Вот рай, где я некогда обитал: море и горы. С тех пор прошла целая жизнь. То было до начала моей учебы, до навыков цивилизации, до пробуждения сознания. И быть может, я еще когда-нибудь вернусь туда, чтобы спокойно умереть…

Вот рай, где мы некогда жили: дерево на утесе, крутая гора, корнями уходящая в недра моря. Жизнь земли и людей, ее населяющих, берет начало в воде. Океан штурмует прибрежные скалы, достигая вершин, обнимает взлохмаченные кедры, добирается до самого неба.

Белый конь резвится на пляже. Мой конь. Две чайки сплетаются в небе. Волна поднимается из глубин прошлого и неотступно, властно, мощно захватывает меня. Разбивается и обрушивает пенные брызги воспоминаний.

Страдание и горечь, ибо все усилия потрачены почти впустую: чтобы быть и иметь, создавать и переделывать свое бытие — и голос моря все поглощает. Остается лишь безысходная тоска по ушедшему, когда все еще было впереди, все было полно надежд. Когда зарождался мир и я вместе с ним.

Вторая волна набегает вслед за первой, бурлит. Сверкает и переливается новой жизнью. Волна за волной выходят за пределы времени, рождаются и умирают в вечности, сливаются, вздымаются, вливая свою жизнь в общий поток жизни. И отовсюду звучит одно лишь слово: мир, мир, мир…

Возвращаясь из школы, я швырял ранец в передней и, словно уличный зазывала, кричал:

— Добрый день, мама!

Кричал по-французски.

А она стояла, переминаясь с ноги на ногу, глядя на меня с несказанной нежностью своими круглыми черными глазами. И такая она была маленькая, хрупкая, что вполне уместилась бы в моем ранце между двумя школьными учебниками — проводниками науки и цивилизации.

— Давай сделаем бутерброд, — говорил мой брат Наджиб. — Разрежем хлеб вдоль и положим маму в серединку. Ха-ха-ха! Не слишком-то жирно получится. Придется еще маслица добавить. Ха-ха-ха!

Он очень любил мать. Из-за этого так и не женился. В двенадцать лет он был ростом метр восемьдесят сантиметров, а потом стал выше двух. Он излучал силу, радость жизни, любил поесть и посмеяться, вставал и ложился с солнцем.

— Послушай, сынок, — укоризненно говорила мне мама, — сколько раз надо тебе повторять, чтобы ты, приходя из школы, отмывал рот от скверны?

— Постоянно, мама, в один и тот же час. Кроме четверга, воскресенья и праздничных дней. Сейчас умоюсь, мама.

— И сними, пожалуйста, эту безбожную одежду!

— Да, мама, сейчас.

— Иди, иди, малыш! — заключал Наджиб, щелкая пальцами. — Повинуйся своей родительнице.

Она наступала на него, размахивая кухонным полотенцем, а он, согнувшись, в притворном ужасе удирал, захлебываясь от хохота.

Я шел отмывать рот пастой маминого изготовления. Вовсе не для уничтожения микробов. О них она понятия не имела, да и я в ту пору не ведал о микробах, не знал ни комплексов, ни проблем… А чтобы очиститься от скверны французского языка, на котором я осмелился заговорить в ее доме, при ней. И я снимал костюм цивилизованного человека, переодеваясь в одежду, которую она сама для меня соткала и сшила.

Смогу ли я описать то знаменитое черное мыло, которое она варила, смешав в глиняной миске золу с оливковым маслом и подогревая эту смесь на огне два дня и две ночи? А я еще добавлял туда что придется: лимонного сока, меда, корицы — лишь бы приглушить запах этой, с позволения сказать, зубной пасты, коей она так гордилась.

— Странно, — говорил школьный врач, — очень, очень странно. Это заболевание десен, видимо, присуще данной расе.

А какими словами, на каком языке и как охарактеризовать бесформенные, не поддающиеся описанию предметы, являвшиеся в представлении мамы одеждой? Библейской — по ее выражению. Для этого потребовалось бы показать вам барашка. Живого. И чтобы он согласился быть остриженным на ваших глазах.

Наджиб покупал барашка на базаре, приносил его домой и, применив всю свою силу, впихивал в кухню.

— Входи, старина, не стесняйся! Чувствуй себя как дома!

Разве я сказал, что у матери была машинка для стрижки овец? Нет, разумеется! Да она бы и не смогла с ней управиться. Зато у нее были ножницы, которыми она грозилась отрезать мне уши (и прибить их к двери гостиной), когда я бранился. Вы только представьте себе: знаменитые японские ножницы двадцатых годов, тяжелые, как утюг, огромные, как секатор, и при этом, упав на каменный пол, они могли запросто рассыпаться в прах.

Засунув ножницы, словно топор, за пояс, уподобившись пирату, который готовится идти на абордаж; мама подносила к правому глазу согнутую ладонь и, внимательно, точно в подзорную трубу, рассмотрев животное, приказывала:

— Наджиб, тащи веревку!

На шею барашка накидывали затяжную петлю, а конец веревки привязывали к окну. И тут начинался ритуальный танец стрижки.

Животное пускалось в неистовый пляс, дико металось из стороны в сторону, столь жалобно блея, что я невольно оглядывался вокруг, ища, кто же здесь играет на свирели Пана. От хохота Наджиба сотрясались стены. Соседи стучали нам, спрашивая: «Неужели вы настолько потеряли совесть, что мучаете маленьких детей». А мама преисполнялась хладнокровием и целеустремленностью. Подпрыгивая, как индеец сиу, спиной к барашку, она выговаривала громко и отчетливо, по складам, так, чтобы и тупице барану стало ясно:

— Я шерсть не люблю. Чего в ней хорошего? Совсем не люблю!.. Из шерсти вовсе ничего нельзя сделать, ровным счетом ничего, пф!

Потом вдруг поворачивалась и кидалась к барашку, зловеще щелкая японскими ножницами.

— Скорее, скорее, скорее! — кричала мама. — Наджиб, беги за щеткой. Вон там у него на брюхе я вижу клочок шерсти.

К концу дня в деревянном ящичке набиралась кучка шерсти — и несколько лоскутков кожи. Мама была вся в мыле. Наджиб терял голос, глаза у него стекленели — ведь он не переставая смеялся до слез. Что же касается барашка, то никто во всей округе не желал его покупать, и мясники отказывались. Даже за бесценок. Он превращался в дикого мустанга с признаками психастении. Он не желал слышать ни о бое быков, ни о родео, ни о танцах. Он весь трясся, выпучив глаза, свесив язык, жалобно блея: пощады, пощады!..

— А ну иди-ка сюда, братец! — говорил Наджиб, поплевывая на руки.

Он хватал животное, как мешок с мукой, взваливал на спину и относил на плоскую крышу дома. Там, на солнце, в тиши, под открытым небом, барашек постепенно приходил в себя. Днем мама навещала его. Мы с Наджибом были в школе, и ей не с кем ни поговорить, ни душу отвести. Она угощала барашка ячменем, кукурузными лепешками, пучками мяты, молоком и бананом или луковицей на десерт.

Она звала его «детка», «сокровище Семирамиды», рассказывала ему сказки в известном и мне тысяча и одном варианте, пела песни о зеленом Эдеме, где трава столь нежна и зелена, что ангелы божьи подкрепляют ею свои силы.

И когда наступал час жертвоприношения, ей трудно было расстаться со своим наперсником, неделями и месяцами безропотно и безответно внимавшим ей. Она жарила на углях шашлыки, котлеты, антрекоты, обильно поливая их слезами.

Итак, стрижка уже позади. Теперь надо прясть и ткать шерсть. Я ведь не говорил, что мама пользовалась для этого чем-либо, кроме своих собственных рук. Никто на свете не умел так, как она, использовать самые неожиданные предметы.

— Послушай, сынок. Ты уже научился читать?

— Да, мама,

— И писать?

— Да, мама.

— Тогда отдай мне свою грифельную доску. Она тебе больше не нужна.

Терпеливо, с педантичностью китайца, лакирующего ширму, она втыкала в доску иголки. Без молотка. Молотка у нас в доме не было. Пальцами, а иногда прибегая к помощи зубов — они у мамы мелкие и крепкие.

Вот на этой-то «металлической щетке» мама и чесала шерсть долгими часами, пока она не становилась пушистой и легкой, как ласковое прикосновение.

Для скручивания шерсти у нее тоже не было ничего, кроме собственных пальцев. Но ловкость ее и усердие были таковы, что, казалось, она обладала сотней пальцев, вращающихся, как шпульки. Шерсть сматывалась в клубки, клубки росли и множились вокруг нее. А она все время напевала, бормотала что-то себе под нос, смеялась, как беспечный ребенок, так и не перешагнувший за порог чистого детского неведения, ребенок, не способный стать взрослым, невзирая на то, что происходит в мире, а ведь за дверью ее дома люди и их цивилизации корчатся и изнывают в джунглях стали, огня и страданий. Но то был внешний мир. И он был чужд не ей самой, а ее мечте о радости и чистоте, которую она свято хранила с детства. Невозмутимость, мужественное терпение, неистребимую любовь к жизни — вот что я черпал в ней, как волшебную воду в глубоком-глубоком колодце.

Иногда, сидя рядом с мамой и глядя, как она пряла и ткала при свете сальной свечи, я рассказывал ей все, что узнал за день в школе: про математику, Виктора Гюго или латынь. Она обращала ко мне взгляд бездонных своих глаз без ресниц и молча протягивала руки, испещренные глубокими линиями, напоминавшими борозды вспаханного поля. И все. Никаких слов. Только ее руки.

Она брала мой башмак и каблуком заколачивала в стену четыре гвоздя. Они никогда не образовывали квадрата. Это легко мог бы подтвердить любой учебник геометрии. «Или просто невооруженный глаз. Я убеждал ее, доказывал, но она была глуха ко всему, чего не чувствовала.

Никто ничему не учил ее с тех пор, как она появилась на свет. Она осиротела в полгода. Богатые родственники подобрали ее и сделали из нее служанку. Когда ей исполнилось тринадцать лет, на ней заглазно женился другой богач, утопавший в золоте и предрассудках, который годился ей в отцы и который стал моим отцом.

Итак, четыре гвоздя, вбитых в стену, да ловкие пальцы — вот и все ее ткацкие инструменты. Единственные из известных мне сейчас «hardware» и «software»,[5] перешагнувших пространство и время. Кто-то хорошо сказал, что будущего не надо ждать — его надо создавать.

Когда последний волосок шерсти вплетался в ткань, мама снимала с меня мерку. По-своему. Без патронки. На глазок. Один глаз прищурив, другой широко открыв, она вертелась вокруг меня, беззвучно шевеля губами и время от времени потирая руки.

— Так! — восклицала она голосом прорицательницы. — Теперь ясно вижу. Вижу, что тебе надо. Не шевелись.

Она расстилала на полу ткань, прижав ее по углам четырьмя головками сахара: по дому гуляли сквозняки. И тогда вводились в действие два продукта цивилизации — первые, с какими она столкнулась: ножницы и швейная машинка.

Пока шла раскройка, я должен был стоять неподвижно, молча, застыв, как деревянный манекен. Потому что мама смотрела одновременно на меня, на материю и на ножницы. Иногда они начинали вдруг скользить, не разрезая ткани. Тогда мама точила их оселком, стиснув зубы, словно писатель, погруженный в обдумывание ускользающего образа.

Собственно, это нельзя было назвать раскройкой в буквальном значении слова, имеющего смысл и логическое содержание. Скорее, это походило на монтаж кинокадров, предпринятый режиссером, маниакально ненавидящим технику своего ремесла.

К моим ногам падали неожиданные кадры: рукав в форме тыквы, недозрелый кабачок, коему тоже надлежало стать частью одежды, и, наконец, нечто змеевидное, ни названия, ни назначения которого я не мог определить, несмотря на мое европейское школьное образование… А мама знала. Она почти всегда ошибалась, но советов не терпела: она знала, что делает.

Когда уже нечего было больше резать, мама потерянно застывала, глядя с упреком на ножницы. Потом, философски вздохнув, подбирала куски и обрезки материи, после чего выпивала целый чайник горячего, дымящегося зеленого чая. Напиток этот, несомненно, взбадривал ее: она вновь раскладывала куски ткани, быстро меняла их местами, «подравнивала» ножницами, деловито пересчитывая вслух — их оказывалось штук тридцать — сорок. Одному богу да маме было известно, что получится из всех этих обрезков, когда она соберет их и сошьет. Если только волею случая их удастся собрать и сшить.

На свет извлекалась судорожно вибрирующая машинка Зингера — одна из тех моделей с педалью, что пережили эпоху гуманизма. Сейчас она стоит за стеклом в моем книжном шкафу, являя собой все мое наследство. Стоит среди желтеющих, покрывающихся пылью книг, мною написанных, трактатов об управлении, в одном из которых утверждается, что революция вершится не Мао, a «Control Data».[6]

Мне доверялась ответственная миссия: вдеть нитку в игольное ушко. Маме это никогда не удавалось. Вы, конечно, слышали о близорукости? Но вы не поверите, до чего доходит упрямство женщины, не желающей и слышать о том, что она близорука.

Какую нитку, спросите вы? Да любую. Терпимость мамы не знала границ — она бы и от нитки из колючей проволоки не отказалась. Хлопчатобумажные, шелковые, льняные, черные, коричневые, розовые — любые годились. Правда, мама отдавала предпочтение ярко-розовым ниткам — по той простой причине, что они напоминали ей ее любимые розовые конфеты. И вообще зачем все усложнять? Нитка есть нитка. Так в чем же дело?

Она зажигала свечку, всовывала ее в горлышко бутылки, ставила ногу на педаль машинки. Стоя, изогнувшись всем телом, она вцеплялась руками в машинку и страстно и жарко шептала нечто вроде молитвы: «Отче наш, сущий на небесах, ведь приходишь же ты иногда на землю помочь детям твоим, придумавшим столько способов, чтобы оглохнуть, Ослепнуть и онеметь. Помоги же мне, господи, в моем трудном деле, потому что эта самая мертвящая их цивилизация мне непонятна. Да святится имя твое, господи! Большое спасибо». И машинка начинала строчить.

До сих пор не могу с уверенностью сказать, кто из них кем управлял — мама машинкой или машинка мамой. У них было одно тело, одна душа, они сливались в едином движении, как кони и казаки-наездники, которых я видел в донских степях у станицы Вешенской. Не знаю, были ли у швейной машинки сердце, распределяющее токи крови, и адреналин — в момент напряжения и усилия. Но и она и мама пыхтели, как моржи, обе исполняли танец одержимых, швы никогда не получались прямыми, иголка скакала куда попало. Иногда к одежде, которую она мне шила, пристрачивался рукав маминого платья. А как-то раз машинка захватила и ее длинные, до пояса, волосы. Можете мне поверить. Я человек серьезный. Уж если говорю, значит, так оно и было. Даже дату могу назвать. Это случилось вечером, в октябре 1936 года. Мне тогда было шесть лет.

В тот вечер отец рассматривал маму со странным огоньком в глазах.

— Мне нравится твоя новая прическа, — уронил он небрежно, стряхивая пепел с сигары. — Она открывает лоб. Ты ведь, наверно, и не знаешь, что красива?

Истинная правда. Для меня исполненная жизненного значения. Да, я видел, как глаза у мамы расширились и засияли, словно маяк в долгой полярной ночи; я видел восход солнца над глубоким одиночеством ее повседневной жизни. Это длилось одно мгновение, но я успел разглядеть бурю радости, осветившей каждую черточку ее лица.

Мало того, отец был ласков со всеми нами в тот вечер. А на следующее утро мама порхала по дому, как птичка. Она напекла целую миску оладий и пичкала меня ими, сама съела две дюжины, вымыла на всех трех этажах полы и окна, вытряхнула ковры и портьеры. И все это из-за швейной машинки, вышедшей у нее из повиновения накануне! Из-за иголки, нечаянно прошившей ее волосы!

Да, это было в тот вечер. Один-единственный раз отец проявил при мне нежность к своей супруге. Со временем все может заржаветь — и гвозди, и общество, и даже чувства. Но не мама… Она была деревцем, выросшим на тюремном дворе, но от малейшего дуновения весны она тотчас расцветала пышным цветом. И когда несколько дней спустя снова замкнулись вокруг нее стены домашней тюрьмы, как поступила мама? Стала жаловаться мне — своему наперснику с самых малых лет? Плакала в подушку вдали от людских глаз? Нет. Она распустила волосы и, перебирая их прядь за прядью, чуть ли не волосок за волоском, вытащила нитку, которая на одну ночь сделала ее желанной. И эту нитку она не выбросила, а обмотала вокруг пуговицы на платье — тщательно, не торопясь.

Жарким июльским днем, когда на солнцепеке даже яйцо за десять минут сварилось бы вкрутую, два голоса — резкие и грубые — неожиданно ворвались в тишину нашего дома. Только эти голоса да пересуды соседей, собравшихся на улице.

Наджибу пришлось снять с петель входную дверь, чтобы впустить двух грузчиков, на которых были лишь шорты. Пот лил с них ручьями, и они изрыгали такие проклятия, от которых у любого марокканца волосы встали бы дыбом. Мама, вооружившись щеткой и забаррикадировавшись на кухне, визжала:

— Что это такое? Не впускай их, Наджиб, это же проходимцы, бандиты… Беги за жандармами, скорее, скорее!..

Грузчики несли некое подобие гроба, опоясанного стальным обручем.

— Это радио, — возвестил Наджиб своим гулким басом.

— Ну-ка поднажми! — послышался голос мужчины.

— Какое еще радио? — кричала мама. — Что все это значит?

— Ну-ка посторонись! — сказал мне один из грузчиков. — Ты что, не видишь — мы уже дошли до точки?

— Вижу, мсье.

— Тогда брысь!

Он был волосатый, как собака, глаза его злобно блестели. На всякий случай я поплотнее прижался к стене передней, но второй грузчик подтолкнул меня локтем.

— Дай пройти, разиня! Этот ящик для борделя имени господа бога мы прем с самого вокзала. А сейчас сорок градусов в тени, понял? Так что убирайся с дороги подобру-поздорову!

У этого я разглядел только брови, густые, как зубная щетка, а под ними глаза, полыхавшие пожаром.

— Иди поиграй в шары, — вмешался Наджиб. — Ну иди же, малыш!

Мне ли не знать лестницу, по которой они взбирались, как на Голгофу: она бетонная, узкая, темная и гулкая, с широкими и крутыми ступенями. Посредине площадка с нишами, где стоят сундуки. Там мы с Наджибом играли в разбойников. Потом лестница вдруг резко поворачивает под прямым углом, спускается на четыре ступеньки вниз и вновь поднимается вверх, на второй этаж. Я лично знал человека, который углем на доске набросал план нашего дома. Это был настоящий художник, очень образованный, читавший наизусть четверостишия Омара Хайяма. Он предусмотрел все закоулки и даже ангелов на потолке дома, призванных бдеть о спасении душ его обитателей; что же касается лестницы, то о ней он просто-напросто забыл.

Пришлось ее вставить в уже готовое сооружение; был я знаком и с тем человеком, который построил ее собственными руками, без всякого чертежа, одним лишь безошибочным чутьем крестьянина, недавно пришедшего в город из своей горной деревни.

Брат попытался предупредить потных и злобных грузчиков. Я слышал, как он надрывался: «Осторожно, вы разобьете себе головы… Не туда… не туда, говорю я вам!»

И все-таки раздался удар и такое ругательство, которое я ни за что не взялся бы воспроизвести. В кухне, куда я ретировался, были слышны, словно удары прибоя о скалы, раскаты звуковых волн.

— Что это такое? — кричала мама.

— Ничего, — ответил я. — Всего-навсего от стены отвалилась штукатурка.

До нас донеслось рычание медведей, раздирающих друг друга в берлоге.

— Боже мой! Боже мой! — по-детски причитала мама. — Что с нами будет? Настал конец света.

— Да нет же, мама. Это всего лишь два великана, и Наджиб учится у них, как стать великаном. Сейчас они, верно, уж добрались до площадки. Скоро поворот — это самое трудное место. Как-то они сумеют извернуться?

— Зачем они пришли? Что в этом огромном ящике? Покойник из свинца? Камни? Кирпичи? Что?

— Да нет, мама! Я же тебе объясняю — это радио.

— Радио? А что это значит — радио?

Последовал непонятный шум, прерываемый криками: «Ну, взяли!.. Взяли!..» Тут как раз у нас над головой железобетонное перекрытие зазвучало, как гонг. Мама вдруг обрела голос проповедника, вещающего в пустыне:

— И горы задрожали, и земля стряхнула с себя все живое, что веками несла на себе. Мы прогневили господа, и вот небо готово обрушиться на нас. Воистину так, поверь. Молись, сынок! Молись!

Ей ответил голос, донесшийся, как мне показалось, не со второго этажа, а прямо с неба, до того он был благостен:

— Порядок, ребята! Мы ее одолели, эту подлюгу.

А другой архангел торжествующе возгласил:

— Подай-ка клещи и молоток.

И долго еще они стучали, колотили, ломали и при этом во все горло орали песню, первый куплет которой я привожу в «транскрипции» для европейских ушей:

Припевом служили раскаты хохота моего брата.

Когда они спустились вниз, вид у них был спокойный и улыбчивый, будто они пришли на светский прием. Вежливо спросили меня, нет ли чего «положить на зубок».

— Жевательного табаку? — предложил я наугад.

— Да нет, — ответил волосатый, — чего-нибудь перекусить на ходу. И кстати, принеси нам попить.

Мама, слышавшая их просьбу, нагрузила меня котелком и полным ведром воды. На наших глазах они уминали гороховое рагу. Котелок был опустошен, а ведро нет. Даже вдвоем не осилили, хотя явно хотели пить.

Когда они ушли, толпа соседей, запрудившая улицу, рассеялась, в квартале вдруг воцарилась мертвая тишина. Наджиб снова навесил на петли входную дверь.

— Ну, пошли, мои овечки, — сказал он, щелкнув пальцами. — Посмотрим на чудо из чудес.

Мы поднялись наверх, и что же мы увидели? На полу в гостиной валялись доски, две-три целые, остальные разломанные в щепки. Куски проволоки, гнутые гвозди. И среди всего этого что-то черное, громоздкое, продолговатое — не то шкаф, не то сундук. Со шкалой, двумя ручками и металлической табличкой, на которой было выгравировано непонятное мне слово: «Blaupunkt».

Мама посмотрела на Наджиба, а тот воздел руки кверху. Потом, внимательно осмотрев непонятный предмет, мама обошла вокруг него, заложив руки за спину; повертела ручки, постучала по шкале. Но так как из ящика ничего не воспоследовало, она повернулась ко мне.

— Что это за штука? — спросила она.

— Бло-пун-ктё, — ответил я.

— Что?

— Бло-пун-ктё.

Она вспыхнула, словно тлевший внутри огонь вдруг вырвался наружу.

— Кто-нибудь в этом доме объяснит мне наконец, что это такое?

— Он сказал не совсем точно, — заметил брат. — Я ведь тоже умею читать. Там написано: «Бла-упун-ктё».

Тут уже я вспылил.

— Бло-пун-ктё!

— Нет, мсье, — возразил Наджиб. — Б-л-а-упун-ктё. Именно так, малыш!

— Господи помилуй! — вскричала мама, ломая руки. — О чем говорят эти чудища, которых я произвела на свет? Объясните вы мне в конце концов, что это такое?

— Это радио, — ответил Наджиб. — Радио, и все!

— Но что такое это «радио», о котором я слышу уже целых три дня? Радио… Бло… Бла… Упун… Радио… Ктё!..

Мы с Наджибом переглянулись и ответили хором, как истинные братья:

— Это говорящий ящик.

— Говорящий? Говорящий ящик? Ах, так. Вы что, принимаете меня за простофилю или за женщину средневековья? Вы издеваетесь над матерью? Ну, погодите, вот сейчас я сниму пояс.

— Он же шелковый, — сказал Наджиб. — Им и червя не раздавишь. Возьми-ка лучше одну из этих досок. И ударь меня. Но сначала постарайся понять, мамочка: этот ящик говорящий. Уверяю тебя.

— Но он же не говорит!

— Скоро заговорит. Будет сообщать новости со всего света, петь, объявлять: четвертый сигнал соответствует 10 часам 24 минутам 30 секундам местного времени. Он будет плакать, смеяться, рассказывать сказки.

— Все это будет делать ящик? Ты уверен?

— Да, мадам.

— Но… но как?

Мы с братом опять переглянулись. И опять мгновенно поняли друг друга. Наджиб прикрыл пальцем глаз, предостерегая меня: «Шш! Молчи. Ни слова об электричестве, а то произойдет вспышка».

— С помощью волшебства, — поспешно заявил я.

— Ах, так! — раздумчиво промолвила мама, успокоенная и обрадованная одновременно. — Все равно как факиры и заклинатели змей?

— Вот именно. Точно так.

— Ты хочешь уверить меня, что придет волшебник и оживит этот громадный ящик?

Наджиб обнял ее и, целуя ей лоб, волосы, руки, сказал:

— Это такой волшебный волшебник, что ты его даже не увидишь. Честное слово.

— О, как я рада… Как рада…

Мы помогли ей навести порядок в гостиной. Подмели пол и вымыли лестницу.

— П-ф! Куртка-то у меня старая, да и жарко к тому же. Обменяю-ка я ее кое на что, — сказал Наджиб и, перекинув куртку через плечо, бегом направился куда-то.

Вернулся он с мешком алебастра на спине. Деревянной лопаткой мы замазали все дыры в стенах.

Вечером отец, благословив наш ужин из холодного мяса, поговорил о греческих философах, коснулся курса акций на Уолл-стрит, закурил трубку и отправился спать, ни словом не упомянув о радио.

А через несколько дней с полдюжины мужчин наводнили наш дом. Они сверлили, приколачивали, привинчивали. Установили счетчик, протянули провода, поставили выключатели, повесили люстры, плафоны. Мама была подавлена этой суматохой, шумом голосов, стуком молотков. Весь день она пряталась на кухне, сжав губы, приготовляя еду, заваривая чай для нас и для тех, кто работал по «устройству в доме волшебника». Когда мы приходили из школы, она задавала нам один и тот же вопрос:

— Ну, как? Он уже здесь?

И мы отвечали хором:

— Скоро будет.

Она не проявляла нетерпения, не волновалась. Нет. Это было нечто свойственное только ей: вера и терпение. Однако с каждым днем исполненное веры ожидание становилось все трепетнее.

Из всего моего горького прошлого эту пятницу я запомнил особенно отчетливо. Стенные часы в гостиной хрипло пробили пять. Мы с Наджибом разулись в передней, положили портфели на башмаки и пошли к маме.

— Ну вот! Он здесь, — сказали мы.

Много-много времени спустя я сам стал главой семьи в стране, которую научился любить. Одну из моих дочерей зовут Доминик. Ей девять лет. Она такая светленькая, что волосы ее не видны на солнце, а незабудковые глаза так же огромны, как глаза моей мамы. По вечерам, когда я рассказываю ей перед сном сказки о феях и людоедах, я вижу на ее лице приливы и отливы чувств, как в «Море» Дебюсси. Буря сменяется штилем. Глаза то наполняются слезами; то сияют улыбкой.

Те же невинные волнения, выраженные цветом и ароматом непосредственности, отражались и на лице мамы, когда Наджиб пришел к ней в спальню и, вложив ей в руку грушу выключателя, сказал:

— Нажми. Не бойся! Включай!

Сначала неуверенность промелькнула у нее в глазах. Страх перед неизведанным. Опасение выпустить из бутылки духа, с которым потом не справишься. Затем сверкнули зубы: она улыбалась. Улыбка была подобна заклинанию: «Во имя всемогущего владыки вселенной!» Потом она нажала кнопку на груше — и в комнате зажегся свет, а лицо ее озарило солнце радости.

Она разглядывала кусочек бакелита, обладающий даром освещать мир. И радость ее была подвижна, как морская зыбь, передающая с волны на волну, с горизонта на горизонт упавший на нее первый луч зари. И клянусь, голос ее был подобен крику чайки, когда она воскликнула:

— Он здесь!.. Волшебник пришел!

— Теперь погаси, — сказал Наджиб смеясь.

— Что?

— Нажми снова на кнопку.

Машинально она повиновалась, и настала ночь. Отчаяние. Ее лицо свела судорога.

— О! Он ушел, — воскликнула она тонким голоском обиженного ребенка. — Его нет.

— Включи, и он вернется. Да ну же, не бойся.

Приближалась ночь, часы с гирями отбивали время, вопли нищих пламенно вздымались к небесам, словно призыв к молитве, а она все нажимала кнопку каждые две секунды и повторяла, точно испорченная пластинка: «Включим — выключим!.. Включим — выключим!.. Включим — выключим!..»

— А теперь, — сказал наконец Наджиб, щелкнув пальцами, — пошли посмотрим на радио, хочешь?

— Подожди.

Она выскочила из спальни и принялась бегать из комнаты в комнату, зажигая все лампочки под абажурами, все люстры. Гасила. Зажигала. Хлопала в ладоши, весело пританцовывала, приговаривая: «Включим — выключим!..»

— Идем же, посмотрим радио.

Но она сначала переоделась в парадное платье, расшитое золотом, надушилась жасмином и, войдя в гостиную, повела себя так, будто увидела радио впервые в жизни. Присела на пятки, положив локти на колени, с серьезным, недоумевающим видом подперев ладонями подбородок, — такую позу она обычно принимала, когда отец пытался объяснить ей — с доказательствами в руках — разницу между звонкой монетой и банковским билетом.

Наджиб повертел ручки приемника, настроил звук, и из ящика послышался голос: «Выдержанное зерно — сто восемьдесят, свежее — двести тринадцать, греческий пажитник — тридцать один, просо — двадцать».

Потом зазвучала легкая музыка.

— Ну как? — спросил я маму. — Что ты об этом думаешь?

Но что бы она ни думала, мне она ничего не ответила. Она даже не слышала моего вопроса. Ее остановившийся взгляд ничего не видел, мечта овладела ею, проникла в ее кровь.

— А теперь, дорогие радиослушатели, мы переходим к метеосводке. Полоса высокого давления с Канарских островов продвигается к югу нашей страны… Температура воздуха в тени на шестнадцать часов была: в Фесе — двадцать восемь градусов, в Касабланке — двадцать девять, в Марракеше — тридцать четыре…

Наджиб подмигнул мне, и мы на цыпочках вышли из гостиной. Молча сделали мы уроки, потом сыграли дружественную партию в покер, закончившуюся молчаливой дракой. Поскольку отец уехал по делам, мы поужинали на кухне чем бог послал: брат — хлебом с медом, я — сыром и яйцами. Раза два Наджиб поднимался наверх, размахивая бараньей ногой, как палицей. И каждый раз возвращался, качая головой:

— Шш! Она слушает проповедь… Она в театре… На концерте…

— Она поела?

— Нет, это я отгрыз кусок по дороге. Жаль, если такое чудное мясо пропадет, правда?

В полночь радиовещательный голос произнес:

— Спокойной ночи, дамы. Спокойной ночи, господа.

И умолк.

— Спокойной ночи, господин волшебник, — ответила ему мама. — Спите спокойно, пусть вам приснятся хорошие сны.

— Пусть вас не кусают ни блохи, ни клопы, — добавил Наджиб. — А теперь, мама, поешь чего-нибудь. На этой кости еще порядочно мяса. Или хочешь, я сделаю тебе яичницу из шести яиц с корнишонами, как ты любишь? А, мамочка?

— Тише, дурачок! Ты его разбудишь. Не слышишь, как он храпит, бедняжка?

Это верно: радио хрипело. И я его выключил.

Так в нашем доме поселился волшебник и оживлял его с раннего утра до позднего вечера. Декламировал, пел, кричал, смеялся. Мама была убеждена, что это живое существо из плоти и крови, этакая помесь эрудита с колдуном, существо, много повидавшее на своем веку и, как Диоген в бочку, спрятавшееся теперь в ящик от ужасов мирской жизни. Чтобы нас примирить, она звала его «мсье Ктё». К тому же ей трудно было произнести полностью «мсье Бло-пун-ктё», а тем более — «Бла-упун-кте».

Она переговаривалась с ним, поддакивала ему, не стеснялась его прерывать:

— Как вы сказали, мсье Ктё? Повторите, пожалуйста, я не расслышала… О, нет, мсье Ктё, тут вы ошибаетесь. Вас неправильно информировали: уверяю вас, сегодня совсем не было дождя… Но вы же не можете быть сразу в ста местах, не правда ли?

Мсье Ктё стал для нее мужчиной, которого она ждала всю жизнь: отцом, которого у нее не было, мужем, который читал ей любовные стихи, другом-утешителем, рассказывавшим ей о внешнем мире, ей неведомом. Когда началась вторая мировая война, она не отходила от приемника. Сочувствовала людским страданиям, отмечала военные потери карандашом на гладильной доске. Я в лицее учился гуманизму и гуманитарным наукам. А она здесь, в своем доме-склепе, училась жизни.

— Это неправда, мсье Ктё, — говорила она. — Нельзя верить всему, что говорит этот Гитлер. Не мог он потопить за один месяц две тысячи восемьсот восемьдесят четыре корабля. Это невозможно.

Мсье Ктё ее не слушал. Ему было некогда. Он торопился, как диктор, оплачиваемый сдельно, отчеканивал военные сводки, отчеты о боях и победных наступлениях.

— Отдохните немного, — ласково говорила ему мама. — Хватит с вас на сегодня. Благодарение богу, что вас не убило шальной пулей.

И она выключала приемник и приносила — да, она приносила своему мсье Ктё еду и питье. Наутро тарелки были пусты, а мама счастлива. Наджиб вставал ночью и приобщался благодати: от этого он только становился все сильнее и выше. Нельзя же было разрушать мамины иллюзии?

Жаровня, на которой готовила мама, была первоначально эмалированной кастрюлей с маркой «Сделано в Германии», с фигурными ручками, похожими на раковины. От старости кастрюля облупилась и кое-где проржавела. Именно в этих местах мама пробуравила дырки своими незаменимыми японскими ножницами.

Был у нее нелюбимый фартук. Разорвав его зубами на полосы, она обмазала эти ленты глиной и выложила ими дно и стенки кастрюли — и снаружи, и внутри. Запеленала, как мумию, бинтами.

Десять ночей сушилась она при луне. Палящее африканское солнце доделало остальное. Глина затвердела на века. Один Наджиб мог переносить жаровню с места на место — до того она была тяжелая. Кончиком перочинного ножа он выцарапал новую фабричную марку: «Сделано в Касабланке. Марокко. Мамой».

Не помню, упоминал я о губной помаде, которую изготовляла мама? Она вымачивала лепестки маков в розовой воде: получалась жидкая масса, переливающаяся всеми оттенками красного цвета. Так вот, обмакнув палец в губную помаду, мама нарисовала на стенке жаровни красный цветок.

Смоченный оливковым маслом старый носовой платок послужил фитилем, она воткнула его посередине, а вокруг рядком уложила куски древесного угля, с промежутками для воздуха. Затем мама чиркнула спичкой и поднесла ее к фитилю. Вспыхнуло оранжевое коптящее пламя, и через секунду все заволокло дымом.

Кашляла ли мама? Еще как. Прямо-таки надрывалась от кашля. Но продолжала сидеть на корточках перед созданием рук своих. Она никогда не сдавалась. Я видел ее, как сквозь туман, опускающийся в ноябре на озеро Бопор в Канаде. Между приступами кашля она изо всех сил дула на огонь. Я попытался было ей помочь, но она сказала: «Не мешай мне!» Когда дым рассеялся, глаза у мамы были красные, слезящиеся, но горящие, как угли.

Я хочу сказать, что в тот день ей удалось разжечь жаровню раз и навсегда, и она никогда не гасла. Время от времени машинально, на ходу мама подкладывала туда уголек-другой. Глина с течением лет впитала в себя столько тепла, что превратилась в жароустойчивую. Поставленный на нее чайник тотчас закипал. Жаровня годилась для чего угодно: на ней тушились блюда, требующие длительного приготовления; Наджиб зажигал от нее сигареты; пепел и окурки, шипя, сгорали в ней красивым пламенем: синим — днем, фиолетовым — ночью; вечерами перед ней можно было погреться и помечтать, как перед камином; мама сжигала в ней наши старые тетради, старые счета отца и все бумажки, что попадались ей под руку. Став перед жаровней на колени, сложив руки, она не отрывала глаз от огня, бросавшего отсветы на ее лицо, словно искала за языками пламени мир, изнемогающий от жажды, алчущий свободы и правды, мир, путь к которому она нащупывала в потемках. Кто мог утолить ее жажду? Кто помог бы ей подняться? Кто показал бы ей путь, который она так лихорадочно искала?

Жизнь для нее была сплошной головоломкой. Как совместить внутреннюю жизнь с выполнением той общественной роли, какой от нее ждали, — роли жены, матери? Все, что можно было попробовать на ощупь, увидеть, прочувствовать, полюбить, — она легко принимала, приспосабливала к себе, по своей мерке. Остальное она отвергала, все то, что могло нарушить не ее представление о мире, а ее ощущение мира. Ведь у вещей тоже есть свой язык.

Она двигалась в замедленном ритме, неторопливо, как сама земля. Как зародыш. От любого ускорения темпа жизни или истории она тотчас отстранялась. Это не касалось ее. Она в этом не участвовала. Все события, приходившие извне (неожиданные происшествия, соприкосновение с продуктами цивилизации, причуды детей, события, вторгавшиеся в ее мирок), она старалась прежде всего обезвредить. Это относилось и к явлениям, и к живым существам.

Происходило так: требовалось решить, действительно ли этот факт или предмет необходим в ее жизни? Или он лишний, временный, преходящий? Может ли она включить его в свою головоломку, не сместив все свои установившиеся представления. Я уже говорил о намерении заставить говорить вещи. Вещи — изобретение человека. Иногда восстающие против него.

Например, печка — одна из тех старинных чугунных печек с конфорками, которые полагается снимать и чистить. Почему моему отцу вздумалось купить ее? Как символ той цивилизации, которая обрядила его в европейский костюм с жилетом? Модернист в вещах, консерватор в идеях. Грешно судить, я знаю. Но я уже судил. Слишком велика была разница между ним и мамой.

«Вот еще кое-что для твоей головоломки. Поищи-ка место. Сунь куда-нибудь. Неважно, если вся головоломка развалится. И будь счастлива», — как бы говорил отец.

А что сделала мама с этой печуркой, весившей двести двадцать семь килограммов? Прежде всего вымыла ее, не жалея воды. Вытерла и смазала бычьим жиром. Если бы я ей не помешал, она бы побелила ее. Серый цвет всегда претил ей — серые люди, серенькие чувства. Много дней она только поглядывала на печку, не говоря ни слова. Глядела с опаской, как на вторгшегося хулигана. Потом наложила в нее углей. И затопила. То было под рождество.

Тогда-то я впервые услышал об этом христианском празднике. Мне было двенадцать лет. Как живешь, Франсуа? Я тебя никогда не забываю. В тот день Франсуа, мой школьный товарищ, спросил у меня:

— А что тебе принесет Дед Мороз?

— Я должен заметить, что у меня нет деда по имени Мороз (французский, как легко определить, я изучал по учебнику «Литтре», моей настольной книге).

— Вот это загнул так загнул!

— Что значит загнул?

— Загнул, выдал, отколол!

— Ах так! Понимаю. (Я ничего не понял. Этих выражений в моем учебнике не было.)

— Хватит валять дурака, что он тебе принесет?

— Кто?

— Да Дед Мороз, черт подери!

— А кто такой Дед Мороз?

Он мне объяснил. Родившись в мире Корана, я был все же наслышан о страданиях Иисуса. «Благословен день, когда он родился, благословен день, когда он умер, и благословен день, когда он воскреснет из мертвых!» — так учил Коран. То, что объяснил мне Франсуа, оказалось не менее важно. Детский праздник. Рождественская елка. Красавица елка, королева лесов. Ботинки, выставляемые на ночь в камин, масса игрушек. Индейка с каштанами.

Мой отец никогда не жадничал. Если я хорошо учился, он всегда давал мне карманные деньги. В теперешнем моем положении я мог бы позавидовать тем деньгам. У отца была весьма своеобразная шкала ценностей.

Я ходил в теннисных туфлях. Но вряд ли они были достойны внимания Деда Мороза, и потому я купил кожаные ботинки. Потом обегал весь город в поисках елки.

— Чего? — спрашивали торговцы. — Чего тебе надо?

— Мне надо елку.

— А что это такое, елка?

К вечеру мне удалось раздобыть лишь ветку финиковой пальмы и веточку мимозы. Когда мама увидела меня, в глазах ее засверкали бриллианты.

— Это мне? Мне? О, как я тебя люблю! Я не видела цветов с самого моего рождения.

Она прибила пальмовую ветку над кухонной дверью, всунула мимозу в волосы. Когда я поднимался к себе в спальню, в горле у меня перекатывался комок, мешавший мне дышать.

В ту ночь я бодрствовал в окружении слов. Да, да. Я листал словарь Эркмана — Шатриана, тяжелый, как каменная плита, но описывающий Эльзас, снег и аистов в самых ярких выражениях. Проглядывал детективный роман Агаты Кристи о приключениях некой обаятельной старой девы, англичанки, которая в разгар совершаемых с бесконечным тактом и достоинством преступлений поила чаем некоего мсье Кристмаса. Вдохновясь географическими атласами, я даже ударился в сочинительство и написал стихи, которых никто не пожелал напечатать, — о снежных Альпах, Гималаях, о Деде Морозе и санках, запряженных оленями.

Когда захлопнулись все двери и дом затих, отойдя ко сну, я сосчитал до ста, до тысячи и спустился вниз, держа в руке новые ботинки и бормоча про себя: «Дедушка Мороз, когда ты придешь…»

Но мама была еще на кухне, она уставилась на меня из темноты и, не дав мне раскрыть рта, замахала на меня тряпкой.

— Что ты здесь делаешь? Иди немедленно в постель.

Я пошел и лег. Лежал с открытыми глазами. Боролся со сном, придумывал и задавал себе дурацкие вопросы: сколько лет Деду Морозу? Женат ли он? Почему он заботится о чужих детях? Что, у него своих нет? Говорит ли он по-мароккански? Может ли он спуститься с подарками по железной трубе печки, если нет камина? Как его зовут? Франсис? Антуан? Дрисс? Кстати, а как звали Версингеторикса[7] моего галльского предка?

Рядом с нами жил булочник. У него был петух, которого никто никогда не видел, но которого все знали по трубному голосу. Ровно в три утра и зимой и летом он будил своего хозяина и не успокаивался до тех пор, пока не взбудораживал всех петухов в городе, они же в свою очередь поднимали кур, включая наседок с цыплятами, уток, баранов, собак, лошадей, а те — людей. После этого он забывался до следующего утра сном куриного праведника. Многие жаждали его крови, и Наджиб в том числе. Из-за этого петуха он пристрастился к курению. Выкуривал целую пачку среди ночи.

Муэдзин из мечети нашего квартала, человек набожный и раздражительный, проходя по улочкам и переулкам, не уставал поносить безбожный век и своих сограждан, отвернувшихся от религии. Ибо, поднявшись при первых лучах зари на минарет, чтобы вознести молитву к четырем сторонам света, он убеждался, что все уже давно проснулись, разбуженные бешеным петухом, кричавшим от избытка жизненных сил. Мужчины, женщины и дети были в таком скверном настроении, что никто не совершал молитвы, кроме разве профессиональных святош и глухих. К чему же тогда мечеть? «Банда отщепенцев! — вопил муэдзин. — На том свете вы будете камни грызть. Банда отщепенцев!»

Все мое детство прошло под этот петушиный крик. Я затыкал уши восковыми шариками, но какофония куриного кудахтанья и лошадиного ржанья, несшаяся волнами от нашего квартала к предместью, проникала даже сквозь них. Помог лишь возраст, скоро я начал засыпать под ржание, блеяние, лай среди сладкого сна и проклятия разбуженных людей.

В эту ночь я не дождался петуха. У меня были очень точные швейцарские часы, и без десяти три я спустился на кухню и сунул свои ботинки в топку печки. Я все предвидел, но случилось нечто, от меня никак не зависящее. Именно этой ночью, как раз после петушиного opa, маме взбрело в голову затопить печку.

Утром мы застали маму в адском дыму. Вооружившись щеткой и парусиновым передником, она кричала:

— Что за дьявольское изобретение? Уберите ее! Она мне не нужна! Прошу вас, уберите ее!

Я не воскликнул: «Ботинки! Мои бедные ботинки!» Я только так про себя подумал. Я открыл дверцу и плеснул в печку целое ведро воды. Вот так и получилось, что Дед Мороз вместо игрушек принес мне обгорелые подметки ботинок. Дикий хохот, сотрясавший меня с головы до ног, передался Наджибу и, как буря на море, захватил и маму, которая смеялась громче и дольше нас, спрашивая между приступами хохота: «Но в чем же дело?.. Почему вы смеетесь?..»

Как я уже сказал, она затопила эту печку именно в тот день — всего один раз. Но она вовсе не забросила ее. Нет. Она скребла, чистила ее, покрасила в лимонно-желтый цвет с красным орнаментом в виде цветов и звезд. Она хранила в ней свои сокровища: флакончики духов, баночку с губной помадой, ракушки, которые я приносил ей с пляжа, тряпичную куклу, зеркальце из полированной стали, подкову, подобранную на счастье.

Врожденный инстинкт одержал верх над наукой, примитив дал сто очков вперед последним достижениям металлургии. Старая жаровня осталась на своем месте. Она торжествовала. Скромно, как подобает философам. Беззубая, лысая, ревматическая, она продолжала выполнять свои функции, не помышляя о забастовке, безучастная к социологии или политике.

Утюг был из хромированной стали, блестящий, как сама радость. Электрический. Мама, привыкшая к чугунным утюгам, поставила его на жаровню. Чтобы накалить. Сопротивление сгорело, не издав ни звука. Есть ли душа у механизмов? Не знаю. Знаю только, что утюг умер, слова не вымолвив, не моля о пощаде. С того дня я начал кое-что смыслить в учении йогов и философии дзэн-буддизма, о чем любил рассуждать мой отец.

Но, и перегорев, утюг перегладил массу белья. Переживает же произведение искусства своего творца. Как лыжник, ловко скользил утюг по скатертям, простыням, носовым платкам. Когда он окончил свою культурную, безукоризненно гладкую работу, мама его повесила. На штепсель. Поглядела на него издали и покачала головой.

— Ты видишь, сынок? Европейцы, конечно, народ дошлый. Вот придумали две дырки, два гвоздя и провод, чтобы вешать утюг, но они не учли высоту наших стен. А то бы сделали провод короче.

Она завязала узел на проводе, и теперь утюг свисал на нем, чуть-чуть не доставая до полу.

— Ха-ха-ха!.. — залился хохотом Наджиб. — Недурно. Совсем недурно!

Я бросил в него банан.

— Ты что? — спросил он. — Ах, да! Не волнуйся, малыш. Я их спрятал.

Он имел в виду мамины ножницы. Если бы они подвернулись ей под руку, она могла бы и обрезать электрический провод. В то время предохранителей не было и пробки не перегорали в случае короткого замыкания — они делались из красной меди. В моем учебнике физики целая глава посвящалась несчастным случаям. Звоните в ближайшую пожарную команду! Применяйте искусственное дыхание! На одном рисунке пострадавший от электрошока лежал на мостовой, его спаситель сидел верхом у него на животе, а над ними возвышалась трансформаторная будка с табличкой, изображающей череп, кости и зигзаг молнии.

Как объяснить маме принципы действия электричества? На каком языке? Я попытался растолковать ей смысл законов Ома и Фарадея, тщательно подбирая слова.

— Ты что, заикаешься? — озабоченно спросила она. — Это от ученья. У тебя в голове все смешалось.

Тогда я применил другой метод. Я попробовал выразить теорию в понятиях столь же конкретных, как кирпич с девятью дырками. И по этой основе сплести сказку с феями и разбойниками на восточный манер.

— Жил-был однажды невидимый дух…

— Как мсье Ктё? — спросила она с загоревшимися глазами.

— Да. Как мсье Бло-пун-ктё. Так вот, этот дух сражался с дьяволом, как свет против тьмы.

— Ну и что? Он победил?

— Подожди. Дьявол погасил солнце и луну…

— И звезды тоже?

— И звезды тоже. Сердца, радость, он все погасил. Стало мрачно, темно, тоскливо.

— Перестань. Мне страшно. Мне не нравится эта история.

— Но дух — его звали мсье Ом — провел во все дома во всех городах электрические провода: один положительный, один отрицательный.

— О чем это ты?

— Я хочу сказать — один провод добрый, другой злой. И когда они соприкасались…

— Неправда. Добрый дух не может сотворить зла.

Я обнял ее.

— Ты права, мамочка, — сдался я. — Я тебя люблю.

Десять лет спустя я стал инженером. Только ради того, чтобы уяснить себе разницу между человеком и неодушевленными физическими предметами. И я спрашивал себя: не печальное ли сознание, проходящее через все формы цивилизации, нашего бессилия перед судьбой — сущность этой разницы?

В 1940 году, когда нам поставили телефон, я попробовал поговорить с мамой о Грэхэме Белле и лучах Герца. Но у нее была своя собственная логика — расплывчатая, в которой тоска растворялась в смехе.

— Чепуха! Я старше тебя. Ведь это я тебя родила, а не наоборот. Провод — это провод. Они похожи, как одно дерево на другое. А ты хочешь меня убедить, что этот провод называется мсье Ктё, этот — утюг, а этот — мсье Белл? Только потому, что они разного цвета? Выходит, у нас в доме три волшебника? А на земле не один род людской? И такому тебя учат в школе?

Пришлось просто объяснить маме, как пользоваться телефоном. Она сказала: «Попробуем!», подняла трубку, поднесла к уху и изо всех сил принялась крутить ручку. Раздалось шипение, потом такой звук, будто полдюжины сардин жарятся на сковороде. Ледяной голоc донесся до меня, заставив вздрогнуть маму.

— Алло. Центральная. Какой номер вам нужен?

— Да благословит тебя бог, сын мой, — сказала мама. — Это голос почты?

— Да, Центральная.

— Это почта?

— Да-да, Центральная. Я вас слушаю.

— Мне нужно почту.

— Говорит Центральная.

— Я прошу почту.

— Это одно и то же.

— А!

— Какой номер вам нужен?

— Фес.

— Не кладите трубку.

Она не положила трубку.

— Фес — это далеко, — с улыбкой объяснила она мне. — Десять дней конного пути, если не больше. А волшебник летает, как ветер. Расстояния ему не страшны. Вот увидишь, через три минуты он будет там… Ну, что я тебе говорила? Алло! Я в Фесе?

— Фес на проводе. Слушаю вас.

— Алло, Мариам? Я не узнала твой голос…

— Кто вам нужен? Я слушаю.

— Я тоже.

— Что вы сказали?

— Я тоже слушаю. Это ты, Мариам?

— Вы просили Фес?

— Да.

— Какой номер?

— Послушай, дочь моя. Пойми же наконец: я хочу поговорить со своей кузиной. Мы не виделись пятнадцать лет.

— Какой у нее номер? У нее есть телефон?

— Этого я не знаю.

— Мне нужен номер.

— Послушай, дочь моя, сейчас я тебе все объясню. Слушай хорошенько, и я помяну тебя в своих молитвах. Мою кузину зовут Мариам. У нее глаза зеленые, как лужайка, а кожа белая, как молоко…

— Алло! Алло!.. Послушайте…

— Сначала ты послушай. Ты знаешь, где могила Дрисса Первого? Около университета? Так вот, поверни в первую улицу направо, пройди через квартал резчиков и окажешься перед двустворчатыми воротами. Это там. Ошибиться невозможно.

— Алло! Алло!

— Сейчас она, наверно, печет анисовые булочки. Наверняка даже. Кричи погромче, она глуховата, скажи, чтобы поторопилась, кузина ждет ее на другом конце света… Спасибо, дочь моя, я тебя целую, поболтаем в другой раз, а сейчас — сама понимаешь. Ведь мы с Мариам не виделись пятнадцать лет…

И через четверть часа она уже разговаривала со своей кузиной. Разговаривала так, как только одна мама умела, без всякого представления о времени — вдаваясь в воспоминания, разражаясь смехом, выспрашивая, как поживает кот их детства — тот, с рыжими пятнами, что ест одни овощи? О бедный Вельзевул! Да примет бог его душу… Я уверена, что он мурлычет с ангелами в раю… Как ты сказала? Шестеро детей? А! Три мальчика и три девочки? Я и не знала, Мариам… Прекрасно! А мои обучаются варварским языкам… У них французские рты, греческие носы и английские глаза… Даже я, их мать, с трудом их узнаю… Скажи-ка, кузина, ты помнишь легенду о Саломоне? Ну, о волшебнике, который говорил громовым голосом?..

Она разговаривала по телефону до поздней ночи, выскребая из памяти общие воспоминания, как нищенка — миску с даровой пищей; справлялась о подробностях жизни родного города, о жизни его обитателей, о дальних родственниках, домах, происшествиях, цвете неба, течении рек и ручьев; рассказывала Мариам самые невероятные истории о нашем квартале, о Касабланке, обо всем на свете. В своей оригинальной интерпретации международных событий она ссылалась на достоверный источник: мсье Ктё… Как, ты не знаешь мсье Ктё? О бедняжка… Нет, я не могу разбудить его сейчас, он отдыхает…

Время от времени, через определенные промежутки, как заунывный припев, раздавался голос телефонистки: «Вы кончили?»

Но мама немедленно ставила ее на место.

— Что? Нет, я не кончила. Ты меня все время прерываешь. И потом, должна тебе сказать, дочь моя: стыдно подслушивать чужой разговор. Разве мама не учила тебя хорошим манерам?

— Но, мадам, вы занимаете линию уже два часа. Это вам будет стоить целое состояние.

— Как? Как? Я должна тебе платить за то, что разговариваю? В какое время мы живем? Разве я у тебя что-нибудь просила? Всего лишь пойти позвать мою кузину. И ты спрашиваешь с меня за это целое состояние. Ты слышала, Мариам?..

Отец заплатил за разговор. Так же, как платил он, не проронив ни слова, и за все последующие. Возвращаясь из лицея, я находил маму в гостиной. Многоголосье мсье Ктё вздымалось, как прилив, но мама была невозмутима. Улыбаясь и прихлебывая мятный чай, она вела нескончаемые телефонные разговоры с кем-нибудь из своих бесчисленных телефонных собеседниц. Она, не стесняясь, звонила людям, жившим в разных концах страны, людям, которых никогда в жизни не видела, и все они становились ее друзьями.

Телефонистки тоже теперь ее знали, а она называла их по имени, справлялась об их здоровье, была в курсе их затруднений и надежд. Она могла преподать мне людскую географию куда лучше, чем все учебники и учителя. Не выходя из дому, она завязала сложные личные связи, которые с каждым днем все ширились. И чувствовала себя как рыба в воде. Кончилось ее одиночество, а вместе с тем и вековое одиночество многих других. То была форма живого человеческого общения, как до изобретения письменности. Живая устная газета. Весьма действенная.

Перед вечерними известиями мама на секунду опережала голос диктора, собиравшегося сообщить местные новости.

— А сейчас, держу пари, ты расскажешь о пожаре, который в десять утра произошел в доках… Ага! Что я говорила, мсье Ктё?

Накрыв голову шалью, мама спала днем во внутреннем дворике, под чахлым пожелтелым бананом, который никогда не приносил плодов, зато давал немного тени. Линейкой и угольником я измерил ее ступню, чтобы определить, какой размер обуви ей нужен. Наджиб записывал цифры на стене.

— Длина: двадцать два сантиметра.

— Записано, умничек.

— Ширина в подъеме: девять.

— Так, девять.

— Ширина пятки: пять сантиметров.

— Пять. Дальше?

— Все. Подведи черту и сложи.

— Идет! Господи помилуй!.. Эй! Послушай, умничек, ты часом не ошибся?

— С чего ты взял?

— У меня получилось тридцать шесть. Не станешь же ты утверждать, что у нее нога длиной в тридцать шесть сантиметров? Да она же умещается у меня на ладони!

— Я тебе толкую о номере ботинок, урючная ты башка. Ее размер — тридцать шесть.

— А-а!

Видимо, я его не убедил. Это было заметно по тому, как задумчиво он чешет затылок своим острым указательным пальцем. Уходя, он прихватил один из остроносых шлепанцев мамы и сунул его на всякий случай в карман.

В четырнадцатом по счету обувном магазине мы наконец нашли то, что искали весь день: такие дамские туфли, какие должны были понравиться маме — кожей, цветом и формой, — и, кроме того, понятливого человека, который оседлал разом две цивилизации и тройным галопом промчался по полю коммерции, без малейшего труда, на лету берясь угадать по величине кустарных шлепанцев размер готовой современной обуви. У него был нахлобученный на лоб берет, золотые зубы и множество ручек в нагрудном кармане пиджака. И улыбка парламентария.

Я ваш друг, ваш отец, разве не так? Торговый дом основан в одна тысяча девятьсот девятнадцатом году. Солидный, порядочный, с полной гарантией. Переходит от отца к сыну. Никогда никаких жалоб, честное слово! Качество товара первый сорт, экстра, цена оптовая, обратите внимание! Смотрите сюда, друзья мои. Товар для принцессы, кто станет спорить? Будете искать по всему городу, по всей Франции, в немецких странах, у греков — нигде не найдете ничего подобного. Исключительный товар! Из животика крокодила-сосунка, ручная работа, обратите внимание! Пощупайте, не стесняйтесь — ну не мягкие ли? Прочные, супер-люкс, честное слово!..

Наджиб отрицательно покачал головой. Я тоже. Нам не нужны были крокодилы, ни живые, ни мертвые, ни изрезанные на куски. Нам нужна вот эта модель, выставленная в витрине. Туфли на высоком каблуке, красные, лакированные, в которых лучи заходящего солнца отражались, как в зеркале. Они манили нас издалека, с самого угла улицы светили нам, как маяк. Я уже представлял себе маму с искрящимися ногами. Это было как раз то, что она любит. Сверкающая радость повсюду, от самых подошв ботинок.

Хозяин снял свой берет и принялся им обмахиваться, не спуская с нас глаз. Он сделал нам красивый сверток из глянцевой бумаги, перевязанный красной ленточкой, уступку в цене и два подарка: металлический рожок и сердечное рукопожатие. Он провожал нас, стоя на пороге лавки и ковыряя в ухе. Улыбка его погасла — ведь мы лишили блеска его витрину.

После долгих препирательств мы купили и платье. Продавщица обращалась с нами, как с детьми, заблудившимися в лесу, и задавала столько вопросов, что у Наджиба терпение лопнуло.

— Мадам или мадемуазель, — прервал он ее, отчеканивая слова по слогам, потому что не выпускал изо рта жевательную резинку, — послушайте: нам вовсе не нужно вечернее платье! И платье для коктейлей не нужно. Хотя я и не знаю, что это такое. Если бы речь шла о нас с братом, мы бы взяли штаны или рубашку не глядя. Но это не для нас. Это для женщины, какие встречаются раз в сто лет. У нее свои вкусы и свои представления, можете мне поверить. И я люблю ее больше всего на свете. Я хочу купить ей платье. Да, платье! Простое и безупречное, как она сама. Ей не нужны оборочки и финтифлюшки. Никакого декольте. Платье должно быть с закрытым воротом, длинными рукавами, с пуговками, а материя строгая и веселая одновременно, с птицами или цветами. Юбка прямая, до щиколоток. Размер такой: длина примерно вот досюда, — он указал на свой пупок, — а ужина, как у моего тощего брата, — он толкнул меня в бок. — Найдется у вас такое платье или нет?

Конечно, у нее нашлось. Она мгновенно уложила его в картонку.

— А что к нему? — спросила она. — Перчатки?

— Нет, — сказал я. — Шляпу. Но бесполезно ее искать. Пока еще не придумали фасона шляпы, которую она согласилась бы надеть.

— Точно, — подтвердил Наджиб. — Мы придем к вам за шляпой в апреле тысяча девятьсот семьдесят второго года. Обещаю.

На другой день было воскресенье. Отец проводил его на ферме в десяти километрах от города, у самого океана. Компанию ему составлял лишь табун диких лошадей, а вокруг простиралось несколько гектаров яровых хлебов и ячменя, еще плантация помидоров, столетние кактусы да звенящее одиночество, заполненное пронзительным стрекотанием цикад и неумолчным рокотом прибоя, одиночество — под опрокинутым куполом неба, пылающего тысячами солнц.

Мы слышали, как он отъезжал на заре в тильбюри, запряженном конем рыжей масти: ход коня был легок, колокольчики на его сбруе звенели так серебристо! Когда с наступлением ночи он возвращался, мы издали узнавали о его приближении: от голубизны небес звон колокольчиков переливался множеством изумрудов. Когда я распрягал коня в конюшне, пристроенной к дому, конь не смотрел на меня, не глядел он и на кормушку: мысли его были и всю неделю будут там, с дикими лошадьми — его собратьями, живущими на свободе. Я спрашивал себя: почему же нет свободы у мамы? Каждую ночь я громко повторял это, уткнувшись в подушку: станут же когда-нибудь и люди тоже свободными! Наджиб не говорил ничего: он пил пиво, чтобы заснуть.

Заря еще не разогнала ночных призраков, когда мы с братом поднялись. Мы разбудили маму, приготовили ей завтрак, причесали ее, одели, обули и дали ей в руки ее стальное зеркальце, чтобы она могла сама полюбоваться собой. Но она гляделась в наши глаза. Растроганная, она не произносила ни слова. Мы тоже. Мы ее не узнавали. Это была как бы и не наша излучающая спокойствие мама со своим с детства привычным нам обликом марокканской женщины.

Каблуки сделали ее выше, облегающее платье подчеркнуло женственность ее фигуры. Мы вдруг обнаружили, что у нее стройные ноги, тонкая талия, грудь, бедра — до сих пор скрытые платьями традиционного покроя, сшитыми ею собственноручно. Мы почувствовали необъяснимое смущение.

Она стояла перед нами не двигаясь, мы тоже замерли, испытывая то состояние, когда ничто не может быть выражено словами, да даже и мыслями, слившись, точно по уговору, чувствами. Стоило мне улыбнуться, как улыбка перекочевала на лицо Наджиба, раздвинула мамины губы. Медленно, постепенно. Потом взрыв смеха разрядил нашу напряженность.

— Ну-ка, — сказал брат, — повернись, мамочка. Сделай шаг вперед.

Она попробовала шагнуть и чуть не упала. Из-за высоких каблуков. Она никогда не носила ничего, кроме шлепанцев или босоножек, когда принимала гостей. А чаще всего вообще ходила босиком.

— Не получается, — сказала она разочарованно. — Эти туфли не для меня.

— Попробуй еще. Ты скоро привыкнешь. Ну, доставь нам удовольствие. Пройдись немножко.

Она верила нам и хотела продлить наше восхищение. Смело бросилась вперед, но споткнулась и замахала руками, чтобы сохранить равновесие.

— Ничего не поделаешь, — сказала она, чуть не плача. — Такие красивые туфли. Мне нравится их цвет. Европейцы, которые их сделали, достойны похвалы. Но они не знают, какие у нас ноги. Понятия не имеют.

Она еще прошлась немножко под руку со мной, потом — поддерживаемая за талию рукой брата, потом одна. Она то стремительно наклонялась вперед, как старый морской волк, ведущий судно сквозь туман. То отскакивала вбок, как крайний нападающий в регби. Она шла вприпрыжку, неуверенно, как полуторагодовалый ребенок, который учится ходить на глазах восхищенных родственников.

— Ну, еще! Молодец! Браво!

Обескураженная, она сняла туфли, присела на корточки и расплакалась. Наджиб взял ее руки в свои, подул на них, потер ладонью о ладонь.

— Не плачь, мама! Это пустяки, — вскричал он, хватая туфли. — Я в пять минут все улажу. А ты не стой, как кипарис на кладбище, — заорал он на меня, — не жди манны небесной или наития свыше! Беги завари чаю своей родительнице!

Когда он вернулся, туфли были уже без каблуков. Их спилил один из его многочисленных дружков по уличным похождениям и обменам, обычно снабжавший его пивом, у него нашлась и пилка, пригодная для столь тонкой работы.

Нужно ли пояснять, что мама уже не теряла равновесия, обутая в туфли западной цивилизации, но с поправкой, внесенной марокканским кустарем. Стоит ли прибавить, что она даже ходить стала, слегка покачиваясь? О, совсем легонько, воздушно, как парусник, выходящий в открытое море. И роста она стала почти прежнего. Если бы не платье, перед нами была бы наша привычная мама. Обычная.

— А теперь, — сказал Наджиб своим гулким басом, — где ключ?

— Какой ключ? — спросила она.

— Самый обыкновенный, который всовывают в замочную скважину входной двери. Он делает щелк-щелк: поворот направо — заперто; поворот налево — открыто.

— Да, — сказал я. — Мы приготовили тебе небольшой сюрприз. Ты пойдешь с нами.

— Но… Но это невозможно.

— Нет, возможно, — ласково сказал Наджиб. — Как ты думаешь, зачем мы купили тебе такое красивое платье, а? И красивые туфли, а? Ну-ка, братец, бери ее за одну руку, а я возьму за другую. Готов? Раз-два-три — пошли!

Мы потащили ее в переднюю.

— Дети… Послушайте, дети…

— Нет, мадам. Я ничего не слышу. И брат мой тоже. Ведь правда же, у тебя тоже заложило уши?

— Действительно, я оглох, — согласился я. — Как странно: я всегда подозревал, что родился с ушами, залепленными воском, но до сих пор не обращал на это внимания.

— В точности как я, — подхватил Наджиб. — Только у меня уши еще и зацементированы, ха-ха-ха!

Мы открыли дверь и выскочили на улицу, увлекая маму, как если бы она была мятежником, зажатым между двумя блюстителями порядка.

— Но что скажет ваш отец?.. Нет-нет, я не могу… Ради бога… Прошу вас, дети… Я ненавижу сцены… Они мне чужды. Вернемся скорее домой… Вы отлично знаете, что я ни разу в жизни не выходила из этого дома, — говорила она то возмущенно, то жалобно, то почти шепотом.

— Ну и что же, — со смехом возразил Наджиб, — а теперь все переменится. Повернись спиной к этому старому дому и обветшалому прошлому! Шагай вперед! Гляди вокруг, открой глаза, которые бог тебе дал от рождения. Этот мир принадлежит и тебе тоже. Он прекрасен, не правда ли? Скажи ей, умничек!

— Гм!

— Разве ты не удивлен? Разве ты видел раньше этот квартал?

— Какой квартал? Ах, этот?.. Нет, никогда не видел. Он как-то незаметно вырос. Ты слышал, как ночью работали строители?

— Я? Да откуда ты взял? Я же спал… Эй! А это что? Ты ее знаешь? — Он показал на бакалейную лавку, где мы постоянно покупали продукты.

— Нет. Ей-богу, нет. У них, наверно, есть машины и краны, которые строят бесшумно. Да здравствует прогресс!

— Как светит солнце! Ты когда-нибудь видел солнце и открытое небо?

— Я? Нет. Я узник, переходящий из одной тюрьмы в другую: из дома в лицей и обратно, а все остальное время я ищу солнце в старых книжках.

Мы держим ее под руки, и по тому, как она двигается, понимаем, что она вся превратилась в зрение и слух. Впечатления переполняют ее. Цвета слишком ярки и уже на углу улицы повергают ее в своего рода астигматизм, но она продолжает машинально идти вперед, высоко подняв голову, выпрямив спину, медленно передвигая ноги, трепеща не перед лицом человеческих существ с их разросшимся городом, а перед стаей диких львов, населяющих ее воображение. Но она бесстрашна: она не уклоняется от битвы. Шум базара взрывается, как раскат грома, над ее головой, движение толпы обрушивается на нее, как ливень. Она идет вперед, не говоря ни слова. Дуновение свободы, луч солнца, играющий на медном диске, познание того, что раньше было и могло бы остаться ее «я», приходит постепенно, робко, без лишней спешки и нажима.

За крытым рынком есть парк. Парк моего отрочества, где я скрывался, прогуливая уроки. Мое убежище. Единственное место, где я мог читать воспитавших меня поэтов. Верлен в этом саду не написал бы ни строчки. Как знать! Ведь я-то именно там некогда пробовал писать. Но тогда я еще не начал жить.

Мама обнимала, гладила, целовала все деревья парка — смоковницы, пальмы, кедры, сосны, эвкалипты. Она обнимала их, целовала по очереди, разговаривала с ними, и они ей отвечали, смеялись и плакали вместе с ней, тому порукой птичий хор в древесных кронах, слившийся в единую гармонию с запахами земли, тимиана, молочая и воспевавший, между небом и землей, пламеневший закат. Столько зелени! Столько зелени сразу! И такая свобода!

Мы с Наджибом сели на скамейку, достали карты и начали играть в покер, не спеша, не жульничая, почти не глядя в карты — не отрывая глаз от этой женщины; она разулась и, передвигаясь по лужайке с легкостью тени, направилась к жемчужно журчавшему среди мимоз и огуречника ручейку.

Там она и уселась на траве, опустив ноги в воду. Она сорвала целую пригоршню травы и сжевала стебелек за стебельком вместе с корнями и перегноем. Взгляд ее был устремлен далеко-далеко, не за горы и деревья, а за тот, другой горизонт, за которым скрылось ее детство. Вырванная оттуда в пору, когда еще играют в куклы, она была удушена законом и долгом. На ней женился умный, зрелый мужчина, который умел превращать пустыри в твердую валюту, умел заставить свое закосневшее окружение взыграть нефтяными фонтанами. Этот мужчина, представлявший собой цвет эпохи, являвшийся столпом порядочности и нравственности, в отношении своей жены следовал лишь древним обычаям. Запер ее в своем доме сразу же после свадьбы и так и держал до этого вот дня, когда мы силой вывели ее на волю. Она никогда не переступала порога мужнина дома. Подобная мысль даже не приходила ей в голову.

Птицы умолкли, деревья затрепетали в объятиях бриза, поднимающегося вечером с моря, он рассеивает грусть и злобу, умиротворяет живые существа и природу. Мы спрятали карты, не пытаясь выяснить, кто выиграл партию. Подойдя к маме, мы хотели помочь ей встать, но, прежде чем подняться, она выпила глоток воды из ручья, зачерпнув ее в горсть.

Наджиб надел ей один туфель, я — другой. Когда мы выходили из парка, на аллее, между небом и землей, вдруг зажглись фонари. Мы заметили при их свете на платье мамы зеленое пятно — пятно от травы, на которой она сидела.

Это был ее первый секрет. Она запрятала его подальше, как платье в сундук. И если вечером в конце ужина — убрав со стола и принеся стаканы с дымящимся чаем — она проговорилась, произошло это помимо ее воли. Отец рассуждал об интенсивном огородничестве, химических удобрениях и «необходимости пересмотреть в свете индустриального развития общества, переживающего коренные изменения, всю агрокультуру в целом». К кому он обращался? Не к своим детям. Мы с Наджибом обязаны были интересоваться только одним: учебой. И проявлять уважение к миру старших, молчаливо присутствуя на трех ежедневных совместных трапезах.

— Американский экспедиционный корпус высадится в нашей стране, чтобы оказать помощь одним своим европейским собратьям и уничтожить других европейских собратьев. Начинается новая эра. Что бы ни сулило нам будущее, с прошлым покончено. Все нации будут стремиться к мировому господству. Война не затевается с филантропическими целями. За все надо платить, даже за благодеяния. И хотя этот гигантский конфликт нас непосредственено не касается, кто знает, что будет с нами после войны? Не говоря уже о разделе влияния, даже о политических последствиях, наши вековые устои, наша социальная структура и мировоззрение будут поставлены под вопрос, могут оказаться поколебленными, а то и опрокинутыми. Волны новых подрастающих поколений придут в действие, их поступки и мысли будут продиктованы не цивилизацией и культурой или гуманизмом, стремлением ко всеобщему благоденствию, а бешеным ростом экономической конкуренции, свирепой погоней за усилением торгового оборота, производительности, а также связанных с ними стачек и насилия…

Мама сидела напротив него: неизменная слушательница. Она держала голову прямо и прямо смотрела ему в глаза, излучая всем своим видом добрую волю — будто стакан, который она подносила ко рту, был полон до краев не чаем, а политической экономией. К чему это могло привести? Время от времени она делала глоток, дуя, чтобы не обжечься, на абстрактный напиток, и, как бы поддакивая, кивала головой, а глаза ее все расширялись, и взгляд становился все задумчивее.

— И деревья тоже? — спросила она.

— Какие деревья? — воскликнул отец. — Разве я о них говорил?

— О, нет! — в простоте душевной ответила мама. — Ты про них забыл. Расскажи мне о деревьях. Как они женятся, родят детей и почему поют на закате?

Он перегнулся через стол. И оказался лицом к лицу с женой.

— Скажи, о чем я говорил тебе последние четверть часа?

— Понятия не имею, — ответила мама. — Но я знаю, что ты не говорил ни о деревьях, ни о птицах. Даже и о ручейке не говорил.

— А? Хорошо. Прекрасно. Это все, что ты запомнила?

— Я в этом уверена.

— Я тоже. Слушай, я расскажу тебе басенку: обработав поле, я посеял зерновые, а урожай собрал полевыми мышами. Ты поняла?

— Да. Ну и что?

— Как ты объяснишь подобное чудо?

— Какое ж тут чудо? — возразила мама. — Всем известно, что в полях живут мыши. Они были голодные, съели зерно и расплодились. Я рада за них. Но я так и не знаю, откуда берутся дети у деревьев. И чем они питаются?

Наступило мертвое молчание.

— Благословен господь наш! — сказал отец, поднимаясь. — Я иду спать.

Так все это произошло: от удивления мама открыла рот, губы ее дрожали от обиды.

— Но что я такого сказала? Что я сказала?..

— Ничего, — прошептал Наджиб. — Не обращай внимания. Может быть, в будущем году с помощью американцев он посеет полевых мышей и соберет хлеб.

— Или деревья, — добавил я вполголоса. — Но ты тем временем храни наш секрет, ничего никому не рассказывай. А то пожнешь лишь ветер.

— Слушайте, дети мои! Вы же знаете свою мать! Разве я когда-нибудь выдаю секреты?

— О, нет! — воскликнул я. — Почти никогда.

— Всего пять-шесть раз из десяти, — сказал Наджиб. — С кем не бывает?

— Это были пустяковые секреты, — оправдывалась мама. — Какие-то мелочи. А настоящие, большие секреты замурованы во мне, как в могиле.

— Ну и прекрасно! — заключил Наджиб. — Пусть они там побудут до следующего нашего выхода.

— Когда? Когда?

— Скоро. Спокойной ночи, мамочка.

На другое утро она позвонила своей кузине. Рассказала о новом платье, о парке, о зелени, но все в отвлеченной, безличной форме, почти как философ.

— Алло, Мариам?.. Скажи-ка мне, вода, текущая не из крана, а неизвестно откуда и вьющаяся, как светлая змея, среди пестрых цветов и зеленой травы по камешкам и песку, что это такое?.. А, ручей!.. Ты видела когда-нибудь ручей?.. Слушай, кузина, а тебе случалось когда-нибудь, сидя на террасе, увидеть, как идут по улице европейские женщины в платьях, облегающих, словно кожа, и в туфлях на ходулях?.. Смешно, правда?.. Конечно, это красиво, я не спорю: как цветы на стебельках… Но как они могут целый день ходить по магазинам?.. Разве у них нет дома? Или они заблудились?.. Да, конечно, они ходят свободно куда хотят, и никто за ними не следит… Но я не понимаю одного… Если они так свободны, к чему им суетиться? Почему они бегают туда-сюда?.. Свободный человек должен быть неподвижен, как дерево, честное слово, так… А дом без стен и потолка, под открытым небом, весь в зелени, где живут деревья и цветы, как называется?.. Ах, парк, вот оно что…

Только-то. С каждым днем, с каждым часом ей становилось все труднее сдерживаться — секрет готов был вырваться наружу.

— Алло! Это Танжер?.. Да, моя дорогая! Как ты поживаешь?.. Давно я не слышала твоего голоса… По меньшей мере неделю… В твоем городе есть парк?.. Как? Даже несколько?..

Однажды утром, раскрыв тетрадь на уроке математики, я обнаружил там рисунок: два дерева — одно толстое и рослое, другое тощее, вроде меня, листья были тщательно вырисованы, и несколько желтых, розовых, голубых цветов посажено прямо на ствол, без веток. Между двумя деревьями фигурка: голова — кружочком, тело — как яйцо, а вместо рук и ног — четыре палочки. Мама, конечно. Она улыбалась.

Пришлось ускорить события. В следующий раз мы повели ее в кино. В один из тех довоенных «Колизеев» бедных кварталов, где представление шло непрерывно с полудня до полуночи и развивалось в двух планах — на экране и в зале. Особенно в зале. Молодые люди приходили группками, с гитарами (чтобы аккомпанировать в лирических сценах), петардами и рогатками (для ковбойских фильмов с драками); в непреодолимом стремлении развлекаться они запасались трещотками, свистками, пакетиками орехов. Все курили: киф, табак, трубку, сигары, какие-то неведомые мне смеси из трав.

Когда мы вошли, все зрители встали. Никогда не ходили сюда женщины. Все оглядели маму с головы до ног, потом, осмотрев моего брата вдоль и поперек, оценив его гигантский рост и ширину плеч, обескураженные и разочарованные, уселись на свои места. В перерывах между фильмами едва ли раздалось три свистка — я следил.

Возобновились разговоры, местами весьма оживленные, перемежаемые смехом и ругательствами: «Враки все это!.. Два туза… Перестань, луковая башка… И тут она ему сказала: «Убери коленку»… представляешь себе: коленку, ха, ха, ха!..»

Мегафонный голос, удивительно схожий с голосом нашего муэдзина, перекрыл шум.

— Говорит директор кинотеатра. Внимание, внимание, сейчас начнется фильм. Такого вы еще никогда не видели. Мировой боевик. Цветная американская суперпродукция, снято в Голливуде. Пришлось выложить за него доллары. Итак, внимание, дорогие сограждане! Ти-ши-на! И я вас предупреждаю: если кто-нибудь начнет бросаться пивными бутылками, помидорами, камнями, гнилыми апельсинами и попадет в экран, я сейчас же прекращаю демонстрацию фильма и никому не возвращаю денег. Вы меня поняли?

— Поняли, папаша! — взревел зал.

Сидевший рядом со мной толстомордый мальчишка сплюнул на пол и закричал фальцетом:

— Не тяни резину, дедуля!

Погас свет, и зал ухнул: ваааа-ах!

«Сын Шехерезады» (так назывался фильм) выступил из лилового горизонта, пересек пустыню на лошади с Дальнего Запада, остановился в оазисе, утыканном финиковыми пальмами с глянцево-зелеными листьями, спешился и показался нам во всем своем великолепии: ослепительно белые зубы под тонкими усиками, болеро тореадора, штаны корсара.

— Что это за привидение? — вскричала мама.

— Это восточный принц, — пояснил Наджиб, — герой фильма.

— Дуглас Фэрбенкс-младший, — раздался голос из глубины зала. — Головорез, который ловко владеет шпагой и женщин берет смеясь.

— Нет, мсье! — завопил толстомордый. — Это Эрол Флинн.

— Да замолчи ты, — сказала мама, — замолчи сейчас же!

Кто-то сыграл на мандолине ритурнель, зал раскололся надвое от громового ржания, в четырех углах взорвались петарды, сотни челюстей грызли орехи, в то время как из-за финиковых пальм вылезли арабы с лицами техасцев и нацелили луки на сына Шехерезады, который беспечно гладил шею своей лошади.

— Берегись! Берегись! — раздался пронзительный крик. — Они там! Они тебя убьют! Скорее! Прыгай на коня и беги! Скорее! Скорее!..

Это кричала мама. Среди хохота, потрясшего зал, я различил возмущенный голос:

— Гляди, что ты натворила, тетушка! Ты так громко завопила, что бедный Дуглас отвлекся и забыл про своих врагов. И теперь смотри, что получилось: его поймали, связали, он погиб!

Мама встала на кресло и в полутьме, среди шума и густого, как грозовое облако, табачного дыма смело вступила в перебранку.

— Невежа! Вы все невежи! Кто начал первый? Если бы вы сидели тихо и не хрюкали, как свиньи, этого не произошло бы. А теперь скажите мне, кто виноват? А?

— Ну-ка садись, мама, — сказал Наджиб. — Успокойся. Все еще уладится. Вот увидишь.

Но не тут-то было. Наоборот. Голый до пояса, со смазанной маслом лоснящейся безволосой грудью, набриолиненной прической и гордо торчащими усами, наш герой был привязан к столбу на площади, кишащей народом, и огромный негр в набедренной повязке из леопардовой шкуры принялся сечь его кнутом.

Толстомордый мальчишка хихикал, зал ревел:

— Давай, Мамаду! Мсти за свою расу!

— Довольно, довольно, — умоляла мама, ломая руки. — Освободи его, Наджиб. Я тебе велю! Иди, ради бога. Ты сильный и можешь справиться с этим чудовищем. Иди, сын мой, я тебя буду благословлять до конца моих дней.

Наджиб не двинулся, но его вмешательства и не потребовалось. Появилась колесница, а в ней — принцесса с диадемой на голове. В очень легоньком купальном костюме из блесток.

— Иди сюда, малышка! — выдохнули сотни грудей под топот ног и хлопанье петард.

Деликатной ручкой принцесса отстранила палача

— Стойте! Стойте! — сказала она. — Я — Шехерезада! Я — его мать…

Узы распались, как по волшебству. Дуглас Фэрбенкс бросился в объятия Шехерезады, а мама аплодировала до изнеможения, в то время как мандолина за нашей спиной наигрывала танец живота.

— Спасибо тебе, — сказала мама. — Ты выполнила свой долг и спасла сына. Бог тебя за это вознаградит.

Она следила за всеми перипетиями действия переживала приключения героя так, как будто он был ее собственным сыном, превратилась в его око, глас, слух, совесть, она вскакивала, жестикулировала, не скупилась давать ему советы, а также критиковать и ругать других персонажей. А когда вся эта экзотическая мелодрама закончилась пышной свадьбой и в зале зажегся свет, мама в изнеможении, растрепанная, едва дыша, откинулась на спинку кресла.

В антракте, лакомясь конфетами, она рассказывала нам содержание фильма. Нам, своим детям, которые ничего не видели, ничего не поняли. Рассказывала по-своему. Задерживалась на отдельных деталях, переставила порядок сцен, выкидывая те, которые ей не понравились, силой воображения меняла содержание, претворяя голливудские реалии в неподражаемый плод своей фантазии, не имевший ничего общего со сценарием фильма: «В хорошей семье жил некогда молодой человек. Соблазненный дьяволом, он ослушался мать и отправился в чужую страну, где оказался в одиночестве, без друзей и без крова… Но добрая фея позаботилась о нем… Она подарила ему коня, на котором он мог пересечь горы и моря с закрытыми глазами и вернуться невредимым в родной дом. И тогда…»

Странная тишина заставила меня обернуться. Зрители столпились вокруг нас и, разинув рты, слушали. Они перестали жевать, пить, даже не курили.

— И тогда? — спросил какой-то пожилой мужчина. — Рассказывай, тетушка, рассказывай дальше.

Она рассказывала, вышивала по канве своего воображения, расцвечивая его приключениями. Когда снова погас свет, пожилой человек сел около нас.

— Вы снимаете фильмы, мадам?

— Фильмы? Нет. Почему вы спрашиваете? Что это значит?

— Вы должны писать сценарии, черт побери. Я мог бы одолжить вам киноаппарат, который купил на американской распродаже.

Следующий фильм был «вестерн» с шерифом, дилижансом и индейцами. У меня от него остался в памяти лишь один примечательный факт. По странному стечению обстоятельств вождя индейцев играл тот же актер, который сек кнутом сына Шехерезады. Ошибки быть не могло. Несмотря на грим, даже мама узнала его. А тут он опять поступил опрометчиво: во главе своего племени вышел из «резервации» — первая ошибка. Вторая — поднял томагавк войны и бросился в погоню за дилижансом белых. Несмотря на высокий рост, чего он мог достичь со своими полуголыми соплеменниками, вооруженными лишь луком и стрелами? У его противников были красивые мундиры, шляпы, высокие сапоги и кольты, заряженные немыслимым количеством пуль, точно попадающих в цель.

Мама смотрела, затаив дыхание, она не желала зла никому, она любила всех своих ближних. Но когда вождь индейцев верхом на лошади провалился в глубокую пропасть реки Колорадо, она произнесла надгробную речь:

— Помянем добрым словом лошадь! Пусть райские врата откроются перед ней! Ее ангельская душа предстала перед богом! А ты, мужчина, забыл, что посеявший зло пожнет бурю. Ты ударил человека, и бог тебя покарал. Но все-таки почивай в мире! Я прощаю тебя.

В ту ночь она долго не ложилась. Пришла в мою комнату и не давала мне спать до самого пения петуха. Все смешалось у нее в голове: два фильма, вымысел и действительность, романтика и насилие, собственное полузабытое детство и грубый, бурлящий мир, в который она теперь вступила. Сквозь узкую створку приоткрывшейся двери ворвался вихрь, с которым она пыталась справиться. Пыталась использовать даже и грязь жизни, как полезное удобрение.

Привыкнув считать по пальцам (это мой дом, и здесь я умру; это мой муж; это мой сын; это мой второй сын; а все остальное для меня не существует, абсолютно неведомо мне), привыкнув за тридцать пять лет жизни замыкаться в себе (мало мыслей, еще меньше слов, кое-какие воспоминания, много фантазий и снов), она всегда жила за завесой молчания, и единственные темы, затрагиваемые в разговоре с тремя чужестранцами, разделявшими ее кров, были: хозяйство и еда. Одиночество она ощущала тем острее, чем полнее загружала себя домашними обязанностями: она молола, просеивала зерно, месила тесто, лепила и выпекала лепешки, мыла полы, чистила ботинки, стряпала, играла на тамбурине, плясала босиком, рассказывала нам сказки, чтобы нас развеселить, гоняла мух, стирала белье, заваривала чай, пекла пироги, шутила, когда мы впадали в уныние, гладила белье, вышивала и никогда не жаловалась, — никогда. Ложилась самой последней, вставала до света — и все время внимала нам. Почему же при этом она чувствовала себя несчастной? Да потому, что счастье приходит лишь вместе со свободой.

И вот единым махом внешний мир и неистовство свободы скопом обрушились на нее, как буря в период равноденствия, и она, боясь потеряться в вихре событий, утратить свой привычный облик, сжала зубы и цеплялась за те немногие исконные привычки, которые составляли доселе ее жизнь. Она понимала, что мы стараемся помочь ей разбить сковавшую ее скорлупу раковины, хотим освободить ее личность из-под напластований ржавчины. Она была нам благодарна за нашу любовь и сочувствие, рада была бы дорасти до своих лет. Хотела, чтобы в ее тридцатипятилетнем теле поселилась тридцатипятилетняя душа. Но почему?

В ту ночь все ее вопросы, все недоумения сводились к одному: почему? Она стремилась не узнать, но понять, жаждала не иметь, обладать, а всего лишь — быть, существовать.

Всю ночь говорила она со мной. А я слушал. Первый раз в жизни. Аргументы, причины, абстрактные выводы ее не убеждали. Не потому, что мозг ее атрофировался в одиночестве, а просто она не воспринимала ничего, не наполненного истинным содержанием, — и даже самые простые слова имели для нее смысл только в том случае, если это был смысл-запах, смысл-цвет, осязаемый, ощутимый смысл.

Тщетно выуживал я слова из родного языка, приспосабливая их к своим мыслям и переводя на терминологию детства, — я не мог найти того, что было нужно ей. Для меня слова имели один лишь смысл — тот, что обращается к рассудку. Рассудочные, обесчеловеченные и обесчеловечивающие. Некогда живые, ныне ставшие лишь элементами письменной культуры, подобно той литературе, которая возносится над жизнью и ставит людям в пример для подражания возвышенных героев вместо того, чтобы спуститься к безымянным миллионам. Цивилизация из года в год, от войны к войне теряла свою одухотворенность и гуманизм. Нет-нет, я не нашел человечных слов, чтобы ответить человеческому существу — своей собственной матери, чтобы утишить ее боль — подобно тому, как гасят огонь пожарным шлангом. А ведь мы тоже способны воспламеняться. Где же та вода, что была бы здесь пригодна?

Я не сумел ей ответить. И — к лучшему. Да, тем лучше. Инстинктивно я обнял ее, посадил к себе на колени и стал баюкать. Молча. Пока она не уснула.

Однажды вечером я затащил ее на бал по европейской моде — где она вальсировала в венке из померанцев. Дамы сидели на диванах, перед ними стояли на низких столиках графины с оранжадом, лежали турецкие сигареты. Мама разулась в этом буржуазном салоне, где она продемонстрировала танцы собственного изобретения, тонко реагируя на каждую музыкальную фразу, а Наджиб нес в саду охрану на случай, если бы появился отец, и от нечего делать беседовал с хозяйской собакой. Маме аплодировали кончиками пальцев — это прелестно, прелестно!

Потом последовала ярмарка — гирлянды разноцветных лампочек, гонки на крошечных автомобилях, манеж, рекламы, крики зазывал, звуки шарманки, ларьки, тиры: мама каталась на карусели верхом на деревянном поросенке, спустилась с горки по гусеничной цепи, смеясь, взвизгивая от страха и радости, с развевающимися по ветру волосами испытала головокружительный подъем и спуск на чертовом колесе. Я опускал монеты в автомат-лотерею, яростно тряс его, но не выиграл ничего. Наджиб беспроигрышно стрелял из пистолета, из лука, бросал в цель тряпичный мяч: возвращаясь домой, мама прижимала к груди кукол и плюшевых медведей.

Наконец пришел черед карандаша, тетрадки, грифельной доски, куска мела и изобретенного мной наглядного метода обучения, на который мне, увы, не удалось получить патент. Гласные у нас были мужчинами, согласные — женщинами, они объединялись, составляя пары. Если на пять несчастных гласных приходилась такая уйма согласных, вина здесь была не моя, а женоненавистнического общества. Да, таким-то вот образом мы познакомились с полигамией еще на уровне алфавита. Задолго до грамматических правил, а также познания социальных законов и культуры.

Она училась жадно, записывала слоги и слова на тыльной стороне ладони, и, даже приготовляя свои неподражаемые рагу, она, поглядывая на свои руки, шептала скороговоркой:

— Да, теперь надо добавить соли. Эс, о, эл, и. Соли. Так пишется «соль».

Рассмеявшись, она рассеянно высыпала целую солонку в жаркое. Я съел его единолично: с тех пор ни во Франции, ни в Югославии, ни в Канаде мне уже не привелось испробовать ничего подобного.

Из всех наук она предпочитала историю — за то, по ее словам, что «она битком набита всяческими историями». Она забрасывала меня вопросами.

— Начиная с Адама и Евы, каждый мужчина и каждая женщина, жившие на земле, любили, страдали, пережили каждый свою историю, достойную быть узнанной. Так вот, сынок, ты и расскажи мне все с самого начала. Я тебя слушаю.

Я сообщал ей даты, сведения о мирных договорах, знаменитых битвах.

— Нет, не надо про войну, не надо дат. Когда вы с Наджибом деретесь, разве я это запоминаю? Нужно ли сохранять для потомства память о кулачных ударах? Расскажи мне истинную сущность истории, ну, я не знаю… Какой-нибудь период, когда нация, народ или отдельный человек действительно что-то сделали, я хочу сказать, что-то хорошее. Должна же была существовать эпоха, когда собаки братались с кошками, а бог с людьми.

География ей тоже нравилась: столько народов — и у всех свой язык, свой образ жизни! Мне приходилось импровизировать, осторожно обходя трудности и горные вершины, объединять историю континентов, проводя аналогию с уже известными ей предметами, находить доступные ее пониманию эквиваленты для таких понятий, как обледенение, демография, миграция.

На рулон старых обоев она наклеивала картинки: Ангкор, пирамиды, Эйфелева башня, Лондон, Страсбургский собор… Открытки были приложением к плиткам шоколада. С тех пор мне такой шоколад не попадался.

Я объяснил ей строение человеческого тела. Ее тела. Со спокойным упорством я читал книги, не подходившие мне по возрасту. Все, что находил. Брал у соучеников по лицею и в городской библиотеке необходимые мне медицинские энциклопедии и монографии. «Смотри, мама, смотри!» Запреты, стыдливость, стеснительность постепенно отступали перед моей настойчивостью, я ссылался на бога, в которого она искренне верила: разве бог мог бы создать тело и органы, которых следует стыдиться? Морфология, физиология и цветные таблицы довершили дело. Помогли также и не совсем приличные анекдоты, присоединенные к случаям из собственной практики, которые, заливаясь хохотом, рассказывал брат. В тридцать пять лет мама наконец поняла, откуда и почему у нее менструация. Раньше она думала, что это ее «личное» заболевание, которое надо скрывать ото всех, даже от мужа.

Я упорно старался прорубить брешь в сковавшей ее оболочке невежества, предвзятых идей и понятий, у которых она находилась в плену. Ведь даже моллюск в период мутации покидает свою раковину. Почему же она не сумеет? Люди могут родиться в одной стране, жить в другой и умереть в третьей. Земля обширна и принадлежит всем. Моллюски это знают — да, даже моллюски.

День за днем я заставлял ее пересматривать собственное прошлое. Если она из него выкарабкается, ее внутренняя близорукость превратится в орлиную зоркость. Она сможет взглянуть на все критически. Последствия меня не интересовали: я поступал так из любви к ней. Она отбивалась, но я не давал ей передышки.

Наджиб всегда был под рукой, готовый разрядить атмосферу своим гомерическим хохотом или предупредить нас о приходе отца: тогда мы спешно убирали книги, таблицы и прочие улики. Но отец был так поглощен расширением своих дел (ферма, недвижимость, банк, производство), что не замечал разительных перемен в своей жене. Он давно привык к статичной, постоянной неизменности подруги своей жизни и, поскольку сам был вполне счастлив с ней, не видел причины, почему бы и ей не быть счастливой? И потом, он часто находился в разъездах, оставляя нам свободное поле для наших действий.

У Наджиба все было сверхмерно: радости, увлечения, аппетит. Ради мамы он совершил сверхмерный поступок: продал свои книги, портфель и перестал ходить в лицей.

— Ха-ха! Прощай, зубрежка, — сказал он.

Среднее образование (техническое и экспериментальное тоже) он завершал на улице в компании дружков. В «антишколе», по его определению. Но он продолжал интересоваться поступательным ходом цивилизации: читал газеты, в которых опровергались учебники. Отец твердо верил, что Наджиб переходит так же, как и я, из класса в класс: школьные дневники с отметками были тому доказательством — их мастерил, заполнял и подписывал один из дружков Наджиба, специалист по подлогам. Он ставил ему хорошие отметки — лучшие, чем мои, давал великолепные характеристики: «Защищает младших… Услужлив… Первая премия за гантели и поднятие тяжестей…» Вот Наджиб и получал от отца на карманные расходы большие суммы — в награду.

Он купил автомобиль и, как только отец уезжал по делам, катал маму по всему городу. Отец узнал правду, только когда я получил степень бакалавра, а Наджиб — нет. Но было-уже слишком поздно: сын вымахал больше двух метров ростом и научился методам самообороны в своей «антишколе». («Хулиган!»— сказал ему отец. «Согласен, я хулиган. А ты, ты-то кто такой?»)

Наджиб стал нашим фактотумом, нашим казначеем, маминым телохранителем: когда мама делала успехи, он выдавал награды, открыл ей счет в банке — до этого у нее гроша своего не было! Если у нее получались задачки на десятичные дроби, он учил ее новой карточной игре: она любила играть, но ненавидела черные масти и старалась как можно скорее от них избавиться, даже если это были козыри, впрочем, чтобы доставить ей удовольствие, мы так жульничали, что она всегда выигрывала.

Иногда брат басом бранил маму за плохие отметки — но тотчас же брал на руки и подкидывал к потолку.

— Не плачь, мамочка, в следующий раз у тебя выйдет лучше. Пойди отдохни.

Мои товарищи жили в богатых кварталах, играли в теннис, разговаривали о литературе и философии. В их семьях маму принимали гостеприимно, с радостью. Но она чувствовала себя там, словно на скамье подсудимых. Ей не о чем было говорить ни с молодыми людьми, ни с их родителями. Пусть она становилась там центром внимания: все ее находили красивой и очаровательной, но она-то не любила ни шерри, ни игры в монополию.[8]

— Это и есть твой мир? — спрашивала она меня по пути домой. — Почему они стесняются проявлять свои чувства и держат других людей на расстоянии?

— Нет, мама, ты ошибаешься. Они не так уж сильно отличаются от нас. Просто они выросли в более холодном климате. Еще несколько уроков, и ты все поймешь.

— Но почему они распоряжаются нами? Здесь? У нас? Ты можешь мне объяснить?

— Не знаю. Таков ход истории. Помнишь, мы изучали движение океана: приливы сменяются отливами.

— Тогда пусть поскорее отливают от нас!

Дружки Наджиба были из другого теста. Он тщательно отсеивал их. Из его банды изгонялись все папенькины сынки, задавалы, интеллектуалы. «У этих, — говорил он про последних, — все в голове, ничего в теле». Два-три апаша, готовые отдать за Наджиба жизнь, один раввин — король покера, несколько механиков, профессиональные безработные, официанты, продавцы газет, подпольный адвокат, полицейский комиссар, связанный с преступным миром, — все они были люди действия и твердых убеждений, все самородки, порвавшие со своей средой. Разумеется, и женщины: танцовщицы, барменши, одна прорицательница, одна учительница, насколько я мог об этом судить, она же была и любовницей моего брата, две парикмахерши, чемпионка дзюдо, с десяток билетерш, которые пускали его в кино без билета — брат расплачивался с ними поцелуями (он способен был поцеловать даже кобылу) и своим заразительным смехом. Эти мужчины, женщины и подростки были выходцами из самых разных слоев общества: через них Наджиб знал изнутри всю жизнь города со всеми ее драмами, радостями и страстями. Он был подлинным горожанином, всей плотью и кровью, до мозга костей впитавшим атмосферу родного города.

В своем автомобиле, производившем адский шум, он возил нас с мамой из таверны в притон, с пляжа в казино, из трущобы в гараж. Сидя на верстаке, болтая не достающими до полу ногами, с косичками за плечами, мама наблюдала, как механик собирал по частям мотор, менял колесо, затягивая болты. Она постигала основы механики по несложным объяснениям моего брата.

На центральной электростанции Наджиб объявил маме, что волшебства не существует, что мсье Ктё «старая побасенка для суеверных кумушек» (я привожу его дословные выражения), а что в действительности «существует электричество, от которого зажигаются лампочки и поступает звук в радиоприемник». Если она ему не верит, может спросить у стоящего рядом с ней инженера — это он и его товарищи с помощью машин дают городу электричество.

У него всюду был ход, он отвел ее и на государственную радиостанцию, познакомил там с диктором — подлинным мсье Ктё. Она не хотела верить, рассердилась, чуть не дала Наджибу пощечину: «Этот старый лысый тип со вставными зубами, морщинистой кожей и плаксивыми глазами — мой мсье Ктё?»

— Птичка тоже строит гнездо постепенно, не сразу, — сказал Наджиб. — Не огорчайся, мама, мы для тебя тоже приготовили гнездышко и яички в него положили: в один прекрасный день ты вылупишься.

И мы присутствовали при ее рождении. Она открывала суровую правду, приспособляя ее к своей натуре, отделяла зерна от плевел, в меру своей способности к ассимиляции отбрасывая немного того, немного этого. Иногда протестовала:

— Почему делают хлеб только из одной белой муки? А звук? По-моему, хлеб станет вкуснее, если добавить немного звука, — уверяла она.

Мы давали ей деньги, объясняли, как ими пользоваться.

— Нет, мама, то, что этот банковский билет больше, не значит, что он дороже стоит — наоборот. Смотри! Ты же теперь умеешь читать. Смотри, что написано в уголке.

С сумкой под мышкой она (которой отец всегда обеспечивал доставку товаров на дом: сахар, чай, мясо, овощи, фрукты, масло, мед, хозяйственные принадлежности) с головой окунулась в потребительское общество и стала весьма анархической потребительницей. Она покупала что попало. Все, что было ей еще незнакомо. Протягивала торговцу деньги и с неподражаемой естественностью говорила: «Дайте мне на это что-нибудь».

— Что это такое? — спрашивал отец за обедом.

— Ах, это? — поспешно отвечал Наджиб. — Это один товарищ с рынка мне подарил. Банка мясных консервов.

— Я никогда не ем консервов. Отдай собакам.

— Ладно, папа. Я сам съем.

Это была свинина. Брат обратился за помощью к одному из своих дружков, у которого был велосипед с коляской. Каждый день в определенный час он подъезжал к дому и забирал большую часть вчерашних маминых покупок, чтобы их перепродать — или обменять на сахар, оливковое масло, бутылки лимонада.

Мама открыла людей, ранее ей неведомых. Тех, кто не относился ни к миру ее детства, ни к окружению моего отца. Это было полезно для нее. Не то чтобы она опустилась — ее непорочность помогла бы ей пройти через войну, не услышав ни одного выстрела. Но эти подонки и хулиганы и их жестокая жизнь помогли маме окончательно сбросить сковывавший ее панцирь.

И нас она тоже открыла. Собственных детей. Мы существовали сами по себе, отдельно от нее, отдельно от нашего отца. Когда она отдала себе отчет в том, что мы давно уже оборвали пуповину, что мы больше не младенцы, держащиеся за ее юбку, свершилось: ее глаза обрели правильный фокус, как настроенные линзы бинокля. Она нас увидела. Увидела, что у меня пушок на подбородке, а Наджиб куда более мужчина, чем ее муж. Свершилось: в тот день панцирь лопнул, чешуя окончательно отпала. Она увидела и себя — существующей, голой на голой земле. И она разразилась рыданиями:

— Я такая старая! Старая!

— Да нет же, — сказал я. — Ты моложе нас.

— Ты наконец родилась, — добавил Наджиб. — Ну, умничек, пошли отсюда! Пусть поплачет, это ей будет полезно.

Мы вышли и уселись у входа в дом. Задумавшись, мы курили сигарету за сигаретой. А через дверь до нас доносились всхлипывания.

— Нет, я не могу ему этого сказать. Он не поймет.

Мы сидим на обрыве в тени взлохмаченного кедра. Волны моря набегают одна на другую до самого горизонта. Две чайки сплетаются в небе. А внизу, на пляже, скачет на свободе белый конь, резвится, слизывает пену с морской волны. Мой конь. Его мне дал отец. Он из его табуна диких коней. Целый месяц шаг за шагом я приучал его к себе. Пока он меня не почуял. День, когда он дал себя погладить, — самый прекрасный день в моей жизни. Я назвал его Бланко.

— Нет, — повторяет мама, — я ему не скажу.

Вот она, последняя картина моего прошлого: мама сидит, улыбаясь, с оттенком беспокойства в глазах.

— Я сохраню это для себя, для нас. Когда-нибудь он сам поймет.

— Да, мама… Ты знаешь, я уезжаю завтра.

— Не говори мне об этом сейчас. Потом, позже… Я подношу к губам ее руку.

— Я буду приезжать: на рождество, на пасху, на летние каникулы.

Она не отвечает. Она смотрит вдаль, ветер развевает ее волосы, ее горе.

— Мама, позаботься о Бланко. Я поручаю его тебе.

— Да. Да.

— Наджиб останется с тобой, поможет тебе во всем. Он бросил школу и не может поехать со мной во Францию продолжать образование.

— Сколько лет ты будешь изучать медицину?

— Не знаю. Пять, шесть лет. Может быть, больше. Но я буду приезжать каждые три месяца. Я стану писать тебе каждый день. И ты мне каждый день отвечай, ладно?

— Да. Да.

Она срывает травинку и жует ее. Отброшенная в будущее, которое она старается предугадать, сгладить.

— Свобода обоюдоостра, — говорит она, — иногда она причиняет боль.

— Как так?

— Она не решает проблемы одиночества. Знаешь, я не уверена, что вы с Наджибом хорошо поступили, открыв дверь моей темницы.

— Я не понимаю тебя, мама.

— А ты поразмысли! Ведь по вечерам я должна возвращаться обратно в эту же темницу. Как и раньше… как и раньше…

— Мама, ты любишь своего мужа? Скажи, ты его любишь?

Она хватает меня за плечи, трясет, лицо ее искажается.

— Что значит люблю? — говорит она хрипло. — Что такое любовь?.. Я пришла в этот дом ребенком. И осталась вдвоем с мужчиной, которого боялась. Совсем одна с ним, понимаешь?.. Потом, с годами, я привыкла. Привычка тоже чувство. Я не задавала себе вопросов, не знала, кто я. А теперь!..

— Мама, мамочка… Успокойся, не плачь, прошу тебя!

— Я ни в чем себе не отдавала отчета.

Она немного поплакала, потом решительно вытерла слезы, подняла голову, улыбнулась мне. И принялась утешать, умоляла не скучать по родной стране, и главное — по ней.

— Я теперь взрослая…

И чтобы отогнать от меня мрачные мысли, она, пока не исчез за горизонтом последний луч света, рассказывала мне сумасброднейшие истории. Мой конь плясал по пляжу, на самой кромке воды. Ночь окутала всех нас непроглядной тьмой — настал конец моему прошлому.

Это Наджиб. Твой вчерашний, сегодняшний и завтрашний брат. Вот так, малыш. Тебе от меня не отделаться. Один отец, одна мать, одна кровь — одна и та же семья. Так мы и пройдем по жизни вместе до самого конца, пока хватит горючего.

Значит, ты теперь в Париже? Как птичка, выпавшая из гнезда? Попутный ветер надует твои крылья. Хорошо бы, он подул с севера и погнал тебя за море в нашу сторону! Скажи-ка, правда ли, будто парижане ходят в ботинках на деревянной подошве? Ты ведь взял с собой всего две пары обуви. Я говорю от имени мамы: единственной твоей мамы на свете. Она здесь, рядом со мной, читает через мое плечо, что я пишу. Она спрашивает: не прислать ли тебе полдюжины наших марокканских кожаных шлепанцев? Отвечай скорее. Это важно для твоих ног.

А машины? Работают на древесном угле вместо бензина? Видел ли ты генерала де Голля? Правда ли, что он с меня ростом — когда не снимает кепи, разумеется? Он побывал в Касабланке с Черчиллем и Рузвельтом. Он жил там на вилле Данфа, у друга отца. Мама нанесла ему визит. Сейчас я тебе об этом расскажу. Послушай, мама, не мешай мне писать младшему брату, отдохни немного.

Ну ладно. Как создатель всего сущего, я начинаю с сотворения мира. Значит, ты уехал, а она не находила себе места. Отказывалась выходить — несмотря на хорошую погоду, несмотря на приезд цирка Амара, дававшего ежедневные представления целых три недели, Отказывалась заниматься хозяйством, не раскрывала рта. Иногда слушала радио, считая по пальцам. Дойдя до десяти, вытирала руки о подол и снова принималась считать. Так она старалась побороть саму себя.

Однажды утром она появилась в моей комнате с сумочкой через плечо. Посмотрела на японские часы, с которыми никогда не расстается: с одной стороны — часы, с другой — компас.

— Встать! Направление; зюйд-зюйд-ост! Шагом марш! Вставай, лентяй!

На рынке она купила уйму метров материи разных цветов. Подержанный словарь невероятной толщины. Карту мира для ученого-бродяги. И рулон бумаги, пахнущей тмином и кориандром. Но зато кое-где ослепительно белой. Она не давала никаких объяснений. Одни только приказы:

— Включи мотор… Трогай… Направление: норд-норд-ост!

Когда мы вернулись домой, глаза у нее блестели, щеки раскраснелись, голос так и звенел.

— Положи сюда… Ты сумеешь развернуть эту карту, не разорвав? И очинить карандаш, не укоротив его наполовину? Вот и все, что мне от тебя требуется.

Все! Она звонила в Мекнес, Фес, Марракеш, Рабат и Танжер. Потом в редакцию «Устного журнала». А я сидел, навострив ушки, словно заяц в кустах ранним утром, когда еще не высохла роса и ни одной собаки нет в пределах видимости.

Я слушал, что она говорила со вздохами и выдохами гидравлического насоса. Логика ее рассуждений пролегала столь же прямолинейно, как рельсы железной дороги. Но ведь и железнодорожные пути иногда разветвляются, скрещиваются. Да. И каждая из множества ее собеседниц получала особое, прочувствованное для нее одной представление о размахе и общих очертаниях мировой войны.

— Сирокко — обжигающий ветер, моя милая, как и война. Ты обратила внимание, что он дует иногда три дня, иногда шесть, а иногда девять? Это значит, что теперешняя война продлится шесть лет… или девять.

— Разве ты не находишь, что это слишком! — восклицала мама. — Слишком долго. Надо что-то предпринять. Тем более что верховные вожди прибыли в Касабланку во главе с де Голлем. Я хочу с ним повидаться. Так не может дольше продолжаться. Скажи-ка, дочь моя, где находится Бенгази?.. Ты говоришь, в Ливии? Или в Триполитании? Но решай же! Ты живешь на севере, должна бы знать… А итальянцы? На чьей они стороне?.. Подожди, подожди минутку…

Она поворачивалась ко мне, размахивая телефонной трубкой, как морковкой.

— Разверни этот рулон бумаги и записывай. Записывай же, сын!

И я послушно записывал. Имена, дата, планы осад и наступлений. Прежде всего она намеревалась отделить друзей от врагов. Кто с кем сражался и из-за чего? Ей было легко, очень легко уяснить для себя, по-человечески, кто с кем враждует. Для нее это было важнее всего. Вещи и люди, названные своими именами, становятся если не менее опасными, то хотя бы не столь таинственными. Ей необходимо было также понять, почему они воюют так долго. И что они от этого выиграли, кроме разрушений и потерь ранеными и убитыми. Чего они надеялись достичь с оружием в руках? Нельзя разве было взяться за это более человечными способами? Я совершенно уверена, говорила она, что за чашкой крепкого зеленого чая с мятой и трапезой из барашка, поджаренного на вертеле над жаровней, полной ветвями зеленого смолистого кедра, они быстро нашли бы общий язык. Хорошая трапеза не может не помочь принять правильное решение, не так ли?

— Как ты сказала, кузина? Повтори помедленнее… Наджиб, записывай имена вождей: Роммель, Тодзио, Жуен, Кларк, де Голль… Нет, де Голля не записывай, я поговорю с ним завтра сама…

В общем, основная задача — выяснить, в каком лагере таится если не победа, то спасенье? Спасение для всего человечества! Они развязали этот чудовищный конфликт, не считаясь с массами. А масса — многолика. Душа гор, сердце камня! Теперь, подкрепляемая своей чистой совестью и единомыслием своих подруг, имя которым легион, мама решила взять приступом крепость спасения.

Они все вместе подводили по телефону итог, подсчитывали потери, пытаясь зарубцевать на теле человечества раны, из которых продолжает литься кровь. Их собственная кровь. От Монтекассино до Карпат, от Нормандии до Моротая.

— Поищи на карте, — велела мне мама непререкаемым тоном, — Моротай находится где-то в Тихом океане, между Японией и Филиппинами. Ну как? Вы нашли друг друга? Тогда пиши: «Моротай был взят приступом войсками генерала Макартура». Подведи черту, сосчитай число побед союзников и отметь их на карте: красными крестиками — победы союзников, черными свастиками — государств оси.

Никогда я столько не писал. Не понимая, что пишу, — как когда-то в лицее. С той разницей, что тут было невозможно сунуть книжки под мышку и сбежать. Мама была беспощадна — не терпела никаких возражений. Она-то знала, что диктует. Бесчисленные источники информации, которыми она пользовалась, были достойны ее доверия и вполне конкретны: все уши, прильнувшие к радиоприемникам в Токио, Москве, Китае, Берлине, Лондоне, Каире…

А чтобы согласовать противоречия коммюнике, в которых пропаганда щедро раздавала удары противникам, оставляя на свою долю лишь прелести удач, чтобы свести их к одному реальному целому, столь же неоспоримому, как сорок шестой размер моих ботинок, незачем было далеко ходить в поисках координатора — быстрого, смелого и нейтрального — главное, нейтрального! — такой координатор существовал с самого начала: сама мама.

— Пиши, Наджиб, пиши: сорок четыре бронетанковые дивизии на востоке. Проверь по карте, не ошибись. Открой словарь, он тебе поможет.

Она звонила по телефону до вечера. Без перерыва. Со спокойным упорством. Телефон у нас есть? Он работает? Так в чем же дело?

Всего труднее оказалось связаться с редакцией «Устного журнала», в которую она обратилась напоследок, чтобы получить подтверждение собранной ею информации. Убедить было еще труднее. Ни один журналист с радио не знал мамы. Она что, тоже журналистка? От чьего имени вы звоните, мадам? Чего добиваетесь? Кого вам, собственно, нужно? Почему? Зачем? За подробными объяснениями обращайтесь в газету, на которую вы подписаны. И — клак — журналист вешал трубку.

Ничуть не обескураженная, не раздражаясь, мама успокаивала своих собеседниц и грубиянов чиновников, бодро и весело крутила она ручку аппарата и снова поднимала трубку.

— Алло! Баббетта! Это ты?.. Послушай, душечка, раздобудь мне главного директора радио… Я-то не знаю, но у тебя должен быть номер его личного телефона. Звони, пока он не ответит… Это не имеет значения: подними его с постели. Дело срочное.

Не знаю точно, кто ответил на ее звонок. Сам директор или чистильщик его сапог, да это и не важно. У телефона был человек, и она с ним говорила. Как если бы он — существо из плоти и крови — находился перед ней и слушал ее развесив уши. Что передает его радио? Кому оно служит? Как ты понимаешь, брат мой, свои обязанности? Неужели ты веришь, что остались еще на свете суеверные кумушки, которые думают, что радиоприемники — это волшебные шкатулки? Волшебные! Кого ты называешь радиожурналистами? Каков их интеллектуальный уровень? Нулевой или чуть выше? Нет, я не хочу обвинять тебя в предвзятости, это было бы слишком просто. Я хочу знать точные факты. Ведь конфликт касается всех нас, не отпирайся. Что будет с нами после войны? Вот в чем вопрос. О каком мире я говорю? До него еще далеко? Как ты можешь так говорить!.. Он уже наступает, слышишь! Жили же мы мирно четыре-пять лет тому назад… Слушай, брат, я объясню тебе, что надо делать: у тебя есть радио? Ты директор? А умеешь ли ты использовать возможности радио? Тебе всего лишь стоит дать распоряжение подчиненным? Тем лучше. Если хочешь, я могу тебе помочь… Да-да, понимаю. Хорошо, тогда я буду диктовать, а ты записывай! Никто из нас, живущих на земле, не согласен больше жить среди лжи. Это первое принципиальное положение. Второе: с нас требуют слишком больших жертв. Мне известны целые армии гражданских нейтральных лиц, которые думают так же, как я: пусть воюющие стороны знают, что мы больше ничего им не можем дать — ни делами, ни кредитами, ни доверием, ничего — ни ржавого гвоздя, ничевошеньки мы им больше не доверим. В-третьих…

Отлично помню — эта бешеная активность пришлась на субботу: я пропустил боксерский матч, в котором Марсель Сердан отстаивал звание чемпиона. Вечер был отведен изучению вырезок, обдумыванию.

По мере того как росли списки продиктованных мамой имен, цифр, планов, я разворачивал рулон бумаги. Он занимал уже всю переднюю. Гитлер и его генералы строили свои последние козни в кухне между бутылью с ореховым маслом и шкафчиком со специями. Генеральный штаб Эйзенхауэра расположился в четырех-пяти метрах оттуда, у входной двери. Советские дивизии генерала Жукова окружили лестничную клетку. Такова была ситуация на 23 часа 10 минут по Гринвичу, когда мама решила перейти в наступление и приложить руку к общему делу.

Вооружившись ножницами, которыми она заранее щелкала — быть может, чтобы их направить, быть может, в виде предупреждения воюющим сторонам, — мама босиком, тяжело дыша, сжав губы, с воинственным видом в два счета покончила с задачей: вырезала Сталинград (вместе с частью нейтральной Турции). Перекинулась на Египет, от котоporo уцелел лишь Синайский перешеек. Как муравей, суетливые движения которого кажутся бессмысленными постороннему наблюдателю, а на самом деле продиктованы внутренней логикой, она пересекала континенты, переплывала океаны, совершала зигзагообразные обходы, возвращалась вспять, то вращаясь вокруг собственной оси, то устремляясь вперед со скоростью пушечного ядра. Ножницы издавали громкий лязг, когда она вырезала кусок суши или моря или и того и другого вместе. Она скатывала шарики из обрезков карты мира и бросала их в мусорное ведро. Когда нечего больше было вырезать, она сунула ножницы за пояс и села. Задумавшись над маленьким, неопределенной формы клочком бумаги.

Она долго на него смотрела, как смотрят в зеркало, тщетно ища в нем свое отражение.

— Южный полюс, Наджиб, — это все, что они оставили в покое. Да и то я не уверена, что он тоже не заражен язвой войны. Можешь закурить сигарету, Сын, я тебе позволяю. Я люблю запах табака — это мужской запах, он поможет мне размышлять.

Я закурил позеленевшую сигару, пахнущую бикфордовым шнуром.

— Ни одного островка, ни одной мирной гавани, где люди вроде меня могли бы укрыться. Скажи мне, Наджиб, этот Южный полюс обитаем?

— Да, — ответил я. — Там живут пингвины. Так мне по крайней мере кажется.

— Тогда сложи руки и помолись вместе со мной. За пингвинов.

Я сложил руки, закрыл глаза и посвятил минуту молчания безруким жителям льдов, неспособным владеть ружьем. Моя сигара распространяла ядовитый дым, а лоб мой избороздили морщины.

— Аминь! — заключила мама. — Теперь иди, ложись спать. Завтра нам предстоит трудный день.

Она-то не спала. Всю ночь стрекотание ее швейной машинки баюкало живых и мертвых. С пением Петуха она появилась в моей комнате, держа на вытянутой руке огромное знамя, на котором переливались все цвета радуги, как бы играя в чехарду.

— Здесь все демократии! — радостно воскликнула мама. — У некоторых государств нет своего флага — под тем предлогом, что они колонии или протектораты. Подумаешь, дело! Я им всем сделала флаги: они имеют на это право. Каждая демократическая страна должна иметь свой флаг. Все они у меня одинакового размера, и я сшила их вместе. Вставай, лентяй! Принеси мне твое удилище. Для знамени нужно древко. Вставай, поднимайся, всяк, кто жив!

Предшествуемые знаменосцем, которым был я — мама шла рядом со связкой фиников в руках, — мы заявились в Анфу, квартал богатых вилл. Зеленый океан там совсем рядом, пенистые его волны мерно и дружно ударялись о парапет. Позади нас людской прибой скандировал протяжную «Песню надежды».

Здесь собрались предупрежденные по телефону подруги мамы (а также их кузины, подруги и кузины подруг до двадцать седьмого колена включительно, не говоря о соседках…). В первых рядах — праздничные одежды, цветные флажки, тамбурины и трещотки. Мои личные дружки рассеялись повсюду, следя за порядком, направляя в обход уличное движение, освобождая путь с помощью полицейских свистков. Прохожие шли бог знает куда. Увидев нас, они сразу вспомнили, что дел-то срочных у них вовсе нет. И они поворачивали следом за нами.

— Замечательно! — воскликнула мама. — Представители четырех великих держав — с нами! Они знали, что я приду. Смотри, они выделили нам вооруженную охрану.

Клянусь честью, она была права. Четыре солдата в блестящей парадной форме шли у нас по бокам. Головорез из дивизии Леклерка, англичанин в берете á la Монтгомери, американский моряк в клешах с белым поясом и круглолицый русский крепыш.

Часовой у ворот виллы стоял как скала, когда мама подступила к нему.

— Де Голль здесь?

Он не ответил.

Это был горец с Атласских высот, сухой, жилистый и черномазый, как обожженное дерево, служака типа «дружба дружбой, а служба службой». Мама сделала шаг назад, оглядела его с головы до ног, прищурив один глаз, а другой раскрыв как можно шире. Отдала ему честь по-военному и приказала:

— Смир-но!

Он встал в положение «смирно», а толпа запела гимн маршалу:

Мама сказала солдату: «Гм! А ведь неплохо, а?!»

Она как бы подменила глаза: прищуренный стал круглым, зорким, тот же, что был открытым, закрылся совсем. Веки у нее были лиловатые. Против света казалось, что она вставила в один глаз темный монокль.

— Вольно! — скомандовала она.

И солдат вольно облокотился на ружье. Но ненадолго. Потому что она не дала ему передохнуть.

— Внимание! — крикнула она.

И он весь превратился во внимание: и его ружье, и его глаза, и его круглая борода, и волосики в его ноздрях.

— Вольно!

Тогда он взял ружье под мышку и спросил у мамы:

— Скоро ты кончишь?

Так тронулся лед дисциплины. Оба они рассмеялись одновременно. Толпа тоже. Смех перекатывался по рядам, достигая самого берега моря.

Солдат. Ну ладно. Чего тебе надо, тетушка?

Мама. Де Голль здесь?

Солдат. Кто такой?

Мама. Генерал де Голль.

Солдат. Здесь полным полно генералов. Кто их разберет!

Мама (вкрадчивым голосом). Шарль де Голль. Главный.

Солдат. Здесь все главные. Пойди разберись! Все главные, кроме меня.

Мама. Генерал Шарль де Голль, глава сил Освобождения, главный во Франции.

Солдат. Тогда, значит, я его не знаю. Я никогда не был во Франции.

Движение в толпе.

Мама (под влиянием внезапного наития). Генерал с двумя звездами… Высокий, очень высокий…

Я. Около двух метров, и худой, понимаешь? Почти с меня ростом, когда на нем кепи.

Солдат (улыбаясь во весь рот). Ах, Тугуль! Генерал Тугуль? Почему ты мне сразу не сказал? Да, Тугуль здесь.

Толпа: «А-а-ах!»

Мама. Ты его знаешь?

Солдат (размахивая ружьем). Знаю ли я его? Еще бы! Сегодня утром он встал передо мной там, где ты стоишь, тетушка. Он мне сказал: «Солдат…» А я ответил: «Это я, мой генерал». — «Солдат, — сказал он мне, — с помощью доблестных народов заморских колоний Франция снова возродится. Я полагаюсь на вас, солдат французской империи». А я ответил: «Ладно, начальник, надейтесь!» Свойский парень, ничего не скажешь. Настоящий друг.

Мама. Бери ружье на плечо и иди скажи своему другу, что я здесь.

Солдат (посерьезнев). Кому это? Тугулю?

Мама. Да. Де Голлю. Скажи, что я его жду.

Солдат (принимая снова вид «дружба дружбой, а служба службой»). Его здесь нет.

Я. Послушай, мама. Хочешь, я за ним схожу? Это проще простого.

Мама. Стань за моей спиной. И не двигайся, пока я тебе не разрешу. (Солдату.) Иди, солдат империи, повинуйся народу и мне.

Солдат (качая головой). Нет, мадам, ты не служишь в армии. Я повинуюсь только сержанту. Сержант мне сказал: «Ты — стой здесь. Ты — ни с места, ни на шаг. Ты — никого сюда не пускать. Понятно, Ахмед?» И я ему ответил: «Я понял, сержант…» А меня зовут вовсе не Ахмед.

Мама. Слушай, сын мой. Я должна сделать генералу де Голлю важное предложение. Важное. Срочное. Иди позови его. Народ главнее всех. Нас пришли сюда сотни, открой глаза, сын мой, погляди вокруг.

Солдат (вытаращив глаза). Я гляжу, мамочка. Я всех вас вижу. И что из того?

Мама. Мы принесли де Голлю свое знамя, хотим доказать ему, что наши народы тоже существуют и тоже жаждут свободы и демократии. Надо, чтобы он об этом знал и лично с нами познакомился. Если он хочет мира, он должен договариваться с нами, а не с теми, кто развязал эту чудовищную войну. В знак дружбы и доброй воли я хочу подарить ему эту связку фиников. Ты меня понял, солдат?

Солдат. Погоди, погоди, мамочка. Ты слишком быстро говоришь. Откуда финики? Из Загоры?

Мама. Нет, из Гулимина.

Солдат (обрадованно). Это мои любимые, честное слово. (Съедает финик и выплевывает косточку.) Недурно. Совсем недурно! Можно взять еще один?

Кто-то из толпы. В казарме, видно, тебя не кормят? (Смех.)

Солдат. Слушай, тетенька. Я все устрою к твоему удовольствию. (Берет еще один финик.) Сейчас великий начальник Тугуль ведет спор с английским начальником. Таким маленьким толстяком в смешной шапке.

Мама. С Черчиллем. Знаю.

Солдат. По-английски. А? Он ведет спор по-английски. А сам француз. (Хватает целую пригоршню фиников.) Очень недурственно. Я всегда говорил, что гулиминские финики самые вкусные.

Мама. Ну хорошо, он ведет спор с Черчиллем. По-английски. Хорошо! А что дальше?

Солдат (выплевывая косточки). Потом настанет черед американца. С ним он будет спорить совсем по-другому, по-американски.

Мама. Знаю. С Рузвельтом.

Солдат (пораженный). Вот именно — с ним. Ты что, всех на свете знаешь?

Мама. Конечно. У меня есть телефон.

Солдат (с полным ртом — заметь, каков нахал, объедался деголлевскими финиками под самым моим носом!). Он очень устанет, тетушка. Понимаешь? Спорить сначала по-французски со своими штабными, потом по-английски с толстым коротышкой, потом по-американски со всякими там о’кеями… Ты представляешь? Я бы так не смог. Он, наверное, изнемогает, бедняга. Ведь во рту-то у него всего-навсего один язык, в конце-то концов.

Мама (готовая расплакаться). Значит, мы напрасно пришли?

Солдат. Этого я не говорил, нет, не говорил. Что тебе нужно от Тугуля? Скажи. Я ему передам. Только скажи! (Он продолжает набивать брюхо. Он мне не оставит ни одного финика — знаю я этих обжор.)

Мама (патетически). Во имя господа, властелина миров, скажи ему: пункт первый: де Голль — ты такой же, как я…

Солдат (не перестает безостановочно жевать, разевая пасть, словно дверцы топки, выплевывая сразу по две косточки). Ты говоришь невозможные вещи. Я — всего лишь рядовой солдат. Он совсем мне не ровня! Пойми!

Мама. Такой, как я, а вовсе не ты, дурацкая твоя башка!

Солдат. Не согласен. Ты женщина. Я это сразу приметил.

Мама. Он такой же, как я, потому что хочет, чтобы победила свобода и восстановился суверенитет его народа.

Солдат. Победила, в общем… Ладно, я ему передам.

Толпа понемногу смолкает.

Мама. Он похож на меня, потому что принадлежит к старшему поколению. Я его знаю. Я читала его речи, особенно те, что он произнес в Браззавиле. Он защищает утраченные идеалы. По крайней мере так мне объяснил Наджиб, который мне эти речи переводил.

Я. Да, у нас есть толстый словарь, мы его купили на рынке. Я из кожи вон вылез, но сумел схватить суть.

Мама (солдату). Скажи это генералу. Скажи ему, что я разбираюсь в его политике.

Солдат (глотая финик). Я не занимаюсь политикой.

Мама (строго). Скажи ему.

Солдат. Не сердись, мамочка. Я исполню долг солдата.

Мама (начинает медленно, потом говорит все быстрее). Скажи ему, что на земле живут не одни только мужчины. Есть еще и женщины, а с ними никто не посоветовался. Но мы существуем, мы здесь, ты нас видишь. Существуют также и дети; но кто их принимает в расчет? А бедняков, обездоленных, раздетых-разутых, не имеющих права голоса? Их мнения тоже ведь никто не спрашивал. А животных, речных и морских рыб, птиц в небе — кто принял их во внимание? Да и тебя, например, разве твоим мнением кто-нибудь интересовался, хоть ты и вымахал эвон каким верзилой?

Солдат (оторопело). Чем? Моим мнением?

Мама (безжалостно). Да, твоим. Именно твоим.

Толпа принялась петь:

Солдат. Берегитесь! Я — на посту.

Водворяется тишина.

Мама. Повтори генералу то, что я сказала.

Солдат (он все понял). Я ему скажу. Про солдат, их жен и их детей. Согласен, я не забуду.

Мама. Пункт второй: только некоторые народы развязали бойню, но все люди на свете имеют право на мирную жизнь… Например, ты, солдат…

Солдат (щелкая каблуками). К вашим услугам!

Мама. И задам тебе вопрос: кто уходит на войну?

Солдат (сморщив лоб от умственного напряжения). Армия.

Мама. А из кого состоит армия?

Солдат (лоб его снова гладок, как мокрый обмылок). Я сказал: армия.

Мама. Нет, ты объясни, из кого армия-то состоит?

Солдат. Из моих товарищей, меня, полков, офицеров. Да всех, чего там!

Мама (вкрадчиво). Вот именно!

Солдат (довольный собой). Вот именно!

Мама (резко). А кто идет на переднюю линию огня? Офицеры? В парадных формах?

Солдат (лоб его сузился до трех сантиметров). Нет. Синие. Рядовые.

Мама. Вот именно!

Солдат. Что именно? Я все-таки не понимаю!

Мама. Неважно. Он поймет.

Солдат. Кто?

Мама. Де Голль.

Солдат (широко улыбаясь ее наивности). Ты не права, тетушка, он же генерал, он не ходит на передовую.

Движение в толпе.

Мама. Он поймет, если ты ему повторишь в точности то, что я сказала.

Солдат (с абсолютно тупым видом). Я все забыл. Начни сначала.

Мама (вырывая у него из рук ружье и наставляя на него). Повторишь ему все от слова до слова.

Солдат (сразу растерявшийся, что естественно: у него нет больше ружья, у него нет ничего, он — ничто). Осторожно! Берегись! Оно заряжено! Не дури!..

Мама. Повторяй за мной, а потом скажи генералу де Голлю: пункт первый — свобода…

Солдат. Пункт первый… свобода…

Мама. Принадлежит всем.

Солдат. Всем. Понятно. Это просто. По домам!

Мама. Без комментариев! Ты при исполнении служебных обязанностей.

Солдат. Есть, сержант. Отдай мне мое ружье!

Мама (ударяя его прикладом). Пункт второй… повторяй!

Солдат. Пункт второй, повторяй! Отдай мне ружье, будь добра.

Мама. Те, кто испытал ужасы войны, должны стать в первые ряды. Строить будущий мир. Нам не нужны адвокаты, люди, которые думают за нас, действуют за нас. Мы хотим мира, исполненного чистоты, добра, красоты и радости. Люди всегда совершали ошибки, строя мир на развалинах войн. Мы не хотим такого мира. Повтори!

Солдат. Можно, я сначала съем несколько фиников?

Мама. Нет. Повторяй!

Солдат. Пощади, мамочка! Посмотри, что ты со мной сделала? Ведь я пятнадцать лет в строю, три упоминания в приказах, солдат второго класса, бог даст, могу стать капралом. И вот приходишь ты со своими дружками, певцами, музыкантами. Отнимаешь у меня ружье и толкуешь мне про больших начальников, которых я не знаю, и в особенности про Тугуля. Самого Тугуля! Я не якшаюсь с офицерами. Нагородила мне с три короба разных баек, каких даже в нашей деревне не услышишь, а там болтунов хватает. И за все про все дала мне три горсти финников. Да еще гулиминских, когда я предпочитаю загорские! (Сплевывает на землю.) У меня ото всего этого башка трещит!

Как поступила мама? Она отдала ему ружье и приказала:

— Вольно! Отныне и на веки веков!

С этого момента солдат уже не поспевал за событиями. Во всяком случае, его нигде не было видно, даже у меня под ногами, когда толпа двинулась вперед. Мама подняла вверх руки и общипанную связку фиников, как дирижерскую палочку, а я — наше огромное знамя; людской прибой обрушился на виллу. Сначала поднялись голоса — выведенные из терпения сотни глоток повторяли оглушительным хором пункты Универсальной Конституции народов, пока еще не обретших независимость.

«Пункт третий: пора покончить с недоумениями и опасениями. Когда у голубя вырастают крылья, он летит, не дрожа и не заискивая перед взрослыми голубями. Так вот и мы…

Пункт четвертый: у нас две руки, две ноги и тридцать два зуба — те, кто нами управляет, не могут этим похвастаться…»

Я знаю толпу. Мою толпу. Ту, с которой я неразрывно связан. Опьянев от жажды освобождения, она неудержимо скандировала. Способные сдержать две-три полицейские бригады, мои дружки не могли совладать с этой толпой. Я не узнавал собственную мать. Ни ее подруг, которых она воодушевила, как, по писанию, бог, сотворив человека из глины, вдохнул в него жизнь. Я понял в тот знаменательный день, что эти женщины, и в особенности мама — моя мама, представляли из себя силу, способную победить на ринге в два раунда. Они уже не смогли ограничиться словами. Всю жизнь они жили ожиданием — так же, как их бабушки и прабабушки, проявляя вековое терпение, равное Атлантическому океану, и вот это терпение испарялось на глазах. Они изголодались по жизни. Жаждали существовать сами по себе, для себя, а не для других. Может быть, я не такой ученый, как ты, наш умничек, проглатывающий газету на завтрак, но в тот миг я определенно почувствовал: они пробудились не для того, чтобы от них отделывались одними лишь обещаниями.

Решетки как не бывало (я позже узнал, что сторож сдал ее в утиль), и вот эти женщины другой эпохи, казавшиеся мне пришибленными от века, сомкнутыми рядами, как новобранцы в свой первый бой, молча вступили в сад виллы. И тут в вилле открылось окно.

Долговязый бесстрашный человек в кепи появился у окна. Он долго и невозмутимо разглядывал нас так, словно бы мы с ним составляли единое целое. А мама смотрела ему прямо в глаза, точно они находились с ним вдвоем на необитаемом острове. Потом он воздел руки к небу, и адамово яблоко на его шее задрожало. Весь квартал Анфа в едином порыве разразился аплодисментами, докатившимися до берега моря.

Я поглядел на маму. Она одна не хлопала в ладоши.

— Кто это? — спросила она.

— Да Тугуль же! — ответил я. — Разве ты его не узнала?

— Де Голль? — сказала она раздумчиво. — Вот странно. А мне показалось, что я увидела твоего отца. Он похож на него как две капли воды.

— Но на нем же кепи.

— Да, конечно.

В тот вечер она осмелилась наконец объясниться с отцом. Я уже удалился в свою комнату, но у меня есть уши, как у всех людей. К тому же дверь была не плотно прикрыта.

Я как раз лежал и изучал прогнозы бокса — Джек Ламотта был на голову выше своего противника, это заранее все предрешало, и тут мамин голос проник ко мне в спальню. И в мою душу. Я протянул руку — широко открыл дверь. Жарища была невыносимая. Я сложил газету вдвое, потом вчетверо и стал ею обмахиваться, как веером. Жарища действительно была невыносимая.

Мамин голос звучал, как приглушенное контральто. Только много позднее я узнал, как называется такой голос: приглушенное контральто. Мне уже приходилось слышать такой тембр голоса в некоторых особых случаях. В моей жизни и в жизни других людей. Каждый раз я предпочел бы оказаться подальше оттуда. Например, на рыбалке, плыть в полном одиночестве на лодке — между морем и небом. Подловить большую рыбу, поводить ее, похлопать по спинке, иди сюда, моя милашка, иди скорее! Она бы забилась, стучала бы по дну лодки хвостом и умерла бы, глядя мне в глаза, но не говоря ни слова. Не говоря ни слова.

Когда я не был еще знаком ни с миром, ни с его обитателями и не знал, как называется каждое существо и каждый предмет, я так квалифицировал этот голос, заставлявший меня трепетать: бархатный голос из железной глотки. Вот почему в тот вечер от такого голоса у меня забегали мурашки по коже и я сразу сложил газету, перестав интересоваться матчем в Чикаго. Исход его был предрешен. Шесть с половиной против одного.

— О нет! — говорил голос. — Вовсе нет. Я просто стараюсь во всем отдать себе отчет. Жареный цыпленок уже не может хлопать крыльями, клевать зерно и кричать: кукареку!.. Он зажарен, готов. Остается его разрезать и съесть.

Тут я услышал ответ отца:

— При чем тут домашняя птица? По-моему, мы находимся в гостиной, а не на птичьем дворе. Последнее время ты как-то странно выражаешься, странно себя ведешь. Я тебя не узнаю, перестаю понимать. Долгие, долгие годы…

Дальше я не расслышал. Я сунул мизинец в ухо и покрутил его по часовой стрелке. Но дело было вовсе не в том, что у меня заложило уши. Таковы повадки отца. Он никогда не приходил в ярость, даже когда давал мне подзатыльники. Мне это было хорошо известно. Чем больше он злился, тем спокойнее, тише, мягче становился его голос, он делался как бы резиновым.

Я выскочил из постели. И придумают же делать матрасы из чистой шерсти, плотной, словно живой барашек. Как можно спать на таком матрасе в августовскую ночь? В нашем-то климате!

Я надел пижамные штаны, опасаясь сквозняка и нарушения приличий. И улегся на площадке лестницы. Добрая кустарная мозаика охлаждает, как колодезная вода.

— О, конечно! — снова вступило приглушенное контральто. — Согласна. Согласна. Ты всегда за все платил. Начиная от моего белья, кончая зубочистками, не забывая возобновлять запасы продовольствия, не упуская из виду зажимки для белья. Ты платил за все. Да, за все. Но нет, мсье, нет, мои желания не принимались в расчет. Ты их мне предписывал. Они были не моими, а твоими. Теперь же, как бы тебе объяснить попонятнее, я способна попробовать пролезть в игольное ушко. Это трудно, скажешь ты? Невозможно? Может быть, но я смогу это сделать. Я все могу.

Наступило долгое молчание. Подобное тому, какое требуется удаву, когда он одно за другим разворачивает свои кольца перед нападением. Я тоже расправил члены и перебрался к входу на лестницу. Конечно, эта мозаика прекрасна, но несколько жестковата для моих ста кило мускулов без жира. Я сел на первую ступеньку, опершись спиной о вторую. Прекрасное кресло в первых рядах. Хотя я не видел ринга, зато звуки пощечин мне были бы слышны отлично.

Резина обратилась в клей. Голос отца стал столь приторен, что у меня заскрипело на зубах.

— Ни одна женщина твоего поколения не осмелилась бы так разговаривать. Когда я на тебе женился, тебе было тринадцать лет. Ты была круглой сиротой. Никакой семьи. Никакого образования. Ты даже не знала, что такое яйцо, как его разбить, как сварить, кто его снес — кошка, корова или слон. Я тебя воспитал, у тебя не было прошлого, я из тебя сделал достойную уважения женщину, старался, как мог, облегчить тебе жизнь. Я решал за тебя все проблемы. Я привык бороться. И умею побеждать. Если бы ты была женой нищего, я бы еще мог тебя понять. Объяснись же. Потому что, клянусь душой, я действительно ничего не понимаю.

— Ну вот, — ответила мама. — У нас двое детей,

— Да, двое детей. Совершенно верно. И что из этого?

— Сначала они были младенцами. Потом год от году взрослели. И теперь у них выросли крылья. Ты меня понял?

— Нет. Абсолютно ничего не понимаю. Сначала жареный цыпленок. Потом цирковой номер с иголкой. А теперь дети с крыльями. Говори яснее. Я тебя слушаю.

Вот когда бархатный голос прорвался подлинным железом. Мне бы убежать к себе, спрятать голову под матрас. Вместо этого, по мере того как мамин голос поднимался, отвердевал, напрягался, я стал ввинчиваться в лестничную клетку. К тому времени, как я сел на верхнюю ступеньку, голос выражал безысходное страдание, а я был весь в поту.

— Так вот, — звенел голос, — я тоже повзрослела, как и они. А ты этого даже не заметил. Когда я вступила в твой дом, у меня еще не все зубы прорезались — теперь их у меня 32, пересчитай!.. Я прибавила в росте и в весе. А как насчет моей души? Ты подумал о моей душе?

Вот что она говорила, и голос ее, как море во время прилива, вздымался из глубин застарелого, неистощимого, но в конце концов лопнувшего терпения.

— Скажи мне, — требовала она, — где моя душа? Какова она? Чем занята? Вообще есть ли она у меня? Что с ней сталось? Выросла ли она вместе с телом? Почему? На что она похожа? Ведь душа — это не головка чеснока, которую трут на терке, не веник, который ставят за дверь. Сможет ли моя душа петь и плясать, стучаться о мою бренную оболочку, как кастаньеты, бить по моей коже, словно по бубну? Она столько времени провела в укрытии, а я-то знаю, что ей хотелось бы и позябнуть. Да, испытать веяние холода. Да, холод. И голод, жажду, радость, горе и ту жизнь, которая существует за обитыми железом дубовыми дверями этого дома. Я так и не испытала настоящей жизни, я о ней почти ничего не знаю, кроме тех продуктов, которыми ты пичкал меня, равно как правилами поведения и нравоучениями, взнуздал меня исконными обычаями, загородил шорами мое зрение. Сотни раз я завидовала голытьбе, которую ты так презираешь. Будь я на их месте, по крайней мере ознакомилась бы с шероховатостями земли. Я бы участвовала в борьбе за существование, ощутила жар солнца, капли дождя, падающие на мою непокрытую голову. Целые народы сейчас поднимаются к свободе. Чем же я хуже других? И какая разница между мной и моими собственными детьми? Почему же им позволено интересоваться тем, откуда они произошли, кем стали и что сулит им будущее, а мне ничего не позволено? Только потому, что я женщина? Что я твоя жена? Тогда надо было тебе жениться на своем собственном образе и подобии. Да, мсье, да. Мне сейчас тридцать пять лет, и я вынуждена сказать себе, что ничего не знаю.

Ничего — о народе, среди которого родилась, ничего — о земле, которая меня вскормила, ничего — о нашей культуре, о родном языке, о своей религии. Но я кормлюсь. О да, я ем, перевариваю пищу, закрома наши полны, деньги текут рекой, у меня нет никаких забот.

Голос ее повысился до того, что сломался, а волны возмущения разбились о скалу, именуемую ее мужем. Но она продолжила:

— Если бы по мановению волшебной палочки перед нами предстала бы сейчас моя душа, я бы первая удивилась. И не узнала бы ее. Мне кажется, что моя душа подобна недоразвитому ребенку с большой головой. Я сказала бы своей душе: «Взгляни на меня своими прекрасными глазами и послушай, что я хочу тебе сказать». Душа же моя, ничего не поняв, тупо, без улыбки отвернулась бы от меня.

Мама умолкла. Я слышал, как она переводила дух, собиралась с силами, я чувствовал, что кровь спокойнее течет теперь в ее жилах, гроза проходит, слабеет ветер. За все это время отец не проронил ни слова, даже не кашлянул, не вздохнул — ничего. Опустевший город спал. Стенные часы с медными гирями оповестили, что уже три часа ночи, они пробили три хриплых удара — как будто похоронили наше прошлое. Наконец-то оно умерло для всех нас, находящихся в этом доме: для меня, мамы, отца, стенных часов, кроватей, сундуков, ковров и штор, а также и для всех воспоминаний.

— Это Наджиб? — изрыгнула скала, стряхивая с себя остатки пены. — Это он внушил тебе большевистские идеи?

Последовало молчание. Мама не умела лгать. Или изворачиваться. Для нее имели значение лишь реальные факты вне зависимости от любых политических оттенков. Но я был ее сыном, одного с ней лагеря, она хотела меня защитить. Поэтому она ответила только после некоторого колебания:

— По-твоему, дерево сажают не корнями, а кроной вниз? Я родила Наджиба или он меня?.. А? Как, по-твоему?.. Чтобы произошла революция, сначала должны появиться революционеры. Наджиб только снабдил меня оружием. Можно тянуть осла за веревку, но силой невозможно сдвинуть его с места.

Совершенно верно. Она уже вышла на ринг и прыгала на одной ножке, делая обманные выпады. У бедняжки не было боксерских перчаток, она не знала правил бокса, не прошла тренировки, даже понятия не имела, сколько длится один раунд.

— Добрый вечер, мамочка. Какая здесь духота, ты не находишь? Привет, папа.

И я уселся между мамой и папой. В ожидании Страшного суда. Все волосы у меня на теле стали дыбом. На низком круглом столике стоял серебряный чеканный поднос. На нем — чайник, позолоченные стаканы, кекс, миндальное печенье и, ей-богу, целая чашка с маслинами.

— Кто хочет маслин?

Никто мне не ответил.

— Ах, так… А маслины, между прочим, очень питательны. Они пропитаны маслом. Так, значит, не хотите?.. Ну, как знаете…

И я съел их все сам, запихивая в рот сразу по две, Жуй, Наджиб, подкрепляйся в преддверии Страшного суда. Одному богу ведомо, чем ты будешь питаться на том свете. И я жевал старательно, не торопясь. Потом я аккуратно собрал косточки в чашку,

— Ну ладно. А теперь чем займемся?

— Ты кончил? — спросил меня отец раздельно и очень мягко.

Он встал, худой, жесткий, и опустил на меня и на маму свой тяжелый взгляд, похожий на холодный свет уличного фонаря. Мама сидела в глубоком раздумье, скрестив руки на груди, словно бы гостья в собственном доме. Прежде чем встать, я вытер руки о штаны. Еще долго после всего этого запах маслин висел между мной и отцом. До чего же стойкий запах у этих маленьких плодов!

— Да, папа. Я кончил. А что?

— Выйди отсюда!

— Ах, так…

Глазами и перстом он указывал мне на дверь:

— Уходи!

Он не повысил голоса, не поднял на меня руки. Его лицо было исполнено достоинства и доброты; я пятился к двери, а он спокойно, шаг за шагом следовал за мной. Уж таков он был, наш папа. Подобных теперь не производят — ни деревьев, ни львов, ни человеческих существ.

Таким порядком мы оказались перед входной дверью. Он ее открыл, между прочим не произведя ни малейшего шума. Вежливо, склонив набок голову, отстранился, чтобы меня пропустить.

— Уходи!

— Ты на меня по крайней мере не сердишься, папа?.. Нет? Тогда пожмем друг другу руку, как мужчины?

С полуулыбкой он протянул мне свою пахнувшую прямотой, табаком и оплеухой правую руку. Я восторженно зажал ее в своей лапище. Сжал посильнее, потом еще сильнее и, зажав, словно клещами, подтянул отца к себе.

— Может быть, ты сам выйдешь, папа? — сказал я ему. — Подыши ночным воздухом, поверь мне, это будет тебе полезно.

И я захлопнул за ним дверь. Запер ее на ключ. Честное слово! В доме было слишком жарко. Малейшая драма могла испепелить всех его обитателей. Я положил ключ в карман штанов и, растопырив руки, вернулся обратно в гостиную. Может быть, именно в этот момент Джек Ламотта нанес несколько решительных ударов? Ба! Об этом я узнаю завтра утром.

— Ну как, печенье на месте? Не сбежало?

В ответ я получил полную чашку косточек от маслин прямо в лицо, между глаз, данных мне господом богом.

— Как это ты метнула, мама? Прямо или под углом в три четверти? Держу пари, что под углом, как я тебя учил: самый лучший удар, чтобы обмануть вратаря. А еще говорила, что ничего не понимаешь в регби. Браво, мамочка! Из тебя выйдет хороший полусредний!..

Тут в меня полетело все, что у нее было под рукой или под ногами — я не успел определить точно. Она стояла натянутая как струна, не произнося ни слова. А ее ярость, как магнит, притягивала к себе предметы. Конечно, я пытался отбивать их, но она метила дьявольски ловко. К концу первого тайма мне удалось почти все брошенное в меня поставить обратно на свои места. Почти. Печенье я съел на лету. И не успел поймать два-три разбившихся стакана. Они были древние, прошлого века — их оставил нам в наследство дедушка. Впрочем, я его не застал в живых.

— Ну а теперь что будем делать? — спросил я. — Продолжим игру или поговорим, как мужчина с мужчиной?

Сжав зубы, она наступала на меня, миниатюрная и неустрашимая. Одной рукой я мог бы перекинуть ее за спину, отнести наверх и уложить в постель, укрыв до подбородка одеялом. Ведь предел есть всему, даже произволу полиции.

— В чем дело? — говорю ей. — Что я такого сделал? Ты как будто сердишься на меня.

Она подошла ко мне вплотную, задрала голову, хотела взглянуть мне в лицо. Я присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Мы поглядели друг другу в глаза. У нее совсем не было ресниц.

— Почему ты такая бледная, мама? Успокойся, ты сама на себя не похожа. Что я такого сделал, в конце концов? Я читал газету у себя в комнате и вдруг услышал твой голос. Тебе нужна была помощь. И я — вот он. Только-то и всего.

Я уж готов был рассмеяться и обнять ее, но не тут-то было. Опять этот голос. Даже раньше слов. Слов-то она потом выкрикнула пять-шесть, может быть, даже и две дюжины — мое сознание их все равно не удержало, никакого следа от них не осталось. А вот тембр приглушенного контральто я уловил быстрее, чем любое слово. Тембр ее голоса ошарашил меня, проник во все поры, словно горячий ветер пустыни.

— Я не нуждаюсь в помощи, — утверждал мамин голос. — Ни в твоей, ни в чьей бы то ни было. Я теперь отдаю себе во всем полный отчет и сама отвечаю за свои поступки, понял? Не для того я хочу освободиться от опеки твоего отца, чтобы прятаться под твое крылышко, хоть ты и здоровенный детина. Я сама знаю, что мне делать. И потом, что это за вид? Ты хочешь, чтобы я тебе насыпала перца на язык? Разве можно появляться перед матерью с голой грудью, когда она вся обросла шерстью?

— Это не шерсть, а волосы, мама.

— И кто тебе позволил спуститься в такой поздний час в гостиную? Разве я просила твоего вмешательства, просила таскать за меня каштаны из огня?

— Нет, мама.

— Открой немедленно дверь, попроси у отца прощения и ложись спать.

— Хорошо, мама. Есть, мама. Будет сделано.

Я спустился вниз, открыл дверь и, крикнув во тьму: «Прости меня!», вернулся на свое баранье ложе. Который час был в это время в Чикаго? Во всяком случае, чем бы ни кончился матч, старый Джек Ламотта не чувствовал себя таким обескураженным, как я.

Целую неделю она со мной не разговаривала. И папа тоже. Я входил, как в ресторан, спал, как в отеле, выходил, как из церкви — огромного цементного помещения, где кто-то что-то напевал под сурдинку с утра до ночи, это я напевал.

Политику неопределенного выжидания впоследствии применили многие арабские правительства. Только никто из них не пел. Если осел не хочет пить, его не заставишь хлебать воду.

Мы сидим на обрыве. Три-четыре облысевших, седых кедра, вздыхая от вечернего бриза, посматривают на нас. Чайка кружится у меня над головой, нацеливается, будто я морской угорь, потом улетает далеко в небо, к самому солнцу. Бланко, конь нашего умничка, отряхивается на пляже. Он испускает протяжное ржанье и дрожит всем телом, от гривы до самых копыт. А копыта у него в морской пене, и так и кажется, что дрожь коня сообщается волнам прилива. Возраст, одиночество, редкие известия о моем брате: все это заставило коня вернуться в первобытное состояние. Он настоящий философ.

Мама говорит:

— Мы, люди, не можем поступить, как он. Вернуться вспять. Мы осуждены на прогресс и индустриальную цивилизацию. Ты же не лошадь?

— Нет, мама. Даже не городская зебра, сиречь полицейский.

— Тогда хватит бездельничать, копай.

Я копаю. Уже целый час. В каменьях и колючем кустарнике. И в своем сердце. У меня в руках американское приспособление, которое я подобрал на ферме отца, там за обрывом, метрах в семидесяти отсюда. Сложи его — это кирка. Разверни — лопата. От него пахнет смазочным маслом, и, не держи я его двумя руками, оно давно бы улетучилось, до того оно невесомо.

Я копаю, рою, дроблю, согласно маминым указаниям. С развевающимися по ветру волосами она сидит на сундучке, скрестила руки и следит за каждой лопатой выбрасываемой мной земли, за каждым отброшенным камнем. У нее свои расчеты, она все давно обдумала.

— Копай глубже, дальше на восток, в сторону Мекки.

— Хорошо, мама.

За песком и землей пошла галька. Потом я докопался до воды. Первая вечерняя звезда засияла в ней ярче, чем на небе.

— А чем прикажешь откачивать воду, мама?

— Вылезай из могилы и помоги мне.

Она открыла сундучок, на котором сидела, и стала передавать мне по одному хранившиеся там свои сокровища. Она долго разглядывала каждый обломок своего прошлого, держа его на вытянутой руке в свете заходящего солнца, и я постиг тогда, что неодушевленные предметы окрашиваются перед смертью в цвет крови. Старые платья, долгие годы делавшие маму бесформенной, стальное зеркальце, в котором она тщетно ловила свое отражение, пузырьки от духов, фарфоровые баночки с заплесневелой, приготовленной ею еще в юности помадой из маковых лепестков, подкова, будто бы приносящая счастье, тряпичная кукла, ракушки, которые брат собирал для нее на этом же пляже, шлепанцы, туфли без задников, костяной гребень, кольца — все это, да, все без исключения — закатные лучи окрасили в красный цвет, под стать ее покрасневшим глазам. Она целовала каждую вещь перед тем, как передавала ее мне.

— Прощай… Прощай…

Стоя на куче земли и гальки, я бросал в могилу эти реликвии целой эпохи. А куклу она прижала к груди и убаюкивала ее веселой песенкой, надрывавшей мне душу. Ее она похоронила сама. Можно отказаться от всего на свете, кроме своего детства.

Я приволок сундук и бросил его в яму. Он был уже пуст, лишен души.

— Дай-ка мне лопату, мальчик.

Она взяла лопату, воткнула в землю, оперлась на нее.

— Мир вам, старые друзья моего детства и юности! Во имя наступления будущего! О, я любила вас, и еще как! Я поверяла вам свои тайны, мы вместе смеялись и плакали. Но видите ли, лучше похоронить вас, пока вы не стали тормозить ход истории. Если бы я продолжала вас хранить, вы стали бы похожи на старичков в богадельне. Ведь вам бы это не понравилось, правда? Вы бы не хотели, чтобы в один прекрасный день вас выбросили на помойку, на свалку или запихали бы в чулан антикварной лавки? Чтобы грядущее поколение, смеясь, показывало на вас пальцами: «Xa-xa!.. Поглядите, какой хлам!.. Ха-ха!» Нет, поверьте, здесь, на берегу океана, вы нашли могилу, достойную ваших прошлых заслуг. Быть может, много веков спустя, стремясь постичь прошлое, люди раскопают вас и воскликнут: «Боже мой! Как просто и примитивно жили в те времена!» А может быть, они и не скажут ничего подобного. Откуда я знаю? Легко быть пророком задним числом, но трудно предсказать будущее. Прощайте, друзья! До свиданья в ином мире!

Она взялась за лопату и сама засыпала могилу. Наполовину.

— Пойди принеси дерево.

Я принес апельсиновое деревце, которое было привязано к крыше машины. Мы посадили его в наше прошлое и утоптали землю вокруг ствола, сначала лопатой, потом руками. От земли пахло водорослями, от мамы — слезами, от меня — потом. Океан раскашлялся, как старик. Заблудившись в сумерках среди отражавшихся в воде звезд, заржал Бланко. Всего один раз. Больше я никогда не слышал его голоса. Мы с этим древним мудрецом встретились тогда в последний раз.

Все, что осталось в доме, мама продала. С аукциона, на барахолке, при помощи двух зазывал. Мебель, ковры, шторы, сундуки, посуда — все пошло с молотка. Даже моя постель. А ведь я в ней родился.

Папа молчал. Он приходил, с многозначительным видом ел, спал, уходил. В определенные часы. А мы с мамой распевали песни с утра до ночи.

Она собственноручно перекрасила весь дом. Воля ее была запечатлена у нее на лице заглавными буквами: «НЕ МЕШАЙ МНЕ!» Я подавал ей ведро с краской, кисти и щетки. И так как потолки были высоки, чуть не до неба, мне приходилось держать ей и лестницу. Дом был огромный, мама работала медленно, покраска заняла у нее все лето.

Мы спали во внутреннем дворике, под открытым небом, близко друг к другу, как сплоченная семья. Мне не хватало только нашего умничка — не с кем было посмеяться перед сном.

— Спокойной ночи, — говорила мама.

— Спокойной ночи, — отвечало эхо со второго этажа.

— Спи крепко, — говорил я.

— Спи крепко, — отзывалось с лестницы эхо голосом уличного зазывалы.

И мама тотчас спокойно засыпала, подложив руку под голову. А мы с папой закуривали по первой ночной сигарете, чтобы отбить запах краски, — старинной масляной краски с неистребимым запахом. Мы курили далеко за полночь. Когда его пачка кончалась, я протягивал ему свою. Или наоборот. Последнюю мы делили пополам: затяжка ему, бычок — мне. В его спокойном голосе звучала грусть, когда он обращался ко мне:

— Ты видишь, что делается, сын?

— Да, папа.

— История мчится быстрее дикого коня, сын.

— Да, папа. Дай мне окурок.

— Можно переделать дом, город, страну. А как переделать души людей, живших в старом доме, древнем городе, первобытной стране?

— Не знаю. Может быть, душа тоже нуждается в перекраске, как стены дома? А, папа?

— Возможно. Спокойной ночи, мальчик.

— Спи крепко, папа. Пусть тебе не снятся прежние сны.

— Постараюсь.

К концу лета дом был готов. Вы открываете дверь и проходите сквозь целую гамму устрашающе синих оттенков: темное индиго в передней, небесно-голубой во внутреннем дворике, кухня — вся бирюзовая, включая метлы, а в комнатах вы опускаетесь то на морское дно, то в сердце ночи, то в заросли фиалок. Это в бельэтаже. Стены, шкафы, окна и двери — все было голубое. Потолки тоже.

Потом вы поднимаетесь по лиловой лестнице (мама покрасила и ступеньки), и второй этаж встречает вас яростно: он ярко-красный. На третьем вы попадаете в порт — на набережную 17, где ждали погрузки на суда ярко-оранжевые апельсины. А терраса из-за ослепительной белизны совсем неразличима под солнцем.

Обстановка вся была выписана из Франции: кровати, шкафы, посуда, хозяйственные принадлежности, трюмо, безделушки, ковры и шторы, «изготовленные в Лионе». Целых три грузовика — я их пересчитал (и разгружал). Грузчики обращались чересчур грубо с этими атрибутами утонченной цивилизации.

Пять дней спустя мы уселись за стол. Он был круглый и накрытый скатертью, видимо потому, что блестел, как стекло. Перед каждым из нас стояли две тарелки: мелкая и глубокая. Справа — нож, слева — вилка и большая ложка. Маленькая ложечка перед тарелкой. Носовой платок (кажется, он называется салфеткой?) в металлическом кольце. А посередине стола супница, с которой мама сняла крышку. Она налила нам суп — по два половника ей и папе, четыре мне. Еще ложка, и моя тарелка перелилась бы через край.

— Пусть всемогущий бог, властелин земли, благословит эту трапезу, — сказал отец.

— Приятного аппетита! — ответила мама.

На мою долю выпало последнее слово.

— Как же так? Это же наш старый марокканский суп? Или я ошибся?

Мама поглядела на меня обиженно. Мы с папой уставились на нее и ждали, что она будет делать. Она вынула из кольца свою салфетку и развернула ее — в уголке было вышито одно слово: «Моя».

Три секунды спустя мы последовали ее примеру. На моей было вышито «Н», на папиной — «Его».

— Что это значит, «Его»? — спросил удивленный папа.

— Его — это значит твоя, — ответила мама. — Ты что, читать не умеешь?

Он поднес салфетку к лицу, как бы желая ее поближе рассмотреть, громко высморкался в нее и вышел, хлопнув дверью.

Мама купила портфель, учебники, тетради, пенал. И записалась в специализированную школу. На курсы повышения или по подготовке, точно не помню. Каждый день я отвозил ее к воротам школы, шел в кино, перекидывался в картишки с дружками или занимался товарообменом (приехали американцы), а вечером заезжал за ней.

Часто мне приходилось подолгу ее дожидаться. Я сидел как дурак, открыв дверцу, держа ногу на педали. Сигналил, а она меня не слышала, болтала взахлеб с юнцами, у которых едва пробивался пушок на подбородке, и хихикающими девицами с лунообразными мордашками. Она пожимала всем руки, говорила: «До завтра!», потом оборачивалась на ходу и снова кричала: «До завтра!», как будто обращалась к глухим, усаживалась рядом со мной, как паинька, поставив портфель на колени, закуривала сигарету и спрашивала с очаровательной улыбкой:

— Я тебя не слишком долго заставила ждать?

Проехав метров сто и красный сигнал светофора, которого не заметил, я сказал, покосившись на нее:

— Знаешь, мама, я тебе очень сочувствую.

— Ах, так? Почему же?

— Не надо мне зубы заговаривать. Я же испытал это на собственной шкуре.

— Что это? О чем ты говоришь?

— О школе, конечно. Она тебе не надоела?

— Мне? О нет! Вовсе нет!..

Я резко поворачивал руль и мчал ее к дому. Ведь ей еще надо было готовить уроки: писать сочинения, решать задачи — алгебраические! — она поднималась в свой рабочий кабинет.

— Посмотри в холодильнике, там должны быть консервы! — кричала она мне. — Я сделаю себе бутерброд, когда кончу… Ах, совсем забыла… Если мне будут звонить, скажи, что я занята…

Пришлось мне подпоясаться кухонным фартуком — да-да — и готовить нам с папой смешанные мясные блюда: из куриных, бараньих и мясных консервов. Легко себе представить, как был доволен папа! Его радовали не мои кулинарные таланты, а то, что мы ели на кухне. Сидели на корточках, поставив тарелки на колени, без всяких там приборов — руками, совсем как в доброе старое время!

— Гм! — соображал папа. — Какая доля говядины сегодня?

— Половина. Четверть — курятины, четверть — баранины.

— А вчера было наоборот?

— Да, папа… Надо же все-таки варьировать меню. Завтра я подналягу на курятину.

— Передай мне красного перца.

Я вытаскивал из кармана бумажный пакетик, и он с горящими глазами перчил мясо. Уж очень он был доволен.

Мама покупала книги пачками. Входила в книжный магазин, бросала взгляд на все полки разом и уверенно тыкала пальцем в несколько томов.

— Завернуть, мадам? — спрашивал продавец.

— Не стоит труда, — отвечал я. — Она их прочтет в машине.

В мамином кабинете стоял книжный шкаф, но она предназначала его совсем для других целей, держала в нем засохшие цветы, цветные стеклышки — зеленые, лиловые, красные, переливавшиеся на солнце, кукол с белесыми косичками, маленьких коралловых танцовщиц, всяческую дрянь из ракушек, безделушки, черт бы их побрал, с которых я смахивал пыль метелкой из перьев.

Я накрывал ее постель — ложе отдохновения, — как и она сама, миниатюрное; легкая, словно птичка, она покидала его, ничуть не смяв. Вечером я гасил свет, ссыпал окурки из пепельницы в карман фартука, проходился по книгам рычащим пылесосом. Главное, не надо было их приводить в порядок, трогать с места. Они стояли, задумавшись, как группы сонных безработных посреди главной улицы, которые не слышат ни шума мотора, ни гудков моей машины. Книги, лежавшие на полу открытыми, я так и должен был оставлять.

Рабочим столом служила ей широченная доска, положенная на козлы. Она была засыпана горами бумаг. На толстых стопках в виде пресс-папье лежали булыжники, очень красивые. Тут я тоже ничего не должен был трогать. «Ничего, слышишь, Наджиб?» А ведь снизу было прекрасное дерево — орех с сучками.

Мама появлялась, зажав сигарету в уголке рта, подходила к столу и сразу вытаскивала из кучи именно те листки, которые ей были нужны для занятий. Это, это и это — не колеблясь, на ощупь. Застегивала портфель, смотрела на часы.

— Пора, поехали.

Неведомый мне мир населял глубину ее глаз, улыбка ее светилась лунным блеском; охваченная энтузиазмом, она сбегала по лестнице через две ступеньки. Садясь в машину, она движением головы смахивала с правого виска прядь волос. В этот момент невыразимое ощущение проникало мне в душу. Я изо всей силы нажимал на стартер и давал газ.

Иногда она звала нас с папой к себе в кабинет. Открывала книгу.

— «Post patris mortem, Alexander primum ad Asiam, deinde ad Aegiptorium fines vía contendít». Понимаете?

— Нет! — отвечали мы в один голос.

— Это по-латыни. Речь идет об основании Александрии в Египте. Что доказывает древность и славу города и то, что некогда высокая культура процветала там, откуда теперь до нас доходят только популярные песни и идиотские фильмы. Меня интересуют пути эволюции нации. Их важно понять.

Иногда она нам читала вслух. То есть начинала читать. Сидя, как примерная девочка, на стуле со спинкой, поставив ноги прямо, она перелистывала какую-нибудь брошюрку, размеренным голосом прочитывала страничку-две — никогда больше трех. Тут на нее нападал смех. Нас поражала эта ее внезапная веселость, но факт остается фактом: смех заставлял ее извиваться, как угорь, мычать, как новорожденный теленок, токовать, как тетерев, мяукать, как кошка по весне, икать, заливаться слезами.

— В чем дело, мама? Что с тобой?

— Прочти-ка… Ха-ха-ха, прочти-ка… аф, аф… прочти, ради бога… ха-ха… хи-хи…

Я брал книгу и декламировал: «Магометане бреют череп, за исключением длинной пряди волос посередине головы, в уверенности, что после смерти Магомет за этот хохол втащит их в рай».

— Смотри-ка! Я об этом первый раз слышу. Но раз они пишут… Надо сходить к парикмахеру.

— О, хватит тебе!.. Перестань!

Послышалось пыхтение локомотива. Это смеялся папа.

— Страница… страница… хи-хи, ха-ха, аф… аф… — захлебывалась мама, — страница сто сорок семь… ха-ха, господи…

— Ты говоришь, страница сто сорок семь. Сейчас посмотрим: «Кускус подается в одном большом блюде, и каждый из сотрапезников отделяет себе определенный участок пищи бороздкой».

Это ее совсем сразило (и стул тоже). Она лежала на полу и колотила по ковру кулаками, крича: «Довольно!.. Хватит!.. Я больше не могу…»

— А что тут такого? — удивился я. — Разве ты не слыхала, что бывают писатели-юмористы?

Она рвалась к знаниям, как заблудившийся в пустыне рвется к воде, стремилась отыскать истину за словами, поднимала каждое слово, как камень, чтобы выяснить, что под ним кроется — ящерица, скорпион или плодородная земля. Проверяла, имеет ли слово вес, значение в повседневной жизни, говорит ли оно что-нибудь ее душе. Все это она растолковывала мне до тех пор, пока я не понял: ее интересовали «точные науки». Она выискивала «научные открытия», от которых я начинал скрипеть зубами. Например: «Китайский стоицизм. Можно перепилить китайца пополам и продольно, и при этом он не издаст ни малейшего крика; это объясняется одной анатомической особенностью: у китайцев нет нервной системы».

— И этим объясняется, — добавляла мама, — почему европейцы не переносят страданий и не отличаются терпением: у них несколько нервных систем. Вот поэтому-то они такие чувствительные!

Она говорила, что учится не для того, чтобы выучить что-то, даже не для того, чтобы знать. Но чтобы питать и возродить свою кровь. Она так долго не получала питания, что дошла до дистрофии, теперь ей суждено вечное бодрствование. Она ничего не желала принимать на веру: читала разные издания одного и того же произведения, исправленные и пересмотренные, согласна текущей моде, сравнивала биографию автора с теми трескучими идеями, которые он прокламировал, «выпроваживала вора или Тартюфа за дверь», по ее выражению. Страстное отношение к прочитанному заставляло ее вставать на дыбы, как на полном скаку, когда грива откинута назад, а на шее надуваются жилы.

— Прощайте, мсье. Мне очень жаль, но вы должны меня понять. Мне нужна жизнь, а не аэропланы. За дверь, Толстой! — кричала она, отшвыривая том с золотым обрезом. — Ты писал неподражаемо о любви и женщинах, но в семейной жизни ты был тираном, я проверила. Вон, за дверь! За дверь, арабские кладбищенские поэты! Ваша романтическая лирика заставляла меня плакать, когда я еще ничего не понимала в жизни. Если вы писали правду в ваших стихах, откуда же, черт побери, взялись пороки нашего общества? Почему у нас заперли женщин, как скотину, поступили с ними неслыханно, надели на них паранджу, подрезали им крылья? За дверь, говорю я вам! И ты тоже, Пьер Лоти, несмотря на всю мою любовь к морю. Скажи, где ты отыскал такой опереточный Восток? Ты добился почестей и богатства, но, поверь мне, твой Восток — совершенно ни на что не похож, совершенно… А ты, ученый каменного века, утверждавший, что земля покоится на спине гиганта, — ты-то как сюда затесался? Ведь уж вечность прошла с тех пор, как тебя опровергли. Прочь!.. Зачем мне подобная древность, от которой нет ни малейшего прока?.. Вон отсюда!.. Какое безумие! Эти люди уже давно превратились в минералы, а их ошибки все еще живут. Неискоренимые!.. Прочь! За дверь!..

Она пачками выкидывала книги в коридор, а я благоговейно подбирал и складывал в корзину. Потом у бакалейщика я обменяю их на жареные орехи или тыквенные семечки.

Однажды вечером она пришла в большое возбуждение.

— Ты видишь? Видишь? — говорила она, хватая за руку то меня, то папу. — Видишь? Ребенок прочитал эти книги раньше меня. Он был моложе меня и телом и умом, но сумел в них разобраться. Но я не знаю, что он в них нашел. Быть может, они продвинули его вперед. Каждый из нас переваривает культуру по-своему.

— Ты говоришь о нашем умничке, мама? Тут дело гораздо проще: он ничего не переварил — у него сделалось расстройство желудка. Вот доказательство: в своих письмах он ничего не пишет о возвращении домой.

Она меня не слушала. Увернулась от руки отца, хотевшего погладить ее по голове. Проглотила рыдание и мужественно нам улыбнулась.

— Я во что бы то ни стало хочу его догнать. Да, угнаться за его молодостью, за его энтузиазмом, чтобы быть рядом с ним, когда наступит эра молодых, а старики уйдут в отставку. Строить вместе с ним, посвятить жизнь полезному делу… О, я не знаю, как вам объяснить… Но это бурлит во мне — не дает мне покоя… Теперь уходите… Я буду заниматься.

Мы с папой вышли рука об руку, она закрыла за нами дверь. Мы поднимались по лестнице, ведущей на террасу, когда она догнала нас. На ее лице играла улыбка, подобная тени птицы на земле.

— Скажите, вы не обиделись?

— Нет, — ответил папа.

— Да ничуть, — добавил я. — Если у нас такие мрачные лица, так это потому, что мы решаем важный вопрос: сыграть ли нам партию в покер или в канасту. Видишь, как все просто?

— Ну, конечно! Вы обиделись. Мне очень неприятно.

— Тебе только так кажется.

— Иди занимайся. Завтра у тебя письменная контрольная. Я бы тебе помог, мамочка, но алгебра действует мне на нервы.

Она нас обняла и расцеловала.

— О, как я рада… Как рада…

И убежала вприпрыжку.

На террасе мы с папой сели на ящики из-под апельсинов. Я стасовал карты и протянул папе «Сними!»

Он не стал снимать, а перевернул карты и разложил их веером.

— Ага! — сказал он. — Прекрасно. Все картинки с одной стороны, шеперки — с другой.

— Да что ты? Как странно. Я хорошо смешал. Может быть, они по дороге соскользнули?

Мы расхохотались. Я чувствовал себя вполне в своей тарелке: солнце садилось над океаном, голуби со свистом летали по небу, отец сидел напротив меня, нас с ним объединяло полное согласие.

— Ты правда хочешь играть в карты, папа?

— Нет. А ты?

— Тоже нет. Я всегда выигрываю, не знаю, как это у меня получается.

— Дай-ка мне сигарету.

— С удовольствием, папа. Скажи, ты не слишком много куришь последнее время? У тебя плохое настроение?

— Плохое? Нет.

— Ты расстроен?

— У меня расстроенный вид?

— Я хочу спросить: что именно ты думаешь о своей жене?

— Почему ты спрашиваешь об этом, сынок?

— Давай поговорим откровенно, папа. Это тебе будет полезно. Ну, откройся мне. Я слушаю.

— Только-то и всего? Хорошо, я тебе объясню: мне кажется, что я заново женился и постепенно начинаю узнавать свою новую жену, а прежнюю я вовсе не знал.

— Значит, ты доволен? Или тебе страшно?

— И то и другое, сынок.

— Но у нее доброе сердце.

— Я с тобой согласен.

— А у нее тоже новый муж?

Он мне не ответил. Сидел и курил. Пока не выкурил всю пачку.

Маленький человечек остановил меня на улице, приподнял шляпу, улыбнулся цинготной улыбкой, потер руки, будто мыл их с мылом, и заговорил, захлебываясь слюной, — хотя очки у него были как у интеллигента.

Время близилось к полудню, я завел его на террасу кафе и угостил аперитивом. Он пил его мелкими глотками, уставившись на свою шляпу. Я крикнул официанту:

— Повтори, Сальваторе. И поскорее.

Алкоголь и солнце в зените растопили маленького человечка. Он был счастлив познакомиться с сыном столь очаровательной матери. Но чего она, собственно, хочет? Учиться, получать знания, добиваться успеха в жизни — или ставить его в дурацкое положение перед всем классом?

— О, она старательная, сообразительная, очень способная. Полна очарования и радости жизни, но я предпочел бы лентяйку или среднюю ученицу. Вы понимаете, дорогой мой, каждый раз, как она входит и садится в первый ряд, я с дрожью жду, когда она откроет рот. Да, мсье, я боюсь, что она опять начнет задавать мне вопросы.

— А-xa! А почему?

— Почему? Да потому, уверяю вас, что ни один учитель в мире не смог бы ей ответить. Судите сами, дорогой мой: через три четверти часа после начала урока она, как примерная девочка, поднимает руку и скромно заявляет: «Но, мсье, на прошлой неделе вы утверждали обратное». Что я могу на это возразить, спрошу я вас? У меня не такая адская память, как у нее.

— Допивайте же свой стаканчик. Хотите сигарету?

— Спасибо. Если бы мы находились с ней наедине, я бы не растерялся, пустился бы в объяснения, как-нибудь выкрутился бы. Но у меня тридцать два ученика — все подростки, которые моментально начинают смеяться — хуже того, гоготать… Ах, обезьяны, настоящие обезьяны!

— Гогочите сами громче, чем они, и все будет в порядке.

— Думаете, это легко? Вот, например, вчера она спросила меня, как звали Версингеторикса. И я не мог ей ответить. А я историк, мсье, Историк!

— Вот вам мой носовой платок. Хотите еще стаканчик?

Мы выпили за дружбу, за Освобождение, за «проблемы образования» и за «новое поколение, в авангарде которого идет ваша многоуважаемая мама».

Воскресенье я проводил на дорогах. Мама договаривалась со своими подружками о «еженедельных завтраках-дискуссиях», которые устраивались то у одной, то у другой — а был их легион, и жили они во всех концах страны, от севера до Сахары, по обе стороны Атласских гор. Только в воскресенье утром мама давала мне указания. Она разворачивала дорожную карту, ставила на ней крестик и ласково говорила: «Это тут».

На всякий случай я ставил в багажник две-три запасные канистры с бензином и пускался на машине по дорогам, тропинкам, следам птичьих гнездовий, овечьих стойбищ или стоянок военных отрядов. Мотор все выдерживал. Я его специально проверял перед этими вылазками.

— Наджиб?

— Да?

— Я счастлива.

— Я тоже, мамочка. Но отпусти мою руку, ладно? Мне нужно вести машину.

— Я так счастлива! Так счастлива! Родилась я в доме, где всегда было темно, полжизни я прожила в тюрьме, и неизвестно, где умру. Но до тех пор я проеду нашу страну от горизонта до горизонта во всех направлениях, изучу ее, полюблю, потому… потому что она моя…

— Если ты будешь плакать, я лучше замедлю ход. Прошу тебя, выкури сигарету.

— Я плачу от счастья, сын, от радости жизни. Видишь вон того мула, который обмахивается хвостом? Это мой брат. Он тоже родился и живет в нашей стране. Но я уверена, что он знает о ней больше, чем я.

— Да, — говорю я. — Это четвероногий мудрец: он-то знает, что ему взваливают на спину непосильный груз да еще и бьют впридачу. Эй, дружище! Он знает также, что его ждут прекрасные похороны на бойне.

— Ну и что? — не сдавалась мама, пылая гневом. — Разве черви не питаются нашими трупами? Ты что, предпочитаешь, чтобы из них делали сосиски? Какая разница? Не думаешь же ты, что мы, воображающие себя свободными, не подчиняемся непрестанно насилию? Не то же ли это рабство, только прикидывающееся свободой?

— Послушай, мама, успокойся. Разберись во всем хладнокровно. Мулы и остальные животные не имеют у нас права голоса. Они не принимают участия в выборах, и у них нет своих представителей ни в каких законодательных органах, даже в полиции.

— А у нас, по-твоему, есть свобода слова? У тебя, например?

— Ну я-то, ты ведь знаешь…

— Тогда замолчи, веди машину и слушайся маму!

— Есть, мам.

— Впрочем, мне нечего больше сказать. По твоей вине. Из-за твоей привычки ничего не принимать всерьез у меня в голове все спуталось. И как ты только можешь по любому поводу скалить зубы!

— Смех — соль жизни, мамочка.

Она погрузилась в непроницаемое молчание, взгляд ее угас, и километра два мне сопутствовал сжавшийся в комок живой упрек, из которого с минуты на минуту могли показаться шипы дикобраза. Наконец она пожала плечами и бросила мне:

— Дурак!

— Да, мама. Я — дурак, подписываюсь. Дай только, чем расписаться и на чем.

Это повторялось каждое воскресенье. Своего рода ритуал. Я подбрасывал горсточку соли в разговор (мне кажется, мама только этого и ждала), потом признавал, что немного переборщил, и остальную часть пути мы совершали в полном согласии: машина мчалась во всю прыть, ветер свистел, врываясь в окна машины, мама с восторгом открывала новые земли, горячо принимая к сердцу все: засушливые поля альфы, волнистые красноватые склоны, простроченные животворной зеленью садов, луга, покрытые цветами, с которых при своем приближении мы вспугивали рои бабочек, сверкающие радугами водопады, ручейки, разноцветными брызгами разлетающиеся из-под колес, лошадей, скачущих над линией горизонта, и небо: «О боже, восклицала мама, это необъятное небо без каких-либо границ, расовых или религиозных! В один прекрасный день я сломаю все преграды и повсюду буду как у себя дома, я подарю свою радость всем странам, всему миру, потому что я родилась в нем, и он мой…»

В городке ли, деревне ли, куда мы приезжали, всегда царило возбуждение, и кое-где в стратегических пунктах стояли наготове к наведению порядка жандармы на мотоциклах. Все мамины подружки уже поджидали ее, оповещенные европейским или же арабским телефоном — не менее эффективным и к тому же еще и бесплатным. Кто приехал на машине, как мы, кто-на автобусе, а кто и на верблюде. Мужья тоже присутствовали: сидели на корточках посреди площади, лишившись на время всех своих как социальных, так и мужских привилегий. Мама приглашала их присоединиться к нам, но они ничего не хотели слушать, благодарили ее с кривой улыбкой и до вечера сидели все в той же позе, взывая к судьбе, испытывающей их терпение, и никак не могли взять в толк, зачем «они» их потревожили, сдвинули с насиженного места, нарушили их вековые привычки.

Хотя все же и они соблазнялись огромными, как галльские щиты, блюдами горячего кускуса или шашлыка, которые я пускал по кругу, и, даже не подув на них, стоически заглатывали обжигающие куски мяса. Потом они доставали длинные трубки, набивали их кифом и курили с восточной невозмутимостью, перемежая затяжки глотками мятного чая, словно бы заталкивая дым в недра своего незыблемого прошлого. Покашливание, невнятные ругательства — вот все, чем нарушалась их молчаливая неподвижность. У них под ногами шныряли, вынюхивая что-то, бродячие псы, возились в пыли куры. Они их не прогоняли.

Распорядительница женского улья — мама — торопила покончить с едой, распределяла женщин по три-четыре на учебные группы, переходила от одних к другим, всюду внося оживление, всех заражая своим неугасимым энтузиазмом. На день давалась одна тема. Скажем: «Как укреплять горы?», или «Что испытала наша страна в 1912 году?»,[9] или «Достигнет ли женщина независимости, отказываясь выполнять супружеские обязанности? Или же она первая от этого пострадает? Объясните на примерах».

Мама разжевывает — и их заставляет жевать — одну и ту же соломинку, подбирая отлетевшие кусочки, и вновь их перемалывая. Без передышки. Не давая им роздыха. Отделяет зерна от плевел, выискивает способы прочистить мозги самым отстающим. Щедро раздаем поощрения, отметки, порицания за «непройденный предмет». Наконец собирает своих учениц всех вместе и каждой по очереди предоставляет слово. То, что сама она постигла силой воли, она каждый раз скорее дарит, нежели сообщает им на этих сборищах, организуемых по всей стране. И ее дары — терпение, молодость, вера — зажигают свет в глазах этих женщин.

Я присутствовал при том, как одни женщины осуждали других за то, что те ничем не желают интересоваться, кроме своих мужей. Мама аплодировала. И сами обвиняемые тоже, причем со счастливыми лицами. Я узнал, что на многие завтраки-дискуссии женщины из богатых буржуазных домов не являлись воскресенье за воскресеньем под тем предлогом, что их «задержали в последнюю минуту».

— Ах! — решила мама. — Они в мышеловке. Попались! Когда-нибудь переделают весь мир, а деньги так и останутся деньгами!

Первые собрания были похожи на праздники, нечто вроде сельскохозяйственной выставки, но тут стремились взглянуть на странное существо — маму, слух о которой распространился на многие километры, — налицо было и любопытство, и притягательная сила сочувствия. Увидав маму во плоти, женщины с первой же минуты понимали, что она несет им нечто совсем другое, а не болтовню и забавы, ради которых они примчались издалека. Она с места в карьер принималась развивать их сознание, поделив всех на учебные группы, как при прохождении военной службы.

В последующие воскресенья число учениц поредело, уподобившись нашим горам, негусто разбросанным по равнине. От множества маминых подруг осталось едва ли человек двадцать. Зато таких, которые не хуже мамы познали меру одиночества.

— Тем лучше! — воскликнула мама. — Я не могу поднять гору, с меня достаточно и камня.

Мы «обирались всегда по воскресеньям в назначенный час то у одной, то у другой маминой приятельницы, но вот что интересно: жители городов и деревень начали разбегаться при нашем приближении. Нас окидывали враждебными взглядами, грозили нам кулаками даже и те редкие прохожие, которые попадались навстречу. В нас кидали камнями, прокалывали шины автомобиля. Тогда я прибег к помощи дружков из моей банды. Одни из них эскортировали нас на мотоциклах, другие пристраивались на подножках нашей машины. И представь, несмотря на их устрашающие кулаки и оскал зубов истых гангстеров, число враждебно настроенных к нам мужчин — мужей, сыновей, кузенов, дядьев маминых приятельниц — все росло и они становились все активнее. Произошло даже сражение, в котором я и мои дружки оставили клочья одежды, а наши противники немало своих зубов. Тогда на обратном пути мама мне сказала:

— Я знаю, что я сделаю: раз посещать моих приятельниц становится все труднее, я буду приглашать их к себе. Тогда мы сможем видеться в любой день недели.

— Куда же ты думаешь их приглашать? Куда?

— К нам, конечно. Дом достаточно велик.

— Лично я не возражаю. Скорее даже наоборот. Но ты подумала о папе, что он-то скажет? Как он отнесется ко всем этим женщинам?

— Откровенно говоря, не знаю. Там увидим.

— Ах, так. Ладно! Предположим, что он согласится. А как ты поступишь с рыцарями феодализма? Судя по их красным глазам, они не слишком-то покладисты.

— Ты имеешь в виду мужей моих подруг? Ну что ж, бедняжкам придется с ними развестись, вот и все. Дай-ка мне сигарету.

— С удовольствием, мама. Ты совершенно неподражаема. Не колеблясь находишь выход из любого положения. И решения твои всегда просты и безапелляционны.

— Ты случайно не издеваешься надо мной?

— О нет. Нисколько. Я тобой восхищаюсь.

— Заруби себе на носу, что я не нуждаюсь ни в чьем восхищении. Моя обязанность — помогать людям, и в этом смысл моей жизни. Я не могу быть счастливой, просто не в состоянии, зная, что другие несчастны. К чему мне тогда моя ученость? Все то, чему я научилась, все то, что я чувствую и думаю, я должна применить в действии на благо себе и людям. Только тогда совесть моя будет чиста.

— Тебе грустно, мама?

— Да, мне грустно. Я не понимаю, почему люди страшатся доброты.

— Кури, мама. Проглоти слезы и кури, послушайся меня. Думай о подружках, которые вскоре прибудут к тебе.

— Да, это будет замечательно… О! Знаешь, что я подумала? Я могу поместить их на ферме…

— Прямо в яблочко, мама. Прекрасная мысль. Мне бы и в голову не пришло. Расскажи побольше об их будущей жизни на нашей старой ферме.

— В нашем модернизованном доме они смущались бы. А на ферме будут поближе к природе — да и я с ними вместе. Буду навещать их несколько раз в неделю, мы разведем цветник, насажаем деревьев, которые разрастутся до невиданных размеров. Кругом все зазеленеет, будет красиво, прекрасно — растения, земля, люди. Ты будешь меня отвозить туда, как только я попрошу, ведь так, сын?

— Еще бы! Среди твоих подружек я приметил несколько весьма недурненьких, честное слово.

— Идиот!

— Да, мама. Я идиот. Подписываюсь. Дай мне твою шариковую ручку.

— Трижды идиот.

— Налицо! Стоит мне открыть рот, как оттуда выскакивает глупость. Лучше помолчу. Впредь буду держать язык за зубами. Обещаю. Но если я правильно понял, у тебя теперь будет своя банда?

— О чем ты говоришь?

— Как у меня. А две банды, твоя и моя, — это уже сила! И когда я напрягаю свои слабые мозги, у меня возникает еще один дурацкий вопрос. А не стала ли твоя школа «антишколой», вроде моей? А?

— Называй как хочешь, но то, что я выучила в своей школе, заставило меня повзрослеть, а ты ничуть не переменился.

— Правильно, именно это я и хотел сказать: мы оказались опять вместе.

— Ты все путаешь… все искажаешь… Мы же всегда были вместе, и тебе это отлично известно. Однако хватит! Ты заслужил хорошую порку.

— Да, мама. Выпори меня.

— Хватит! Я с тобой больше не разговариваю.

— Тебе больше не грустно?

— Нет.

— Боже, до чего хорошо мчаться ночью на машине куда глаза глядят!

Папа смирился.

— Возьми Библию, Ветхий завет, Новый завет. Открой Талмуд, Коран, священные книги индуизма. Ни в одной религии ты не найдешь женщин. Ни одной пророчицы, ни одной посланницы божьей. Мы, мужчины, привыкли к такому порядку вещей испокон веков и не жаловались. Так что, когда в один прекрасный день твоя мать перевернула мой дом вверх дном, понаделала из окон двери, и наоборот, я только смеялся. Да, смеялся над ее ребячеством. Я говорил себе: смотри-ка, она мать семейства, а ведет себя, словно ребенок. Детям же необходимо давать выход излишкам накопившейся энергии.

— Как и машинам, папа? Время от времени и их тоже требуется освобождать от выхлопных газов.

— Да. Нечто вроде этого, хотя в твоей матери не сыщешь ничего механического. Я утешал себя: это у нее пройдет. Даже надеялся, что она сделает какой-нибудь ложный шаг, попадет в неприятное положение, что она…

— Шлепнется лицом в лужу?

— Ты огрубляешь мои деликатные чувства. Но допустим. И вот ничего такого с ней не случилось, она преспокойно двигается вперед, не нуждаясь в моей помощи и защите. Мне не привелось сыграть роль покровителя, как я надеялся.

— Пришлось тебе утешать самого себя? Посадить к самому себе на колени и убаюкивать?

— Пожалуй, однако учти, что я доверительно беседую с тобой, а не в регби играю. Нет, сын мой, мне не пришлось себя утешать, как ты говоришь. Глаза мои открылись, и я отдал себе вдруг отчет в том, что твоя мать олицетворяет собой совесть потерявшего стыд мира.

— Значит, в конечном счете это она тебя утешила, а, папа?

— Да. Наблюдая, как в ней бьет ключом жизнь, я сперва начал надеяться, потом обретать веру. Знаешь ли ты, почему страны, исповедующие ислам, некогда столь значимые и великие, поплелись в хвосте человечества?

— Дай-ка мне немного поразмыслить… Посмотрим! Может быть, потому что в наших странах открыли месторождения нефти, но мы не захотели пачкать об нее свои руки? Мы, дело ясное, предпочли прибегнуть к помощи европейцев, пусть упиваются нефтью, купаются в ней… Итак, мы предоставили им это грязное занятие, а они в обмен нам денежки, они вроде бы наши рабы на откупе, а мы постепенно все больше и больше привыкали к праздности. Так, папа?

— Да, с экономической точки зрения. Надо будет изложить твою версию на следующем собрании акционеров. Нет, дело совсем не в этом, Наджиб. Еще до нефти существовало нечто, в чем я только сейчас начал отдавать себе отчет. В основе любого социального строя лежит община. А ядро общины не что иное, как семья. Если в лоне семьи женщина содержится, как пленница, веками взаперти, в парандже, если у нее нет связи с внешним миром, если она не принимает активного участия в жизни, такое положение фатально отражается на самом обществе, которое все больше замыкается и не способно уже приносить пользы ни себе, ни человечеству. Общество становится нежизнеспособным, как старые семейные мануфактуры, которые идут с молотка на бирже и достаются почти даром первому, кто предложит хоть какую-нибудь цену.

— Лично я не пробовал завести семью, ты это отлично знаешь, папа. Я пока еще холостяк. Поэтому мне трудно судить. Конечно, у меня возникают иногда кое-какие делишки в городе и его окрестностях, но они не котируются на бирже. Одно меня поражает: значит, начинаешь разбираться в жизни только к старости? Так, что ли, папа? И со всеми это происходит?

— Возможно. Но лучше поздно, чем никогда. Я уже упустил две возможности: твой брат покинул нашу страну, а ты обособился от семьи.

— Да нет же, папа. Я еще здесь, сижу напротив тебя. Надень очки.

— Ты уже давно ищешь на улице то, чего тебе не хватало дома.

— Ты огорчен, папа?

— Больше, чем ты можешь себе представить. Я негодую на свою слепоту: как мог я не понять всего этого раньше? Казалось бы, дела, которыми я заправляю, должны были вывести меня на правильный путь. Когда коммерческое предприятие начинает увядать, я знаю, как его оживить: вливанием новых капиталов. А здесь, рядом со мной была скрыта настоящая сокровищница ума. И я упустил его, не использовал по назначению.

— Тут есть два объяснения, папа. Или ты не хотел обнаруживать этого капитала без солидных гарантий, обеспечивающих проценты: иначе какая была бы тебе от него выгода? Или ты просто боялся собственных чувств.

— Я недооценивал тебя, сын. Прости меня.

— Не за что, отец. Теперь мы наконец нашли друг друга. Хочешь сигарету?

— Да… Покурить хорошо.

— Табак тот же. Я никогда не меняю марку. И однако, вкус улучшился, ты не находишь?

— Да.

— Все зависит от часа, времени года, манеры курить, от какой-то мелочи. Но научиться никогда не поздно, как ты говоришь.

— Нет, никогда не поздно научиться понимать.

— Расскажи мне про маму.

— Всюду, где она появлялась, нарушался извечный порядок вещей. Люди начали жаловаться мне на нее, советовали обратить внимание на ее «безумства». Я не желал их слушать. Они слишком напоминали мне меня самого, каким я был до недавнего времени. Я стремился постичь точку зрения мамы. Она указала мне путь. Теперь, когда она входит в дом, я встаю, приветствуя в ее лице не только новую женщину, но и нового человека, новое общество, новый молодой мир.

— Встань, папа. Доставь мне удовольствие.

— Зачем?

— Встань, таков приказ.

Он подчинился мне, и я, обняв его, поднял к потолку. Несмотря на его протесты и крики, уж не знаю, радости или боли, я, не выпуская папу из объятий, исполнил танец собственного изобретения.

В момент провозглашения Независимости мама находилась на паровозе, а не в купе первого класса — и уж тем более не в багажном вагоне. Она посещала все митинги, делала заметки и не стеснялась спорить с оратором или уличать его в противоречиях. Вместо того чтобы злиться, не лучше ли дать объяснения в «точных, простых и ясных выражениях», говорила она. Каждый раз, как оратор терял нить, мама извлекала ее на свет божий, ныряя в гущу фраз и перифраз.

— Вот в чем суть! — кричала она, взгромоздясь на скамейку. Щеки у нее пламенели. Логика была испепеляющей. — Говорите прямо, мсье. Нечего увиливать. Я вас слушаю.

Ее подружки служили ей клакерами, мои дружки следили за порядком, а сам я руководил событиями, стоя в центре зала. Политикана мы приперли к стенке, ему некуда было деваться. Он глотал слюну, переводил дух, собирался с мыслями, отчаянно озираясь вокруг — не в поисках ли такси? И отважно призывал на помощь имя божие:

— Во имя бога, милосердного и всемогущего, да святится имя властителя вселенной…

— Пропусти это! — вступала мама. — Скажите лучше, как насчет аграрной реформы?

В результате всего этого целая бригада полицейских в новехоньком автобусе обосновалась на нашей улице, прямо против нашего дома. Мама сердечно угощала полицейских чаем и, обыгрывая в карты (джин-рамми), убеждала их — и заставляла признавать со смущенными лицами, — что да, мадам, особой разницы нет между прежним мундиром «колониальных полицейских» и теперешней формой «свободных полицейских свободной страны». «Но может быть, цвет изменился?» — вежливо улыбаясь, настаивала мама. «О да!» — подхватывали они. «Ну, значит, какие-то перемены все-таки есть. И оружие, наверное? Ну-ка покажите…» Они вынимали из кобуры пистолеты, разглядывали их с радостным удивлением. Это были револьверы новейшей марки, но еще не испробованные. «Не огорчайтесь, — утешала их мама. — Скоро испробуете!»

Потом они переехали подальше, ближе к лачугам предместья. Когда мы выходили, они следовали за нами на некотором расстоянии, потом возвращались обратно. Каждый вечер мама считала своим долгом подойти к их автобусу и пожелать им доброй ночи.

— Вам приказано спать в автобусе? Может быть, переночуете в доме? У нас удобные постели.

— Невозможно, мадам. Мы на службе.

— И вы обязаны исполнять такую службу?

— Приходится.

— Ну что же. Доброй ночи, господа. Спите спокойно. Я разбужу вас утром.

— Доброй ночи, мадам.

Она составила алгебраическую задачку с двумя неизвестными, икс и игрек. Вывела равенство X=Y, подставила значения икса и игрека и получила: политика = деньги. После этого напала на папу. Он богат? Значит, все просто. Богатый человек знает или должен знать в своей стране как современных политиканов, так и прошлых и будущих. Несколько телефонных звонков, и наш дом обратился в форум, где раздавалось два голоса: мамы и политического деятеля, приглашенного ею на конфиденциальную беседу. Мы с папой подавали угощение и варили кофе.

Я ведь никогда не говорил, что мама боялась кого-нибудь на всем свете? Нет, конечно. А уж слов тем более. В словах она искала правду, а за словом «альтруизм» не обнаружила ничего. Как оглашенная стучалась она в двери политических партий: «Эй! Есть там кто-нибудь?» Приходилось открывать, а открыв, отвечать на ее вопросы. У нее была способность выворачивать слова наизнанку, как шкурки кроликов. Разберемся в цифрах, статистических данных, настаивала она. Дайте мне их, я из них сфабрикую детектив или волшебную сказку, на выбор. Ничто, слышите, ничто не устоит перед страшной наготой обездоленных людей с кровоточащей душой, которые хотят восстановить свое достоинство немедленно, сейчас, а не потом, не когда-нибудь, как обещает им религия, — а знаете ли вы, как поступила я с религией? Я похоронила ее с другими реликвиями прошлого под апельсиновым деревом — дерево по крайней мере даст плоды, реальные, съедобные плоды.

Она поссорилась с демократами, консерваторами и теми, кого она именовала «прогрессистами ни туда ни сюда». Все происходило вполне вежливо, без шума. Папа, присутствовавший при свиданиях, провожал лидеров до двери, обещая им внести свою лепту в их избирательный фонд. А я смеялся, отчего они по непонятной для меня причине приходили в приятное расположение духа.

Через несколько недель к нам уже никто больше не приходил. Даже полицейские, сторожившие нас, сняли осаду. И мама осталась одна со всем своим пылом, со всеми своими идеями, с неудовлетворенным стремлением к истине. Веки у нее набухли, но глаза оставались сухими. Папа с утра до вечера подходил к телефону и, односложно отвечая, качал головой. Он прижимал трубку к уху с таким подавленным видом, будто ему приходилось выслушивать соболезнования добрых людей по поводу здоровья его жены, попавшей в сумасшедший дом.

Мама сдала все экзамены — даже на права вождения машины. Она остригла волосы и подарила их мне — пушистый комок в плетеной корзинке.

— На память о прошлом, — сказала она.

Папе она отдала все свои дипломы, перевязав их ленточкой. И объявила нам об отъезде. Да, она вдруг приняла такое решение, сидя под колпаком в парикмахерской. В тот вечер мы не ужинали. В ту ночь никто из нас не спал. Мы помогали маме закрывать чемоданы, а она плакала, курила, смеялась, снова разражалась рыданиями, объясняя нам, почему уезжает, сколько времени пробудет в отсутствии, что мы должны в ее отсутствие делать — и, не правда ли, ведь я там увижусь со своим сыном, самолично выясню, счастлив ли он, познакомлюсь наконец с Европой, мне же необходимо расширить горизонт, убедиться во всем воочию, подвести итог. «Да, дорогая», — говорил папа. «Не расстраивайся, мамочка», — вторил я. Оба мы были повзрослевшими с головы до пят, и голоса наши звучали безжизненно.

Папа отказался провожать ее до пристани. Я видел, как он поспешно, будто боясь публично показывать свои чувства, поцеловал ее перед таможней, и столь же поспешно ретировался. Я же вступил в борьбу с носильщиками, докерами, стюардами. Сам отнес наверх мамин багаж и уселся на чемоданы посреди, каюты. Там я принялся пространно излагать ей мои последние наставления. Когда корабль дрогнул при звуке сирены, мама заключила меня в объятия.

— До свиданья, сын. Скорее, торопись, а то уберут трап.

Я расхохотался.

— Да, мама, я слышал сирену.

— Поспеши же! Нечего сидеть и хихикать по-ослиному. Мы отплываем с минуты на минуту.

— Да, мама, мы отплываем. Я тебя понял.

Я снял ботинки и растянулся на кушетке.

— Но что это… Что ты делаешь? Ты же не едешь со мной!

— Еду, мама. Я тоже взял билет. Я договорился со своими дружками, чтобы они позаботились о твоих подружках, а папа сам справится. Ничего с ним не случится, поверь. Разве я плохо придумал?

Она с размаху залепила мне пощечину, а я схватил ее руку и крепко поцеловал.

— Идиот! Трижды идиот! Сто раз идиот!

— Да, мама, все что хочешь, дай шариковую ручку, я подпишусь. Но этот идиот едет с тобой.

Она в упор приблизилась ко мне, нос к носу. Так мы и застыли, пока не тронулся корабль.

— Дай мне сигарету.

— Да, мама. С удовольствием. Понимаешь, мамочка, в том незнакомом мире, куда ты направляешься, я могу оказаться тебе полезным. Ну как? Что ты на это скажешь?

Она промолчала.

— Я ведь подозревала, что ты и тут выкинешь какую-нибудь глупость, — сказала она и добавила, отчеканивая по слогам: — Да, я очень рада, что ты едешь со мной.

— Тогда, может быть, окажешь помощь, а, мама?

— Каким образом?

— Заплати за мой проезд. Пока что я до некоторой степени нелегальный пассажир и не уверен, приятно ли тебе будет ехать с «зайцем». Впрочем, может быть, мне попробовать заработать деньги в поте лица моего, играя в покер на палубе?

— Ах ты… такой сякой… эдакий!..

О боже, до чего же звонок был ее смех, подхваченный через открытый иллюминатор всеми волнами моря!