Посмотрел фильм о том, как вор забрался в огромный пентхаус в отсутствии хозяев, апартаменты полные современного искусства, а система «умного дома» заблокировала выход. Минимум еды, воды и необычные пространства видеоинсталляций. Минимализм в репликах, игра света в окнах небоскрёба, чёрно-белые окна-аквариумы камер слежения. Нет спасения для человека. Нет смысла в картинах. Робинзон Крузо выживает на голодном враждебном острове роскоши стоящим среди моря дождя и гор пищи, до которых не достать сквозь бронь двери и окон. Прекрасная аллегория на необитаемый остров. Вор частично теряет рассудок после ряда неудачных попыток выбраться, ход времени и атмосфера необычного жилища толкают его самого на создание скульптур из сломанной мебели и картин сажей на стене. Беда рассудка, одиночество художника. Не будет спасения даже если принести себя в жертву. Когда нужна вода и хлеб нет нужды в автопортретах Шиле. Когда ты способен повторить автопортрет Шиле, тебя не устроит просто хлеб и вода. Фильм наслоился на свежие воспоминания о «Прекрасных днях» и «Квадрате», таких же образчиках современного одиночества среди толпы людей. Разного взгляда на потребность в искусстве, на его природу, на саму ткань творчества. Как написано на стене одного музея — не подменяй искусство историей искусства. Чувствуй. Пользуйся. А не повторяй чужие оценки. Оно вокруг, ты — творец или потребитель, критик, слепой, но оно вокруг. Разглядеть в бликах уходящей зимы, потрогать в треснувшем полене, расписаться по-новому на заявлении, декламировать придуманный диалог с псом. Я делаю искусство. В моём собственном сериале жизни тоже немного людей. Заметил, они не путаются под ногами. Может от того, что я вор, попавший в их преумный мир и застрявший здесь, внутри. Кино лучше смотреть одному и снимать одному. Особенно, если это фильм о тебе самом.

Из всех сверхспособностей, пожив в мире людей и насмотревшись на их сказки, я бы хотел только две. Совсем не из набора из тех, что предлагает массовая культура. Все эти марвелы и эльфы, чужая скучная сказка. Невидимость, обращение всего в золото, читать мысли — глупая чепуха. Я хочу другое. Первую суперспособность — вызывать страх. Трепет, ужас, базовая вещь в человечности, основа общения и выживания на земле, среди случайно скомканных в общество тел. Я не хотел бы чтобы меня боялись, как злого или страшного монстра, рогатого или колючего, урода. Я бы хотел, чтобы люди вокруг просто панически рефлекторно боялись, мочились от страха, чтобы у них дыхание перехватывало, чтобы они бежали от меня, не оборачиваясь и запоминали этот страх на всю жизнь. Просыпались среди ночи, вспоминая встречу со мной. Посещали психолога и пили таблетки всю оставшуюся бренность бытия. Чтобы никто испытавший эту эмоцию однажды и не думал повторить её, избегал бы меня, проверял бы моё расписание чтобы не встретить, предостерегал других. Чтобы детям своим завещали обходить меня. Вот тогда я бы мог легче выбирать маршруты прогулок, не вступать в ненужные диалоги, дешёвые соседские разборки, жалкие рабочие споры, жить легко. Сверхспособность была бы отключаемой. Скажем, как с тем животом, что втягиваешь, когда нужно, напрягаешь пресс. Я бы не сеял лютый ужас просто так на всех подряд, денно и нощно. Полагаю, я бы «напрягал пресс» очень редко, для решения конкретных ситуаций в стаде людей. Включал бы иногда навык по своему желанию в некоторых ситуациях. Для защиты и нападения, для освобождения места под солнцем и создания тишины. Для того чтобы к моему псу не подходили уродливые дети «просто погладить». Чтобы мы очищали перед собой путь в весеннем лесу заранее. Санировали территорию суперсилой. Не часто. Этого бы мне хватило. Оказаться одному в тихом красивом месте. Вторая суперспособность — спать мало и высыпаться. Например, уметь спать всего полчаса, а вставать как после девяти часов глубокого полноценного отдыха. Я бы спал пару раз в сутки, ночью и после обеда, по половинке такого волшебного часа, а всё остальное время тратил бы на продуктивное дело. Работал, учился, помогал близким, занимался спортом, научился готовить рыбу или мастерить мебель. Могло бы дойти до волонтёрства и творчества. Время — это ценная валюта. Больше времени внутри своей жизни. Я бы успел всё о чём только мечтаю и что остаётся за бортом будней полных усталого объяснения самому себе, что я не успел то-то и то-то. Управление чужим страхом и лишнее время. Мне нужно так немного. Освободить для себя место и провести в этом месте моё большое полновесное время.

Из всего может получиться процесс. К примеру камин. Каминная топка на даче, если быть аккуратным со словами. Короче, такая чугунная неподъёмная коробка на ножках, у которой сверху выходит труба, а спереди открывающаяся дверца со стеклом. Стекло огнеупорное и позволяет видеть красоту огня. Непередаваемую словами красоту огня. Магию окисления мертвечины дерева. Вот эта чугуниевая алтарь-подобная банка и есть центр внимания в каждом доме. Своего рода закрытый камин для простолюдинов. Всякий волен позволить себе лицезреть красоту пламени в такой банке. Вот и я тоже. Моя чуть позамороченнее, сноб как-никак, с претензией как-никак. Тут и ретро стиль, и ножки повыше, цвет, регуляторы и всякая прочая удорожающая банку снедь. И от того она мне мила ещё больше. Как всякое существо обезьяньей породы я могу бесконечно смотреть на то как работает огонь, вода и другое обезьянье тело. Сегодня у меня огонь. Сегодня процесс. Ради экстренной сушки дров я расставляю их полукругом призывников напротив фасада камина. Им не хватило видите ли времени в дровнице на улице и затем под лестницей чтобы отдать воду, очистить свои кишки и потовые поры, облегчиться. Дрова всё ещё сыроваты и тяжелы. Тёмные пятна на спилах, не сходящая береста, много знаков не готовых к топке буратин. И вот, призванные, после просмотра ужаса геенны огненной через стекло, идут в внутрь огня. На место избранных, стоять и сушиться вплотную, тут же, процесс не остановим, залезают в кованую дроводержательницу новые, этапом из-под лестницы. На место тех, подлестничных, ковыляют беспомощные на моих руках, претенденты, с уличной высокой дровницы. На место последних закидываются просто какие-то случайные торчащие из сугроба. Одно движение у печки дёрнуло всю цепь. Движение дров в природе. Земля — дровница — подлестничное тёплое место — декоративное лежбище — парад перед огнём — пламя. Такой порядок. Такой процесс. Процессы кажутся случайными, пока не начинаешь их разделять на маленькие шаги. Крохотные понятные движения делают сложный процесс элементарным. И тогда открывается, что ты держатель каждого процесса от прорастания семени до пламени печи.

Пёс подозрительно бодро тянул поводок вперёд по коридору глубокой тропинки, вытоптанной в каменном мартовском снегу. Мы только что вошли в лес за посёлком и одна псовая сила, тяга, торопливость, могли означать зайца или белку. Я не отпустил пса и шёл позади, старательно не падая на скользком пути, со своими старыми сапогами и высоко размещённым центром тяжести. Заяц — страшный зверь. Собака ломанётся через все кусты и поваленные деревья, и долго потом не придёт, не будет слушаться зова. Зайца не догнать. Он разрушает собачью дисциплину. Может спровоцировать забег на дорогу с машинами или в соседнюю деревню с дикими, не знавшими ласки, сторожевыми собаками о цепях и ранах от хозяев. Для моего высококультурного пса такие приключения не закончатся хорошо. Зайца лучше встретить в более глухом месте, не на границе деревни. А ещё лучше просто его следы. Дури из пса выйдет столько же, а рисков меньше. Один заяц способен весь лес покрыть следами. Белка проще. Поругается с высоты. Поцокает. Поскачет. Белку не достать. Белку мы видим чаще, чем зайца. Думаю, что в этот раз это не она. Слишком уж сильный интерес показывает натянутый поводок. Идём далее. Тут и я замечаю что-то пушистое пробежавшее от ствола к стволу. Гигантская белка? Кот! Это самый обычный толстый домашний кот, ярко-рыжий с уплощённой мордой. Вышел в лес, турист. Старательно лезет от нас на дерево. Собакен стоит по стойке смирно опираясь на ствол и лает. Лай-вой хриплый и басовитый. Он запускает каскад лая в деревне за прудом. Неведомый для деревенских заводила провоцирует ансамбль самодеятельности за каждым забором. Мой пёс не слышит их, всё внимание к коту на дереве. Кот молчит. Его доля — держаться за ветки и греться в своей шкурке. Сегодня необычно холодно для начала весны. Минус тринадцать. Я даю псу немного повыделываться, показать, что он великий охотник и после отвожу от ствола на глубокую тропинку и мы продолжаем углубляться в хвою. Кот на высоте третьего этажа кажется видел всё это не раз. Он остаётся. Не слезает. Где-то твой хозяин, полный жира и крови, озадаченно зовёт: «кыс-кыс». Снег в лесу оседает, утрамбовывается, спрессован в наст выдерживающий мои килограммы. Сплошным ворсом везде иголки. Они выглянули из-под снега бесконечной армией спичек, что придаёт тому серый оттенок. Также родились и торчат на поверхности снега ранее невидимые шишки, какашки и мелкие ветки. Словно только вчера все деревья одновременно скинули веточки, кору и семена. Снег уходит вниз, оголяя свою начинку, осадок зимы. Самое твёрдое на нём — это тропинка. Мраморной прочности. Собака отпущена и мне остаётся только подзывать иногда, ради повторения какой-нибудь команды и дарения вкусняшек. Мелко нарезанные кубики сухого говяжьего лёгкого. Ничего лучше в мире не придумали для тренировки собак. Отлучившийся пёс даёт мне пару минут рассмотреть заброшенный пионерский лагерь. Настолько старый, что сквозь котельную проросло высокое дерево. Стоит с девяностых, полагаю. Тридцать пять лет экранизации «Сталкера». Можно снимать продолжение, тридцать пятую серию. Обрушенные корпуса, дикий сад, упавший забор. Людей смыло потопом времени. Но контуры всех зданий и дорожек угадываются. Какой-то завод-миллионер строил своим деткам на века. Из домиков вынесено всё. Нет даже обломков дверей, рам или стекла. Ни одного висящего провода, ни одной целой доски, розетки, выключателя. Что-то лежит под снегом, но сегодня не проступает ничего. Очень давно заброшенный объект. Скоро растает вода, проснутся местные жители — клещи. А пока нет никого. Кот и тот не дошёл, задержался на дереве. Я слушаю как возбуждённо перекликаются птицы. Одни только ищут пару, большинство строят гнёзда. Опускающийся снег выставляет им свои сокровища. Шерсть собак, которых расчёсывали на прогулках, утеплитель, заброшенный сюда ветром, варежки. Птицам не нравится моё присутствие, ещё меньше собачье. Горячая пора, миссия жизни, размножение. А тут мы, с тренировками и дневником природы. Оставляю на нехоженном насте след протекторов, отпечаток своих грубых выносливых сапог. Рядом совсем мало вмятых в старый белый ковёр следов пса. Совсем нет следов других людей, этих странных, никогда не выгуливающих своих собак людей. Начинаю бросать псу шишки, за которыми он скачет как будто щенок. И так, шишками, указываю направление в более безопасную часть леса. Безопасную, для меня это значит, без людей. Нет страшнее на свете никого, чем человек.

В этот день ничего примечательного не произошло. Меня счастливо миновала ноша говорить или звонить людям. Они называют это детокс. Жалко, что скоро на работу, возвращение в городскую квартиру, и всё накопленное гармоничное тепло от пса обнулится.

Как сложно сейчас читать стихи. Какими примитивными кажутся рифмы. Теперь рифма падает на слова из одной части речи. Глагольные рифмы — умопомрачительный отстой. Рифмы, ломающие строй. Начало в одном сложении, конец в другом. Как непрофессионально. Как далеко от мастеров, живших всего-то сто лет назад. Конечно, у тех мастеров была фора. При их жизни тектонические плиты лезли одна на другую и вызывали такое возмущение в природе, что слова произнесённые или только подуманные слагались стихом. Иначе они не могли выдыхать слова. Буквы запрещали, империями завтракали. Они придумывали язык заново. Иначе было ничего не сказать. Иначе сердце не стучалось. У них было открыто окно. Им дул ветер и приносил новое слово чтобы описать новое увиденное. Не было им ни указа, ни черты, где есть конец. Где остановиться фантазии. Серебрились бесконечностью тока слов. Отлили свой Серебряный век. Прямо в заготовку-землю. Слили из горла, наступили в лужу серебра и разнесли его кто куда. Поэты. А потом все умерли назло нам. Чтобы никто не повторил, чтобы плели теперь белый стих, серый, чёрный, но никогда бы не достигли той серебряной высоты. Узкого пика, на котором не удержаться, не устоять, с которого падать так высоко, что исход полёта понятен. Какие жалкие теперь стихи. Даже не бронзовые, даже не картонные. Теперь, в помощь искусственному интеллекту, не получается сочинять, как раньше. Не серебрится. Не блестит. Терпеть не могу поэтов, рождённых после. Читать не могу напечатанных после. Выучить не могу, запомнить их вопли и инвалидность языка. Что за время такое выпало? Свинцовый век. Мягкий металл, руками жать, спичкой тлеть, со стола соскребать капли. И рэп у них есть, и рок, и словесность накоплена под ватерлинией. Не выходит венок сонетов, хоть что ешь. Придётся подождать. Скоро думаю, полезет новая плита. Будет разлом. Закончится наш кайнозём. Тогда народится племя языкастое. Уже я не пойму их. Я ретроградно сяду в контрах, махать томиком с серебряной нитью, плевать и отворачиваться от будущего русского языка. Хотя с чего разлом? С чего новое? Напротив, может остановится магма под нами и закостенеем латынью. Словарь запрещённых неологизмов напишем. Словарь русских синонимов нерусских слов издадим. Словарь образцового языка. Скриптами заговорим, поэзия как упражнение останется в тетрадках. В любом случае не дадут спокойно носители жить языку. Не повесят на верёвку ткань, чтобы ветром её качало и форму придавало по погоде. Вместо того, окажется ткань языка под матовым стеклом, плащаницей константинопольской, стандартным одноцветным бильярдным сукном. Плоско и освещенно. А поэтами станут называть тех, кто трактует тексты, написанные до. Кто способен расшифровать, объяснить, почему стало сложно читать стихи. А старые тем более. Поэзия — не для теперешних слабаков.

Пятый месяц местной зимы. Бродим с волчарой по бескрайним полям, покрытым таким плотным настом, что я не проваливаюсь. Могу бежать, прыгать. Подо мной чистый асфальт, а не снег. Судя по линиям жизни оставленным снегоходами невидимых людей, покрытие выдержит сотни килограмм. Снежные мотоциклы едва продавливали пару сантиметров. Идём по Белой площади, мимо Собора Ельника Блаженного и Мавзолея ледяных берёз к памятнику защитникам России от пурги. К петляющему лесному бездорожью, что завело в тупик не одну орду, не одного лжеправителя. Удивительное неповторимое в другие недели качество окаменевшего снега, позволяет идти по лесу как по картинной галерее. Ровный паркет, поворот, новый зал. Славные картины в берёзовых рамах — трентеполия. Розовый ствол берёз, розовый от лишайника-водоросли. Признак невероятной экологии места. Не сказал бы. Люди тут заразные, следы их токсичные, с чего лишайник взял, что место чистое? Всё ж розово-красные стволы, такое украшение, на зависть снегирям. Цвет окружает со всех сторон. Темнота вечерней ели, лысые кустарники, умирающая в высоте изжога солнца — не особенно ярко для глаза. Розовый цвет стволов берёз привлекает всё внимание. Покрытые трептеполией опоры неба. Марс наяву. Как та плесень у Уэллса. Может это и не лишайник, а радиация какая-нибудь? Кто проверит? Доверяю своим зачаточным ботаническим знаниям и гордо дышу. Чистый лес — розовый лес. Пёс не видит розовых водорослей, не поднимает так высоко шею. Да и различает цвета не как я. Его яркие — это жёлтый да зелёный. Маркетологи знают. Не зря в зоомагазине мячики для игры с собакой обычно жёлтые. А может я на Марсе? Выкрали марсичи, провели операцию с мозгом и теперь вижу всё земными понятиями, а гуляю по Марсу. Розовый цвет млечных берёз, такой глюк программы, сбой у марсичей вышел. Недоработочка. Марсичи-марсичи, Марс ваш, порт семи морей, унылая пустыня. Подозреваю, что и не красная. Это НАСА недружественная нам пудрит аксоны. Приукрашивает. Марс, думаю, просто пустыня. Серая. Вся краска здесь. В матушке-земле. И конечно розовые деревья. Только здесь оно такое. Не выкрали меня, это я сам украл, подсмотрел у природы красоту. Я вообще-то сам трентеполия. Покрываю некрасивости своими розовыми фантазиями, микроэлементами и антиоксидантами. От этого семена прорастают лучше и деревья (в моём случае люди) здоровее. Присмотритесь ко мне — типичная трентеполия. Неграмотный скажет — грязь — на чистоте общества. Грамотный подумает, походит в библиотеку, обсудит с кем-то знающим и заключит. То, что такой трентеполий бродит средь нас, прилип к нашей коже, то признак здорового общества. Он повышает сопротивление, урожайность, донирует фитогормоны. Это не розовая грязь. Это полезный симбиоз. Все послушают, но на всякий случай поковыряют ножичком. Трентеполия, ух, какой! А похоже больше на заразу. Ножичком его, ножичком. Его, то есть меня.

Человеку нет дела до собак. Потому что человек сделан по божьему подобию, а богу нет дела до собак. Бог сделан по подобию верящих в него людей, а людям нет дела до собак. Для отвода глаз существует ветеринария. Такой массовый обман. Ветеринария не для лечения собак, и животных в целом. Она для лечения тех болезней собак (и животных в целом), что опасны для человека. Если собака болеет собачьей болезнью, безвредной для хозяина и его бога, то ей ветеринария как система не поможет. Только если конкретный славный доктор, далёкий от божественного образа. Только если такой. От того все беды. Давно не встречал людей, которым есть дело до собак. Давно не встречал людей. Почти всем нет дела до собак. Никому кроме меня нет дела до собак.

Заметил это не сразу. Просто не обращал внимания. Зачем? Люди-люди, мне ни к чему обращать на вас внимание. Однако заметил. Люди исчезли не сразу. Первыми забрали тех, с кем я ездил в автобусе от дома до метро. Стало очень удобно ездить до метро в пустом салоне. Водителя я не видел и казалось, будто эта коробчонка синего цвета ездит для меня одного. Она всё повторяет и повторяет круги по району, дожидаясь меня у дома и вечером у метро. Мне стало легко и спокойно. Каждый день есть место. Каждый день тепло и светло в пустом транспорте. Мне не у кого было спросить почему люди перестали ездить на автобусе потому что никого на остановках и внутри автобуса не было. Это же так ясно. Если никого нет, не у кого спрашивать. Обращаться к людям в метро было бы странно. Откуда им знать о каком автобусе я говорю, о каких остановках. С чем я сравниваю, что было раньше. Они мчат под землей из других мест, у них другие синие автобусы. А потом забрали людей из метро…

Почему я пишу, что их забрали. Не исчезли, не остались дома, не поехали на трамвае. Забрали. Кто их забрал? Кому по силам забрать столько людей? Зачем забравшим такая морока? Я понял, что именно забрали чисто логически. Людей стало меньше. Но не было очередей из машин скорой помощи, не было объявления о новой пандемии, о войне или каком-то ином катаклизме. Не заметил следов паники и разъезжающихся машин, брошенных вещей или кошек. Люди вчера были на остановке автобуса, а сегодня их там нет. Возвращаясь с работы, я видел отчётливо, всё больше вечером незажжённых окон, пыльных иномарок. Никто не выводит мопсов, не кричит во двор низкорослым вредителям, что пора идти ужинать. Лифт не показывал иной этаж кроме того, что был нужен мне. Всегда ждал меня на первом. Никто не уводил у меня лифт из-под носа. Никто не складывал пустые консервные банки и огарки свечей в коробку на подоконнике для волонтёров, выплавляющих блиндажные свечи. Почтовые ящики переполнялись приглашениями и рекламой. Некому стало забирать. Потому что хозяев почтовых ящиков забрали самих.

Брожу весь день вдоль книжной полки. Не такой книжной, как в библиотеке замка в каком-нибудь английском сериале про вампиров. И не такой книжной, как в красивом книжном магазине с яркими ампирными лампами. Мимо своей книжной. Это бывший шкаф для складывания мягких вещей с которого с течением лет снялись и ушли крупные наружные дверцы. По-честному, ушли они недалеко, полулежат на балконе. Надеюсь они бесят соседа. Надеюсь он подсматривает в щель стены. Надеюсь он ослеп от этого удовольствия. Оставшиеся пещеры полок, прорехи перегородок, что не заняли носки с трусами, покрылись постепенно книгами. Брожу, посматриваю и боковым зрением отмечаю перемену. Стыдно признаться самому себе. Пройдусь второй, третий раз и… И не узнаю авторов на корешках. Наступило какое-то отупение. Непривычка. Не схватывает глаз фамилии и инициалы. Прошёлся снова, тестируя себя. Глянул мельком. Не прочитал ничего. Что ж, остановился конкретно перед полкой с книгами между зимними свитерами и осенними свитерами. На корешках нет фамилий, оказывается. Я не замечаю их потому что просто нет ничего. Книга полна полнёхонька какого-то текста, а автора нет. Был же автор, были и авторки, серебрилось же недавно. Этот, как его, звать его так. Смешной такой англичанин. Про собаку в лодке и четырёх… Четырёх кого? Успешных людей? Времён года? Собака и четыре эндшпиля? Четыре способа похудеть? Четыре доказательства эволюции? Заповеди? Брожу до вечера и не могу вспомнить. Не так уже и беспокоит, что авторов нет на корешках. Исчезли сами люди, читатели и писатели. Не страшно. Они-то давно исчезли, умерли насовсем. Но названия-то книг куда делись? Корешки гладкие теперь. Собака в лодке и четыре весла? И четырёхглавый дракон? Четыре жизни женщины? Беру наугад книги, ищу подсказки. Что та, самая первая взятая спрятала от меня? Че…ртоги памяти? Че…решневый сок? Наступает вечер и с ним усталость от брожения вдоль книжной полки. Сажусь на пол напротив безымянных кирпичей в полтысячи страниц каждый. Исчезли люди из автобусов, исчезли люди из книг. Собака в лодке и четыре танкиста. Точно!

Волнение по поводу авторов книг улеглось только утром, когда включённый телевизор отвлёк. Он показывал бегущую строку. Она трусцой электричества сообщала о борьбе за власть, терроре и нефти. Какая это огромная глупость, люди, я взываю к тем оставшимся людям, что скреблись у меня за стеной ночью. Какая глупость эта ваша борьба за власть! Да забирайте её целиком. Кому нужна? Разве может власть делать действительно важные дела? Сделать снова автобусы полными, к примеру. Или вернуть на корешки ФИО писателей. Или накормить всех псов? Не надо делить. Забирайте как есть эту невзрачную возможность. Да я, со своей собакой могу больше сделать для мира, чем вы со своей властью. Не надо бороться. Возьми. Вот террор, другое дело, далёкий и непонятный. Заграничный. Пусть себе по кругу катается на карусели бегущей строки. Пусть они там поубивают друг друга и лежат по обе стороны дороги. Левые слева, правые справа. Лишь бы дорога эта шла от меня к далёким берегам, а не наоборот. Вторая глупая глупость после борьбы за власть. Забирайте свой террор и валите к предкам. А нефть, что нефть. Разве влияет на что-то нефть? Течёт она или стоит. Продаётся или не продаётся. Никаких перемен я в себе не отмечаю. Если бы была какая-то польза мне от нефти в земле, в трубе. Для примера, давала бы мне нефть право не думать о старости, или не платить за свет, за бензин, за туалетную бумагу. Нефть никак к жизни не примотана. Она сама по себе, я сам по себе. Нефть-независимый субъект отношений с самим собой. Бегущая строка всё неслась, падая за край телевизора, рождаясь снова справа и проживала свою пятисекундную гонку достойно. Шестисекундную. Точно. Людей на экране не было. Должно быть гримировались. Сложный сюжет, надо подготовиться. Грим. Братья Гримм. Были такие слова на корешках.

Вчера не заметил, как уснул перед телевизором и пропустил что-то важное. Я так решил поскольку утром бегущей строки не было. Телевизор показывал всё как обычно, только без людей и бегущей строки. Вся она, возможно, пробежала и закончилась. Закончился и телевизор, его картинки, эти люди в гриме. Эти одинаковые люди в похожем гриме. Этот грим на похожих людях. Если они так похожи, то зачем на них наносят грим? Я продолжал включать телевизор ради его мягкого приятного тепла. Потом нечаянно коснулся батареи отопления и почувствовал, что её тепло мне приятнее. Я больше не включаю телевизор. Экран не показывает людей. У него исчез смысл. Не греет как надо. Все куда-то подевались.

На работе сегодня никого не оказалось. Не было охранника и девушки-сотрудника на стойке рецепции. Не встретился дворник на офисной стоянке. Не было бормотания кофе-леди в каморке за лифтом. Лифт пустой, как сирота, привёз меня на этаж, вывел в коридор и подсветил дверь в гардероб самообслуживания. Я вошёл в него, в пустой гардероб, где месяцем раньше бывало не мог найти вакантную вешалку для своей куртки. Сейчас они, слегка качаясь, как неопавшие листья зимой, каждая, пустая, могли принять мои плечи. Моя куртка одиноко повисла на первом же пластиковом треугольнике. Никто не стоял у зеркала поправляя причёску. Никто не забыл на столике помаду или наушники. Иду по коридору закрытых дверей, уверенный, что за ними есть люди. Отделы и департаменты работают. Кажется, вот только что шумел принтер или кондиционер. В здании был живой звук. Эхо ветра или скрип дверцы шкафа. Нервный стук ботинка о ламинат. Я прошёл почти весь коридор до своего рабочего места мимо как обычно закрытых дверей. Мимо электронных замков, под лампами, вдоль фотографий с производства и юбилея компании. Но я очень боялся, что за дверями никого нет. Как в гардеробе, как на входе. То, что в моём углу никого не оказалось, ничего удивительного. Четверо моих коллег не появлялись уже неделю. Гибридный формат, простуда у ребёнка, командировка, да мало ли что. Но остальные молчащие двери беспокоили. День прошёл в кресле перед монитором и редких выходах к огромному принтеру в маленькой специальной звукоизолированной комнате. Стоя там, ожидая выхода бумаги, я был словно один во всём здании. Сюда не докатывался скрип ничьего стула, ничей скрип фломастера о доску, никакое скрипучее заваривание чая. Что в комнате с принтером, что в общем коридоре, я был один. Мне так хотелось скрипа. Отслужив положенные часы, я уехал домой, снова пройдя освещённый коридор. Растения на подоконниках были политы, даже лужа появилась. Кто-то всё-таки был здесь. Кстати и опустошил мусорное ведро в туалете. Но вагон метро оказался мертвенно пуст. Только музыка в наушниках транслировала иностранную речь. Объявления остановок я не слышал. Людей на станциях я не видел. Вышел очень скоро и в темноте вечера едва не бегом добрался до подъезда. Возможно за весь день я не встретил никого. Не был уже так уверен, что слышал людей, видел признаки их присутствия. Холодные запылённые машины обрамляли все дорожки двора и на них не падал свет из окон. От странностей безлюдья, от тишины и внутреннего страха у меня разыгрался нешуточный аппетит. Я ел и ел запасы из холодильника пока не стал получать такое удовольствие, что мне стало всё равно. Есть ли на улице свет из квартир, ездят ли там машины и играет ли в них музыка. Меня изнутри распёрло едой и я вытеснил этим весь свой страх. Может это сбылось моё желание? Сеять вокруг панический ужас. Чтобы люди разбегались и гадили в штаны. Сбылось уже, я просто не научился управлять этим? Переборщил? Почему тогда не сбылось про короткий и полноценный сон? По-прежнему мне нужно много часов чтобы хорошо выспаться.

Всматриваюсь в начало поезда метро по прибытии его на станцию. Обхожу автобус спереди. Заглядываю в открытые ларьки, продающие утром кофе на вынос. Нигде нет людей. Электрички едут сами, автобусы сами. Кофе варится и, если постоять достаточно долго, видно, как он уменьшается в огромном аппарате. Никто его не варит, никто не покупает, а он появляется каждое утро и уменьшается. Я стою на небольшой площади, образованной магазинами с едой. Вокруг меня, подхваченный ветерком кружит брендированный пакет одного из магазинов. Всё открыто и можно войти. Можно взять корзину для товаров, можно вытереть ноги, посмотреться в зеркало. Овощи и фрукты на полках свежие или приемлемые по сроку. Несмотря на то, что людей нет уже вот как два дня, я обнаруживаю свежий хлеб. А может три дня? Нет и старого хлеба. Его убрали? Купили? Или четыре дня. Я беру что-то, затем со страхом возвращаю на прилавок и ухожу. Что происходит? Можно ли мне брать эту пищу? Напитки? Где люди и почему всё так как есть. Меня догоняет ветерок и пакет прилипает к штанине. Стряхиваю, он уносится к полной урне. Полной свежими газетами из метро и шкурками бананов. Свежими шкурками бананов и мандаринов. Мне становится немного дурно, я возвращаюсь к компьютеру, в офис, к дверям, за которыми, наверное, кто-то есть. Ухожу поздно, как никогда задерживаюсь и проходя турникет это случается снова. Охраны нет. Пока сидишь и ёрзаешь мышкой, читаешь тексты, отлучаешься к кофе-машине… Всё это время видится, что ты в громаде офиса не один. Нет-нет да слышен зуммер принтера или свист чайника. Кто-то редкий, чужой, но человечный есть. За стеной или в коридоре. Его не получается увидеть и поздороваться. Этот кто-то всегда успевает ускользнуть в автоматическую дверь и скрыться за замком, к которому у меня нет доступа. Как та белка мимо пса, как опасный заяц. Двери других отделов не открываются. Не работает мой электронный ключ. В офисе есть чуть-чуть жизни. Толика человечества. Но за его пределами… В транспорте и лифте… В магазинах и на улицах — никого. Меня накрывает простуда беспокойства, нервозность и в итоге настоящий страх. Я опять бегом перемещаюсь от остановки к двери квартиры и испытываю первый за день момент счастья закрывая за собой дверь. И второй, убеждаясь, что у пса всё в порядке.

Можно ли привыкнуть к отсутствию светящихся гирлянд окон соседних домов? К отсутствию заблудившегося ночного таксиста, срабатыванию сигнализации во дворе, не знаю. Возможно привыкну. Можно ли продолжать жить, не получая рабочих писем по е-мейл? Откровенно нет. Мне более никто не пишет. Я переделал всю работу, все прошлые задания и не получаю ничего. Меня не просят ни о чём. Нет тренингов. Нет согласований. Я захожу в систему будто в демо-режиме и часами жду письма, звонка, сообщения в телефоне. Страх не заставляет себя долго искать. Мне страшно. Меня уволили? Похоже ещё хуже. Весь мир исчез. Сегодня я вынес из пустого магазина свежий багет и йогурт. Мне было неловко делать это в пустом торговом зале. Я не смог оплатить в отсутствии кассира. Потому я зашёл за угол, где полка молока заслоняла меня и засунул свои товары под куртку. Положил во внутренний карман шоколадку и скорым шагом вышел, стараясь не смотреть в сторону, где обычно сидит кассир. Я украл. Украл впервые в жизни. Необходимую мне еду из пустого магазина.

Я украл в пустом магазине снова. Целую коробку элитного корма для собак. Но это же для собаки. Это же совсем другое.

Сегодня пол в лифте и на первом этаже подъезда оказался вымытым, входная дверь приоткрытой для лучшего проветривания. Так раньше делала консьержка. На влажной плитке отчётливо различим след от ведра. Невидимый кто-то убирал на лестнице и в подъезде и следы этого были очевидны. Я задержался ещё немного внизу и осмотрел почтовые ящики. Часть была переполнена платёжками и рекламой, никто не забирал бумагу из металлической коробочки. Это из числа тех жильцов, которых как я думал недавно забрали самих. Но значительная часть ящиков была пустой. Картонная коробка для сбора ненужных листовок наполнялась. Кто-то забирал почту, бросал лишнее в коробку, а главное, кто-то приносил всё это в подъезд и уносил по своим квартирам. Они чудесным образом избегали меня. Специально делали так чтобы мы не пересекались. Не включали свет. Не шумели. Не гуляли. Не писали в чате подъезда об отсутствии интернета. Меня игнорировал весь подъезд, весь двор, весь город и похоже мой родной офис также. Выйдя из подъезда, я постарался раскрыть их заговор. Сделал несколько вещей нетипичных для меня. Поймать их на ошибке. Спровоцировать. Сломать их стройную систему пряток. Я подходил к случайным подъездам и нажимал номера домофона ожидая ответа, набрал несколько телефонных номеров в мобильном и долго ждал, зашёл на сайт новостей ОАЭ и Китая, заглянул в окна детского сада, сильно пошатал одну машину пока она не начала кричать и моргать фарами. Завёз пса на ту площадку, что по умолчанию отвели здешним корги. Я пытался сломать систему. Но чтобы я не предпринял, как бы долго не ждал ответа, я не увидел признаков людей. Зайдя в магазин канцелярских товаров на углу, пустой, как и все прочие, чистый и пахнущий химией, я нашёл цветные мелки. Забрал их, незаметно на всякий случай, и выйдя, направился к торцу дома. Огромная стена не имела окон на первом этаже и стала моим холстом. Я старательно написал полуметровыми буквами, искрошив все мелки о кирпич: «Позвоните мне кто-нибудь» и указал свой мобильный номер. Надпись была отлично видна. Проезжающий автобус и соседний дом, торговый центр, могли видеть мою надпись. Я рассчитывал, что какой-нибудь школьник или хулиган, кто угодно, не удержится и позвонит. Просто в шутку, по приколу. Он или она не смогут выстоять перед искушением. Нарушат заговор и дадут этим мне знак, что я правильно всё понял. Я также не пошёл на работу, а ряду коллег написал письмо намекающее, что мне немедленно нужна помощь. В мессенджерах я поставил статус «Жду звонка». Сделав по району неспешный круг во время вечернего выгула пса я ещё несколько раз пытался стучать в двери, звонить в звонки и провоцировать срабатывание сигнализации у машин. Тщетно обыскивая местность, я не обнаружил ни одного человека. Но обнаружил множество следов, что люди недавно присутствовали. Вымытые самокаты и подъезды, горящий свет в шиномонтаже и на парковках, игрушки на лавочке у подъездов, летящий по небу воздушный шарик с надписью — «С Днём рождения!». Постепенно моя наглая решительность сменилась страхом. У меня не было ответов, я вернулся в единственную открытую квартиру, точно жилую, в мою, чтобы замереть там и бездельничать, перебирая книги и одежду. Переставляя безымянные бумажные параллелепипеды и избыточно волосатые джемпера.

Почти сутки прошли с момента моих призывов позвонить, моей просьбы о помощи. Никакой реакции я не увидел. Телефон так долго вечером и ночью ждал звонка, что разрядился. В офис я не собирался, к тому же оказалась суббота. Может быть это не позволило моим знакомым и коллегам позвонить мне? Всё было тихо как вчера и позавчера. Время изменило ход в такой тишине, и я не мог уже точно сказать сколько дней я не видел людей. Вечером я сфотографировал со своего высокого этажа двор и сейчас, субботним утром, сравнивал расстановку машин с фотографией. Оказалось, что более десяти мест были заняты не теми машинами, что накануне вечером. Это было ещё одним доказательством, что жизнь вокруг была, но пряталась и игнорировала меня. Единственной новостью, не могу сказать радостной или печальной, был небольшой синяк в правой локтевой ямке, в самой её середине, где торчит вена. Буквально один сантиметр. Как и где я мог приобрести такой синяк? Меня ничего не беспокоило, но на бледной коже, после незагорелой зимы, он выделялся значительно и постоянно бросался мне в глаза. Я даже решил переодеться. Поискал что-то с длинным рукавом. И здесь меня ждало новое открытые. Снимая футболку, в которой вчера уснул, увидел на груди несколько неярких красных пятен. Кругов, бледных, едва заметных, расположенных слева по ходу ребра до подмышки. Как будто кто-то рисовал шаги от грудины к сердцу и в подмышку. Я потёр кожу и следы почти исчезли. Круглые и одинаковые, они смутили меня значительно больше, чем синяк. Тот хотя бы немного давал о себе знать, чуточку болел при надавливании. Пятна были просто пятна и постепенно исчезали в течении дня. Я не пошёл не только на работу, но и не вышел из дома. На улице был дождь и он немного оправдывал отсутствие людей внизу. Мне стало приятно думать, что все, как я, прячутся от дождя дома на кухне. Я смотрел весь день на дождь разной интенсивности и пил чай. Пёс не беспокоился и отчего-то равнодушно принял моё нежелание прогуляться. Во всём виноват дождь.

Мне кажется я просидел у дождливого окна всю ночь. Когда мне становилось скучно или клонило в сон, я выходил на холодный балкон. Там, покрывшись мурашками и выдыхая видимый глазами белый холод ранней весны, я приходил в полную бодрость, в режим активного жития и снова с охотой возвращался к чайнику и сухарикам. Я чаёвничал с дождём, рассуждая про себя, что не так и плох мой одинокий мир. Я недолюбливал многих в нём, в этом колком и чёрством наружном мире, отделённом от меня окном и стенами. Многое в нём недопонимал и каждое это непонимание всегда связывал с людьми. И вот, они исчезли. Забрали их или они так ловко укрылись, игнорируют мою персону, не суть важно. Всё при мне, руки и ноги, земля держит тело с головой. Грусть от дождливого вечера понятна. Я высплюсь и радостно шагну в полный отсутствия людей мир. Моя территория с вечно открытыми магазинами полными еды, с бесплатным проездом в транспорте, с тихой жизнью, которую ранее я создавал себе лишь кратковременно, закрывая глаза и вставляя наушники, всё это теперь моё.

Проснулся я внезапно. Опешил от причины. Что-то больно укололо меня в ягодицу слева. Как если бы комар размером с кота всадил без предупреждения своё пропорциональное размеру тела жало. Это было не так больно, как больно-внезапно. Новое чувство боли. Без причины и вступления. Боль, словно выписанная не мне, попавшая в меня по ошибке и оттого несправедливая и обидная. Я отправился в ванную наблюдать ягодицу и обнаружил в ней действительно небольшой след от свежего укуса или укола, кровоточащую точку. После этого я вернулся к дивану и всё начал переворачивать верх дном. Какая такая тварь, какой клоп или гвоздь ранил меня? Я методично прошёл по каждому сантиметру постели и пола, ощупал стены, перетряс всё бельё, снял с себя всё и переоделся. Я вытряс даже тапки. Осмотрел потолок и шторы. Ничего. Изрядно устав, я перестал доверять дивану и отправился досыпать прерванный сон в другую комнату в глубокое кресло. Но только я полубоком устроился, как укол повторился. Это было уже чересчур. У меня даже глаза были открыты. Я получил сильнейший укол во вторую ягодицу, которая как раз была кнаружи, выстояла немного из удобного кресла. Я подскочил не только от боли. Теперь это была проблема, беда. Меня колят или кусают в собственной квартире. Недружелюбный безлюдный мир вошёл ко мне и отбирает моё. Мой покой, мой сон. Зеркало показало вторую кровоточащую точку, почти симметричную первой. Под обеими я нащупал небольшие болезненные шарики, второй казался больше и неприятней. В этот же момент я обнаружил ещё один дополнительный след от укола. Он располагался в странном месте — на подушечке безымянного пальца правой руки. В отличие от ягодицы, совсем меня не беспокоил. От сна не осталось и намёка, и я ходил от окна к окну в ярости, негодовании и одновременно в страхе, что стоит мне лишь присесть, третий укол настигнет, выйдет из стула или прямо из воздуха. Я ходил так долго, что ноги и поясница начали гудеть. Большой палец на левой стопе онемел и цеплял небольшой порожек при входе в кухню. За окнами жил яркий не по-мартовски солнечный день. Дождь смыл большую часть снега и сделал окна чище. Вместо того чтобы отдохнуть, пусть и на полу либо в туалете, я оделся и вышел из квартиры. За дверью меня подкараулил новый неприятный сюрприз. Вместо короткого серого коридора к лифту я шагнул в широкий светлый проход с высоким потолком. По одной его стороне были неестественно огромные окна в белых деревянных рамах, пропускавшие внутрь тот же, что и в кухне яркий день. По другой стороне коридора висели глупые плакаты с рекламой здорового образа жизни. Они предупреждали об очевидных и от того смешных вещах. Вроде важности прогулок, свежего воздуха или опасности гриппа в осенний период. Затёртая ковровая дорожка вела в сторону лифта, но лифта не оказалось. Как и поворота к нему, как и мусоропровода, как и номеров на дверях рядом с моей. Мои привычные соседи 261 и 260 больше не существовали. В коридоре были двери, без цифр, дверных ручек и походили скорее на двери в школьные классы, чем на защитные грубые двери, которыми исчезнувшие жители отделяли себя от меня в часы приватной жизни. Я прогулялся по новому пространству удивляясь и недоумевая. Затем меня так заманило в сон, что я, вероятно, уснул за пределами квартиры.

Новым утром, а может быть это было и не утро, свет в помещении оказался электрическим, я лежал в незнакомой обстановке. Расположение предметов было точно как в моей комнате, но вместо дивана была кровать, вместо моей люстры чужая, встроенного шкафа не было, как и стопки свитеров. На обеих руках я увидел небольшие синяки, снова в локтевых сгибах. А увидел я их легко поскольку на мне была не моя одежда. Майка. Белая и растянутая. Но ведь я не ношу майки. Я не испытывал ни чувства голода, ни холода, ни времени. Мне ничего не хотелось. Я даже не встал с кровати. Размышлял. Наблюдал, как я размышляю. Я вспомнил одного философа, которого читал или слушал ещё тогда, когда в мире жили люди. Он рассказывал о том, что после смерти мы попадём не просто в рай, ад или иной потусторонний мир. Философ был убеждён, что это будет наш персональный мир. Личный рай. Жизнь наша продолжится в персонифицированном раю, поскольку невозможно создать общий для всех рай. Все мы прожили разную жизнь и в самой разной степени отличны и заслуживаем всякого разного. Дифференцированную послежизнь. Невозможно представить, чтобы два человека были настолько одинаково праведными или грешными чтобы получили идентичные условия бессметной посмертной жизни. Мысли эти меня так заняли, что я начал видеть смысл в том, что я один. Людей не забрали. Я просто умер. Незаметно. Как-то так. Я оказался в обстановке сначала мне полностью знакомой, как офис или двор. Но без людей, ибо невозможно оказаться с кем-либо в одинаковых условиях после умирания. Затем мой новый мир начал меняться по правилам местной вселенной. Рай или ад, где я сейчас, стал приобретать свои реальные границы и цвета. Дождь. Коридор. Мои синяки или шишки в полужопиях, наверное, это кара или награда. Я пока не разобрался. Но скоро может проясниться. Скоро мне покажут и другие коридоры, появятся новые пятна на груди или иное. Это другая реальность и мне следует её принять. Уж умереть-то я здесь не смогу. Дальше идти некуда. Это мой персональный мир. Он пуст и принадлежит мне. Каждый окажется в подобном месте независимо от желаний и месяца в календаре. Мы все придём к своему пустому миру. Я успокоился и совершенно не отреагировал, когда из ниоткуда, из невидимой пустоты, в меня впился очередной острый и внезапный укус. Отчего-то на этот раз в плечо, там, где у меня при жизни был рубчик от какой-то старинной детской прививки. Возможно пострадало моё плечо от того, что я лежал на спине и скрыл свои ягодицы, так любимые для жала-иглы.

Где моя собака? Где! Моя! Собака! Я вскочил и оббежал всю квартиру несколько раз. Вещи были не на своих местах и я ударился мизинцем ноги, спотыкался и даже налетел на полуоткрытую дверь. Всё попадалось мне под ноги не в том порядке. В коридоре снаружи пса не было. Не видно было и за окнами во дворе. Внезапно, мой высокий этаж вдруг превратился в первый. Я кричал и звал на разный манер. Припомнил все возможные имена пса, все прозвища и все ласковые слова. Я даже громко завыл, как он умел, чтобы привлечь внимание собаки. Вернулся в комнату и стал открывать окно. У меня ничего не вышло и в этот момент я получил самый острый за всё время укол в зад. Резко развернувшись я начал махать руками по воздуху, бить ногами и бодаться головой. Хотя передо мной никого не было, я отчаянно не хотел получать укусы-уколы вместо того чтобы искать свою собаку. И я постоянно, постоянно звал пса. Мои руки вдруг перестали слушаться и размахнувшись широко собрались у меня за спиной. Меня наклонило и повело вперёд прямо на мою кровать. Где мой пёс? Отдайте мне моего пса! Тяжёлый воздух вдавил меня в простыню и руки выключились словно приросли к телу. Я с трудом перевернулся на спину сквозь мешающий мне мир и закричал вверх чтобы хозяин этого загробного царства отдал мне пса. Я кричал так долго, что охрип, у меня кончились слёзы и, наверное, я уснул, потеряв все силы от крика, рыдания и сопротивления.

Я успокоился не сразу, но успокоился. Казалось бы, я разгадал логику этого мира, но забыл самое главное. Только вспомнив это, покой позволил мне перестать кричать. Я же умер. Вот дурак. Я в персональном раю. А мой пёс же не умер. Он жив и здоров. Скучает по мне. И это очень хорошо. Прекрасно, что мой пёс жив. Он бегает и ест, играет и воет. С ним кто-то проводит время в заботе и красоте. Мои руки вот-вот заработают, а укусы станут реже. Выйду погулять, посмотреть в окно первого этажа. Наверное, март уже закончился и скоро настоящая весна. Пёс, не приходи ко мне. Живи свою прекрасную персональную жизнь. Продолжай делать всё так, как будто я рядом с тобой. А за меня не беспокойся, я никуда отсюда не денусь. Буду жить здесь, один, вспоминать наши совместные прогулки, кота на дереве и шишки на снегу.