще поручить мясорубам еще и готовку. Но как раз с этим у нас особая закавыка. И мы решили: справимся как-нибудь сами…
— Закавыка? И какая же? — уточнила я.
Мать Ямамото натянуто улыбнулась.
— Мой сын оставил после себя целый список любимых рецептов. Все знают: если мясорубам доверить еще и кухню, они приготовят вам банальный суп мисо. Но такой вариант его не устраивал! Он, например, хотел, чтобы из него налепили фрикаделек и отварили их в бульоне с тертым дайконом…
— С тертым дайконом? — опешила я.
Человечина — мясо весьма пахучее. И готовят из него, как правило, блюда с крепким, активным вкусом. Водянистый бульончик с кашицей из тертой редьки? Не испортит ли это трапезу?
Явно заметив мое беспокойство, хозяйка тут же кивнула.
— Конечно, это непросто, но… мальчик так любил вкусно поесть! Всю жизнь, садясь за стол, требовал, чтобы меню было разнообразным. Вот и теперь одними фрикадельками дело не обойдется. В его списке рецептов, что он оставил, есть и рагу, тушенное с кешью, и поджарка с соусами…
— То есть несколько разных блюд?!
— О да! Хотелось бы проявить к усопшему как можно больше почтения… Но хватит ли сил?
— А можно взглянуть на список?
В пухленькой папке, которую мне вручили, я обнаружила с полсотни страниц любимых рецептов заядлого обжоры и искусного кулинара Ямамото. Каталог, разделенный на главы по ингредиентам: свинина, курица, лосось, капуста, дайкон и так далее. А финальный раздел озаглавлен: «Моя плоть». И уже здесь, на последних страницах, я действительно обнаружила «Рагу из меня, тушенное с кешью», «Мои фрикадельки в бульоне с протертым дайконом» и много чего еще.
— Обычно он записывал сюда все, что в голову придет, — пояснила мать. — И совсем не имел в виду, чтобы из него приготовили каждое блюдо, которое здесь указано. Но все-таки это его предпочтения, которые хотелось бы учесть как можно полнее…
— Понимаю, — кивнула я.
Да, Ямамото страсть как любил помечтать о том, чтобы его церемония жизни прошла на славу, и все гости на ней «оттянулись по полной». Все поля страниц в коллекции его рецептов пестрели мелкими пометками от руки:
И все прочее в том же духе.
Я горестно вздохнула. Что ни говори, а толстячок Ямамото обладал весьма чарующей харизмой дамского угодника… Убористые каракули перед глазами предательски расплылись. Вернув папку, я закатала рукава и вернулась в прихожую.
— Ну что ж, давайте начнем! Где его руки?
— В каком-то из контейнеров…
Но не успела я осмотреться, как входная дверь распахнулась и в кухню ввалилась младшая сестра Ямамото с пакетами из супермаркета в обеих руках.
— Ох! А вот и я! Закупила всего — и дайкона, и мидзуны́…[8] О? Привет! — удивилась она, заметив меня. — А вы кто?
— Я… э-э… просто пришла помочь! — сказала я с легким поклоном.
— Это коллега Кэйскэ с работы, — коротко объяснила мать.
Сестрица нахмурилась.
— Ну я же говорила: нет у него никакой любовницы. К таким клоунам бабы не липнут! Уж простите, что нагружаем вас…
— Ну что вы! Ямамото-сан был ко мне очень добр…
Говорить, что мы были товарищами по курилке, я не стала — и просто забрала у нее покупки. В тяжеленных пакетах и правда чего только не было: и мидзуна, и кешью — все, что требовалось для приготовления блюд по рецептам от Ямамото.
— Вот как? Тогда не взыщите, но помощь нам пригодится. Начнем с самых трудоемких блюд, иначе точно не успеем!
Она скользнула взглядом по часам на стене — и поспешно собрала волосы в узел на затылке.
Я кивнула.
— Тогда я займусь фрикадельками.
Вернувшись в прихожую, я осмотрела контейнеры. Семь или восемь пенопластовых ящиков, заполненных сухим льдом и дико холодных на ощупь.
Самую тяжелую работу — сливание крови, сдирание кожи, извлечение внутренних органов, удаление кала и так далее — уже выполнили профессионалы, и теперь весь Ямамото был рассортирован по ящикам в стадии «мясо на кости». Обычно для приготовления супа мисо человечину отделяют от кости заранее — и доставляют уже нарезанной тонкими ломтиками, как в супермаркете. Но столько разных форм человеческого мяса на разных стадиях разделки я не видела еще никогда.
При жизни Ямамото слегка запаривался насчет своего метаболического синдрома. Но теперь, глядя на него изнутри, я отметила, что жира в нем было вовсе не так уж много. Вглядываясь в мраморные прожилки, разбегающиеся по алой плоти, я подумала, что для своей комплекции дружище Ямамото был даже красавцем.
Отыскав в прихожей ящик с размашистыми иероглифами «МЯСО РУК», я схватила его, перенесла на кухню. И, достав оттуда обе руки Ямамото, уже без кожи и крови, принялась отделять мясо от костей. Сестрица тем временем притащила контейнер с ногами.
— Что ж, — сказала она. — Тогда я берусь за рагу… Мам! Ставь воду для ошпаривания!
Не теряя ни секунды, мы принялись готовить блюда из Ямамото по его же рецептам, следуя бодрому инструктажу его сестры.
Конечно, мясорубы по вызову уже проделали до нас огромную часть работы. И все же в таких огромных кусищах какие-то индивидуальные черты Ямамото еще угадывались на глаз. Соскребая мясо ножом с костей, я вспоминала, как эта мускулистая волосатая рука еще недавно стискивала кружку с пивом. Как она дружески похлопывала меня по спине, когда я совсем расклеивалась. Как оттаскивала меня с проезжей части, когда я, уже пьяная вдрабадан, чуть не угодила под автомобиль. Как однажды, заболтавшись в курилке, я стряхнула на эту руку пепел своей сигареты, но хозяин ее лишь коротко вскрикнул: «Эй, горячо же!» — и просто подул на ожог.
Подумать только: еще в понедельник эта рука похлопывала меня по спине! А теперь громоздится бесформенной грудой на разделочной доске перед моими глазами…
— Если честно, я такое готовлю впервые. Какое же оно…
— Да уж! Громоздкое — это верно. Не курятина какая-нибудь! Но запах у нее резкий. Лучше перед варкой немного вымочить в молоке…
При всем уважении к курятине, обдирать мясо с рук Ямамото было ничуть не проще, чем разделывать крылья огромного петуха. Закончив, я сложила кости от Ямамото обратно в контейнер и стала пропускать мясо через мясорубку в комбайне. Фарш вылезал медленно, и, чтобы ускорить процесс, мать начала помогать мне, шинкуя мясо обычным ножом. Перемолотого Ямамото мы сложили в большие миски, приправили крахмалом, луком, саке — и налепили из него целую гору фрикаделек, пока сестрица натирала дайкон за дайконом.
Вскипятив в двух огромных кастрюлях воду, мы добавили туда тертого имбиря, бульонных кубиков, опять же саке — и, сняв пробу, закинули фрикадельки. За ними последовали мидзуна и грибы-эноки, а чуть погодя — лук-порей и китайская капуста.
Тертого дайкона оказалось маловато, и я уже натирала новую порцию, когда из-под крышки сковороды на соседней конфорке расплылся соблазнительный запах. Сестрица сооружала рагу с кешью, и это получалось у нее безупречно.
— Да вы прекрасный повар! — восхитилась я.
Она польщенно зарделась.
— Это хобби! Хожу в кулинарный кружок. Конечно, не думала, что пригожусь в такой ситуации…
Следующий рецепт назывался «Пряная ляжка — какуни́»[9] и требовал много соли — еще один способ отбить у мяса сильный запах. Вырезки из ягодиц Ямамото, вымоченные его сестрицей в молоке, оказались такими увесистыми, что в метаболическом синдроме Ямамото я больше не сомневалась. Оба куска я нарезала кубиками, положила в большую кастрюлю, сдобрила луком, тертым чесноком, имбирем — и поставила на огонь. Возможно, уже благодаря молоку никакого резкого запаха от этого мяса вроде бы не исходило. Но так или иначе, до момента, когда его можно будет проткнуть бамбуковой шпажкой, ему еще предстояло как следует провариться.
— Ну вот! — объявила я. — Теперь ждем до полной готовности. А пока — может, хоть как-то украсим гостиную?
Накрыв мясо серебристой фольгой, мы оставили его доходить на огне и переключились на интерьерный дизайн.
В центре комнаты поставили большое семейное котацу[10], а по бокам — два раскладных столика, которые принесла откуда-то мать. Гостиная была вполне просторной для жильца-одиночки, но когда в нее втиснули три стола подряд, сидеть стало почти совсем негде.
— Тесновато будет, но что поделаешь… — вздохнула мать.
— Да ладно! Гости будут то приходить, то уходить без конца, и все будет в порядке…
Сестрица принялась развешивать по стенам цветы и венки — так, как завещал Ямамото в своих рецептах. А вскоре уже и мясо разварилось как следует. Добавив к нему бульона, саке, соли и черного перца, я убавила огонь до предела — и потомила еще с полчаса.
Когда «пряная ляжка» была готова, мы приправили ее стебельками кресс-салата, сычуанским перцем, горчицей — и уже собирались выложить на большое блюдо, когда в прихожей запищал домофон.
— Входите, прошу вас! — отозвалась в микрофон сестра, кнопкой отпирая дверь подъезда внизу. До начала церемонии оставалось совсем чуть-чуть. Финальным аккордом я добавила в «пряную ляжку» немного цитрусовой кожуры.
К началу церемонии в доме Ямамото собралось столько народу, что не протолкнуться.
— Уж простите! Так неловко! Конечно, нам следовало найти зал попросторней! — извинялась мать, выставляя на стол откупоренные бутылки с красным вином.
— Икэтани-сан? Думаю, фрикадельки уже готовы! — окликнула меня сестра, продолжая колдовать над сковородкой с рагу. Кивнув, я схватила кастрюлю и потащила на стол.
— О! Фрикадельки с дайконом? — радостно загалдели гости, заглядывая в кастрюлю. — Потрясающе!
— Ю́дзу и пóндзу[11] на столах, господа! Будьте как дома! А это тертый дайкон, добавляйте сколько хотите…
— О! Икэтани? Так ты что же, готовить помогала? — окликнули меня коллеги.
— Да, так уж вышло… Угощайтесь!
— Ну спасибо!
И в этот миг сестрица вынесла к столу рагу с кешью.
— Простите, что заставила ждать… — с поклоном прощебетала она.
— Ого! — загалдели гости наперебой. — Значит, не только фрикадельки?
— Поразительно… Сколько вложено труда!
Глядя на их радостные улыбки, я гордилась собой. Вот эти улыбки, пожалуй, и хотел бы увидеть на своей церемонии жизни Ямамото. Такой он был человек. Хотел, чтобы все вокруг улыбались. А чтобы создать для его дегустации атмосферу настоящего праздника, мы сегодня и постарались на славу. Наверно, за всю историю человечества никого еще не поедали так вкусно и разнообразно, как нашего Ямамото по его же рецептам!
Едва тарелки у всех оказались наполнены, гости дружно захлопали.
— Ну что ж… Давайте начнем? — объявила сестра Ямамото. — Итадакимас!
Все, кто был в комнате, тут же сложили перед носом ладони, хором повторили:
— Икэтани-сан, а вы что же? Присоединяйтесь!
Я послушно присела на подушку в дальнем конце стола, положила себе в тарелку пару фрикаделек.
— О, Икэтани-сан? А я думала, вы не любите человечину! — удивленно воскликнула моя коллега чуть младше меня.
— Да есть-то люблю, — ответила я и взяла в руки палочки. — Просто желудок не всегда ее переваривает. Но сегодня на столе фрикадельки. Ими-то я и наемся!
Выудив из бульона дымящуюся фрикадельку, я отправила ее в рот и осторожно сомкнула челюсти. Ам-м! В одну секунду рот заполнился самыми разными вкусами, от цитрусового юдзу до ядреного дайкона. А затем проступил и вкус самого мяса — резче свинины или говядины, но все же не такого пахучего, как кабанина.
— А-а, г-горячо! — выдохнула я, перекатывая фрикадельку на языке. Возможно, благодаря нашим кулинарным стараниям никакого отторжения это мясо не вызывало. Хорошо перемолотое, оно просто таяло во рту. Ядреная редька придавала ему благородный акцент, а жесткий привкус так удачно сочетался с перцем и цитрусовой кислотой, что так и хотелось заедать это белым рисом. А от нежного фарша и жирного бульона с горчицей аппетит разыгрался уже не на шутку.
— Я всегда думала, человечину запивают красным. Но, похоже, сгодится и белое?
— Любое сгодится, только попроси! — радостно отозвалась мать Ямамото, разливая вино по бокалам.
Что говорить, та церемония жизни удалась на славу. Гости шли и шли, сменяя друг друга. Многие поднимались из-за стола парочками — и, взявшись за руки, удалялись, чтобы где-нибудь осемениться.
— Пойдем-ка, попробуем и мы…
— Ямамото-сан, спасибо за угощение!
А угощение расходилось на ура: каждый просил добавки, и мы снова и снова убегали на кухню, чтобы наполнить миски фрикадельками и овощами.
Люди, любившие Ямамото, поедали Ямамото, чтобы из энергии его жизни создавать новую жизнь…
В тот вечер мне, пожалуй, впервые удалось оценить, насколько церемония жизни прекрасна как ритуал. С трудом отрываясь от деликатесов в своей тарелке, я сновала между гостиной и кухней, подкладывая гостям все новые и новые порции Ямамото.
Вечер пролетел как чудесный сон, и, когда от угощения на столах не осталось ни кусочка, церемонию объявили закрытой.
Гости разошлись, и мы уже прибирали столы, когда сестра Ямамото подошла ко мне, держа в руках пару пластиковых контейнеров для еды.
— Икэтани-сан, вы сегодня нам так помогли! Пожалуйста, возьмите это с собой…
— Да что вы? Как мило!
В контейнерах, похоже, оказались рисовые колобки-ониги́ри и рагу Ямамото с кешью.
— Отложила для вас, пока все не съели! Не знала, какую начинку положить в онигири, так что добавила в рис обычный фарш… А то вы совсем закрутились, даже не поужинали как следует! Вот, хотя бы перекусите перед сном. Как говорится, чем богаты…
— Я очень тронута. Большое спасибо! — сказала я, принимая гостинцы. Еда в контейнерах уже остыла, но дразнящий аромат еще просачивался через плотно закрытые крышки.
Попрощавшись с матерью и сестрой Ямамото, я вышла на улицу. И вдруг подумала: а не устроить ли пикничок? Вот и закуска при мне. А главное — после такого перевозбуждения, как сегодня, быстро заснуть не получится все равно…
На земле вокруг многоэтажки поблескивали лужицы людского семени. Здорово будет, если сегодняшняя церемония поможет кому-нибудь осемениться, подумала я. Отчего-то мне казалось, будто жизнь Ямамото, словно пух одуванчика, уже выпархивает обратно в этот мир.
Последний поезд довез меня до пляжей Камакуры.
Ямамото любил море. Однажды наша контора устроила экскурсию в порт Мисаки. Не успели все выбраться из автобуса, как Ямамото закатал джинсы и полез в воду, сколько его ни отговаривали, а потом всю экскурсию прошатался в мокрой одежде.
«Море — наша величайшая ностальгия! — сказал он тогда. — Древнейшие предки людей вышли из моря, и память о нем вечно хранится у нас в ДНК!»
Ямамото преклонялся перед величием мира.
«В сравнении с тем, сколько времени висит в космосе булыжник под названьем Земля, наша жизнь — просто ничтожный миг! — говорил он. — Но даже за этот миг мы успеваем меняться, как узоры в калейдоскопе…»
Я не спеша распаковала гостинцы.
В одном из контейнеров оказались пряные ляжки-какуни и три колобка-онигири, а в другой — рагу с кешью, щедро сдобренное паприкой, перцем и овощами.
— Ого… Что вы здесь делаете? — вдруг услышала я.
Вздрогнув от неожиданности, я обернулась. За моей спиной стоял незнакомый мужчина с фонариком.
— Ох! Простите, если напугала!
— Да ничего. Просто я живу поблизости. Смотрю, среди ночи кто-то к морю бредет, да еще и нетвердой походкой… Ну, я и забеспокоился.
Значит, он испугался, что я покончу с собой? С ума сойти. Я показала ему свои контейнеры с едой.
— Да вот, решила устроить ночной пикник… Не хотела никого беспокоить, еще раз простите!
— Да все в порядке… Но почему пикник в такой час?
— Вот это мой друг Ямамото. Весь день я готовила из него угощение для церемонии жизни. А остатки мне завернули с собой.
— Ах вот оно что…
— Не желаете присоединиться? — пригласила я, вдруг подумав, что собеседник мне, пожалуй, не помешает. Мужчина, явно смутившись, помотал головой.
— Да я бы с радостью. Но если угощение с церемонии… даже не знаю… Дело в том, что я гей.
Я протянула ему рисовый колобок.
— И что? Я же не собираюсь вас соблазнять. А эти блюда из моего друга приготовлены по рецептам, которые он же сам и рекомендовал!
Мужчина с любопытством взглянул на еду — и присел рядом.
— Как экзотично! До сих пор я пробовал человечину только вареной в супе мисо…
— Обычно ее так и готовят. Но тушенная с кешью куда вкуснее!
— Ну что ж, попробуем. Итадакимас!
Вглядываясь в ночное море, мы принялись за еду.
— Здорово… На самом деле я еще не ужинал. И жутко проголодался.
— Вот и славно. Угощайтесь сколько душа пожелает!
Частички Ямамото разносились по белу свету — и, оседая в чужих желудках, превращались в энергию чьих-то жизней. Сама мысль об этом приводила меня в восторг.
— Но все-таки. Угощение ваше я съем, а для осеменения не гожусь… А ведь, если бы не ночь, вы еще могли бы встретить какого-нибудь приятного мужчину!
Я усмехнулась.
— О, не волнуйтесь. Я не из тех, кто жаждет осемениться во что бы то ни стало… Если на то пошло, все мы — словно цветочная пыльца! Когда жизнь заканчивается, мы разлетаемся, оседаем на чьих-то пестиках — и зарождаем новую жизнь.
— Ну да. Так и есть! Сплошная мистика, если вдуматься…
— Хотя и странно. Если пестик — я сама, зачем мне куда-то летать?
— Ну… Отчего бы и пестику не полетать? — Расщепив одноразовые палочки, мужчина сунул в рот кусочек рагу и блаженно прищурился. — А он и правда вкусный, этот ваш Ямамото с кешью. Просто деликатес!
— Еще бы! Он вообще здорово сочетается с кешью. Хотя при его жизни я этого не замечала…
Вслушиваясь в шелест волн, я внезапно спросила:
— А скажите…
— Что?
— Вы хорошо помните, как все было лет тридцать назад?
— В смысле?
Доедая свой рисовый колобок, я дрейфовала в звуках прибоя — и болтала что в голову придет. Похоже, выпитое вино до сих пор не отпускало меня.
— В те времена есть человечину было не принято, — ответила я. — Или для вас это слишком давно?
— Но… я тогда еще не родился на свет. Мне всего двадцать четыре. И в моем детстве, помню, это уже считалось нормальным.
— Вот как?
Мужчина озадаченно повертел головой. Будто хотел уточнить: «А что такого?»
— Ну, а если бы люди того времени увидели, как мы с вами едим Ямамото с кешью? Думаете, они приняли бы нас за сумасшедших?
На секунду задумавшись, он кивнул.
— Да… Наверное, приняли бы.
— Но разве это не странно? Мир меняется так стремительно, уже и не разберешь, что правильно, что нет. Вот и рагу из Ямамото мы едим только потому, что в нынешнем мире так принято. Вам это не кажется чем-то вроде безумия?
— Да нет, не кажется… Быть нормальным — тоже форма безумия, разве нет? Ту из форм безумия, которая на данный момент нам дозволена, мы и считаем нормой.
— Хм-м…
— Так что почему бы и нет? В нынешнем мире Ямамото с кешью — деликатес, а мы совершенно нормальны. Даже если нас и назовут сумасшедшими лет через сто…
Волны все шелестели. Те самые, о которых так любил вспоминать Ямамото.
Дожевав онигири, мужчина поднялся на ноги.
— Ну что ж. А теперь мне, наверно, пора. Спасибо за угощение!
— Да не за что…
— И вас не нужно провожать до станции?
— О, нет! Я еще прогуляюсь, а потом найду где заночевать.
— Ну смотрите…
Мы распрощались, и я побрела по песку. На глаза вдруг попалась парочка, осеменявшаяся неподалеку в прибое. Интересно, как же этот процесс воспринимался во времена, когда его называли сексом? Теперь его величают осеменением и почитают как священнодействие, но тогда? Считали чем-то грязным и постыдным? Если им старались заниматься подальше от чужих глаз — наверное, так и было…
Рассеянно думая обо всем этом, я брела по песку, когда кто-то сзади вдруг хлопнул меня по плечу.
Удивившись, я обернулась. Все тот же незнакомец.
— Простите, если напугал, но… если что… В общем, это вам!
— Что?
Он протянул мне крошечный прозрачный флакончик.
— Я поместил его сюда. Если вдруг захотите…
Я пригляделась. Во флакончике белела какая-то мутная жидкость.
— Набрал в туалете, — продолжал он. — Я слышал, при контакте с воздухом оно умирает. Так что даже не знаю, имеет ли смысл… Просто захотелось как-то вам… помочь?
— Большое спасибо!
Я бережно взяла из его пальцев еще теплую бутылочку.
— Вот здорово! Уверена, оно еще живое… А мне говорили, что сперматозоиды на воздухе не умирают, пока их защищает жидкий слой. А в благоприятных условиях могут жить до трех дней… Какой бесценный дар! Я постараюсь сберечь его!
Процесс извергания, видимо, дался ему непросто. Легкая испарина поблескивала на его лбу при свете луны.
— Буду рад, если пригожусь… Ямамото-сан просто таял на языке! Сам-то я на церемонии редко хожу. Но как только вы меня угостили, сразу захотел хоть как-нибудь поучаствовать.
— Это прекрасно… Ямамото тоже очень обрадуется!
Я вгляделась в бутылочку у себя на ладони.
— Изначально это был флакончик со звездной пылью, — пояснил он. — Сувенир такой. Ничего более подходящего у меня в рюкзаке не нашлось.
— Да что вы? Просто не верится… Как красиво! — пробормотала я. Белая жидкость мерцала в лунном сиянии, словно перерождение звездной пыли.
— Ого… — вдруг воскликнул он удивленно. — Как круто!
— Вы о чем?
— С ума сойти… Это вы их с собой привели?
Я обернулась и вздрогнула. Откуда ни возьмись, по всему пляжу вдруг замаячили силуэты людей. Приглядевшись, я поняла, что все они осеменялись.
— Вообще-то местные выходят сюда осеменяться после каждой церемонии жизни. Целыми толпами. Но сегодня вроде ничего подобного не планировалось! — Смущенно покрутив головой, он добавил: — Значит, мой звездный флакончик вам не пригодится?
— Нет-нет, что вы! Даже не сомневайтесь. Я обязательно им воспользуюсь!
Он робко улыбнулся.
— Ну, тогда я пойду…
Оставшись одна, я закатала джинсы до колен — и, сжимая в пальцах флакончик, ступила в море.
Полоса прибоя буквально кишела осеменяющимися. Их белесые тела, неустанно сплетаясь конечностями, извивались на темном песке. Никогда прежде я не видела ничего подобного. То была сцена из начала времен, когда наши древние предки еще только выбрались из моря на сушу. Она словно будила во мне щемящие, хотя и чужие воспоминания о том, чего я сама еще не испытывала. Я смотрела, не мигая, на эти белые силуэты в черном прибое, слушала, как голос Ямамото, волна за волной, повторяет мне: «Море — наша величайшая ностальгия…» — и впервые ощущала всем телом, чтó он имеет в виду.
Лавируя меж осеменяющихся парочек, я заходила в море все дальше, и волны окатывали мои ноги все выше. При свете луны бледные силуэты людей напоминали деревья, что вырастают из морского дна, и я забредала все глубже в их заповедную чащу.
Когда волны достигли моих колен, я спустила джинсы. И, плеснув из флакончика белой жидкости на ладонь, медленно втерла ее в себя.
Капли семени стекали с кончиков пальцев. Жизнь Ямамото, вырвавшись из горячей кастрюли в его тесной квартире, растекалась по морю и всему белу свету.
Кто знает — возможно, случится чудо, и я забеременею. Но даже если не повезет — стоит признать: мир, в котором доступна и такая форма осеменения, однозначно прекрасен.
Я стояла по колено в шелестящих волнах. Капли мужского семени стекали по моему телу прямо в воду — и волны, щедро оплодотворенные столькими жизнями, ласкали мои бедра то снаружи, то изнутри.
Посреди бесконечно долгой жизни планеты Земля — сейчас, в этот самый миг, мое тело вбирало в себя чье-то семя.
Впервые в жизни я так радостно растворялась в
Ночь сгущалась, небо и море погружались во мглу. Моя плоть жадно впитывала жизнь Ямамото. Мы сливались с ним воедино. Я закрыла глаза. Древнее море обнимало меня за бедра, и ностальгический шепот волн ласкал барабанные перепонки всех, кто предавался осеменению вместе со мной.
В самый разгар выходного дня я болтала с двумя подружками студенческих лет за чашкой чая в зале большого отеля. Небесную синеву за окном подпирали серые офисные небоскребы. Заказать столик в таком отеле непросто; все места вокруг были заняты посетительницами вроде нас, и воздух трепетал от дамского щебетания. Элегантно окрашенная блондинка, поводя плечами под сиреневым боа, томным жестом подносила к губам тарталетку. Компания девиц по соседству, мельтеша разноцветными ногтями, дружно фотографировала собственные пирожные. Одна из них капнула на свой белый кардиган абрикосовый джем — и тут же бросилась оттирать пятно платочком с розовыми кружевами.
Открыв меню, Ю́ми заказала себе еще чашку черного чая, а едва официант исчез, переключилась на мой свитер.
— Эй, Нáна! Это же человечьи волосы, верно?
— О! Ты разбираешься? — воскликнула я, просияв. — А как же! На сто процентов…
— Круто! Бешеные деньги, верно?
— Ох, не говори… Пришлось даже взять небольшой кредит. Но такая вещица прослужит мне до конца жизни! — ответила я, с гордостью поглаживая свой черный свитер. Искусно связанный тройным накидом, с мудреным узором на вороте и рукавах, он поблескивал в лучах солнца благородным оттенком воронова крыла. Мой собственный свитер завораживал меня так, что я могла любоваться им бесконечно.
Вот и А́я поглядывала на него с явной завистью.
— Да, стопроцентная человечья шерсть просто идеальна для зимы. И теплая, и прочная. И смотрится — высший класс. У меня кофточка смесовая, человеческая напополам с овечьей шерстью. Большего я позволить себе не могу… А с твоей так и вообще не сравнится!
— Спасибо! Обычно я берегу его для особых случаев. Но сегодня встреча в таком отеле, да и вас уже тыщу лет не видела… В общем, сама не заметила, как надела!
— Ты серьезно? — удивилась Юми. — Зачем же покупала? Раз уж купила, нужно надевать как можно чаще!
— И не говори! — тут же согласилась Ая. — Дорогие вещи должны красить не гардероб, а его хозяйку. Работать на нее, приносить ей пользу. Ты же у нас помолвлена, дорогая, не так ли? Для формальных встреч — с родителями жениха, например, — наряд из человечьих волос подходит просто идеально!
Я рассеянно повертела в пальцах опустевшую чашку.
— Да, но… Мой жених от такой одежды шарахается.
— Да ты что?! Но почему? Никакого же смысла…
— Вот и я не пойму, — через силу улыбнулась я. — Причем не только от волос. Его напрягают любые модные штучки из человеческого сырья: в интерьере, в аксессуарах…
— Серьезно?! — Не донеся свои макароны до рта, Юми вернула вилку в тарелку и в полном шоке уставилась на меня. — Что, даже перстни из костей? Или серьги из зубов?
— Терпеть не может, — кивнула я. — И даже обручальные кольца хочет только из платины!
Мои подруги переглянулись.
— Что-о? — протянула Ая. — Но ведь кольца из передних зубов — самый класс!
— Странно. Твой жених — банкир, человек обеспеченный… — задумчиво сказала Юми. — Или он что, занудный скряга?
— Да нет же! Просто…
Не зная, что сказать, я неуверенно улыбнулась. Заметив это, Ая тут же с победным видом кивнула:
— Ну да, бывают на свете и такие люди: вроде при деньгах, а в моде — ни бум-бум! Хотя, конечно, твой Наóки одевается стильно. Вот уж не ожидала от него… Но насчет колец — ты уж обсуди это с ним посерьезней. Все-таки вам с этими колечками молить небеса о вечной любви!
Она поднесла к губам чашку с чаем. На безымянном, «исцеляющем»[12] пальце ее левой руки красовалось обручальное кольцо из человеческой кости. Белое колечко очень изящно смотрелось на тонкой фаланге. До сих пор не могу забыть своей зависти, когда Ая со счастливой улыбкой показала его мне в первый раз. И тогда же вздохнула — мол, все дешевле, чем из передних зубов…
Я скользнула взглядом по колечку на собственном пальце. Что скрывать, я и сама мечтала о кольце из зубов или хотя бы из обычной кости. О чем уже говорила Наоки не раз. И лучше всех на свете знала, что с ним это обсуждать бесполезно.
— А что, если вам заглянуть к ювелиру вдвоем? Когда Наоки увидит, как классно это смотрится на твоем пальчике, — может, и передумает?
— Хм-м… — протянула я и, чуть заметно кивнув, потянулась к тарелке с остывшими овсяными сконами.
Расставшись с подругами, я уже выходила на улицу, когда в моей сумочке звякнул мобильник. Сообщение от Наоки, который часто пропадал на работе даже по выходным.
«Сегодня вырвался пораньше. Заглянешь в гости?»
«Лечу!» — ответила я и помчалась к нему на метро.
Поселился Наоки очень удобно, недалеко от своей конторы — в районе, где многоквартирные дома громоздились вперемежку с офисными зданиями. После женитьбы мы планировали переехать в новый дом на краю города, чтобы растить будущих детей на природе. И хотя я с радостью думала о переезде, расставаться с улицами, где мы с Наоки встречались все эти пять лет, было все-таки нелегко.
Подойдя к подъезду, я нажала кнопку интерфона.
— Заходи давай! — послышался в динамике приветливый голос, и я отперла дверь своим ключом. Наоки, похоже, только что вернулся: все еще в галстуке и кашемировом кардигане, включал теплый пол для обогрева.
— Я купила ужин по дороге, — сказала я. — Сегодня холодно. Как насчет горячего нáбэ?[13]
— Отличная идея, спасибо! А как подруги?
— У них все хорошо. Вот, поздравили нас с помолвкой…
Я протянула ему коробку с парой винных бокалов от Аи с Юми. Отложила в сторону сумочку и пакет из супермаркета, сняла пальто. Все это время Наоки смотрел на меня, и взгляд его становился мрачнее с каждой секундой.
Заметив, как исчезает его улыбка, я вдруг вспомнила, что на мне свитер из человечьих волос.
— Я же просил тебя не носить его, — произнес он глухо, уже без всякой приветливости. И, отвернувшись от меня так резко, что, наверное, чуть не сломал себе шею, плюхнулся на диван.
— Ну… Я же с ними так долго не виделась, — забормотала я растерянно. — Захотела их чем-нибудь впечатлить… А этот свитер не носила уже сто лет! Вот и подумала: надену разок, что плохого?
— Выкинь его к чертям, и как можно скорее. Ты же обещала никогда больше не надевать его! Или твои слова ничего не стоят?
— Но ведь… за него даже кредит еще не выплачен! К тому же я обещала не надевать его, когда мы вместе. А не вообще всю жизнь. Разве можно ругать меня за то, что я ношу вещи, которые купила сама, на свои же деньги?!
Мой голос дрожал от слез. Но он по-прежнему не смотрел на меня. Лишь пальцы его сползшей на пол руки нервно застучали по половице.
— Да, если меня от них выворачивает.
— От чьих-то волос?! Но эти волосы ничем не отличаются от моих или твоих! Для нас они натуральней, чем шерсть любого другого животного, от наших не отличаются, разве нет?
— Вот именно поэтому меня от них и трясет! — раздраженно, будто сплевывая, процедил он и взял с диванного столика сигареты и миниатюрную пепельницу.
Наоки почти никогда не курил — и за сигарету хватался лишь в минуты крайнего раздражения или стресса. Каждый раз, когда он закуривал, вымотавшись на работе, мне хотелось как-нибудь его успокоить. Но теперь, когда поводом для этого явился мой же несчастный свитер, я ощущала себя совсем бесполезной.
— Завтра ты, кажется, собиралась в магазин к Михó присмотреть новую мебель? — продолжал он, выпустив струйку дыма. — Я с тобой пойти не смогу, так что выбирай все сама. Но учти: если купишь хоть что-нибудь сделанное из человеческого сырья, я на тебе не женюсь. Ни зубов, ни костей, ни кожи, ничего подобного. Иначе наша помолвка будет расторгнута.
— Вот как? Ты один решил за двоих?.. Но что ужасного в том, чтобы использовать умерших людей как материал для чего-нибудь красивого и полезного? Почему вдруг тебе это кажется ненормальным?
— Да потому что это осквернение смерти! Поверить не могу, что это становится модой — выдергивать из чьих-то трупов ногти, зубы, волосы, чтобы мастерить из них одежду и мебель!
— Но чем же мы хуже всех остальных животных? Разве мы, люди, не высшая форма жизни на Земле? Проявление истинного уважения — не выкидывать наши трупы, как никчемный мусор, а перерабатывать их с пользой для тех, кто пока еще жив! Почему ты не видишь, как это прекрасно? Ведь у наших тел столько частей, которые могли бы нам еще пригодиться! Забывать об этом и есть настоящее осквернение смерти!
— Ничего подобного… Да что это с вами, люди? Это же безумие! Вот, полюбуйся! — Он сграбастал свой галстук, сорвал с него заколку и с отвращением швырнул ее на пол. — Это ногти, вырванные у мертвого человека. У трупа, алло! Это не просто безвкусица, это варварство! Просто волосы дыбом встают…
— Стой! — испугалась я. — Только не поломай! Если ты ее так ненавидишь, зачем нацепил?
— Потому что шеф подарил. Как раз к нашей помолвке. А мне даже трогать ее противно, сразу всего передергивает!
Еле сдерживая слезы, я завопила:
— Переработка человеческого сырья не варварство! А вот тупо сжигать такое сырье в крематориях — уж точно дичь несусветная!
— Ну хватит! — не вытерпел он. — Замолчи!
Каждый наш разговор об этом всегда заканчивался перебранкой. И всякий раз я не могла взять в толк, отчего же Наоки так ненавидит все, что связано с ношением на себе или другим бытовым использованием фрагментов умерших людей.
— Прости меня… — сказала я, помолчав. — Я выкину свитер.
Стянув с себя свитер из человечьих волос, я осталась в шелковой сорочке. Сглатывая горестные вздохи, я скатала свитер, отливающий бликами, точно вороново крыло, и затолкала его в мусорный бак на кухне. Какое-то время я стояла в одной сорочке, жалкая и никчемная, пока руки Наоки не обняли меня со спины.
— Это ты меня прости, — пробормотал он. — Знаю, я слишком эмоционально на все это реагирую. Вряд ли ты когда-нибудь поймешь меня, сколько бы я ни объяснял… Но все эти свитера из чьих-то волос, вся эта мебель и посуда из человечьих костей и правда пугают меня до дрожи. И с этим ничего уже не поделаешь…
Тонкие руки Наоки нежно поглаживали меня. Мягкий кашемир облегал эти руки до самых запястий. Похоже, мне и правда никогда не понять, почему шерсть из пуха тибетской козы — это хорошо, а человечья — плохо, подумала я. Но заметив, как эти руки дрожат, пробормотала:
— Это моя вина. Я же знала, что тебе неприятно!
— Перестань, — зашептал он, уткнувшись носом в мое плечо. — Это ведь я заставляю тебя терпеть мои странности… Но я и правда никак не пойму: почему столько людей вокруг спокойно относится к такому дикарству? Подумай только: ни собаки, ни кошки, ни кролики себе такого не позволяют! Никакие другие животные не вяжут из своих покойников свитера и не мастерят из их желудков светильники! Вот и я хочу оставаться таким же, как все нормальные животные, понимаешь?
Не представляя, что на это ответить, я дотронулась до его рук, облаченных в кашемир, у себя на плечах. Развернулась к нему лицом, обняла его. Немного расслабившись, Наоки вздохнул, его прохладные губы коснулись моего плеча. Так мы стояли с ним еще долго-долго, и мои пальцы все гладили его позвоночник.
Когда я сообщила Михо, что не собираюсь покупать у нее никакой мебели из человеческого сырья, глаза ее округлились.
— Что-о? Ты хочешь сказать, что несмотря на свой бюджет, тебя не интересуют ни столы из берцовых костей, ни стулья из ребер, ни циферблаты со стрелками из фаланг, ни торшеры из высушенных желудков?!
— Именно так.
— А туалетные полочки из передних зубов? А прикроватные коврики из человечьих волос?
— Нет-нет, ничего
Нахмурившись, Михо захлопнула разложенные передо мной каталоги. И сказала, испуганно понизив голос:
— Не хочу об этом спрашивать, но… твой Наоки точно ничем не болен? С чего бы взрослый мужик так напрягался из-за обычного человеческого сырья?
— Сама не пойму. Кажется, в детстве он сильно не ладил с отцом. Может быть, дело в этом?
— Ему нужна серьезная консультация. Слишком все это странно. Все мы после смерти превратимся в какие-нибудь свитера, часы или торшеры. Ведь помимо того, что мы люди, мы — просто расходный материал. И что? Разве это не прекрасно?
Зная, что Михо права, я все же покачала головой.
— Согласна с тобой, но… В любом случае я хотела бы обставить наше жилище так, чтобы мужа ничто не расстраивало!
Поняв, что переубедить меня не удастся, Михо обреченно вздохнула.
— Ладно, дело твое… Хотя с твоими возможностями отказываться от первоклассной мебели — все равно что выкидывать деньги на ветер… Что ж! Тогда могу предложить, например, вот такой комплект — обеденный стол и стулья без человеческой кости.
— Вполне!
— А для света в гостиной я рекомендовала бы светильники из высушенных желудков. Но ты, я вижу, готова обойтись и обычным стеклом?
— Да, если можно…
То и дело вздыхая, Михо стала покорно наклеивать стикер за стикером на все, что я выбирала в ее каталогах. Как вдруг я не выдержала и спросила:
— И все-таки почему остальные животные не утилизируют своих покойников как-нибудь рационально?
— Хороший вопрос, — кивнула Михо. — Но разве самки богомола не пожирают своих самцов? Куда уж рациональнее! По-моему, немало животных знает, как распоряжаться своими трупами, куда лучше нас.
— Да? Ну, может, и так.
— Ох, Нана! Твой Наоки точно ничего не подсыпает тебе в чай?
— Ох! Перестань, я тебя умоляю. Просто я никак не могу понять, что он имеет в виду, говоря слово «дикость». Для меня куда большей дикостью кажется наш обычай испепелять покойников в крематории. Выходит, мы сражаемся друг с другом против одного и того же врага? Надолго ли нас хватит — даже не знаю…
— Ну, я, конечно, не прорицательница. Но пока ты так упорно стремишься нащупать тайные струнки его души, думаю, вы будете вместе…
Эти слова она произнесла с такой теплотой, что я наконец-то перевела дух.
— В общем, — добавила она, — сейчас я подобью все заказы, составлю общую смету. Это займет несколько минут, а ты пока погуляй по магазину, согласна?
— Да, конечно. Спасибо тебе!
Собрав все помеченные каталоги, Михо удалилась к себе в подсобку, а я рассеянно огляделась вокруг.
Возможно, так казалось лишь в послеобеденные часы, но в магазине, где работала Михо, время текло особенно неторопливо. Молодые счастливые парочки и элегантно одетые старушки бродили по залам, придирчиво изучая последние достижения мебельного дизайна. Но если на первом этаже демонстрировались изделия попроще, из пластика и стекла, то на втором интерьер предлагался элитный, самой высокой пробы. Даже подлокотники кресла, в котором я сидела, общаясь с Михо, были инкрустированы белой человечьей костью.
Обеденные столы, выстроенные вдоль стены напротив, ломились от посудных сервизов из перевернутых черепов. Чешуйчатые люстры из ногтей, которые так нахваливала Михо, свисали с потолка, излучая уютное желтовато-розовое сияние. Какое, наверное, было бы счастье согреваться с Наоки горячим супом под
Сокрушенно вздохнув, я посмотрела на свои ногти. От тех, что на люстре, даже не отличить. Вот же здорово будет, если после моей смерти и они превратятся в какую-нибудь прекрасную люстру, чтобы каждый вечер радовать тех, кто еще живой! Сколько б я ни подстраивалась под Наоки в наших с ним отношениях, я все-таки никогда не перестану ухаживать за своим телом, надеясь, что однажды из такого первоклассного материала непременно создадут достойный ему артефакт. Ибо никогда не сумею выкинуть из головы мысль о том, как лучше выполнить ту благородную, прекрасную роль, что будет отведена мне уже после смерти.
Поднявшись с кресла, я подошла к ближайшей этажерке. Ее полочки, судя по ширине, были собраны из лопаток. Несколько реальных книг уже стояло на них — для пущей демонстрации того, как это будет выглядеть в чьем-нибудь доме. Читать Наоки любил, и я невольно представила, как идеально вписалась бы эта стильная этажерка в его кабинет…
На глаза вдруг попался «Словарь родной речи». Я сняла его с полки и раскрыла на слове «варварство», которое никак не выходило из головы.
Как ни трактуй, — убедилась я, — это слово куда больше подходит к рассуждениям Наоки о том, что умерших лучше сжигать в крематории. Да, мне до сих пор не верилось, что такой мягкий человек, как Наоки, может быть настолько жесток, невежествен и бескультурен, чтобы выступать за тотальную кремацию покойников, когда вокруг столько способов употребить их на пользу тем, кто пока еще жив.
Но я все равно люблю его, решила я. И ради него готова к тому, что остаток жизни мне суждено провести, не надевая ничего человечьего. И не общаясь с теми, кто окружает себя теплотой
В следующее воскресенье мы с Наоки отправились навестить его семью в Иокогаме.
Все формальности по поводу нашей свадьбы были улажены, и теперь нам предстояло обсудить время будущей церемонии, список гостей и прочие важные детали. Мáми, сестра Наоки, должна была встречать гостей со стороны жениха, поэтому стоило бы заранее пообщаться и с ней.
Отец Наоки скончался пять лет назад. Но мать с сестрой встретили нас тепло и радушно.
— Очень вам рады! Как мило, что вы нашли время…
— Ну что вы. Простите за беспокойство!
Мами, аспирантка в вузе, была намного младше своего брата, но меня обожала с первых дней нашего с ним знакомства.
— Я так счастлива, что Нана-сан будет мне старшей сестрой! — радостно прощебетала она, подавая на стол шоколадный кекс, испеченный своими руками.
Под ее сладости и черный чай, который подливала нам мать, мы какое-то время беззаботно болтали.
— Наоки! — сказала вдруг Мами. — А почему бы тебе в самом начале не сыграть для всех на трубе? Отличный способ показать свою любовь к Нане!
— Ой, перестань! — смущенно хохотнул Наоки. — Хочешь, чтоб я помер со стыда? Последний раз я играл так давно, что об этом лучше не заикаться!
Его растерянная улыбка так подкупала, что я невольно рассмеялась вслед за ним. Таким расслабленным и довольным я не видела его уже очень давно.
Когда деловая часть беседы подходила к концу, мать Наоки поднялась из-за стола.
— Для вас двоих я приготовила кое-что очень важное, — сказала она и вышла в соседнюю комнату. Но тут же вернулась с длинной деревянной коробкой в руке. Положила ее на стол, сняла крышку. Гадая, что же это, я вытянула шею — и, заглянув в коробку, увидела там нечто вроде волокнистой бумаги
— Что это? — разом спросили мы оба, озадаченно глядя на мать.
— Вуаль из кожи твоего отца, — произнесла она тихо, не сводя глаз с коробки. А затем извлекла оттуда на свет странную материю. Тончайшую, полупрозрачную, вздымавшуюся даже от слабого ветерка. И при этом — изготовленную, несомненно, из человека. — Пять лет назад, умирая от рака, он пожелал, чтобы после смерти из его кожи сделали свадебную вуаль. К тому времени ты уже начал встречаться с Наной. А с тобой отец, что говорить, всегда был слишком суров… Неудивительно, что в итоге ты взбунтовался. После той вашей потасовки, когда он требовал от тебя поступать в медицинский, вы же так и не помирились, верно? До последнего дня он повторял: «Мой сын — отрезанный ломоть!» и даже слышать о тебе не желал. Но перед самой смертью сказал о тебе: «Дурак дураком, но в женщинах знает толк!» И попросил изготовить из его кожи вуаль для вашей свадебной церемонии.
— Ох… — еле выдавила я и покосилась на жениха. Наоки застыл, уставившись на вуаль, без единой эмоции на лице.
— На похороны ты не явился, знать о себе не давал. Никакого шанса рассказать тебе об этом у меня не было. Но я всегда верила, что этот день наступит. Прости своего отца, Наоки. И позволь Нане появиться в этой вуали на вашей свадьбе.
— Нана-сан, умоляю, примерьте ее! Хоть на секундочку! — запричитала Мами, хлопая покрасневшими от слез глазами. — Ну разве она не прекрасна?
Я протянула руку и коснулась вуали. Обычно человечья кожа считается слишком деликатной для изготовления одежды. Вот и эта вуаль, хотя внешне и напоминала бумагу васи, была потрясающе мягкой на ощупь.
— Нана, повернись-ка сюда…
Осторожно занеся вуаль надо мной, мать Наоки закрепила ее маленьким гребнем у меня в волосах — так, что белоснежная дымка окутала всю верхнюю половину тела. Мягчайшая кожа моего будущего, но уже покойного свекра обняла меня со спины до самой поясницы, закрыла мне уши, щеки и плечи. Фактура ее была очень простой, без какого-либо узора, но, приглядевшись, я различила в ней характерные кожные клетки, похожие на изысканные кружева. В каждой из клеток будто плескался отдельный солнечный лучик, и в этих бесчисленных лучиках я растворялась, точно в облаке золотистой пыльцы.
— Бесподобно… — выдохнула мать.
— Нана-сан! Просто супер, как это вам к лицу! — подхватила дочь.
В свою очередь, легкие пятнышки и микроскопические родинки на коже моего тестя будто складывались перед моими глазами в отдельный замысловатый узор, придавая рыжевато-белесому сиянию вуали легкий голубоватый оттенок — в очень естественном сочетании, какого человеку не создать никогда. Лучи солнца, падая из окна, сперва утопали в оттенках кожи моего тестя — и лишь затем касались меня самой. Переливаясь всеми тонами телесного спектра, сияние окутывало меня так бережно, будто я стояла у алтаря в самом священном храме Земли.
Через эту сияющую, божественную пелену я посмотрела на своего будущего мужа. Он же, словно избегая глядеть на меня, вдруг поднял руку — и медленно приподнял край вуали.
«Сейчас сорвет и бросит на пол!» — испугалась я. Но вместо этого Наоки тихонько пробормотал:
— Тот самый?.. С моего выпускного?
Я проследила за его взглядом — и на плечевом крыле вуали различила едва заметный шрам.
— Верно! — кивнула мать. — С того дня, когда вы поругались, и ты ударил его, а потом ушел из дома. Столько лет прошло, а этот шрам так на всю жизнь и остался. Ты, конечно, не знал, но… с тех пор, когда мы приезжали в онсэн[15], он то и дело хвастал этим шрамом на публику. Все повторял: «Мой пацан умеет за себя постоять!»
Наоки все смотрел на вуаль — пристально, с абсолютно непредсказуемым выражением лица. Я следила за ним, затаив дыхание. А что, если он взорвется — как тогда, с заколкой для галстука? Но он просто смотрел на вуаль, не говоря ни слова.
Наконец он медленно приблизил ко мне лицо — такой бледный, словно решил погрузиться в эту вуаль с головой.
— Папа… — пробормотал он хрипло и уткнулся носом в кожу отца на моем плече.
— Наоки! — воскликнула Мами, глотая слезы.
— Ты простишь своего папу, сынок? — через силу спросила мать.
— Да, конечно… Ты ведь наденешь это на свадьбу, правда, Нана?
Не понимая, улыбаться мне или не стоит, я робко кивнула. Вуаль, всколыхнувшись, легонько защекотала мне скулы и шею. Блики солнца, проникая свозь кожу будущего тестя, задрожали и тут же успокоились у меня на лице.
На обратном пути машину вела я, а Наоки, изрядно пришибленный, приходил в себя на сидении рядом. Несмотря на холод, он опустил оконное стекло и всю дорогу смотрел наружу.
Коробка с вуалью мерно подрагивала на заднем сиденье.
— Так ты правда хочешь, чтобы я надела это на свадьбу? — уточнила я.
Ничего не ответив, Наоки наклонился к окну, подставил ветру лицо и закрыл глаза — точь-в-точь как ребенок, мирно уснувший в своей постели.
— Если на самом деле тебе неприятно, — продолжила я, осторожно подбирая слова, — можно и обойтись. Сказать, что устроители церемонии против. Или что вуаль не подходит к платью…
Наоки все так же молчал, и лишь ветер трепал его прическу и отворот рубахи. Теряя терпение, я спросила уже чуть резче:
— Ну же, Наоки, ответь мне! Да или нет? Ты сказал матери правду? Или соврал, чтоб ее не расстраивать? Решай уже, наконец! Если твою душу так тронула воля отца — хорошо, тогда я надену эту вуаль. А если украшения из покойников для тебя все-таки варварство — бог с ней, надевать не стану. Мне все равно. Только выбери что-то одно!
— Хм-м…
— Ну? Что тебе дороже?! — уже почти закричала я. — Выполнить волю отца? Или не считать себя варваром?
Мой натиск все же заставил его открыть рот.
— Да я уже и сам не пойму… — растерянно признался мой будущий муж. — А может, все они правы? Может, использовать покойников как сырье для чего-то еще — и прекрасно, и даже… душевно?
Нахмурившись, я нажала на газ и прибавила скорости.
— Как я могу ответить за тебя? Свои сомнения, дорогой, ты уж разреши поскорей. Тебе еще дальше жить!
— Но я не могу… Я же не… Я правда больше не знаю, что и думать! — в прострации забормотал Наоки. — До сегодняшнего утра я даже не сомневался, что такие слова, как «варварство» и «душевность», употребляю по жизни правильно. Но теперь от той уверенности осталась сплошная… труха?
Лицо его приняло совершенно дурацкий вид. Рот распахнулся — того и гляди, потечет слюна.
— Этим «варварством» ты очень браво размахивал, когда пытался нас рассудить, — напомнила я. — Где же теперь твоя удаль?
— Не понимаю, как я мог быть таким самоуверенным?.. Одно скажу точно: ты в этой вуали и правда великолепна. Именно благодаря тому, из чего она сделана. Человечья кожа вообще людям очень к лицу…
На этом рот Наоки захлопнулся. И долго еще тишину в салоне нарушало лишь мерное постукивание коробки с вуалью за нашими спинами.
Каким образом наши тела будут использоваться сто лет спустя? Превратимся ли мы в ножки стульев, теплые свитера или стрелки часов? И окажется ли срок нашей посмертной службы дольше, чем прожитая нами жизнь?
Откинувшись на спинку, Наоки застыл на сиденье. Руки его обвисли, как у тряпичной куклы, и только ресницы да волосы на голове едва заметно подрагивали под ветерком из окна. На его скуле, чуть пониже уха, белел тонкий шрам от неудачного бритья. Скользнув по нему взглядом, я невольно хмыкнула. Заметит ли кто-нибудь этот шрам через сотню лет на плафоне ночного светильника или на книжной обложке?
Отняв от баранки левую руку, я положила ее на безжизненные пальцы своего будущего мужа. Те оказались теплыми и стиснули мою руку в ответ. Ощущение от его кожи было таким же, как и от вуали. Лишь легкая дрожь и пульсация вен отдавались в подушечках моих пальцев.
Прямо сейчас живой и пока не утилизированный Наоки держал меня за руку. Так мимолетно — и так ненадолго! — мы делили друг с другом тепло наших тел…
Поражаясь великой иллюзии этого мига, я стиснула его пальцы еще чуть сильнее.
Нáбэ (
Безымянный палец по-японски — кусу́ри-ю́би (薬指), т. е. «лекарственный» или «целительный», который традиционно считался основным рабочим пальцем врачевателей.
Онсэ́н (
Очередным воскресным утром мы с мужем решили позавтракать.
Еду, как обычно, заказали на сайте «Happy future foods»[16], где любителям «кухни будущего» предлагается широчайший ассортимент: от овощного быстрозамороженного бульона в кубиках до «орбитальной» овсянки, сублимированного хлеба и космического салата. Сидя дома на кухне, мы уплетаем всякие штуки, похожие на еду астронавтов, болтающихся на орбите Земли.
Онлайн-доставка «Хеппи фьючер» широко известна своим лозунгом «Еда грядущих поколений — к вашему столу!» и особенно популярна среди иностранных поп-звезд и прочих селебрити. Видно, еще и поэтому мой муж залип на такую еду, как мальчишка, и с тех пор чуть не весь наш рацион состоит из заказов оттуда.
С одной стороны, почти вся эта еда сублимирована, что избавляет нас от необходимости ее готовить. С другой стороны, стоит такая экзотика недешево, и это здорово подтачивает семейный бюджет…
Набивая рот орбитальной овсянкой грязно-зеленого цвета, я думала, что сразу после еды стоит почистить зубы отбеливателем. Но тут запищал мой смартфон, и я бросила взгляд на экранчик. Звонила младшая сестра. Нажав на «прием», я переместилась из-за стола на диван.
— Что случилось, Куми? Обычно ты в такую рань не звонишь!
— Ты свободна в первое воскресенье следующего месяца? — выпалила сестрица, и я удивилась: обычно она так быстро не тараторила. — Родители жениха хотят нагрянуть ко мне на обед!
—
— Это наша первая встреча, и я должна приготовить какие-нибудь «местные деликатесы». Ну, из тех мест, где я родилась.
— Что? Ты хочешь сказать…
— Я просто хочу, чтобы ты помогла мне, если сможешь. Умоляю!
— Погоди, Куми! «Местные деликатесы» — это, случаем, не…
— С моими предками еще будет отдельная встреча, а пока я хочу приготовить угощение на пятерых — моего парня с его родителями и нас с тобой. Ты ведь поможешь мне, правда? Умоляю! А я уточню все детали и еще перезвоню!
Протараторив все это без единой паузы, она отключилась.
— Это Куми? — уточнил муж из-за стола, приканчивая порцию «орбитальной» овсянки. — И что говорит?
— Что скоро ей предстоит знакомство с родителями жениха.
— Серьезно?! Вот это новость!
Запивал он свою космическую еду, разумеется, диетическим коктейлем от «Хеппи фьючера». То был последний писк на рынке элитного питания — оздоровительный напиток, не требующий никаких вкусовых добавок. Чтобы им насладиться, достаточно просто разболтать в минералке пакетик голубоватого порошка. Бактерии для этого порошка разработаны в НАСА как суперэффективное средство для восстановления мышц.
— Значит, Куми-тян выходит замуж? — обрадовался муж. — Давно пора, тридцатник на носу…
Положив смартфон на стол, я добавила:
— И по этому случаю она будет угощать их своими «деликатесами».
— Да ты что?! — вскричал мой муж. Лицо его побелело, и он вскочил на ноги, не выпуская из рук коктейля. — Этого нельзя допустить! Слишком серьезное мероприятие!
— Но она сказала именно так. Ты ведь знаешь: уж если что задумала, ее не остановить.
— Знаю, но от этой встречи зависит вся ее дальнейшая жизнь!
Он так распалился, что мне осталось лишь примирительно вздохнуть:
— Пожалуй, ты прав… Попробую отговорить ее за оставшиеся несколько дней.
Куми младше меня на три года. В шестом классе она вдруг заявила мне:
— В прошлой жизни я была женщиной-воином и защищала город демонов Дундилáс!
— Да что ты? Забавно… — только и вырвалось у меня.
Сама я к тому времени уже заканчивала старшую школу — и все ее фантазии выслушивала уважительно, по-взрослому.
— Теперь-то я живу в Японии как дочь обычных родителей. Но в демоническом городе Дундилас я обладала сверхспособностями, и моей работой было сражаться с врагом. В мое нынешнее тело я переродилась ненадолго. После того как оно умрет, я планирую вернуться назад, в демонический мир.
— Вот даже как?
Фантазии в голове у Куми клубились самые разные, но с тех пор она все чаще рассказывала мне о своей предыдущей жизни. Истории эти, в целом, мне даже нравились.
— Моей нынешней семье я очень благодарна за ее заботу, но иногда я все-таки скучаю по своей прошлой жизни, — не раз повторяла она. С такой грустью в голосе, будто и правда готова была умотать в свой Дундилас, где бы тот ни находился. С ее точки зрения, именно там жила ее настоящая семья, а наши с нею родители, как и я сама, были для нее просто симпатичными незнакомцами.
— Ну еще бы! — понимающе кивала я. Как и всегда, когда ее слушала.
— Лучше бы ты остановила ее тогда, — ворчала мать годы спустя. Хотя примерно тогда же Куми начала рассказывать о своей прошлой жизни ближайшим друзьям, и вскоре о ее «демонизме» судачила уже вся школа.
И, хотя мы рассчитывали, что в старших классах наша фантазерка остепенится, — слишком много одноклассников из ее средней школы перешли в старшую вместе с ней, и дать задний ход у Куми не вышло бы даже при сильном желании. В итоге весь ее выпускной фотоальбом оказался исчиркан дружескими пожеланиями: «Забери меня в свой Волшебный Город, окей?», «Смерть врагам Дундиласа!» и так далее.
Может, хотя бы в вузе она возьмется за ум, все еще надеялась мать, — но я уже смутно догадывалась, что этим надеждам сбыться не суждено. Всякий раз, когда в гости к Куми приходили подружки по спортивной секции, из-за двери ее комнаты так и слышалось:
— Ох, Куми! Да ты просто гуру темных сил!
— Так и есть… Только никому не говори!
Примерно тогда же я услышала от друзей словосочетание «синдром подростковых галлюцинаций». Конечно, меня впечатлило, что для заскоков моей сестры существует определение, но термин тот оказался псевдонаучным жаргоном — и официальным названием болезни, увы, не считался.
Вот так получилось, что, даже закончив вуз и устроившись в серьезную фирму, Куми продолжала вести себя как некий медиум с демоническими сверхспособностями.
Год за годом, наблюдая за Куми, я испытывала нарастающее уважение к девчонке, которая взрослеет у меня на глазах, не сдавая при этом ни единого бастиона своего персонального мира. Тот беспардонный жаргонизм не относился к ней никоим боком. Ее мотивация была куда серьезней — и «проходить с годами» не собиралась.
В компании, принявшей сестрицу на работу, новичков не водилось — коллектив почти целиком состоял из мужчин средних лет, которые на все ее странности реагировали просто ласковыми улыбками: «А ты забавная, Куми-тян!»
В большинстве подобных контор ее ожидал бы тотальный бойкот — но, как ни странно, моей сестре очень везло на людей, ценивших ее «несусветность». Пускай их было немного, но рядом с Куми всегда оказывались друзья, готовые слушать истории о демоническом городе Дундиласе, не поднимая ее на смех.
Наша мать свою младшую дочь не понимала совсем, в общении с Куми вечно срывалась на крик, и, чтобы предотвратить очередной скандал, мне постоянно приходилось за сестру заступаться. Ладить между собой эти двое не могли никогда. Едва закончив вуз, Куми ушла из дома и стала жить в одиночку.
Тогда-то моя сестрица и пристрастилась к странной еде.
Начав готовить себе сама, тут же переключилась на пищу жителей города Дундиласа. То есть, выходя в город, продолжала уплетать обычные стейки с рисом карри — но дома, похоже, соблюдала исключительно демонический рацион.
Сестра моя выросла бок о бок со мной в унылых пригородах Сайтамы, и почему мы с ней получились такие разные — загадка для меня до сих пор. Но если ей и правда так веселей, то и слава богу.
Сама я, впрочем, кухни города Дундиласа не пробовала. Истории о нем слушала с интересом, но его «местных блюд», прямо скажем, побаивалась. Никогда, даже в шутку, мне не хватало духу запихивать в свой желудок столь подозрительные с виду субстанции.
Но если даже мне, относящейся к «иным мирам» Куми-тян с пониманием, проглотить ее «деликатесы» не удавалось, хоть тресни, — то уж попытка угостить ими родителей жениха была явно обречена на провал. Может, мне и правда стоит послушать мужа — и попытаться отговорить ее от этой нелепой затеи?
— В твои годы, Куми, пора соображать, что творишь! Прекращай немедленно! — проскрипела мать. С такой неприязнью, что я тут же сдвинула брови.
Мы сидели втроем за столиком в итальянском ресторанчике, куда затащили Куми, подкараулив ее после работы.
— Прекращать? Но что именно? — уточнила сестра.
Мать начала закипать, но Куми оставалась спокойна. Фактически мать предлагала ей исцелить себя от себя же самой, что звучало уже и правда дерьмово.
— Лично я не считаю, Куми, что тебе так уж нужно ломать себя об коленку, — честно призналась я. — Но не стоит предлагать другим людям свою еду, иначе тебе самой придется несладко. То, что ты готовишь для себя, не полезет в рот даже тем, кто принимает твои демонические истории. Это не та стряпня, которая способна их обмануть!
— Обмануть? — Сестра покосилась на меня спокойно, будто не сомневаясь в том, что уж я-то понимаю ее больше, чем мать. — В чем же тут обман?
— Есть приготовленную кем-то еду — значит верить в мир, которым живет ее повар. Кого бы ни забавляли твои истории, пробовать их на язык никто не решается, верно? В принципе, любая еда по-своему странная. Но лично я для своего желудка выбираю лишь ту, которой удалось меня обмануть.
Я указала на порцию пасты перед собой.
— Например, вот этой пастой с персиками и кориандром мы готовы насладиться уже потому, что ее приготовил именно в таком заведении уважаемый всеми шеф. Но если какой-нибудь первоклашка притащит нам то же самое в своем пластиковом ланч-боксе — мы, скорее всего, решим, что само сочетание «спагетти с персиком» даже звучит отвратительно, и есть такое не станем. Какую только странную дрянь мы ни тянем в рот лишь потому, что умелый повар сумел обратить нас в свою фанатичную паству!
— Да ты у нас прямо гуру, сестрица! — усмехнулась Куми.
— Неужели?
По большому счету, наша с мужем еда мало чем отличается от кухни города Дундиласа. Но компания «Хеппи фьючер» хотя бы прилагает усилия к тому, чтобы полоскать нам мозг поэлегантней. Я уверена: все наши личные предпочтения в еде — результат того, что одни воротилы фуд-индустрии обманывают нас успешней других. Но желания пробовать стряпню тех, чьи фантазии иллюзорны и неубедительны, у меня не появляется, хоть убей.
— А этот… жених уже пробовал твою еду? — уточнила мать.
— Кэйи́ти? О нет. То есть видеть-то видел, но сказал, что такое ему не по зубам.
— Вот видишь?! — опять закричала мама. Она вообще очень много кричала — и своим криком только мешала вести разговор как хотелось бы…
— Все-таки в наших инстинктах заложено: главное, чтобы пища была здоровой и безопасной, — продолжала я, обращаясь к сестре. — Поэтому все, что тебе нужно, — это убедить других, пусть даже обманом, что твоя еда прекрасна уже тем, что она безопасна. Заставь их в это поверить — и тогда, возможно, они смогут ее захотеть!
— Я понимаю, куда ты клонишь, — спокойно отозвалась Куми. — Но, боюсь, это невозможно. По-моему, в то, что Дундилас существует, не верит никто, кроме меня самой…
Я с облегченьем кивнула. Слава богу, хотя бы хладнокровие сестрицы сейчас работало на меня.
— Ну да, так и есть! — тут же согласилась я. — Так почему бы не приготовить какие-нибудь гамбургеры с рисом карри, в безопасности которых уж точно никто не усомнится?
— Потому что мой парень хочет, чтобы я угостила его родителей именно своей едой.
— Что-о?! — удивилась я. — Так это его идея?
— Ну, я-то уж точно не предлагала, — пожала плечами сестра. — Обычно еду из города Дундиласа я ем только дома — и когда я одна. Так я сказала Кэйити. Но он все равно настоял на своем…
— Хотя сам это пробовать даже не собирался? — оторопела я. — Так зачем ему это?
— Понятия не имею! — Куми снова пожала плечами. — Может, хочет, чтобы мы с ним расстались?
Я озадаченно покачала головой. Не хватало еще, чтобы жених у моей сестры оказался психом, подумала я и наконец-то вонзила вилку в свою пасту с персиками.
Когда я вернулась домой, муж смешивал очередной коктейль из минералки и голубоватого порошка.
— Привет, — сказала я. — И это весь твой сегодняшний ужин?
— Ну да! — отозвался он. — Ты не представляешь, какой он классный. С тех пор как его пью, мое тело легкое, как пушинка!
— Да что ты?
Этот коктейль я не любила за то, что он пахнет шампунем, и для себя его никогда не заказывала. Да и выкладывать за какой-то напиток по двадцатке в месяц — не в моем вкусе. Одного такого «гурмана» для семейного бюджета более чем достаточно.
— Как там Куми?
Я зашвырнула сумку на диван и перевела дух.
— Боюсь, ее чертова угощенья нам все-таки не избежать.
— Вот как? Ну что ж. Бедная Куми-тян! — вздохнул муж, и я невольно обернулась.
— Бедная? Это с чего бы?
— Ну как же. Ведь тогда их помолвку, скорее всего, расторгнут. Бедняжка! — повторил он, глотая свой синий коктейль, чтобы ощутить себя хоть немного счастливей. — В кои-то веки у нее появился шанс на нормальную жизнь — и нá тебе… Как-то на работе я рассказал про нее мужикам. Все ржали, как кони!
— Могу представить! — только и съязвила я, понятия не имея, что тут еще сказать, и открыла холодильник. Внутри, полка за полкой, аккуратными рядами тянулись упаковки «Хеппи фьючера». Я достала минералку, отхлебнула глоток и задумалась. Интересно, а в чем же главная разница между этими двумя: моим мужем — и моей же сестрой?
Значит, у сестры больше никаких шансов нет? С обывательской точки зрения — пожалуй, так. А муж подсел на «Счастливую еду», поскольку убежден, что она — для успешных людей. Ведь, поглощая свой «Хеппи фьючер», он переваривает фрагменты прекрасной жизни…
В этом смысле наблюдать за мужем мне всегда любопытно. Чем нахальней его обдирают, тем больше он радуется обману. Говорят, умелому мошеннику всегда легче развести свою жертву на миллион, нежели на сотню. Глядя на мужа, я убеждаюсь, что это правда. Грамотно впаренная легенда о том, что таким образом можно стать «еще на ступеньку выше», и заставляет его пить свою синюю дрянь. Конечно, для нашего бюджета это сущее разорение, но отчего-то сама возможность созерцать, как голубой шампунь то и дело растекается по его блаженно улыбающимся губам, наполняет мою душу странным покоем.
В том, как доверчиво этот человек позволяет миру себя одурачить, ощущалась какая-то детская, наивная чистота. Возможно, именно это и нравилось мне настолько, что я решила выйти за него замуж.
Тот воскресный день, когда сестре предстояло готовить для родителей жениха, выдался ясным, без единого облачка.
Однокомнатная клетушка, которую она снимала, была слишком тесной, а наш с нею родительский дом — чересчур далеко. Поломав голову, наше семейство постановило, что настолько важное мероприятие лучше провести у меня.
— Мне так неловко, прости! — смутилась Куми. — Мало того что загрузила тебя, так еще и жилище твое заняла…
— Все в порядке, не парься, — отмахнулась я. Куда больше меня занимало, как отреагируют гости на ее стряпню.
Муж в этот день завис на каком-то общественном мероприятии, даже не связанном с его фирмой. Отличный предлог, чтобы не участвовать в дегустации сестрицыных деликатесов.
Куми явилась с утра пораньше с пакетами в обеих руках.
— Одуванчики… хауттюйния…[17] И все это — наш обед?
— О да! Я планирую блюда с целебными травами из демонической кухни Дундиласа.
— А в этой банке что?
— Еда, которую продают из-под полы в подземных трущобах Дундиласа.
Каждое из задуманных ею блюд обладало своей мистической историей. И хотя пробовать их мне совсем не хотелось, забавно было слушать, как ловко, практически не задумываясь, она отвечает на любые мои вопросы.
— Ты уверена, что нормальной еды готовить не нужно?
Она стрельнула глазами в мою сторону.
— Что ты понимаешь под «нормальной едой»?
— Ну, блюда с названием. Жареные ребрышки, тушеное мясо и все такое…
— А по-твоему, все «нормальное» должно еще как-нибудь называться?
— В мире еды названия нужны, чтобы человек мог расслабиться, разве нет? Умелый мошенник, желая охмурить жертву, первым делом представляется по имени!
— Я давно заметила, что твои свихнутые теории в жизни не помогают! — обреченно вздохнула сестра.
— Ладно… тогда помогу сама! Что мне делать-то?
— Сперва бланшируй одуванчики. Потом налей в этот сотейник вон тот мандариновый сок. Доведи до кипения и вари одуванчики уже в нем.
— Поняла!
Сама она готовила на удивление расторопно. Натерла корешков хауттюйнии, посыпала мукой, добавила воды, перемешала…
— И что это будет?
— Главное блюдо.
— А что, разве рыбная мята растет в Дундиласе?
— В огромных количествах.
Поверив ей на слово, я кивнула. И высыпала одуванчики из пакета в кастрюлю.
Чуть позже полудня в дверь позвонили.
— Здравствуйте! Я Кэйити Савагути, близкий друг вашей Куми-сан. Очень рад познакомиться!
Бойфренда своей сестры я видела впервые. Парень показался мне живым, смышленым — и совсем не походил на фрика, только и мечтающего отведать демонической пищи города Дундиласа.
— Простите, что беспокоим вас…
Его родители оказались парой не менее воспитанной и гармоничной. С матерью, Сáтиэ, было приятно общаться: когда она улыбалась, вокруг ее глаз разбегались жизнерадостные морщинки. А отец, Э́йдзи, даром что грозного телосложения, по любому поводу смущался и тут же кланялся.
— Это моя девушка, Куми Сакамото, — указал Кэйити на свою избранницу.
— Очень рада, — поклонилась Куми.
— А я ее старшая сестра, — представилась я, склоняя голову вслед за ней. — Спасибо, что почтили визитом. Хотя места у нас немного, прошу вас, будьте как дома! Готовит Куми своеобразно, но надеемся, вам понравится…
— Большое спасибо! — хором отозвались супруги Кавагути, улыбаясь шире прежнего.
Сатиэ с Эйдзи заняли главные места за столом, а Куми с Кэйити расположились напротив. Стульев в гостиной на всех пятерых не хватило, так что для себя я притащила кресло мужа из его кабинета.
Чуть передохнув, мы с Куми скрылись на кухне — и через полминуты подали на стол первое блюдо моей сестры.
— Что это? — спросила Сатиэ, с любопытством заглядывая в тарелку.
— Главное блюдо, — только и ответила я. — Если окажется не по вкусу — право, не стоит себя заставлять. Но чтобы это запивать, я на всякий случай приготовила гречишного чаю. А также гигиенические пакеты.
— Я вижу, вы здорово подготовились! — рассмеялся Кэйити. — Но что же это?
— Сверху — косички из одуванчиков, сваренных в мандариновом соке. А под ними — фрикадельки из фарша с одуванчиковыми лепестками.
— Ах… даже так?
Моя сестра готовит ради историй. Фантазии, облеченные в форму еды, — вот главная цель ее стряпни. Рассказы об этих блюдах для нее важнее, чем их вкус или запах.
Вот и сегодня, пока мы готовили, я узнала, что мандариновый сок символизирует кровь демона самого нижнего уровня. А свиной фарш играет роль синтетического мяса, которое можно купить только на черном рынке в катакомбах города Дундиласа. Что же до одуванчиков, то они в мире демонов расцветают бесплатно во всех лесах, и в предыдущей жизни Куми лакомилась ими частенько.
Сами образы эти я понимала. Но в таком, «съедобном» формате они смотрелись до ужаса неаппетитно. И вообще, где она раздобыла одуванчики и рыбную мяту посреди огромного мегаполиса? Нарвала у обочины перед домом? Но тогда они насквозь отравлены выхлопами автомобилей!
Супруги Савагути, похоже, задавались тем же вопросом: вежливая улыбка по-прежнему не сходила с их лиц, но за палочки они браться не торопились.
Наконец я не выдержала.
— Впрочем, если хотите, могу предложить что-нибудь из нашей обычной еды. Не знаю, насколько она вам понравится, но хоть немного отвлечет от таких… хм… экзотических экспериментов.
Сатиэ с явным облегчением посмотрела на меня.
— Что ж… как вариант… почему бы и нет? Вы так любезны!
Притворяться было явно не в ее натуре.
— Хотя ничего особенного мы не готовили. Только то, что едим каждый день…
— Вот и славно! — обрадовались супруги.
Улыбки их, впрочем, несколько затуманились, как только я выставила на стол немного «Хеппи фьючера» из нашего холодильника.
— Ох… Что это?
— Продукты Счастливого Будущего. Очень полезная пища, отлично выводит всякие оксиданты. За рубежом все только за ней и гоняются! Ну, и мы заказываем онлайн.
— Ничего себе…
Я насыпала им в тарелки быстрозамороженных овощных кубиков, добавила небесно-голубого салата из фруктового порошка. Из всех вариантов я выбрала, казалось бы, самые на вид заурядные. Но бедные Савагути опешили, едва на них взглянув.
— А что… белого риса вы не едите? — в полном замешательстве выдавил Эйдзи.
— Белого нет. Но есть синтезированный, с биодобавками против оксидантов. — Я тут же открыла для них пищевой контейнер с зеленоватым искусственным рисом. — Немного кислит, так что вкус на любителя.
— Пожалуй, мы тоже воздержимся, — пробормотала Сатиэ.
— Погоди, дорогая… Мы же брали что-то из дома с собой, разве нет? — напомнил Эйдзи.
— Ах да, конечно! — тут же закивала жена. И, подняв над столом какой-то бумажный пакет, обратилась к нам: — Видите ли… Когда Кэйити рассказал нам, что в вашем доме любят экзотическую еду, боюсь, я не так его поняла. И приготовила для вас кое-что. Простые, деревенские сладости, но попробуйте… вдруг понравятся и вам?
Говоря все это, Сатиэ выложила на стол пару стеклянных банок и пластиковый контейнер. Обе банки были набиты личинками каких-то насекомых. В одной совсем мелкие червячки, в другой — гусеницы покрупнее. А через прозрачные стенки контейнера, похоже, проглядывала саранча. Как и положено сладостям-карани́, все это было отварено в соевом соусе и засахарено в сиропе.
У меня перехватило дыхание. «Боги! — пронеслось в голове. — В каждой деревне столько местных деликатесов! Что заставило таких элегантных людей угощать нас аж тремя разновидностями жуков?» Лично я класть это в рот не собиралась. Да и Куми, судя по мимике, тоже.
— Э-э… Боюсь, я не любительница карани, — выдавила сестра.
— Я тоже… сладостям предпочитаю солености, — промямлила я.
— Да что вы? — Сатиэ явно расстроилась. — Они так хороши с белым рисом…
— А какая закуска к саке! — воскликнул Эйдзи.
— Эх…
Я окинула взглядом стол. Теперь наша трапеза состояла из разносолов демонического города Дундилас, деликатесов Счастливого Будущего и виртуозно засахаренных насекомых.
Ничего из этого, кроме своей привычной еды, мне пробовать не хотелось. Все остальные, похоже, чувствовали то же самое. Каждый сидел за столом, прихлебывая голый чай, и даже не притрагивался к палочкам для еды.
— Ну вот! — сказал вдруг Кэйити. — Что и требовалось доказать!
— А?
— В каком смысле?
Все озадаченно уставились на него. Но он продолжал, ни на кого не глядя:
— Именно эту сцену я и мечтал сегодня увидеть!
Я оглянулась на сестру. Может, хотя бы Куми переведет, о чем это он? Но та сидела разинув рот и понимала не больше моего.
— Каждый считает чужую еду отвратительной и есть ее не собирается, верно? Именно это, на мой взгляд, — абсолютно нормальный порядок вещей!
— В каком смысле? — все же уточнила я.
Отчаянно жестикулируя, он принялся объяснять:
— То, что человек ест, — это его личная культура. Квинтэссенция неповторимого опыта жизни его организма. Однако навязывать свой персональный опыт другим — большая ошибка!
— Ах вот оно что… — пробормотала я, отодвигая кресло немного назад, чтобы не попасть под длинные руки Кэйити.
— Даже если мы с Куми поженимся, я не собираюсь питаться тем, что готовит она. Точно так же и ей совершенно не обязательно ни есть, ни готовить то, что едим мы с моими родителями. Пусть каждый живет в своей культуре, как ему нравится. Ни подстраиваться под чужие вкусы, ни тем более растворяться в них нет никакой нужды!
Выслушав сына, Сатиэ недовольно нахмурилась.
— Звучит красиво… — сказала она. — Но если ты будешь и дальше питаться, как сейчас, — боюсь, прожить долго тебе не удастся.
— Это уже мое бремя. Мне и решать, как лучше его нести…
— Что же вы обычно едите, Кэйити-сан? — не удержалась я от вопроса.
— Сладости или жареную картошку из «макдональдсов», — тут же ответила за него Куми.
— С самого детства, — кивнул он.
— Ух ты! Ничего себе… — поразилась я. Просто не верилось, что при таком мусорном рационе он умудрился вырасти таким дылдой.
— Да, я обожаю сладкое и жареную картошку. Насколько возможно, так и ел бы их всю оставшуюся жизнь! Раньше я уже встречался с девушкой. Но недолго. Она слишком назойливо пыталась накормить меня тем, что ела сама. Культура питания у нас была совершенно разная, но каждый день она так и пыталась меня перевоспитать. Из-за этого мы каждый день ссорились, а потом и разошлись, как в море корабли.
— Понятно…
— Поэтому, на мой взгляд, очень здорово, что Куми такая независимая в культуре питания. Ни под кого не подстраивается — и не навязывает себя другим. Когда мы познакомились, я сразу подумал, что мы смогли бы жить долго вместе, если она так и будет есть свои любимые блюда, а я — свои.
— Звучит убедительно, — кивнула я. Кажется, я начала понимать, что связало эту парочку изначально.
— В будущей совместной жизни никому из нас не придется есть то, что готовит другой! — продолжал Кэйити. — И прошу, чтобы вы, мои дорогие родители, тоже это запомнили. Если в нашем доме я буду есть шоколадные трюфели и картофельные чипсы, а Куми — свои прибамбасы из Дундиласа, это вовсе не значит, что мы собираемся разводиться. Наоборот, это значит, что мы уважаем и обожаем культуру питания друг друга. И когда мы приедем к вам на Новый год или на Обóн[18], не стоит угощать Куми через силу домашними разносолами. И уж тем более просить ее приготовить что-нибудь для других. Очень надеемся, вы будете уважать нашу культуру питания и не станете нарушать ее природного естества…
Слушая лекцию сына, Эйдзи все больше хмурился. И наконец не выдержал:
— Но послушай, сынок. Женитьба — это когда сходятся две семьи. И объединяются две семейных культуры. Разве не так?
Но Сатиэ жестом остановила его:
— Не стоит, дорогой! Я уже поняла, что он хочет сказать. В душе я, конечно, надеялась передать невестке кулинарные тайны семьи Савагути. Но теперь вижу, что строить такие планы было, пожалуй, самонадеянно…
— Да что ты?!
Эйдзи воззрился на жену с удивлением, но Сатиэ продолжала как ни в чем не бывало:
— А ты полюбуйся на этот обеденный стол. Это же сущий ад! Все вперемешку… Вспомни сам: ведь я до замужества тоже боялась жуков. И была уверена, что этих тварей нужно лишь убивать да выбрасывать. До самой свадьбы я принимала трупики любых насекомых за мусор, который и в руки-то взять омерзительно! И только сменив фамилию на Савагути, со временем, через силу, научилась их есть. Теперь же, когда я вспоминаю об этом — все, буквально все на этом столе кажется мне сплошной кучей мусора!
— Но, Сатиэ…
— Нет-нет, дорогой, я вовсе не считаю, что совершила ошибку, переняв кулинарные традиции твоего дома. Но этот стол — и правда что-то невообразимое. Времена изменились! Сегодня молодые люди с радостью поедают то, чего мы когда-то даже представить себе не могли. И если пытаться совместить то, что на этом столе, еще и с нашим, традиционным укладом — боюсь, на выходе получится нечто уже совсем несъедобное…
— Да, мама! Именно так! — просиял Кэйити. — Нам вовсе не обязательно хлебать из одной кастрюли, чтобы понимать друг друга.
— Ой ли?!
Эйдзи явно хотел поспорить еще немного, но в очередной раз обвел взглядом стол — и махнул рукой.
— Похоже, старые традиции уже никому не нужны, — только и проворчал он напоследок. — Возможно, со временем и Куми научилась бы готовить по-нашему. Но зачем? Разве это оценит тот, кто набивает пузо шоколадом и жареной картошкой?
— В яблочко, папа! — воскликнул Кэйити.
— Согласна! — невольно поддакнула я. — Мне кажется, принимать ту или иную пищу — значит искренне верить миру, который произвел эту пищу на свет. Но ведь точно так же искренне можно и
— Вот-вот! — вздохнул Эйдзи. — Когда-то все поступали так же…
— Тогда предлагаю тост! — радостно объявил Кэйити. — За нашу любимую еду, взаимно ужасную для других!
Моя сестра энергично кивнула и вскочила из-за стола.
— Давай я куплю тебе картошки в «Макдональдсе»?
— Ну что ты! Даже не напрягайся, — отговорил ее Кэйити. — У меня с собой в сумке немного чипсов, шоколад с макадамией и банка колы. Мне и этого хватит!
— М-да… — задумчиво протянула Сатиэ. — В твоем наборе еды — весь ты, Кэйити. С тех пор как ты начал ходить, мы боролись с твоей гастрономической аномалией как с недугом. Но, может, никакого недуга и не было? Возможно, ты просто таков, какой есть?
После этого все пришли в странное возбуждение — и болтали уже обо всем на свете. Настроение у всех поднялось. Почуяв общий прилив эмоций, я решила достать из холодильника пиво.
— Итак, друзья, кому пива? Остальным могу предложить минералку или коктейль «Хеппи фьючер»!
— Я за пиво! — тут же отозвался Эйдзи.
— Мне минералки, будь добра, — попросила сестра.
— А гречишный чай еще остался? — уточнила Сатиэ.
Когда каждый получил что хотел, все подняли стаканы.
— Ну что —
— За наши кошмарные лакомства!
Когда веселье было в самом разгаре, в прихожей вдруг лязгнул замок. Затем дверь в гостиную отворилась, и в щели показалась голова моего мужа.
— А вот и я… Что, еще гуляем?! Надеюсь, не помешал?
— Что вы, что вы! — согнулся в поклоне Кэйити. — Это мы вас беспокоим, простите великодушно!
Широко улыбаясь, муж пожал ему руку и занял мое кресло. А я отправилась к холодильнику за его любимым коктейлем, как вдруг услышала его восторженные крики:
— Что я вижу… Какое милое застолье! Примите и меня в свою компанию! Вот это я понимаю, межкультурный обмен!
— Чего это он? — прошептала мне на ухо Куми.
— Кто его знает… — пожала плечами я.
Пока мы гадали, чего еще от него ожидать, мой благоверный уже рассказывал кому-то, размахивая руками:
— Сегодня я выступил на конференции по альтернативным бизнес-идеям. И едва я закончил, меня тут же пригласили еще и на семинар по культуре еды! О-о, моя жизнь уже никогда не будет прежней! Вы представляете, как это перспективно? Еда — это же идеальное поле для культурных обменов. Каждый очередной прием пищи мог бы научить нас самым разным вещам. И не только в культуре питания. Речь идет о новом образе жизни для будущих поколений!
Запоздало смекнув, что происходит, я шепнула сестре:
— Здорово его вставил этот семинар! Какой же он все-таки доверчивый. Как ребенок, ей-богу!
Мой муж сходит с ума от любой возможности поднять свой уровень жизни «еще на ступеньку выше». Поэтому его постоянно заманивают во всякие учебные группы или на семинары, за участие в которых нужно еще и платить самому. А поскольку ко всему дорогостоящему он относится с благоговением, я даже не сомневаюсь, что и за сегодняшний семинар он выложил кругленькую сумму, которая опять перекосит семейный бюджет.
— Вдумаемся: в году — триста шестьдесят пять дней! — продолжал он в экстазе, как заведенный. — В режиме трехразового питания мы едим тысяча девяносто пять раз в году! Но каждый прием пищи — отличный шанс попробовать что-то еще. Лишь постоянно учась чему-нибудь новому, мы достигаем в жизни успеха, не так ли? И наоборот: питаясь одной и той же пищей, мы перекрываем себе дорогу к познанию и более счастливой жизни, согласны?
— Да, конечно! — выдавила Сатиэ, явно сбитая с толку ходом его мысли. Но муж, едва взглянув на нее, уже схватил со стола очередную тарелку.
— Просто фантастика! — не унимался он. — Как здесь все аппетитно! Стол просто сияет от новых возможностей! А это что за выпечка?
Куми, спохватившись, тут же вскочила с места.
— О! Это хлебцы из демонического города Дундиласа. То есть…
— Так это твоя стряпня, Куми-тян? Как мило! Можно попробовать?
— Ну… Да, конечно. Хотя вам, боюсь, не понра…
— Пробовать то, что не нравится, дорогая, — лучший способ обогатить свою жизнь, не так ли? — воскликнул муж и подмигнул моей оторопевшей сестре.
Натянуто улыбаясь, Куми уселась обратно на стул. Я же, лишенная мужем кресла, притулилась в кухне на табурете. От мысли, чтобы вернуться к столу, почему-то становилось не по себе.
— В жизни такого не видал… Какие деликатесы! — воскликнул муж, накладывая на хлебец из города Дундиласа жирную засахаренную личинку. Затем посыпал это кубиками из быстрозамороженных овощей — и схватился за колу, которую приберегал для себя Кэйити. — Только взгляните! Идеальное сочетание культур! Сколько традиций в одной закуске! Очередное путешествие в неизведанное!
Прокричав все это, он разломил «идеальную закуску» надвое — и запихал обе половинки в рот одну за другой.
— Экхем-м!.. — сдавленно протянула Сатиэ, прижимая к губам кружевной платочек.
Глядя на мужа, я невольно представила, как во рту его перемешиваются хлеб из демонического города Дундиласа, личинки деревенских жуков, овощные кубики «Хеппи фьючер» и диетическая кола… Но, борясь с подступающей тошнотой, отвела глаза.
Гости же, хотя и побледнев, продолжали таращиться на мужа во все глаза. И только он сам как ни в чем не бывало продолжал жевать со счастливой улыбкой на лице.
— М-м… Объеденье! — урчал он в космической тишине, работая челюстями так усердно, что от его одинокого хрумканья свербило в ушах. — Какое милое застолье! Пальчики оближешь!
Мой благоверный пожирал пищу будущего, и мы смотрели на него, не отрываясь, как на чудовище.
«Лето — пора поцелуев!» — неожиданно вспомнила Есико слова своей подруги Ки́куэ, вдыхая терпкие запахи летней ночи, затекавшие через сетку от комаров в проем входной двери.
Самой же Есико только что исполнилось семьдесят пять, и в ее жизни так ни разу и не случилось ни секса, ни поцелуев. Даже с мужем, который умер пять лет назад. Обе их дочери появились на свет путем искусственного оплодотворения, и материнство не помешало ей остаться девственницей по жизни. Дочери давно замужем, и Есико наслаждается всеми радостями одиночества в просторном доме, который оставил ей муж.
Если не считать сбереженной невинности, жила она совершенно обычной жизнью: замужество, семья, старость. Хотя, когда была помоложе, нет-нет да и удивляла окружающих фразой: «Ну, у меня такого опыта не было…» Ошарашенные собеседники, как правило, уточняли: «То есть как, вообще? А откуда же дети? Ах, искусственное зачатие? Но зачем такие сложности?!» И тут же норовили выяснить поделикатнее, традиционная ли у нее ориентация, и нет ли проблем в личной жизни. Со временем это ей надоело, и она решила на подобные темы помалкивать. Ведь лишь пока ты молчишь о своих особенностях, с тобой и общаются как с
Не пора ли набирать ванну, уже подумывала она, когда затрезвонил мобильник. Звонила Кикуэ, обитавшая по соседству.
— Привет! Это я, — сказала она. — Не хочешь забежать перед сном? Сестричка прислала целый ящик персиков! Что с ними делать — ума не приложу! Ты же вроде умела готовить этот… как его… ну, из вареных фруктов?
— Компот?
— Вот-вот! Сделаешь? Я смену в десять заканчиваю. Иди прямо к магазину. У тебя час на сборы!
— Что? Пытаешься выманить старушку на ночной сабантуй? Нет, я, конечно, не против…
Со своей одногодкой Кикуэ она познакомилась в рукодельном кружке местного клуба по интересам. Натура у Кикуэ боевая, но Есико это совсем не отпугивало. Холостячка по жизни, Кикуэ вышла на пенсию, но дома никогда не сидела, а подрабатывала продавщицей в круглосуточном магазине на их же улочке. Впервые увидев, как эта крепкая женщина ближе к ночи заходит на склад и ворочает пудовыми ящиками, Есико была поражена, а Кикуэ с небрежной гордостью пояснила ей:
— Просто я на ферме росла! Это пустяки, если знать, что и как кидать…
Час спустя Есико прошагала по ночной улочке полквартала и не успела войти в магазин, как Кикуэ уже выпорхнула ей навстречу.
— Что? На сегодня свиданок не назначено? — поддразнила подругу Есико.
— Что я, дура? — отозвалась та невозмутимо. — Для хорошей ночи любви нужен дождь! А в такую чудесную ночь даже целоваться ни с кем неохота!
Хотя Кикуэ так ни разу и не вышла замуж, здоровый секс она любила всегда — и даже теперь еще умудрялась соблазнять мужиков лет сорока или пятидесяти из своих же сотрудников в магазине. Благодаря чему, хвасталась она, даже директор ее боится и обзывает «конченой нимфоманкой».
Рука об руку они брели по темной улице. Ближе к ночи квартальчик совсем обезлюдел, и лишь волнами редкого эха до них доносилось рычание автомобилей с шоссе.
Не сбавляя шага, Кикуэ открыла магазинный пакет, который несла в руках.
— Не хочешь попробовать? — сказала она и достала из пакета пластиковую упаковку с варабимóти[20]. — У них срок годности на исходе, уже выкинуть собрались. Ну, я и купила за полцены… И на ощупь крепенькие, и на вкус совсем недурны!
Все так же, на ходу, она полила свой кусочек черной патокой и отправила в рот.
— Всю жизнь эти варабимоти напоминают мне мужские языки! — призналась Кикуэ, причмокивая губами. — За то и люблю. Жуешь их, как будто целуешься!
— Да что ты? — вздрогнула Есико. — Тогда я, пожалуй, пас…
— О черт! — рассмеялась Кикуэ. — Кажется, я ляпнула что-то не то?!
Несмотря на полную противоположность во взглядах на жизнь, они все-таки оставались похожими, как две капли воды. Когда Есико призналась подруге, что все еще девственница, та лишь пожала плечами: «Да что ты?»
— Ну ладно… Одну попробую, — вздохнула Есико и все же взяла кусочек. Она положила подрагивающее желе на язык — и едва раскусила зубами, как ощутила волну удовольствия, раскатившуюся по всему телу.
— Такой страстный, скажи?! — рассмеялась Кикуэ, и задорное эхо их каблучков еще долго разносилось над притихшей улочкой в надвигающейся ночи.
Когда Есико прибыла в больницу, Кикуэ в палате не оказалось — видно, вышла в туалет или куда-то еще. Глянцевые женские журнальчики вперемешку с проводами от наушников были разбросаны по всей кровати. Точь-в-точь как дома, усмехнулась Есико и начала приводить постель подруги в порядок.
— Вы и сегодня к ней? — с уважением протянула женщина, сидевшая на соседней койке. — Каждый день навещать — это же столько хлопот!
Женщине с виду было лет пятьдесят. Еще совсем молодая, подумала семидесятилетняя Есико. И улыбнулась всеми морщинками в уголках своих глаз.
— Да я, можно сказать, от скуки хожу! — отшутилась она. — Старым людям в одиночку дома заняться нечем…
Слова ее, впрочем, любопытства у женщины не убавили.
— Но на такое, поверьте, мало кого хватает! Вы, наверное, сестры? Сестры, которые не разругались в молодости, опора друг другу в старости!
— Нет, мы не сестры, — сказала Есико. — Но уже сорок лет живем вместе. Все равно что семья!
Лицо женщины озадаченно вытянулось.
— Ах… вот как? Понимаю… — выдавила она, цокнула языком и не сказала больше ни слова.
Видно, решила, что у нас обеих неблагополучные семьи или что мы — состарившаяся лесбийская парочка, догадалась Есико. Но не стала ничего объяснять — и просто молча поправила постель подруги.
— О! И давно ты здесь? — раздалось у нее за спиной. Толкая перед собой стойку с капельницей, в палату вернулась Кикуэ. — Ох и канитель — таскаться с этой штукой в туалет! Да еще и мочу сдавать по расписанию… — сердито пробурчала она, опускаясь на свою койку в изнеможении.
— Здесь чистое белье и полотенце, — сказала Есико, доставая из сумки вещи. — Кладу сюда в шкафчик, запомнила? Ты жаловалась, что у твоих наушников провода короткие. Я забежала в лавку электроники, вот тебе с длинными.
— Ох, спасибо! Сколько со мной возни… — Вынув из упаковки новые наушники, Кикуэ привычным жестом включила телевизор. — Да только смотреть все равно нечего!
Накинув на ее плечи кардиган, Есико заметила у подушки раскрытый блокнот с шариковой ручкой.
— Опять стишки писала?
— О да… Я тебе почитаю, когда закончу.
— Нет уж, спасибо! Только настроение портить. Кто я тебе, сопливая одноклассница? — проворчала Есико. И даже нахмурилась — лишь бы не показать, какой камень на самом деле свалился с ее души.
Когда Кикуэ узнала, что у нее рак, она сразу ушла в себя, а в перерывах между обследованиями начала подолгу что-то писать в этом самом блокноте. «Только сопли не распускай!» — повторяла подруге Есико, но та как будто не слышала.
Привычка в минуты депрессии хвататься за ручку и записывать что угодно — события, мысли, стихи, — сложилась у Кикуэ еще со школьной скамьи. Но такой замогильной чернухи, как в тот ужасный период, она не писала никогда прежде.
Когда же стало известно, что ее может спасти операция, она заметно воспряла духом — и уже просто от скуки, чтобы убить время, принялась строчить всякие мусорные стишки. Лишь однажды она показала их Есико, но ничего, кроме буйных секс-фантазий, в тех виршах не обнаружилось, да к тому же оставалось неясным — то ли автор пишет серьезно, то ли издевается над собой. Например,
— Ты не обидишься, если я быстренько приму ванну? У меня вот-вот по расписанию…
— Да конечно, не вопрос! Я пока что-нибудь почитаю… А ты точно одна управишься?
— Ну что ты глупости болтаешь? Не такая уж я инвалидка! — Кикуэ сердито нахмурилась и, нажав на кнопку в изголовье, вызвала медсестру. Едва та отключила ее от капельницы, она подхватила смену белья с полотенцем — и вновь исчезла из палаты.
Есико с Кикуэ были одноклассницами в старшей школе. И тогда же поклялись друг дружке: если ни одна из них не выйдет замуж к тридцати, они станут жить вместе. Многие девчонки на свете клянутся друг дружке в чем-то подобном, но, наверное, только они смогли такое осуществить.
К тридцати годам ни стражнице невинности, ни «конченой нимфоманке» обзавестись даже кандидатом в мужья не удалось, и они действительно стали жить вместе.
Уже на следующий год Есико решилась на искусственное оплодотворение семенем, купленным в спермобанке, и родила на свет первую дочь, а еще через год и вторую. А в тридцать пять Кикуэ родила их третью дочурку, они купили просторную квартиру в пригороде Тибы и стали жить счастливой семьей впятером.
Дети отнимали кучу времени и сил, но любить их все равно было счастьем. Вот только нравилось такое счастье, увы, далеко не всем, кто их окружал.
Не успела старшая перейти в шестой класс, к ним с визитом нагрянула новая классная руководительница.
— Вы, Миядзаки-сан, э-э… проживаете совместно с Кодзимой-сан, я правильно понимаю? — проговорила незваная гостья, недоверчиво озираясь по сторонам. — И ее дочь Нана ходит во второй класс, не так ли?
— Нана-тян — наша младшая дочь, — ответила Кикуэ. — Всех троих мы воспитываем вместе, без различий, кто кого родил.
— Да, но в таком… безразличии ребенку очень легко запутаться! Не лучше ли сразу сказать им правду: что вы — матери-одиночки, которые снимают жилье на двоих? И никаких сложностей! Мидзухó — девочка смышленая, сразу все поймет…
— Но мы с Кикуэ Кодзимой — одна семья. И всех наших детей мы воспитываем вместе. О каких сложностях вы говорите?
Лицо классной перекосилось. Она явно не могла решить: стоит ли и дальше бороться за спасение «неправильной» ученицы? Или махнуть рукой?
— Ну что ж! Конечно, у каждой семьи свои особенности… Да и с учебой у Мидзухо все очень даже неплохо… — выдавила она. И залпом допила оставшийся в чашке чай.
Когда дочь вернулась из школы, Есико рассказала ей о визите классной. Но Мидзухо лишь спокойно пожала плечами:
— Ну, она же самая обычная, человек из толпы. Все лягушки повторяют то, что квакают в их болоте.
Но Есико все не успокаивалась.
— А другие в школе что-нибудь говорили? Если что не так — давай обсудим!
На что старшая дочь ответила невозмутимо — и как-то очень по-взрослому:
— Мама, ты правда надеешься, что в этом болоте тебя поймут?
Друзья-подруги то и дело донимали Есико вопросами. «А вы с ней правда лесбиянки?» «А не проще ли сразу говорить, что вы снимаете одну квартиру на двоих, потому что не хватает денег?» Так бы и пнула таких под зад! Или они сами в юности не обещали кому-нибудь: «Если до старости мужей не найдем, будем жить вместе»? Мы с Кикуэ, в отличие от вас, просто выполнили свои обещания. Что еще не понятно? Но понимавших, увы, было по пальцам пересчитать.
Иногда по ночам она плакала — от ужаса за то, что навьючивает на бедных детей непосильную ношу. Кикуэ на словах оставалась неколебима. «Дом с двумя матерями — идеальная для воспитания среда. Дети рады, и это главное!» — твердо повторяла она, хотя все чаще украдкой записывала свои страхи в блокноте.
Так, поддерживая и подбадривая друг дружку, они прожили сорок лет. Все три их дочери выросли очень дружными и были всегда готовы прийти на помощь.
Старшая дочь вышла замуж, уехала на остров Кю́сю, куда ее мужа перевели по работе, и родила ему двоих детей. Средняя перебралась во Францию и училась на переводчика. А младшая закончила университет в Киото, да там же и подыскала себе работу по специальности. Каждая из девочек живет по-своему счастливо…
Когда же Есико известила дочерей о болезни Кикуэ, старшая предложила:
— Может, мне пожить с вами? О маме Кикуэ даже не говорю, но я волнуюсь и за тебя…
— Не заморачивайся, — ответила Есико. — Занимайся детьми, пока они еще маленькие. Рак, конечно, беда, но операция должна помочь, она быстро поправится. Это примерно как удалить аппендикс…
Вторая дочь разревелась в трубку и собралась тут же мчаться в аэропорт, чтобы вылететь ближайшим самолетом в Японию, но Есико осадила ее, напомнив, что один ее авиабилет обойдется дороже, чем стоимость операции и все их больничные расходы заодно.
Младшая в ближайшие же выходные примчалась на «Синкансэне», но уже через пару дней, опомнившись, умотала обратно.
— Вот так и остались — ты, да я, да мы с тобой… — вздохнула Кикуэ, когда их младшенькая умчалась из больницы в ночь на такси, чтобы успеть на последний поезд.
— Так оно и было всю жизнь, разве нет? Это и есть семья. Птенцы должны улетать из гнезда… — отозвалась Есико, желая успокоить больную. Но судя по тому, как поспешно Кикуэ схватилась за ручку и блокнот, сама эта мысль ее, скорее, расстроила.
Любовников у Кикуэ хватало во все времена, но последний мужик, на пятнадцать лет младше нее, как только услышал о раке, тут же исчез с горизонта, что, конечно, подбавляло в ее депрессию особого яду.
— Прости, что заставила ждать! Теперь мне чуток полегче… — сказала Кикуэ, как только вернулась из ванной, на ходу вытирая волосы полотенцем. — А я здесь, представь, умираю от скуки. Магазинчик на первом этаже — единственное развлечение!
— Что ж не подцепишь своим языком какого-нибудь красавчика? Ты же умеешь!
Кикуэ мрачно скривилась.
— Мужики на пороге смерти — не в моем вкусе… Хотя в хирургии вроде лежит один симпатичный! — тут же добавила она, слегка покраснев.
— Ну вот, ветра в парус! Раз в хирургии — значит, выкарабкается… Может, ночью удастся прошмыгнуть к нему в палату?
— Ну, пока я разок пообщалась с ним в комнате отдыха. И номер палаты выведать не успела… Может, подберешь для меня какую-нибудь помаду внизу?
Когда Есико стала сушить ей волосы феном, Кикуэ заметно повеселела. Роскошная черная копна, которой она гордилась всю жизнь, отливала теперь серебром, а ближе к темечку поредела.
— Значит, помаду?
— Было бы круто! Да, и еще… мне назначили дату операции. На следующей неделе.
— Вот как?
— Это в будний день, так что детей не баламуть! Особенно Мидзухо. У нее обостренное чувство ответственности. Сразу все бросит и примчится сюда, как ошпаренная, непонятно зачем. Только раскудахтается зря.
— Ладно, детям не скажу, — кивнула Есико. И вдруг с ужасом представила: а во что превратится ее собственная жизнь, останься она вдруг без Кикуэ? Ее родители уже мертвы, дети далеко. Если чью-то судьбу и способна искорежить вся эта больничная эпопея, то лишь ее собственную…
— Ах да! И пожалуйста, заодно купи мне новый блокнот. У меня этот уже заканчивается…
Кикуэ выглядела почти счастливой. Похоже, ей удалось успокоиться — и уже не терпелось сочинять дальше свои дурацкие стишки.
— Перестань изводить бумагу! — выпалила Есико чуть громче обычного, пытаясь отогнать наползающую тоску.
— Может, показать тебе мое последнее?! — с издевочкой поддразнила Кикуэ.
— Спасибо, обойдусь! Дались мне твои дешевые порнофантазии!
— Кто знает? А вдруг это — посвящение тебе?
— Тогда тем более читать не буду. Ишь, чего выдумала!
— М-да, умеешь ты обидеть поэта… Ой, смотри, что там! — вдруг воскликнула Кикуэ, указывая куда-то за окно.
Есико взглянула. Там, за окном, шел снег.
— Это же готовое хайку! «Руки семьи моей — сушат мне волосы феном — под снегопад на том берегу!» Как тебе?
— Кошмар! — оценила Есико, выключила фен и застыла, глядя на снег за окном. — Интересно… какими мы стали бы по отдельности, если бы не решили жить вместе?
— Хм-м… Я думаю, такими же и остались бы. Обсуждали бы всякие глупости, ругались то и дело — но все равно цеплялись бы друг за дружку.
— Да, наверное…
Неужели в результате их жизни вдвоем на свет появилось то, чего раньше не было? Сложно сказать. Но если бы Кикуэ вдруг умерла — никто не оплакивал бы ее горше и безутешней, чем Есико. Ни один из ее бывших любовников, это уж точно.
— Если будет так сыпать и дальше, сугробы перед нашим подъездом придется разгребать лопатой, — заметила Кикуэ.
— Вот-вот! Так что давай-ка… возвращайся домой поскорей!
Кикуэ усмехнулась. Видимо, уловила, как командный голос Есико предательски дрогнул на середине фразы.
— Обязательно. Это же наш дом. Не надейся, я не позволю тебе наслаждаться им в одиночку!
Снег валил все сильней, за окном совсем побелело.
— Как же… красиво, скажи? — пробормотала Кикуэ, подаваясь, точно малый ребенок, всем телом к окну. Исписанный до последней страницы блокнот вдруг выпал из ее морщинистых рук — и улетел под больничную койку.
Одна маленькая девочка вместе со своим папой переехала в маленький городишко, затерянный в глухой провинции очень далекой страны. Как объяснил ей папа, так нужно для его работы, поэтому теперь они будут жить в этом городе сами по себе.
— Эта страна не совсем обычная, — предупредил он дочь. — Люди здесь никогда не спят.
— Чем же они занимаются по ночам?
— Ночей здесь не наступает, хотя и делается темно. Поэтому ты можешь гулять по улицам в любое время суток.
Услышав это, девочка очень обрадовалась. Вот здорово! В обычной стране гулять, когда за окном темно, позволено только взрослым. Значит, она уже подросла?
— И у меня даже не будут слипаться глаза?
— Ветер с песчаных скал приносит волшебную пыль, благодаря которой спать больше нет никакой нужды…
Жизнь в этом городе и правда текла очень странно. С восходом солнца, едва небо окрашивалось голубым, все начинали хмуриться. «Большая Звезда пришла!» — вздыхали горожане и спешили укрыться в своих жилищах. А как только опять темнело — наступало Время Маленьких Звезд, и город вновь оживал. На взгляд его обитателей, Большая Звезда подбиралась к ним нестерпимо близко, палила слишком жарко и сияла чересчур ослепительно. А уж во время Маленьких Звезд по всему городу работали кондитерские лавки и магазины игрушек, в которых было вечно полно детей.
Как и говорил папа, спать здесь совсем не хотелось, сколько бы суток или месяцев ни прошло. И девочка стала чаще гулять во время Большой Звезды, когда народу на улицах было совсем чуть-чуть. Кондитерские с игрушечными до самого заката пустовали, но девочке больше нравилось, когда они залиты солнечными лучами.
В один из таких дней девочка встретила в парке мальчика. Он сидел на скамейке и читал книгу.
— Разве у тебя не болят глаза от Большой Звезды? — спросила она.
— Ни капельки! — ответил мальчик. — Лично мне это время нравится больше всего. Весь город белый, так и светится изнутри. Только взгляни!
Девочка оглянулась — и действительно увидела, что белое сияние Большой Звезды отражается от всего, что ни есть вокруг: от скамейки и детской горки, от дороги и домов…
— Вот и у меня не болят! — призналась девочка. — Там, откуда я приехала, все живут при таком ярком свете самой обычной жизнью.
— О! Так ты из другой страны? Круто! Значит, тебе там удавалось поспать?
— Ну еще бы!
— Вот это да… И каково это? На что похоже?
— Я тебя научу. Это просто! Закрой глаза, чуть-чуть подожди — и тогда все случится само. Ты сможешь увидеть самые разные сны!
Девочка с мальчиком сели на скамейке бок о бок и закрыли глаза. Но сколько ни ждали зажмурившись, никому из них так и не удалось провалиться в мир сновидений.
— Наверно, тебе нужно потренироваться, — сказала девочка. — Давай уедем из этого города куда-нибудь далеко. И тогда все получится!
Мальчик озадаченно сдвинул брови.
— Разве ты не знаешь? Кто однажды посетил этот город, не заснет больше нигде и никогда!
Девочка пришла в ужас.
— Если волшебная пыль коснулась тебя, от ее колдовства уже не избавишься, — продолжал он. — Взрослые говорят, что не спать — это очень удобно. Но меня всегда тянуло хотя бы разок испытать, что такое сон…
От этих слов девочка расплакалась. Мальчик не знал, как утешить ее, но она сказала:
— Когда мы вырастем, давай попробуем вместе потерять сознание.
— А это как?
— Это похоже на сон. Но нам придется очень сильно чему-нибудь удивиться. Чтобы мы оба отключились одновременно.
— Я понял, — кивнул мальчик. — Попробуем как-нибудь.
И подарил ей один из белых цветов, что росли в том парке.
Вот было бы здорово потерять сознание вместе с ним, думала девочка, но все равно продолжала плакать. А Большая Звезда все сияла белыми лучами, будто подсвечивая их изнутри.
— Сегодня моя очередь, но… покормишь его за меня? — шепнула мне Юки.
Наша классная навесила на нее дежурство после уроков.
— Не вопрос! — сразу же согласилась я.
— Вот спасибо! — Юки облегченно вздохнула. — А я прибегу, как только освобожусь…
Юки очень ответственная. И своей очереди c кормежкой не пропускала еще никогда. Это я постоянно прошу меня подменить — то у меня урок по фортепьяно, то мама просит помочь, то еще что-нибудь. Так что я была очень рада отблагодарить ее хоть разок. И сразу после уроков полезла на гору, что вздымалась сразу за нашей школой.
Там, на заднем склоне горы, притулилась старая хижина, где и обитал наш с Юки питомец. Для которого я припасла в портфеле аж три сэндвича от школьного ланча.
Паппи ждал угощения доверчиво и терпеливо.
— Прости меня, Паппи! Проголодался?
Он медленно повернулся ко мне — и сквозь треснувшие очки уставился на сэндвичи в моих руках.
Откуда появился Паппи, я не знаю. Но однажды Юки сказала мне:
— Знаешь, Мидзухó… У меня есть секретный питомец. Я поселила его на Лысой горе и потихоньку подкармливаю. Хочешь, покажу?
Мое сердце затрепетало. Юки по жизни молчунья, почти никогда не рассказывает о себе. От всех прочих моих одноклассниц отличается тем, что живет в каком-то своем, особенном мире и на все происходящее в школе смотрит как будто со стороны. Но лично мне — хотя об этом никто не знает! — она понравилась с первой же нашей встречи.
Значит, самая крутая девчонка в классе доверяет мне свою тайну? Услышав это, я чуть не подскочила от радости.
Но когда она вывела ко мне из хижины мужчину примерно одного возраста с моим папой, я долго не могла прийти в себя.
— Его зовут Паппи! — объявила Юки.
— То есть… это и есть… твой питомец?
— Ну да. Хорошенький, правда? — улыбнулась она и погладила мужчину по голове. Тот покорно застыл, уткнувшись взглядом в землю. Глядя на них, я содрогнулась от ужаса.
— Может, лучше надеть на него ошейник? — вырвалось у меня. Просто от страха. Я подумала, что с виду этот «питомец» вовсе не кажется безобидным. И если он на нас набросится, как мы будем его усмирять?
— А ведь ты права! — тут же согласилась Юки. — Раз он чей-то питомец, без ошейника нельзя… Отличная мысль, Мидзухо! Мне это даже в голову не пришло!
В следующий раз, когда я пришла повидаться с Паппи, тот вышел ко мне уже в красном ошейнике. И хотя, на мой взгляд, без цепи в том ошейнике не было смысла, Юки выглядела такой счастливой, что я не стала ничего говорить.
— Я решила, пускай будет красным, — добавила она. — В честь твоего любимого платья!
— Моего платья?
— Ну да. Теперь это наш общий питомец — и твой, и мой! — радостно улыбнулась она.
А уж улыбалась Юки так редко, что всякие предупреждения об опасности тут же повылетали у меня из головы. Юки одела своего питомца в мой любимый цвет! Я чувствовала, что краснею от удовольствия.
— Ну спасибо… Ошейник просто супер. И очень ему к лицу!
Осторожно приблизившись, я погладила Паппи по голове. От нашего общего питомца несло диким животным, а бледная кожа на его лысине была липкой от пота.
Паппи заглатывал последний из моих сэндвичей, когда в дверь хижины постучали.
— Мидзу-тян! Ты здесь?
В дверном проеме возникла Юки с рюкзаком за плечами. Примчалась, как обещала, сразу после дежурства.
— Паппи, ко мне! Я принесла тебе молочка… — позвала она, доставая из сумки бутылку с молоком.
При виде бутылки Паппи пришел в восторг, но тут же застыл в нерешительности.
— Ты чего, Паппи? Это тебе, можешь пить…
Юки налила ему в миску молока, и он с радостью принялся лакать.
— Никак не налопаешься, Паппи? — улыбнулась она и потрепала питомца по загривку.
— Только что сожрал аж три здоровых сэндвича, — отчиталась я.
— Ого! Здорово же ты, братец, изголодался!
Гладить Паппи по голове я все-таки не решалась. Да, он оставался по-своему мил, но прикасаться к нему у меня желания не возникало. Зато Юки без тени брезгливости то трепала его за холку, то чесала под щетинистой бородой.
Каждое утро мы с Юки встречаемся за час до начала уроков, чтобы слазить на гору и успеть вернуться назад.
Мы не запираем нашего питомца и не сажаем на цепь, но Паппи никуда не убегает. Каждое утро он ждет нас, покорно и терпеливо, сидя посреди хижины на четвереньках. Передние конечности он использует только для приема пищи. Чем здорово меня успокаивает.
В дверь хижины мы заходим вдвоем, взявшись за руки. И нас неизменно встречают его слезящиеся глаза.
Он не издает почти никаких звуков. Лишь изредка выкрикивает нечто вроде приказа:
Видимо, до того как стать нашим питомцем, он повторял это кому-то изо дня в день.
Однажды я спросила Юки, где она его нашла.
— На станции Отэмáти[21], — ответила Юки. — Я там сдавала контрольную в дзю́ку[22], возвращалась одна. Смотрю — потерялся кто-то. Голодный, без денег, и объяснить ничего не может. Привезла его домой, накормила, он и привязался ко мне. А потом вспомнила про тебя — и подумала: вот было бы здорово присматривать за ним вдвоем…
Возможно, где-то на Отэмати кто-нибудь до сих пор разыскивает нашего Паппи, думала я иногда. Но мы с Юки твердо решили: какой бы другой кормилец ни пришел за ним, тайну о том, где скрывается Паппи, мы не выдадим никому. Раз уж Паппи даже не собирается от нас убегать, в этой хижине на Лысой горе ему явно спокойнее, чем на станции Отэмати.
Однажды утром, придя кормить Паппи, мы увидели дверь нараспашку.
— Паппи? — крикнула Юки с тревогой и забежала в хижину.
Вся земля на полу хижины оказалась в следах от чьих-то огромных ботинок. Но самого Паппи нигде не было.
— Паппи! Где ты? — закричала Юки. — Паппи, это мы!
— Эти ботинки, наверно, из Отэмати? — предположила я, разглядывая следы.
— О нет! — вскрикнула Юки и побледнела. — Неужели его забрали обратно туда?!
Она пришла в отчаяние. Я попыталась обнять ее, чтобы хоть как-то утешить. Но тут снаружи послышался шорох.
— Паппи?! — закричала она, увернулась от моих рук и выбежала наружу.
Паппи обнаружился за ближайшим кустом. Его голова и костюм были густо облеплены зелеными листьями. Похоже, ему все-таки удалось улизнуть от кормильца со станции Отэмати.
— Ты вернулся, Паппи?! Вот здорово!
Стиснув Паппи в объятьях, Юки стала гладить его по лысине, шее, спине.
— Так странно, Ру́ри, что ты дружишь с этой Такахаси! — повторяют мне наперебой мои одноклассницы А́ки и Михó. — Да, кружок по интересам у вас один. Но по натуре вы полные противоположности, разве нет?
Глядя на девчонок нашего класса, невозможно поверить, что им всем — по тринадцать-четырнадцать. Одни уже обрели томные женские округлости, другие же совсем не изменились за последние пару лет — и еще не утратили угловатых очертаний.
Меня саму частенько принимают за старшеклассницу, а то и за студентку вуза. Возможно, благодаря черной, до пояса, копне волос, а может, из-за высокого роста или, как поговаривают, большой груди. Да и держусь я, как отмечают друзья, «уже совсем по-взрослому». И когда я захожу в класс с «малявкой» Сихó Такахáси, которой для полной мультяшности не хватает только ранца первоклашки, — это, конечно, бросается всем в глаза.
С младших классов Сихо не выросла ни на сантиметр. Школьная форма болтается на ней, как на вешалке, и, когда она поднимает руки, из-под коротеньких рукавов выглядывают, белея молочной кожей, младенческие подмышки. На уроках сидит вечно где-нибудь в углу, шушукается только с Сасáки да Игарáси — такими же прилежными овечками, как она сама, — или замирает, как статуя, погрузившись в учебник.
Я в нашем классе считаюсь такой же «продвинутой», как Аки и Михо. И уж эти двое абсолютно уверены в том, что Сихо мне не пара. А «продвинутой» меня называют все подряд, хотя я никак не могу понять, что именно это значит. Если ты «продвинутая», то в чем? В том, что выглядишь взрослее других? Или разбираешься в модной косметике? Бегаешь на свидания со старшеклассниками, как Аки? Или, как Михо, рассекаешь по ночам на крутой тачке со своим репетитором — студентом вуза? Очень детское словечко, если задуматься.
Если же применять такие дурацкие стандарты ко всем вокруг — пожалуй, самой «продвинутой» в нашем классе как раз и окажется малышка Сихо. Хотя это известно лишь мне одной, Сихо завела себе парня еще в первом классе, целовалась с ним уже в четвертом, а в шестом сама же склонила его к первому сексу на летних каникулах.
Но взрослой я считаю Сихо совсем не поэтому. Я уверена: даже не будь у нее столько опыта, она все равно оставалась бы взрослее всех в нашем классе — хотя бы уже потому, что на все эти наши «продвинутости» ей глубоко плевать. А для описания своего тела, как и своих желаний, она не пользуется чужими словами или оценками. И уж за телом своим ухаживает с поразительной тщательностью. Пожалуй, это мне нравится в ней больше всего.
Рассказы Сихо о сексе я впервые услышала в начале восьмого класса, зимой.
После уроков мы с ней часто оказывались вдвоем в студии для рисования. Наш внеклассный кружок разделялся на две секции — масляной живописи и акварели, но маслом писали только мы двое. Остальные желающие порисовать обычно решали, что масляные краски дорого стоят, а возни с ними куда больше, — и выбирали акварель, которой занимались в студии № 2. Мы же с Сихо возились с маслом в студии № 1 — где, кроме нас, не было ни души. Чтобы чем-то заполнить неловкое молчание, я заговорила с ней разок, потом другой — да так мы постепенно и подружились.
Сихо всегда оставалась такой же воспитанной и серьезной, как на уроках в классе. О чем бы ни зашел разговор, она никогда меня не подначивала, на все вопросы отвечала вдумчиво и четко — так, что общаться с ней было по-настоящему интересно. Оттого ли, что недавно закончились зимние каникулы, нас частенько тянуло поболтать о любви, и однажды Сихо ошарашила меня признанием в том, что секс с парнем у нее уже был. Подобным опытом не могли бы похвастать даже те из наших ровесниц, кто сегодня флиртует с парнями вовсю, и в то, что на такое способна благовоспитанная шестиклашка, верилось с большим трудом. Поначалу я даже забеспокоилась: уж не страдает ли она комплексом Лолиты?
— Да нет, ничего подобного! Это чисто моя инициатива, все в порядке.
— Как? Но… сколько лет твоему парню? Разве не он тебя соблазнил?
— Мы с ним ровесники. Это мой кузен, его зовут Ета…[23] Наш первый поцелуй, а потом и секс случились по моей воле. И, уж конечно, я очень старалась ничем его не напугать!
— Что? Ты затеяла это сама? Но зачем?!
— Сложно объяснить. Я ведь даже не думала, что это называется сексом. Просто… чем больше мы обнимались, тем нестерпимей мне хотелось забраться ему под кожу. Вот и все!
Я смотрела на эту малышку, по которой даже не скажешь, что у нее уже случились первые месячные, и не могла поверить своим ушам. Но чем дольше слушала, тем ясней понимала: она сделала это не из желания познакомиться с сексуальностью своего парня, не из детского любопытства и даже не из стремленья скорей стать взрослее тех, кто ее окружает. Скорее всего, это произошло у них самым естественным образом — просто потому, что не могло не произойти.
Сихо с ее парнем, Етой, могли встречаться лишь одну неделю в году — на летнем фестивале Обóн. Каждый год вся их бесчисленная родня съезжалась в семейное гнездо — старый бабушкин дом в горах, и тогда целая дюжина двоюродных братьев и сестер всю неделю пускала вместе фейерверки, лакомилась арбузами и веселилась. Вот там-то еще в шесть лет Ета с Сихо и поклялись друг другу, что обязательно поженятся, когда вырастут. Однажды ночью они убежали вдвоем из дома, долго блуждали, взявшись за руки, по бабушкиным рисовым полям — а потом, укрывшись в старинном амбаре, решили изучить на практике, как устроены их тела.
Сихо жила в Токио, а Ета — в той далекой деревне, с бабушкой по соседству. Большую часть года ни видеться, ни тем более оставаться вдвоем они не могли — и старались использовать бесценное время вдвоем, которое дарил им Обон, на всю катушку. Три года назад они впервые поцеловались на чердаке, а в прошлом году занялись первым сексом в амбаре…
Слушая Сихо, я не уставала поражаться тому, каким бесстрастным и будничным тоном она все это описывала. Признаюсь, до того разговора даже поцелуи, не говоря уж о сексе вообще, казались мне чем-то совершенно непристойным. Но в ее рассказе это выглядело таким чистым и невинным.
Сразу после зимних каникул Аки с еще одной девчонкой из нашей группы взяли моду подробно рассказывать на переменках, как их целовали старшеклассники. Но пережитые ими поцелуйчики, по-моему, не имели ничего общего с тем, что описывала Сихо… Желание забраться кому-то под кожу? Лично со мной такого еще не случалось.
Те две болтушки, похоже, и целовались-то не от большого желания. Все, чего им хотелось, — это доказать всему миру: раз их целуют — значит, они уже взрослые и «продвинутые». Но Сихо за весь свой рассказ ни разу не сказала «он поцеловал». В ее понимании, настоящие поцелуи случаются лишь по собственному желанию, как следствие некого внутреннего импульса…
Услышь ее кто-нибудь из взрослых — наверняка разразился бы жуткий скандал. Но, по-моему, она просто оставалась честной с собственным телом. Пыталась понять, чего оно действительно хочет, и выполняла это — с огромной бережностью к партнеру. Вот почему ее поцелуи — не навязанные кем-то «непристойности», а лишь то, что исходит из нее самой.
Конечно, я не из тех дурочек, которые верят, что такой опыт делает нас взрослее. Я просто хотела бы оставаться верна своей сексуальности, как это получалось у Сихо.
Небо к полудню выдалось солнечным, без единого облачка. Любители акварели отправились с учителем в парк на пленэр, соседняя аудитория опустела — и тишина в нашей студии № 2 стала еще глубже обычного.
— А что, Сихо… Ты, когда целуешься, тоже пользуешься языком? — спросила вдруг я, смешивая на палитре оттенки красного цвета.
Кисточка в ее пальцах застыла, и она от души рассмеялась.
— От кого ты это услышала, Рури?!
— От Ами с Михо… вчера, — выдавила я, чувствуя себя наивной первоклашкой.
О сексе и поцелуях я знаю пока лишь то, что нам рассказывают на уроках полового воспитания. А Сихо, похоже, уже вовсю читает какие-то книжки или комиксы, в которых любовью занимаются только с теми, кого любят, как самих себя. Но взять у нее что-нибудь почитать я просто боялась.
Возможно, под влиянием Сихо я и не любила, когда в таких разговорах используют похабные словечки. Как только их слышу, сразу стараюсь исчезнуть из компании.
— Грязные разговорчики нашей Рури не по нутру! — смеялись Аки с Михо.
«Эй, Рури! А ты не знала?..» — окликнули меня одноклассницы, пытаясь затянуть в очередную словесную помойку, но обычно я их игнорирую. Видно, еще и поэтому до вчерашнего утра мне даже в голову не приходило, что при поцелуе можно пользоваться языком.
— Как? Ты и об этом не слышала?! — дружно расхохотались они.
— О-о, для языка разработано столько особых приемчиков! — подмигнула Аки.
— Не то слово! — подхватила Михо. — Один бугай из десятого уже устроил мне такой экстрим, что я испугалась и убежала… Сам-то он, конечно, красавчик. Но иногда ведет себя как маньяк!
— Как в той порнушке, что мы у тебя в интернете смотрели, да? Такой эротичный…
Слушать болтовню этой парочки опасно для психики. Хотя, конечно, в
Конечно, я чувствую: Аки с Михо всего лишь повторяют бесстыжие словечки, которые за них придумали другие. А своего, персонального бесстыдства внутри себя пока еще толком не вырастили, поэтому их так легко затягивает в бесстыдство чужое. Но, с другой стороны, если я в свои годы не знаю таких деталей, может, я какая-то недоразвитая?
«Половое воспитание — очень важный предмет! — говорит моя мама. — Ведь когда нет знаний, нечем защищаться!» Так что на уроки-то я, конечно, ходила, но за стенами класса оставалась целая куча «эротических» знаний, получать которые мне было просто неоткуда.
— Разве не странно всего этого не знать? — спросила я.
— Да нет, не странно… — пожала плечами Сихо. — Никто не знает, как лучше целоваться, пока не наступит момент поцелуя. Нам с Етой в тот раз даже в голову не пришло, что вообще-то этим занимаются взрослые. Мне просто захотелось попробовать что-то самой… И желание это становилось все сильней и сильней, пока мы не поддались ему.
— То есть… когда ты его целовала, ты даже не понимала, что делаешь?
Сихо рассмеялась и покачала головой.
— Нет, конечно! Мы же сочиняли свой, неповторимый поцелуй, только для нас двоих… Позже, когда я прочитала в книжке, как это делают взрослые, у меня просто камень с души свалился. Хотя и было немного обидно. Я-то была уверена, что это наше с Етой изобретение!
— Но
— Понятия не имею. Сначала мы облизывали друг другу щеки. Потому что они выглядели мягкими и сочными. И я стала придумывать, как оказаться у Еты внутри. Для начала, чтобы забраться к нему под кожу, лизнула его веки. А у него от удивления рот распахнулся. Ну, я забралась еще и туда… Бедный Ета пришел в такой шок! Но как только я объяснила, он все понял. И больше не возражал… Кожа у него была загорелая. И гораздо толще моей. Мне и раньше нравилось ее лизать, но во рту Ета ощущался совсем по-другому. Сперва я лизнула его нижнюю губу. Мягкую, нежную, как новорожденное дитя… Еще удивилась, помню: так вот какие мы, люди, на вкус изнутри? Я захотела попробовать еще глубже. Но как только поднырнула под его зубы, почуяла на языке слабый привкус крови. У Еты был герпес, какая-то микроскопическая ранка на губе, и я очень старалась не причинить ему боль. Но внутри у него все было так замысловато — сколько ни вылизывай, все мало… В глубине Еты кипели бурные воды, отчего рот у него был все время полным влаги. А по упругим деснам разбегались кругами каналы вен. От одной мысли, что я у Еты внутри, сердце улетало в небеса. Я все лизала, поражаясь тому, что эта кожа, такая крепкая снаружи, может быть настолько мягкой изнутри. А он все смеялся и повторял, что ему щекотно…
Похоже, опыт Сихо здорово отличался от «особых приемчиков», которыми восторгались мои «продвинутые» одноклассницы.
— Интересно… случится ли такое же с кем-то и у меня?
— Ну конечно случится! — улыбнулась она. — Ты ведь такая взрослая, Рури.
У меня просто челюсть отвисла.
— Ты серьезно? Но Аки со всей компанией только и повторяют, что я никак не повзрослею. И что я ничего не знаю о жизни.
— Меньше чужого знаешь — больше себя сбережешь! Я считаю, обсуждать непристойности тоже важно. Но только с теми, кто тебе действительно дорог. Мне, например, для таких разговоров вполне достаточно Еты или тебя. А если обсуждать это слишком часто и с кем попало, постепенно начнешь целоваться уже не своим поцелуем… Дело же не в том, что ты не хочешь чего-то знать, правда, Рури? А в том, что ты хочешь оставаться свободной!
От этих слов мне стало чуть легче. Но напряжение оставалось. И я, судорожно сглотнув, тихонько спросила:
— Я тебе еще не рассказывала, но… однажды, очень давно, я видела сон.
— Сон?
— Да, очень странный. Я тогда заканчивала пятый класс, и у меня начались первые месячные. Лежала в постели и вдыхала запах солнышка от одеяла, которое мама только что проветрила во дворе. А потом приснилось, будто я дрейфую, покачиваясь, в мыльных пузырях.
Сихо глядела на меня в упор. Обычно, болтая со мной, она рисовать не переставала, но сегодня даже отложила кисть на палитру.
— Меня всю щекотало, все сильней и сильней. А потом эти мыльные пузыри разом лопнули. Бабах! И вены по всему телу сжались — так, будто на самом деле у меня внутри что-то взорвалось. От испуга я проснулась, открыла глаза. И хотя это был сон, по всему телу еще долго разбегались волны блаженства. Но голова оставалась ясной. Что это было — до сих пор не пойму. В библиотеку сходила, но в книжках про такое, похоже, не пишут.
— Кажется, у парней это называется «мокрый сон».
— Мокрый сон? А у девчонок он тоже бывает?
— Я слышала, что да. Или где-то читала? О том, что это очень крутое приключение.
— То есть… с тобой такого не случалось?
Сихо покачала головой.
— Сама себя доводила, бывало. Ну, чтобы лопнуло все внутри. Но как у тебя, во сне, — пока еще ни разу.
— Хм-м, — протянула я. И продолжила смешивать на палитре красную краску. — А на что это похоже, когда сама? Если, конечно, можно такое спрашивать…
— Тебе можно, Рури. Ну, в общем, это… как будто делаешь что-то очень невинное.
— Невинное?
— Не знаю, как объяснить, но ты… твое тело становится очень чистым, как у младенца, и ему вдруг делается так хорошо, что в итоге ты просто взрываешься изнутри. А потом успокаиваешься, покачиваешься, как на волнах, в приятной усталости, и уплываешь в сон…
Описание Сихо местами напоминало то, что испытала я, но звучало как чудесная сказка.
Тут послышались шаги учителя — и мы, спохватившись, вновь взялись за кисти. Сихо продолжала срисовывать деревенский пейзаж с фотографии, которую сама же сделала еще летом. А я все терзала свой натюрморт из пластмассовых яблок на деревянном столе, для чего мне постоянно требовалось много оттенков красного.
После урока плавания аудитория, как всегда, заполнилась влагой, и мне еще долго чудилось, будто я продолжаю куда-то плыть. Волосы я распустила, чтобы скорее просохли, и копна моя ниспадала до пояса черным каскадом с легким запахом хлорки из школьного бассейна.
Шел четвертый урок — самоподготовка по английскому. Я дрейфовала в ленивой полудреме, рассеянно слушая, как Аки с Михо, заполняя тестовые задания, треплются о парнях.
И вдруг один из наших главных разгильдяев, Окадзаки, громко и отчетливо ляпнул на весь класс:
— А что, все девки
— «Играют соло»?! Ха-ха-ха! — взревела кучка парней из того же угла. — Ну, Окадзаки… Теперь держись!
— Не, ну а чо! — ухмыльнулся Окадзаки. И под хохот приятелей стал изображать свободной рукой, как мастурбируют женщины. — Кажется, в интернет-порнушках они делают это вот так?.. Или так?
— Ну и скотина же ты, Окадзаки! Вовсе мы так не делаем! — крикнула Аки, заливаясь краской, и треснула придурка по спине свернутым в трубочку заданием.
— Вы-то, может, и нет! — не унимался Окадзаки. — А вот Сэтó делает, спорим? Она же у нас продвинутая! Небось, нахваталась от своего жеребца такого, что вам и не снилось!
— О да… Сэто у нас кобылка заводная! — заржали его дружки.
Едва я услышала, как мою фамилию склоняют на все лады, у меня запылали уши. Обычно я что-нибудь орала этим придуркам в ответ. Но теперь неожиданно вспомнила наш вчерашний разговор с Сихо — и застыла как каменная.
Может, парни каким-то образом узнали о том разговоре? И теперь выставляют меня извращенкой, чтобы посмотреть на мою реакцию? При одной лишь мысли об этом захотелось бежать на край света.
Слова застревали в горле, и я лишь робко надеялась, что от меня как-нибудь отстанут, как вдруг во всеобщем гвалте различила тихий, но отчетливый голосок:
— Окадзаки-кун?
Окадзаки сидел на парте с ногами, задрав колени к потолку, и чтобы узреть миниатюрную фигурку Сихо, ему пришлось развернуться на сто восемьдесят.
— Окадзаки-кун! Вот это — классный журнал. Сегодня учитель поручил вести его мне. Вчера ты был на дежурстве, так? Может, поэтому не знаешь. Но вообще-то здесь написано, что последнюю работу ты должен переписать с нуля!
— Ч-че?! Э-э…
При виде малютки Сихо, возникшей из ниоткуда, любители грязных разговорчиков оторопели. Она же, глубоко вздохнув, выставила классный журнал перед собой — и залепетала:
— Наши радости принадлежат нам, а ваши радости принадлежат вам, мы открываем свои радости для себя, но мы не предаем наших радостей, ибо мы не изменяем своему телу…
Все это она протараторила так быстро, словно и не надеялась, что кто-то услышит ее, — отчего слова звучали как волшебное заклинание. А черный классный журнал в ее побелевших от смелости пальчиках казался Магической Книгой.
С парнями Сихо никогда не общалась, да и теперь говорила так тихо, что все они тут же сделали вид, будто ничего не расслышали.
— А?.. Что?.. Чего она там лопочет? — зашептали они, переглядываясь между собой. Хотя я почему-то различила каждое словечко, не напрягаясь.
Но повторять Сихо ничего не стала. Лишь улыбнулась, глядя в пол, вручила обалдевшему Окадзаки классный журнал. И, не поднимая головы, побрела обратно к своей парте.
— Эй… Что там она вякнула-то? Ты понял?
— Да я сам не разобрал! Что-то наше, что-то ваше… тело какое-то…
— Ну, наверное, что-нибудь типа «кончай свои грязные шуточки». Вот ты придурок, Окадзаки! Даже крошку Хасимото достать умудрился, кретин!
— Жеребцы в своем репертуаре! — подхватила Аки, задорно смеясь. — Пока всех девчонок не выбесят, не успокоятся… Вон, бедная Рури вся красная до сих пор!
От ее беззаботного смеха весь скандал тут же сошел на нет, и класс переключился в свой обычный режим грязных шуточек и подначек. Что парни, что девчонки старались ляпнуть что-нибудь особенно гадкое из своих познаний, а то и личного опыта. Периодически то Аки, то Михо игриво взвизгивали — «Ой, да паш-шел ты!» или «Грязное животное!», — вызывая очередные взрывы хохота. В целом же получалось, что каждый из этих людей издевается над собственным телом.
Каждый — кроме малышки Сихо.
Медленно приходя в себя, я все смотрела и смотрела, как упорно, не поднимая головы, она заполняет латинскими буквами тестовое задание.
А на большой перемене, когда все достали свои бэнто, я схватила ее за руку и вытащила на веранду.
— Что случилось, Рури? — удивилась она. — Мы же поесть не успеем!
Я прикрыла за нами дверь, чтобы нас никто не услышал. Сихо, похоже, встревожилась еще сильнее.
— Послушай, Сихо… — сказала я. — Сейчас мне было за саму себя очень стыдно. Так стыдно, что я вообще не знала, что делать. И была страшно рада, когда ты за меня вступилась!
Сихо с облегчением выдохнула. Лицо ее как будто смягчилось.
— Ну, если честно… Я и сама испугалась. Реально показалось, что дразнят меня саму. И что, если я сейчас не вмешаюсь, они растопчут все, что мне по-настоящему дорого. Вот и произнесла это заклятье… Я понимала, что голос у меня не очень уж громкий. И наверняка моих слов не услышат — ни Окадзаки, ни кто-либо другой. Но все равно очень хотела это сказать. Чтобы доказать себе же самой: я такая, какая есть, и за себя мне совершенно не стыдно! Не скажу этого сейчас — не видать мне покоя до конца жизни… Эти слова очень особенные для меня. Заклятье для защиты моего мира.
Она смущенно уставилась в пол. А потом добавила:
— Я поняла, что иначе они проглотят еще и меня… Вместе с тобой, Рури.
Школьная форма болталась на ней, как на вешалке, а лицо источало такое отчаяние, что я поразилась: какой же слабой и беззащитной может выглядеть та, кто всегда казалась мне взрослой и неуязвимой.
Я протянула к ней руки, и ее крохотное тельце — чуть не вдвое меньше меня! — утонуло в моих объятьях.
— Ты чего, Рури? — сконфуженно запыхтела она, упираясь носом мне в грудь.
Наши волосы перепутались. После бассейна они уже просохли, остался лишь слабый запах хлорки. Стиснув ее как можно крепче, я прошептала ей на ухо:
— Спасибо тебе, Сихо…
Мы с тобой все еще в опасности, хотела добавить я. Нас так легко сбить с толку сильными словами или великими ценностями — всей этой
Но ничего этого я говорить не стала. А просто стиснула Сихо еще крепче — и как можно радостней проворковала:
— Слышишь, как распелись цикады? Каникулы уже близко…
От этих слов она подпрыгнула и чуть не выпорхнула из моих рук.
— О да! Уже вот-вот… Жду не дождусь!
Этим летом Сихо снова поедет в горы и встретится там со своим любимым парнем. И, наверное, снова займется любовью с тем кого любит, как себя саму… Зарывшись носом в ее мягкие волосы, я обмирала от счастья за них обоих.
К вечеру того же дня, вернувшись домой из студии, я скинула школьную форму — и тут же нырнула в постель.
Мама уже ушла на вечернюю подработку — как всегда, допоздна. На кухонном столе меня дожидался ужин, завернутый в прозрачную пленку. И хотя поесть я бы не отказалась, первым делом хотелось попробовать кое-что иное. А именно — проверить, получится ли у меня наяву такое же приключение, как в том сумасшедшем сне.
Пытаясь вспомнить
Прислушиваясь к голосу тела, я стала поглаживать его там, где оно оживлялось бодрее всего, — на лодыжках, за ушами, под коленками, вдоль шейных вен. От каждого прикосновения клетки кожи все сильнее вибрировали, а глубоко под ними, где-то в самой глубине меня, заворочались микроскопические частички звездной пыли.
Следуя зову этой пыли, я замотала правую ногу одеялом и затянула его покрепче. Золотые пылинки запульсировали и стали стремительно набухать вслед за каждым движением ног…
Я плавала у себя под кожей. Всю жизнь до этого дня я была уверена, что внутри меня — только кровь и разные органы. Но даже представить себе не могла, что однажды там обнаружится еще и светящаяся пыльца, а тело мое окажется куда вместительней, чем мне представлялось ранее.
Я уже думала, что сейчас лопну, но тут золотые пылинки, разбухшие до предела, наконец взорвались — и вся магическая пыльца вылетела из моего тела в одно мгновение.
Испугавшись, что не увижу, куда же она улетает, я приоткрыла глаза — и через щелочку между веками подглядела, как занавеска у распахнутого окна колышется под ночным ветерком.
Запах ночи разносился по комнате плавными волнами. Мои черные волосы разметались по всей подушке и спутались куда сильнее обычного. «Ах да, — вдруг рассеянно вспомнила я, — ведь сегодня я плавала в бассейне…»
Блаженная усталость накрывала меня волна за волной. Доверившись ритму этих ленивых волн, я уже совсем засыпала, когда на ногте большого пальца[24] заметила пятнышко алой краски.
Точь-в-точь как тот неумелый маникюр, что делала сама себе в детстве, подумала я — и медленно утонула во сне.
Наоко зовет меня Пуф. Потому что я набухаю и раздуваюсь, как парус, от любого дуновения ветерка.
Когда Наоко пошла в первый класс, ее папа, Такáси, подвесил меня в ее комнате. Закрепил на серебристых крючках — и, погладив дочь по голове, довольным тоном сказал:
— Ну вот, Наоко! Тебе же нравится бледно-голубой. Что скажешь? Красиво?
— Вообще-то я люблю розовый. Голубой — это все равно что небо, которое не выключается даже ночью… — скривила губки Наоко. Но еще долго не сводила глаз с моей зыбкой, призрачной голубизны.
Мое назначение — прикрывать собой правую створку окна в ее спальне. Левая же створка устроена как стеклянная дверь, за которой просматривается белая веранда, а еще дальше — вишневый сад. И прикрывает ее мой брат-близнец — такой же кусок ткани, как я. В день, когда нас обоих подвесили, он лениво прошелестел: «Вот здесь мы и будем болтаться, пока не истлеем под всеми ветрами…» После чего затих и уснул.
Мне же спать совсем не хотелось, и я с любопытством вертелся и озирался в комнате Наоко, пытаясь освоиться между ее розовыми подушками и опрятным учебным столом. А Наоко, словно догадавшись, что я не сплю, еще долго наблюдала за моими выкрутасами.
— Пуф-ф!.. — пробормотала она тогда. Да так и звала меня дальше.
Каждое утро Наоко цепляла за спину красный рюкзачок и отправлялась в школу. Чуть погодя в комнату входила ее мама, Кадзу́ми, чтобы навести порядок. «А теперь проветрим!» — говорила она, отодвигала оконную створку позади меня — и все оставшиеся полдня до прихода Наоко я порхал по ее комнате, как сумасшедший.
Вернувшись из школы, Наоко кричала: «Замерзаю!» — и тут же захлопывала окно. А потом зарывалась в меня лицом и шептала:
— Я вернулась, Пуф!
Несмотря на свое имя, ветер я ненавижу. Зимой он слишком холодный, а летом — жаркий и влажный. Но когда бы он ни налетал на меня, я не могу удержаться от содроганий. Наоко не любит мерзнуть — и, войдя в комнату, всегда закрывает окно, за что я страшно ей благодарен.
А по ночам, в темной комнате, тихонько обнимает меня и прижимается ко мне лицом. Когда ей грустно, она ищет утешения во мне. Утыкаясь в меня. А иногда и бормоча:
— Ох, Пуф-ф-ф…
Ю́кио появился в комнате Наоко, когда мне стукнуло одиннадцать. Причем в то ужасное время года, которое я ненавижу сильнее всего. Год от года с началом весны Наоко становится рассеянной, оставляет открытым окно перед уходом — и ветер еще полдня резвится по комнате, осыпая меня лепестками сакуры из садика за верандой.
Наоко уже училась в десятом. Ее мама, Кадзуми, с заполошным видом каждые пять минут заглядывала в комнату, чтобы угостить молодежь то соком, то чаем со сладостями. При каждом ее появлении Наоко с Юкио переглядывались и смущенно хихикали.
— Прости, — смущенно вздыхала Наоко. — До сих пор в эту комнату ни один парень еще не входил. Так что мама немного нервничает…
— Да все в порядке, — с улыбкой отвечал Юкио.
Был он мальчиком хлипким, невзрачным. И ростом не вышел, и даже лицо его, хотя и с красиво очерченными скулами, казалось миниатюрней, чем у Наоко.
В ярких лучах, что падали из окна, его жиденькие черные волосы отливали рыжеватыми бликами, а карие глаза под ниточками бровей как формой, так и цветом напоминали пожухлые вишневые листья.
Из-под закатанных рукавов его белой школьной сорочки торчали запястья — длинные и тонкие, но, в отличие от нежных ручек Наоко, довольно мускулистые.
Ростом он был чуть выше Кадзуми, а когда передвигался по комнате, поднимал за собою слабый, едва уловимый ветерок.
— Ох! Бедного Пуфа прищемило окном! — испуганно вскрикнула Наоко. И, отодвинув оконную створку, втянула меня обратно в комнату.
— Кого? — удивился Юкио.
— Это Пуф! Моя любимая штора. Точнее, мой верный занавес… С детства его так зову. Думаешь, глупо?
— Да нет, — ответил он без тени улыбки, качая головой. — Очень удачная кличка!
И принялся за печенье, что оставила для нас Кадзуко.
Его руки двигались бесшумно, и после каждого их взмаха по комнате пробегал все тот же слабый, едва заметный ветерок. Наблюдая, как мягко, волна за волной, эти бесшумные руки гоняют по комнате воздух, я думал: вот было бы здорово, если бы такие волны ласкали еще и меня.
После этого Юкио приходил в гости несколько раз.
В третий его приход они смотрели кино по маленькому телевизору, сидя бок о бок в дальнем углу, когда Наоко вдруг потянула его за рукав.
Вздрогнув, как от порыва ветра, Юкио наклонился к Наоко и вытянул губы трубочкой. А потом эти тонкие бледно-розовые губы расплющились на щеке Наоко — точь-в-точь как расплющиваются лепестки сакуры на оконном стекле.
Распахнутые глаза его замерли, хотя ресницы чуть заметно дрожали. Наоко же, наоборот, в эти секунды плотно сомкнула веки, и наблюдать, как ресницы Юкио дрожат на этом странном ветру, довелось лишь мне.
А несколько дней спустя, субботним вечером, Юкио пришел и остался в комнате на ночь. Кадзуми с Такаси уехали на какие-то «похороны» — видимо, куда-то очень далеко, — и дома их не было до следующего дня.
Довольно долго я слушал, как из кухни внизу доносятся взрывы смеха. Дразнящий аромат тушеного мяса, которое они готовили вместе, поднимался аж до второго этажа.
Затем они поднялись в комнату, уселись за столом и стали поедать молочный пудинг — тот, что Наоко приготовила еще прошлым вечером и поставила застывать в холодильник. И в щелочке между бледно-розовыми губами Юкио еще долго белели капли заварного крема.
— Вкуснятина! — с улыбкой объявил Юкио, глядя на притихшую Наоко. Но та лишь огорченно нахмурилась.
— Но картофельный салат я сгубила. А мясо вышло неплохо лишь потому, что тушил его ты!
— Мой скромный вклад за счастье остаться с тобою на ночь…
— Скромный? Я тебя умоляю! Уж молочный-то пудинг тебе состряпает кто угодно…
— Зря ты так. Реально вкусный, разве нет?
— Да, но…
Покончив с десертом, оба встали из-за стола и нырнули под белоснежные простыни на кровати. И мне поневоле пришлось наблюдать, как несмело пальцы Юкио скользят по коже Наоко — и как на лице его выступают капельки влаги, хотя обычно он почти не потел.
В миг, когда крошечная капелька сорвалась с его тонкой кожи и упала ей на ключицу, я заметил, что Наоко пристально смотрит на меня.
На следующее утро Наоко выбралась из постели первой, оделась и тут же спустилась вниз. Вскоре по дому растекся слабый запах яичницы.
Похоже, решила взять реванш за вчерашнее — и приготовить завтрак, догадался я, глядя на голые плечи Юкио, продолжавшего спать в постели, где Наоко больше не было.
В миг, когда эти костлявые плечи задрожали от холода, я отцепил от карниза свой первый серебристый крючок. Затем еще один, и еще.
Когда же отстегнулся последний крючок, я поймал порыв ненавистного ветра — и прыгнул.
В полном беззвучии, точно в океанской пучине, я перелетел через комнату — и, задержав дыхание, опустился на спящего Юкио.
Наконец-то я знал, какова на ощупь голая кожа, которую мне так долго приходилось наблюдать издалека.
— Наоко? — пробормотал Юкио, не просыпаясь, и обнял меня.
Волны зябкого, чуть влажного воздуха, разбегавшиеся от каждого движения его пальцев, рук или ног, приводили меня в странный трепет.
— Наоко… — прошептали его губы, подняв очередной ветерок. Я вновь задрожал. И, пожалуй, впервые понял, что все эти одиннадцать лет болтался в этой комнате лишь для того, чтобы однажды затрепетать в обнимку с этим ласковым ветерком.
— Что происходит?!
Голос Наоко прозвучал на удивление резко. Очевидно, уже приготовив завтрак, она появилась в сумрачном дверном проеме и застыла от удивления.
— Какого… — промычал Юкио, садясь в постели и протирая глаза.
— Что здесь делает Пуф?
— Да черт его знает… Может, ветром сорвало?
— Ну-ну! А от карниза он сам себя отцепил?
— Да понятия не имею!
Вконец озадаченный, Юкио уставился на меня. Хлипкая девичья кровать заскрипела под ним — и я, гонимый всеми его ветерками, с робким шорохом соскользнул с постели на пол.
А потом пришла зима, и друзья Наоко по спортивной секции собрались у нее на Рождество. Вся комната была усеяна закусками и сластями, а меж привычных банок с соком уже мелькали жестянки с алкоголем.
Один парень с каштановыми волосами, сидевший в самом центре компании, то и дело шутил, веселя всех вокруг, а потом вдруг хлопнул Юкио по плечу и воскликнул:
— А что, Юкио! Ты когда-нибудь изменял своей девчонке?
— Вот еще!
— Что, ни разу? Вообще ни с кем?
Подруга Наоко, девочка с короткой стрижкой, тут же шлепнула его по затылку.
— А ты с собой не сравнивай, балбес! Юкио совсем не такой…
Глядя на их перебранку, Юкио отхлебнул минералки и задумчиво произнес:
— Ну… Разве только однажды.
— Как? Ты серьезно? — в шоке воскликнула стриженая, разворачиваясь к нему.
Рассмеявшись, Юкио указал на меня.
— Как-то раз я перепутал Наоко с одним малым по кличке Пуф.
— Что-о?!
Комната содрогнулась от хохота.
— Я обнимал его и называл Наоко, — добавил Юкио. — А когда понял, кто тут со мной, у меня чуть крыша не съехала!
— Ну, ты даешь… Вот дурак-то! — хихикали все вокруг.
И лишь каштановый весельчак подозрительно поднял бровь:
— Что еще за Пуф?
— Пуф — это любимая занавеска Наоко, — пояснил Юкио. — Вроде плюшевого медвежонка, с которым можно обниматься и все такое… Она ведь совсем еще ребенок!
— Да, но… именно такие тебе и нравятся, разве нет?
Вместо ответа Юкио, отрывисто хохотнув, пригубил еще минералки.
А Наоко, так и не рассмеявшись, сидела недвижно в своем уголке и пристально глядела на меня.
А еще через несколько дней Юкио с Наоко, оба в школьной форме, тихонько беседовали в комнате, залитой лучами заката.
— То есть ты все-таки хочешь расстаться?
Услышав такое от Юкио, я заколыхался даже при закрытом окне.
— Угу…
— Можешь объяснить почему?
— Потому что люблю другого, — ответила Наоко, глядя сухими глазами в пространство перед собой. — Если честно, я знала, что этим кончится, с первой же нашей встречи. Но ты так сильно напоминал мне его, что я влюбилась еще и в тебя. Прости.
— Вот, значит, как… — выдохнул Юкио с убитым видом. И они еще долго молчали бок о бок — так, будто продолжали смотреть кино, — наблюдая, как за окном меняет оттенки вечернее солнце.
Вскоре закат совсем потемнел и небо окрасилось цветом индиго. Я смотрел, как по щекам Юкио сбегают прозрачные слезы, и впервые ненавидел Наоко — за то, что заставила бедолагу плакать так безутешно.
Когда Юкио из комнаты исчез, Наоко обняла меня. Чего не делала уже очень давно. Ее колени дрожали, утопая в толстом ковре. Руки вцепились в меня так, словно не собирались отпускать никогда. Ее горячее дыхание было сбивчивым, как порывы летнего ветерка, и таким влажным, что там, куда она схоронила лицо, я тут же промок насквозь.
Прижавшись ко мне, она замерла, точно в молитве.
В комнате, где от пальцев, губ, рук и ног Юкио не осталось больше ни ветерка, я растерянно висел в загустевшем воздухе, не смея пошевелиться.
В набитый пассажирами вагон Санáэ проскользнула так легко, будто ее всосало туда — все тем же горячим и мокрым воздухом, что окатил платформу, чуть только железные двери разъехались в стороны. Под мощным напором офисных клерков, проталкивающихся вслед за ней, она мягко и гармонично впечаталась в стену из пассажиров. Уже через пару секунд ей удалось пристроиться под гладко выбритой челюстью какого-то саларимана[25], чье влажное дыхание мягко щекотало ей лоб.
— Санаэ! Ты цела? — окликнула ее Э́мико, коллега, зависшая в той же толпе за пару метров от нее.
— Я в норме! — улыбнулась Санаэ, поймав ее загнанный взгляд.
Едва поезд тронулся, все пассажиры разом подняли головы, точно рыбы в поисках кислорода. Окруженная их цепляющимися за воздух губами, Санаэ с готовностью растворилась в жарком вареве человеческих тел. С блаженством вбирая кожей дыхание тысячи ртов, она была счастлива продолжить свой ежедневный дрейф в облаках углекислого газа. Если раньше любителям бодрой жизни предлагали нежиться в «дыхании лесов», то Санаэ, следуя той же логике, предпочитала «дыхание толпы».
На следующей станции народу втиснулось еще больше, воздух резко погорячел, и Санаэ открыла глаза. Как вдруг нависавший над нею салариман раздраженно защелкал языком. Подняв голову, она увидела ротовое отверстие между тонкими треснувшими губами и представила, как черно-красный язык разворачивает этот рот изнутри.
Заметив, что на него смотрят, мужчина смутился. Но едва уловил ее одобрительную улыбку, как тут же приосанился и явно зауважал сам себя.
Поезд подъехал к станции, где у Санаэ была пересадка, и она с неохотой влилась в поток покидавших вагон пассажиров.
Эмико уже дожидалась ее на платформе, со вздохами и причитаниями поправляя растрепанную прическу.
— Эмико!
— О, Санаэ? Ну слава богу! А я уж решила, что мы разминулись… Сегодняшний час пик — просто ад какой-то, тебе не кажется? Как же я это ненавижу!
Она негодующе сдвинула брови. Но, увидев на лице Санаэ улыбку, оторопела.
— Странно. А тебя это что же, совсем не парит? Всегда такая спокойная… Ты, наверное, вообще не раздражаешься? Что бы ни случилось, так?
— Здорово же ты ненавидишь час пик!
— А ты знаешь тех, кто его обожает?
— Ну как… Я, например, ненависти не испытывала, — сказала Санаэ. Даже при виде бурлящей толпы ее взгляд оставался по-прежнему мягким. Заметив это, Эмико пожала плечами.
— У тебя всегда такой блаженный вид, дорогая, словно ты смотришь на мир с облаков. Припомнить не могу, чтобы на кого-нибудь рассердилась! Вот и девчонки в конторе говорят: Санаэ, мол, такая добрая, никогда не злится…
— Что, правда?
— Ну да, особенно Ю́ка. Только и рассказывает о том, как она тебя обожает. И как хочет снова надраться с тобой на корпоративе.
— Ну, Юка всех обожает…
Продолжая болтать, они ступили на эскалатор, а к платформе подъехала следующая электричка. Обернувшись на ее шум, Санаэ окинула взглядом уплывающий вниз перрон, куда из железных дверей выдавливалось скопище очередных живых организмов, и даже неосознанно протянула к ним руку, будто желая вернуться.
— Что-то не так, Санаэ?
— Нет-нет, все в порядке…
Покачав головой, она развернулась обратно к Эмико. Воздух за ее спиной, вибрируя от духоты и живых организмов, медленно и неохотно выталкивал ее из-под земли на поверхность.
Жила Санаэ в скромной опрятной квартирке в недрах огромного офисного квартала. И всякий раз, цокая каблучками по узкому тротуару меж небоскребов, не могла отделаться от ощущения, что и сама она — одна из этих громадин.
Любуясь градацией всех оттенков серого железобетона, Санаэ вспоминала микрорайон, в котором росла. Все детство она ощущала себя одним из зданий того района. Хрупкая и болезненная с рождения, она часто просиживала в парке на скамейке, глядя, как другие дети играют в футбол. Когда же мяч подкатывался к ней и она передавала его подбежавшему, ее всегда поражало, какими горячими оказывались руки у игроков. Те руки были совсем не такими худыми и бледными, как у нее самой. От них веяло плотью. Эти люди были живыми организмами — каждый со своим ядрышком жизни внутри.
Себя же она ощущала, скорее, одним из бетонных зданий, что плотной шеренгой окружали тот парк по периметру и наблюдали за играми живых организмов со стороны.
Когда Санаэ решила перебраться оттуда в Токио, эту квартирку ей порекомендовали в первую очередь из-за удобной транспортной развязки. Но едва оказавшись тут, она поняла, что железобетонный пейзаж — ее судьба. Наверное, так ощущал себя Гадкий Утенок, который обрел свою стаю. С той лишь разницей, что Санаэ каждый вечер возвращалась не в стаю живых лебедей, а в скопление неорганических многоэтажек. И хотя человечья стая, к которой она по ошибке относилась, была гораздо изящнее, природа все равно вытолкнула ее туда, где ей самое место.
Через щель между шторами она часто разглядывала головы и плечи прохожих, снующих под ее окнами в свете фонарей. Занятие, которое никогда ей не надоедало.
В каждом из этих суетящихся организмов было заложено свое ядро жизни. Как же они прекрасны! Все движения их частей тела, видимые участки кожи и очертания мускулов Санаэ изучала невооруженным глазом так же дотошно, как ученый — живые клетки под микроскопом.
Внутри этих тел, под тонкой полупрозрачной кожей, находились самые разные органы, плотно окруженные мышцами и оплетенные кровеносными сосудами…
Пройдя в комнату, она почти неосознанно просунула голову в щель между шторами, уперлась лбом в оконное стекло и стала разглядывать пешеходов. Но вскоре кто-то из них перехватил ее взгляд — почуял, что за ним наблюдают. Вздрогнув, Санаэ отпрянула от окна и скрылась в полумраке своей обители.
Но тут на глаза ей попалось ее собственное отражение — в ручном зеркальце на столе. Утром, торопясь на работу, забыла перевернуть, подумала она и, подсев к столу, взяла зеркальце за рукоятку.
Отражение Санаэ выглядело подозрительно рыхлым и бледным, в лице — ни намека на плоть и кровь. И щеки, и лоб — такой монотонной расцветки, будто голова эта что снаружи, что внутри состояла из одного и того же материала. Блестящие тени, которые она еще утром нанесла на глаза, напоминали грубые мазки краски на бетонной стене.
Вспомнив о ванне из углекислого газа, исторгаемого сотнями глоток в вагонной давке, Санаэ посмотрела в зеркало и глубоко вздохнула. Но зубы ее оставались такими холодными, словно через них вырывалось не дыхание, а ветер.
Еще раз вздохнув, она перевернула зеркало и положила обратно на стол. Она не любила разглядывать себя, слишком непохожую на живой организм, и зеркалом этим пользовалась лишь по утрам, когда собиралась на работу. В крошечном санузле с душевой кабинкой зеркала не было, и это, ручное, оставалось единственным в доме. С облегчением от того, что больше не нужно смотреть на себя, она встала и начала готовить ужин.
Врожденное ли это свойство — Санаэ не знала, но чувство голода было ей почти неведомо. При любой обычной трапезе ей казалось, будто она заталкивает еду в свое ротовое отверстие, точно в бак для пищевых отходов. Чтобы не мучить себя, она пробовала вместо еды принимать пищевые добавки, но начала падать в обморок от анемии и в итоге все-таки решила хоть понемногу, но загружать в себя то, что едят обычные люди.
На плите разогревались остатки утреннего супа мисо с овощами и специями. Над кастрюлькой поднимался ароматный пар. Но запахи эти, как она ни принюхивалась, не возбуждали ни малейшего аппетита. Понятия не имея, как жить с этим дальше, Санаэ все помешивала суп серебряным черпаком.
В очередной обеденный перерыв они с коллегами, как водится, собрались в свободной комнате для совещаний. Обычно все приносили свои ланч-боксы из дома или покупали готовые в ближайшем комбини. Но в этот раз каждый выложил на стол по одинаковому желтому пакету из магазина бэнто, открывшегося неподалеку. Выбор начинки для бэнто там предлагался весьма экзотический — например, рис тáко с соусом сальса по-окинавски или гавайский плов лóко-мóко, — да и сам магазинчик успел снискать себе добрую славу; так что сегодня вся их теплая обеденная компания решила купить обеды там.
Разворачивая свой пакет, Эмико скривила губы:
— Но их парень за прилавком меня реально достал! Где это видано? Он же просто хамит покупателям!
— И не говори! — отозвалась ее коллега помладше. — Он там явно на подработке. Гнать таких из торговли поганой метлой! Может, позвонить им туда и нажаловаться?
Все дружно согласились, что грубость, с которой парень принимал их заказы, и правда не лезет ни в какие ворота. Одна из девушек, набрав в пластмассовую ложку риса тако, пригубила свое блюдо первой. И тут же нахмурилась:
— Ну вот… Еще и невкусно!
— Точно! Видно, халтурят у них не только продавцы, но и повара… Какой позор. Ноги моей там больше не будет!
— Да уж, купились мы на экзотику. Взяли бы обычные бэнто и не выпендривались!
И действительно, мясо оказалось совсем сухим, а соусы — слишком терпкими, так что заморскими деликатесами эти блюда точно нельзя было назвать.
Санаэ, впрочем, клевала свою порцию с такой безмятежной улыбкой, что Эмико не удержалась от вопроса:
— А тебя, Санаэ, все это не бесит? Я о магазинчике.
— Меня? Да не особо, — продолжала улыбаться Санаэ. Одна из девиц помладше тут же вздохнула:
— У Санаэ большое сердце! Она вообще не злится ни на кого и никогда.
— Ну что ты! — сказала Санаэ. — Думаю, это не так…
— А как? Вот даже сегодня — эта ведьма Накадзи́ма тебе столько гадостей наговорила, а ты спокойная, как холодильник!
Накадзима работала в том же отделе, что и Санаэ. Но за бесконечные придирки и оскорбительный тон ее ненавидела вся контора. И только Санаэ за столько лет умудрилась не возразить ей ни разу.
— Ну… Эта женщина довольно часто бывает права, — пожала плечами Санаэ. — Просто выражается в неприятной манере. Вот никто ее и не любит.
— «Не любит»? Да меня от нее тошнит! Как с такой можно ужиться в одном отделе?
— С такими никто не уживается. Бедная Санаэ…
— Да ладно! У Санаэ-то с ней как раз никаких проблем. Никогда о Накадзиме слова плохого не скажет. Причем ей даже не приходится себя сдерживать!
— Это правда, Санаэ? Может, ты просто не способна ненавидеть человека?
— Может, и так… — кивнула Санаэ с улыбкой. В ее отношении к живым организмам и правда не было места для ненависти.
— Это очень круто, Санаэ. То, как ты об этом говоришь…
— А как я говорю?
— Обычно я терпеть не могу тех, кто хвастает, будто у них нет врагов. Такие люди, как правило, сплошные лицемеры. Но только не ты! Из твоих уст это звучит как чистая правда…
Санаэ взяла со стола бутылочку минералки.
— В принципе, люди меня никогда особо не раздражали. Даже в детстве.
— Вот! Я так и думала, что с этим нужно родиться! Я, например, каждый день на кого-нибудь злюсь. Аж кожа сохнет от стресса… Как я тебе завидую!
— Да чему же тут завидовать? — искренне удивилась Санаэ. Что такое зависть к другим женщинам, она в своей жизни знала не понаслышке.
Девица вздохнула, и между ее приоткрытыми губами вдруг блеснула капля слюны. Живые организмы устроены так, что внутри у них постоянно текут какие-то жидкости, машинально подумала Санаэ. А все эти жидкости — слюна, кровь, моча и так далее — еще и
Девица поймала на себе ее пристальный взгляд и восхищенно застыла.
— Какие же прекрасные у тебя глаза, Санаэ! В них можно увидеть, как сильно ты любишь людей.
— Ну да… Мне нравится, когда на меня смотрят.
Сообразив, что пялится на девицу слишком долго, Санаэ спохватилась и опустила взгляд.
Ей постоянно хотелось разглядывать живые организмы. Ощупывать их глазами — пристально, рискуя нарваться на неприязнь. Но, как ни странно, люди вовсе не возражали, когда она смотрела на них. Видимо, находили в ее взгляде то, что им нравилось. А именно — ее зависть к ним. И уже потому принимали ее странный взгляд благосклонно.
Покончив с обедом, она собрала мусор в пакет и уже собиралась вернуться к работе, когда ее окликнула Эмико.
— Ах да, чуть не забыла… Санаэ, это тебе!
— Мне?
Подруга вручила ей тонкий виниловый пакетик. Внутри был какой-то квадратный кусок пластмассы.
— Дарю! Я уже до дыр заслушала, а тебе нужнее…
— А что это? Музыка?
— Оздоровительная гимнастика на DVD. Ты ведь жаловалась, что тебе все время холодно? А здесь очень крутые упражнения, кровь разгоняет будь здоров!
Санаэ и правда жаловалась Эмико на постоянный озноб внутри, хотя имела в виду нечто совсем другое. Тронутая заботой Эмико, она благодарно улыбнулась.
— Спасибо! Я попробую.
— Давай-давай! Чего ему дома зря валяться… Ну все, я побежала. В туалет бы еще успеть! — протараторила Эмико и, махнув рукой, выпорхнула в коридор. Машинально представив кишечник подруги, до отказа набитый будущими экскрементами, Санаэ стиснула в пальцах пакетик с подарком.
Выходя после работы на улицу, Санаэ с Эмико наткнулись на странного мужчину. В черной рубашке с длинным рукавом, никак не вязавшейся с летним солнцем, и в черных же брюках. Незнакомец стоял у цветочной клумбы сразу напротив выхода, а при их появлении поднял голову. Встретившись с ними взглядом, он спохватился и тут же сделал вид, что занят исключительно своим мобильником.
— Кто это? Мутный какой-то… — нахмурилась Эмико.
Не поднимая головы, мужчина то доставал телефон из кармана брюк, то прятал обратно, пока тот не выскользнул из его пальцев. В попытке поймать проклятую трубку он ударил по ней рукой — и та, отлетев в сторону, упала под ноги Санаэ.
Подняв телефон, она протянула его хозяину.
— Прошу вас! — учтиво проговорила она.
Сбитый с толку ее улыбкой, он схватил трубку и пустился наутек.
— Могла бы и не подбирать! — заметила Эмико. — Слишком уж ты добра к людям, Санаэ…
А Санаэ вспоминала увиденное только что. Струйки пота, сбегавшие по лбу мужчины, вращение белков в распахнутых глазах. Она окинула взглядом собственную кожу, но на себе самой не заметила ни капельки пота — даже в такую жару.
— А что, Эмико, от твоей DVD-гимнастики пот выступает?
— Ах, ты об этом… Еще как выступает. Лично я потела как лошадь!
— Серьезно?
На асфальте перед клумбой, где только что маячил мужчина, темнело несколько капель. Похоже, незнакомец потел как слон. Погладив себя по плечам, Санаэ представила, как ее плоть, гудя и пульсируя, выделяет пот и выталкивает его наружу.
Дома, переодевшись в майку и шорты, Санаэ включила телевизор. Ей захотелось опробовать гимнастику от Эмико поскорее, до того как затеять ужин.
Она поставила диск, и на экране появилась задорная иностранка, инструктор здорового образа жизни. Наблюдая за движениями ее точеного мускулистого тела, Санаэ представила сердце, бьющееся у этой женщины в груди, и в прострации застыла перед экраном. Но тут из динамиков полилась музыка — и Санаэ, спохватившись, начала повторять движения.
Следуя всем инструкциям, она долго вертела конечностями, пока не убедилась, что изменения в ее коже все-таки происходят. А блаженное ощущение пота, вырывающегося из пор на лбу, стало настоящим открытием.
Впрочем, влага, выступившая на лице, сбегала тонкими струйками, даже не прилипая к коже. А легкая, прозрачная испарина, покрывшая руки и плечи, напоминала конденсат на оконном стекле. Это была просто вода, сочившаяся по ее телу, но не физиологическая жидкость. А порывы ветра, вырывавшиеся изо рта, заставляли ее ощущать себя механической куклой с выключателем, спрятанным где-нибудь под лопаткой.
За этот нелегкий час, доведя себя до изнеможения, она окончательно убедилась в том, что ее тело — всего лишь контейнер для биологических жидкостей. И сколько бы влаги ее мышцы ни изгоняли наружу, основная часть этих жидкостей все равно остается внутри.
Наконец Санаэ закончила упражнения — и, нажав кнопку на пульте, выключила телевизор. На погасшем экране, расплываясь в конденсате испарины, отразилась шеренга пепельных небоскребов из окна. А она все стояла и глядела на них без единой мысли в голове — не думая даже о том, чтобы обтереться от пота, заливавшего все ее тело.
Спохватившись, она прижала руку к груди. На месте ли сердце?
Оно бешено билось о ребра, но так, будто не принадлежало ей. Будто она проглотила живую рыбку из аквариума, и теперь та трепыхается у нее внутри.
Вздохнув, Санаэ наклонилась вперед — и взглянула на свое отражение в погасшем экране. Ее глаза, нос и рот зияли, как черные дыры. Меж губ неуклюже ворочался язык. То прячась, то вновь появляясь, он напоминал слизняка на оконном стекле, и Санаэ никак не могла поверить, что движениями этого уродца управляют ее собственные нервы.
На следующий день после работы вся контора засобиралась на корпоративную пьянку. Но когда Санаэ с подругами уже выходили на улицу, Эмико вдруг остановилась как вкопанная.
— Ты чего? — удивилась Санаэ.
Молча поймав ее взгляд, Эмико мотнула подбородком в сторону клумбы. Вчерашний незнакомец стоял точно там же, вцепившись в запястье какой-то девицы.
— Он подкарауливал Юки! — прошептала Эмико. Приглядевшись, Санаэ и правда узнала в девице малышку Юки из соседнего отдела.
Подруги вокруг зароптали.
— Что происходит?
— Это кто? Парень Юки, что ли? Выглядит угрожающе…
— Не пора ли ее выручать?
— Да стремно как-то… Может, позвать мужчин?
Пока все наблюдали со стороны, Санаэ, не теряя ни секунды, приблизилась к странной парочке.
— Юка-тян? Все нормально?
— Санаэ-сан! — пискнула Юка чуть слышно.
— Добрый день! — обратилась Санаэ к мужчине. — Эта девушка — ваша знакомая?
Обезоруженный ее дружелюбной улыбкой, незнакомец дернулся, ослабил хватку и выпустил жертву из рук.
— Что-то не так? — улыбнулась Санаэ еще приветливей. Избегая глядеть на нее, мужчина развернулся — и быстро зашагал прочь, отирая пот с лица рукавом своей черной рубашки.
Не успела она проводить его ласковым взглядом, как Юка вцепилась ей в руку.
— Ох, Санаэ-сан! Спасибо вам!
Шея и лоб бедняжки блестели от пота. Заметив это, Санаэ вновь улыбнулась.
— Ты так вспотела, Юка. Все хорошо?
— Да-да…
Тут подбежала Эмико.
— Санаэ! Ты в порядке?
— Абсолютно.
— Слава богу… Ну что? Все уже уходят. Догоняем?
— Да, конечно. Юка-тян, идем скорей!
Положив руку девушке на спину, Санаэ зашагала с ней рядом. И лишь тут наконец осознала, что Юка в поту от макушки до самых пят. Влага из девичьих пор жадно липла к сухой ладони Санаэ. Наслаждаясь этим, она еще долго не отнимала руки.
Через час после начала корпоратива Юка поднялась из-за столика бледная как полотно. Корчась, словно от боли, и прижимая руку к груди, она поспешила в уборную. Живо представив, как все выпитое и съеденное поднимается у бедняжки к самому горлу, Санаэ поспешила за ней.
В туалете, как и следовало ожидать, Юка рухнула на корточки перед унитазом, и ее тут же вырвало.
— Эй, ты как?
— Ох!.. Санаэ-сан…
Судорожно оглянувшись, Юка послала ей взгляд, полный тысячи извинений, и вновь склонилась над унитазом.
Оттого ли, что в ее крошечном теле всегда хватало лишней воды, разноцветная жидкость, улетавшая в канализацию, содержала множество плотных кусочков и твердых частиц. Вся та еда, что совсем недавно украшала праздничный стол, после встречи с ее желудком и выглядела, и пахла совсем по-другому.
Поразившись, Санаэ невольно придвинулась к унитазу. С тех пор как эта еда попала в рот Юки, не прошло и часа. Какой же силой должны обладать внутренние органы живых существ, чтобы растворять все так быстро и эффективно!
В надежде, что из Юки вытечет еще немного воды с запахом этой фантастической жизни, Санаэ погладила девушку по спине. И бедная Юка тут же, как по сигналу, выдала очередную порцию. Вдохновленная успехом, Санаэ стала гладить сильнее, но из горла Юки вырвался сдавленный рык.
— Прости! — испугалась Санаэ. — Кажется, я перестаралась… Ну? Тебе лучше?
— Д-да… Спасибо, Санаэ-сан.
Глаза Юки покраснели и блестели от влаги. Заглянув в эту парочку дыр, Санаэ уже предвкушала, как очередная порция жидкости выплеснется еще и оттуда. Но Юка вздохнула, отпрянула от унитаза — и, прикрыв рот ладонью, уставилась в пол.
Санаэ достала носовой платок и вытерла пятнышки рвоты с ее груди.
— Да что вы… Не стоит… — залепетала Юка. — Я так обляпалась…
— Вот и славно! Когда тошнит, лучше проблеваться как следует, верно?
Над унитазом висел терпкий запах алкогольной рвоты. Наслаждаясь ароматом телесных жидкостей, Санаэ зачарованно смотрела на Юку.
— Ну вот… Теперь мне гораздо лучше, — сказала Юка, поднялась на ноги и нажала сливную педаль.
Густой микс из курицы в кляре с жареной лапшой, растворенных в желудочном соке, сгинул в недрах канализации — и унитаз, заполнившись чистой водой, вернулся в свой безликий статус-кво.
Прополоскав горло водой из крана, Юка хрипло объявила:
— Простите, но теперь мне пора… Передайте, что я заплачу свою долю позже.
— Хорошо. Я сейчас принесу твои вещи, — улыбнулась Санаэ, зачарованная ароматом внутренних жидкостей, слетавшим с губ Юки при каждой фразе.
Сходив за вещами, она обняла Юку за плечи и вывела на улицу. Та подняла на нее заплаканные глаза.
— Санаэ-сан! Почему вы так добры ко мне?
— Добра? — Санаэ озадаченно вскинула брови. — Ты о чем?
— Я так жутко блевала, так гадко обляпалась… — пробормотала Юка чуть слышно. — А вы все равно… так ласково растирали мне спину!
— Ничего гадкого я не заметила, — с улыбкой сказала Санаэ.
— И раньше тоже. Все только наблюдали издалека, но вы пришли мне на помощь, — продолжала Юка со слезами на глазах. — Тот парень — мой бывший бойфренд… Я порвала с ним, но он не может успокоиться и продолжает меня преследовать. Если честно, я ужасно его боюсь!
— Ах, вот оно что…
— А в последнее время он подкарауливает меня после работы.
Санаэ вспомнила, как тот парень двигался — немного странно, но от этого даже казался живее. Эти дрожащие плечи под черной рубашкой… Она усмехнулась.
— Но тогда он может поджидать тебя возле дома… Давай-ка я тебя провожу!
— О нет! Не хочу доставлять вам неудобство. Поймаю такси и поеду ночевать к подруге. Все будет в порядке!
— Ты уверена?
Санаэ остановила такси, усадила Юку на заднее сиденье.
Прижимая ко рту платок, Юка поклонилась ей в пояс.
— Большое спасибо за все, Санаэ-сан!
Проводив взглядом такси, Санаэ вернулась в ресторан. Встревоженные коллеги тут же окружили ее.
— Как Юка? — спросила Эмико. — Оклемалась?
— О да, ей гораздо лучше. Посадила ее в такси.
— Надо же! И часа не продержалась… Может, ее мутило с самого начала?
— По-моему, сегодня она пила куда больше обычного.
— Вот-вот! Как будто хотела забыться. После того дикаря, который к ней приставал… Похоже, девчонка в опасности! Какая ты умница, что присмотрела за ней, Санаэ, спасибо тебе. Ты всегда помогаешь таким как она. Очень мило с твоей стороны… Что ж! Вечер только начался, пора и развеяться. Ты с нами?
— Сейчас, только носик припудрю! — улыбнулась Санаэ и направилась в туалет.
Унитаз, над которым так долго зависала Юка, все еще окутывало ароматом рвоты. Спустив трусики, Санаэ присела на стульчак, еще не остывший от Юкиных прикосновений, — и, вздохнув поглубже, напрягла нижнюю часть живота. Иначе управлять своими испражнительными функциями она не умела. При каждом походе в туалет ей казалось, что сей процесс не имеет к ней ни малейшего отношения: ничто не просилось из нее наружу — и без специального, осознанного усилия ничего толком не выходило.
Чуть погодя из нее наконец потекла теплая жидкость. Кое-как завершив процесс, она встала и развернулась к унитазу, чтобы рассмотреть результат. Возможно, переборщила с витаминными добавками, подумала она. Жидкость была ядовито-желтой, будто в ней растворили краску. И даже по запаху напоминала что угодно, только не отходы чьей-либо жизнедеятельности.
Сколько ни изучала она содержимое унитаза, оно выглядело просто водой с растворенной желтой краской, как будто тут и не мочился живой человек. И хотя все закончилось, она даже не почувствовала облегчения. Очередная порция вод, омывавших ее изнутри, просочилась наружу, и все.
Вздохнув, Санаэ опустила рычаг, и светло-лимонная жидкость, бурля, утекла в никуда.
Вернувшись за столик, она тут же засобиралась домой.
— Не обижайся, но я тоже пойду, — сказала она Эмико. — Мне как-то не по себе…
— Как? — удивилась подруга. — И тебя разобрало? Но ты же почти не пила!
— Похоже, простуда какая-то. Наверно, мне и приходить-то сюда не стоило…
— Серьезно? Может, тебя проводить?
— Нет нужды. Просто знобит немного, скоро пройдет… Вот оплата за ресторан, внеси за нас с Юкой, ладно? Спасибо тебе!
Передав Эмико деньги, Санаэ накинула на плечи тонкий кардиган и вышла на улицу. Поправив сумочку на плече, она вспомнила струйки пота, сбегавшие по коже мужчины, и потоки рвоты из Юкиного рта.
Она достала платок, от которого слабо пахло желудочным соком, приложила к губам. Но ее собственное дыхание напоминало обычный холодный воздух, от которого платок даже не повлажнел. Нахмурившись, она сунула в рот указательный палец. Но даже слюна во рту походила на чистую дождевую воду.
Опустив голову, Санаэ несколько раз вздохнула — и пустилась бегом по вечерней улочке развлекательного квартала.
Поначалу она бежала трусцой, но быстро набирала скорость. Ее кожа вырабатывала пот. Носоглотка перекачивала потоки кислорода и углекислого газа. Прижимая руку к груди, она чувствовала, как колотится ее сердце. Но, как и прошлой ночью, это безумное сердце казалось ей совершенно чужим. А точнее — отдельным существом, присосавшимся к ее телу изнутри. И чем дольше она бежала, тем сильней ощущала себя бетонным убежищем, в котором окопался бешеный паразит…
«Бесполезно!» — подумала она и, резко выдохнув, остановилась.
Сама того не заметив, она забежала в деловой район, где работала каждый день. Вытерев пот с лица, Санаэ подняла взгляд — и оторопела: прямо перед ней громоздился пепельно-серый офис ее компании.
Она невольно сглотнула. То был идеальный образ нынешней Санаэ как таковой.
Строгими рядами вдоль здания тянулись окна. Некоторые еще горели, и в них мелькали темные или светлые фигурки людей. Кто эти люди? Те, кто обслуживает здание изнутри. Живые органы внутри бетонного тела.
Не в силах оторваться, Санаэ смотрела, как человеческая плоть, дыша и вибрируя, копошится внутри огромного бетонного параллелепипеда. То было единое молчаливое животное. Не сообщество разрозненных букашек, поселившихся в одном месте. Но единая, цельная, особо крупная форма жизни.
Санаэ коснулась своей груди. Внутри у нее билось сердце, чья вибрация волна за волной расходилась по всему телу и передавалась коже.
Человек и бетон не противоречат друг другу. Просто все люди на свете, включая ее саму, — всего лишь популяция внутренних органов для обеспечения жизни этих бетонных громадин.
С мыслью об этом Санаэ рассеянно, как сомнамбула, приблизилась к зданию и приложила руки к стене. Леденящий холод бетона тут же просочился в нее. Бледные, рыхлые человечьи руки будто растворялись в бетоне, сливаясь с его поверхностью даже визуально. Но главное — эти руки больше не казались ей неорганическими, как обычно.
То ли от вибрации ее собственных органов, то ли из-за проезжавших сзади машин казалось, оболочка здания слегка дрожит. С глубокой привязанностью к этому существу ее бледные руки все поглаживали бетон, наслаждаясь его вибрацией.
— Ты где, дорогая? — хихикнула Эмико. — В параллельных мирах?
Услышав голос подруги, Санаэ пришла в себя.
«В параллельных? Может, и так…» — подумала она и улыбнулась в ответ.
Был обеденный перерыв, и Санаэ ковырялась в своем бэнто — с той же компанией и в том же конференц-зале, что и всегда. Но странное чувство, будто она пребывает где-то совсем в другом месте, не отпускало ее.
Те же коллеги, что еще вчера казались людьми, сидели перед ней совершенно в другом обличье. Теперь они походили на сгустки плоти и крови, обтянутые тонкими розовыми мембранами, и сгустки эти шевелились, пульсировали, издавали звуки и выделяли тепло.
Санаэ медленно оглядела комнату. Стены вокруг словно превратились в сплошную живую плоть. А ее собственные руки, напротив, казались искусственными и чужеродными, будто сама она попала сюда случайно — как проглоченный зубец от пластмассовой вилки или искусственный имплант, внедренный в это здание по ошибке.
Но как бы там ни было, она больше не чувствовала того отчуждения, что испытывала в этой комнате до сих пор. «Я — маленькое здание, а значит, окружающие меня внутренности тоже мои!» — бормотала она про себя. Что оболочка, что нутро — все теперь было общим, ибо слагалось в огромное живое существо.
— Колись, Санаэ! У тебя хорошие новости? — оживилась другая коллега, заметив ее бледное лицо. — Может, парня себе завела?
— Вот и я о том же подумала, — подхватила Эмико. — Уровень нежности в этих глазах сегодня выше обычного!
— О чем это вы? — улыбнулась Санаэ.
Эмико хихикнула. И тут же добавила, глядя ей прямо в глаза:
— Да уж ясно о чем…
— О нет! — рассмеялась Санаэ. — Ничего не случилось. Видимо, так действует тот DVD, что ты мне подарила.
— А! Ну и как тебе?
— Потрясающе.
— А что за DVD? Кино? — уточнила сотрудница, с интересом подавшись вперед, и Эмико стала рассказывать ей о чудесах оздоровительной гимнастики.
Не выходя из транса, Санаэ наблюдала, как два этих сгустка плоти сближались друг с другом. Вся их пурпурная суть, что просвечивала под розовыми мембранами, готова была слиться воедино. С каждым новым вздохом они то сжимались, то расширялись. Чем наглядно подтверждали, что они не просто живые, но еще и совпадают с пульсом огромного здания вокруг них.
Санаэ провела рукой по своей лицевой оболочке. Та была совершенно сухой, но под ней ощущалось живое мясо и пульсировали органы цвета крови — точно так же, как и у других кусков плоти в этой комнате. Мысль об этом вызвала у Санаэ прилив нежности к собственным внутренностям. А ведь до сих пор она считала их паразитами!
— О, смотрите, Санаэ опять улыбается! Никакой это не DVD. Это новый парень, ей-богу!
— Что, правда? Давай, Санаэ, ты должна нам рассказать!
Все куски плоти повернули к ней свои оболочки.
Ей захотелось рассмеяться как можно громче. Следуя этому импульсу, ее внутренности завибрировали — и принялись издавать звуки, эхо от которых еще долго разносилось по всему зданию.
Рабочий день у Санаэ закончился, и здание исторгло ее на улицу. Никуда не спеша, она выходила из офиса, когда заметила все того же мужчину в черной рубашке. Приветливо улыбнувшись, она подошла к нему поздороваться.
Застигнутый врасплох, мужчина вздрогнул и уставился на нее.
— Что-то не так? — спросила она.
Капли пота стекали по его лбу к глазным яблокам, которые метались туда-сюда, пытаясь укрыться от ее любопытного взгляда.
Она протянула ему платок. Мужчина поспешно отвернулся.
— У вас пот заливает глаза, — мягко сказала Санаэ.
Он открыл было рот, но услышал голоса, доносящиеся из здания, и бросился наутек.
Санаэ застыла, сжимая в пальцах платок, но тут в ее сумочке завибрировал телефон. Достав его, она включила экран.
То была эсэмэска от Юки.
Написав в ответ, что свободна, Санаэ оглянулась в ту сторону, куда убежал мужчина, и зашагала к метро.
На следующий день Санаэ не пошла на обед. Вместо этого она отправилась в туалет, опустила крышку унитаза и уселась на нее сверху.
Достав из сумки ручное зеркальце, она изучила свое лицо — такое же серое, как и всегда. В лице ее было много разных отверстий: глаза, ноздри, рот. А в уголках глаз и губ проглядывала чья-то плоть цвета крови.
До сих пор она и не думала, что под этой кожей может обитать кто-то еще. И лишь теперь начинала догадываться, что некие милые создания проскользнули через эти отверстия внутрь и живут с ней, Санаэ, совместной жизнью.
Испытывают ли крабы-отшельники такую же нежность к иным формам жизни, что расселяются в них?
Выйдя из туалета, она зашагала обратно в отдел, но в коридоре вдруг остановилась у окна и глянула вниз, на двери главного входа. Время от времени какие-то из органов здания, в одиночку или малыми стайками, исторгались из этих дверей наружу. Связанная со зданием воедино, Санаэ чувствовала, будто все они выползают не из этих дверей, а откуда-то у нее между ног.
Точно так же и органы, что копошатся внутри нее, постепенно выплескиваются наружу и перетекают в другие здания. А ближе к ночи, когда последний орган покидает ее оболочку, она превращается в пустую бетонную коробку, застывшую в ожидании утра, когда все они снова наполнят ее своей жизнью…
Она готова была весь день простоять у окна, наблюдая за жизнью внутренностей снаружи, но кто-то вдруг хлопнул ее по спине.
— Так вот ты где! — воскликнула Эмико с тревогой в голосе. — А я тебя обыскалась! Даже по телефону звонила… Пришлось обедать без тебя! Чем ты тут занималась?
— Ох, извини… Да так, полетала немного. В параллельных мирах.
— Дорогая, с тобой все в порядке? Позавчера тебя лихорадило, так? Если нездоровится, лучше езжай домой!
— Я в норме! И даже лучше, чем обычно!
Эмико склонила голову набок и с сомнением уставилась на нее.
— Знаешь, я вчера подумала… В последнее время твоя нежность к людям просто зашкаливает. У тебя точно никого не появилось?
— Нет-нет! Ничего подобного.
— Правда? Ну, смотри… Просто на обеде все говорили, что ты, наверно, не пришла потому, что болтаешь с новым парнем по телефону. И что обычно ты такая славная, будто живешь за какой-то стеной, но вчера эта стена вдруг исчезла…
— В самом деле?
— Еще бы! Так что не забывай сообщать нам хорошие новости, ладно? Ох, уже перерыв кончается! А ты ведь так и не пообедала, верно? Лучше поторопись…
— Да ладно. Я все равно не голодна.
— Хорошо, коли так. Если даже еда в рот не лезет — не нужно себя заставлять… Ну, а я, пожалуй, еще успею почистить зубы!
И Эмико махнув рукой, помчалась в туалетную комнату.
Санаэ проводила ее долгим взглядом — и, повернувшись к своему отражению в окне, заглянула себе в глаза.
Ну и дела! Чуть ли не каждая внутренность этого здания находила в этих глазах утешение и душевный комфорт. Это ли не доказательство того, что все вместе мы — единый живой организм?
Млея от радости, она легонько погладила бетонную стену коридора. Сегодня эта стена казалась теплее обычного — возможно, от нежности Санаэ ко всем входящим и выходящим через нее.
Работу сегодня она закончила точно в срок. И когда вошла в раздевалку, Юка уже переоделась и ждала ее там.
— Ох, прости… Долго ждешь?
— Пустяки!
Улыбаясь Юке, Санаэ сняла униформу.
— Куда пойдем? Смотря какой разговор, конечно. Может, от конторы подальше?
— Да сам-то разговор безобидный, кто бы ни услышал — никаких проблем. Но лучше поговорить спокойно, так что можно поехать ко мне.
— К тебе домой?
— Ну да… Это на работе я записана как «живущая с родителями». Но на самом деле у меня есть своя квартирка. Недалеко отсюда.
— Вот как? Ну что ж, давай туда!
Выйдя на улицу, Юка огляделась по сторонам. И, убедившись, что за ней не следят, пробормотала:
— Когда вы рядом, Санаэ-сан, мне гораздо спокойней…
Санаэ кивнула, и они направились к ближайшей станции метро.
В этом новом, кардинально изменившемся мире Санаэ передвигалась медленно, будто на ощупь.
Огромные белые волны тянулись перед нею бесконечными рядами до самого горизонта. Эти волны, переходившие одна в другую, были твердыми как стекло — и замершими, будто остановилось Время. Каждый из этих зубчатых гребней напоминал отдельный прозрачный кокон, внутри которого шевелились сгустки органической плоти. А это уже доказывало: обновленный мир по-прежнему оставался живым. Скопище разных зданий, которое Санаэ еще недавно считала городом, слилось воедино и превратилось в гигантское, по-своему разумное существо.
И даже если вернуться в привычный мир она уже не могла, беспокоиться было не о чем: в обновленном мире, похоже, все работало даже лучше прежнего. Зачарованная этим неуловимо знакомым пейзажем из параллельных миров, она не сразу расслышала тихое бормотание рядом с собой.
— Как интересно, Санаэ-сан… Такое чувство, что сегодня вы даже добрей, чем обычно!
— Серьезно? Ну, может быть. Сейчас я и правда очень умиротворенная.
— Хорошо, что я решила с вами поговорить! Я здорово успокаиваюсь уже просто оттого, что вы рядом…
Санаэ повернулась, чтобы посмотреть на Юку. Но никакой Юки рядом с ней больше не было. Малышка Юка превратилась в маленький дрожащий желудок, ползущий по склону огромной прозрачной волны. Именно таким было ее истинное обличье.
Добравшись до белого гребня, Желудок остановился перед самым крошечным из всех коконов, что заполняли собою эту волну.
— А вот и моя квартирка! Старенькая, но мне нравится…
— Очень уютно! — похвалила Санаэ.
На ее глазах Желудок втянулся в кокон — так естественно и привычно, будто само жилище знало, кого впускает. Пораженная этим зрелищем, Санаэ застыла на месте.
— Входите, Санаэ-сан! — пригласили ее уже изнутри.
Вернувшись в свой кокон, Желудок расслабился, и голосок его зазвучал доверительно и чуть хрипловато.
— Насчет моего бывшего… Он не просто назойливый, он ненормальный. Сам признает, что ведет себя как последний псих, но прекращать и не думает. Все эти безумные эсэмэски и засады в кустах, боюсь, очень скоро сведут с ума и меня…
Санаэ слушала его с таким сочувствием на лице, что вскоре из Желудка стал выделяться желудочный сок и густые бесцветные капли побежали вниз по его оболочке.
— Но когда вы со мной, Санаэ-сан, я и правда успокаиваюсь как никогда… Если б вы знали, как я устала бояться и прятаться каждый день!
— Я всегда с тобой, дорогая. В конце концов…
«В конце концов, ты ведь и мой желудок», — чуть не сказала она.
Но тут снаружи, за стенками кокона, раздался какой-то негромкий стук, и она прикусила язык.
— Так странно, Санаэ-сан… Вы как будто обволакиваете меня со всех сторон!
— Ты всегда можешь рассчитывать на меня. Не стесняйся!
— Как же я вам благодарна, правда… Ох, да что это я! Все болтаю о себе, а вам даже чаю не предложила! Ради бога, простите. Вам чай или кофе?
— Да все равно. Люблю и то, другое.
— Тогда чай заварю… Подождите минутку!
Глядя, как Желудок суетится в своем тесном коконе, Санаэ погладила свою бледную лицевую поверхность. Ей почудилось, будто сердце, что билось в ней до вчерашнего вечера, незаметно уползло от нее куда-то и теперь на его месте ничего нет.
Странный стук за стенками кокона повторился. И она догадалась: это стучит ее Сердце.
— С возвращением! — прошептала она и выглянула наружу. Сердце и правда вернулось к ней. Только пропало оно не вчера. Просто лишь теперь она поняла, что дожидалась его уже очень и очень долго.
Там, снаружи, Сердце негромко стучало, с легким шипением то всасывая, то испуская наружный воздух. А увидев Санаэ, еще и задрожало от неожиданности. Радуясь, что ее Сердце по-прежнему живое и невредимое, Санаэ протянула руки, чтобы прижать его к груди.
— Эй! Н-не п-прикасайся ко мне! — закричало вдруг Сердце, отшатываясь от нее.
— Что такое? — пропищал за спиной Желудок. — Санаэ-сан, он вас не обидел? Макото! Сколько раз тебе повторять?! Не приходи сюда больше!
— Юка! Эта женщина с-странная… У нее с б-башкой не в порядке!
— Если кто странный, так это ты сам!
— Д-даже когда я стою и никого не трогаю, она п-пристает ко мне с дурацкой улыбочкой, как ни в чем не бывало… Что с ней не так, ч-черт побери?!
Санаэ остолбенела. Что за бред несет это странное Сердце? Да, она и правда порой живет в другом мире. Но мир людей и мир человеческих органов — две стороны одной медали, они существуют параллельно без всяких проблем! И словно кусочки пазла, идеально подходящие друг к другу, обитатели этих миров запросто могли бы жить вместе…
— Что ты несешь, придурок?! Это ты каждый день бомбишь меня эсэмэсками и подкарауливаешь где ни попадя! Все, с меня хватит. Или я звоню в полицию, или ты убираешься отсюда ко всем чертям!
— Но, Юка…
Сердце затрепыхалось. Прозрачная жидкость начала вытекать из него и каплями падать вниз.
— Смотри! Вот так я люблю тебя!
В следующий миг желудок завизжал — и Санаэ увидела, что из Сердца вытекает уже не вода, а кровь. Значит, это все-таки ее Сердце, обрадовалась она.
— Прекрати! — закричал Желудок. — Оставь мою жизнь в покое!
— Зачем ты так? Я просто иногда выхожу из себя, вот и все!
Санаэ шагнула к своему Сердцу.
— Ничего, — нежно улыбнулась она. — Тогда идите ко мне и сразу придете в себя…
— Нет, Санаэ-сан, — тихо проговорил Желудок. — С такими, как он, по-доброму не получится никогда. Я звоню в полицию!
Кровь из Сердца хлынула еще сильнее.
— Просто перебирайтесь сюда, в мой мир, хорошо? И больше никто не назовет вас странным!
— Д-да с какого…
— Все мы живем в совершенно разных мирах, мы — фрагменты большого пазла, и, если нас собирать так, чтоб эти фрагменты совпадали, мы сможем жить вместе до бесконечности! — внятно проговорила Санаэ.
И заключила Сердце в свои пепельные объятья.
— Даже с таким отморозком? — буркнул упрямый Желудок, явно задетый ее речью.
Санаэ всегда была без ума от биения своего сердца.
Но лишь теперь, перебравшись в мир внутренних органов, она сумела слиться с ним воедино. Наслаждаясь этим биением, она стиснула Сердце в объятьях что было сил, но оно в ответ лишь забилось еще сильнее.
Тело Санаэ отдалось этому бойкому ритму, словно подтверждая, что она и ее Сердце — единое существо. Ей хотелось расхохотаться, крича во весь голос: «Да! Мы с моим Сердцем — одно и то же!» Ее плоть ожила, температура подскочила, изо рта запахло жизнью внутренних органов, и пот наконец-то хлынул из каждой пóры. Но этот пот был уже не той жидкой водичкой, что сочилась из нее до сих пор. Он был липким, скользким и растекался по всему телу, которое с каждой секундой активизировалось все сильней.
Поздравляя Сердце с победой, она стиснула его еще крепче — и оно забилось еще сильней, приводя в восторженный трепет каждую клетку ее загадочного существа.
Когда я отправилась на обед, двери офиса автоматом разъехались при моем появлении, и меня обдало волной влажного теплого воздуха.
Весна только началась, но окативший меня жар так походил на летний, что в голове тут же всплыли воспоминания о каникулах моего детства. Так уж моя голова реагирует на любые запахи лета. Да и не только моя. Думаю, у каждого из нас летние запахи связаны в памяти с яркими, ностальгическими сценами отдыха — выходных, каникул или отпусков.
Все мое детство, пока я не перешла в седьмой класс, в нашей семье соблюдался обычай: каждое лето мы, все втроем, уезжали на машине в родную деревню отца, где целую неделю гуляли на фестивале Обон.
То был типичный семейный особняк в горах префектуры Нагано. Петляя по узеньким горным дорогам, мы добирались до огромного деревянного дома, где даже прихожая была просторней, чем моя спальня в Сайтаме, а уж царившая там атмосфера отличалась от городской, как небо и земля.
Прибыв туда, я сразу же принималась носиться по дому, изучая, где что находится. Но все его комнаты разделялись бумажными седзи, поэтому очень скоро я теряла ориентацию — и, вконец заблудившись, врывалась обратно в гостиную, где отдыхали взрослые. Меня тут же ругали — но, едва отпускали, я снова носилась как угорелая, громыхая раздвижными дверями и суя повсюду свой маленький нос. Закончив осмотр, я убегала на улицу играть с другими детьми, но, когда в желудке совсем пустело, обожала прокрасться на кухню и подглядеть голодным глазком, что же мама с Бабулей готовят на ужин.
И хотя в еде я страшно разборчива, — там, в горах, к великой радости мамы с папой, всегда уплетала вдвое больше обычного. Овощи с Бабулиного огорода были гораздо вкуснее и слаще тех, что мы ели дома. Поражаясь самой себе, я уминала за обе щеки даже то, чего в городе не стала бы есть никогда…
Под воспоминания из серии «Лето моего детства» я вошла в кафешку за углом. И как только принесли мой заказ, тут же расковыряла огромный сэндвич, вынула из него ломтики помидора и отложила на край тарелки.
Моя «закадычная коллега» Юки, подцепив палочками рис с тунцом и авокадо, усмехнулась и заправила за ухо каштановый локон.
— Опять дурью маешься? Почему бы сразу не попросить без овощей?
— Я и прошу каждый раз. Но они все равно оказываются там!
Кафешка эта славилась обширным меню из западных сэндвичей и японских рисовых блюд, и основными ее клиентами были работницы окружающих офисов. Толстые, сочные гамбургеры на гриле там и правда жарили мастерски, но от запаха дохлых овощей, налипших на хлеб, меня всегда перекашивало.
Обычно мы с Юки обедаем на работе: она — принесенным из дома бэнто, я — сэндвичем или онигири из ближайшего мини-маркета. Но сегодня нам выдали зарплату, и мы решили себя побаловать. Хотя с едой мне и правда угодить нелегко и я не фанатка общепита. Но мне уже двадцать шесть, и на корпоративных пьянках с начальством я давно уже не выпендриваюсь, ем что дают. Но с Юки мы ровесницы, отлично ладим и уже не раз обедали где-нибудь вместе. Так что неловкости за публичную вивисекцию сэндвича я не испытывала, а потому удалила еще и листик салата.
— Ты в курсе, что избегать овощей вредно для организма?
— Да уж… В детстве меня ими пичкали будь здоров!
— Странно. Обычно детская ненависть к овощам с годами проходит…
Вообще-то столь придирчивым едоком я стала уже после того, как уехала от родителей и стала жить одна в Токио. Но произошло это не из ненависти к овощам, а потому что токийские овощи были просто ужасными. Дома, в Сайтаме, я тоже иногда оставляла что-нибудь на тарелке, но помидоры с баклажанами нам присылали из деревни, а огурцы и прочие овощи, что мы покупали в лавочке у зеленщика за углом, были всегда вкусны. «Насчет овощей ты у нас капризуля!» — посмеивалась мама. Но
Вспомнив все это, я вонзилась зубами в сэндвич — и тут же почуяла металлический привкус помидорной жижи, пропитавшей хлеб. Поморщившись, я тут же запила его холодной водой.
— Хотя
— Ну, заведи себе грядочку овощей на балконе! — предложила Юки.
Я покачала головой.
— Бесполезно. Я и так уже убила целых три кактуса. Да и места для грядки не хватит.
— О, послушай! Со мной по соседству работает служба доставки. Овощи без пестицидов привозят людям домой прямо с фермы. Как раз для тебя вариант, согласись? Только, боюсь, стоит это недешево…
— В том-то и беда! Вкусные овощи дорогие, а дешевые есть невозможно. У них такой жуткий привкус, тебе не кажется?
— Ну… мне, если честно, по барабану.
Уже после еды я заглотила целую пригоршню биодобавок — прекрасно понимая, что питаться мне стоило бы получше. Раздавленные помидоры корчились на тарелке, затапливая хлебные крошки своими липкими зеленоватыми внутренностями.
К вечеру, когда я выходила с работы, на улице заметно похолодало. Достав из сумки палантин, я накинула его на плечи и бросила взгляд на часы. Полшестого. В горах в это время женщины уже вовсю суетились на кухне, готовя ужин, почему-то вспомнила я.
Теперь, когда Бабуля умерла, в том огромном доме больше никто не живет и родственники даже поговаривают о его сносе. Но когда-то наша сельская усадьба оживала на каждый Обон, и кормежка гостей занимала кучу времени и сил. Все женщины, включая маму с Бабулей, готовили огромное количество еды, а малышня, наигравшись до упаду, сопела носами. В тихий час, пока мои младшие кузены дрыхли, я включала от скуки телевизор, и тогда папа в срочном порядке вызывал меня на прогулку.
Миновав водосток, где под струями горных ручьев охлаждались собранные арбузы, а за ним и старый заброшенный колодец, мы выходили из сада и поднимались все выше по горной тропинке.
— Ты знаешь, что это можно есть, Рина? — спрашивал меня папа, срывая прямо с горы что-нибудь съедобное — то ягодку земляники, то неведомый мне листок-лепесток.
По обе руки вдоль тропинки бледная зелень и темная зелень бушевали, переплетаясь друг с дружкой, а чуть поодаль от нас уже перерастали в густые черные заросли. Помню, я жуть как испугалась огромных насекомых, внезапно атаковавших меня со всех сторон, но папа ловким, привычным движением запустил руку в зелень, а затем вручил мне очередной кусочек горы. Когда я надкусила этот кусочек, из него пошел теплый сок.
А однажды папа подобрал в саду ветку. Совсем небольшую, но толстую, крепкую и рогатую.
— О! То, что надо! — воскликнул он и погладил ветку, явно о чем-то вспоминая. — Если к ней приделать резинку, можно отлично пуляться мелкими камешками… В твои годы я был неплохим стрелком!
Я сорвала с головы резинку для волос и протянула ему.
— Это как? Покажи! Ну пожалуйста!
— Такая резинка не пойдет! — рассмеялся папа. — Но так и быть, что-нибудь придумаем…
Когда мы вернулись, он отыскал где-то в недрах дома широкую резинку, а также небольшую, но прочную тряпочку.
— А тряпочка зачем?
— Тряпочка? А!.. В нее-то и заряжается камешек.
Сев на веранде, папа достал из ящика с инструментами буравчик, проделал в ткани два аккуратных отверстия, вдел в них резинку. Потом зажал тряпочку в пальцах, несколько раз натянул и ослабил резинку — и наконец поднялся на ноги.
— Ну вот, Рина… Пойдем! — бросил он и зашагал прочь так быстро и взволнованно, что мне пришлось догонять его бегом.
Как только мы вошли в лес, папа велел мне шагать как можно бесшумней, а сам поднял голову и посмотрел куда-то вверх, будто выискивая что-то глазами.
Вскоре, однако, он замер и прошептал мне на ухо:
— Вот он! Жди меня здесь, Рина, хорошо? И чтобы ни звука!
Оставив меня на тропинке, он подобрал с земли несколько камешков и углубился в чащу. Затаив дыхание, я наблюдала за ним.
Подкравшись поближе к большому дереву, папа зарядил камень в тряпочку и, насколько хватило руки, оттянул резинку назад — точь-в-точь, как лучник тетиву. Испугавшись, я уже хотела крикнуть, что резинка сейчас порвется, но тут его пальцы разжались — и камень, как пуля, врезался в густую листву. Целая стая каких-то пичужек, фыркнув крыльями, взмыла над деревом и заметалась испуганно в небесах.
— Смотри-ка! — с азартом воскликнул папа. — Хватку еще не потерял!
Неторопливо подойдя к дереву, он нагнулся, поднял с травы какой-то предмет. Он держал его в обеих руках, так что я не видела, что это. Затем перехватил находку одной рукой, а другой взял за руку меня, и мы зашагали назад. Как ни старалась я подглядеть, что же он несет, папино тело так и застило мне обзор до самого дома.
— Зажарь-ка это для Рины, будь добра! — попросил он Бабулю, когда мы пришли на кухню.
И без того морщинистое, лицо Бабули сморщилось еще сильнее — так, словно она собралась чихнуть.
— Воробей?! — поразилась она. — Достойный улов, нечего сказать! Откуда ты его притащил?
У ее ног стояла большая бамбуковая корзина с овощами, которые она только что собрала на ужин.
Бабуля перевела взгляд на меня.
— Тогда и ты садись помогай! — велела она.
Послушно усевшись между тетей и старшей кузиной, я стала чистить с ними картошку, но постоянно вертелась, стараясь подглядеть, чем занята Бабуля, так что проку от моей помощи не было никакого.
Вскоре Бабуля выложила на газету какой-то черный комок и протянула мне.
— Осторожно, не обожгись! — предупредила она.
— Ну же, Рина, попробуй! — сказал папа.
Не сразу кивнув, я с опаской протянула руку и взяла то, что мне предлагали. Куда сильней это смахивало на крошечную мумию, нежели на воробья. Едва я надкусила обугленную тушку, в нос ударил такой аппетитный запах, что мой пустой желудок призывно заурчал. Я тут же открыла рот, чтобы откусить побольше, но зубы уперлись в кость.
Наблюдавшая за мной Бабуля весело рассмеялась.
— Да что там есть-то? Сплошные косточки!
— Это верно, — согласился папа. — Но все равно вкусно, правда, Рина?
— О да! — радостно закивала я.
В те далекие дни я была уверена, что маленькие птички созревают на деревьях, как фрукты. В отличие от городского мяса в магазинной упаковке, мясо, которое собирают в горах, оказалось мелким и скорченным на вид. Но своим вкусом свежесорванный воробей куда лучше убеждал меня в том, что еще недавно он был живым, а его крошечная тушка умудрилась сохранить в себе целую гамму привкусов. Когда я сказала, что больше всего мне понравилась мягкая и сочная голова, папа рассмеялся.
— Так это же мозг! Деликатес, которым закусывают саке. Может, и ты у нас, когда вырастешь, станешь образцовой пьянчужкой?
«Вот было бы здорово, если б я могла каждый вечер гулять по городу и собирать еду так же, как это делал мой папа в горах!» — мечтала я по дороге домой.
Вокруг нашего офиса в Нихонбáси[26] деревьев почти не растет, отчего я еще сильнее тоскую по пейзажам из детских воспоминаний. А в этой реальности глаз радуют разве что клумбы, утыканные табличками с названиями цветов — будто в подтверждение того, что цветы эти росли здесь не сами, а высажены садоводами напоказ.
Шагая по тротуару к метро, я вдруг заметила странный садовый горшок — огромный, перепачканный черноземом и забытый здесь, между клумбами, точно безвестный герой, обреченный погибать в одиночку.
Похоже, садоводы решили от него избавиться, подумала я, подходя к горшку. И тут наконец разглядела, что из горшка торчит маленькое мертвое деревцо. Земля вокруг высохшего ствола буйно заросла сорняками, меж которых желтел совсем ранний, чуть ли не первый на весь Токио одуванчик. Удивившись, я протянула руку. «Сто лет уже не видела одуванчиков!» — подумала я, срывая желтый цветок. Едва коснувшись полого стебелька, я вспомнила, что в детстве смастерила на берегу ручья целую водяную мельничку из бамбука, перевязывая его стеблями одуванчиков. Но как именно я это делала — припомнить уже не смогла бы.
С одуванчиком в руке я двинулась дальше по тротуару, но какая-то элегантного вида бабулька, шагавшая мне навстречу, вдруг насмешливо улыбнулась. Все-таки срывать одуванчики — забава для малышей, и в ее глазах я, наверное, выглядела как девчонка. Смутившись, я спрятала цветок в сумку и ускорила шаг.
Вернувшись домой, я открыла сумку и увидела цветок, о котором совсем забыла. Я поскорей извлекла одуванчик обратно на свет, но тот уже изрядно поник и измялся. И лишь когда я поставила его в банку с водой, он немного ожил и приподнял желтую головку.
На следующий день мы с Юки обедали, как обычно, в пустующем конференц-зале. Без какой-либо задней мысли я делилась с ней событиями своего вчерашнего дня, но едва дошла до воспоминаний об одуванчиках, она вдруг с азартом наклонилась вперед.
— Как же я тебе завидую! А я всю жизнь проторчала в Токио. И все мои бабки-дедки родом отсюда. Так что я никогда не отдыхала в деревне, не собирала цветы в поле. И уж точно венков не плела и водяных мельниц не мастерила… Но я обожаю такие истории!
— Да что ты?
— О да! Они звучат очень здраво. И очень по-человечески. Вот я хожу раз в неделю в спортзал, но как-то не чувствую, что становлюсь здоровее! А когда погуляешь в горах, соберешь цветы, потом вернешься домой и украсишь ими комнату — наверняка почувствуешь себя лучше, чем от ароматерапии с маслами!
— Ну, лично я в горах букетов не собирала… Хотя мой папа собирал там землянику.
— Ух ты! Это еще круче!
— Круче? Не знаю… В целом, конечно, люди там живут к земле поближе. И куда спокойнее относятся к тому, от чего у городских обычно волосы дыбом встают. Например, когда мой папа был маленьким, у него была курица, и он ее очень любил. Но как только она перестала нести яйца — его папа, то есть мой дедушка, зарезал бедняжку на ужин, и ее спокойно стрескали всей семьей. Даже папа не очень-то жалел свою любимицу, когда рассказывал, что она оказалась еще и вкусной.
Юки рассмеялась.
— Ну а что плохого? От природы не спрячешься! Все-таки, обитая в деревне, учишься ценить жизнь, разве нет?
Разговор больше не был таким беспечным.
— Я слышала, кое-где в Токио растет полынь, — сообщила я, жуя свою булку из комбини. — Может, пособирать как-нибудь? Все-таки домашние мóти[27] с полынью — совсем не то, что покупные!
Несмотря на мой шутливый тон, Юки с серьезным видом кивнула.
— Попробуй… Физическая нагрузка плюс сбор овощей — двойная польза для здоровья!
Я окинула взглядом свой нехитрый обед. Большая сладкая ватрушка и бутерброд. Никаких овощей на этой неделе я даже не пробовала. Хотя за калорийностью своей пищи стараюсь следить. Но дохлые овощи из супермаркета на дух не переношу. А полынь, собранную своими руками, могла бы есть с удовольствием.
— Пожалуй, так и сделаю… Может, хоть это немного излечит меня от ненависти к овощам?
— Если получатся моти с полынью — дашь попробовать, хорошо? — улыбнулась Юки.
— Договорились! — кивнула я, проглотив последний кусочек уже подсохшего бутерброда.
На следующий день я закончила работу пораньше и уже успела переодеться, когда в раздевалку вошла Юки. Увидев мой новый наряд, она удивленно вскинула брови.
— Ого, Рина… Как легко ты сегодня одета! Никак за полынью собралась?
— Точно! А заодно и прогуляюсь немного.
— Если найдешь — не забудь, ты обещала дать мне попробовать!
Помахав ей рукой, я вышла на улицу и расправила плечи. Мой полынный квест начался. Пластиковые пакеты из супермаркета, заготовленные в сумке, ждали своей минуты.
Когда я жила с родителями в Сайтаме, иногда по весне мы собирали побеги папоротника на пустырях. Здесь, в Токио, отыскать папоротник я не надеялась, но обычной полыни была бы рада. А не найдется полыни — насобираю хотя бы одуванчиков, решила я. О том, что одуванчики съедобны, я знала, но сама никогда их не ела, да и выглядели они не очень аппетитно. Сооружать из них целый ужин желания не было, но чуть-чуть попробовать было бы интересно. И пускай этот квест — не более чем шальная фантазия, немного физических упражнений мне бы точно не помешало.
Для начала я отправилась к той же клумбе, где намедни нашла одуванчик. Но больше ничего подобного там не росло. Собрав оставшиеся от одуванчика листья, я осмотрела все прочие сорняки на клумбе, но что это за травы — так и не поняла.
Складывая листья в пакет, я заметила, что проходящие мимо женщины в деловых костюмах оглядываются на меня с удивлением, и поняла, что пора уходить. Если меня заметят мои сослуживцы, объяснить в двух словах, чем я занята, будет непросто.
В этот момент по дороге промчался грузовик, обдав меня едким облаком выхлопных газов. Увидев, как сизый дым стелется по тротуару, я раскрыла пакет — и выкинула листья одуванчика в ближайшую урну. Какой же дурочкой нужно быть, чтобы употреблять в пищу траву с обочины оживленной дороги! Ругая себя на чем свет стоит, я отправилась дальше — на поиски чистых, неотравленных одуванчиков.
Гуляя по Нихонбаси, я обследовала несколько парков. В самом просторном из них на глаза мне попались шалаши и палатки, разбитые бездомными бродягами. Мысль о том, что какие-то люди ночуют и справляют нужду прямо здесь, отбила у меня всякое желание прикасаться к этой траве — и уж тем более употреблять ее в пищу.
В другом парке, похоже, любили собираться на обеденные перерывы служаки из окружающих офисов — вся детская площадка была усеяна окурками и банками из-под кофе. Естественно, любая трава, выросшая среди мусора, в пищу уже не годилась, и я снова двинулась дальше.
Вскоре мне попался довольно опрятный парк, где мусора почти не было, зато повсюду висели объявления: «ВАШИ СОБАЧЬИ КАКАШКИ ЗАБИРАЙТЕ С СОБОЙ!» Сколько любителей собак ежедневно выгуливали здесь своих питомцев, я даже представить себе не могла.
Постепенно я осознала: искать съедобные дикоросы в мегаполисе — идея сама по себе абсурдная. Но отказаться от нее полностью мне почему-то не удавалось — и я продолжила квест, задавшись целью отыскать в этом безумном городе хотя бы один неотравленный одуванчик.
В идеале я искала грамотно устроенный парк, в котором не ночуют бездомные и который не предназначен для выгула собак. Поскитавшись по нескольким детским паркам в центре города, я почти добралась до Токийского вокзала — и решила заглянуть в Парк Фонтанов.
На огромной карте перед входом у самого входа он был раскрашен зеленым, поэтому я никак не ожидала увидеть, что на самом деле это хорошо бетонированный парк со множеством огромных фонтанов, вот только зелени там почти нет.
Несколько разочарованная, я осмотрелась внимательней — и заметила, что бетонные дорожки передо мной оборудованы по бокам узкими и длинными газонами, в которых чернела земля. Газоны эти неплохо пропалывались, в них не было никакого бурьяна, хотя меж цветов кое-где зеленели мелкие сорняки.
Я двинулась вдоль этих газонов, опускаясь то и дело на корточки, в надежде отыскать хоть какой-нибудь одуванчик. И постепенно забеспокоилась: а не странно ли я выгляжу, если разглядываю цветочные клумбы, не обращая внимания на фонтаны? Спохватившись, я огляделась, но увидела лишь горстку иностранных туристов, фотографировавших все подряд. Такие зеваки могут счесть меня странной, но вряд ли станут кому-то жаловаться, прикинула я — и продолжила охоту за одуванчиками.
Что говорить, детские воспоминания о поисках папоротника на пустырях или о сборе каштанов в садах Сайтамы отличались от моего нынешнего занятия, как небо и земля. Сейчас я напоминала себе ворону, ковыряющуюся в мусоре на городской свалке. Вытирая пот со лба и напрягаясь от каждого взгляда, я была уже на грани того, чтобы послать все к черту и убежать домой. Но тут, обойдя уже половину парка, наконец отыскала газон, на котором желтела целая стайка жизнерадостных одуванчиков.
Воровато озираясь, я достала из сумки еще один пакетик — маленький и прозрачный, с крошками от обеда. Этот пакетик я решила использовать вместо перчатки, чтобы не портить маникюр. Надев его на руку, я сорвала с газона все одуванчики, какие только нашла, сложила их в плотный пакет из супермаркета — и, спрятав добычу в сумку, поспешила к метро.
Быстро темнело, во всем парке не осталось уже ни души. Как заметила Юки, оделась я сегодня слишком легко, понадеявшись на весну. Но вечерний воздух пока еще оставался слишком прохладным, и мои плечи быстро озябли. Спохватившись, я накинула шаль и нырнула в подземку, но даже в вагоне ни руки, ни плечи никак не хотели согреться. Оказавшись дома, я включила отопление и опустила сумку на низкий обеденный стол. И еще долго согревалась горячим чаем, сидя за столом и разглядывая добытые одуванчики.
Собранная зелень прилипла к изнанке пакета и вытряхиваться не хотела. Ее листья и стебли увяли и не вызывали никакого аппетита. Сперва я решила их просто выбросить, но затем рассудила, что терять уже нечего и с таким же успехом можно все-таки попытаться что-нибудь с ними сделать.
Желтые головки цветов в пищу явно не годились. Их я отрубила одну за другой и отправила в мусор. Зелень же, оставшаяся на разделочной доске, была такой вялой, что даже салат из мини-маркета выглядел бы свежее. Промыв ее проточной водой, я едва не вывалила ее из дуршлага прямо на доску, но, чуть подумав, сперва подстелила пластиковый пакет.
Одуванчики как еду я до сих пор встречала разве что в темпуре[28]. Но моя слабенькая электроплита не годилась для жарки во фритюре, да и заморачиваться таким сложным процессом настроения не было. Листья на вкус были горькими, и, чтобы убрать эту горечь, я решила добавить их в суп мисо. Но есть их сырыми я побаивалась, а потому решила сперва отварить, а уж потом добавить в воду мисо.
Как только я стала их резать, из них потекла темно-зеленая жидкость. Но пахла она не домашней кухней, а суровым бурьяном, выпалывать который нас когда-то заставляли на школьном дворе. Вскоре мне уже казалось, будто я не пищу готовлю, а ковыряюсь в грязи — и уже потому едва ли смогу это съесть.
Ощущая себя ведьмой, готовящей магическое зелье, я высыпала порезанные листья в кастрюлю с кипящей водой. Кипяток очень быстро позеленел и стал похож на изумрудную краску для ткани. Выглядело это пугающе, но я дважды сливала подкрашенную воду, заливала свежую и продолжала варить на малом огне. И к моменту, когда я решила добавить туда мисо, все листья и стебли уже превратились в клейкую зеленую кашицу.
Зачерпывая ложкой рыжую пасту из упаковки, я заколебалась: а не выкидываю ли я отличное мисо прямиком в мусорный бак? Но хорошей пастой супа не испортишь. Все лучше, чем осторожничать и делать из супа жиденькую водицу, напомнила я себе — и, зачерпнув как можно больше, размешала мисо в кастрюле.
Получившееся варево я налила в чашку. На первый взгляд, это могло бы сойти за суп со шпинатом. Но точно так же напоминало и сточную воду вперемешку со всякой дрянью.
Рисоварку я оставила на подогреве с утра. Набрав оттуда немного риса, я поставила его на стол рядом с супом и села за стол. Я казалась себе ребенком, заигравшимся в повара. Аппетита не было вообще. Я зачерпнула палочками рис, отправила в рот. И наконец, собравшись с духом, отхлебнула немного супа.
В миг, когда сгусток зелени коснулся языка, меня посетило видение: пепельно-серый парк с фонтанами, где я только что побывала. «Значит, то, что я ем, — частица этого парка?!» — осенило меня, и я чуть не выплюнула все обратно.
Разварившаяся зелень была абсолютно безвкусной и напоминала кусочки бумаги, прилипшие к языку. Но когда по парку в моем видении начали разгуливать люди, меня всерьез затошнило и я действительно выплюнула чертову зелень в салфетку.
«Но ведь это и было мусором с самого начала…» — подумала я, разглядывая останки одуванчика на белой салфетке.
Я вылила содержимое кастрюли в раковину, достала из холодильника целую упаковку наттó[29], но сколько ни заставляла себя, не смогла доесть и до половины.
Даже тщательно вычистив зубы и прополоскав горло, я не смогла избавиться от омерзительного ощущения клейких, безвкусных листьев на языке.
На другой день, в пятницу, мне стало плохо прямо на работе.
Уложив меня на диване в комнате отдыха, верная Юка сбегала в общий отдел за термометром и измерила мне температуру. Столбик ртути показывал 38,5. Моя обычная температура, как правило, ниже нормы, так что при виде этих цифр меня замутило еще сильнее.
— Это же не потому, что ты объелась полыни, правда? Живот не болит?
— Да нет же… Ничем я не объелась, не бойся. Да и полыни в итоге никакой не нашла. А вот простудилась, похоже, знатно… Еще бы! Весь вечер шататься по такой холодине…
Всей правды я говорить не стала. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь знал о моем жалком вчерашнем провале! Но Юки тут же почувствовала себя виноватой.
— О, нет… И зачем я поддакивала твоим безумным фантазиям? Лучше бы молчала, ей-богу… Шеф уже в курсе?
— Да. Сказал, чтобы я не геройствовала, и отпустил домой.
— Вот и хорошо. Как-нибудь справимся и без тебя. А ты отоспись хорошенько и поправляйся скорей!
Поблагодарив Юки за заботу, я сообщила начальству, что ухожу домой, и покинула офис на полусогнутых. В вагоне меня мутило, и всю дорогу до дома я просидела, опустив голову. И вдруг заметила муравья, вцепившегося в подол моего пальто. Откуда он здесь? От офиса до метро я добиралась, словно в тумане. Может, меня опять заносило на клумбы? Смахнув муравьишку кончиком пальца, я закрыла глаза и попыталась заснуть.
Доковыляв до квартиры, я приняла лекарство и свалилась в постель. Но проклятый озноб не проходил. Вот же дура, ругала я себя. Потратить столько сил, чтобы собрать ни на что не годную дрянь, да еще и простудиться в итоге!
Что же мне теперь делать? Ни сил, чтобы приготовить рисовый отвар. Ни аппетита, чтобы съесть хоть что-нибудь. Но чтобы появиться на работе в понедельник, нужно как минимум отоспаться, сообразила я — да на том и порешила.
Засыпая в своей сумеречной спальне, я дрейфовала, как на волнах. Квартирка моя была на первом этаже, уличный шум врывался прямо в окно, и каждая проезжавшая машина будила меня снова и снова. Под урчанье моторов и разговоры людей я вспоминала огромный дом в горах, где отдыхала каждое лето своего детства.
Дом, где уже по шелесту деревьев и стрекотанию насекомых снаружи можно представить неодолимую мощь окружающего тебя мира. Где сама возможность мирной, спокойной жизни в таком крошечном закуточке Вселенной наполняет твое сердце уютом. Где ты живешь в окружении бессчетного множества самых разных существ, чье дыхание постоянно подмешивается в воздух, которым ты дышишь.
В ответ на это и я, совсем еще маленькая, выдыхала углекислый газ с теплом моих внутренностей, потихоньку наполняя окружающий воздух своим присутствием. С наступлением ночи, чтобы стало хоть немного прохладнее, в доме распахивались все окна. Хотя каждое из них защищала сетка от насекомых, открывать их приходилось лишь после того, как в доме сгустится полная тьма, иначе особо мелкая мошкара каким-то образом все равно проникала в дом. А покуда этот ритуал соблюдался, мы на всю ночь погружались в вибрации звуков, с которыми передвигаются животные, и воздуха, что раскачивает деревья.
После смерти деда Бабуля успела навестить нас в Сайтаме только однажды.
Мы усадили ее в машину и вчетвером отправились показать ей Токио. Но сами — и мама, и я — всю дорогу глазели из окон на пейзажи вечерней столицы, радуясь шансу впервые за много лет полюбоваться тем, что всегда было у нас перед носом[30].
Бабуля, наблюдая за нами, насмешливо улыбалась всеми своими морщинками.
— Ну, как тебе? — спросил ее папа, крутя баранку. — Совсем не похоже на горы?
— Да то же самое! — рассмеялась Бабуля. — Просто здесь жгут слишком много электричества. А в остальном — разницы никакой.
Бабулин взгляд на вещи был куда мудрее моего, и мне хотелось быть на нее похожей. Для нее были одинаковы любые дороги — что из гравия, что из бетона.
Липкой от пота рукой я откинула одеяло и приоткрыла глаза. В тусклых сумерках перед моим носом полз муравей. Видимо, выбрался из моего пальто, которое я сбросила прямо на пол в прихожей. Я была уверена, что стряхнула его в вагоне, но он, похоже, успел прицепиться к изнанке подола.
Обычно ползучие твари вызывали у меня омерзение, и при встрече с ними я либо выкидывала их за окно, либо сразу давила. Но на этот раз я вспомнила, как прекрасно ладила с куда бóльшими муравьями, что ползали по всему дому в горах, — и решила, что еще немного понаблюдаю за незваным гостем, а там посмотрим. Ведь когда-то давно, обнаружив в доме нечеловеческих тварей, я не убивала их, а пыталась с ними ужиться. Сколько лет миновало с тех пор?
Там, в горах, все спокойно продолжали обедать, даже если на стол запрыгивали кузнечики. Деля свой дом с живыми тварями самых разных размеров, мы принимали это как должное. Думаю, что и в Токио Бабуля так же отчетливо различала копошение букашек на асфальте, бормотанье листвы на деревьях и прочие звуки, которые для большинства из нас, горожан, растворялись в механическом шуме города без остатка.
Теперь же, пытаясь заснуть, я слышала человеческие голоса, но говорили они на чужих языках, и слов я не понимала. Чем дольше я вслушивалась, тем сильнее те голоса напоминали мне вскрики животных. Вспоминая продавленные сетки от комаров, за которыми сновали неведомые существа из летней ночи моего детства, я наконец провалилась в сон.
Спала я почти непрерывно двое суток подряд. А когда проснулась, часы у подушки показывали пять утра. Откинув разбухшее от пота одеяло, я вылезла из постели. И поняла, что лихорадка моя прошла и я сегодня же могу выходить на работу.
За эти пару суток я выпила много воды и пропихнула в себя упаковку желе, но из обычной пищи не съела ни крошки. Теперь аппетит вернулся, но в холодильнике не осталось ничего, кроме замерзшего риса. Решив сходить в круглосуточный за углом, я сменила пропотевшую пижаму на спортивный костюм — и тут вдруг что-то пощекотало меня за мизинец на левой ноге.
Глянув вниз, я снова увидела муравьишку. Значит, все эти двое суток он так и слонялся вокруг меня по квартире? При одной мысли об этом мне расхотелось его убивать. Не сгоняя бродягу с мизинца ноги, я проковыляла в прихожую и осторожно стряхнула незваного гостя на дверной коврик у выхода. Очевидно, он чуял, где находится внешний мир, поскольку тут же стал носиться туда-сюда вдоль двери и упираться в нее то лапками, то головой. Интересно, куда он отправится дальше, подумала я, открывая дверь. И, сунув ноги в сандалии, тоже вышла наружу.
Муравей припустился вперед по бетону. Пока я вспоминала, как преследовала других муравьев в своем детстве, этот пострел уже пересек бетонную дорожку и нырнул в полуметровый овражек, тянувшийся вдоль забора.
Узкий, заросший бурьяном овражек был обильно усеян окурками, консервными банками и прочим мусором, который иногда выкидывали мои соседи сверху. Своего муравья я уже нигде не увидела. Но вместо него обнаружила целых два одуванчика, пробившихся упрямыми листьями сквозь высоченный бурьян. Ближайший из них был просто огромным, а его толстый стебель обнимала добрая дюжина листьев, каждый сантиметров двадцать в размахе. Опустившись на корточки, я потрогала эти листья — крепкие, набухшие свежей влагой.
И тут меня охватил нечеловеческий голод.
Я бухнулась на колени и вцепилась в одуванчик, собираясь вырвать его, по возможности, с корнем. Но сколько ни тянула за стебель у основания, мне словно кто-то сопротивлялся — так, будто земля решила поиграть со мной в перетягивание каната. Поднатужившись, я дернула изо всех сил — и цветок оторвался подозрительно легко. Завладев добычей, я заглянула в ямку, образовавшуюся в земле, и увидела толстый белоснежный корень, убегавший вниз на неведомую глубину. Здорово же ты цеплялся за эту землю, мелькнуло у меня в голове.
Распихав сорванные листья по карманам штанов, я дотянулась до второго цветка. Тот был уже не таким огромным, как первый, но земля не отпускала его с тем же упрямством. На сей раз я решила действовать осмотрительней: разрыла вокруг стебля всю почву — и потянула его осторожно, стараясь не надорвать корешка. Окружающая земля растрескалась, вздыбилась — и корневище выскочило наружу, трепыхаясь как рыба. Было оно более двадцати сантиметров в длину, толщиной смахивало на корешок лопуха и источало резкий запах сырой земли. Но что поразительно — в ямке от него остался еще целый пучок корешков. А из свежих трещин в земле на свет полезло целое полчище микроскопических букашек.
Держа одуванчики корнями вниз, я принесла их домой и тут же принялась мыть. Вместе с листьями, вытряхнутыми из карманов, вся моя добыча не заняла и полдуршлага. Но тут я заметила, что в раковине остались еще и листья от того, первого, одуванчика. С тех пор как я сорвала их, не прошло и пяти дней. Даже совсем потемневшие, они казались вполне съедобными, и я добавила их туда же.
Голод мой бушевал уже нестерпимо. Схватив нож, я покромсала всю добычу крупными кусками и забросила в кипяток. Вода быстро позеленела, и над кастрюлей поднялся запах вареных бобов. Не в силах более ждать, я подцепила кулинарными палочками кусочек стебля и вцепилась в него зубами. По языку расплылся слабый привкус зелени — нечто среднее между шпинатом и рапсом, но чуть горче.
Что говорить, я ожидала чего-то повыразительней и немного расстроилась. Хотя благодаря тому, что вкус был так незатейлив, поедать это оказалось проще, чем я боялась.
Сваренную зелень я вывалила в глубокую миску — и занялась корневищем. «Вырвала корень — съешь и его!» — подбодрила я себя. Толстый и белый, он очень напоминал корень лопуха, так что я решила его обжарить. Нарубила соломкой, наскоро обжарила в кипящем масле, разложила на блюдечке — и вместе с миской вареной зелени выставила на стол.
Зелень от варки сильно ужалась, и порция вышла совсем небольшой. Но когда я поставила рядом пиалку с размороженным рисом — этот ужин получился куда вкуснее моего обычного завтрака. Хрустящая корочка сразу после обжарки благоухала весьма аппетитно. В целом, несмотря на горчинку, корни одуванчика оказались на вкус куда легче корней лопуха, и есть их было приятнее.
У листьев же особого вкуса не ощущалось, но они были мягкими, никакого отторжения не вызывали, и даже соевый соус, на всякий случай выставленный на стол, мне почти не пригодился.
Как назло, прямо за моим окном остановились поболтать какие-то люди. Говорили они по-японски, и я, по идее, должна была их понимать, но вкус свежесорванной зелени заворожил меня так, что я не разбирала ни слова. Писклявый голос перемешивался с баритоном, но вскоре и тот, и другой напоминали уже не человеческую речь, а вибрацию в глотках животных — дикие, заповедные звуки, от которых подрагивало окно.
К среде моя простуда совсем прошла. В обеденный перерыв мы с Юки, как обычно, пристроились за столом в пустующем конференц-зале. Но когда она увидела мое бэнто, глаза ее округлились.
— О! Это не из комбини… Сама приготовила?
— А то!
Несколько секунд она с любопытством разглядывала мою стряпню. Особый интерес у нее вызвала кучка жареной зелени, завернутая в прозрачную пленку.
— Ты что же, и собирала это сама?
— Ну да. Полыни, правда, нигде не встретила. Зато нашла одуванчики! — проговорила я как ни в чем не бывало, разворачивая свое лакомство.
— Одуванчики? — поразилась Юки. — Их что, едят?!
— А как же! Например, готовят из них темпуру. Ты что, не в курсе?
— Ну, не знаю… Я бы не рисковала. Это же все равно сорняки, разве нет?
Подняв голову, я посмотрела на нее. Сейчас она больше всего походила на мать, вдруг заметившую, что ее ребенок тянет в рот какую-то гадость, которую нашел на земле. Я вспомнила, что еще недавно ощущала себя точно так же, и улыбнулась.
— Ну… Может, ты и права. Тогда обойдусь без них! — успокоила я подругу. И завернула свои жареные одуванчики обратно в пленку, решив, что вечером съем их дома одна.
— А это что? — напряженно спросила она, указывая на омлет с подорожником. Без него мне пришлось бы обедать одним голым рисом, так что пришлось соврать:
— Это мне прислала бабушка из деревни.
Юки облегченно перевела дух.
— Ничего себе! — улыбнулась она. — Она что, это на грядке выращивает?
— Да нет! Видимо, просто собирает в горах.
— Да что ты? Вот здорово… Здесь, в городе, такое и представить нельзя!
— Не говори…
Увертываясь от ее вопросов, я попробовала омлет. Определенно, у подорожника в сочетании с яйцами получался крепкий овощной вкус. Я изучала эту тему и выяснила, что раньше во многих странах те же одуванчики продавались в магазинах именно как «дикие овощи». Видимо, Юки об этом не знала. Иначе не стала бы отзываться о городских одуванчиках с таким отвращением, но тут же восхищаться подорожниками в горах. И хотя спорить совсем не хотелось, я продолжила свою трапезу, зная, что Юки явно глупит. Тот, кто хочет жить достойно, может делать это где угодно. До сих пор я и сама не понимала этого — именно потому, что всю жизнь до сих пор обитала в больших городах.
И я начала есть дикие овощи каждый день.
Лучшее время для поиска нужных трав — это вечер, когда подступает голод. Вот и сегодня, сразу после работы, я сменила служебный костюм на одежду полегче — и отправилась собирать себе ужин. Такое занятие куда больше напоминает мне настоящий труд, нежели тюканье по клавишам компьютера или калькулятора за столом в конторе.
Конечно, будь я домохозяйкой, а не служащей, я бы собирала травы, пока светло. Вечерние поиски не так эффективны: с наступлением сумерек хуже различаешь растения, да и шансов обнаружить новое место сбора остается меньше в разы.
Шагая по улице, я окинула одобрительным взглядом свои кроссовки — когда-то светло-голубые, но теперь покрытые землистым налетом, которого уже не отмыть. До последнего времени я и не помнила, что настоящие кроссовки выглядят круто, если хоть немного выпачканы в земле.
Затем мой голодный взгляд пробежался по окружавшим меня пешеходам — мужчинам в удушающих костюмах и женщинам, тщательно следящим за собой. Теперь, научившись ходить как животное, я понимаю, что раньше воспринимала городские объекты как указатели. Всем этим указателям я следовала добросовестно и бездумно, свято веря, что за этим углом — станция метро, здесь — тротуар для пешеходов, там — ресторан и так далее. Когда же взглянула на окружающий мир голодными глазами, этот мир будто сбросил броню и стал выглядеть тем, что он есть. Теперь мои светло-голубые кроссовки могут плевать на указатели, сворачивать с любого тротуара и проникать куда им заблагорассудится.
«Сегодня приготовлю ужин из лебеды!» — решила я и направилась к одной из детских площадок на задворках Нихонбаси. Та площадка была то ли плохо ухожена, то ли вообще заброшена, и лебеды на ней разрослось немерено. От одной мысли об этом у меня заурчало в желудке, и я невольно прибавила шагу.
Где что растет в Нихонбаси — я знала прекрасно, и если хотела поужинать чем-то конкретным, сразу же представляла, куда и как мне идти. Помимо зарослей лебеды, на той же площадке у самой дороги раскинулась клумба с мелкими одуванчиками. А на обочине дороги, сразу за автостоянкой, находился пустырь, на котором рос подорожник. Так что мне приходилось сдерживаться, чтобы не собирать все сразу. «Сегодня поем лебеды, а завтра поищу где-нибудь крапивы…» — подумала я на ходу.
И тут какое-то странное чувство заставило меня слегка изменить свой обычный маршрут. Свернув на улицу, по которой еще не ходила, я двинулась вперед, ощупывая взглядом обочину. И вскоре — о, чудо! — увидела острые листочки крапивы, буйно разросшейся меж садовых цветочков в старом кирпичном вазоне. Радостно приникнув к бордюру, я тут же собрала урожай.
Да, возможно, все из-за дикого голода — но сегодня мое чутье обострилось необычайно. Чем сильней мне хотелось есть, тем острее я чувствовала, где искать то, что мне нужно. Видимо, нечто подобное происходит с домашними кошками, которым пришлось одичать. Пока это новое чутье всего лишь намекало о себе, но уже явно пустило корни в моей натуре.
Добравшись до детской площадки, я увидела там бездомного. Седой и косматый бродяга на скамейке, а рядом громоздилась тележка с кучей старых журналов, которыми он, похоже, собирался торговать. А ведь я, пожалуй, еще первобытней, чем этот дикарь, подумала я и невольно улыбнулась.
Поедать дикие овощи прямо с земли. Брать у Природы не больше, чем нужно тебе на сегодня. Вот он, по-настоящему здоровый образ жизни! При желании можно есть хоть клевер, но только немного — и если правильно сварить. А листики хауттюйнии, отваренные и промытые пресной водой, пахнут уже не так сильно — и даже перестают горчить, если их готовить с мисо или обжарить в кипящем масле. Сама же я просто обожаю рагу из лебеды с беконом. Если не поем тушеной лебеды хотя бы раз в три дня, меня начинает мотать, как наркомана в поисках дозы. Корешки одуванчиков можно тушить в соевом соусе с сахаром — а можно обжарить в обычном масле и сохранить аромат…
Как бы там ни было, я действительно не понимала, зачем мы покупаем все эти дохлые овощи в супермаркетах, если столько вкуснейшей, свежайшей травы каждый день вырастает прямо у нас перед носом.
Возвращаясь на станцию в обнимку с пакетом, полным крапивы и лебеды, я ощупывала взглядом окрестности. Может, еще найду какую-нибудь новую травку на завтрак?
Шагая по вечерней улице, я ощущала себя натуральнейшим дикарем среди всех этих зданий и механизмов, которые излучали тепло, издавали звуки или мелко вибрировали — точь-в-точь как животные в лесной чаще.
Где-то сзади вдруг зажужжало, и я обернулась. На обочине дороги громоздился торговый автомат. Подойдя ближе, я коснулась его рукой, и тепло механизма передалось моей ладони. Убедившись, что басы и вибрации его чрева передались моей коже, я двинулась дальше.
Двуногие существа разгуливали по тротуару вокруг меня, издавая напряженными глотками то резкие вскрики, то утробное рычание. С той ночи в горах, когда я поняла, что звуки, производимые телами людей, сначала были криками животных и лишь потом стали называться речью, я научилась воспринимать их просто как звуки.
Сразу несколько такси замерло у обочины в ожидании клиента. Их чугунно-стальные сердца на холостом ходу мерно пульсировали в унисон. По реке из окоченевшей серой жидкости проплывали, жарко дыша, серебристые груды металла. Вдоль берегов этой реки тянулись высотные здания. Под их бетонными оболочками самые разные органы напряженно работали допоздна, испуская волны тепла, почти не ощутимые снаружи. Я дрейфовала в этом пепельно-сером море, и большие серебристые рыбы с шумным плеском резвились вокруг меня, то приближаясь, то уплывая прочь.
Самые разные существа наполняли Город своим присутствием, но суматошный и неразборчивый гул, исходивший от них, не отличался от звуков той летней ночи вообще ничем. Каждый вечер я пробиралась сквозь этот гул, выковыривая из городских щелей ровно столько, сколько мне нужно, чтобы насытить голодный желудок. И точно так же, как все остальные живые твари, наполняла Город своим дыханием и вибрациями своего тела.
Внезапно мой хищный взгляд зацепился за бесформенный арт-объект, установленный перед офисным зданием. Подножие этого шедевра абстракции заросло бурьяном, посреди которого зеленели островки молодого клевера. «Отличная добавка к омлету на завтрак!» — обрадовалась я и помчалась к нему. Прижимаясь щекой к арт-объекту, я сунула руку в бурьян, дотянулась до клевера и нарвала с десяток стебельков.
Добавляя новую добычу к своим трофеям, я открыла пакет, и манящий запах зелени окатил меня с головой. Довольная результатом, я уже собиралась встать и продолжить путь. Но, будто вспомнив о чем-то, провела рукой по свежей, только что разрыхленной земле.
Ладонь ощутила влагу и тепло, поднимавшиеся из-под земли. Все еще опираясь плечом на произведение искусства, я прижимала руку к земле, которая выращивает то, что я ем.
Питание земли подключалось ко мне. Я вдавила руку поглубже, и земля заполнила промежутки меж пальцев, окрасив ладонь в коричневый цвет. Моя рука напоминала ствол дерева. В отличие от растений, обычно я живу без контакта с землей, но продолжаю расти из нее. Все ее травы, что я собрала в этом городе, прорастают в каждом уголочке моего тела. Я стиснула пальцы, выращенные этой почвой, в кулак — и, слившись с ней воедино, смотрела, как новые травы прорастают уже из меня самой.
Еще через пару дней я возвращалась с работы обычным маршрутом, по пути собирая для ужина сорняки и складывая их в пакет.
Зайдя в очередной парк, я собрала немного корешков хауттюйнии и вдруг заметила сидящего на корточках ребенка.
Подойдя ближе, я поняла, что он выкапывает в земле ямку. Рядом с ним лежала на боку маленькая бледно-голубая птичка и стояло маленькое пенопластовое надгробие. На пенопласте цветными фломастерами было выведено птичкино имя и нарисован ее портрет, а само надгробие со всех сторон украшали цветочки из оригами.
Мальчик выглядел очень серьезным. Потеребив в пальцах пучок хауттюйнии, я решила его окликнуть.
— Что ты делаешь?
Малыш посмотрел на меня.
— Копаю могилу, — ответил он и вновь погрузился в работу.
Как интересно, подумала я. Что бы сказала Бабуля о таком способе оплакивания мертвых птиц? Я вспомнила историю о любимой курочке своего папы, которую недавно пересказывала для Юки.
— А может, лучше тебе это съесть? — как можно мягче сказала я ему в спину.
— Что? — обернулся он. Я присела рядом.
— Жареная птица — это же очень вкусно! Честное слово, я пробовала! Можно, конечно, и закопать ее в землю. Но разве твоя птичка это поймет? Она же не человек. Зачем ей человеческая могила? А вот если ты ее съешь, получится, что она умерла не зря…
Я искренне верила, что помогаю ребенку. Но лицо мальчугана вдруг сморщилось, и он заревел во весь голос. Какая-то женщина, болтавшая с кем-то неподалеку, — видимо, его мать — спохватилась и поспешила к нам. Я тут же вскочила и побежала из парка. Но уже на выходе оглянулась. Вцепившись матери в юбку, малыш продолжал рыдать.
Зачем мне понадобилось убегать, я не знала, но мать малыша наверняка приняла меня за извращенку.
Сама не заметив, я вдруг забрела на какую-то странную, неподвластную моей логике территорию. С одной стороны, я абсолютно уверена в том, что умом не тронулась и психически здоровее чуть ли не всех вокруг. С другой стороны — нормальный ребенок, пообщавшись со мной, плачет навзрыд и заявляет родителям, что я ненормальная. Что происходит?
Стиснув в пальцах пучок хауттюйнии, я быстро шагала по улице.
Живущий в лесу поедает лес. А живущий в городе поедает город. Казалось бы, все логично — и совершенно естественно. Но обычному ребенку об этом лучше не говорить, иначе он забьется в истерике.
Это просто никогда не приходит им в голову. Попытайся они задуматься над этим хоть раз — древняя, первозданная память наконец проснулась бы в них, и они бы поняли, что поедать город, в котором живешь, — это самый естественный способ добиться гармонии между бетоном и собственным телом… Но ведь никто из них даже не пытается!
Не сбавляя шага, я в сердцах откусила пару листиков от зажатой в руке хауттюйнии.
Эту траву я еще никогда не пробовала сырой. Специфическая, дразнящая кислинка разбежалась по языку, и я тут же откусила еще. Мои внутренности дрожали от восторга, знакомясь со вкусом, какого в жизни не встретить в хладных трупиках овощей на полках городских супермаркетов. Смакуя, слюнявя, заглатывая и проталкивая в пищевод частичку окружающего меня Города, я продолжала свое гордое шествие по серому тротуару.
На следующий день, едва мы расположились в конференц-зале, Юки тут же с любопытством сунула носик в мое бэнто.
— Ого… Я смотрю, ты сегодня пируешь?
— О да! Вчера опять пришла посылка из деревни. Чего там только не было! Вот и приготовила кое-что прямо с утра, пока свеженькое. Хочешь попробовать?
— Ты серьезно? Ну… если только совсем чуть-чуть…
— Бери-бери, не стесняйся! Зря, что ли, Бабуля лазила по горам?
Зная, как страстно Юки обожает мои деревенские байки, я подкладывала ей для дегустации одну травку за другой, болтая о горных пейзажах, о травах, щекочущих голые пятки, и огромных жуках, каких в Токио никогда не бывало.
— Ух ты… Вкусно!
— Правда?
Мой план заключался в том, чтобы переманить Юки на свою сторону, не вызывая негативной реакции. Не шокировать, но уважать ее нынешнее восприятие. Затрагивать чувства, основанные на логике и здравом смысле. Будить в ней способность к сопереживанию — и постепенно, маленькими шажочками, затягивать в новый, пока еще непривычный для нее мир.
Мне уже удалось внедрить в нее многие из своих идей по возврату к первозданности. Но этого недостаточно. Я буду бороться за нее дальше и дальше — пока она сама, по собственной воле не перейдет на мою сторону окончательно.
Похоже, теперь я поглощаю Город уже не совсем так, как раньше. И все чаще задумываюсь: после того как Юки окончательно растворится во мне — с каких разговоров стоило бы начать обработку кого-то еще? Все-таки к первым ласкам следует приступать с особой, повышенной осторожностью. Например, словно бы невзначай упомянуть о тоске по дому, охватившей меня, когда я выходила из серого офиса теплым весенним денечком — и внезапно почуяла в воздухе запах лета. Таким сантиментам посочувствует кто угодно. А уже затем подмешивать в разговор размышления о нашей биологической первозданности…
Да, такую историю можно повторять нараспев, как заклинание. Мало-помалу она проникает в тело любого слушателя — и постепенно меняет его изнутри…
Смакуя вареную крапиву с соевым соусом и тунцовыми хлопьями, Юки задумчиво прищурилась.
— Знаешь, Рина… Всякий раз, когда ты рассказываешь о своем детстве в деревне, я испытываю что-то вроде ностальгии. Хотя сама я в деревне никогда не жила и вспоминать мне особо нечего… Странно, правда?
— Такое у многих случается. Кто знает — может, тяга к своей первозданности заложена в наших генах? И кстати, моя Бабуля, помимо дикоросов, иногда присылает еще и курятину. В следующий раз обязательно с тобой поделюсь. А насчет дома в деревне…
Слово за словом, я бормотала это ласково и нараспев, как любимую мантру. Слово за словом, мои воспоминания проникали в тело Юки и оживали у нее внутри. Я знала: уже очень скоро они захватят все ее существо. Утратив свое нынешнее восприятие мира, она вернется в свою первозданность — таким же чудесным образом, как это случилось со мной. И тогда наконец заживет, как и я, полноценной жизнью — в единстве с окружающим миром, населенным самыми разными существами.
— Хáрука! Ты уже знаешь, кто из друзей будет на свадьбе? — спросил Масáси.
— Ох, прости! — отозвалась я рассеянно. — В ответ на рассылку уже куча мейлов пришла. Да я все никак не разгребу…
— Давай-ка, не тормози! Отпишись каждому поименно. Люди планируют, дела откладывают ради нас… Составь список, как полагается. Соберись, ленивица!
— Прости-прости!
— Я, конечно, не спорю, что ленивцы обаятельней, когда расслаблены. Но все-таки…
— Да-а-а-а!
Несмотря на упрек, в голосе Масаси не слышалось раздражения. К моей заторможенности он привык, да и сам умел радоваться жизни, не зацикливаясь на мелочах. С тех пор как мы встретились, он всегда был таким — простоватым, но светлым, а поскольку он и сам не из педантов, уживались мы хорошо.
— Да! А кто будет речи толкать, решила? С моей стороны выступят шеф и друг детства, я уже попросил.
— Ах да!.. Ну а я, наверно, попрошу А́ки.
— О да, Аки-сан — твоя подруга детства, если не ошибаюсь? Это хорошая мысль! — кивнул он.
В эту секунду звякнул оставленный на диване смартфон. Заглянув в экранчик, я увидела сообщение от бывшего одноклассника.
Не вставая с пола, я быстро настрочила в ответ:
Реакция была моментальной:
Прежде чем я ответила снова, пришла еще одна эсэмэска. На сей раз — от Рики, подруги по киноклубу студенческих лет.
Переписываясь с Рикой, я успела получить одно за другим еще несколько сообщений — от приятелей, с которыми еще студенткой подрабатывала в кафе, от школьных подруг и от коллеги. Осторожно, стараясь не перепутать адресатов, я отвечала каждому по очереди:
Утонув во всей этой переписке, я и не заметила, что Масаси уже успел принять душ. Вытирая голову полотенцем, он вышел из ванной и сел на диван.
— Что, Харука? Так и не составила список? Ну что с тобой делать! Какая же ты несобранная, прям беда…
— Ты так считаешь?
— Я это знаю. Лучше всех на свете. Потому что живу с тобой! — отрезал он и начал сушить волосы феном.
— И действительно… Тогда, конечно, ты прав! — согласилась я и хихикнула. Так беспечно, что улыбнулся и он.
На первом же курсе вуза я поняла, что у меня нет своей индивидуальности.
В средней школе я была круглой отличницей. Всегда и во всем слушалась взрослых. Меня часто назначали старостой класса, за что и прозвали Капитаншей. И я даже не сомневалась, что управлять большим кораблем — моя природная склонность.
Но уже в старшей школе никого из моих бывших одноклассников вокруг не осталось. В первый же день, перед самым началом урока, едва я выложила на парту учебники с тетрадками, моя соседка по парте, девица с крашеной рыжей гривой, странно улыбаясь, протянула:
— Ого! Ты подписываешь учебники? Что, и тетрадки тоже? С ума сойти…
На самом же деле я просто следовала инструкции, которую нам всем раздали при поступлении. О том, что кому-то это может показаться нелепым, я задумалась впервые — и на всякий случай улыбнулась в ответ.
Заметив, что я не обижаюсь, девица как будто расслабилась. Несколько секунд мы соревновались в том, кто улыбнется шире.
— А остальное дашь посмотреть? — спросила она и, протянув руку, стащила у меня еще пару тетрадок. — Ну и ну… Эй, вы такое видели? Этот ребеночек пишет свое имя на всем подряд! Просто умора!
Схватив мои книги, она подняла их над головой, показывая всем вокруг. Я же продолжала улыбаться, как дурочка. Восприняв это как разрешение надо мной поиздеваться, весь класс плотоядно взревел.
Я почувствовала, что должна что-нибудь сказать. Но от смущения не нашла ничего лучше, чем промямлить:
— Но ведь… так сказали учителя! Я думала, все сделают так же…
Над этой глупостью все расхохотались пуще прежнего.
— Да она блаженная! — услышала я со всех сторон. — Тяжелый случай… Вот дуреха-то!
— Что?! Я не дуреха…
Я не верила своим ушам. Так говорят — со мной?! Однако надо мной смеялся весь класс, и это был факт, от которого не отвертеться. Осознав это, я сдалась — и согласилась быть той, кого все вокруг ожидают увидеть.
Впрочем, Рыжая вдруг прониклась ко мне странной симпатией.
— Ты такая забавная! — продолжала улыбаться она. — Напомни, как тебя зовут?
— Харука… Такахаси, — промычала я, встраивая свое имя во всеобщую какофонию, будто на репетиции школьного хора.
Не прошло и дня, как я превратилась в блаженную дурочку, а поскольку моей предыдущей клички никто не знал, звать меня стали Дурехой.
— Хорошая ты, Дуреха, но фишку не рубишь!
И что самое поразительное — вела я себя точно так же, как в бытность мою Капитаншей. Но теперь все девчонки гладили меня по голове или тыкали локтем в бок, приговаривая:
— Эх, Дуреха! Жаль, хорошего парня тебе не светит. Слишком уж чокнутая…
— Чего? Да иди ты! — только и отмахивалась я.
С тех пор как я стала Дурехой, моя манера речи здорово изменилась. Хотя в душе я по-прежнему чувствовала себя Капитаншей. Просто говорила с ними не я, а моя внешняя оболочка — та, кого они хотели во мне увидеть.
Постепенно я притерлась к новой кличке. Дуреха всегда говорила только безумные вещи, и уже за это весь класс ее обожал.
Наконец пришло время студенчества, и я сдала экзамены в вуз, куда больше никто из моей школы не собирался.
— Ох, Дурешечка, ну как же ты будешь без нас? — беспокоились одноклассники. — Такое чудо в перьях может обидеть каждый! Постарайся там с кем-нибудь подружиться…
Следуя их советам, я и поступила в клуб любителей кино, которым тот вуз был известен. Все, чем занимались его члены, это ели, пили, смотрели фильмы и выпускали буклеты со своими впечатлениями о просмотренных фильмах. Что было вполне по силам даже такой дурехе, как я.
— Привет, я Харука Такахаси! Ты тоже новичок? — сразу же спросила я там одного парня, явно старше меня, словно пытаясь ему польстить. Такова была обычная стратегия Дурехи.
— Кто новичок, я?! Совсем дура, что ли? — возмутился он и шлепнул меня буклетом по голове. Как я и ожидала, все вокруг тут же развеселились.
Я уже подумала, что стратегия срабатывает и что здесь я тоже могла бы сойти за Дуреху. Но в эту секунду, как гром с небес, прозвучал чей-то властный голос:
— Какая прелестная чудачка! Обожаю таких!
То была поразительной красоты старшекурсница по имени Рэйна. Едва она вынесла свой вердикт, остальные девчонки тут же начали перешептываться:
— И правда, чудачка…
— Такая милая!
В один миг приговор «королевы» сработал, как химическая реакция, и от Дурехи не осталось и следа.
— А я обожаю таких красавиц, как Рэйна! — громко заявила я, тут же оценив обстановку. И с наивной улыбкой обняла Рэйну сзади за плечи.
— Вот и славно! — сказала она и погладила меня по голове.
Один из парней сразу начал паясничать:
— О! Ты как раз в моем вкусе! Скинешь адресок?
Тон его был наполовину шутливым, и я на секунду задумалась, как лучше отреагировать. Но Рэйна тут же резко оборвала его:
— Что, Итáя? Опять за свое? Даже не думай к ней приставать! — И добавила уже мне, чуть тише — но так, чтобы всем было слышно: — Будь осторожней, Харука. В этом клубе парням доверять нельзя. Но если хочешь, я присмотрю за тобой…
— Спасибо! — радостно улыбнулась я.
И хотя я говорила лишь то, чего от меня ожидали, все парни тут же загалдели наперебой:
— Так нечестно, Харука-тян!
— У тебя есть парень, Харука? Если нет — дай мне шанс!
— Я вызываю вас на свиданье, Принцесса!
С этой минуты мое новое «я» развивалось отдельно от меня, даже если сама я не говорила вообще ни слова.
Для парней из клуба стало нормой заигрывать со мной, а для Рэйны — окликать меня то и дело:
— Харука-тян! Тебя там точно не обижают? Посиди-ка лучше со мной, так безопасней…
Подобный сценарий повторялся снова и снова, где бы мы ни оказывались, будь то кинопросмотр, вечеринка или барбекю. И не успела я опомниться, как все в киноклубе уже называли меня Принцессой.
Конечно, я понимала, что внешность моя — с тех пор как я была Дурехой — не изменилась никак и что на самом деле парни ухлестывают не за мной, а за красоткой Рейной. Но я решила подстроиться под ожидания новой публики — и подобрать себе одеяния, подобающие Принцессе.
Все Дурехины майки с мультяшными героями и мешковатые штаны я заменила на элегантные платья в бело-розовых тонах с кружевами. Что хотелось бы носить мне самой — я даже не думала. Просто носила то, что подходило моей новой персоналии в клубе.
А кроме того, устроилась на подработку в тратторию, где все официантки носили форму, похожую на платья моей Принцессы.
— Ну что ж, Такахаси! Тогда для начала помоги остальным перетащить все товары на склад. Готова?
— Ха-ай!
Переодевшись в новенькую форму и белоснежный фартук, я присоединилась к рабочему коллективу — ребятам, таскавшим из прибывшей фуры овощи, замороженные продукты и прочую ресторанную снедь. И сразу же направилась к самому тяжелому грузу — металлическому бочонку с пивом[31].
К такой работенке я успела привыкнуть, уже став Принцессой. Каждый раз, когда наш киноклуб устраивал барбекю или другое событие, ради которого приходилось перетаскивать много вещей, я сразу хваталась за что потяжелее. И уже через пару секунд ко мне подскакивал кто-нибудь из парней.
— Я помогу, Принцесса! — предлагал он. Но тут же добавлял: — Ты ведь скинешь мне свой адресок?
И тогда Рэйна или кто-нибудь из девушек восклицали:
— А ну-ка, отвянь! Будешь клеиться к Принцессе — пеняй на себя! Эй, Принцесса! Давай лучше к нам, помогай с овощами!
Этот сценарий повторялся всегда, практически без вариаций. Так что и в этот раз я не задумываясь поступила так же.
— Ого! — тут же раздалось у меня за спиной. — Ты хочешь это поднять? Надорвешься же!
Обернувшись, я увидела парня примерно моего возраста.
— С ума сошла?! Девчонкам такое не поднять!
В его голосе, помимо испуга, явно слышалось и любопытство к Принцессе. Уловив это, я поднатужилась и приподняла бочонок над асфальтом.
— Подняла?! Ну ты даешь…
— Д-да ладно, — выдавила я небрежно, по-мужски. — Д-делов-то…
— Ну ты крутая, Такахаси! — закричал еще кто-то.
— А с виду не скажешь! — поддакнули ему.
— И вовсе не т-тяжело… — снова процедила я то, что они и хотели.
— Да что ты?! — поразился парнишка с каштановой шевелюрой. — Так, может, ты на самом деле мужик?
— Хорош б-болтать! Лучше б ящики т-таскали! — сердито крикнула я и понесла бочонок на склад.
После этого случая вся поварская братия стала звать меня Хáруо[32] — и держаться со мной как со «своим парнем».
Мои новые персоналии, каждая для своей аудитории, росли и крепли день ото дня. В качестве Харуо я становилась жестче и грубее — как на словах, так и на деле. А в те дни недели, когда не было лекций, надевала простецкие рубахи с потертыми джинсами — и выглядела уже совсем не так, как в студенческом кампусе.
Как-то на утренней смене, не успев позавтракать, я пристроилась на кухне перекусить.
— Лучше б ты с нами работала, Харуо[33], — услышала я от одного из поваров. — Девчачьи платья тебе не к лицу!
— Захлопни пасть! — отмахнулась я. — Дай женщине спокойно позавтракать.
— Что ты там лопаешь-то? Ого! Стейк с утра? Ни хрена себе… Ты уверена, что ты женщина?
— Заткнись, я сказала! — привстав с табуретки, я легонько пнула его под зад.
— Ай!.. А ты больно пинаешься, мадам Джеки Чан!
Вся кухня дружно заржала. Чем больше я вела себя как пацанка, тем больше это нравилось мужикам.
Тогда-то я и осознала окончательно: своей индивидуальности у меня попросту нет. Я просто говорю слова, за которые меня любят в том или ином сообществе, — механически, точно робот, — лишь для того, чтобы приспособиться к месту, где пришлось очутиться.
Да, я действительно популярна и в киноклубе, и на работе. А вернись я когда-нибудь в город своего детства — снова стала бы деловой Капитаншей, а на встрече выпускников — забавной Дурехой. Сколько бы персоналий я в себе ни вырастила, ни одно из моих «я» не противоречило остальным. Ведь сама я — всего лишь машина, которая приспосабливается к разным группам людей так, чтоб ее любили.
Все, за что меня любят и хвалят, я развиваю в себе и дальше. А то, за что критикуют — мол, «это на тебя не похоже», — отбрасываю за ненадобностью. И в итоге превращаюсь во что угодно, кроме себя самой.
Такое свойство, похоже, присуще далеко не мне одной. Сколько раз, глядя на кого-нибудь, я думала: «Да он же просто подстраивается под компанию!» И в конце концов пришла к выводу: все мы так или иначе поначалу сочиняем себе героя, а потом соответствуем его «геройским» чертам. Настоящего же, единственного «себя» в нас никогда не было и быть не может.
Единственное, что отличает нас от роботов, — это само желание нравиться себе подобным и растворяться в них без остатка. «Нравиться» — не в смысле «быть любимым». А просто сливаться с толпой, потому что это удобно и рационально.
Учитывая, что человечество уже к каменному веку жило в деревнях, несложно догадаться, что желание это заложено в наших инстинктах. Если я умудрилась вписаться в общество и добилась его любви — я в безопасности и моя жизнь протекает гладко. Вот он, мой главный мотив в борьбе за то, чтобы быть любимой.
А однажды воскресным вечером в тратторию вдруг заглянула Рэйна.
— Ого… Принцесса? Ты что, здесь работаешь?!
На пару секунд я застыла, пытаясь понять, которой из моих «я» будет лучше отреагировать. Но поскольку «королева» сидела прямо передо мной, моя Принцесса включилась сама.
— Как видишь! — приветливо улыбнулась я.
— Тебе так идет эта форма… Смотри, наши парни из клуба узнают — повалят сюда всей толпой!
— О нет! Пожалуйста, не рассказывай никому! Я к этой работе еще не привыкла, а с ними сгорю со стыда!
Рэйна понимающе закивала.
— Да уж! Эти кобели тебе работать не дадут… Но ты не волнуйся, я им не скажу. Я всегда на твоей стороне, ты же знаешь!
Она заказала себе кофе и десерт из чайного желе. Я отошла за конторку, чтобы приготовить десерт. Но мой блудливый напарник тут же пристал с расспросами.
— Эй, Харуо! Кто эта красотка? Ты ее знаешь?
— Подруга по клубу в универе.
— Да ты что?! С ума сойти. Вы же такие разные… Эй! Познакомь меня с ней, а?
— Отвали! Иди лучше подметай пол на кухне! — отрезала я. И шутки ради, как обычно, легонько пнула его под зад. Потирая «ушиб», он со смехом скрылся за кухонной дверью.
Тут я вспомнила о Рэйне. И, спохватившись, резко обернулась. Но она не смотрела на меня. Я с облегчением выдохнула — и подала ей кофе с десертом.
— Благодарю, — произнесла она, по-прежнему не глядя на меня.
Когда она подошла оплатить счет, я встала перед нею за кассой, и она швырнула мне прямо в лицо:
— Какая же ты двуличная, Принцесса.
Ничего не понимая, я застыла с монетками на распахнутой ладони. Забрав свою сдачу, она ушла.
После этого, когда бы я ни появилась в клубе, Рэйна меня как будто не замечала. А за спиной шептала обо мне:
Об этом я узнала от совсем юной первокурсницы в клубе. А подруги постарше даже пытались меня успокоить:
— Это просто зависть, Принцесса! Она ведь была мадонной клуба, пока не появилась ты. А теперь ее выворачивает, когда другие говорят, что ты симпатичней…
Но я знала, что это неправда. Да, для каждой компании, в которой мне приходилось вертеться, я включала своего персонажа. Рэйна, раскусив меня, восприняла это как подлость с моей стороны — и теперь считала меня фальшивкой. Видимо, так виртуозно менять свою личину от ситуации к ситуации не получалось больше ни у кого.
При одной мысли о том, что Рэйна отвернулась от меня, мое сердце сжималось от стыда. В клубе она появлялась все реже — и в итоге я осталась один на один с расколотой маской своего фальшивого персонажа.
После вуза я устроилась в приличную фирму — и твердо решила больше не прогибаться так сильно под окружающих.
Компания, в которой я начала работать, сдавала в аренду леса для стройплощадок. Атмосфера там была деловая, но веселая. Наша головная контора находилась в жизнерадостной Осаке. Возможно, еще и поэтому все наши сотрудники после работы то и дело отправлялись куда-нибудь выпить. Но я присоединялась к ним редко. В обеденный перерыв съедала свой ланч в одиночестве — и, помимо работы, не обсуждала ничего и ни с кем.
Не прошло и месяца, как вся контора стала называть меня Мистичной Такахаси. Когда же я спросила почему, моя коллега постарше улыбнулась и, похлопав меня по спине, объяснила:
— Наверное, потому что ты крутая и независимая. Как волчица-одиночка. Считай, это комплимент!
Я не верила своим ушам. Значит, из меня уже вылепили очередной персонаж? Даже хотя сама я для этого и пальцем не пошевелила?
Слава богу, коллектив у нас в целом был добродушный, и к Мистичной Такахаси все относились как к персоне загадочной, но позитивной. Всякий раз, когда начальство приглашало меня: «Приходи с нами выпить, Мистичная Такахаси!» — я отвечала: «Очень жаль, но у меня дела», чем лишь подтверждала свой новый имидж. На работе я стала носить синие очки в модной серебристой оправе — и чем дальше, тем больше превращалась в очередной, хотя и навязанный мне фантом.
Но однажды возникнув, наши фантомы не исчезают, пока существует их окружение. Мои школьные приятели разных лет при встрече по-прежнему считали меня Капитаншей или Дурехой, подружки по киноклубу — Принцессой, а бывшие повара из траттории — «своим парнем» Харуо. Теперь, став Мистичной Такахаси, я шагаю по жизни дальше, но все пятеро моих персонажей продолжают жить параллельно, ничуть не мешая друг другу.
Мой бойфренд по жизни, Масаси, знает меня как Дуреху. Познакомили нас одноклассники в старшей школе, заявив мне: «Пора найти тебе парня, Дуреха, а то совсем пропадешь!»
Масаси — парень веселый, добрый, легкий на подъем. И, на мой взгляд, совсем не двуличный. Хотя так ли это на самом деле? Может, ему точно так же приходится жонглировать несколькими персоналиями? Например, у себя на работе он известен как Мрачный Зануда. А там, где он вырос, его до сих пор вспоминают как Маленького Принца. Кто знает?
Для него я всегда оставалась Дурехой — и о прочих своих персонажах никогда ему не рассказывала. До сих пор он считал меня натурой слегка «тормознутой», но милой и покладистой, так что ладили мы хорошо.
Согласие от Аки пришло на следующее утро.
Я с облегчением выдохнула. И тут же настучала ответ:
С Аки мы дружим с первого класса. И она — единственная, кому известно обо всех пяти моих «я».
Уже после того как Рэйна перестала приходить в киноклуб, Аки, точно так же случайно, заглянула ко мне в тратторию.
В первую секунду я испугалась, что нашей дружбе конец. Сейчас и она проклянет меня за фальшь и двуличие!
Но Аки, увидев меня в роли Харуо, воскликнула только одно:
— Вау, Капитанша! А ты изменилась!
По счастливой случайности наши вузы оказались в одном районе. Я стала все чаще забегать к ней после работы. И однажды, собравшись с духом, доверила ей свою тайну:
— Послушай, Аки. Тогда, в траттории, ты удивилась, что я веду себя как…
— Ах, это! Ну да, сперва у меня просто челюсть отвисла! — хохотнула она. — Но все мы меняемся! Разве не странно было бы оставаться сопливыми школьницами всю жизнь?
— Да, но… — Я озабоченно нахмурилась. — В общем, у меня еще три разных «я».
Говоря с Аки с глазу на глаз, я по старой привычке перешла на язык Капитанши.
— Еще три? — удивилась она. Но тут же прыснула со смеху. — Ох, Капитанша, перестань, я тебя умоляю! Джекил и Хайд — не твоя история! Чему тебя в вузе учат? Должна уже знать, что человеку свойственно расщепляться на несколько персоналий, подстраиваясь под окружающую среду. Это нормально!
— Нормально, да не совсем. Думай что хочешь, но… разве обычный человек использует столько разных масок попеременно? И разве нормально, сняв маску, оставаться совсем без лица? Все вокруг делают вид, что там, под маской, скрывается их истинное «я». Но так ли это?
Аки задумчиво сдвинула брови.
— Знаешь, Кэп… Я, конечно, не психиатр. Но, по-моему, зря ты так напрягаешься. Я допускаю, что для пущей серьезности ты что-то пьешь по утрам. Но не в таких же дозах!
— Так, может, сама проверишь, хотя бы разок? Хочешь взглянуть на других моих персонажей?
— Ну… почему бы и нет?
И я взяла ее с собой на вечеринку нашего киноклуба.
Едва мы зашли в идзакаю, я крикнула на весь зал:
— Друзья мои! Простите меня, я так задержалась! А это моя лучшая подруга Аки!
У Аки тут же вытянулось лицо. Таких интонаций она не слышала от меня никогда.
Ресторанчик мгновенно ожил, все вокруг захлопали и загалдели.
— Принцесса! Ну где тебя носит?
— Знаешь ведь, что мы без тебя не начнем!
— Ого! Это твоя подруга? Какая красавица!
— У нас тут свободно, садитесь к нам!
Я взяла Аки за руку.
— Да-да, спасибо!.. Аки-тян? Ныряй вон туда!
Не успели мы сесть, я тут же прижалась к ней, положила голову ей на плечо и кокетливо улыбнулась залу. Сбитая с толку, Аки не знала, что и подумать.
Впрочем, я и сама не понимала, отчего веду себя так. И речь, и поведение Принцессы я копировала механически, подстраиваясь под ожидания тех, кто за ней наблюдал.
Ближе к полуночи мы с Аки отбились от парней, предлагавших нас проводить, и успели на последний поезд метро.
— Ну, как впечатление? — спросила я уже в вагоне.
— Да уж… Было над чем задуматься.
— Вот и я о том же! Что-то со мной не так, ты согласна?
Стиснув пальцами поручень, Аки надолго задумалась. А затем сказала:
— Да нет… То есть сперва я, конечно, обалдела немного. Но затем подумала: ну да, люди — они такие! Все мы ведем себя точно так же. И ты вовсе не исключение…
— Что-о? — Поразившись, я схватила ее за рукав. — Ты правда так думаешь?!
— Ну да. Не зря же я наблюдала за тобой всю вечеринку. Не хочу впадать в крайности, но когда человек зацикливается на том, чтобы как можно уютней обустроить окружающее пространство, он и правда может превратиться во что угодно, кроме себя самого. Вот о чем я думала, когда смотрела на тебя, Капитанша.
— Хм-м?
— Ты у нас с малых лет заботилась о том, чтобы в классе никто не бузил. Чтобы урок прошел гладко, субботник принес пользу людям и так далее, верно? Но даже теперь, когда тебя называют Принцессой, — как-то не похоже, чтобы ты наслаждалась славой и радовалась жизни. Ты просто механически реагируешь на то, что происходит перед тобой, вот и все. Примерно как Пáльпо…
— Пальпо?
— А ты не знаешь? Робот-собеседник. Их теперь часто устанавливают возле метро. Один такой даже маячит перед станцией у нашей школы… Этот Пальпо произносит основные приветствия и отзывается на слова. Как собеседник он забавный лишь поначалу, но быстро надоедает. Хотя, казалось бы, еще недавно был так популярен…
— Может, ты и права.
По-моему, я поняла, что Аки хотела сказать.
— Может, я и правда как этот Пальпо. Только более продвинутая модель. Робот, прибывший к нам из будущего… — бормотала я уже совсем рассеянно. Видимо, сказалась выпитая сангрия.
Рассмеявшись, Аки обняла меня и положила мою голову к себе на плечо.
— Ладно, Капитанша. Совсем захмелела, да? Ну поспи немного.
— Ха-ай… — протянула я, закрывая глаза.
— Так с кем же я сейчас говорю — с Капитаншей? С Принцессой? Или с Харуо?
— Н-не знаю…
— Как? Даже ты не знаешь?
— Но я же просто отвечаю, и все… Чего от меня ожидаешь, то и услышишь. А кто я такая — решать не мне. Так или нет?
Но Аки лишь обреченно вздохнула.
Поезд уносился в пригород, где выросла Капитанша. За окнами чернела кромешная тьма. Не открывая глаз, я уютно покачивалась на сидении. Возвращаясь оттуда, где гуляла Принцесса, — туда, где жила Капитанша.
В конце недели, купив немного вишни, я отправилась навестить Аки в ее кондоминиуме. Увидев ягоды, она раздраженно хмыкнула.
— Ну вот! Капитанша в своем репертуаре… Я же просила еды с собой не тащить!
Положив мой гостинец на стол рядом с выпеченным тортом, она принесла чаю.
— Итак, Харука, что ты решила? На свадьбе соберутся друзья всех твоих персоналий: Капитанши, Дурехи, Принцессы, Харуо и Мистичной Такахаси. Каждый гость будет знать лишь одну из них — и даже не подозревать о существовании остальных. Я правильно понимаю? Так которая же из них будет у всех на глазах выходить за Масаси?
— В том-то и заcада! — вздохнула я. Наедине с Аки я всегда говорила как Капитанша.
Аки с досадой скривилась.
— Если бы дело сводилось к одной-единственной речи, еще можно было бы как-то выкрутиться. Но как вы будете зажигать свечи на столиках гостей? Менять твои чертовы маски от столика к столику? Да от такого ужастика Голливуд поперхнется!
— Поэтому я и надеялась провести все в семейном кругу. Но у Масаси столько друзей! Он и слышать не хочет ни о чем, кроме пышной церемонии с последующим банкетом…
— Что ж. Раз уже все решено, ничего не поделаешь.
— Ну а как вообще поступают нормальные люди? У тебя, конечно, не так все запущенно. Но даже ты говоришь, что меняла себя по ситуации. Из какого возраста, по-твоему, лучше взять свое «я» для свадьбы?
Саму Аки уже к пятому классу называли «зрелой девицей», в студенчестве считали «амазонкой, которой палец в рот не клади», ну а в нынешней фирме ей, похоже, отводили роль «сестры-утешительницы».
Может, и правда — все люди так или иначе жонглируют целым набором своих внутренних «я», пускай и не так радикально, как в моем персональном случае? Но какое же «я», черт возьми, они выбирают для собственных свадеб? Или, скажем, при размещении постов в социальных сетях?
— Наверное, либо то, которым обращаешься к своему партнеру, либо то, которое создаешь в самом большом из своих сообществ… — ответила Аки. — Думаю, большинство считает своим истинным «я» либо первое, либо второе.
Я вздохнула. И как это людям удается — слить все свои «я» в одну маленькую кастрюльку, чтобы приготовить универсальное блюдо на все случаи жизни?
Похожий ступор случился со мной, когда приятели из киноклуба заманили меня в социальные сети. Увидев, что все мои друзья детства, бывшие одноклассники, соратники по траттории и нынешние коллеги каким-то образом выследили меня и отслеживают на одном и том же сайте, я больше не представляла, как и о чем туда стоит вообще писать.
Я даже не понимала, какой аватар лучше выбрать для своего профиля. Гламурный значок миндальной печеньки, который понравился бы Принцессе, показался бы полной дичью приятелям Харуо. А те, кто знал меня как Дуреху, сильно удивились образу глубоководной рыбы, идеальному для Записок Мистической Такахаси.
На всякий случай я просмотрела страницы своих френдов. Но все они оказались забиты невинными описаниями еды, которую они приготовили, или же мест, где им удалось побывать. Которым же из своих «я» они это писали? Мне стало страшно, и я тут же удалила свой аккаунт.
— А на мой взгляд, это они сумасшедшие, — пробормотала я.
Аки горько улыбнулась.
— Я думаю, каждый в итоге превращается в то, чем он хочет быть в интернете. Если у тебя в голове сложился некий идеал человека, которым ты хочешь выглядеть, ты постепенно превращаешься в него, в том числе и в социальных сетях.
— Ладно. Я еще посоветуюсь с Масаси. Ради него я готова всю свадьбу оставаться Дурехой, и он неплохо бы мне подыграл. Но, боюсь, кого-нибудь из гостей это обязательно будет шокировать… А может, лучше признаться ему во всем, чем прослыть ненормальной? Как считаешь?
Аки кивнула, хотя и слегка встревоженно.
— Пожалуй, это было бы идеально. Вот только…
— Масаси слегка наивный, но славный, — тут же добавила я. — Думаю, он поймет.
Аки вдруг улыбнулась.
— Да! Совсем забыла. У меня же для вас подарок! Вы оба любите вино, верно же? Подобрала для вас пару бокалов для шампанского. Помню, тебе такие нравились…
— Ох, Аки-тян! Какая же ты внимательная… Спасибо тебе. Так приятно, правда!
Шампанское обожала Дуреха. Харуо предпочитала пиво, а Принцесса любила сангрию. Капитанша же вечно отвечала за организацию вечеров, на которых пила только чай улун — или, самое большее, лимонный сауэр. А Мистичная Такахаси иногда позволяла себе что покрепче — сетю́[34] или виски со льдом.
И хотя физическое тело у них оставалось одним и тем же, на каждую из моих личностей алкоголь оказывал различный эффект. И на что намекала Аки таким подарком, я поняла хорошо. Ведь, как бы там ни было, выбор Масаси пал именно на Дуреху.
— Спасибо! — повторила я, с поклоном принимая подарок.
Чуть помедлив, Аки добавила:
— Но лично тебе я хочу подарить кое-что еще.
— Да ладно! — запротестовала во мне Капитанша. — Ты меня балуешь… Ей-богу, не стоит!
Она улыбнулась.
— Давно уже хотела тебе вручить, да все не решалась. А денег мне это не стоило, так что не напрягайся.
В воскресенье я бездельничала на диване, когда в гостиную вошел Масаси.
— Все дурака валяешь? — проворчал он беззлобно и плюхнулся рядом со мной. — Чем плевать в потолок — может, займешься наконец нашей свадьбой? Конечно, настоящая суета еще впереди. Но с примерками платья и рассылкой приглашений стоило бы разобраться пораньше…
Он был прав. Собравшись с силами, я встала с дивана, прошла в спальню, взяла с полки папку — и, вернувшись в гостиную, села за стол.
— Прежде всего, Масаси, — сказала я, — помоги мне кое с чем определиться.
— Ты о чем? Какие-то вопросы от организаторов?
— Послушай. Дело в том, что на данный момент во мне существует пять разных «я». Которое из них выбрать для свадьбы — я решить не могу. Мне нужно, чтобы ты сам выбрал, что лучше.
Судя по лицу Масаси, он явно не понял ни слова.
— Я много думала, — продолжала я, раскрывая папку. — И решила, что многое можно выразить с помощью платья. Для каждой «себя» я сочинила по платью, чтобы тебе было проще выбирать. Вот это — воздушное — платье Дурехи. Этот свадебный брючный костюм — для Харуо. Для Принцессы, я думаю, подошло бы девчачье кружевное платье. Для Капитанши — строгая классика. Ну, а для Мистичной Такахаси — винтажный анти́к… Вот и скажи: какую «меня» ты выберешь для нашей свадьбы?
Оторвав спину от дивана, Масами медленно сел и нахмурился.
— Да что ты такое несешь, черт возьми?
— Ну хорошо… Вот скажи мне, Масаси: которое из своих «я» ты включишь на нашей свадьбе? Ты ведь тоже внутри себя не один-единственный, правда? Вот я и подумала: чтобы понять, как нам организовать нашу свадьбу, нужно выбрать конкретную «меня» — и дальше все определится само. Дизайн приглашений, расцветка букетов, стиль колец, цвет скатертей на столах, форма свадебного торта, подарки гостям — то есть буквально все! Поняв, что за роль мне нужно играть, я смогу визуализировать что угодно… Так что решай, Масаси, какой ты желаешь мне быть. А уж дальше я сделаю все сама.
— Что происходит, Харука? С тобой ничего не случилось?!
Масаси по-прежнему не понимал. Тогда я решила объяснить ему все точно так же, как объясняла Аки. И для начала рассказала про каждую из своих персоналий — с самого детства и до наших дней.
— Хотя, наверное, объяснения тут недостаточно. Давай лучше я тебе покажу. Каждую из этих личностей я обычно выпускаю только в том сообществе, которое ее придумало. Но для тебя, Масаси, сделаю исключение. Вот смотри:
—
Это была Харуо. Ну, как? Ты и не знал такой, правда?
Поехали дальше.
—
Это Принцесса. Кстати, ее манеры часто копирует Аки, да и не только она. Принцессу, как я замечаю, вообще копировать легче всего.
—
Это у нас Капитанша. Тебе, как неряхе по жизни, такая подруга бы точно не помешала!
А это — Мистичная Такахаси.
Так с кем из нас тебе будет легче всего? Мне-то самой все равно. Кого выберешь, та и явится к нам на свадьбу. И я сделаю все, чтобы она осталась с тобой на всю жизнь…
Когда я умолкла, Масаси был уже белым, как стена за его спиной. Уставившись на меня, он словно окаменел.
Первой не выдержала Капитанша.
— Представь! — сказала она. — Свадьба закончится — и что дальше? Скоро мы заведем новый дом. В котором часто будут собираться самые разные друзья — на барбекю, вечеринки, тортики и так далее, верно? А значит, мне все равно придется себя унифицировать. Стать для всех одинаковой. Иначе, как ни старайся, кто-нибудь обязательно почувствует себя неуютно… Ты понимаешь, о чем я?
— Нет! Не понимаю! — взорвался Масаси. — Кто ты вообще такая?! Харука никогда так не говорит!
— Ну что-о ты, Маса-аси… — ласково улыбнулась Принцесса. — Не бойся, дорогой. Конечно, Харука немного преувеличивает, но бояться тут нечего. Ну да, люди — они все такие, разве нет? Хочешь, я налью тебе чаю? Может, это тебя успокоит?
Я попыталась размять ему плечи. Но он дернулся и оттолкнул мою руку.
— Ты просто чудовище? Выходит, ты врала мне все эти годы? А на самом деле никогда не была собой?!
— Тебе не кажется, ты немного перегибаешь палку? — процедила Мистичная Такахаси. — Разве ты сам не такой же? С родителями ты один, на работе другой, со мной третий. Но кто из них настоящий Масаси — ты бы ответить не смог, не так ли?
Съехав с дивана, Масаси отполз от меня и забился в угол гостиной.
— Не смей убегать! — рявкнула Харуо. — Правда глаза колет? Нет уж, слушай! Кто еще тебе скажет всю правду?! Не затыкай уши, слабак!
— Заткнись-заткнись-заткнись… Или я сойду с ума… — завыл Масаси. — Ни слова больше! И не приближайся ко мне!
Вскочив на ноги, он в три прыжка пересек гостиную, скрылся в спальне и захлопнул за собой дверь. Которая бы из нас ни пыталась до него достучаться, в ответ не доносилось ни звука.
Оставив попытки, я плюхнулась обратно на диван. И потянулась за сумкой, которую Дуреха вечно бросает где ни попадя.
По возможности, я не хотела использовать свадебный подарок Аки. Но теперь, похоже, этого не избежать.
Глубоко вздохнув, я достала из сумки листок бумаги.
— Вот, держи! — сказала мне Аки в тот день и вручила какое-то резюме. — Составила как смогла… Не суди строго.
— Что это?
— Шестая Харука.
На страничке было приклеено фото незнакомой мне женщины, а ниже перечислялись ее персональные данные, подробности жизни и увлечения на сегодняшний день.
— А кто это?
— Запасная ты. На случай, если совсем прижмет.
— «Запасная я»?
— Если всем гостям предложить лишь одно из твоих «я», слишком много народу решит, что их обманули. «Значит, та Харука, которую мы знали до сих пор, была фальшивкой?» — тут же спросят они. И захотят увидеть тебя настоящую. Но «настоящей тебя» не бывает, не так ли? И предложить им взамен будет нечего! Вот тогда-то тебе и понадобится Запасная Харука. Если ты покажешь им эту, шестую версию себя — полагаю, все будут счастливы.
— Вот как… Ты думаешь, такая версия убедила бы даже Рэйну из киноклуба?
— Очень даже возможно. Начиная с этой свадьбы, ты все чаще будешь встречаться с людьми из самых разных сообществ. Вот тогда и включай Шестую! Я подумала, это будет полезный подарок тебе на свадьбу. Хотя бокалы, конечно, тоже выбирала с душой.
— Хм-м… И что же она за человек, эта Шестая Харука? — спросила, надеясь, что выслушать автора выйдет все же быстрей, чем читать его писанину.
— Я сделала ее уродиной.
— Уродиной?
— Уродству люди верят сильнее! — презрительно улыбнулась Аки, скрестив свои стройные ножки. — Заметив что-нибудь безобразное, они кричат: «Как это верно! Все так и есть!» — куда чаще, чем при виде «чистой» красоты. И сочиняют для разных уродств какие-нибудь банальные истории, лишь бы убедить себя в том, что их безобразия — это и есть красота, да тем и утешиться.
— Но зачем же они так?
— Кто их знает… Но если перемешивать красивые слова с безобразными, все будут восхищаться тем, как правдиво ты говоришь. А иначе станут жаловаться, что ты лицемерка и слова твои лживы. Сама мысль о том, что правда прекрасна, почему-то раздражает людей, и они никак не могут успокоиться.
— Это странно… — пробормотала я.
Аки погладила меня по голове.
— Но я все же надеюсь, что
— Спасибо тебе, Аки…
Как бы ни радовалась я бокалам для шампанского, такое искреннее стремление Аки понять меня и уберечь от возможной ошибки было для меня просто бесценным.
— Дома, с Масаси, можешь баловаться моими подарками сколько влезет. Но, может, мы все-таки выпьем за ваше счастье прямо здесь и сейчас?
— Да, конечно!
Откупорив бутылку шампанского, мы с Аки подняли бокалы над «экстренным» резюме.
— Со свадьбой тебя, Капитанша!
— Спасибо. Я буду дорожить твоим подарком, Аки! Ну, давай — за Шестую Меня!
Аки прыснула, и раскаты нашего смеха слились со звоном бокалов в унисон.
На следующее утро я проснулась на диване от звука шагов Масаси.
— Доброе утро! — сказала я.
— Прости, что оккупировал спальню… — пробурчал он смущенно и прошел на кухню, стараясь не глядеть на меня[35].
— Пока мы не завтракаем, хочу тебе кое-что рассказать, — объявила я.
— О чем же?
— Я очень жалею, что обманывала тебя все это время. И хочу открыть тебе свое истинное «я».
Глаза Масаси округлились.
— На самом деле женщина я отвратительная. Сущая ведьма. Мир людей я всю жизнь проклинала и пряталась от него. На самом деле всегда завидовала тебе, Масаси. Потому что сама я — чудовище, которое ненавидит все здоровое, полезное и прекрасное.
Глаза Масаси начали вылезать из орбит. Ровным тоном, как можно искренней я продолжала Исповедь Вымышленной Себя.
— Еще ребенком я сочиняла себе разные роли, чтобы окружающие полюбили меня. И со временем жажда любви иссушила меня так, что от моего настоящего «я» ничего не осталось. С кем бы я ни была, я пыталась добиться любви при помощи выдуманного персонажа. Хотя внутри меня по-прежнему плакал тот самый ребенок… И в итоге я возненавидела этот мир. Я вела себя так, чтобы нравиться другим, но сама так и бредила фантазиями об убийстве тех, кто жил счастливо. Заметив, что мою школьную подругу Аки любят такой, какая она есть, я завидовала ей так, что прятала ее обувь в раздевалке! Всех, кто счастлив оттого, что любим, я мечтала сжить со свету, даже понимая, что они ни в чем не виноваты. Моя ненависть бушевала, не ведая ни логики, ни стыда… Когда же я встретила тебя, Масаси, я сразу же поняла: этот парень — моя идеальная жертва. Жизнерадостный, покладистый, всеми любимый. Завладев твоим сердцем, я сумею мстить всему миру всю оставшуюся жизнь! Вот только с ревностью мне справиться не удавалось. Помнишь тот суперострый суп, что я тебе приготовила? Знай: то была не ошибка, а ревность! И да, это я постоянно прятала твои палочки для ушей и меняла новые лампы в ванной на перегоревшие…
— Ты?!
— Это я стерла запись того футбольного матча. Ненависть движет моими руками, и я не в силах ее контролировать.
Говоря все это, я утопала в сомнениях. Поверит ли Масаси во всю эту чушь? Парень он, конечно, наивный и покладистый. Но вряд ли настолько глуп, чтобы принять за правду туповатый сюжетец из мыльного сериала.
Для пущей убедительности я сползла с дивана, бухнулась на колени — и продолжила каяться, точно грешница перед распятием в церкви.
Утреннее солнце, заглядывая через щель в занавесках, отбрасывало на пол дорожку яркого света. И пролегала эта дорожка аккурат между Масаси и мной.
— Эта злобная, жалкая, безобразная извращенка и есть мое настоящее «я». Представляю, в каком ты шоке… Прости, что обманывала тебя столько лет.
Несмотря на ошарашенный вид, заговорил Масаси на удивленье спокойно:
— И ты все так же ненавидишь меня, даже теперь?
— О да. Ужас, правда? Такая вот злобная гадина… Но самый жуткий кошмар — в том, что,
Не успела я договорить, как он бросился на меня. На мгновение я подумала, что сейчас меня будут бить, но ошиблась. Вместо этого он рухнул на пол у меня перед носом. А затем обнял меня и крепко прижал к груди.
— Вот это и есть настоящая ты, Харука! Я так счастлив, что ты решила все это рассказать. Только мне и больше никому на свете… Спасибо тебе!
В глазах его, как ни странно, блестели слезы. Стоя на коленях передо мной, он прятал меня в своих объятьях от всего мира, и нестерпимо яркий луч солнца, падавший из окна, рассекал его пополам.
В миг, когда его сердце откликнулось на Шестую Меня, на свет появился новый Масаси. И я была свидетелем этого перерождения.
Все мышцы его лица чуть заметно сдвинулись: уголки губ поднялись, нос заострился, глаза раздались к вискам, а на лбу и щеках проступили мелкие складки с морщинками. С выражением, какого я никогда не видела прежде, он улыбнулся мне и сказал:
— Прости, что тебе так долго пришлось страдать в одиночку, Ха-тян. Теперь ты можешь смело показывать мне любую себя. Я всегда буду любить тебя, не требуя ничего взамен, и спасу тебя от любых кошмаров. Обещаю!
—
Новое лице Масаси сморщилось еще сильнее, сложившись в не виданную мною прежде улыбку — любви, понимания и сочувствия одновременно.
— Ха- это сразу и Харука, и
Все это он бормотал, по-прежнему прижимая меня к себе. Но лишь теперь, робко и боязливо, я обняла его в ответ. Поскольку никакого другого ответа мне в голову не приходило.
— Маза?
— Ха-тян…
Так крепко мы не обнимались еще ни разу, подумала я. А что еще остается двум одиночкам в пространстве, из которого не убежать?
— Все, что касается свадьбы, можешь доверить мне. А твое настоящее «я» пусть пока останется нашим с тобой секретом. Но со временем ты сможешь понемногу выпускать его к гостям — и разговаривать со всеми уже как Ха-тян. Обещаешь?
— Угу…
Ветерок из кондиционера ворошил на столе страницы каталога с квартирами, в одной из которых мы будем жить после свадьбы. В этом новом замкнутом пространстве мы проведем всю оставшуюся жизнь, пока смерть не разлучит нас, самым маленьким из всех возможных сообществ — супружеской парой. И звать нас будут Маза и Ха-тян.
Простой и жизнерадостный Масаси уже исчез из нашего мира. Возможно, он еще существует где-нибудь там, где меня нет, но я его больше не встречу.
Я прижималась к Мазе, и слезы текли у меня по щекам. Отчего — я уже не знала. То ли я перестаралась, играя в сочувствие к Мазе? То ли и правда оплакивала потерю Масаси?
— Ха-тян?
Глядя на мои слезы, Маза гладил меня по спине, улыбаясь одновременно печально и радостно, и рука его придавала моей фигуре новые очертания.
Подавляя желание закричать, Ха-тян съежилась в объятиях Мазы и закрыла глаза. Свет, проникавший сквозь занавески, погас, и огромная черная туча начала заволакивать небо снаружи.
Перевод с японского:
Дизайн обложки:
Над книгой работали:
Ответственный редактор:
Литературный редактор:
Верстка:
Корректоры:
Издательство Popcorn Books
Наши книги можно купить в «Киоске»:
ООО «ИНДИВИДУУМ ПРИНТ»
Юридический адрес: 195 277, г. Санкт-Петербург,
вн. тер. г. муниципальный округ Сампсониевское,
наб. Пироговская, д. 21, литера А, офис 68
Кайдáн (
Бэнтó (
Татáми (
Мисó (
Итадакимáс! (
Идзакáя (
Сетю́ (
Мидзунá (
Какуни́ (
Котáцу (
Ю́дзу (
Безымянный палец по-японски — кусу́ри-ю́би (薬指), т. е. «лекарственный» или «целительный», который традиционно считался основным рабочим пальцем врачевателей.
Нáбэ (
Вáси (
Онсэ́н (
«Продукты счастливого будущего»
Хауттю́йния (
Обóн (
Кампáй (
Варабимóти (
Отэмáти (
Дзю́ку (
Ета (
Большой палец по-японски —
Саларимáн (
Нихонбáси (
Мóти (
Темпура (
Наттó (
Cайтáма (
Стандартные японские бочонки (кеги) из нержавеющей стали могут вмещать до 20 литров пива и весить до 26 кг.
Хáрука / Хáруо (
В большинстве японских ресторанов повара и подсобные рабочие, как правило, мужчины.
Сетю́ (
В большинстве современных японских жилищ гостиная и кухня — смежные, как в европейской квартире-студии.
Ганнибáл Ле́ктер (