Томас Куинн – писатель-неудачник, чей первый роман пользовался небольшой популярностью, а второй и вовсе оказался никому не нужен. Счета копятся, фрустрация нарастает, жизнь кажется Куинну серой и унылой, как вдруг он получает голосовое сообщение от своего отца, Стэнли Куинна, который умер семь лет назад. Их отношения были непростыми, так как Стэнли предпочитал общаться не с собственным сыном, а со своим учеником и протеже Эндрю Блэком. Тот выпустил огромный роман-сенсацию, международный бестселлер «Двигатель Купидона», а потом исчез без следа. Вскоре Томас получает письмо и от Блэка с фотографией странной черной сферы, после чего с Томасом начинают происходить очень странные вещи, и волей-неволей ему приходится приступить к расследованию и узнать, что же произошло с Блэком и отцом. Только поиски ответов довольно быстро приводят к более фундаментальным вопросам об энтропии, подлинной форме ангелов и природе самого времени. Вымысел начинает переплетаться с жизнью, и реальность показывает Томасу свое истинное лицо.
v 1.0 – создание файла – shum29
Steven Hall
Maxwell’s Demon
This edition is published by arrangement with Canongate Books Ltd, 14 High Street, Edinburgh EH1 1TE and The Van Lear Agency LLC
Copyright © Steven Hall, 2021
© Анастасия Колесова, перевод, 2024
© Василий Половцев, иллюстрация, 2024
© ООО «Издательство АСТ», 2024
Мир словно исчезает. Разве мы все в глубине души этого не знаем? Этот идеально сбалансированный механизм криков и эха маскируется под вращающиеся шестерни, волшебные часы, тикающие под загадочным стеклом, именуемым нами жизнью.
Когда я был ребенком, мой отец был знаменит. Доктор Стэнли Куинн был писателем; человеком твердого слова и убеждений, который при помощи щелкающих клавиш пишущей машинки и мотков красящей ленты – а также непоколебимой решительности и упорству – стал величайшим журналистом, поэтом и военным корреспондентом своего поколения.
В реальности это означало, что отец редко бывал дома, но я, так или иначе, всегда ощущал его присутствие. Он постоянно находился рядом: фотографиями в прессе, мыслями на тонкой бумаге газет, что пачкали мои пальцы типографскими чернилами, бестелесным голосом из кухонного радиоприемника.
Мне, ребенку трех-четырех лет, тогда казалось, что отец уезжал из дома только частично. Его имя, голос, фото всегда были со мной, они присматривали за нами. Даже сейчас, почти тридцать лет спустя, мой отец иногда возвращается, хоть уже и гораздо реже. Его голос можно услышать в телевизионных документальных фильмах о былых войнах. Бейрут, Суэц, Маскат.
На экране появляется: «Архивный репортаж» – и вот он словно оказывается в комнате, снова рядом, и рассказывает о происходящем сквозь шум и помехи старой записи.
А ведь детское восприятие – очень сильное. Мы знакомимся с миром через призму восприятия родителей: как витражи, они пропускают через себя свет и раз и навсегда окрашивают нас своими цветами. Доктор Стэнли Куинн всегда казался мне фрагментарным, а Александра Куинн, моя мать… Она медленно увядала.
Лишь позже я осознал, что она никогда не вставала с постели. Когда я был ребенком, мне это совсем не казалось странным. Я считал, что так и должно быть, и, честно говоря, мне все нравилось. Первые годы моей жизни мы устраивали посиделки в ее комнате на втором этаже: проводили вечера за разговорами, или же я слушал, как она читает одну из многочисленных книг, которыми был заполнен каждый уголок загородного дома.
Мама была настоящей красавицей, бледной, хрупкой, а ее волосы сияли на солнце, как нимб. Сейчас-то я знаю, что с ней происходило, и понимаю, что с каждым днем ей становилось все хуже, но никак не могу сопоставить это знание с изменениями, которые наблюдал в прошлом. С каждым днем она была все тише, бледнее, прозрачней. Словно становилась иной, ускользала из реального мира. Не помню ни особенно тяжелых дней, ни приступов кашля, ни малоприятных внешних проявлений – только ощущение, что она перестает быть собой и постепенно превращается в нечто иное. Она каждый день читала мне тихим, нежным голосом, и когда все детские книги в доме закончились, мы перешли к доверху забитым полкам с коллекцией родителей. Я познакомился с греческими трагедиями, дарвиновской борьбой за существование и тигром, светло горящим. Мама читала мне слова великих мыслителей, писателей и художников разных веков, а я все это жадно впитывал.
Но поверьте: особенным я от этого не стал. Я часто представляю себя маленьким садовым сараем – шаткой коробкой из старых досок, снятых с великих домов Диккенса и Дарвина, и покрытой потрескавшейся черепицей, осыпавшейся с крыши особняка Германа Мелвилла. Щеколда моя сломана, окна не открываются, а когда идет дождь, все внутри заливает водой менее чем за полчаса. И в этом нет ничего плохого. Тут уж как есть, и меня это, знаете ли, совершенно не беспокоит, хотя вроде как должно. Ведь когда я поднимался на второй этаж по скрипучим ступенькам, прижимая к груди очередную тяжелую книгу в твердом переплете, мною двигала не жажда знаний и развития. Все, чего я хотел – провести с мамой несколько спокойных часов, устроившись на кровати и слушая ее тихое чтение. Лишь потом я осознал, что прочитанные ею истории стали частью меня, проникли под кожу, в кровь – и все благодаря ее голосу и светлой любви, которыми и запомнились мне те годы.
Я помню два отрезка раннего периода моей жизни: лето и зиму, – хотя, естественно, между ними была и осень. То лето было исключительным, потому что доктор Стэнли Куинн вернулся домой на продолжительное время. То была большая редкость.
Помню, его физическое присутствие казалось мне чудом. Я-то привык ассоциировать его только с фото, голосом, запахом одежды в шкафу и сотней других одномерных проявлений. Но тем летом он собрался воедино, словно по воле некой силы, словно на короткое время все разрозненные элементы воссоединились и создали человека, и этот человек мог взаимодействовать с миром. Например, он реагировал на произносимые слова, перемещался по дому, срезал розы; его можно было коснуться и понять, что рука, которой он держал мою, – настоящая, и для меня все это было чудесно, волшебно и удивительно до невозможности.
Один из разговоров с отцом мне запомнился особенно ярко.
Воспоминание начинается с корзины роз.
– Зачем ты их срезаешь?
Доктор Стэнли Куинн опустил на меня взгляд. В одной руке он держал розу, в другой – серебристые садовые ножницы.
– Чтобы мы могли отнести их маме. Она любит розы.
– Красные – ее любимые.
– Верно, – отец срезал еще один цветок. – Самые любимые.
– Но если их срезать, они погибнут.
Должно быть, я сказал это очень серьезным тоном, поскольку отец остановился и опустился передо мной на колени.
– А как еще мама сможет их увидеть?
Я задумался.
– Можно принести ей фотографию.
– Разве эффект будет тот же?
Я снова задумался.
– Нет.
– Именно, – сказал он. – Розы яркие и красивые, но быстро увядают. И это нормально. В этом их суть.
Мы занесли розы в дом.
Другое воспоминание – о следующей зиме, о том, как меня привели в спальню родителей, чтобы я попрощался с мамой и взглянул на нее в последний раз.
Помню занесенное снегом окно, вой бушующей снаружи метели. Помню, что в комнате было тихо и спокойно. Пылинки звездами застыли в воздухе. Мамина голова на подушке казалась почти невесомой, словно мамы там и не было.
Я без страха подошел к постели.
Но не чувствовал резкой боли разлуки. Как и отец, мама исчезала из жизни по частям – правда, немного в другом смысле.
Не было ощущения, что ее жизнь оборвалась; скорее, я считал, что она подошла к закономерному завершению материнского процесса. Сколько себя помню, ее голос становился все тише, а движения все медленнее. В последние недели она читала мне книги едва слышным шепотом, а в самом конце – уже беззвучно: ее губы произносили слова, но я не мог их расслышать. Движений она совершала все меньше, потом они стали едва различимыми, а потом прекратились. Она переходила из одного состояния в другое – так было всегда, и, в сущности, только это в итоге и произошло.
Я тихо стоял у кровати, взяв маму за руку, и смотрел, как кружатся и оседают на оконном стекле снежинки. И чувствовал, как внутри меня тоже идет снег; как мысли укрывает белым покрывалом, отчего они становились тише, мягче, затуманивались, а разум охватывало уютное оцепенение.
Через несколько мгновений мой взгляд скользнул к большой книге, «Энциклопедии растений и деревьев Британии» Бротона, лежащей на краю прикроватной тумбочки. Мы вместе читали эту книгу. Я наизусть знал сотни описаний, гравюр и цветных иллюстраций. Я забрался на матрас рядом с мамой, положил энциклопедию себе на колени, открыл ее.
Книга раскрылась, и меж страниц я увидел то, чего раньше там не было.
Настоящую, красную, спрессованную розу – настолько плоскую, что она казалась прозрачной.
Я потянулся, чтобы дотронуться до нее пальцем, и вдруг осознал, что не в силах это сделать.
С большой осторожностью я высвободил цветок из строчек печатного текста.
И долго сидел, молча держа его в руках.
«Энциклопедия растений и деревьев Британии» Бротона стоит первой на моей книжной полке, но если бы вы ее увидели, то вряд ли бы узнали. Она замотана в кокон из пузырчатой пленки и устойчивого к ультрафиолетовому излучению пакета, которые обычно используют, чтобы сохранить в надлежащем виде старые комиксы о Супермене.
Тридцатилетняя роза внутри потрепана только самую малость. Она лишилась лепестка – спасибо шестнадцатилетнему мне. Идиота кусок. Этот подросток с растрепанными волосами решил, что надо везде носить с собой лепесток и показывать его девушкам на вечеринках – таких, где всегда включают группу The Cure. В конце концов он отдал лепесток той, с которой просидел всю летнюю ночь в закрытом парке.
Есть и другие, менее серьезные повреждения. Один из листиков случайно согнулся, и по сгибу пошла трещина; кроме того, на стебле висит полуоторванный шип, что все время цепляется за переплет. Чем чаще я открывал книгу – тем больше причинял цветку ущерба. Вот почему сейчас мамина роза все время находится под защитой страниц – она плотно зажата между статьями «Гладиолус» и «Глоксиния», – пузырчатой пленки и специальной обложки для Супермена.
Следующая книга на полке – при условии, что я иду на восток, как и все начинающие читатели в моей части света,[1] – большое, серьезное издание собрания сочинений отца.
Надпись на титульном листе гласит: «Том, я всегда буду рядом» – и я могу воспроизвести каждую линию и соединение букв этой фразы по памяти. Книга солидная и сильно потрепанная: много загнутых уголков, подчеркнутых абзацев и замусоленных страниц.
В букинистическом магазине ее качество оценили бы как «приемлемое», но будь она плюшевым мишкой, то вы бы описали его скорее как «затисканный до дыр».
Оставим собрание сочинений и перейдем к трем книгам моего раннего подросткового возраста: «Дон Кихот» в красивом твердом переплете, «Оно» в мягкой обложке и потрепанный экземпляр «Колдуна огненной горы».
Эти книги особенные: они выжили. В возрасте тринадцати лет, в один давно забытый июльский день, я снял их с полки в загородном доме и положил в чемодан (вместе с «Собранием сочинений» и «Энциклопедией», которые повсюду брал с собой), чтобы читать во время летних каникул в доме тети у моря. Поэтому их не было в доме, когда вторая жена отца, поэтесса Марджери Мартин, устроила пожар и уничтожила все наше имущество.
Но идем дальше.
После выживших переходим к еще одной книге отца – «Новому собранию сочинений». Небольшая черная книга, разделяющая полку надвое подобно мел-палеогеновой границе или линии сажи и разрушения. Надпись в ней следующая: «Моему сыну Томасу». Доктор Стэнли Куинн оставил еще немного места для других слов, но, должно быть, передумал или же так и не удосужился их дописать. Больше на странице ничего нет. Книга эта знаменует собой конец – этакая неровная и зарубцованная линия Мажино, что пролегла меж мной и отцом. За долгие годы ни один из нас так и не решился ее пересечь.
Далее на полке стоят книги, отсчитывая десятилетие, и вот мы подходим к маленькому роману в твердом переплете «Qwerty-автомат» за авторством Томаса Куинна. Мой первый роман. Этот самый экземпляр я отправил отцу в день публикации и получил обратно неделю спустя вместе с краткой запиской от незнакомца, гласившей: «Слишком поздно».
Слишком поздно. Через пару дней начали появляться некрологи. Никогда не умел выбирать правильный момент. Мой отец – говорящий, двигающийся, дышащий, держащий меня за руку отец – расщепился навсегда.
Сразу за «Qwerty-автоматом», моим первым романом, высится, словно Эмпайр стейт билдинг над небольшой церквушкой, еще один первый роман под названием «Двигатель Купидона».
Подобно огромному черному краеугольному камню, книга находится в самом центре полки, и каждый дюйм помятой и потрепанной обложки испещрен похвалами: «Величайший детективный роман десятилетия», «Запутанная головоломка, небывалый фурор», «Поражает воображение», «Настоящий подарок для поклонников детективов», «Непревзойденно», «Великолепно» – и где-то среди всех этих фраз: «Невероятно талантливый писатель» – Стэнли Куинн. Не помню, чтобы отец высказывал поддержку книгам других авторов, но это не единственное, что делает книгу «Двигатель Купидона» уникальной. Имя автора, Эндрю Блэка, едва втиснулось на конкретно эту обложку, но это не помешало ему захватить умы литературной прессы и читателей на долгие девять лет с того момента, как «Двигатель» впервые появился в печати. «Таинственный и неуловимый гений», – гласит цитата от «Индепендент». Вот уж точно. Как и все остальные СМИ, у них не вышло взять интервью или заполучить даже фото, чтобы напечатать его вместе с восторженной рецензией на пять звезд. На момент публикации книги об Эндрю Блэке было ровным счетом ничего не известно; никто не мог с ним связаться или встретиться – и не может по сей день. То и дело появлялись теории заговора, мистификации, размытые фотографии и подделанные документы – но со временем они опровергались. На все вопросы представители издательства разводили руками и застенчиво улыбались, ведь понимали, что тайна никак не уменьшит продажи книг, а агент Блэка, Софи Алмондс, из года в год в ответ на все запросы повторяет одно и то же: «Эндрю Блэк не дает интервью и комментарии, но благодарен за интерес к его работе».
Ярым фанатам Блэка удалось раскопать и подтвердить лишь несколько фактов о нем – среди которых как раз была необычная цитата моего отца. Удивила эта цитата не только меня, и стоило тем, кто жаждал подробностей о таинственном авторе, углубиться в вопрос ее происхождения, как результаты не заставили себя ждать.
Эндрю Блэк был помощником, а позже – и тайным протеже отца.
И ведь понимаете, основания для такой гордости были. Каждый раз, как я думаю об этом, чувствую в груди легкую боль, но это неважно. Потому что отец гордился не зря.
«Двигатель Купидона» стал явлением мирового масштаба и продолжает из года в год печататься огромными тиражами. И заслуженно. Явно заслуженно. Эта книга – бесспорно настоящий шедевр.
Конкретно этот экземпляр зачитан до дыр: корешок представляет собой массу белых линий излома, клей растрескался и десятки пожелтевших страниц с загнутыми уголками торчат из переплета под странными углами. Огромный, потрепанный монолит так сильно бросается в глаза, что можно совсем не заметить стоящую рядом книгу.
В глубине полки, в тени «Двигателя Купидона», прячется второй экземпляр моего романа «Qwerty-автомат». Довольно потрепанный: корешок сильно промялся от мощного столкновения с чем-то твердым.
Если бы вы сняли этот экземпляр с полки и открыли его, то увидели бы, что каждая страница почти до отказа забита правками, зачеркиваниями и сотнями аккуратных заметок от руки, сделанных тонкой черной ручкой. А если откроете титульный лист, то обнаружите короткую, столь же аккуратную надпись:
Книги стоят безмолвными пыльными рядами.
Все стоят, и стоят, и стоят.
Ничего не происходит. Ничего не меняется.
С таким описанием сложно понять, что за день.
Книги – это книги. А пыль – это просто… пыль.
Вы знаете, что такое пыль? Когда-нибудь по-настоящему задумывались над этим?
Пыль – это все, и в то же время ничего.
Пыль есть дым и выхлопные газы дышащего города; Великий лондонский пожар и «Блиц», Елизаветинская линия метро и печи в Лондонском Митреуме. Пыль – это жизнь и эпоха Томаса и Имоджен Куинн, волокна ткани их одежды, штанов и рождественских свитеров, это частички кожи, летящие во все стороны от чесания голов, трения глаз и резких объятий, от хлопков ладоней, от рукоделия, глупых танцев и мастурбации, от спущенных трусов и натянутых носков, от размахивания руками, криков, плача и зуда, которых все больше, и больше, и больше. Пыль – смешение всего, событий и людей, которыми мы были, когда вместе существовали в пространстве; все смешивается, чтобы создать ничто.
Обычную пыль.
«Представь, о скольком она может нам поведать», – сказала мне как-то тетя, сбивая с ковра огромные облака пыли ударами, от которых натягивалась бельевая веревка. Я много думал об этом, и мой ответ таков – не может пыль ничего поведать. Ведь пыль не знает где, как и что. Для нее не существует «итак», «следовательно» или «потому что». Даже если бы она и могла говорить, в ее историях не было бы ни начала, ни конца, ни последовательности событий – только середина, сплошная бессмысленная, односложная какофония.
Пыль – всего лишь носитель информации.
Иногда видя, как она собирается на книжной полке, я думаю о первых млекопитающих, крошечных доисторических протомышах, которые, должно быть, глядели на динозавров, ожидая, когда придет их время.
– Черт.
А вот теперь день можно вполне конкретно определить.
Теперь это
«Черт» вырвалось у меня в коридоре, когда я увидел, что айпад, как и – приготовьтесь…
– Твою мать.
…как и айфон, начали обновляться, когда мне очень захотелось в туалет, и я искал, что мне взять с собой, чтобы не заскучать.
Я толкнул дверь спальни и быстро прошагал через комнату, схватил большой, потрепанный экземпляр «Двигателя Купидона» с середины полки и направился в уборную.
Две минуты спустя я сидел в крошечной уборной со спущенными штанами и впервые за много лет просматривал информацию об издательстве и пожелтевший титульный лист.
Как тут затрезвонил городской телефон.
Я беспомощно посмотрел в сторону гостиной в конце коридора. Я никак не мог встать и взять трубку.
«А если это Имоджен? – подумал я. – Что же, сейчас включится автоответчик. А через несколько минут ты спокойно ей перезвонишь. Не велика беда».
Вернувшись к книге, я почти не заметил, как звон прекратился и автоответчик издал громкий сигнал.
После этого я постепенно начал прислушиваться к голосу из динамика.
Думаю, я узнал его сразу, бессознательно понял, что слишком уж он мне знаком, потому и отвлекся от чтения. Слова доносились приглушенно, и сначала я отстраненно подумал, что по радио снова крутят одну из его старых записей – интервью или старый репортаж с мест сражений. Я не особо старался разобрать, что он говорил, и в результате не уловил ничего, кроме последних слов.
– …откуда в Вифлееме полый ангел?
Последовала короткая пауза, а затем голос сказал:
– Том, ты тут?
Я резко поднял голову.
Я отбросил «Двигатель Купидона», оторванные страницы рассыпались по полу.
Не утруждаясь натянуть штаны обратно, я помчался по коридору в гостиную.
Я толкнул дверь и с колотящимся сердцем остановился в дверном проеме, уставившись на телефон.
Мой отец умер почти семь лет назад.
«Привет, это я. Имоджен. Твоя жена. Ты дома?.. Ты тут?.. Нет? Ладно, ничего. Надеюсь, ты не забыл поесть и не умер от голода. Люблю тебя. Позвоню позже. Любл…»
– Здравствуйте, оператор на связи.
– Да, здравствуйте. Подскажите, пожалуйста, когда в последний раз звонили по этому номеру?
– Секунду. Последний звонок по этой линии был сделан вчера в четырнадцать тридцать шесть. Вам нужен номер звонившего?
– Нет, спасибо. Наверное, какой-то мошенник. После него никто больше не звонил?
– Никто.
– Но я только что слышал, как звонил телефон.
– Эм… В системе ничего нет.
– Ладно. Тогда…
– Вероятно, провода скрестились.
– Скрестились?
– Да. Иногда такое случается. Могу перевести вас на службу поддержки. Они протестируют ваше соеди…
– Нет, спасибо, не нужно.
– Хорошо. До свидания.
Виски покачивалось в бокале, а я смотрел на шпиль старой церкви, высившейся над оранжевыми и желтыми кронами деревьев на дальней стороне парка.
Странно вот так резко погрузиться в себя, на краткий миг достать на свет все упрятанное в дальний ящик из-за какого-то внезапного события.
Несколько часов назад я услышал приглушенный голос, доносившийся из автоответчика в другой комнате, и не только сразу осознал, что тот принадлежал покойному отцу, но и понял, что он пытался мне что-то сказать. Такой вывод я сделал из одного-единственного слова. «Том». Полууслышанное через две стены и дверь гостиной слово, которое, скорее всего, я вовсе расслышал неверно. И все же в тот самый момент я не чувствовал ни тени сомнения и помчался за голосом через всю квартиру со спущенными до лодыжек штанами.
Если так подумать, что мы на самом деле о себе знаем? Я столько лет не общался с отцом, провел годы в молчании, обидах и отчуждении, пропустил похороны в Испании и ни разу не навестил могилу, но продолжал уверять себя, что однажды все-таки съезжу, хоть и знал, что никогда не соберусь. Много с той поры воды утекло, и прошлое уплывает только дальше, прочь, и его никак не вернуть, но далекая, темная часть разума ждала, надеялась, что однажды отец провернет свой старый фокус: соберет себя из россыпи слов и аудиозаписей и вернется домой – точно так же, как тогда, когда я был ребенком.
Гугл подтвердил слова оператора: старые аналоговые кабели, которые еще не заменили на новые, действительно иногда провисают и скрещиваются друг с другом. Они истончаются от сильного ветра, или трескаются от солнечного света, или загнивают из-за негерметичных кабельных коробок. Вот и получается: сидишь дома, звонит телефон, поднимаешь трубку, и вдруг слышишь, как два незнакомца болтают про гаражные двери, ремонт машины или о новом парне какой-то Элисон. Такие звонки – на самом деле псевдозвонки, и они здорово путают автоответчики и системы, записывающие данные о входящих вызовах. Да, феномен странный, необычный, но ничего поразительного в нем нет. В каждой системе неизбежно происходят сбои, потому что все системы разлагаются в той или иной мере. Как выразился Макс Кливер, герой детектива «Двигатель Купидона»: «Для торжества хаоса достаточно бездействия ремонтников».
Забавно, что все началась с ошибки аналогового аппарата, ведь и отца в каком-то смысле можно было назвать убежденным аналоговым существом. Аналоговый призрак из аналогового провода. Правда, никакого призрака не было. У доктора Стэнли Куинна не было времени на нули и единицы. Он доверял только чернилам и бумаге. Он всегда носил с собой ручку и так и не перешел с пишущей машинки на компьютер или ультралегкий ноутбук, которые к тому времени были у всех. Помню, он сказал журналисту «Пэрис Ревью», что ему «никогда не нравилась чертова техника» и он «не собирается менять своего мнения на закате лет». (Временами я читал интервью отца: они проникали в дом с газетами и журналами по подписке. Еще один печатный фрагмент человека, который никогда, никогда не был только в одном месте.)
Я протер глаза, допил виски и направился на кухню, чтобы налить еще.
К вечеру, лежа в постели, я чувствовал себя намного лучше.
Будь кто рядом в тот момент, я бы, скорее всего, рассказал про звонок, пытаясь сильно не краснеть, а потом бы отшутился. Если, конечно, вообще бы решился рассказать. С Имоджен произошедшим я решил не делиться, поскольку не хотел слышать песенку про синдром продолжительного нахождения в четырех стенах из «Маппетов» вместо стандартного «Алло».
Но все ведь закономерно, не так ли? Когда маятник сильно уходит в одну сторону, его по инерции относит так же высоко в другую. Любовь превращается в ненависть, стыд – в гнев, потрясение и шок перерастают в стыдливое, ироничное недоверие.
В итоге я решил обо всем забыть.
Натянув одеяло до подбородка, я вернулся к чтению «Двигателя Купидона», и вскоре водоворот сюжетных событий полностью меня затянул. А я был только рад отвлечься и отдаться течению, растворяясь в тексте, словно лодка за горизонтом.
В самом начале «Двигателя Купидона» мы встречаемся с высоким, взъерошенным мужчиной в белой фетровой шляпе и мятом льняном костюме. Он стоит, прислонившись к дверному проему, весь в крови. Его зовут Морис Амбер, но мы пока этого не знаем. В правой руке он держит окровавленный нож, а к левому уху прижимает телефонную трубку.
– Полиция, – бормочет он. – Вам лучше кого-нибудь сюда прислать.
Как только я дошел до конца первого абзаца, меня захлестнуло волной эмоций от внезапной, всепоглощающей силы слов и знакомого текстового мира, вернувших меня в былые времена. Испытать чувства столь глубокие и яркие было сродни тому, что и оказаться в крепких объятиях человека, которого, как думал, никогда больше не увидишь, или натянуть изношенную старую толстовку с капюшоном, которую находишь в закромах шкафа спустя годы, хотя был уверен в том, что она безвозвратно потеряна. В этом и заключается сила книг, согласитесь? И об этом легко забыть, особенно в нынешней реальности.
Но я отвлекся. Я лежал в постели, чувствуя себя немного странно и глупо из-за всей ситуации со звонком, и постепенно погружался в глубокую ностальгию, как вдруг мне в голову пришла идея для сценария, над которым я бился несколько месяцев.
Вот как я зарабатывал себе на жизнь. Писал рассказы и сценарии. Знаю, о чем вы подумали, – но нет, я сейчас не о фильмах и не о романах. Рукописи моих последних двух романов хранились в папках из плотной бумаги в холщовых коробках в изножье кровати. Моему агенту не удалось пристроить их ни в одно издательство после не самых выдающихся продаж «Qwerty-автомата», и поэтому – после многих лет упорного труда и отказа сдаваться – в один прекрасный день я встал из-за стола в самый разгар борьбы с особенно сложным отрывком и просто выключил компьютер.
Так что когда я говорю, что зарабатывал на жизнь написанием рассказов и сценариев, то имею в виду, что зарабатывал мало, писал короткие рассказы для электронных книг и веб-сайтов, а также аудиосценарии для существующих объектов интеллектуальной собственности. Я создавал то, что в индустрии называют медиапродуктами или официально лицензированными текстовыми продуктами, но простой человек назовет мои работы попросту навязанным сопутствующим товаром.
Для поклонников доктора Стэнли Куинна такая деятельность казалась немыслимой. Подобное возмущение у них мог вызвать, например, глухонемой ребенок пианистов, который выскакивал на сцену после виртуозного концерта, чтобы исполнить детские песенки. Стоило таким людям услышать, чем я зарабатываю на жизнь, как я получал в ответ один и то же выразительный взгляд. «Господи, если не можешь писать нормально, то лучше не пиши вообще. Ты что, не знаешь, кем был твой отец?» – примерно так можно его расшифровать. Конечно, меня это ранило. Каждый раз. И ранит до сих пор, но уже не так сильно, а, скорее, как заживший рубец – так, зудит. Теперь я понимаю, что мне не стоило так высоко ценить мнения тех людей; они – не судьи, не законодатели вкусов, а типичные представители эпохи отца, кучка Брюсов Уиллисов из «Шестого чувства», которые не осознают, что их миру пришел конец, и не имеют ни малейшего понятия о мире, в котором мы сейчас живем.
Вопрос: как думаете, сколько писателей постоянно работают над новыми историями, новыми персонажами и новыми сюжетами? Мое предположение – ничтожно мало по сравнению с тем, сколько писателей работает с уже существующими. И это касается не только самых низов пищевой цепочки, где я зарабатываю на жизнь; то же самое происходит и в высших эшелонах. Вспомните крупных писателей, которые создают сиквелы известных книжных серий – очередной Джеймс Бонд, еще больше «Автостопов по Галактике». А в киноиндустрии и того хлеще: работа над новыми «Звездными войнами», «Капитаном Америкой» и «Бэтменом» ведется целыми поколениями кинематографистов. Многие из нас – на всех уровнях, которые можно только представить, – используют писательский талант для создания продолжений историй, которые были в новинку во времена нашего детства, вместо того чтобы создавать собственные миры. И вы заметили, что все эти истории, как правило, для детей? Не поймите превратно: я не сноб. Мне нравится Мелвилл и Б.С. Джонсон, но я также люблю «Звездные войны» и «Гарри Поттера». И это понятно, все ведь их любят, так что писателям ничего не остается, как закатать рукава и служить интеллектуальной собственности. Я, конечно, не жалуюсь, а даже если бы и жаловался, все равно нет смысла надеяться, что все изменится, потому что – смею вас уверить – этого абсолютно точно не произойдет. Так устроен поздний капитализм: на рынке доминируют крупные, зарекомендовавшие себя бренды, а стартапам все труднее и труднее закрепиться.
Ничего не изменить. Таков наш мир – мир сиквелов, приквелов, ремейков, римейквелов. Таков наш век – век гиперссылок и метавселенной, где все истории взаимосвязаны и каждый по очереди становится автором всего.
Но я стараюсь об этом не задумываться, а то так и сна можно лишиться.
Да и предложений писать для «Звездных войн» мне не поступало.
На момент получения голосового сообщения мне шел тридцать первый год, я был женат, но временно жил один в маленькой квартирке в Восточном Лондоне, а еще совсем не брился и почти не выходил на улицу. Семью годами ранее я опубликовал книгу, написал еще две, которые никому не сдались, и таким образом к двадцати с хвостиком имел за плечами неудачную литературную карьеру.
Но что есть, то есть.
Зато я писал новые приключения для «Тандербердсов», «Стингрея», «Доктора Кто», «Сапфира и Стали», «Хи-Мена», «Триподов», «Громокошек»… Я серьезно относился к проектам; пусть я не был лучшим сценаристом и, конечно, далеко не самым быстрым, но очень гордился парочкой аудиопьес, в создании которых принимал участие. В общем и целом, мне нравилась моя работа, а поклонники старых шоу скорее любили, чем ненавидели мои истории, – а это, я вам скажу, уже что-то.
И вот у меня появилась идея для сценария «Капитана Скарлетт», с которым я мучился несколько месяцев; действительно хорошая идея. Считай, первая хорошая идея за бог знает сколько времени. Вскочив, я резво набросал со страницу заметок, вернулся в постель и выключил свет
Я лежал, прислушиваясь к отдаленному шуму машин и гулу города. «Откуда в Вифлееме полый ангел? Что это вообще значит? – подумал я. – Что за полый ангел? Бред какой-то. Точно бред, и голос наверняка сказал совсем другое».
Оказавшись в одинокой темноте, я переполз на сторону Имоджен.
«Хватит об этом думать. Просто забудь уже. Завтра будет новый день».
Подушка Имоджен была прохладной и давным-давно перестала пахнуть ею, но я все равно уткнулся в мягкую ткань, крепко зажмурив глаза, и ждал, когда, наконец, утону в темных водах беспамятства.
На следующее утро – десять часов спустя – я стал одним из девятисот двадцати восьми зрителей, наблюдавших за тем, как моя жена спит.
Вы, наверное, подумаете, почему это я назвал такую конкретную цифру, но дело в том, что на веб-сайте висел счетчик просмотров для каждой камеры, так что я всегда знал, сколько людей смотрит трансляцию. Если людей было много – а девятьсот с лишним – это довольно много, – я записывал число на листочек.
Я все утро наблюдал за спящей Имоджен на размытом зеленом изображении, идущем с камеры в режиме ночного видения под названием «Общежитие 2». Все это время она лежала на боку, лицом к камере, натянув одеяло до подбородка. Так она всегда и спала, только вот дома обычно ложилась спиной ко мне и лицом к стенке. Получается, что, наблюдая за своей женой, находящейся за тринадцать тысяч километров от меня, на экране компьютера, я узнал больше о том, как она выглядит во время сна, чем за все годы, что провел рядом с ней в постели. Отчего-то эта мысль заставила меня задуматься, как же сложно ученым изучать очень маленькие объекты в лабораториях.
Я сделал последний глоток из кружки с надписью «Я ♥ Кофе» и взглянул на телефон.
Он тихо стоял на столе – простой, непримечательный аппарат.
Я поставил кружку на стол и провел пальцами по волосам.
Если бы не легкое подрагивание цифровой картинки и поднимающееся и опускающееся в такт дыханию жены пуховое одеяло, можно было подумать, что смотришь на плоскую, статичную картинку, а не прямую трансляцию. И поскольку ни одна из веб-камер не поддерживала аудиопередачу, видео было совершенно беззвучным.
На экране во всех смыслах ничего не происходило. Счетчик увеличился до девятисот сорока пяти зрителей.
Я зачеркнул старый номер на листике, добавил новый и прикрепил его обратно на доску.
Наблюдать за чужой жизнью в режиме реального времени одновременно увлекает и успокаивает. Долгие паузы. Неподвижность. Сон, взгляды в никуда, задумчивость, чтение книг – любой процесс разворачивается на глазах в полном объеме, целостно. Знакомые островки – разговоры, споры, смех и все то, что обычно делают люди, – обрастают огромным, пустым океаном контекста. А на другом конце, противоположном безмятежности, – все редкое, яркое, личное, искреннее, откровенное, сексуальное. Уникальные моменты, которые вряд ли получится заметить, но вот-вот, почти, возможно, сейчас…
Тишину квартиры нарушил громкий телефонный звонок.
Я подскочил и схватил трубку прежде, чем она успела зазвонить второй раз.
– Алло?
– Прием, Юстон, – сказала Имоджен. – Это Орел-1.
На экране моя зеленая жена крепко спала.
– Привет, незнакомка.
Я ждал, что от скачка адреналина голос будет дрожать, но он, на удивление, прозвучал твердо и ровно.
– Давай не будем, у меня мало времени.
– Да нет, я же не в упрек.
– Я предупредила, что не знаю, когда могу звонить.
– Да, я помню, все нормально. Я не… Я просто так сказал.
– Точно?
– Точно. Это вообще мои первые слова за день. Чувствую себя… странно.
– А, ну тогда ясно, – сказала Имоджен из телефона. – Я правда хотела позвонить по возвращении, но мы задержались и в итоге вернулись позже, чем я думала, где-то около трех часов ночи.
Имоджен на экране не подавала никаких признаков пробуждения. Она просто продолжала медленно и глубоко вдыхать и выдыхать… вдыхать… выдыхать…
– Все нормально, я просто чувствую себя немного странно, немного… – Я хотел было сказать «неживым», но не стал. – …абстрактно. Ты тут?
– Алло. Да, тут. Алло?
– Алло. Все, слышу тебя.
– Что ты говорил? Абстрактно?
– Ну да, я будто не совсем здесь. – Я опустил голову. – Похоже, давно на улицу не выходил. Попозже немного прогуляюсь.
– Хорошая идея. Обязательно сходи прогуляйся. Подыши свежим воздухом, купи фруктов.
– Так и сделаю.
– Свежий воздух и фрукты помогают побороть абстрактность – это хорошо известный факт.
– Не слышал такого.
– Серьезно, лучшее средство.
– Тогда надо попробовать.
– Попробуй. А, кстати. Как там с «Тандербердами»?
– Ты про «Капитана Скарлетт»?
– Ага.
– Все отлично. Отправил сценарий, гонорар должны прислать на следующей неделе.
Ложь. Ничего я не отправлял. Никакого гонорара мне не выслали. Я не написал ни единого годного слова. Однако это только моя проблема, так что и разбираться с ней я должен сам, а Имоджен знать об истинном положении дел вовсе не обязательно
– Молодец, Куинн. И что сейчас делаешь?
«Молодец, Куинн». Чувство вины скрутило живот, но я его проигнорировал.
– Алло?
– Прости. Задумался на секунду. Что ты сказала?
– Чем теперь занимаешься?
– Смотрю, как ты спишь.
– О нет. Ты серьезно? Я ворочаюсь? В последнее время мне снятся странные сны.
– Нет, просто лежишь. Спокойно и безмятежно.
– Необычно.
– Ты очень спокойна. И минуту назад набрала девятьсот сорок пять.
– Господи. Сколько?
– Девятьсот сорок пять.
– Погоди, я запишу. Девять, четыре, пять. И я ничего не делаю?
– Совсем. Абсолютно ничего. Ну, дышишь, конечно, а так – ничего.
Имоджен из телефона на мгновение замолчала.
– Забавно. Знаешь, я начинаю беспокоиться, только когда ты называешь мне цифры, а в остальное время кажется, что камера эта… В общем, не особо меня беспокоит, ну, ты понимаешь.
– Ага.
– Хотя нет, знаешь, все-таки беспокоит. Я помашу зрителям рукой.
– Правильно.
– Прямо сейчас машу.
Имоджен на экране крепко спала. Вдох… Выдох… Вдох… Выдох…
– Я помашу в ответ, когда увижу, – сказал я.
– Ты просто милашка.
– Спасибо.
– Я правда сильно по тебе скучаю.
– Я тоже. Как прогресс?
– Уф. Туго.
Уже полгода Имоджен находилась на другом конце света. Она работала в составе исследовательской группы, которая искала какое-то маленькое местечко на очень отдаленном острове, где, по их мнению, произошло, как она считала, самое важное событие за всю историю человечества. А поскольку на дворе стоял двадцать первый век, в исследовательском центре установили веб-камеры.
– Но с направлением хотя бы определились?
– Частично. Но они не по прямой шли, так что с траекторией все сложно.
– Ну, если бы было легко, то… Ой, погоди.
– Что?
Имоджен на экране завертела зеленой головой, как будто хотела что-то стряхнуть.
– Тебе что-то снится.
– Вот видишь, я же говорила. Очень странные сны.
– Думаю, ты через пару минут проснешься.
– Ага. Слушай, мне пора. Я постараюсь позвонить завтра, но, если не получится, тогда в среду утром.
– Ладно.
– По моему времени.
– Ладно. Попроси настроить видеозвонки.
– Хорошо. Но Джонни говорит, что мой ноутбук уже не спасти.
– Класс.
– Знаю. Хреново. Но мне правда…
– Я понял. Люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю. И не забудь погулять.
– Обязательно.
– Ну, ладно, пока.
– Пока.
– Пока-пока-пока…
Связь прервал ровный гудок.
Еще несколько секунд я держал трубку у уха, затем вернул ее обратно на базу.
Имоджен на экране нахмурилась и потянула одеяло. Счетчик просмотров неуклонно падал, но как только она начала ворочаться во сне, он стабилизировался. Теперь цифра снова поднялась до девяти сотен.
Я наблюдал, сложив руки на груди.
Имоджен резко проснулась, в панике оглядываясь по сторонам, пока не поняла, где находится. Расслабилась, пришла в себя, потерла лицо руками, приподнялась на локте и оглядела общежитие. Увидев, что никого нет, села на кровати и включила свет.
Зеленый свет мгновенно сменился белым, а потом общежитие заиграло красками. Восемь кроватей, шкафов, столов, ламп, беспорядков – куча признаков человеческого поселения, группы людей, делящих одно пространство.
Моя жена встала в пижаме с кровати и вышла из кадра.
Я ждал.
Почти четыре минуты спустя она вернулась со стаканом воды и громоздким телефоном, за которым тянулся длинный кабель. Она уселась на дальний край кровати, отвернувшись от камеры, набрала номер и приложила к уху трубку.
Я видел только заднюю часть шеи и линию подбородка Имоджен, но этого было достаточно, чтобы понять, что она с кем-то разговаривала: сначала говорила в телефон, а затем слушала.
Через какое-то время она обернулась, удивленно посмотрела прямо в камеру и беззвучно произнесла: «Господи. Сколько?»
Замолчала на мгновение. Затем ее губы зашевелились. «Вау. Погоди, я запишу». Прижимая трубку к шее, она потянулась и сделала пометку на листе. «Девять, четыре, пять», – произносили ее губы, затем она снова отвернулась от камеры, и я не видел, что она сказала дальше. Через секунду она повернулась, и я успел уловить «…все-таки беспокоит».
Я поднял ладонь.
Имоджен помахала в камеру. Ее губы сказали: «Я машу им всем рукой». Она услышала ответ, все еще махая рукой, и сказала: «Прямо сейчас машу».
Я помахал в ответ. Имоджен улыбнулась.
«Ты просто милашка», – артикулировала она, затем отвернулась и продолжила говорить в трубку.
– Стараюсь, – сказал я вслух.
Вскоре после этого Имоджен на экране закончила звонок. Она отняла трубку от уха, нажала кнопку сброса и, бросив последний взгляд в камеру, вышла из кадра.
Я уже вставал из-за стола, как вдруг она вернулась.
На этот раз она подошла очень близко к камере, наклонилась и одними губами произнесла: «Гулять».
И ушла.
Я подождал еще несколько секунд, но Имоджен больше не появлялась в камере «Общежитие 2». А вот ее слова остались со мной. «Гулять». Хороший совет.
Пройдя на кухню, я поставил кружку на гору грязной посуды в раковине, затем пошарил в стиральной машинке в поисках какой-нибудь не сильно грязной одежды.
Я оглядел кухню: груда тарелок в раковине, остатки еды, горшочки для карри, корки хлеба с джемом, обертки от фиш-энд-чипс, банки фасоли, пустые стаканчики лапши быстрого приготовления. «Телефонные кабели могут местами прохудиться, подумал я, – но у тебя, мой друг, полный коллапс».
В отличие от меня, Имоджен всегда была организованной, аккуратной и планировала все заранее. Как правило, без нее дома все быстро шло наперекосяк. На дверце холодильника она оставила написанное разноцветными магнитными пластиковыми буквами сообщение:
Однажды вечером, как раз перед тем, как мы легли спать, я передвинул буквы «а», «е» и «ю» ниже, чтобы все выглядело так, будто они выпали из слов и свалились в кучу.
Помню, как на следующее утро, лежа в постели, услышал, как она крикнула: «Смешно!», когда полезла в холодильник за молоком для чая.
Вопрос: вы знаете, почему время идет так, как оно идет? Все дело в энтропии.
Чтобы вы лучше понимали: представьте, что моя кухня – это вселенная. Или же представьте, что ваша собственная кухня – это вселенная, если вам так больше нравится. Не суть важно. Выберите какую вам угодно кухню.
Итак. Существует относительно мало способов привести данную кухню в порядок. Поскольку есть ограниченное количество способов вместить все коробки в шкафчики, ограниченное количество мисок, которые можно поставить на тарелки, ограниченное количество бутылок и баночек, которые могут влезть на дверцу холодильника, и так далее. Я говорю «относительно мало», потому что навести в этой же самой кухне беспорядок можно миллиардами различных способов. Если батончики из воздушного риса лежат где-то, а не в своей коробке, – на кухне беспорядок. Если бутылка с молоком не стоит вертикально в холодильнике – на кухне беспорядок. Если одна или несколько мисок стоят на столешнице, на полу, на столе, в раковине – в общем, где угодно,
Надеюсь, это понятно. Беспорядок более вероятен, чем порядок. Но чтобы иметь полное представление, нужно понять, насколько на самом деле более вероятен беспорядок.
Дабы доказать мизерную вероятность порядка по сравнению с беспорядком, давайте я уберу с кухни все тарелки, чашки, миски, еду, напитки, столовые приборы, тряпки, губки, полотенца, порошки и чистящие средства, а затем верну на место только один предмет – сливочное масло. Итак. Масло может находиться примерно, скажем, в пятистах разных местах кухни, где оно наведет беспорядок, и, возможно, в пяти местах, где не нарушит порядок. То есть у масла есть лишь один шанс из ста пребывать в виде, который мы бы назвали аккуратным, опрятным, чистым. Давайте я добавлю еще один предмет – сливочное масло и нож для масла. При условии, что нож для масла имеет ровно точно такое же соотношение состояний порядка и беспорядка, как и масло, то вероятность того, что оба предмета окажутся в местах, которые мы могли бы назвать аккуратными и прибранными, возрастает от одного к ста до одного к десяти тысячам. Для трех предметов – сливочного масла, ножа для масла и ломтика хлеба – вероятность того, что все три окажутся в местах, которые мы бы назвали аккуратными и прибранными, теперь составляет один к миллиону.
Уже видно, что вероятность беспорядка в миллион раз выше порядка – и это только для трех предметов. Трех. А сейчас давайте я верну обратно сотни предметов на нашу кухню. Понимаете, насколько маловероятен порядок по сравнению с беспорядком, да?
Конечно, вселенная намного больше, чем кухня, и состоит из гораздо большего количества вещей. Все эти вещи состоят из более простых вещей, которые состоят из более простых вещей, и так далее – вплоть до атомного уровня. Есть еще такой нюанс: вселенную никто не прибирает. И в итоге получается, что, если какая-то вещь или предмет во вселенной – масло, нож для масла, кирпич, камень, винтик, атом – случайно перемещается в новое положение, вероятность того, что это движение приведет к беспорядку, в бесчисленные миллиарды раз выше, чем вероятность того, что оно приведет к порядку.
Если никто не наводит порядок на вашей кухне и в вашем доме, они постепенно скатятся во все больший беспорядок и в итоге развалятся на части. Мы знаем, что такое случается со старыми домами, потому что каждый из нас видел, как неухоженные строения приходят в негодность и разрушаются. Все логично. Причина, по которой это происходит, проста: существуют бесчисленные миллиарды беспорядочных положений для вещей и предметов, из которых состоит дом – кирпичей, балок, гвоздей, косяков, балочных перекрытий и всех их атомов, – которые приводят к его разрушению, и только несколько положений порядка, при которых дом продолжает стоять.
Именно это постоянно увеличивающееся стремление к беспорядку называется
Но погодите. Мы ведь не говорим: дом рухнул, потому что его составляющие перешли из состояния низкой энтропии в состояние высокой энтропии. (По крайней мере, большинство людей так не говорят.) Мы бы сказали: дом
Энтропия движет время вперед, и только вперед. Потому-то мы не можем отделить молоко от кофе после того, как смешаем их. Не можем восстановить вазу после того, как ее разбили; даже если вы разбили стеклянную вазу, а затем склеили ее, люди все равно скажут: «Ух ты, выглядит
Все приходит в беспорядок и упадок, все больше вещей оказывается не на своих местах, пока, в конце концов, этих неправильных мест больше не остается, потому что более крупные предметы, которые состояли из более мелких упорядоченных составляющих, тоже полностью разрушились. Чем больше наша вселенная движется к состоянию максимальной энтропии – от нагромождения сломанных вещей, находящихся не на своих местах, к куче едва узнаваемых кусочков, к куче взаимозаменяемых частиц, – тем меньше всего может произойти и тем медленнее стрелка времени движется вперед. Приведу вам еще один пример: представьте, что вы перемешали кучу песка палкой. Как бы долго вы эту кучу ни мешали, она не станет от этого еще более беспорядочной, потому что в песчинках изначально не было порядка; неважно, как меняется положение песчинок: перед вами все та же куча песка. И поскольку куча песка не может прийти в еще больший беспорядок, ее энтропия не может увеличиться, потому не получится различить «до» и «после»; ничего не может произойти, она не может измениться, или, другими словами, для кучи песка
«Избегай Мира, – говорил Керуак, – это просто куча праха и тоски и в конце концов ничего не значит». Думаю, диагноз немного преждевременный, но нельзя винить науку. Когда энтропия достигает универсального максимума, ничто не может быть чем-то, или делать что-то, или означать что-либо. Наша вселенная не закончится сильным, кульминационным финалом, дарующим откровение, нет. Скорее, она медленно проползет по бессмысленной мешанине рассеивающихся частиц к самой невыразительной, однообразной, совершенно посредственной размытости, которую только можно вообразить, и там перестанет существовать.
Понимаю, звучит мрачновато, но важно сразу это проговорить. Однако добавлю – надеюсь, вас это приободрит, – что среди всего этого мрака и разрухи есть немного научного волшебства. Видите ли, энтропия и время определяются не константами – как, скажем, скорость света, – а вероятностью, и только вероятностью. Что я имею в виду: нет правила, которое прямо говорит, что предметы на кухне не могут упасть, свалиться или каким-то образом перейти из состояния беспорядка в состояние порядка по чистой случайности. Просто шансы, что такое случится, исключительно, невероятно, чрезвычайно, невообразимо малы по сравнению с шансом обычного движения «от порядка к беспорядку», поэтому в целях удобства мы говорим, что этого никогда не происходит.
Но это возможно.
Придется, конечно, понаблюдать за бесчисленными миллиардами кухонь в течение бесчисленных миллиардов лет, чтобы увидеть хотя бы зачатки чего-то подобного, но! Теоретически это возможно.
Каково будет испытать подобное?
Ощущения будут наверняка невероятными – словно на наших глазах произошло нечто волшебное и невозможное, как явление фей. И разве у нас не возникнет ощущения, что кухня каким-то образом перенеслась в прошлое?
Уборка на кухне – это своего рода медитация; полностью погрузившись в процесс, я испытывал глубокое удовлетворение, раскладывая тарелки, чашки, сковородки и приборы в шкафы и выдвижные ящики. Когда я сливал грязную воду после мытья полов в унитаз, в дверь постучали.
В дверном проеме стояла Дэнни Грейсон из квартиры сверху и держала в руках кипу писем – адресованных мне и Имоджен, – которые доставляли в ее квартиру по ошибке последние три недели. В выражении женщины так и читалось: «Чтоб этого почтальона. У него всего одна задача»; а в моем – «И не говорите. Извините еще раз». Ситуация стала настолько привычной, что и слова были не нужны.
Я отнес всю кипу на кухню и начал ее перебирать. Реклама, уведомление о задолженности, реклама, реклама, уведомление о задолженности, уведомление о задолженности, реклама, банковская выписка, уведомление о задолженности, уведомление о задолженности, уведомление о задолженности. А еще…
– Ох.
От удивления что-то сжалось в груди, и звук вырвался непроизвольно.
Я стоял как вкопанный, все еще держа в руке предыдущее уведомление о задолженности.
Из кучи массово напечатанных бумажек всплыл небольшой простой конверт с написанным от руки адресом. Мое имя и адрес были выведены маленькими, аккуратными, черными заглавными буквами, а рядом – идеально наклеенная марка. Стоило мне увидеть письмо, как я сразу понял: оно от Эндрю Блэка.
– Ох! – снова выпалил я.
Не думал, что снова когда-нибудь увижу его аккуратный почерк.
Всем известна эта история. А я знаю о случившемся не понаслышке.
Шесть лет назад Эндрю Блэк отказался от писательской карьеры, «Двигателя Купидона» и вообще всего. Он выпустил мировой бестселлер, а затем исчез. Даже те немногие, кто знал его и кто работал с ним над романом, больше никогда о нем не слышали. Пристань вы ко мне с расспросами, почему же он так поступил, я бы, возможно, сдался и ответил бы, что оборвать все связи с миром, особенно в писательской сфере, вынудили его
До этого дня.
Я повертел письмо в руках.
Судя по почтовому штемпелю, его отправили несколько недель назад. Конверт я распорол с клокочущим внутри беспокойством. Светские беседы, обмен любезностями, вопросы вроде «как дела» – все это не про Эндрю Блэка. Что-то с ним происходит, или что-то случилось, а я узнаю об этом только сейчас.
Внутри лежал только полароидный снимок и маленькая сложенная записка.
На фотографии была черная сфера, лежавшая, видимо, на столе Эндрю. Рядом с ней он поместил линейку, и, хотя снимок был нечетким, было видно, что диаметр объекта составляет около десяти сантиметров. Больше ничего рассмотреть я не смог: снимок был слегка размытым, а сфера – совершенно черной. Единственное, что выдавало ее трехмерность, – это легкий полумесяц блика на левой стороне и столь же слабое отражение стула, стоящего где-то справа.
Объект – чем бы он ни являлся – был черным, как дыра в пространстве. Меня это нервировало.
Пишу я это не просто так. Я очень долго думал, стоит ли вообще включать мою реакцию, но факт остается фактом. Мне сразу же не понравился этот снимок. Что касается того, важно ли это и нужно ли придавать этому значение, – уже совсем другой вопрос.
Я отложил кадр и развернул записку Эндрю.
Всего семь слов, написанных все тем же четким почерком:
– Нет, – сказала Софи Алмондс, едва я выложил на стол между нами письмо и фотографию черной сферы Блэка. Ей хватило одного взгляда, чтобы узнать почерк, затем она подняла ярко-голубые глаза и посмотрела на меня, спокойная, как лодка на ровной глади моря.
– Но что это такое? – спросил я, имея в виду объект на фото.
– Не знаю. Бильярдный шар? Зачем он тебе это прислал?
– С какой целью Эндрю Блэк вообще что-то делает?
Она не ответила.
– Может, потому что… Отец ведь умер, и ему теперь не к кому…
Софи скрестила руки на груди.
– Я не хочу это обсуждать.
Софи Алмондс работала в издательстве «Хэйс и Хит» литературным агентом. Она помогала клиентам – включая меня – искать заказы, заключать контракты и получать авансы за романы и любые другие произведения. Я брался за все, что мне предлагали, а предлагали, честно говоря, немного, но Софи Алмондс никогда не сдавалась. К сожалению, формально она все еще являлась литературным агентом Эндрю Блэка, из-за чего говорить с ней о его письме было весьма… проблематично.
Софи имела железное правило никогда не обсуждать клиентов с другим клиентами – особенно Эндрю Блэка, – а еще я как-то заметил, что от одного упоминания имени этого человека ее челюсть слегка напрягалась. Чуть больше шести лет назад Софи Алмондс заключила сделку десятилетия, а потом эта сделка провалилась из-за причуд Блэка (он бы сказал не причуд, а принципов). В общем, если бы я мог в тот день поговорить о письме Блэка с кем-нибудь еще, я бы так и сделал.
– Я волнуюсь за него. Вдруг у него проблемы? – продолжил я, поставив локти на стол. – Думаю, это… не то чтобы крик о помощи, но… Похоже, он старается меня заинтриговать, чтобы я ему ответил.
Я ждал, но Софи молчала.
– Я все размышлял, почему так мало информации. Почему не написал подробностей? Мы с ним столько лет не общались… Думаю, он хочет вынудить меня ответить. Вот это, – я указал рукой на фото и записку, – приманка. Очень хорошая приманка.
Я перевернул конверт, чтобы показать адрес на обратной стороне.
– Он даже оставил информацию о своем местоположении. Чтобы удостовериться, что я отвечу.
– А ты собираешься отвечать?
– Да. Ну, планирую.
Большие голубые глаза Софи ярко блестели, как твердое полированное стекло. Казалось, меня распарывают по стежку зараз.
– Но пока что ответа ты не дал, я правильно понимаю?
– Пока нет.
– Хорошо. – Ее взгляд переключился на Темзу, виднеющуюся из окна паба. – И не отвечай. Так будет лучше.
Ростом Софи Алмондс была где-то метр шестьдесят, ее темно-каштановые волосы, в которых проглядывало все больше седых волосинок, доходили до плеч, и она часто завязывала их простой черной лентой. Она была спокойной, внимательной женщиной с большими выразительными глазами и телосложением бегуньи на длинные дистанции. Софи напоминала мне маленькую, жилистую хищную птичку, что живет на выжженных вересковых пустошах и никогда не теряет бдительности, поскольку от этого зависит ее жизнь. Однажды мне пришла мысль – навеянная или тем, как она себя держит, или холодным, непоколебимым взглядом, или, может быть, ее маленькой черной записной книжкой, в которой, как мне казалось, содержатся многие секреты мира, – в общем, однажды мне пришла мысль, что птичка-Софи раньше была сфинксом, но потом ее победил некий великий герой, обрекая на двуногое существование. Ее явно не стоило недооценивать.
«Софи Алмондс за тридцать, – думал я, – и, скорее всего, у нее скандинавские корни». Но это только предположение, поскольку личную информацию она держала в тайне – как и дела клиентов. И как я уже говорил, давить на нее очень неразумно; делать это стоит только в крайних случаях.
– Я волнуюсь за него, – повторил я.
– Мой тебе совет, – отозвалась Софи через мгновение, медленно переплетя пальцы. – Положи фотографию и записку обратно в конверт, а затем отдай конверт мне.
– Зачем?
– Чтобы я отнесла его домой и сожгла.
Я посмотрел на нее.
– Как-то радикально.
– Да нет. Во-первых, я считаю, стоит уничтожить адрес Эндрю Блэка, а то вдруг его кто заполучит. Мы по-прежнему представляем его интересы, а значит, обязаны защищать его анонимность.
Я выгнул бровь.
Софи вздохнула.
– Ладно, послушай. Не стоит ему отвечать. Хочешь моего совета? Это он и есть. Другого не жди.
– Хорошо.
– Отлично.
– Нет, я понял тебя, только вот…
– Только что?
– Я знаю, ты не испытываешь к нему теплых чувств.
Софи молчала.
– И я не виню тебя за это. Ты заключила с ним потрясающую сделку на серию книг, а он взял и…
Софи посмотрела на меня.
– Сделал то, что сделал, – закончил я.
Сквозь профессиональное самообладание прорвалась слабая улыбка, в которой не было ни капли теплоты.
– Серия книг, – тихо повторила она и издала то ли смущенный смешок, то ли горький вздох. Что бы это ни был за звук, меня он прорезал, как битое стекло.
Я выждал несколько мгновений.
Часы отсчитывали секунды, река неслась вдаль.
– Послушай. Я понимаю, что грузить тебя этим не стоит, но, как уже сказал, я боюсь, что у него проблемы.
– Нет у него проблем.
– Ты точно в этом уверена?
Софи не ответила.
– Вот видишь! Он никогда не попросит прямо, никогда не скажет, что у него на уме, как нормальные люди. И что-то срочное, какая-то острая проблема заставила его вот так… – Я придвинул записку к ней. – Я волнуюсь за него. Сильно волнуюсь.
– С чего бы?
– Что значит «с чего бы»?
– Том, ты же и сам его недолюбливаешь.
– Я… Нет, это не так…
– Именно так.
Я одарил Софи взглядом.
– Именно так, – продолжила она. – И это нормально. С какой стати он тебе должен нравиться? Том, почему тебя так заботит Эндрю и его чертова книга? Может, лучше об этом поразмышляешь, вместо того чтобы… – она махнула рукой на записку.
Я не отводил взгляда.
– Я волнуюсь за него, – повторил я. – А вот это, – я придвинул к записке фотографию, – чем бы эта штука ни была, меня она тоже беспокоит.
Софи уставилась на меня. Затем сложила руки на груди, пытаясь прочесть мое выражение, проникнуть в мысли.
– Это как-то связано с его бреднями? – наконец, произнесла она. – С его этой энтропией и концом света?
– Просто взгляни на снимок.
Софи не сразу, но перевела взгляд на лежавшее рядом фото и, казалось, впервые по-настоящему на него посмотрела. Она свела брови, и над ними появилось несколько аккуратных, маленьких морщинок. Подняв снимок, она долго рассматривала его, словно ювелир, оценивающий камень. Вертела его так и сяк, подносила к свету, осматривала оборотную сторону и наконец положила на стол и подтолкнула обратно к записке указательным пальцем –
– Том, знаешь, как устроена ловушка для енотов?
– Я… Нет, не сказал бы.
– Очень умное приспособление, – она не отрывала глаз от фото и записки. – Берешь маленькую клетку, очень маленькую – размером с чайник. Крепишь ее к земле и внутрь кладешь что-нибудь блестящее.
– Что, например?
– Неважно, главное, чтобы сверкало – страз или бриллиант. Что хочешь. Главное, чтобы этот блестящий предмет нельзя было достать через прутья клетки.
Софи бросила на меня быстрый взгляд.
– Ага, – отозвался я.
– После этого ловушка готова. Оставляешь ее и идешь домой. А потом появляется енот. Он видит блестяшку и пытается вытащить ее из клетки. И так пытается, и этак – еноты ведь любят блестящие вещи, – и ничего у него не получается. Но и сдаться енот не может; не может даже представить, что ему придется расстаться с найденным сокровищем, поэтому он остается на месте, сжимая в лапах находку. На следующее утро, когда ты вернешься с мешком и ему захочется спрятаться, – он не сможет, потому что слишком уж блестящая, чудная и интригующая штука ему попалась.
– Тогда его и надо ловить.
– Именно. Открепляешь клетку, поднимаешь ее вместе с енотом и бросаешь в мешок.
– Так ты думаешь, это ловушка от Эндрю?
– Как знать, – сказала Софи, все еще разглядывая оба предмета.
Прошло несколько секунд. Софи погрузилась в свои мысли и не двигалась.
– Софи?
– После этого завязываешь мешок и бросаешь его в реку.
– Что, прости? – спросил я, а когда она не ответила, добавил: – Ты шутишь, да?
Она подняла глаза; на лице ее было серьезное выражение.
– Могу я тебе кое-что показать?
– Э-э, да. Конечно.
Софи на секунду отвернулась, а потом положила на стол маленькую черную сумочку. Оттуда она достала кошелек, открыла его и вытащила из кармашка крошечный квадрат сероватой бумаги.
– Прочти, пожалуйста, – сказала она, передав его мне.
Квадратик оказался аккуратно сложенным куском газеты. Он раскрылся в длинную, узкую колонку текста. Старая газетная рецензия на «Двигатель Купидона».
Я принялся читать. «Непревзойденная игра с ожиданиями читателя, бесчисленные, безупречно реализованные сюжетные повороты
– Вау, – я сложил вырезку и протянул ее обратно Софи.
– И не говори.
– Что-то мне подсказывает, книга ей понравилась.
– Ага. Я тогда вырезала эту статью и сохранила только потому, что раньше никогда не видела ничего подобного. И еще мне было приятно: я почувствовала себя причастной к чему-то особенному. Понимаешь? Теперь я храню эту рецензию как напоминание.
– О чем?
– О том, что если роман вроде «Двигателя Купидона» однажды снова попадет мне на стол, надо держаться от него подальше. Это невозможно, – она подняла рецензию. – Не может человек, выпустивший подобную книгу, быть хоть сколько-нибудь вменяемым и нормальным. Ты хоть представляешь, сколько в нее вложено работы, сколько ради нее пожертвовано?
– Представляю.
– Тогда ты знаешь, что любой, кто способен достичь того, чего добился Блэк, – потенциально очень опасный человек.
– Что? Нет, не думаю…
– Да ладно тебе, Томас, – сказала она. – Ты же читал его книгу. Сколько там – тысяча страниц? И ни единого лишнего слова. Он достиг небывалого уровня манипуляции. Заставляет читателя верить, что верх – это низ, а черное – это белое. – Она подвинула фотографию черной сферы ко мне. – Несомненно, это приманка. Но не просто хорошая. А
Я откинулся на спинку стула, не зная, что ответить.
– Такое вот мое мнение, – сказала Софи. – Советую тебе держаться подальше от Эндрю. Человек с такими мозгами способен на все. Он заставит тебя делать и думать что угодно, заставит тебя
– Да ладно тебе, – сказал я, поднимаясь на ноги. – Не отрицаю, со словами он обращается мастерски, но…
– Что есть мир, Томас? Не отвечай сразу. Я хочу, чтобы ты сначала хорошенько подумал. Из чего состоит мир, в котором ты живешь? Из камней, травы и деревьев или из статей, сертификатов, записей, файлов и писем? Из почвы, рек и песка или из мыслей, идей, верований и мнений? Позволь задать еще один вопрос: что это за мир, в котором всего семь слов, – она постучала костяшками пальцев по записке Эндрю, – семь слов, сложенных в определенной последовательности, могут заставить уравновешенного человека слепо броситься в неизвестность; туда, где он ни разу в жизни не бывал?
– Я не говорил, что собираюсь к нему ехать.
– Кого ты обманываешь? Это я и пытаюсь до тебя донести: ты считаешь Блэка своим другом, коллегой, а он все это время играл с тобой, как с чертовой марионеткой, подводя все ближе к краю обрыва.
– …
– Вот только не надо на меня так смотреть. – Щеки Софи вспыхнули. – Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Иначе уже бы ответил ему, а не пришел бы ко мне как к мамочке за разрешением.
Я хотел ей ответить, но слова не шли с языка. Повисла неловкая тишина.
– Про край обрыва ты это загнула, – неубедительно выдал я.
– Что?
– Он только сказал мне, что я ужасный писатель. Думаю, край обрыва – это про тебя.
Софи уставилась на меня большими голубыми птичьими глазами, пытаясь отыскать смысл сказанного, словно тот был мышью, убегающей через вереск. А затем… Она расхохоталась. Усталым смехом, после которого говорят: «Твою мать» – и облегченно обмякают в кресле.
– Извини.
– О, Том. Слушай, давай больше не будем об этом. Пожалуйста. Мне будет намного спокойнее, если он так и останется… пропавшим.
Я посмотрел на фото и записку. Кивнул.
– Это значит «да»?
– Это значит «я постараюсь».
Софи Алмондс испустила долгий, глубокий вздох. Взяла записку.
– Не удивлюсь, если это единственное, что он написал после «Купидона». Ты ведь понимаешь, что формально, согласно контракту, эта записка принадлежит издательству?
– Конечно.
– Отлично, – сказала она, затем подняла листок бумаги, словно взвешивая его. – Что думаешь? Долгожданное продолжение романа Эндрю Блэка?
Я уставился на маленький листок бумаги с семью словами, который она зажала между указательным и большим пальцами.
– Для черновика сиквела маловат.
– Отчего-то мне кажется, что издательство и на такое согласится. – Она сложила записку и положила ее обратно в конверт. – Так что давай убережем их от лишних хлопот.
– Да, думаю, так будет лучше.
Следом она сунула фото в конверт, закрыла его и толкнула ко мне.
– Тебе тоже лишние хлопоты не нужны. Я серьезно.
Я поднял конверт и сунул его в карман куртки.
В голове всплыли старые воспоминания. Они выпорхнули из глубины сознания, спровоцированные этой встречей с Софи, и после многих лет свелись к кружащемуся калейдоскопу статичных картинок: раскрытая кожаная сумка для книг, капли воды, стекающие по глянцевой краске, осколки стекла на коврике у двери – они трепыхались и бились о стенки разума, словно стремились к свету разговора.
Я поднял стакан и сделал большой глоток, мысленно прогоняя их прочь.
– Будь их больше, что-то бы изменилось? – сказал я, опуская стакан. – Твое мнение о нем, имею в виду.
– Если бы он написал больше книг? Нет, – сказала Софи без раздумий. – Но я смогла бы закрыть ипотеку. А это было бы неплохо.
– Отец был о нем высокого мнения.
Софи поймала мой взгляд.
– Твой отец, про которого мы не будем сейчас говорить, был высокого мнения о
Она взяла кошелек, открыла его, убрала газетную вырезку и уже собралась сунуть кошелек обратно в сумку, как тут заметила мой опустевший стакан.
– Выпьем еще?
– Том, ты когда-нибудь слышал о Фредерике Клэбере?
Софи вернулась c новой порцией напитков. Я глядел в окно, наблюдая за рекой, погрузившись в свои мысли.
– Что? О ком, прости?
– Фредерик Клэбер, – сказала она, передала мне кружку пива и села за стол. – Великий ученый. Первый перевел «Беовульфа».
– Я мало что знаю про «Беовульфа».
Это было правдой. По какой-то причине у родителей не было ни одного издания «Беовульфа», а я никогда особо не желал купить его и прочесть.
Софи явно удивилась.
– Правда?
– Ну, я знаю содержание, а про переводы не особо.
– А хотел бы?
– Давай.
– Тогда слушай. Проблемы с переводом «Беовульфа» мистера Клэбера, – начала Софи, – начинаются со староанглийского слова
– Что означает
–
– Да, вот это слово, что оно означает?
– В этом-то и дело. Никто не знает. Значение его утеряно, поэтому мы можем только предполагать, основываясь на том, как оно используется в тексте. Предположение Клэбера еще в 1922 году было немного… странным.
– В каком смысле?
– Это слово встречается в «Беовульфе» несколько раз. Например, как описание Гренделя, матери Гренделя и дракона.
– Ага, то есть что-то вроде «монстра»?
– А-ха! Мистер Клэбер так и решил. В своей книге, которая, кстати, считается эталонным исследованием «Беовульфа», он переводит слово
– Злая женщина?
– Клэбер выбрал миленькое… «тварь» и «женщина-монстр». Все, кто был после Клэбера, тоже недалеко ушли. – Софи перевернула страницу. – Кеннеди называл ее «чудовищной ведьмой», у Траска она «уродливая троллиха», Чикеринг решил, что она «женщина-монстр», а Дональдсон называл ее «женщиной, женой-монстром». Даже Шеймас перевел
– Могу, – сказал я. – Не понимаю, в чем проблема.
– В том, что этим словом в поэме также описывают самого Беовульфа. – Софи нарочито громко захлопнула книжку. – Что теперь скажешь?
Я задумался.
– Беовульф ведь не был монстром?
– Нет. И когда этим словом описывается Беовульф, – этим же самым словом, важно заметить, – мистер Фредерик Дж. Клэбер переводит его как «воин, герой».
– Хм.
– Именно.
– Похоже, мистер Клэбер придумывал переводы на ходу.
– Понимаешь, да? Один ученый по имени… – записная книжка снова открылась, – Шерман Кун вполне разумно предположил, что
– И ты сейчас будешь мне доказывать, что он прав.
– Буду. Понимаешь, Грендель и дракон явно прописаны как монстры, но в тексте «Беовульфа» нет ничего, что указывало бы на то, что мать Гренделя – «чудовищная дева ада» или «троллиха», – а наоборот. Она – женщина-воин, опытная, сильная женщина, которая во всем равна Беовульфу. Но наш мистер Клэбер, сидя в одиночестве за письменным столом, всего несколькими взмахами пера и парой чернильных букв изменил ее. Превратил данного персонажа в совершенно иного. Низвел ее до твари. Твари! И на следующую сотню лет лишил ее образа всех школьниц, всех молодых девушек в этом мире, которые ищут пример для подражания. Возможно, не на сотню лет, а уже навсегда, ведь что написано пером…
– Как и в ситуации с Марией Магдалиной.
Софи кивнула.
– Как и в ситуации с Марией Магдалиной.
Я уставился в стакан, не зная, что еще добавить. В голове всплыла строчка из Пола Остера: «Одно слово становится другим, одна вещь – другой», – но я промолчал. Секундная стрелка на часах над баром продолжала свой ход, за окном текла Темза, а энтропия вселенной неуклонно возрастала.
– Зачем тебе эта информация про Беовульфа? Книга будет?
Я не стал говорить «кто-то из клиентов пишет про Беовульфа», но, по сути, задал именно этот вопрос, и стоило словам слететь с моих губ, как я уже знал, что Софи не даст ответа.
– Кто-то должен отслеживать такие случаи, – пожала она плечами. – Кстати, Фредерик Дж. Клэбер на самом деле не Фредерик, а Фридрих.
– Ты вроде упомянула тысяча девятьсот двадцать второй. Думаю, это все объясняет.
– Думаю, да. – Софи твердо посмотрела на меня. – Но одно мы можем сказать точно: он, не задумываясь, переписал историю по своему усмотрению.
Я отхлебнул пива, поставил кружку на стол. Пена к тому времени почти опала, оставив на поверхности пару белых пузырьков, но и те исчезали с мягким шипением.
– Софи?
– Что?
– Мы ведь сейчас все еще говорим об Эндрю Блэке?
Софи наклонилась вперед, опираясь на локти, и тихо ответила:
– Отнеси конверт домой и сожги.
Я вышел из паба около девяти вечера и следующие десять минут стоял у автобусной остановки напротив, уткнув подбородок за воротник пальто, и, несмотря на холод, был рад немного побыть на улице. Сильный зимний порыв ветра подул с реки, влетел в меня и рассеялся, наполнив воздух ароматом дождя.
Осень в этом году наступила рано, листья быстро опали от морозов. Как и всегда, смена сезонов застала меня врасплох. Я проводил слишком много времени в четырех стенах квартиры и в своей голове, так что заметил, что выдохлось лето, только когда вышел в тот день из дома и понял, что придется вернуться за курткой.
Приятно было снова оказаться в мире, чувствовать, как меня подгоняет порывистый ветер. Приятно было чувствовать себя безымянным, маленькой пылинкой среди бесчисленных уличных фонарей, фар, машин, прохожих, зданий, дорог и шума ночного города. Приятно было ни с кем не разговаривать и ни о чем не думать.
Я отмахнулся от вопроса Софи, сосредоточив внимание на
Шли минуты.
К ветру присоединился слабый ледяной дождь, обжигающий щеки и лоб. Я был совсем не против. Мимо прошла группа подростков. Я наблюдал, как они шумно и кокетливо болтают, удаляясь все дальше по улице. Счастливые и пьяные, они смеялись и шутили, несмотря на плохую погоду, все время как бы невзначай касались друг друга – пихались, спотыкались, притворялись, что выталкивают друг друга на дорогу. Я вспомнил смех Имоджен, о том, как она внезапно запрыгивала на меня, стоило зазвенеть будильнику, и кричала во весь голос: «Готовсь!». Вспомнил, как ее душил смех, как она вырывалась, когда я с боем прижимал ее к постели и щекотал, как она истерически хихикала над видео с Ютуба про собаку по кличке Фентон, преследующую стадо оленей. Представил, как блестят ее глаза, когда от смеха она не может говорить и даже перевести дыхание. А затем перед внутренним взором явился – словно незваный гость – яркий взгляд Софи, ее серьезное выражение лица и костяшки ее пальцев, постукивающих по письму Эндрю Блэка.
В воспоминании постукивание стало медленнее и громче, словно действие происходило в истории Викторианской эпохи и в дверь стучался гребаный Призрак Грядущего Рождества.
Боже. Мой мозг просто не дает мне продыху.
В отдалении один из парней схватил девчонку и рванул с ней вперед, сквозь дождь. «Отвали, Крейг! Крейг, ты – конченый придурок, тупица…» – закричала она, ударив его, но только для вида, в то время как остальные, смеясь, плелись позади.
Я улыбнулся и засунул руки в карманы.
«Думаю, край обрыва – это про тебя», – вот что я сказал Софи.
Черт.
Я почувствовал знакомое трепетание в глубине сознания – старые воспоминания снова зашевелились. «Расскажи ей», – заголосили толстые мохнатые тельца, и я услышал –
Столько лет прошло, а они все еще не теряют надежду вырваться на волю.
Я запустил пальцы в мокрые волосы, чтобы заставить голоса замолчать.
До встречи с Софи я ходил по книжным магазинам. В каждом выбирал книгу с полки, где стоял «Двигатель Купидона», вытаскивал ее и пихал поверх других, пока она со стуком не падала в темное пространство у задней стенки. Я занимался этим несколько лет и обычно жертвой выбирал Борхеса, если он был в наличии. Всегда считал, что уж он-то возражать не будет. Так вот, если спрятать таким образом одну книгу, на полке будет больше места. Тогда я создавал пустоту шириной с книгу между «Двигателем Купидона» и следующим произведением. Со временем это стало ритуалом. Неважно, в какой книжный я захожу, – всегда оставляю пустое место размером с книгу для второго романа Эндрю Блэка. Не знаю зачем. Может, считал, что кто-то из нас – Эндрю, я или отец – должен хоть что-то опубликовать. Стрелка времени отсчитывала наше прошлое, настоящее и будущее, и поскольку отец уже вряд ли что-то выпустит… В общем, не знаю я. Долгие годы создавал эти пустоты в книжных магазинах по всему Лондону, хотя знал, что второй книге Эндрю Блэка никогда не бывать. В последнее время начинаю думать, что создавал пустоты, чтобы не столько освободить место для надежды, сколько продемонстрировать отсутствие.
Я переминался с ноги на ногу, чтобы чуть-чуть согреться, наблюдая, как подростки исчезают в дверях бара. Я испустил долгий вздох, отчего из воротника куртки повалил пар. Шесть лет назад Эндрю Блэк столкнул Софи Алмондс с пика успеха, и было ясно, что она никогда ему этого не простит. Однако ее реакция застала меня врасплох. И слов о разрешении я тоже не ожидал. Неужели я и правда искал разрешения написать Эндрю? Не знаю. Всякий раз, когда задавал себе этот вопрос, не получал в ответ ничего, кроме смутной картины – как я пробираюсь через заросли ежевики. Заросли не имели злого умысла – не было и намека на ловушку для енотов, о которой говорила Софи, – это были просто заросли ежевики, но все же густые и колючие. «Зайти легко, – казалось, говорила эта картина, – а вот выбраться…»
Я втянул воздух через воротник и сосредоточил внимание на завораживающем, бесконечном свечении фар, движущихся по дороге. Вскоре из-за угла улицы показался автобус, и я присоединился к зашевелившейся, блестящей от дождя очереди, выстраивающейся к его прибытию.
Может, я не хотел возвращаться в нашу пустую маленькую квартирку, может, хотел еще немного побыть в реальном мире или, может, так и планировал с самого начала – как бы там ни было, я решил сойти на пару остановок раньше и преодолеть остаток пути домой пешком.
Мой маршрут пролегал по краю парка Виктории, в котором ветер волнами поднимал с земли огромные ворохи опавших листьев и вертел, кружил их, бросал мне под ноги со свистом и шорохом, вздымал их в смерчи, все выше и выше, под самые лампы уличных фонарей, создавая невероятный шум на тихой и пустой улочке.
Я опустил голову и часто заморгал, чтобы пробраться сквозь бурю листьев, и вдруг поймал себя на том, что думаю об истории, которую Софи рассказала мне несколькими месяцами ранее. Почти в каждую нашу встречу я видел маленькую черную записную книжку, на страницах которой содержались подробности какой-нибудь новой истории, набор имен, дат и терминов, на которые она постоянно ссылалась, рассказывая что-нибудь интересное. Однажды она рассказывала мне об Иоганне Фусте, нечистом на руку деловом партнере Иоганна Гутенберга, изобретателя книгопечатного станка. Судя по всему, Фуст предал Гутенберга, еще его арестовали по подозрению в колдовстве, а впоследствии он стал – по мнению некоторых историков – прообразом «Доктора Фаустуса». В другой раз она рассказала мне о человеке по имени Томас Харви. Он украл мозг Альберта Эйнштейна, тридцать лет хранил его в холодильнике для пива и в свободное время изучал его, разрезая на кусочки. Харви часто пил с Уильямом Берроузом, и Берроуз любил хвастаться друзьям, что в любой момент может раздобыть кусочек мозга Эйнштейна. Были и другие истории, например о том, как ошибка в алгоритмах книжных онлайн-магазинов привела к тому, что книга о ДНК мух получила цену в 23 698 655,93 доллара в интернет-магазине Amazon; о том, как появилось слово «амперсанд», и почему на короткое время в алфавит добавили знак &. Однако в тот вечер, когда я пробирался через груду кружащих ворохом листьев, мне вспомнилась история о математике по имени Барбара Шипман.
Шипман работала исследователем в Университете Рочестера в штате Нью-Йорк и изучала математические многообразия – необычные, теоретические конструкции, описываемые сложной математикой.
Как ни странно, многообразия могут существовать более чем в трех измерениях. В частности, Шипман работала с шестимерными конструкциями, известными как «флаговое многообразие». Как ей, трехмерному человеку, удалось постичь теоретическую шестимерную конструкцию? Никак. Она нашла способ визуализировать эту конструкцию в форме, доступной для человеческого разума, после детального изучения теней, отбрасываемых на плоскую поверхность, такую как стена («к радости поклонников Платона», – добавила Софи). Трехмерный куб отбрасывает тень в виде двухмерного квадрата, а флаговое многообразие отбрасывает сложную двухмерную тень, которую человеческий мозг способен понять и обработать. Полагаю, изрядное количество математиков пыталось рассчитать и спроецировать тень флагового многообразия, но когда за дело взялась Барбара Шипман, в своей работе она задействовала не только математический талант. Она была дочерью пчеловода. А потому увидела в тени флагового многообразия то, чего никто другой никогда раньше не замечал.
Понимаете, пока математики изучали многообразия, пчеловоды тоже ломали головы над загадками своего ремесла. На протяжении тысячелетий они не могли понять поведение пчел-разведчиков по возвращении в улей. Пчелы всегда исполняют «виляющий» танец: потрясывая задней частью, они выписывают телом серию петель и восьмерок. Судя по всему, так они с поразительной точностью передают другим пчелам маршруты к лучшим источникам пыльцы, но вот каким образом пчела-разведчик способна передавать такие сложные данные с помощью обычного танца, всегда оставалось загадкой. То есть оставалось до тех пор, пока Барбара Шипман не увидела в тени, отбрасываемой флаговым многообразием, не сложную геометрическую форму или теоретическую шестимерную конструкцию, а танец пчел с пасеки отца.
Легко забыть в суете повседневной жизни, что логические выводы не всегда скучные и обыденные. Иногда они настолько неправдоподобные, настолько удивительные и причудливые, что не всякий здравомыслящий человек сможет сразу их осознать и принять. Логический вывод, сделанный из наблюдений Барбары Шипман, состоит в следующем: мы, люди, проживаем жизнь в привычных трех измерениях, а вот пчелы – нет. Пчелы живут и общаются в шестимерном. Как это выглядит на практике? Как видят мир пчелы? Как они видят нас и наши трехмерные занятия? Ответить на эти вопросы не получится, поскольку человеческий разум совершенно не в силах постичь эти ответы. Существуют вещи, которые нам не дано понять.
Я шел по вечерней улице сквозь ворох листьев, скользя пальцами по холодной ограде парка, и представлял, как Барбара Шипман просыпается в день своего открытия, чистит зубы, одевается и завтракает и готовится встретить, как ей тогда казалось, очередной обычный день. Простая истина: мы не имеем ни малейшего представления о том, что несет грядущий день. Раздастся звонок, на стене промелькнет тень, самолет упадет с неба, ни с того ни с сего придет письмо – и в мгновение ока мир перевернется с ног на голову.
Я остановился на ветреном перекрестке одинокой дороги к дому, и вокруг меня кружились листья. Поверни я налево, меньше чем через пять минут оказался бы дома. Продолжи идти по дороге рядом с парком – достиг бы ярко-красного почтового ящика напротив старой, заколоченной церкви в конце улицы.
Я расстегнул молнию кармана и вытащил письмо Эндрю Блэка. Голодный ветер тянул и выдирал его из рук, но моя хватка была крепкой.
«Отнеси конверт домой и сожги», – сказала Софи.
Я разглядывал свое имя и адрес на конверте, пока тот бешено трепыхался между пальцами, пытаясь освободиться. Я чувствовал края снимка внутри.
«Как думаешь, что это?»
«Несомненно, это приманка. Только сумасшедший решится на нее клюнуть».
Я сунул руку в карман и вытащил второе письмо, адресованное Эндрю. Мой ответ – написанный, проштампованный и готовый к отправке.
«Не отвечай ему. Хочешь моего совета? Это он и есть. Другого не жди. Не отвечай ему».
Ветер с ревом пронес мимо ворох листьев, и они, шурша, унеслись к почтовому ящику у старой церкви. Засунув обе руки – и оба письма – поглубже в карманы куртки, я склонил голову и зашагал следом.
Я стоял перед почтовым ящиком две, три, четыре минуты.
Сказал себе: «Суй уже в щель. Это просто письмо».
Но рука оставалась неподвижной.
– Чтоб тебя.
Не хотелось стоять и выставлять себя идиотом, поэтому я перешел дорогу, перелез через старый забор и сел на ступеньки заколоченной церкви, держа письмо Блэка в одной руке, а свой ответ в другой.
– Чтоб тебя, Софи.
Стоит добавить еще кое-что про Софи Алмондс – любой ее совет оказывается крайне полезен. Чем дольше я с ней работал, тем больше в этом убеждался.
– Черт.
Кроны деревьев у церкви были гуще, да и самих деревьев – больше, и лиственные торнадо мотались и ревели вокруг, пока ледяной ветер обрушивался на плиты маленького кладбища.
Я вытянул руки, подставляя оба конверта ветру, и они дико затрепетали, пытаясь освободиться. Проще всего было их отпустить. Они затеряются в плотном ковре листьев и обветренных надгробий, а затем размокнут и растворятся в зимних снегах и весенних оттепелях. И тогда нить этой истории попросту оборвется и исчезнет. Не будет ни продолжения, ни ответов, ни проблем, ни решений – совершенно ничего. Словно кто-то выключит компьютер –
Я поднял руки чуть выше. Софи настойчиво убеждала меня бросить эту затею, – и для этого мне всего-то надо будет совершить одно небольшое движение.
«В изолированной системе энтропия стремится к максимуму», – подумал я, представляя цветные пластиковые буквы на холодильнике дома. Я думал об Имоджен, давно покинувшей дом, и о том, что станет – или не станет – с нашим браком, когда она вернется. Я думал об изношенных кабелях над пустыми полями и сбоях на линии, о тишине и шуме, которые заполняли пространство между мной и отцом. Держал конверты в руке и думал: слово
Закрыв глаза, я сосредоточился на шуме листьев вокруг.
В изолированной системе энтропия стремится к максимуму.
Второй закон термодинамики гласит: в изолированной системе энтропия стремится к максимуму. Эйнштейн считал, что второй закон термодинамики – единственный закон во всей науке, который никогда не будет изменен или дополнен, а астрофизик Артур Эддингтон высказался еще более решительно: «Если ваша теория противоречит второму закону термодинамики, мне нечем вас утешить; она неминуемо потерпит унизительный крах».
Иронично, как по мне, что закон энтропии – закон неизбежного разрушения – воспринимается учеными настолько уникальным и незыблемым. Эйнштейн был уверен, что ни одному ученому будущего не только не удастся разрушить его фундамент, но и нацарапать свое имя на штукатурке. Великий гений считал, что конструкция второго закона никогда не разрушится, его внешняя отделка никогда не осыплется, а фасадным скульптурам будут не страшны непогода и время – они останутся неизменными. Пока всё вокруг рушится и гибнет, второй закон стоит несокрушимым особняком. В царстве научных теорий второй закон термодинамики являет собой нечто невероятное – совершенный, вечный рай.
А рай, как известно, привлекает змиев.
Прежде чем мы продолжим, отмечу, что энтропия применима не только к беспорядку материального мира. Энтропия также связана со способностью выполнять то, что ученые называют «полезной работой». Что это значит? А вот что: заряженная батарейка или заведенные часы находятся в том же состоянии низкой энтропии, что и прибранная кухня. Когда часы замедляют ход или кухня становится все грязнее, их энтропия увеличивается. Процессы идентичны; неважно, о чем мы говорим – о натянутой пружине или прибранном шкафу, – правила не меняются. Викторианцы, кстати, не стремились постичь фундаментальные законы времени и вселенной, когда столкнулись с оными, а использовали их в более практических целях. Намерения наших предков вполне очевидны и по сей день – они сохранились в названиях законов, подобно ископаемым папоротникам. Вдумайтесь: термодинамика. Тепло, движение,
Первый закон термодинамики гласит, что энергию невозможно создать или уничтожить, а только преобразовать. Викторианцы открыли второй закон, пытаясь понять, почему эти преобразования никогда не эффективны на сто процентов, почему каждая трансформация – уголь в тепло, тепло в пар, пар в движение – происходит с потерей части энергии.
Суть в чем:
Согласно теории вероятности, чай в кружке был теплым в прошлом, а в будущем будет только холоднее, поскольку его тепло переходит из состояния порядка (полностью концентрируется в чашке) во все более беспорядочное (уходит в воздух в виде пара, просачивается в стол и держащие чашку руки и, в конечном итоге, рассеивается по всей вселенной).
Согласно второму закону термодинамики, невозможно снова разогреть чашку чая, не затратив на это дополнительную, «упорядоченную» энергию из других источников (например, электричество в микроволновой печи). Представьте, как чашка чая самопроизвольно втягивает пар обратно и становится теплее – очень похоже на то, как видео проигрывается в обратном порядке, не находите? Чай словно движется назад во времени. Понятно, что в жизни так не бывает. Время не меняет ход, когда ему заблагорассудится, потому что наша старая добрая неисчислимо огромная вероятность ведет вселенную от порядка к беспорядку, а стрелку времени – от прошлого к будущему. Шанс победить второй закон термодинамики, вооруженный огромным количеством вероятностей, и начать движение от беспорядка к порядку или от будущего к прошлому – чрезвычайно, чудовищно, предельно мал. Потому формально такое развитие событий и считают невозможным. Его никогда не удастся воссоздать в лаборатории или в ходе эксперимента. Энтропия только возрастает. Чай, предоставленный самому себе, только остывает. Если хотите, чтобы он снова стал горячим (пришел в порядок), придется заплатить, но по итогу получите меньший объем.
Тут нет никаких исключений, никак не сжульничать. Правила научного рая абсолютны и неизменны. Так сказал Эйнштейн, а учитывая, что Эйнштейн немного похож на Бога, взявшего выходной, легко можно представить, как мы с ним прогуливаемся по идеальным лужайкам второго закона, пока он в очередной раз объясняет, что любые попытки нарушить закон могут плохо для нас закончиться. «И вы потерпите унизительный крах», – скажет он, предупреждающе погрозив пальцем, прежде чем неторопливо удалиться под яблони. Как только он уйдет, мы услышим, как нечто ползет в нашу сторону по траве, – и забеспокоимся, но совсем не удивимся…[3]
Чуть более десяти лет спустя, после того, как Рудольф Клаузиус в 1854 году написал первую формулировку того, что впоследствии станет известно как второй закон термодинамики, шотландский физик и математик по имени Джон Клерк Максвелл поставит простой мысленный эксперимент в рамках публичной лекции. Этот эксперимент в дальнейшем станет настоящей занозой для физиков почти на восемьдесят лет, потому что продемонстрирует, что при определенных условиях второй закон можно с легкостью нарушать снова и снова, что можно снова разогреть чашку чая, не затрачивая ни единого джоуля энергии. Максвелл предложил процесс, который без каких-либо ощутимых затрат может обратить вспять энтропию, а значит, по сути, обратить вспять течение времени.
Этот змий впоследствии стал известен как демон Максвелла.
Рассмотрим суть этого мысленного эксперимента. Представьте коробку с двумя отделениями.
Коробка наполнена обычным воздухом комнатной температуры, и каждое отделение полностью герметично. Ни одна молекула не может проникнуть внутрь или выйти наружу.
Остановимся на секунду. Давайте немного поговорим о воздухе, прежде чем продолжим.
Воздух – это смесь газов. То есть, по сути, это пустое пространство, населенное молекулами, и все эти молекулы носятся туда-сюда, занимаясь своими делами.
Некоторые молекулы обладают большей энергией и носятся туда-сюда с большой скоростью. Общая температура воздуха определяется соотношением быстро движущихся и медленно движущихся молекул. Если в воздухе больше быстро движущихся молекул, он будет теплым. Если больше медленно движущихся молекул, то холодным. Из-за энтропии молекулам воздуха не нравится аккуратно кучковаться в горячие или холодные области: они хотят смешиваться, перемещаться, рассеиваться, чтобы достигнуть максимальной энтропии – средней температуры. Вы можете сами в этом убедиться: оставьте на пару часов дверцу морозильной камеры открытой или распахните окна в гостиной в морозный день. Беспорядок начнет расти, и в случае с температурой воздуха это проявится в виде смешивания быстрых и медленных молекул до тех пор, пока температура не станет ровной, однородной.
А теперь вернемся к нашей запечатанной коробке:
б ((( – быстрая молекула с высокой энергией.
м… – медленная молекула с низкой энергией.
В коробке содержится равномерно перемешанный воздух комнатной температуры, но разделенный на два герметичных отсека. Температура в этих двух отсеках одинакова.
Энтропия максимальна и там и там – дальнейшие изменения невозможны, потому что любое дальнейшее перемешивание не может сделать воздух более беспорядочным.
Теперь представьте, что в перегородке между отсеками есть отверстие и опускная дверка:
Отверстие крошечное, а дверка открывается и закрывается так быстро, что за один раз может пройти только одна молекула.
В нашем первом эксперименте дверка будет открываться и закрываться случайным образом. Иногда одна из молекул будет проскальзывать из правого отсека в левый, или наоборот. В одном случае это будет быстрая молекула с высокой энергией, в другом – медленная молекула с низкой энергией.
Как вы понимаете, на температуру внутри отсеков это не влияет, поскольку переходить из правого отсека в левый молекулы будут с такой же вероятностью, как и из левого в правый; энергия на изменение энтропии нашего ящика тратиться не будет (важно отметить, что дверка не добавляет никакой энергии в изолированную систему, она просто открывается и закрывается и не взаимодействует с молекулами воздуха внутри). Итак, пока никаких сюрпризов и противоречий не происходит, все идет так, как предписывает второй закон.
Давайте добавим нашего демона:
Проведем еще один эксперимент: герметичная коробка, два отсека, заполненные воздухом, крошечная дверка – но на этот раз она будет открываться не случайно. Теперь ее движения буду контролироваться разумом крошечного демона. Демон Максвелла настолько мал, а его зрение настолько острое, что он может видеть отдельные молекулы, приближающиеся к дверке. Демон открывает дверку для медленно движущихся молекул, если они идут справа налево, а для быстро движущихся – если они идут слева направо.
Вот и все. Больше ему ничего не нужно делать. В левом отсеке температура начнет падать, поскольку там процент медленно движущихся молекул увеличится, а в правом – температура повысится, поскольку там соберутся быстро движущиеся молекулы. Дверка открывалась столько же раз, как и в первом эксперименте, поэтому в систему не добавляется дополнительная энергия, но, как мы видим, демон Максвелла достиг того, что должно быть в принципе невозможно: левый отсек стал холодным, а правый – горячим. Демон буквально создал тепло и холод (и порядок) из воздуха. Другими словами, он уменьшил энтропию замкнутой системы, причем уменьшил без затрат, бесплатно. Согласно нерушимому второму закону такое никогда не может произойти. Однако, как мы видим, произошло.
Похоже, демон Максвелла – это сила, которая увеличивает общий порядок во вселенной, которая приводит вещи из беспорядочного состояния в прошлом к порядку в будущем.
На протяжении века ученые пытались разрешить проблему демона Максвелла, но безуспешно. Точные науки настаивали на том, что демон попросту не может делать то, что ему приписывается. Второй закон не имеет исключений и никогда не нарушается.
За годы работы ученые поняли, что если поведение системы противоречит второму закону, то, как правило, эта система не такая уж и изолированная, – что-то проникает в нее извне.
Но как это возможно? Только знание демона о молекулах вызывает уменьшение энтропии. Самому демону и пальцем не нужно шевелить, он ничего не делает. Лишь способность демона различать быстро и медленно движущиеся молекулы позволяет ему повышать порядок и уменьшать беспорядок в коробке, обращая эффект энтропии.
Бесчисленные великие умы потратили годы, препарируя язык, пытаясь найти какой-нибудь изъян, но попытки не увенчались успехом. А все потому, что в языке
Силард понял, что только демон, способный видеть и понимать свойства молекул, которые он сортирует, может уменьшить энтропию воздуха в коробке, в то время как демон, не обладающий этой способностью, не может. Итак, мы знаем, что упорядоченность воздуха может быть увеличена, и, учитывая, что знание демона является единственной переменной, определяющей выполнимость и невыполнимость этой задачи, получается, что увеличить порядок и уменьшить энтропию может лишь одно –
Не газ, не электричество, а само знание демона уменьшает энтропию в коробке. Демону не нужно ничего делать – ему нужно только знать. Чтобы вам легче было понять, как такое абстрактное понятие, как знание, может оказать влияние на реальный, физический мир движущихся молекул и термодинамических принципов, я предлагаю представить, что разум демона – это викторианская машина. Только вместо угля демону нужна пища, чтобы функционировать, – собственно, как и всем живым существам, – а еще он должен уметь усваивать знания, необходимые для выполнения своей задачи. Информация аккуратно упорядочивается у него в голове, приводя мозг в состояние низкой энтропии – этакий эквивалент заряженной батарейки или заведенного будильника. Естественно, все это происходит еще до начала эксперимента. Как только демон берется за дело, низкоэнтропийная информация в его мозгу определяет диапазоны скоростей молекул и уменьшает их энтропию, распределяя их по двум отсекам. Предположения многих ученых подтвердились: система все-таки не изолированная. Как только мы принимаем во внимание энергию, необходимую для подпитки, обучения и упорядочивания разума демона, становится понятно, почему общая энтропия процесса
В 2010 году доктору Сёити Тоябе из Университета Чуо в Токио удалось создать реального демона Максвелла в лаборатории. Вместо двух герметичных отсеков Сёити создал миниатюрную лестницу и такой же миниатюрный шарик из полистирола. Демон в этом эксперименте принял форму камеры, подключенной к компьютеру. Лестница и шарик настолько крошечные, что шарик был подвержен так называемому броуновскому движению – на него могли влиять беспорядочно движущиеся молекулы воздуха. При прочих равных условиях эти молекулы сбивали шарик с лестницы, а иногда толчок подкидывал шарик вверх по ступеням, – тут-то в игру вступал демон. Компьютерная программа следила за шариком и активировала небольшое электромагнитное поле каждый раз, когда тот запрыгивал по ступеньке вверх. Вот и получилось, что исключительно благодаря наблюдательности и знаниям демона шарик двигался вверх, и только вверх. На вершине лестницы шарик падал в крошечную трубу, что вела обратно к подножию, и начинал все сначала.
Сёити создал машину, которая фактически преобразовывает информацию в энергию. Свое творение он назвал «информационно-тепловым двигателем».
Огромный лист конского каштана прилетел мне прямо в лицо.
Я охнул от неожиданности и распахнул глаза, едва не потеряв два трепыхающихся письма, пока елозил по лицу манжетами рукавов, пытаясь отмахнуться от листа. Тот отлепился, снова взлетел в воздух, присоединившись к шуршащим собратьям, и они с шумом понеслись прочь по пустому кладбищу.
Несколько секунд я растерянно сидел на ступеньках заколоченной церкви, тяжело дыша, словно лунатик, внезапно очнувшийся не в кровати, а в незнакомой стране. Я посмотрел на два письма, на запечатанный и проштампованный ответ Эндрю, выжидающий, когда же я наберусь смелости его отправить.
Поднявшись на ноги, я наказал себе направиться к почтовому ящику.
Я успел пройти большую часть маленького кладбища и уже приближался к ограде, как вдруг остановился как вкопанный. Среди шумных коричневых, красных, желтых и оранжевых вихрей вокруг раздался какой-то звук. Я застыл и прислушался. Прошла секунда, а потом… Да, снова он. Едва уловимый, неотчетливый – звук детского плача.
«Вряд ли это младенец, – подумал я. – Откуда здесь взяться ребенку, в такую погоду?» Но другая, глубокая часть мозга – часть, сформированная книгами и нежным голосом матери, – начала нашептывать: «Моисей, Эдип, Том Джонс, Хитклифф. Что-что, а младенцы имеют привычку постоянно появляться в самых неожиданных местах. Да и люди часто бросают новорожденных, так? Не только в книгах. Оставляют на пороге церквей, на могилах, на обочинах, в парках».
«Так что если это и правда ребенок, – заключил я, – то долго он сегодня не протянет».
И вот я стоял на ветреном старом кладбище, вертя головой из стороны в сторону, пытаясь расслышать за шелестом листьев плач и понять, в какой стороне находится его источник. Я сделал пару шагов к дороге за оградой, прислушался и вернулся к церкви – да, я снова его услышал; еще несколько шагов, и звук стал громче.
Обхватив себя руками, я уставился на огромную темную церковь, высившуюся словно глыба, на шпиль, исчезающий в кронах яростно качающихся деревьев. Судя по всему, крики доносились изнутри.
Прижавшись ухом к старой дубовой двери церкви мгновением позже, я понял, что не ошибся.
Действительно изнутри.
– Ау? – позвал я, пытаясь перекричать шум ветра. Ничего. – Эй! Есть кто?
Ответа не последовало.
Я беспомощно огляделся, не зная, что делать, потом взялся за тяжелое черное металлическое кольцо, служившее ручкой, и попытался потянуть его.
Внутри было темно и просторно. Шум и завывания с улицы резко стихли, отчего у меня зазвенело в ушах. Теперь я отчетливо слышал плач, но… с ним было что-то не так. Я не понял этого раньше из-за ветра и гула снаружи, но теперь, в тишине церкви, я прислушался, и по коже побежали мурашки.
Рыдания были слишком долгими. Ни один младенец не смог бы так долго тянуть стоны и вопли, даже если набрал бы полные легкие воздуха.
Стало тревожно.
– Эй! – Я старался сдержать дрожь в голосе. – Кто здесь?
Ничего. Ничего, кроме биения моего сердца и долгих –
– Ау? – повторил я. – Я не из полиции.
– У вас все в порядке? – Я сделал несколько шагов вперед. – Вы слышите меня?
Никто не ответил. Сделав глубокий вдох, я осторожно пробрался через перевернутую мебель и рухлядь к дверному проему и слабому отблеску желтого света.
У подножия алтаря мерцала одинокая маленькая свеча.
Я шел к нему по длинному темному проходу мимо оконных витражей, почти полностью заколоченных и поэтому похожих на незаконченные пазлы: рука без тела, тянущаяся за яблоком, три пары ног в сандалиях; кусок замка на облаке, кусок нимба, левая кровоточащая рука Иисуса, пробитая гвоздем. В щели между досками, прикрывающими странные, урезанные сцены, забились листья, но внутрь все равно пробирался свистящий и пронзительно стонущий ветер.
Неужели я принял его за плач ребенка? Скорее всего, так и есть, потому что ничего кроме ветра я больше не различал.
«Видимо, все же ветер, – подумал я. – Точно ветер».
Но полной уверенности не испытывал.
И продолжил двигаться по проходу.
Под ногами хрустел песок и осыпавшаяся штукатурка. Крышу, видимо, пытались ремонтировать, но потом бросили это дело, и церковь закрыли на неопределенный срок.
Закрыли, но не заперли.
Что странно.
– Ау? – попытался я снова. – Я просто… Хочу помочь.
Ответил мне лишь порыв воздуха.
Я двинулся дальше.
На полу прямо перед алтарем стояла маленькая свеча.
Кто-то расчистил вокруг нее пространство диаметром сантиметров в шестьдесят, тщательно сметя всю штукатурку, песок и листья с каменных плит как можно дальше, чтобы создать круглый островок чистоты в море хлама. Но в кругу располагалась не только свеча. Я опустился на колени, чтобы получше все рассмотреть. Перед свечой стояли три маленькие глиняные фигурки – неполный набор рождественского вертепа. Слева стоял ангел с отломанным крылом; справа – большой коричневый, безучастный на вид вол, а посередине – ясли; пустые, младенца Иисуса внутри не оказалось.
Картина вызывала глубокую печаль. Незаконченный вертеп, пустая кроватка, маленькая свечка, тщательно очищенный пол, кольцевая граница из штукатурки, листьев и мусора. Свеча догорела примерно наполовину.
– Тут кто-то есть? – позвал я снова. И снова мне никто не ответил.
Тут я увидел под основанием алтаря маленький, аккуратно сложенный лист бумаги. Вытащив лист, я поднес его к свече и принялся читать:
В церкви явно произошло что-то ужасно печальное. Печаль пронизывала все вокруг: воздух, свет огня, не источавший ни капли тепла, холод, исходящий от осыпавшейся штукатурки и старых плит, протяжные стоны фрагментарных святых, прячущихся за досками на мрачных стенах церкви. Случилось что-то ужасно печальное, и в память о произошедшем осталась лишь крошечная полянка с разбитыми статуэтками и свечка, источающая слабый свет.
Я сложил лист и положил его обратно на место, затем посмотрел на маленькую пустую кроватку в мерцающем свете свечи.
Когда я начал подниматься на ноги, на краю сознания что-то зашевелилось.
Застыв, я выжидал. Казалось, это что-то очень важное, хоть я и не мог сформулировать, что именно, а затем меня озарило.
«Откуда в Вифлееме полый ангел?»
А что если голос из автоответчика, доносящийся через две стены и дверь, сказал совсем не это?
Что, если я ослышался?
Что, если он на самом деле спросил…
«Откуда в Вифлееме вол и ангел?»
Я уставился на старые глиняные фигурки в круге света, на сломанного ангела и вола с щербинами, чувствуя, как ползут вверх брови.
Я вскочил на ноги. Как такое возможно? Как такое может быть? Я судорожно оглядывался по сторонам, словно надеялся увидеть на стенах ответ, написанный огромными буквами, как тут…
Я замер.
Как тут – Бах!
Внутри, за бушующим, диким страхом, я ощутил то ли некую потребность, то ли желание, то ли нечто, по форме походящее на боль. Я с огромным усилием заставил себя сдвинуться с места, чтобы рвануть изо всех сил и догнать источник звука.
В небольшом коридоре слева я увидел маленькое окошко, ставни которого раскачивались в вечернем воздухе на петлях – Бах! Бах! Бах! – словно кто-то задел их, выскакивая наружу. Кто-то – или что-то – проник вместе со мной в церковь, следил и слушал, но не отвечал на мои крики.
Нервы сдали.
Я попятился. Шаг, два.
А потом развернулся и рванул прочь.
Рядом с парком есть один паб с бургерами, чучелами животных и памятными вещами Германа Мелвилла. В тот вечер я влетел в паб, надеясь, что не выгляжу как перепуганный шериф из вестерна, и немного расслабился, когда никто не обратил на меня внимания. Я незаметно прошаркал к бару на дрожащих ногах, все еще не полностью отойдя от потрясения. В заведении царило оживление, отчего мне стало намного спокойней: тут были и парочки на свидании, и несколько офисных работников, и даже взрослые, богатые псевдохипстеры, – в общем, обычный контингент.
В ярком свете ламп я изо всех сил старался выглядеть непринужденно, однако по взгляду бармена, стоящего у пивных кранов, и фрагментам бледных, измученных лиц, плавающих в зеркале за рядами спиртного, я понял, что притворяюсь из рук вон плохо. К счастью, лондонцы не задают лишних вопросов. Взяв выпивку, я сел за столик у окна, выходящего на темный парк и полную листьями улицу. Так я мог видеть всех, кто шел по дороге от церкви.
Но никого не было.
Прошла минута, две, три – улица пустовала. Ну естественно.
Я чувствовал себя глупо и оставил вопрос без ответа.
«Хватит, – сказал я себе и опрокинул стакан, заливая стыд за расшатанные нервы, из-за которых до сих пор сдавливало грудь. – Ты ведь понимаешь, что ведешь себя нелепо?»
Я понимал. И все же поднимал глаза всякий раз, когда дверь паба распахивалась.
И неважно, что человек, которого я ожидал увидеть, больше не мог входить в двери. «Он больше вообще никуда не захаживает, – подумал я, – не спит, не плачет, не пьет, не ходит в уборную и не подпевает песням на радио. Он не делает ничего. От него остались только кости и старые записи, конечное количество букв на конечном количестве страниц. Ничем большим он уже не станет. Точка. Конец».
Но я все равно поднимал глаза. Каждый раз.
«Ведешь себя глупо. Ты ведь и сам знаешь».
Чуть позже я достал из кармана письмо Эндрю, еще раз перечитал его записку и изучил полароидный снимок черной сферы.
– Не знаю, Эндрю, – тихо ответил я фото. – Чего сам не расскажешь?
Мой ответ Эндрю Блэку исчез в прорези почтового ящика. Подул ветер, закружились опавшие листья. Коричневые, желтые, оранжевые, красные, коричневые, бурые, желтые, коричневые, оранжевые, золотые, красные, зеленые.
По пути домой я думал об отце, о воле, ангеле и пустых яслях. Думал о пустых местах, которые я оставлял на полках книжных магазинов все эти годы, о пустом пространстве в гардеробе в нашей квартире, о всех пустующих ящиках и шкафчиках и отсутствующих в ванной мелочах Имоджен. Думал о кровати с камеры «Общежитие 2» и о том, как на другом конце света электронный демон заставил крошечный шарик из полистирола подниматься по крошечной винтовой лестнице.
Свернув на нашу улицу, я вспомнил, как поздно ночью потянулся со своей теплой половины кровати к другой и ощутил только ледяную простыню.
Учитывая время на получение, сортировку, доставку до ночного поезда, еще одну сортировку, а затем еще одну доставку до адресата, я прикинул, что мой ответ Блэку по поводу таинственной сферы – «Дорогой Эндрю! Понятия не имею. Что это?» – может попасть к нему уже на следующий день, но, скорее всего, прибудет только через два. Если бы по пути домой посчитал поточнее, то в итоге бы предположил, что Эндрю Блэк прочтет мои слова через минимум восемнадцать или максимум сорок четыре часа.
Дорога от почтового ящика до дома заняла всего десять минут.
Когда я открыл входную дверь, я увидел новое письмо от Эндрю Блэка на коврике у двери. Я вскрыл его и прочел первую строчку:
– А теперь, – продолжал он бодро, – вам небось интересно посмотреть нашу большую машину.
Впервые Эндрю Блэка я встретил одним холодным февральским утром чуть больше шести с половиной лет назад. Началось все очень похоже: со внезапно пришедшего письма. Я получил невзрачный белый конверт с аккуратно приклеенной на обратной стороне полоской скотча, – видимо, чтобы письмо случайно не открылось по пути. Я вскрыл конверт и вытащил записку. Сразу же взглянул на подпись, и мои глаза едва не полезли на лоб.
Эндрю Блэк – названый сын моего отца, человек, чья книга была повсюду, в то время как его самого никто не мог найти, – приглашал меня на свою лекцию по творческому письму в Университете Халла. «Я преподаю под именем Майк Мондеграсс, – небрежно добавил он в записке, – так что прошу вас подыграть. Эндрю Блэк».
Увидев имя, первое, что я подумал, – наверное, отец его надоумил.
Но секундой позже: «Это вряд ли, ведь отец мертв». На тот момент с его смерти прошло не так много времени, и я еще пытался смириться с этим фактом, только-только начал его принимать, будто знание паразитом проникло в мозг, но не успело там прочно закрепиться.
А тут еще и эта весточка от отцовского протеже.
– Что ж, – сказал я, уставившись на письмо. – Что ж.
«Qwerty-автомат» вышла из печати пару месяцев назад, но не имела большого успеха, так что при обычных обстоятельствах я бы с радостью бросил в сумку экземпляр своей книги, сел на поезд и отправился бы куда угодно, чтобы поговорить о тексте со всяким, кто готов слушать. Но письмо от Эндрю Блэка привычными обстоятельствами никак не назовешь, верно? Оно явно пришло неспроста.
Но почему Блэк решил со мной связаться?
Ему что, нужен был повод для разговора? Он хотел мне что-то сообщить? Попросить меня прочесть отрывок из своей по большей части неудачной книги смеха ради? Утвердиться за мой счет? Решил, раз Стэнли Куинн скончался, то для этого сойдет и его сын? Возможно, у Блэка и в мыслях ничего такого не было. В целом, возможно, он и вовсе не знал, что я являюсь сыном Стэнли Куинна. Маловероятно, но все же. Писателей часто приглашают на лекции, в этом нет ничего странного. Бывают же случайные совпадения, верно?
Верно.
И все же.
Глядя на письмо, я ощущал, как мною овладевает беспокойство, чувствовал надвигающийся час расплаты и понял, что не знать мне покоя, пока я не встречусь с Эндрю Блэком лицом к лицу и не посмотрю ему в глаза.
Эндрю Блэк.
Эндрю, мать его, Блэк.
– Что ж, – снова сказал я.
В тот же день я принял приглашение ответным письмом.
Когда я подъехал к университету на такси, Эндрю Блэк сидел на низкой стене перед административным зданием. Тогда я не знал, что это он, просто мое внимание привлек человек на стене, и я не сводил с него глаз, пока платил за проезд и ждал, когда водитель выпишет квитанцию.
Странный худой мужчина, с острыми коленями, крупным носом и выдающимся кадыком прижимался к стене, как паук. Жилистый, с густыми и на вид жесткими черными свисающими волосами, доходящими до плеч. Он полностью погрузился в чтение книги в мягкой обложке; только левое колено дергалось вверх-вниз, как поршень, – и холод ему, судя по всему, был совсем нипочем, хотя мимо сновали в зимних пальто студенты, выдыхая клубы пара.
Он не взглянул на меня, когда я вышел из такси, а когда я начинал подниматься по лестнице, ведущей к входу и стойке администратора, он слегка приподнял книгу, чтобы перевернуть страницу, и я заметил обложку. «Qwerty-автомат».
Я замер.
– Надеюсь, вы на холоде не из-за меня.
Колено перестало дергаться, но он не поднял глаз. Я решил, что мужчина меня не услышал.
– Извините, – я спустился обратно по ступенькам. – Вы случайно не меня ждете?
Он опустил книгу и сверкнул глазами.
Яростный, резкий и неприкрыто-недоверчивый взгляд застал меня врасплох. Я не знал, как ответить, и затянувшееся молчание только сильнее его возмутило. Он выставил ладонь, как бы говоря: «Ну и?»
– Я Томас Куинн. Я приехал на лекцию по творческому письму.
Его выражение словно говорило «Эврика!» и «Наконец-то!».
– Откуда мне знать, вас ли я жду, если не знаю, кто вы? Да, я на холоде из-за вас. Какой был второй вопрос?
– Вы уже ответили. Я два раза его повторил.
– Два раза повторили.
– Ну, не дословно, но да.
Он опустил взгляд на мой роман, аккуратно загнул уголок прочитанной страницы.
«Понятно, – подумал я. – Вот значит как».
– Спасибо, что вышли встретить, – сказал я, стараясь не показать своих эмоций.
– Итак, – ответил он, обращаясь не столько ко мне, сколько к большому зданию из красного кирпича неподалеку.
Затем длинное жилистое плечо качнулось вперед, раскрылась ладонь.
– Эндрю.
– Том.
– Итак, – повторил он. – У нас еще есть время до твоего звездного часа. Можем выпить, если хочешь.
Я пил кофе с Эндрю Блэком в маленьком подземном университетском кафе с пластиковыми стульями и яркими лампочками. Говорил он мало, а то, что выдавал в промежутках между долгими, мучительно долгими паузами, относилось в основном к неодушевленным предметам и звучало скорее как утверждение, чем ответ на мои реплики. «На поезде ехать скучно», – говорил он пустому стулу слева; «Если невкусно, то не стоит допивать», – а это уже чашке в моей руке. На эти скупые высказывания достаточно было отвечать редкими «угу» или «ага» в знак согласия, но я все-таки старался хоть чуть-чуть, но поддерживать диалог. Однако инициатива-то шла от него; ему нужна была эта встреча. Хотя так и неясно, для чего. Но я не собирался его тормошить и расспрашивать, просто сидел и ждал, попивая кофе.
За столиком в другом конце зала сидела молодая блондинка и что-то деловито печатала на мобильном, так и не притронувшись к своему напитку. Я понаблюдал за ней, потом перевел взгляд на баристу и смотрел, как она приготовила три чашки кофе, два чая и кофе, затем чай и кофе с сырным сэндвичем. Затем следил, как появившийся мужчина в рабочем комбинезоне по одной разгружал коробки с поддонов на тележке.
Наконец я не выдержал.
Спросил, пишет ли он что-нибудь в настоящий момент, – да, пишет. Как долго преподает? Уже несколько месяцев. Нравится ли ему? Вполне. Он все продолжал водить пальцем по обложке «Qwerty-автомата», и я, не стерпев, осведомился, что он думает о моей книге.
Он перестал ерзать.
– Что я думаю?
– Да. Ну… Как тебе?
Блэк озадаченно взглянул на меня, затем на книгу. Перевернул ее, прочитал аннотацию, словно хотел узнать содержание, хоть уже осилил около двух третей романа. Затем поднял голову и снова одарил колким взглядом, в котором я увидел раздражение, недоверие, а еще, как мне показалось, намек на отчаяние.
Отчаяние?
И понял: я что-то упустил. Не понял причин, приведших к нашей встрече, или же причин поведения Блэка. Но что конкретно – без понятия.
С растущим беспокойством я наблюдал, как он снова перевернул книгу. Открыл обложку и быстро просмотрел несколько первых страниц. Снова принялся листать все дальше и дальше, пока не добрался до страницы с загнутым уголком. Осторожно развернул маленький бумажный треугольник, разгладил его большим пальцем и уставился на страницу.
Прошли секунды. Еще несколько. Примерно через минуту я понял, что Блэк не собирался отвечать на мой вопрос. Он читал.
– Ты очень странный, – сказал я, не в силах скрыть раздражение в голосе.
– Я просто прямолинеен, – ответил он, обращаясь к странице.
– Это да, но… Ладно. Ты пригласил меня, чтобы я выступил на лекции, и я…
– Ты спросил, что я думаю о книге. Как я могу ответить, если еще ее не закончил?
– Ну а пока какие впечатления?
– О чем ты?
– Тебе понравилось то, что ты уже прочел?
– Пойму, когда доберусь до конца.
Он отлистнул страницы назад.
– Хороша ли первая строка? Откуда мне знать? Как я узнаю, гениальна ли эта первая строчка или худшая из всех когда-либо написанных, пока не прочитаю книгу полностью?
– Она тебе понравилась?
– Какое это имеет значение? Послушай… Хочешь знать, что я думаю об этом предложении? О созданном мире в целом? Можно ли было как-то лучше прописать вот этот намек на будущие события? Или вот, – он нашел страницу и постучал по ней пальцем, – хорошо ли работает раскрытие интриги в этом моменте? Откуда мне знать?
– Господи, – сказал я. – Это роман, а не двигатель.
– А что, если не двигатель?
Меня переклинило. Я собирался возразить, потребовать объяснить, что он
Мы смотрели друг на друга.
Блэк в последний раз пролистнул страницы «Qwerty-автомата», затем опустил его на стол между нами.
– Вот что я думаю, – тихо сказал он, глядя на книгу.
Я отпил глоток кофе. Мы закрыли тему.
Студенты потихоньку заполняли стоящие кругом неподалеку от стадиона пластиковые стулья, потому что Блэк, по-видимому, не любил торчать в аудитории. Все кутались в шарфы, натягивали перчатки и шапки.
Я копался в сумке, которая лежала на соседнем стуле, в поисках своего экземпляра «Qwerty-автомата», как вдруг рядом раздалось:
– Привет.
Я поднял голову. Голосом оказалась студентка из кафе; ее светлые волосы так ослепительно сияли на зимнем солнце, что я сощурился.
– Эм, привет.
– Не занято?
– Нет, нет – я переложил сумку себе на колени. – Прошу.
– Спасибо.
Она опустилась на сиденье, и мы наблюдали, как Эндрю Блэк обходит дальнюю часть круга, раздавая скрепленные листы формата А4.
– Мистер Мондеграсс, – сказала она, не сводя глаз с Эндрю.
– Ага.
– Как попили кофе?
Я вскинул брови.
Она засмеялась.
– Зато на лекцию бесплатно попал. Повезло.
Она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ. Неловкая тишина не заканчивалась.
«Скажи что-нибудь, Куинн».
– Между необходимостью платить и возможностью получать плату – огромная разница, – сказал я.
«Вот это ты выдал, конечно», – пронеслась мысль.
– Согласна.
– Это…
– Из «Моби Дика», я знаю.
Я кивнул:
– Неплохая книга.
«Неплохая книга»?
Все это время я рылся в сумке в поисках книги, и, наконец, нашел ее. Когда я поднял глаза, Блэк внезапно оказался рядом, вручил нам несколько скрепленных страниц, а потом пошел дальше. Девушка несколько секунд наблюдала, как он движется по кругу, затем протянула мне руку.
– Имоджен.
– То…
– Томас Куинн, – кивнула она. – Я знаю вас. Вы – первоклассный молодой писатель, блестящий новеллист-дебютант и сын легендарного доктора Стэнли.
Хотел бы я увидеть свое выражение.
– Я экстрасенс, – усмехнулась она, а потом указала пальцем на мои колени. – А еще все это написано на обложке вашей книги.
Началась лекция. Одна из студенток зачитывала свою историю, в то время как группа отслеживала текст по выданным распечаткам. Мне было очень жаль девушку. Судя по всему, писала она по опыту, но явно исходящие от нее печаль и одиночество совершенно не отражались текстом; он вышел поверхностным, пустым и мертвым.
Как только чтение закончилось, началось неловкое обсуждение. Вклад Блэка сводился к нескольким «ясно», парочке «судя по всему, да» и особенно жестокому: «Ну, если вы так считаете…». Студентка сломалась под тяжестью последнего комментария и громким неровным голосом выпалила, что понимает: история неидеальна, но у нее «не вышло убедительно выразить чувства и облечь их в слова».
Блэк, на удивление, не сгрубил и не проигнорировал это заявление. Вместо этого он ненадолго задумался, а потом сказал:
– Слова, как и атомы, по большей части пусты.
Атомы, для справки, на девяносто девять целых девять биллионов девять миллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять процента состоят из пустого пространства, материального в них – только крошечные ядра и вращающиеся вокруг электроны. Далее Эндрю Блэк объяснил группе, что, по аналогии, большинство букв сами по себе несут бесконечно мало значения, но при объединении – когда электроны-согласные притягиваются к протонным гласным в ядре, иногда даже изменяя свое звучание, – они создают материю, слова.
– Слово – это атом разума, – подытожил он.
«Надо это записать», – подумал я.
Однако Блэк не ограничился атомами. Распалившись, он перешел к уровню молекулярных предложений, затем дальше и дальше, все выше и выше, к абзацам, страницам, главам, вплоть до большой орбитальной кривой сюжета и линиям персонажей, вращающихся вокруг центральной темы, а затем, наконец, нарисовал нам идеально изолированную систему – вселенную в переплете. Печатную книгу.
Вся речь заняла около пяти минут, и когда он закончил, я улыбался до ушей. Честно говоря, я был так восхищен, пришел в такой восторг от его безумной дотошности, что на мгновение забыл про книги-двигатели, названых сыновей и грядущей расплате, которой так страшился. Я не испытывал ничего, кроме восхищения, и думал: каким же надо обладать умом, чтобы сформулировать такую стройную теорию? Но потом увидел, как Эндрю Блэк поправил складки на брюках, дабы те шли идеально ровно, и осознал, что этот человек никогда в жизни никаких теорий не формулировал.
Я повернулся к Имоджен; она выгнула бровь, словно говорила: «Вот это речь, да?» – и в то же время: «Добро пожаловать в сумасшедший дом».
Я смотрел на нее, гадая, что же, черт возьми, только что произошло.
Когда я наконец сел в обратный поезд в Лондон тем вечером, я принял решение забыть прошедший день. Я свою часть выполнил: явился на встречу, поучаствовал в лекции. Для чего все это затевалось – не моя проблема. Я познакомился с Эндрю Блэком, как и обещал, взглянул ему в глаза – и хватит. Можно было оставить Блэка, его слова-атомы, книги-двигатели и всё тому подобное там, на севере, позади.
Но я не смог.
Вопросительный знак маленьким чернильным рыболовным крючком зацепился за разум, и как бы я ни старался, я не мог освободиться. Весь путь домой я раз за разом прокручивал события дня и непонятные ответы и заявления Эндрю Блэка в поисках единственного, общего
Сначала я предположил, что у Блэка хроническая непереносимость незаконченности. На какое-то время догадка казалась мне верной: разочарование в самом начале встречи было вызвано тем, что я не дал ему полной информации, необходимой для ответа, а затем, в кафе, я спросил, понравилась ли ему моя книга, и он не смог ответить, потому что не прочел ее до конца. В принципе, идея законченности вполне вязалась с вопросом «а что, если не двигатель?», хоть и с натяжкой: ведь незаконченные, несобранные двигатели не будут работать, не так ли? И разве желание увидеться со мной после смерти отца не говорит о некой потребности законченности, катарсиса? Но как тогда насчет «слово – это атом разума»? «Вселенная в переплете» из его монолога на лекции тоже не противоречила моей теории, но вот все предшествующее про орбиты, материю, молекулы, протоны и нейтроны… Это все не только про законченность, но и сложноструктурность: движущиеся части, гармоничные системы – все это очень похоже на техническое описание двигателя. И его эта педантичная, неловкая манера разговора – от нее ведь тоже веет чем-то
Я откинулся на спинку стула, шумно выдохнул, и только тогда осознал, что, наконец, расслабился. Законченность – не совсем верный ответ. А какой верный, я понятия не имел.
Я долго смотрел в окно поезда, наблюдая, как сумерки опускаются на широкие пустые поля. Мимо проносились маленькие городки, ряды желтых мерцающих уличных фонарей, окна гостиных и спален, запечатлевшие, словно фотоснимки, моменты жизни жильцов. Я купил кофе. Поискал зарядник для садящегося телефона, но когда вывалил все содержимое сумки на сиденье рядом и внимательно все прошерстил, пришел к выводу, что забыл его в утреннем поезде. В итоге прижался лбом к стеклу, закрыл глаза и погрузился в вибрации поезда, проникающие глубоко в череп.
Я заснул, проснулся, снова задремал.
Поезд пронесся мимо соснового леса, деревья стояли длинными идеальными рядами. Из-под полуопущенных век я наблюдал за линией стволов и темными промежутками между ними. И тут меня осенило.
Фишкой Эндрю Блэка была не законченность, а
Я встрепенулся.
Механизмы, атомы, орбиты, двигатели, потребность в полном и четком вопросе, чтобы дать полный и исчерпывающий ответ, даже эти чертовы складки на брюках – все это указывало на какую-то хроническую зависимость или маниакальную потребность в
Я осознал, что улыбаюсь, думая: «Порядок. Вот оно. Вот и ответ».
Более того, я понял, что могу проверить свою теорию.
«Когда поезд прибудет на Кингс-Кросс, – подумал я, – отправлюсь прямиком в привокзальный книжный магазин. Если я прав насчет Блэка, то его роман станет доказательством».
Так и получилось. Его книга подтвердила мою догадку.
Несмотря на объем, «Двигатель Купидона» – это экономичное чудо, изящный, прекрасно сбалансированный агрегат, в котором каждый момент, каждый поворот, каждый намек находится ровно на своем месте. От первого до последнего слова, от первой до последней сцены шестеренки книги вращаются, создавая то, что инспектор Кливер называет «ходом причинно-следственной связи».
Я просидел за книгой до поздней ночи; она напомнила мне не что иное, как викторианскую механическую модель Солнечной системы со множеством латунных планет и лун, которые с безупречной точностью вращаются вокруг полированного Солнца. Конечно, образ этот зародился еще во время моего пребывания в северной части Англии – все эти разговоры про атомы и орбиты, роман как механизм, – и я не мог от него избавиться. «Двигатель Купидона» больше, чем любая другая книга в моей жизни, была похожа на механизм, причем сложный и прекрасно сконструированный.
Никогда не читал ничего подобного.
В самом начале «Двигателя Купидона» мы встречаемся с высоким взъерошенным мужчиной в белой фетровой шляпе и мятом льняном костюме. Он стоит, прислонившись к дверному проему, весь в крови. Его зовут Морис Амбер, но мы пока этого не знаем. В правой руке он держит окровавленный нож, а к левому уху прижимает телефонную трубку.
– Полиция, – бормочет он. – Вам лучше кого-нибудь сюда прислать.
Вот такое у этой детективной истории начало: мы встречаем персонажа на месте преступления с орудием убийства в руках, так что имеем серьезные основания полагать, что он только что зарезал человека до смерти и именно он впоследствии окажется убийцей.
Получается, никакой это не детектив: интриги-то нет. Однако дело в том, что нас вводят в заблуждение собственные ожидания: мы считаем, что разгадали только что начатую книгу. «Так, раз это детективная история, – думаем мы, – значит, обязательно будет какой-то поворот. Это обманка. Я не дурак, я знаю: этот парень точно невиновен».
Вот так и начинаем симпатизировать Морису Амберу.
Очаровательному, располагающему к себе и невероятно убедительному Морису Амберу. Он способен превратить любой смехотворный бред в логичный и разумный аргумент, любую невероятную историю – в чистую истину. Амбер не образец морали и чести, скорее, он милый пройдоха, неуклюжий Хан Соло в поношенном костюме. Мы понимаем: он не ангел, но он нам нравится, и мы только рады верить, что он, знаете ли, не такой уж и плохой человек.
Сложно понять, что на самом деле происходит на первых страницах, трудно осознать, как умело нас разыгрывают. На первый взгляд кажется, что Блэк стремится сделать жизнь Амбера ужасно тяжелой, вплоть до того, что дает ему интересное прошлое: сначала он был сценическим фокусником, а затем стал проповедником. Задумайтесь:
Очень смелый, изящно исполненный и прекрасно оформленный гамбит для начала книги. Амбер трансформирует сомнительное прошлое в аргумент, с помощью которого ему удается завоевать не только доверие полиции, но и доверие читателя, поскольку мы воспринимаем его историю через призму ожиданий от жанра и знаем, что в детективах нельзя верить очевидному. И это только первый из целой череды трюков, иллюзий и психологических манипуляций, направленных на то, чтобы жертвы уловок Амбера – как книжные, так и реальные – оставались в его власти. До самого конца его контроль не ослабевает, а сложность уловок только возрастает по мере углубления в текст.
Морис Амбер – высокий, красивый мужчина, с взъерошенными волосами, крепким рукопожатием и кривой улыбкой. В гардеробе у него висят несколько дорогих, слегка поношенных костюмов; а еще он никогда не выходит из дома без оставшейся со сценических времен старой белой фетровой шляпы с подпалинами и выгоревшим полукругом на козырьке. В начале книги Амбер объясняет, что это его счастливая шляпа: в молодости он по глупости решил провернуть на сцене опасный трюк, и если бы не шляпа, то точно бы лишился зрения, так что с тех пор он ее почти и не снимает. Немного позже он признается, что есть еще одна причина: шляпой он оправдывает постоянный слабый запах дыма, но на самом деле тот остается от манильских сигар, которые Амбер давно пытается бросить курить. Есть третье, совершенно другое объяснение, которое мы встречаем в середине романа. К этому моменту инспектор Максвелл Кливер – наш следователь и герой – понимает, что серия убийств, за одно из которых как раз таки и арестовали Амбера на первых страницах, была частью крупного подпольного заговора. Несмотря на то что это доказывает невиновность Амбера, Кливер снова вызывает его в участок на допрос. Амбер едет в полицейской машине с сочувствующим ему Дэном Вейберном (офицером, проводившим в первой главе арест, и неохотным напарником Кливера), и только они въезжают на парковку у вокзала, как ни с того ни с сего Амбер делает заявление, от которого все холодеет внутри. Дэн расспрашивает Амбера о самых опасных фокусах, и тот признается, что его верную белую шляпу подпортил вовсе не неудавшийся фокус, а священный огонь от неопалимого куста, рядом с которым он получал священные наказы от Бога.
Мы потрясены – не только осознанием того, как сильно полюбили Амбера и как быстро встали на его сторону, но и мгновенным желанием проигнорировать или рационализировать его заявление, дабы мы могли по-прежнему любить его и быть на его стороне. И когда его серьезное выражение лица меняется, мы испытываем огромное облегчение.
– Я шучу, Дэн, – улыбается он, дружески похлопывая офицера по плечу. (И нас как будто бы тоже, судя по ощущениям от этой фразы.)
Вейберн смеется, мы смеемся, и повествование идет дальше. Но что-то изменилось. В нас снова пробудилось сомнение. Роман начался с вопроса «А точно ли он виноват?», который потихоньку сменился другим: «А точно ли он невиновен?» С этого момента «Двигатель Купидона» полностью углубляется в раскрытие тайн псевдозаговора, накопившихся за первую половину, разоблачению десятка фокусов, лжи, дьявольски хитрых уловок и обманов. Пока мы, к своему потрясению, не оказываемся там, откуда начали: Морис Амбер – хладнокровный убийца; он несомненно виновен.
Вот так вот. Казалось бы, можно на этом и закончить. Наш герой-детектив, инспектор Кливер, распутывает сложный сюжет и раскрывает дело, так что, получается, история подошла к концу, – но нет. Благодаря невероятной силе убеждения Амбер снова вступает в игру: в самый последний момент он сбегает из-под стражи. Надо отметить: этого не должно было произойти. Это побег, который должен положить конец всем побегам. Амбер словно проворачивает фокус с освобождением из закрытого ящика – только выбирается он на этот раз из традиционной структуры детективной истории, избегает неизбежного «разоблачения на последней странице», которое случается со всеми детективными злодеями с самого зарождения жанра. В итоге история заканчивается лишь благодаря невероятно жестокому поступку со стороны нашего героя в дополнительной главе. В результате бездействия инспектора Кливера Морис Амбер получает ранение в горло от оторвавшегося стального троса и навсегда лишается своего сильнейшего оружия – слов. Вся последняя страница книги отведена на тщетные попытки Амбера заговорить, пока он истекает кровью на полу склада; «Двигатель Купидона» оканчивается искаженными стонами без капли смысла.
На этом моменте вы, возможно, зададитесь вопросом: «Как, черт возьми, такой зажатый и неуклюжий человек, как Эндрю Блэк, мог создать такого очаровательного и харизматичного персонажа, как Морис Амбер?»
Видите ли, все романы обманчивы, даже самые незамысловатые.
Очень часто романы – как и, в принципе, многое в жизни – оказываются не так просты, как кажется на первый взгляд. Когда вы читаете «Властелина колец», вы не видите Фродо, не слышите слова Гэндальфа. Вам кажется, что видите, но это иллюзия. В реальности вы всего лишь видите перед собой ряды темных символов на белой поверхности, а слышите и вовсе ровным счетом ничего. Вы также чувствуете, что время в тексте идет. Еще одна иллюзия. В романах нет времени. Потому что энтропия одинакова что на первой странице, что на последней. Например, если персонаж разбивает дорогую вазу на семьдесят восьмой странице, то на семьдесят седьмой она всегда будет цела, и вы можете вернуться на эту страницу в любое время. Страница семьдесят семь сосуществует со страницей семьдесят восемь. Они обе всегда доступны. Понятное дело, после семьдесят восьмой страницы вы, скорее всего, пойдете дальше, на семьдесят девятую, потому что так читаются книги – движение всегда на восток, – но если вдруг вернетесь, чтобы перечитать отрывок, то будьте уверены: ваза будет целой и невредимой на первых семидесяти семи страницах книги. Вам только
И вот что любопытно – отчасти это ответит на вопрос, как Эндрю Блэк смог создать Мориса Амбера, – отрывок, на прочтение которого читателю требуется десять минут, автор может писать десять часов, десять недель или даже десять лет.
Понимаю. Все относительно.
Становится тревожно на душе, когда об этом задумываешься.
Тревожно, потому что, читая роман, вы проглатываете годы писательской жизни за считаные часы. А еще потому, что я понимаю: читатели вообще не в курсе этого временно`го несоответствия. Для читателя все происходит следующим образом: слова ведут вас по странице в определенном темпе – быстром, неторопливом, гнетуще-медленном, – и создается ощущение, будто автор рядом, будто вы вместе то крадетесь, то несетесь сломя голову, то останавливаетесь, чтобы перевести дух. Но ощущение обманчиво. Все происходит совсем не так. Истина такова: мне потребовалось сорок восемь минут, чтобы написать отрывок, который начинается со слов «Становится тревожно» и заканчивается здесь; сорок восемь минут, чтобы построить петляющую дорожку со спусками и подъемами. Проработать, утрамбовать и выровнять покрытие, сделать все возможное, чтобы вы не споткнулись и не упали по пути. А сколько потребовалось времени вам, чтобы прочесть этот кусок и дойти до конца этого предложения?
Автор задает темп, в котором должен путешествовать читатель, но сам писатель двигается в
Таким образом, время – это секретный ингредиент, который позволяет социально неловким авторам с непростым характером создавать персонажей, подобных Морису Амберу, и искусно преподносить результат, на который ушла хренова туча времени.
Возвращаясь к «Двигателю Купидона»: раз уж мы говорим о главном злодее, нельзя не упомянуть и главного героя.
Кливер – необычный персонаж. Он никому не нравится. Ни коллегам, ни своей семье, ни – по крайней мере, поначалу – читателю. Невысокий лысый человек в тускло-сером костюме; неприветливый педант, зацикленный на правилах и инструкциях. Все должно быть на своих местах, происходить в нужное время, без всяких сюрпризов, исключений и оправданий. Ему чужды любезности, у него нет воображения, он ничему не удивляется. Естественно, благодаря этому он единственный, кто способен видеть Мориса Амбера насквозь. Поначалу именно поэтому он нам и неприятен: Амбер обладает притягательной индивидуальностью, а Кливер… Кливер в некотором роде засранец. Но постепенно все меняется.
Я удивился, какой сильной симпатией я проникся к Максвеллу Кливеру во второй половине романа, тем более что сам детектив очень мало что для этого делает. Кливер не переживает то, что голливудские сценаристы называют эмоциональной эволюцией персонажа; читателю не дается никаких объяснений, никакой предыстории, которая хоть как-то могла бы оправдать персонажа. Максвелл Кливер не вписывается в мир, да и не горит желанием этого делать. Несмотря на унылый, неприятный характер, Максвелл Кливер ведет себя так, будто у него есть четкий моральный компас; он поступает так, как считает правильным; всегда честен, несмотря ни на что, и постоянно приходит в ужас от праздности человечества в целом. У него есть работа, дом, жена. И на этом все. Кливер – белый лист, и тот факт, что невысокий, лысый, упрямый персонаж, который
Латунные планеты вращаются, проходят мимо друг друга, механизмы шумят. Книга ведет вас туда, куда ей нужно, и это великолепно.
Я просидел до десяти утра, читая роман Блэка. Прекрасная книга, хвалят ее не зря, это уж точно. А еще «Двигатель Купидона» подтвердил некоторые ранее выдвинутые мною предположения. Порядок, порядок и еще раз порядок. Я поймал себя на том, что углубляюсь в текст, просеиваю его, как археолог в поисках форм, отпечатков, признаков литья, мазков кисти – в общем, любых следов, оставленных создателем древнего артефакта.
Прототипом Кливера, несомненно, являлся сам Блэк. На первый взгляд, через него Блэк выражал свое отношение к миру («Я такой, какой есть, и мне плевать, нравлюсь я вам или нет»), но стоило присмотреться повнимательнее, и становилось ясно, что Максвелл Кливер – в том числе и предпринятая автором попытка самооправдания и самоодобрения. Ведь по итогу Макс Кливер – герой истории. В конце он выходит победителем благодаря тому, какой он есть, а не вопреки.
«Так что сознательно или нет, – думал я, – но Эндрю Блэк хочет понравиться людям».
Но как насчет Мориса Амбера? Еще один, более сложный автопортрет, как я решил. Амбер – это противоположность Блэка, словно одна из скульптур Рэйчел Уайтрид, в которой все пустые места – все то, чем не является автор, – заполнили парижским гипсом. Блэк написал свое зеркальное отражение – персонажа, олицетворяющего все, что отрицал в себе Эндрю, все, что он ненавидел; монстра, воплощающего его темную сторону.
«И когда это понимаешь, – написал я в своем дневнике, – сразу становится понятно, как страхи автора отразились в положительных качествах персонажа. Возьмем, к примеру, силу убеждения Амбера: легко догадаться, что форма, из которой его отлили, – глубокое чувство бессилия Блэка; вот что помогло ему создать такого убедительного злодея».
Ух.
Иногда мне прямо-таки самодовольства не занимать.
Есть еще один момент, о котором стоит упомянуть, прежде чем двинемся дальше. Я сказал, что Максвелл Кливер – холодный и непробиваемый персонаж, но это не совсем правда. В книге есть две очень короткие сцены с участием Максвелла и его жены Олив. Сценки короткие, простые и домашние. Если почти во всем романе Кливер для нас – запертый ящик, то в этих сценах он приоткрывается. Беседы за обеденным столом – в них как раз и появляется Олив – это единственные сцены, которые не привносят ничего нового в основной сюжет. В них Олив Кливер описывается как красивая темноволосая женщина с таинственным змеевидным шрамом на щеке. Она также страдает амнезией; ее самое первое воспоминание – как однажды ночью она случайно сталкивается с Кливером. «Понятно, – думаем мы, – видимо, автор намекает, что раскроет эту историю в следующих книгах».
Во всяком случае, так подумал я. Каждая движущаяся латунная планета в искусной викторианской модели Солнечной системы имеет свой путь и свою цель, и я считал, что знаю, для чего предназначены эти два небольших отрывка. Две крошечные луны, неподвижно стоящие в задней части механизма; они никуда не идут и вообще ничего не делают.
Тогда я не обратил на них внимания. А стоило.
Как вы, наверное, уже поняли, я стал немного одержим романом Блэка. Наша встреча и его престранное поведение произвели на меня такое огромное впечатление, что я, похоже, подхватил детективную лихорадку.
Детективная лихорадка. Как-то я мягко выразился.
А правда вот в чем: мой странный и таинственный не-брат, названый духовный сын доктора Стэнли Куинна, занял все мои мысли. Чего мне хотелось – и, возможно, даже больше всего остального, – так это разгадать Блэка с помощью его книги, раскрыть его, как детективы раскрывают загадочные преступления. Казалось, тогда я почувствую удовлетворение, получу определенную власть, укреплю свое положение в семейной иерархии – пусть не в реальности, но хотя бы в собственных мыслях. Теперь, когда все это вспоминаю, то понимаю, что очень уж мое поведение походило на поведение ребенка, который сильно воодушевился, выучив пару названий динозавров.
Итак, я потратил уйму времени и энергии, ища в «Двигателе Купидона» подсказки и проскользнувшее в текст личное, выстраивал подробные теории об авторе. Однако через неделю поиски зашли в тупик. Как только Амбер, пробулькав, испустил дух на последней странице, не осталось ни букв, ни слов – ничего, что можно было исследовать и анализировать. Да и не буду скрывать, на тот момент я начал осознавать, что мое увлечение становится слегка нездоровым, так что поставил «Двигатель Купидона» обратно на полку и оставил встречу с Блэком в прошлом.
Через три дня мне пришла посылка.
Я разорвал упаковку – внутри находился экземпляр «Qwerty-автомата». Слова на титульном листе гласили:
А далее – масса примечаний и правок, втиснутых меж печатных строк. Почти каждое поле было до отказа забито крошечными буквами, чередой сносок и советами о том, как лучше дополнить или переписать то или иное предложение. Несколько страниц оказались полностью перечеркнутыми или забракованными без каких-либо объяснений. Например, вся одиннадцатая глава; комментарием к ней было только обведенное кружочком и дважды подчеркнутое слово «НЕТ». На заднем форзаце Блэк подытожил основные недостатки моей работы в виде маркированного списка и написал: «Надеюсь, советы окажутся полезными. Если хочешь более детальный разбор – буду в Лондоне на следующей неделе».
Книга с глухим стуком упала на пол; я пнул ее, она отлетела в коридор и юркнула под шкаф для обуви, как испуганная мышь. Я влетел в рабочий кабинет, набросал длинное и яростное письмо Блэку, но потом решил гневно высказать ему все в лицо. Смяв первое письмо, я написал другое:
Затем сунул письмо в конверт и сразу же его отправил.
Было страшно снова брать в руки «Qwerty-автомат», но я хотел еще позлиться, поэтому несколько часов спустя достал книгу из-под шкафа и начал читать. И это сработало. Вы не представляете, как сильно я желал, чтобы все заметки Блэка оказались бесполезными, чтобы он вообще не понял мой роман. Но все советы были совершенно уместными. Он детально проанализировал текст, разобрал его на части и собрал снова, сделав его лучше, намного лучше.
И за это я его ненавидел.
В течение следующих сорока с лишним часов я только и делал, что читал и перечитывал его претензии, репетировал, что при встрече отвечу этому самодовольному ублюдку на каждую. Однако чем дольше я сидел над комментариями, тем больше понимал, какую услугу мне оказал Блэк, и что при встрече стоит запихнуть ярость куда подальше и кое-что ему сказать. Поэтому придя в пятницу на встречу в паб, я заставил себя произнести то самое кое-что, прежде чем ляпну что-нибудь еще.
– Спасибо.
– Ага, – отозвался Блэк. – Я не… Дочитал твою книгу. Так что вот.
Он полез в сумку, достал пару книг и протянул мне. «Тысячеликий герой» Джозефа Кэмпбелла и «Путешествие писателя» Кристофера Воглера.
– Советую почитать, – добавил Блэк. – Улучшишь навыки.
Я уставился на книги. Сказал: «Черт» – и купил нам по пиву.
В последующие месяцы Эндрю все чаще приезжал в Лондон, чтобы обсуждать с издательством последующее сотрудничество, и если случалось, что одному из нас нужно было с кем-то поговорить – о писательстве, издательствах или жизни в целом – то кроме как друг на друга нам было не на кого опереться.
И вот таким трудным, окольным путем, незаметно для нас обоих, мы стали… не друзьями, нет, – но определенно сблизились. Похоже, смерть создает собственную гравитацию. Этакая черная дыра, которая способна утянуть человека куда угодно против его воли. Правда, Эндрю никогда не говорил со мной о моем отце, о том, как стал его помощником, или откуда взялась та цитата на обложке «Купидона». Эту тему мы не поднимали – такое вот негласное правило было у наших посиделок. Ведь «сблизиться» не значит «соприкоснуться», а между «двигаться вместе по орбите» и «столкнуться» – огромная разница.
Охотней Блэк обсуждал собственных родителей и детство. Нет, наверное, «охотно» и «обсуждать» – не самые подходящие слова. Всякий раз, когда в дело вступал алкоголь – а чаще всего это случалось после его встреч с издательством, – его прорывало, словно глубоко внутри открывался клапан, и все воспоминания, которые хранились под очень высоким давлением, вылетали наружу.
Эндрю Блэк родился в семье Урсулы Мари Блэк и Ньюхолла Энтони Блэка в мае 1979 года. Его раннее детство прошло счастливо: он был окружен заботой, любовью и поддержкой. Блэк был от природы сообразительным ребенком, и у него быстро развилась любовь к языку, во многом благодаря стараниям и заразительному энтузиазму матери. Урсула Блэк была дочерью профессора истории и выпускницей факультета лингвистики. Она читала с малых лет, так что сразу же познакомила маленького сына с миром литературы; сначала с книгами с удобными для ребенка картонными страницами, затем с книгами-игрушками, затем со сказками на ночь, затем с книгами, которые надо читать вместе, затем с книгами, в путешествие по которым можно отправиться и одному.
Детский пальчик следовал по бесчисленным словам и предложениям, преодолевая километры по великим римским дорогам текста, пересекая новые миры и неизведанные моря, словно миниатюрный розовый Колумб, местами замирая и спотыкаясь, пробираясь сквозь густые джунгли из труднопроизносимых сочетаний звуков, но никогда не останавливаясь, шагал вперед, буква за буквой, слово за словом, предложение за предложением, страница за страницей – и так целыми днями, которые малыш проводил, сидя рядом с матерью за столом.
К двум с половиной годам Эндрю знал все буквы родного алфавита (наряду с полудюжиной других, которые в разные годы случайно пробирались в пантеон) и мог нарисовать каждую из них неуверенным, корявым почерком. Взрослые удивлялись, слушая его краткие рассказы про историю букв: потому что – по просьбе сына – Урсула начала читать ему книги и эссе из собственной коллекции и адаптировала тексты так, чтобы они были интересны любознательному карапузу. Получалось, что помимо «Цыпленка Цыпы» и «Трех слепых мышек» Эндрю слушал истории про Могучую букву А, которая когда-то была огромным свирепым быком, которого обманом заставили перевернуться на спину, и его рога застряли в грязи; помимо историй про мистера Щекотку, Дюймовочку и Гулливера маленький Эндрю Блэк знал все о пропавшей в 19 веке длинной S и непослушной, жадной букве C, которая украла целый мешок звуков у других букв и не вернула по сей день.
К восьми годам Эндрю вместе с Урсулой выработали привычку читать вместе – лежа на диване во время долгих школьных каникул или же ужиная в тишине вместе с книгами в мягких обложках.
Ньюхолл Блэк часто задерживался допоздна, поэтому телевизор не включался до тех пор, пока он не заходил в дом в половине восьмого, не скидывал ботинки, не вытягивал вонючие ноги и не начинал смотреть «Улицу Коронации».
По рассказам Эндрю об отце у меня сложилось впечатление, что дом они делили не с человеком, а настоящим гризли. Нет, они не боялись его, как дикого медведя; скорее, он был похож на некое природное явление, и повседневное взаимодействие с ним было довольно рутинным: покормить, не мешать его образу жизни, по возможности держаться на приличной дистанции и уважать его территорию. Медведь Ньюхолл попросту
Мир Эндрю вращался вокруг матери.
Она легко придумывала истории букв, превращая азбуку в сборник рассказов. Язык был ее страстью. Происхождение и трансформация букв, слов и синтаксиса завораживали ее так же, как и происхождение и эволюция историй. Урсула владела полудюжиной языков – живых и мертвых – и применяла свои знания, разбирая плохие переводы или исковерканные транскрипции старых текстов; иногда она даже получала за это деньги, когда ее нанимали музеи и университеты, но чаще она занималась этой работой просто потому, что ей нравилось.
Когда Урсуле было едва за двадцать, она зарабатывала на жизнь, посещая церкви в разных уголках страны, где читала лекции о ключевых библейских стихах и историю их переводов. Большой популярностью пользовались выступления про глубокие смыслы, утерянные аллюзии и скрытые детали, которые можно выявить с помощью лингвистических раскопок, тянущихся вплоть до греческого оригинала. Урсула знала свою целевую аудиторию, и ей хватало здравого смысла затрагивать в беседе только язык канонических книг, однако ее интересы простирались далеко за пределы проповедей и деяний, встречающихся в каждом переводе Библии, и тянулись к утерянным, фрагментарным, отсутствующим, самым ранним из древнейших прототекстов. Ее интересы шли еще дальше, в сферу апокрифического, еретического, в глубокую черную дыру в египетской пустыне, найденную в 1945 году, где на самом дне был похоронен человек с необычным именем Мухаммед Али. Но об этом в другой раз. Пока все, что нам нужно знать, – это то, что Урсула зарабатывала на жизнь, рассказывая христианским общинам об их священной книге, причем очень осторожно, стараясь не сказать ничего такого, что могло бы вызвать возмущение.
Одной холодной октябрьской ночью, когда на автостоянке кружились опавшие листья, Урсула, возвращаясь после особенно удачной лекции в церкви Святого Креста в Эштон-Андер-Лайн близ Манчестера, встретила Ньюхолла Блэка. Вскоре пара обнаружила, что у них есть один общий специфический интерес, так что они разом поладили и проводили бесчисленные часы за разговорами в убогом маленьком церковном зале с облупившимися стенами цвета магнолии, забывая про остывающий чай и бесплатное печенье. Они разговаривали до тех пор, пока настоятельнице не надоедало демонстративно смотреть на часы и она не начинала выключать свет. О чем же они разговаривали, спросите вы? Что ж, как выяснилось, и Ньюхолла, и Урсулу очень увлекал один давно утерянный библейский текст, известный как Источник «Q», или, проще говоря, «Q».
Впервые существование «Q» предположили еще в 1801 году, а в 1838 году Христиан Герман Вайссе выдвинул более обоснованную и убедительную теорию, которая впоследствии стала известна как «Гипотеза двух источников». На сегодняшний день она входит в обязательную программу изучения четырех канонических Евангелий.
У этих четырех Евангелий – от Матфея, Марка, Луки и Иоанна – есть одна интересная особенность: то, как они между собой перекликаются. Например, Евангелие от Иоанна довольно уникально. У Иоанна нет Нагорной проповеди, он редко говорит о Царствии Небесном, а второе пришествие не упоминает вообще. У него есть Фома – все такой же неверующий, – а еще Нафанаил, которого попросту нет в других Евангелиях. У Иоанна Иисус не говорит притчами, но совершает множество чудес, не описанных в трех других книгах, и гораздо более открыто заявляет о своей собственной божественной сути. Только в Евангелии от Иоанна мы встречаем знаменитое «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Этот стих чаще всего толкуется как доказательство того, что Иисус является не только Сыном Божьим, но и божественным Словом, Логосом – это греческий философский термин, обозначающий всеобщий закон и порядок
Таким образом, Евангелие от Иоанна стоит особняком: около девяноста процентов написанного им не встречается больше нигде. В свою очередь, Евангелия от Матфея, Марка и Луки, известные под общим названием «синоптические евангелия», имеют более близкие родственные связи. Я говорю «родственные», потому что гипотеза о двух источниках изучает генеалогическую связь этих текстов. Принято считать, что Евангелие от Иоанна – самое позднее, написанное где-то в 90-110 годах н. э., в то время как Евангелия от Матфея и Луки создавались в 80–85 годах н. э., а Евангелие от Марка – самое раннее, оно появилось в 65–70 годах н. э.
Суть гипотезы о двух источниках такова: раз три синоптических повествования тесно связаны, раз они имеют идентичные строки и стихи, то два ранних Евангелия – от Матфея и Луки – скорее всего заимствовали большую часть материала непосредственно из более древнего Евангелия от Марка. И вот мы подходим к самому интересному. У Матфея и Луки есть общий материал, которого нет у Марка. Из чего следует, что существовал еще один источник для Матфея и Луки – утерянное Евангелие, известное как Источник «Q» или просто «Q».
Считается, что «Q» был написан не в традиционной повествовательной форме; скорее, это было собрание высказываний Иисуса.
Перефразировали, дабы избежать неясностей? Иисус прослезился.
Авторы Евангелий от Матфея и Луки заимствовали части из «Q», но изменили их, исказили язык; а переписчики, видимо, думали так: копирование рукописи – работа долгая и кропотливая; да и основная суть «Q» все равно сохранилась в Евангелиях от Матфея и Луки, так что нет смысла делать еще больше копий «Q». Таким образом, сам текст Q – потенциально самое древнее из Евангелий, наиболее точно воссоздающее подлинные, истинные слова реального, исторического Иисуса Христа, кем бы он ни был, – утерян.
Ну и как Урсула могла устоять? Как ей мог не понравиться Ньюхолл Блэк и его интерес к «Q»? До встречи с ним у Урсулы на личном фронте было затишье, а обеспокоенные таким положением вещей родственники только подливали масла в огонь. При первой встрече Ньюхолл поразил ее приземленностью; он был уверен и решителен в словах и действиях. Ньюхолл же считал Урсулу невероятным, бестелесным, непостижимым существом; созданием из света и потоков мыслей – такими, по его мнению, были ангелы. Сначала они как-то не задумывались, что наличие общего интереса, даже такого необычного, как Источник «Q», – еще не показатель совместимости, а потом стало слишком поздно.
Свадьба состоялась через три месяца после знакомства.
Ньюхолл Блэк был христианином и убежденным библеистом. Не сказать, что он не имел воображения, – вообще, все религиозные люди, которых я когда-либо встречал, обладали фантазией, – и его очень увлекала история и непостижимые тайны Библии; но настоящей страстью была божественная истина. Для Урсулы «Q» являлся пазлом, недостающим фрагментом великого культурного повествования. Ньюхолл считал «Q» словом, наиболее близким к истинному слову Господнему.
Вскоре они осознали ошибку и поняли, что общий интерес – на самом деле мираж, точка случайного совпадения совершенно разных миров, но к тому времени Эндрю Блэк уже рос в Урсуле, а браки в те времена были намного прочнее, чем сейчас. Они старались изо всех сил.
Шли годы, привлекательные и интересные черты Ньюхолла затерлись, и он, как это случается, огрубел и опростел. С понедельника по пятницу – работа, вечером – телевизор, в воскресенье – поход в церковь, и на этом все. Ньюхолл очень любил семью, но часто чувствовал себя чужаком в их тихом книжном мире. За это он, бывало, срывался на родных, хоть и сам этого не осознавал. В целом, жизнь семьи Блэков не была идеальной, но и ужасной ее назвать нельзя.
Пока однажды в конце января Урсула Блэк выехала со стоянки местного супермаркета, свернула на небольшую проселочную дорогу, а затем надавила на педаль тормоза, чтобы остановиться на светофоре. На протяжении шести лет каждую неделю Урсула совершала эту поездку и выполняла один и тот же простой маневр сотни раз. Но в тот день все было по-другому. На тормозном проводе образовалась крошечная дырочка, так что, когда Урсула нажала на педаль, машина не остановилась. Небесно-голубая «Ауди-80» выехала на перекресток и оказалась на пути рубинового грузовика «Лейланд ДАФ 95», несшегося на перегретых тормозах по крутой дороге Пеннин-А из Шеффилда. Мощный удар пришелся на пассажирскую сторону, и автомобиль Урсулы Блэк отбросило с дороги в черный бурлящий ручей, идущий от водостока старой мельницы. Медицинское заключение – смерть на месте происшествия.
Эндрю Блэку было девять лет.
Когда тетя Элси, соседка, пришла забрать его из школы вместо матери, он показал ей новый экземпляр «Железного гиганта» из школьной библиотеки и начал пересказывать сюжет книги, но затем замолчал, уставился на опухшие глаза женщины и поинтересовался, не резала ли она лук.
Наступили темные и беспомощные времена. Ньюхолл Блэк превратился в пустую оболочку, а Эндрю почувствовал, как под ногами разверзлась глубокая темная дыра. Только объятия соседей и навещавших его бабушки и дедушки – объятия, из которых отпускали слишком рано, которые заканчивались слишком быстро, за которыми всегда следовало
Захмелевший Эндрю рассказал мне все это во время одной из наших встреч; история меня сильно потрясла и запомнилась на долгие годы.
Эндрю Блэк все бежал и бежал от дыры, пытался прикрыть ее решеткой из логики, организации и порядка, и чем сложнее была та решетка, тем лучше. Всю жизнь он искал твердой почвы, дабы избежать смертельного падения.
Я начинаю понимать – возможно, слишком поздно, – что никогда и не прекращал попыток разгадать Эндрю Блэка и относился к нему так же, как к его книгам: обращал внимание на каждую деталь и интуитивно понимал, что ничто не попало в текст случайно. Спроси вы меня лет шесть назад, почему я так делал, то я бы, вероятно, смолчал про отца и ответил, что такой вот у меня тик, продукт ассоциативных установок в мозгу. Я знаю, что в романе Эндрю Блэка все, что сначала кажется мимолетным или несущественным, в конечном счете оказывается важным, по мере того как раскрывается часовой механизм сюжета, как все идет из пункта А в пункт Б, затем в В, а после – в Г, и поэтому ловлю себя на том, что ищу ту же закономерность в реальной жизни. «Этакий сбой на линии, – сказал бы я, – неисправность проводов, вызванная тем, как мы осмысливаем мир через призму повествования. Так уж мы устроены, понимаете? Мы – безнадежно упрямые создатели историй; мы упорядочиваем шум и хаос жизни, раскладываем его по полочкам, отбираем, сортируем, просеиваем, распределяем, контекстуализируем и трансформируем его в четкий список причинно-следственных сюжетных событий. Такова наша природа. Ничего не поделаешь, и даже если иногда в процессе время от времени происходит сбой, если в результате появляется ряд странных, ложных ассоциаций вокруг такого человека, как Эндрю Блэк, то не стоит обращать на это никакого внимания».
Если бы вы задали мне тот же вопрос прямо сейчас… Что ж. Я бы сказал, что мозг намного умнее, чем считает сознание, и что я, возможно, просто ждал все эти годы, зная, что вот-вот произойдет нечто важное.
Густо устилавшие землю желтые и красные листья радостно шептались между собой… Как будто они пробовали свои силы, как будто готовились к чему-то…
Учитывая время на получение, сортировку, доставку до ночного поезда, еще одну сортировку, а затем еще одну доставку до адресата, я прикинул, что мой ответ Блэку по поводу таинственной сферы – «Дорогой Эндрю! Понятия не имею. Что это?» – может попасть к нему уже на следующий день, но, скорее всего, прибудет только через два. Если бы по пути домой посчитал поточнее, то в итоге бы предположил, что Эндрю Блэк прочтет мои слова через минимум восемнадцать или максимум сорок четыре часа.
Дорога от почтового ящика до дома заняла всего десять минут.
Когда я открыл входную дверь, я увидел новое письмо от Эндрю Блэка на коврике у двери. Я вскрыл его и прочел первую строчку:
Сказать, что я оторопел, – ничего не сказать, хотя «оторопел» – не совсем то слово. Я обомлел, растерялся. Потерял почву под ногами. Не уверен, что могу объяснить ощущение, но представьте, что вы вдруг оказались посреди океана; вокруг – ни намека на сушу, и все попытки понять, где право, а где лево, становятся попросту бесполезными и бессмысленными. Представьте бездонную глубину под ногами и бескрайний купол неба над головой; представьте далекий горизонт, окружающий непрерывным кольцом со всех сторон, – и больше ничего.
Я почувствовал прилив адреналина, биение пульса в горле. Кажется, я ошеломленно рассмеялся – выдал «Ха!».
Я отправил Блэку письмо десять минут назад и уже получил ответ.
Естественно, все было совсем не так.
Через несколько секунд парадокс разрешился сам собой.
«Я рад, что ты спросил». Это сарказм. Блэк не дождался ответа на предыдущее письмо. Вот и все. Его первое письмо пролежало в квартире Дэнни Грейсон сколько? Две недели, три? Возможно, его расстроило мое молчание, и тогда он написал еще одно письмо с присущими ему любезностью и дипломатичностью. Почтовые штемпели подтвердили мою теорию.
Просто совпадение. Просто совпадение, и ничего более.
Пульс замедлился, я упал на диван в гостиной и, выровняв дыхание, принялся читать записку Блэка. После «Я рад, что ты спросил» он оставил пустое место, словно одаривал меня многозначительным молчаливым взглядом, а после…
На этом письмо заканчивалось.
И я не имел ни малейшего представления, что все это значит.
Я снова перечитал записку, на этот раз уже спокойнее и внимательнее. Теперь было ясно, что писалась она в спешке, во всех пробелах и подчеркиваниях сквозило четкое нетерпение.
«Он хочет ответа, – подумал я. – Он злится, потому что до сих пор не получил от меня ответа. Он злится, потому что… О боже, я понял. Он злится, потому что напуган». Да, я чувствовал, что прав; вот что пытался сказать мне тон письма. «Он злился, потому что ему страшно, или потому что нужна помощь, но он никогда не попросит прямо, поэтому использует любую возможность – все лучшие уловки, – чтобы заставить меня выйти на связь».
Очень в стиле Эндрю Блэка.
Но чего он боится? Почему ему нужна помощь?
Я понятия не имел. Я начал бездумно засовывать письмо обратно в конверт. Спустя пару секунд я понял, что тот не идет, и, пошарив пальцем внутри, обнаружил причину – маленькую, потемневшую газетную вырезку размером с альбом для марок.
Я вытащил бумажку, развернул ее и начал читать размазанный текст:
Под статьей я увидел черное, аккуратно написанное рукой Эндрю слово:
Я вскочил с дивана и уселся за рабочий стол. Свернул окно с пустой кроватью Имоджен и открыл новое, чтобы найти новость. Но отыскал лишь разные вариации присланной мне вырезки.
Издательство «Барнс и Нобл» случайно изменило текст «Мидлмарч», пара человек заметили и решили, что это забавно. Вот и все.
«Все борешься с ветряными мельницами, Эндрю», – подумал я. Но паника в груди не стихала. «Началось».
Я вбил в поиск слова «роман» и «двигатель», но не нашел ничего даже отдаленно полезного.
Я закрыл браузер.
Встал из-за стола.
Прошелся по комнате.
Положил письмо Блэка и вырезку обратно в конверт, а конверт – на каминную полку. Я уставился в темноту за окном, на листья, кружащиеся в желтом свете фонаря. Где-то там, в глубоком, чернильно-черном пространстве за домами в конце дороги, старая церковь высилась над кронами деревьев и уходила в безлунные сумерки. Я взглянул на телефон: лампочка автоответчика не горела и не мигала.
Я снова опустился на стул, нашел сайт с онлайн-Библией и функцией поиска по книгам и принялся печатать.
Я пролистал результаты.
– Хм.
Прокрутил страницу вверх.
Снова прошелся по результатам, на этот раз внимательнее.
Повторил поиск.
Заменил «Вифлеем» на «хлев».
Еще раз.
И еще раз – уже на другом сайте.
Я откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и уставился в экран.
– Вот тебе на.
Позвольте задать вопрос. В традиционном рождественском вертепе есть вол и ангел, а еще осел, пастухи, волхвы, один или два ягненка, Мария, Иосиф и младенец Иисус в яслях. Все верно?
Верно, ведь все это знают.
Только вот из всех четырех Евангелий лишь у Матфея и Луки есть истории о рождении Иисуса, и они совершенно разные. У Луки Иисуса в хлеву навещают только пастухи, у Матфея – только волхвы. Получается, знакомый нам всем рождественский вертеп, который выставляют во всех церквях, витринах магазинов и домах и который берется в основу рождественского спектакля, разыгрываемого младшеклассниками каждый год, – это сплав, смешение двух разных версий. Но и это еще не все; после смешения финальная история обзавелась тремя дополнительными персонажами, – персонажами, которые не присутствовали при рождении Христа
Присутствие осла объяснить можно. Хоть он и не упоминается конкретно в Евангелии от Матфея или Луки, вполне логично, что в хлеву постоялого двора, куда постоянно захаживают путешественники, есть ослы. Ожидаемо, что они должны быть где-то на фоне. Возможно, вы также помните, что в рождественских песнях и спектаклях у этого маленького ослика есть важная задача: именно он привозит беременную Марию в Вифлеем. Опять же, ни в Евангелии от Луки, ни в Евангелии от Матфея его роль не упоминается, но если подумать, то вынужденные уехать из дома на несколько дней женщина на поздних сроках беременности и мужчина вряд ли отправятся в путь пешком, и если в дороге им придется спать в хлеву, то они, вероятно, заведут с собой внутрь и животное, на котором ехали.
А вот присутствие ангела в хлеву – это прямое искажение повествования, хотя тут тоже все понятно. У Луки ангел является пастухам в полях, а вот к Марии и Иисусу не приходит. Но почему бы и не добавить ангела к ансамблю в хлеву?
Легче ведь собрать всех рождественских персонажей в одном месте, рассказать всю историю одной сценкой, одним кадром. Получается, мы имеем дело с еще одним обоснованным – по большому счету – дополнением.
Остается только вол. И тут дело принимает странный оборот. Вола нигде нет.
Его нет у Матфея. Нет и у Луки.
Согласно Библии, при рождении Христа никакой вол не присутствует.
Даже если задуматься – а с чего ему там быть? Откуда в хлеву в Вифлееме – хлеву при постоялом дворе – вол? Зачем кому-то его там держать? Мы воспринимаем рождественскую сценку с точки зрения современности, а потому не можем понять проблемы. Ведь когда мы слышим «хлев», мы думаем «ферма», но рождение Иисуса происходит не на ферме и вол вписывается в рождественский вертеп так же, как и комбайн, припаркованный на стоянке отеля. Он попросту неуместен. Вол никак не связан с рождением Христа, и, в отличие от осла, его присутствие необоснованно. Отсюда вопрос: раз это существо ни разу не упоминается ни в в одном описывающем момент рождения Иисуса источнике, почему в каждом рождественском вертепе именно вол сидит на заднем плане и спокойно наблюдает за происходящим?
Прекрасный, светловолосый ангел стоял на потрепанной старой коробке на кофейном столике в гостиной. Под ним – кучка разномастных волхвов и пастухов с обожанием и удивлением смотрела в никуда. На полу лежала коробочка в форме яслей, рядом с моей кружкой «Я ♥ Кофе» стоял ослик, все еще частично в упаковочной бумаге, на диване – примерно в пятнадцати сантиметрах от моей головы – бок о бок приютились вол и лупа.
Я распаковал старый рождественский вертеп, доставшийся Имоджен от бабушки, смахнул многолетнюю пыль и извлек фигурки, чтобы детально рассмотреть вола и ангела. Для этого я даже принес большую старую лупу, которую моя тетя использовала для чтения. Не знаю, что намеревался найти, но в итоге ничего не обнаружид. Ни одной зацепки.
Я бы сказал: «В этом и загвоздка», но понимаете… Чтобы разобраться в этом вопросе, мне нужно было, во-первых, признать: то, что я услышал – не плод моего воображения; а во-вторых, слепо во многое поверить, а я не знал, готов ли. Слишком уж высока вероятность того, что автоответчик передал бессмыслицу – пару оборванных слов; слишком уж высока вероятность того, что они просто остались у меня в памяти, и когда я увидел на полу старой церкви странную инсталляцию, то неосознанно подогнал ее под ситуацию, трансформировал в некое откровение. Или приступ бреда, тут уже как посмотреть. К тому же меня до смерти перепугал мгновенный ответ Блэка, пока я не осознал, что ничего сверхъестественного не случилось; а призраки и послания из
И все же:
Вол стал настолько привычным второстепенным персонажем в детских пьесах, рождественских открытках, вертепах и адвент-календарях, что все позабыли его маленький секрет: он – свободный радикал, исключение, белая ворона.
Откуда он взялся?
Я понятия не имел.
После такого долгого, странного дня я чувствовал себя измотанным и подавленным, а потому открыл на айпаде наше свадебное видео, поставил его на повтор и вывел изображение на телевизор, чтобы смотреть до утра. Я часто так делал. Временами от прямой трансляции пустой кровати Имоджен на меня накатывало одиночество, а наша кровать становилась слишком холодной – тогда я включал свадебное видео и засыпал под него на диване. Мне нравилось на нее смотреть. Нравилось закрывать глаза и засыпать под ее голос и смех. Это помогало, хоть и вгоняло в печальную меланхолию.
Тишину квартиры прервал невероятно громкий звонок.
Я подскочил, отчего фигурки вертепа разлетелись по сторонам, и рванул к телефону.
– Алло?
– Прием, Юстон.
Я громко выдохнул.
– Прием, Орел-1. Ты сейчас в сугробе.
– Что?
Свадьбу мы сыграли в Озерном крае глубокой зимой. На Имоджен было алое платье с золотыми вкраплениями, и когда мы вышли на улицу для свадебной фотосессии, она казалась живым, полыхающим костром на фоне снега и голых черных деревьев. Я смотрел на экран телевизора, наблюдая, как моя подогретая шампанским и джин-тоником жена кружилась, хихикала и смеялась, утопая по щиколотку в снегу. Ало-золотая Имоджен выглядела самой счастливой женщиной в мире.
– Ау? – сказала Имоджен из телефона.
– Да, извини, – опомнился я. – Завис на минутку. Смотрю видео с нашей свадьбы.
– Правда? Как мило. Уже было мое падение?
– Какое из?
– Ха-ха.
– Еще нет, но скоро.
– Мы фотографируемся, да?
– Ага.
– Мне было охренеть как холодно.
Ало-золотая Имоджен в телевизоре остановилась, а затем наклонилась к Клэр, подружке невесты, и что-то прошептала. Они обе разразились смехом.
– Туфли тот день не пережили, – продолжила Имоджен из телефона. – Я хотела их оставить и еще поносить потом. Такие планы строила.
Я перевел сонный взгляд с телевизора на экран компьютера. Неубранная кровать Имоджен в кадре камеры «Общежитие 2» пустовала; ее тоже нигде не было видно.
– А ты чего звонишь?
– Серьезно? Так, ясно.
– Нет, я не это имел в виду. Я очень рад. Просто…
– Просто что?
– Я думал…
– Мы только что вернулись. Ты утром объявил себя абстрактным, вот я и решила тебя проведать, спросить, выходил ты на улицу или нет.
– Да, выходил. Виделся с Софи.
– Отлично. Как поживает прекрасная и восхитительная мисс Алмондс?
– У нее все хорошо. У нее все прекрасно и восхитительно.
– Ясно.
– Послушай, – сказал я. – У меня был очень странный день.
– Ладно, извини, поняла. Будем прощаться?
– Нет. Погоди. Я… У меня был очень странный день. Не в плане, что я всякого надумал. Произошло кое-что странное.
В телевизоре ало-золотая Имоджен с румянцем на щеках прислонилась к замерзшему дереву и, улыбаясь и смеясь, подшучивала над присевшим на корточки фотографом.
– Что произошло? Ты в порядке?
– Да, да, – уверил я. – Я получил письмо от Эндрю. Точнее, два письма.
– Чего он хочет?
– Не знаю. Думаю, у него неприятности.
– Он так сказал?
– Нет. Он ведь никогда ничего прямо не говорит. Письма очень… своеобразные. В утреннем была фотография, а в дневном он спрашивал, что делают книги.
– Не ввязывайся.
– Почему?
– Погоди секунду.
– Что?
– Прости, отвлекли. Не надо в это лезть, в общем.
– Погоди, – прервал я. – Ты сейчас…
Ало-золотая Имоджен споткнулась, вскинула руки и упала спиной в снег. Я засмеялся.
– …делаешь снежного ангела.
– И тебе не надоедает каждый раз это смотреть?
– Никогда не надоест.
– Я серьезно. Не связывайся с Эндрю.
– А еще…
– Том.
– Нет, послушай. Есть еще кое-что. Я думаю, это правда странно, и мне нужно с кем-то поделиться.
Имоджен из телефона выдержала паузу.
– Продолжай.
– Отлично. Итак…
«Давай все до последней детали», – сказал я себе.
– Ты знала, что в Библии в хлеву никогда не было вола и ангела? При рождении Иисуса, я имею в виду. Там вообще нет упоминания о воле, но во всех рождественских декорациях и пьесах всегда есть огромный вол.
– Ага.
– Странно, не находишь?
– Разве?
– Конечно странно.
– Хм. Ну, может, чуть-чуть.
– Это очень странно.
– «Не бойтесь, молвил он, когда объял их жуткий страх». Мне всегда эти строчки странными казались.
– Серьезно? – задумался я – Это ведь рождественская песенка про пастухов.
– Думаю, в Библии тоже что-то подобное есть. С чего пастухам бояться ангела? Нет, я понимаю, если бы я увидела, как ко мне с небес спускается парень с крыльями, я бы…
– Занервничала.
– Вот-вот. Но почему именно «объял их жуткий страх»? Словно они там до смерти перепугались. Странная рождественская история выходит. А она ведь самая главная. Ангелы – они ведь на стороне добра, да? Ангелы хорошие. Пушистые крылья, нимб из мишуры. Я однажды ангела в пьесе играла…
– А тетя Эйлин сделала тебе очень скверный нимб.
– …и всю пьесу мне пришлось поддерживать его рукой. Знаю, я тебе это каждый год рассказываю.
– Мне нравится, что ты каждый год мне это рассказываешь. Прямо-таки наша рождественская традиция.
– Ой, да ну тебя.
– Я серьезно.
– Да-да, конечно.
На пару секунд повисла тишина.
– Я когда-нибудь тебе говорил, что в детстве молился ангелам?
– Нет, не помню такого.
– Я тогда совсем маленькой был. Бабуля часто говорила: «Обратись к младенцу Иисусу и его ангелам», но я не верил, что младенец Иисус может как-то помочь – все-таки он младенец, – так что молился ангелам.
– Они отвечали на твои молитвы?
– А ты как думаешь?
– Не знаю. А что ты просил?
– Я… – Я сделал паузу. – Чтобы мама вернулась. И все были живы.
Снова тишина.
– Имоджен?
– Мне жаль.
– Не бери в голову.
– Иногда я думаю о том, каково тебе пришлось в детстве, и у меня прямо сердце разрывается.
– Да ладно тебе, все нормально. Я… Я просто сказал, о чем молился.
– Угу.
– Ну, может, еще велосипед просил.
– Ха! И что? Получил?
– Да.
– Ну вот и хорошо.
– Ага.
Мы помолчали.
– А ведь дьявол был когда-то ангелом, – произнесла Имоджен.
– Вот кому-кому, а дьяволу я точно никогда не молился.
– Да, но… Он ведь тем и знаменит, что дает людям все, что они просят.
– Хммм. Я бы сказала «дает, но с оговорками». Помнится, что-то там было про цену. А велосипед мне, кстати, подарили…
Внезапное движение на камере «Общежитие 2» привлекло мое внимание. В кадр вошла Имоджен, завернутая в полотенце, с влажными волосами, зачесанными назад.
– Ау? Ты тут?
– Да, извини. Тебя вот увидел.
– А, да?
– Ага. Думаю, сейчас число зрителей начнет расти.
Имоджен рассмеялась, но через несколько мгновений количество зрителей и правда подскочило.
«О, Интернет», – подумал я.
На экране моя жена открыла ящик комода и достала нижнее белье.
– Ладно, о чем мы.
– Погоди, – сказал я.
– Что я делаю?
Имоджен продела ноги в трусы и потянула их вверх, переминаясь с ноги на ногу, чтобы засунуть их под полотенце. Количество зрителей неуклонно росло.
– Показываешь секс-шоу в прямом эфире.
– Ха. Тогда это худшее секс-шоу в мире. Если тебе нравится, то ты слишком долго был один.
– Я и правда слишком долго один.
Слова просто вырвались. Валун честности упал прямо посреди разговора. Ни дать ни взять астероид, убивающий динозавров.
Повисла тишина.
Я смотрел, как Имоджен натянула джинсы, затем сбросила полотенце. Я уставился на ее обнаженную спину, на лопатки, двигающиеся под кожей. Она чуть повернулась, и я успел заметить изгиб груди, но затем он скрылся в чашке бюстгальтера, и Имоджен, отставив локти, потянулась к застежке.
Ало-золотая Имоджен появилась на экране телевизора позади танцующих подружек невесты; она держала бокал с шампанским, прислонившись к барной стойке и разговаривая с кем-то, чьего имени я не помню, – кажется, с одним из ее двоюродных братьев. Она вытянула руку и сделала широкий жест, словно описывала пейзаж – море, или, может быть, ландшафт или еще что. По правде говоря, я понятия не имел что. Вроде наша свадьба, мы оба там, в здании, вместе смеемся и разговариваем, однако…
– Извини. Это не камень в твой огород, – сказал я тишине. – Просто… Само вырвалось. Я скучаю.
– Чувствую себя ужасно…
Я хотел сказать: «Тогда возвращайся», но сдержался.
– Не стоит.
– Хуже всего то, что большую часть времени я не чувствую… Я не всегда так себя чувствую. То есть я уже привыкла…
– Ага.
– И когда я это понимаю, мне еще хуже становится.
– Я не хочу, чтобы ты себя корила. Нам сейчас тяжело. Мы знали, что будет трудно…
– Я люблю тебя, ты это знаешь. Но раз я приехала сюда, то надо работать.
– Я понимаю.
– Если я буду постоянно разрываться… Это будет… Ну…
– Я понимаю.
– Аж отвращение от своих слов берет.
– Все хорошо, – сказал я, но прозвучало неискренне.
Некоторое время мы молчали. Имоджен вернулась на экран компьютера с массивным спутниковым телефоном.
«Смотри, – подумал я. – Эта женщина собирается позвонить мужу, потому что ей не все равно и она беспокоится о том, как прошел его день. Будь добр к ней, потому что ты ее любишь, и потому что она хороший человек, и потому что она очень старается, и потому что она очень, очень далеко».
– Не стоит себя упрекать, – сказал я уже с большей уверенностью. – Не хочу, чтобы тебе было плохо. И я тебя ни в чем не виню, честно.
– Спасибо.
– Честно.
– Спасибо. Но мне от этого не легче.
Имоджен из душа набрала номер и стала ждать ответа. Она улыбнулась и одними губами произнесла: «Прием, Юстон».
– Я так понимаю, тебя там объял жуткий страх.
Имоджен рассмеялась.
– Да, так и есть.
– А ты не позволяй. Скажи: «А ну, пошел отсюда».
– И все-таки, как так вышло? Знаешь… Мне кажется, тут как со сказками братьев Гримм: какие-то элементы из древней, оригинальной версии, более страшной и жуткой, пробрались в новую. Я про песню об ангеле и пастухах, если что.
– Да, я понял.
– Хорошо.
В этот момент пузырек воспоминания вырвался из-под тины лет и всплыл на поверхность сознания.
– Кажется, только низшие чины ангелов выглядят как люди с крыльями.
– Чины? У ангелов есть чины?
– Да. Не помню, сколько точно, девять или двенадцать, но только парочка нижних рангов выглядят так, как обычно представляют ангелов люди.
– А остальные?
– Опять же, не особо помню, но очень странно. Они жуткие. С кучей рук, голов и крыльев. А, и сотней глаз, кажется.
– Серьезно?
– Да. И чем выше ранг, тем более жутко они выглядят. Первые чины самые странные. Геометрические фигуры, непонятные абстрактные формы внутри непонятных абстрактных форм. Одним словом, кошмар.
– «Не бойтесь, молвил он, когда объял их жуткий страх».
– Да, может, поэтому и жуткий страх. Значит, если это был один из высших…
– Спустился такой с неба гигантский стоглазый треугольник…
– Тогда понятно, почему у пастухов поджилки затряслись.
– Жуть.
– Да уж. Если и существовала какая-то оригинальная версия, то она явно была в стиле Лавкрафта.
Имоджен рассмеялась.
– В фильме «Реальная любовь» ребенок играл осьминога в рождественской пьесе.
– Вот видишь. Все сходится.
В кадре появился мужчина с парой бутылок пива в руках. Имоджен подняла голову и пробормотала «Минутку».
Он кивнул, ухмыльнулся и ушел.
– Тебя ждут? – спросил я.
– Что?
– К тебе парень с пивом приходил.
– Черт. Как время пролетело. Мы с ребятами договорились собраться в парке, чтобы немного выпить и обсудить… Неважно, избавлю тебя от деталей. Но, да, мне, наверное, уже пора…
– Хорошо, понял. Беги, пока они не разошлись.
– Нет.
– Да, – сказал я. – Выпей пива.
– Ладно. Я скоро тебе позвоню.
– Хорошо, люблю тебя.
– И я тебя люблю.
– Хорошенько повеселись.
– Хорошо. Пока.
– Пока.
– Пока.
– Пока.
Раздался ровный гудок.
Имоджен на экране продолжила разговаривать по телефону, но выглядела теперь напряженной, на взводе. Парень в кадре – это был Джонни. Гребаный Джонни. Я старался не думать о его глупой, слишком знакомой ухмылке и убеждал себя, что две бутылки пива в его руке – не одна, не четыре, не шесть, а две – абсолютно ничего не значили.
Я прошел на кухню и на секунду удивился – уже в третий раз за вечер, – какой она была чистой и опрятной. Я поставил чайник, стараясь не обращать внимания на кучу нераспечатанных уведомлений о задолженности на столешнице, и начал рыться в шкафу в поисках банки кофе.
Стоит отметить одну важную деталь. Даже когда на кухне воцарялся полнейший хаос, даже когда я, устав от него, затевал генеральную уборку, я никогда не трогал предмет на кухонной столешнице.
Кружку с надписью «Я ♥ Чай».
Кружку Имоджен.
В день отъезда она осторожно поставила кружку на столешницу.
– Оставляю ее здесь, – сказала она. – Не трогай ее.
Заметив мое замешательство, она добавила:
– Не двигай кружку. Когда утром будешь готовить кофе, представляй, что я тоже дома.
Я поцеловал ее.
– Нет, постой, – она попыталась выкрутиться из объятий и донести до меня мысль. – Я даже пакетик чая туда положила, видишь? Все приготовила. И когда я вернусь и зайду в квартиру, то смогу сразу налить себе чаю. Эта чашка – моя. Не забывай, хорошо?
После этого мы долго стояли, обнявшись.
– Люблю тебя, – сказала она мне в плечо.
– Я тоже тебя люблю. Как думаешь, как быстро я залью туда кипяток и испорчу твой план?
– Ха. Продержишься три дня максимум.
Я с большой осторожностью поставил «Я ♥ Кофе» рядом с пыльной «Я ♥ Чай». Как и всегда, я удостоверился, что моя кружка не коснулась кружки Имоджен и не сдвинула ее ни на миллиметр. Ничто и никто не трогал кружку «Я ♥ Чай» с тех пор, как моя жена поставила ее туда. Имоджен касалась кружки последней, и только Имоджен сможет вновь ее взять, когда вернется домой.
«Это чашка – моя».
Я заварил кофе.
Я продержался уже сто шестьдесят восемь дней.
Час спустя, около половины второго ночи, я сидел за компьютером, уставившись на полупустой документ под названием «КАПИТАН СКАРЛЕТТ СЦЕНАРИЙ», в то время как наше свадебное видео крутилось по телевизору в третий раз за ночь.
Ало-золотая Имоджен произносила тост.
– Я прочитала пару отрывков из второй книги, – сказала она.
Я не отводил взгляда от мигающего на экране курсора. Смотреть не было необходимости. Я видел запись так много раз, что без проблем мог воспроизвести ее в голове. Имоджен стоит за главным столом перед притихшими гостями, нервно поглаживая ножку бокала с шампанским. Останавливается, опускает взгляд на сидящего рядом в смокинге меня и улыбается. Имоджен счастлива, взволнована, возбуждена, немного пьяна и очень, очень мною гордится.
– Я прочитала пару отрывков из второй книги и хочу сказать, – теперь она обращалась непосредственно ко мне. – Не волнуйтесь, мы никого из вас не забудем, когда мой
Я поднимаю кружку и отпиваю остывший кофе.
Моя исключительная Имоджен. Снова вспомнилось, как вдохновил меня ее собственный проект, зародившийся через четыре года после свадьбы; как она упорно шла к его осуществлению, несмотря на трудности, за что я ею безумно гордился и восхищался. Но вместе с тем было еще кое-что. Чувство, похожее на холодный дождь, заливающий поля, на подземную реку, на пустые, уходящие вдаль рельсы.
«Исключительные люди не боятся вершить исключительные поступки», – пронеслось в голове.
Курсор на экране мигал, то появляясь, то исчезая:
Когда-то давно мы ярко горели. У нас был свой, тайный мир, мы были очень близки. Но со временем дистанция медленно увеличивалась, и только последний идиот мог этого не заметить. Если раньше Имоджен была только моей, теперь она принадлежала миру, распадалась, исчезала, остывала, отдавая себя по частям каждому из записанных на листике числу зрителей. Когда-то она была цельной, целым миром, она была рядом, но теперь…
«Я теряю ее, – подумал я. –
Курсор мерцал и мерцал, и только когда по столу застучали капли, я понял, что плачу.
Я встал, прошел на кухню.
Взглянул на стопку нераспечатанных уведомлений.
Из гостиной доносилась музыка – мы с Имоджен начинали наш первый танец.
Я начал вскрывать письма.
Письмо от приставов, повестка в суд. Письмо от приставов, письмо от приставов, штраф, повестка в суд. Обращение взыскания, материалы суда, взыскание имущества.
Боже мой.
Письмо от приставов, штраф, штраф, повестка в суд, письмо от приставов.
Боже, боже, боже.
Письмо от приставов, обращение взыскания, материалы суда, взыскание имущества.
Они собираются забрать наше имущество.
Они собираются отнять у нас все.
Я, пошатываясь, вернулся в гостиную.
Мы танцевали, крепко держась друг за друга, голова Имоджен покоилась на моей груди.
Я потеряю ее.
Из-за слез наши фигуры на экране превращались в расплывчатые, бесформенные цветные пятна.
Внутри я чувствовал абсолютную пустоту и бессилие, пока вокруг рушился мир.
Как тут…
Появились они.
Словно из ниоткуда. С настойчивым шелестом –
В сотый раз я вспомнил, как Эндрю Блэк негодовал по поводу издательства, заявившись ко мне домой после той самой встречи, что положила конец его карьере. В сотый раз я вспомнил, как Эндрю швырнул поданный мною стакан с водкой о стену; вспомнил капли на обоях, осколки стекла на коврике у двери.
Я поднял трубку и набрал номер.
В сотый раз я вспомнил, как Эндрю протянул мне холщовую сумку, и я мельком увидел, что внутри.
– Алло?
– Софи, он еще одну написал.
– Что?
– Это Том. Эндрю Блэк написал еще одну книгу.
Тишина.
– Софи?
– Ты уверен?
– Я видел ее.
Я мельком увидел, что внутри – толстая пачка исписанных белых листов. А на титульном листе – имя Блэка и название:
– Ты видел ее?
– Да.
Имоджен в телевизоре выглядела пьяной, ее шатало, и она схватилась за стул, чтобы не упасть.
Я перевел дыхание.
– Мне будет?.. Сможешь выбить мне что-то вроде комиссионных посредника?
На несколько секунд в трубке воцарилась тишина.
– Попробую узнать.
Слабые рассветные лучи, водянистые, как полуобезжиренное молоко, только начали просачиваться сквозь жалюзи в гостиную, когда меня разбудил шум с кухни.
Я вскочил с дивана, случайно наступив на одного из глиняных волхвов –
Один из буквенных магнитиков отвалился от дверцы холодильника, отчего листовки служб доставки и напоминания о встречах разлетелись по кафельному полу. Я собрал рекламки, и после продолжительных поисков нашел букву под кухонным столом – это была строчная зеленая пластиковая «я». Когда я попытался налепить все обратно, оказалось, что «я» больше не выдерживает целую кипу бумаг. Измученно вздохнув, я оставил стопку реклам на краю столешницы и прикрепил букву обратно на место. Она безжизненно упала на пол. Я поднял ее, вытер о футболку и попробовал еще раз, но произошло то же самое. По какой-то причине магнит потерял силу.
Когда я вернулся в гостиную и заметил пробивающиеся в комнату лучи рассвета, я, несмотря на невероятную усталость, приподнял жалюзи, просунул под них голову и взглянул на новый день.
И увидел его.
Он стоял, прислонившись к стене здания в конце улицы, и вокруг него танцевали осенние листья.
Казалось, он почувствовал, что на него смотрят, и повернул голову в мою сторону. Внутри у меня все похолодело.
Черты его лица терялись в голубоватом сумраке раннего утра и в глубокой тени от широкополой шляпы. Крошечный уголек ярко-оранжевого цвета вспыхнул в тени, и мгновение спустя огромное облако дыма вырвалось из-под полей, вихрями уносясь с ветром прочь.
Я смотрел на него, чувствуя, как он смотрит на меня в ответ.
Осознание невозможности происходящего терзало меня изнутри, пригвоздило к месту.
Я смотрел, как рука поднялась к полям печально известного, подпаленного белого фетрового головного убора, – медленным, едва заметным движением, полным расчета и ехидства, Морис Амбер прикоснулся к шляпе в знак приветствия.
Боже. Меня разбудил стук в дверь. Казалось, по голове били кувалдой. Я приподнялся на диване и, уставившись на пустую бутылку виски на полу, помассировал костяшками пальцев по вискам.
– Иду, иду. Господи.
Отыскав джинсы в куче вещей, я натянул их, а потом пальцами причесал волосы перед зеркалом на каминной полке.
Взглянул на время на телефоне. 11:23.
На экране компьютера зеленая Имоджен спала в размытом зеленом кадре камеры «Общежитие 2». Я не видел, как она заснула, хотя сам не ложился…
Внезапно я вспомнил человека в конце улицы.
Да чтоб тебя.
Осторожно приподняв самый край жалюзи в гостиной, я смог разглядеть человека, колотящего в дверь. Точнее, его спину. Я понятия не имел, кто он, но на нем не было костюма Мориса Амбера, да и на судебного пристава он не был похож – правда, я никогда с судебными приставами дел не имел, поэтому решил действовать осторожно.
– Кто там? – спросил я через отверстие для почты, встав перед дверью на колени.
На секунду повисла тишина, а затем пара голубых глаз опустилась до моего уровня.
– Вы что тут делаете? – спросили глаза.
– На вас смотрю.
– Понятно.
– И… пытаюсь понять, кто вы такой.
– Я к вам с деловым предложением.
– Мне неинтересно ваше предложение.
– Очень даже интересно.
– С чего вы взяли?
– Ну, начнем с того, что это ваша идея.
– Что?
– Разве вы не хотели узнать про комиссионные для посредника?
А-а-а, вот оно что.
– Демон Максвелла, – сказал я.
– Прошу прощения?
– Продолжение романа Эндрю Блэка.
Глаза дернулись и быстро взглянули по сторонам.
– Я буду очень благодарен, если вы откроете дверь, мистер Куинн.
Я отпер дверь.
Мужчина на пороге оказался под метр восемьдесят, спортивного телосложения. Резко очерченный нос сильно выделялся на узком лице, увенчанном темно-русыми, коротко подстриженными волосами в небрежной укладке. Казалось, он немного староват для такой прически – я бы дал ему лет тридцать девять, – но вкупе с широкой мальчишеской улыбкой и общей задорностью она выглядела вполне органично. На нем были элегантные белые кроссовки, темно-синие джинсы, светло-голубая рубашка и простой темно-серый пиджак; было видно, что одежда дорогая, но не вычурная. Он явно не хотел привлекать к себе слишком много внимания или заявлять о своей состоятельности.
– Майк Чесапик, – сказал мужчина, уверенно протягивая мне руку.
– Томас Куинн, – сказал я и пожал ее.
Рука была ледяной.
– Замечательно, – сказал Майк Чесапик.
Я провел его в гостиную и начал быстро собирать одеяла, тарелки и фигурки вертепа, со стыдом осознавая, что в комнате пахнет ровно так, как должно пахнуть в комнате, в которой последние двенадцать часов безвылазно находился и спал взрослый мужчина. Я подошел к окну, поднял жалюзи, отпер створку и широко распахнул его. Внутрь хлынули свет и холодный воздух.
– Боже, вы прямо-таки копия отца, – сказал Чесапик.
– Да, мне постоянно это говорят.
– Как у него дела? Давно с ним виделись?
Я замер, а потом обернулся и уставился на Майка. Тот смотрел на меня с искренним любопытством, но мне показалось, я заметил, как дернулся уголок его рта.
– Он умер. Семь лет назад.
Чесапик вскинул брови.
– О боже. Точно, он ведь… Точно. Простите, пожалуйста. Вы сможете меня простить? – он снова протянул мне руку. – Я серьезно. Пожалуйста, простите меня. Я законченный идиот.
– Бывает. – Я сдержанно пожал ему руку. – Так-то все книгоиздатели знают, что Стэнли Куинн мертв.
– Согласен, не знает только самый последний.
– Но… Ладно. – Его ответ меня озадачил. – Простите, я… Я думал, вы из…
– Ах да, оттуда. Безусловно. Правда, я с литературными гениями не работаю, я…
– Из руководства?
На этот раз на его лице проступила легкая улыбка.
– Из головной компании, – кивнул он, и его улыбка расцвела в изящную и чуть самодовольную ухмылку. – Я готов показать документы, если хотите лично удостовериться.
– Не стоит, – сказал я. – Просто скажите мне…
Чесапик поднял длинный бледный палец.
– Могу ли я сначала проверить вашу квартиру на наличие подслушивающих устройств?
– Подслушивающих устройств?
– Знаю, звучит нелепо. Кому вообще в голову придет ставить жучков? Но… – он закатил глаза. – Политика компании. Потерпите? Много времени не займет.
Пока Майк Чесапик десять минут бродил по квартире с устройством, похожим на селфи-палку, прикрепленную к визжащему счетчику Гейгера, я готовил нам кофе на кухне.
Когда он закончил, то позвал меня в гостиную. Я взял кружки и пошел к нему.
– Все чисто, – сказал Майк, увидев меня. – Как и всегда. Нелепое правило. Простите за беспокойство.
Он сидел посередине дивана, держа на коленях какой-то старый громоздкий ноутбук.
– Что это? – спросил я.
– Мистер Куинн, – сказал он, проигнорировав мой вопрос. – У нас есть для вас предложение.
– Какое же? – сказал я, поставил кружки на кофейный столик и уселся в кресло.
– Как вы знаете, Эндрю о нас не лучшего мнения. В смысле, об издательстве.
– Да, в курсе.
– Вы знаете причину?
– Думаю, да.
Майк Чесапик обдумал мой ответ.
– Вы ведь знаете, что он подписал с нами контракт? И взял на себя определенные обязательства?
Я ничего не ответил.
– Итак, – сказал Чесапик. – Что вам известно о том, что произошло потом? После того как он сбежал и… пропал с концами?
– Не очень много.
– Я так и думал. – Чесапик с явным удовольствием барабанил по крышке старого ноутбука. – Хотите узнать?
По словам Майка Чесапика, деньги, которые Блэк заработал на «Двигателе Купидона» – довольно значительную сумму, – он вложил в собственную небольшую типографию в крошечном приморском городке на побережье Восточного Йоркшира. Что не так уж и странно, учитывая его растущее недовольство традиционной печатью и тенденциями индустрии в целом, но вот что действительно удивительно, так это то, что Блэк не стал выпускать продолжение истории про Макса Кливера, то есть сиквелы «Двигателя Купидона». И причина, по которой он этого не сделал, проста – он не имел на это права.
За полгода до нынешних событий Блэк подписал чрезвычайно детальный, но выгодный контракт с издательством – настоящий контракт мечты, контракт, который мог обеспечить его на всю оставшуюся жизнь, но который имел один серьезный недостаток. В обмен на гарантированные солидные гонорары за каждое последующее произведение Эндрю Блэк передал издательству все права на свои прошлые и будущие книги. Получалось, что никто, кроме издательства Блэка, не мог законно печатать старые или выпускать новые приключения с участием Максвелла Кливера, Дэна Вейберна, Мориса Амбера и остальных. То есть никто, кроме издательства Блэка, не мог напечатать ни единого слова, написанного Блэком. После ссоры с издателями Софи Алмондс пыталась помочь Блэку обнулить контракт через выплату неустойки, но расстаться по-хорошему не получилось. Издательство не соглашалось ни на какие деньги, а поскольку Эндрю Блэк был Эндрю Блэком – человеком, не приемлющим компромиссов и не поступающимся своими принципами, – то для него контракт превратился в пожизненный кляп. Блэк больше не собирался работать со старым издательством, а с другими законно сотрудничать не мог, так что миру не стоило ждать от Блэка ни слова. Ни одной буквы. Никогда. Писательской карьере Блэка пришел конец.
В чем причина, спросите вы?
В электронных книгах.
Блэк считал, что книге нужна бумага, чернила, страницы – настоящие, физические страницы, скрепленные, упорядоченные и законченные. Книге также нужна обложка, чтобы отделить все внутри, самую историю, от всего внешнего – не-истории; ей нужен барьер, граница – этакая стеклянная колба, которая защитит искусную работу от внешних воздействий. Эндрю ненавидел компьютеры, планшеты, мобильные телефоны, вообще любые телефоны, а вот электронные издания, тексты и книги презирал всей душой. Издательство Эндрю тоже ненавидело электронные книги (шепотом признался Чесапик), но стоило им увидеть улетевшую вверх красную кривую продаж, увеличивающиеся цифры доходов, прогнозируемый быстрый рост доли электронных изданий и катастрофическое снижение печатных в ближайшие годы, они отбросили все страхи касаемо онлайн-пиратства и подписок, которые начинали вводить Гугл и Amazon, и нацелились «выйти из мертвого бумажного бизнеса».
– И с этим решением мы, в целом, не прогадали, – сказал Майк Чесапик. – Катастрофы не случилось, а люди продолжают покупать Дэнов Браунов и Эндрю Блэков.
Но на тот момент никто не знал, выгорит ли дело. Испугавшись представленных данных, издательство засуетилось и решило, что «Двигатель Купидона» должен стать доступен для скачивания на всевозможные устройства от электронных книг до айпадов. Иначе надвигающееся будущее им не пережить.
Блэку назначили встречу. Он выслушал представителей издательства, посмотрел на графики, послушал ужасные прогнозы, но, когда ему передали электронную книгу ассистента маркетолога, он осторожно зажал ее между большим и указательным пальцами и выбросил в мусорное ведро, как дохлую крысу. Блэк отказался. Атмосфера накалилась. Представители издательства сказали: «Согласно контракту, мы вправе сделать это и без вашего согласия». Блэк сказал, что черта с два он тогда напишет им хоть еще одно слово, даже если они пообещают огромные продажи и перевод его следующих романов на тридцать шесть языков. А поскольку любое написанное им в будущем слово будет принадлежать издателю, Блэк заявил, до самой смерти не напишет ничего, кроме списка покупок. Так всё и закончилось. Через шесть дней издательство выпустило цифровое издание «Двигателя Купидона». С тех пор все, включая издателей Блэка, считали, что Блэк сдержал свое слово, что не стоит ждать следующего романа – пока я не позвонил Софи. Они поняли, что ошиблись. Продолжение одной из самых продаваемых книг со времен Второй мировой войны на самом деле существовало; юридически оно принадлежало издательству – и издательство хотело его заполучить.
– Наше издательское подразделение выпускает книги, мистер Куинн. Много книг. Для этого оно и было создано.
– А еще для прибыли.
– Ну конечно. Думал, это и так понятно. – На секунду Майк Чесапик задумался, а потом улыбнулся. – Только вот…
Он замолчал, но я явно ощутил нотку горечи.
– Только вот что?
Небольшая типография Эндрю Блэка тоже выпускала книги, объяснил Майк Чесапик.
Но Блэк не был бы Блэком, если бы не разочаровался даже в самом качественном продукте от лучших поставщиков. Вот почему он начал производить свою собственную бумагу. Вот почему производил свои собственные чернила. Вот почему купил печатный станок, а когда и тот не оправдал ожиданий, Эндрю Блэк решил собрать свой собственный вручную. Вот как Эндрю Блэк стал производителем, создателем одних из самых красивых книг, доступных современным покупателям. Вот как Эндрю Блэк оказался на грани банкротства.
– Банкротство? – переспросил я. – Как он мог обанкротиться?
– Я сказал «на грани».
– Отвечайте на вопрос.
– Он подписал контракт, – повторил Чесапик, будто бы это все объясняло.
Я на секунду задумался, но все равно не понимал, что он имеет в виду.
Чесапик вздохнул.
– Если одна из сторон не выполняет контрактные обязательства, на нее накладывается штраф.
– Вы лишили его авторских отчислений.
– И штраф продолжает начисляться.
Я покачал головой.
– Мы не злодеи, мистер Куинн.
– О, я так не думаю.
Чесапик задумался.
– Я вам кое-что расскажу. Мы об этом не распространяемся и в официальные отчеты эту информацию не включаем. – Он сделал паузу. – Инвесторам это не по нраву. Но ладно. Вот что произошло.
– Слушаю.
– Мистеру Блэку очень не нравилась идея перевести «Двигатель Купидона» в цифру…
– Ага.
– …так что мы отказались от нее.
– Что?
– Совет директоров отказался от этой идеи. Мы сказали: «Хорошо, мистер Блэк, если вам это важно, мы не будем выпускать цифровые издания романа. Никаких электронных книг. Ни даже аудиокниг. Мы готовы вам уступить».
– И что после этого случилось?
Чесапик сложил руки на груди и наклонился ко мне через старый ноутбук.
– Я точно знаю, что случилось. Я там был.
– Так что произошло?
– Блэк потребовал, чтобы мы остановили выпуск всех электронных книг. Не только его, а всех книг до единой.
Я уставился на Майка Чесапика.
– И поставил условие: если мы не согласимся…
Чесапик провел большим пальцем по шее, будто перерезал себе горло.
– Он сказал почему?
– Не поверите, но да. Чтобы предотвратить апокалипсис.
В памяти всплыли слова Софи: «Это как-то связано с его бреднями? С его этой энтропией и концом света?»
– Мистер Куинн?
– Что?
– Мистер Куинн. Эта штука у меня на коленях – не ноутбук. Эндрю Блэка нужно спасти от него самого. А вам нужно спасти его рукопись. Ради будущего литературы. Полагаю, вы знаете, что Кафка хотел, чтобы все его работы сожгли после его смерти? В подобных случаях хорошим людям стоит вмешаться. Вы окажете литературе неоценимую услугу. А за эту услугу мы готовы предложить вам гонорар в пятьсот тысяч фунтов.
– «Это первый вариант» – он так сказал?
– Да, именно так.
Я поднес телефон к другому уху.
– А второй какой?
– Не знаю, – Софи задумалась. – Я понятия не имела, что он вот так заявится к тебе, Том. Я вроде как говорила ему, что это непрофессионально.
Я забрел в небольшой отдел художественной литературы в привокзальном книжном магазине и испытал странную жалось к Майку Чесапику.
– Но все получилось, да?
– Да. Им не очень понравилось, что мы два дня его проверяли, но все хорошо. Контракт проверен, подписан и отправлен.
Я нашел на книжной полке «Двигатель Купидона», а затем вытащил стоявший в паре книг от него экземпляр «Кода да Винчи».
– Он попросил, чтобы я сел на ближайший поезд.
– К счастью, мелкие начальнички редко так активизируются.
– Софи?
– Да?
– Не знаю, правильно ли я поступаю.
– Нет, – сказала она после паузы.
Я ждал продолжения, но его не последовало. Я пропихнул «Код да Винчи» поверх других книг; та с глухим стуком исчезла в темноте.
– Ты имеешь право расторгнуть контракт без последствий.
Я переставил книги на книжной полке так, чтобы освободить место рядом с «Двигателем Купидона».
– Я… – продолжила Софи, но потом замолчала.
– Софи?
– Не знаю, правильно или нет, но точно неразумно. Из-за тебя он снова вернется в наши жизни. Ты ведь это учел?
– Пятьсот тысяч, – ответил я. – И новая книга.
Я отошел от полки, любуясь результатом.
– Знаю, – ответил я. – Знаю.
А что еще я мог сказать?
– Как думаешь, почему он показал ее тебе? – спросила Софи после недолгого молчания.
– Рукопись?
Я задумался и немного запаниковал: я никогда не задавался этим вопросом.
– Он злился, – ответил я через несколько секунд.
– Так злился, что показал тебе свой секретный черновик?
– Ну, думаю…
– Послушай, Майка Чесапика я беру на себя. А ты не спускай глаз с Эндрю Блэка.
– Хорошо, – сказал я. – Договорились. – Закинув сумку на плечо, я вышел из маленького книжного магазина на шумный вокзал Кингс-Кросс. – Позвоню, как смогу. Держи меня в курсе происходящего.
– Обязательно. И ты тоже.
– Ладно.
– Вот и славно.
– Ладно, до скорого.
Я положил трубку и направился к девятой платформе. Посадка на первый поезд до Халла уже началась.
Вселенная часто принимает желание посидеть в тишине и покое за личный вызов. Я прошелся по вагонам со спорящими семьями, футбольными фанатами, шумными компаниями и разъездными торговыми агентами, кричащими в смартфоны, пока не нашел подходящее место. Я опустился напротив парня с шикарной рыжей шевелюрой и густыми бакенбардами, внимательно изучающего огромную стопку страниц в большой зеленой папке формата А4. Мне показалось, что парень был очень сосредоточен, поэтому я к нему и подсел; должно быть, он готовился к экзамену по анатомии, потому что едва мы покинули станцию, как он начал бормотать всякие непонятные медицинские словечки, пытаясь не подсматривать в листы.
«Гиппокамп, таламус, лимбическая система. Гиппокамп, таламус, лимбическая система», – бормотал он слова как заклинания, повторял каждое по три или четыре раза, постоянно дергая себя за длинные рыжие усы и прищуривая глаза, чтобы сосредоточиться. Затем выбирал другую, столь же сложную фразу с другого листа из папки и проделывал с ней то же самое.
Я продержался добрую часть часа, но в итоге решил пересесть. Когда я встал, чтобы снять с полки свою сумку, студент поднял на меня взгляд. Я притворился, что собираюсь выходить на следующей станции, а сам ушел в соседний вагон.
Наконец я нашел островок тишины – четыре свободных места у столика в дальнем конце вагона.
Когда поезд прибыл на станцию Грэнтэма, я уже устроился и наблюдал, как десятки пассажиров сходят с поезда, плотнее запахивают пальто и торопливо спешат прочь по шумной платформе. Один из вокзальных рекламных щитов рядом с выходом рекламировал коллекционное издание «Ангелов и демонов» Дэна Брауна, приуроченное к юбилею выхода книги. Для обложки использовали кадр из экранизации – статую. Вы тоже наверняка ее помните: с правой стороны – стереотипно красивый ангел с длинными волосами, нежными чертами лица и гранеными скулами, в то время как с левой стороны его черты деформируются в гротескную маску злобного демона с длинным изогнутым рогом во лбу.
«Как два деления щита, как десница и шуйца», – подумал я, пошевелив пальцами сначала на одной руке, а затем на другой, и поерзал в кресле, ища удобное положение.
Никто из севших в поезд в Грэнтэме не подсел ко мне, поэтому я скомкал пальто и прижал его к окну, устроил на нем голову и быстро заснул.
Мне приснился сон, и во сне я проснулся дома на диване.
В квартире находился Эндрю Блэк: он сидел на полу гостиной, скрестив ноги, и возился с рождественскими фигурками бабушки Имоджен.
– Прости, – сказал я, но он, казалось, не слышал меня. – Эндрю. Мне так жаль.
Ответа не последовало.
Он повертел в руках маленького глиняного вола, а потом нажал на заднюю части его шеи. К моему удивлению, голова животного с глухим лязгом отсоединилась. Затем он взял улыбающегося ангела, повернул его и прикрепил бычью голову к затылку.
Наконец он начал вращать соединенные головы, и те издавали тикающий звук – такой обычно бывает у банковского сейфа, – пока голова быка не начала смотреть вперед. Как только это произошло, крылья ангела разделились, словно внутри растянулась пружина, и сверху и снизу от них появилось еще две пары.
– Ты так и не спросил, что он делает, – сказал Эндрю, протягивая мне шестикрылого ангела с бычьей головой. – Для чего он. Что он приводит в движение?
Точно.
Я резко проснулся, выпрямился и, глотая воздух, принялся рыться в карманах в поисках телефона, хотя даже не успел отойти ото сна. Я вдруг ощутил непоколебимую уверенность, что могу найти ответ, но, возможно, она была навеяна сном. Я нашел айфон и открыл браузер.
Откуда в Вифлееме вол и ангел?
Что, если вол – это вовсе не вол?
Ангельские чины.
Как выяснилось, их девять.
В самой подробной найденной мною статье автор ранжировал их от низшего чина к высшему: сначала шли двукрылые человекоподобные ангелы и чуть повыше рангом архангелы, потом престолы, силы и начала, – и, наконец, я дошел до вторых по рангу херувимов.
Вы, наверное, сразу представили себе маленького пухленького младенца с крыльями, но это не херувим. Это путти – очаровательный пухлый мальчик, встречающийся на картинах эпохи Возрождения, которого за пару сотен лет каким-то образом стали путать с ангелом. Нет, истинные херувимы – это нечто совершенно другое. Я прокрутил описание – жуткие существа, покрытые сотнями глаз, с четырьмя крыльями и четырьмя лицами: лицом человека, льва, орла… и быка.
«Вот оно», – подумал я.
«Не бойтесь, молвил он, когда объял их жуткий страх».
Сон меня жутко раззадорил, поэтому я заставил себя успокоиться и включить логику: откуда в Вифлемее и вол, и ангел? Может, вопрос подразумевает, что в современных интерпретациях мы представляем вола и ангела как двух разных существ, хотя на самом деле… это один и тот же персонаж? Если допустить такое безумное, на первый взгляд, предположение, то испуг пастухов – совершенно рациональная реакция. Иначе непонятно, как можно бояться красивого, доброжелательного ангела, спускающегося с небес. А вот если взять более раннюю версию истории – или более ранних читателей, которые поняли бы, что в истории фигурирует четырехкрылый херувим с лицом человека, льва, орла и быка… Может ли вол и ангел быть одним и тем же существом? Идея не такая уж и дикая: у древних минойцев, как и у египтян, существовал культ быков; вспомним жертвенного тельца, священную индуистскую корову и золотого тельца, к которому обратились израильтяне, когда Моисей ушел на гору…
«Боже, – подумал я, открывая одну вкладку за другой, – что, если это правда?»
Что же. Невероятно.
Кажется, я разгадал тайну.
Откуда в Вифлееме вол и ангел? Думаю, у меня есть ответ. Я не претендую на звание эксперта и, возможно, что-то неправильно понял, хотя сомневаюсь. Тем не менее, я советую вам выделить немного времени и самостоятельно проверить мои выводы в Интернете. Подозреваю, что как только вы прочтете мои слова, вы так и сделаете.
Итак. Начнем.
Что, если у нашего херувима с бычьим лицом есть другое, тайное, истинное имя, которое – как только мы его узнаем – позволит нам увидеть нечто совершенно удивительное, то, что все это время было у нас под носом?
Весь долгий путь в Халл я только и делал, что искал информацию про херувимов и щелкал по перекрестным ссылкам, которые заводили меня в очень странные уголки Интернета.
Вот что я обнаружил:
В Книге Бытия херувимы – это хранители древа жизни в Эдемском саду, они появляются в странных, тревожных видениях Иезекииля, который называет этих существ
Опять же, «животное» – живое существо. Очень конкретно. Иоанн использует греческое слово
Далее. Не так уж и много написано про Книгу Слов и Книгу Природы, про истинные имена, про древнюю веру в то, что на физическую вселенную можно воздействовать одними словами. А ведь когда знаешь, что искать в священных текстах и в древних мистических писаниях, то начинаешь видеть то, чего раньше не замечал. Псалом 32 прямо говорит: «Словом Господа сотворены небеса» (32:6). В то время как Иуда бар Иезекииль, талмудистский мудрец, утверждал, что библейский архитектор Веселиил преуспел в строительстве скинии, потому что «знал, как сочетать буквы, подобно тому, как Творец создал этот мир речениями». Постичь это тайное знание о сочетании букв можно было из древних мистических/философских текстов, таких как основополагающий текст «Сефер йецира» («Книга Творения»), а согласно Вавилонскому Талмуду, «каждый канун субботы р. Ханина и р. Ошайя занимались книгой Творения, и сотворялся ими трехлетний теленок, которого они и съедали в честь субботы».
Итак, если Бог (и парочка дерзких мудрецов) могли использовать слова, чтобы сотворять вещи, и если, как верят раввины, Бог использовал буквы, чтобы построить вселенную, то что Бог создал бы в первую очередь? Что ж, «Сефер йецира» дает четкий ответ: «Двадцать две буквы – Он вырезал их, высек их, взвесил их, взаимозаменял их, сложил их и образовал посредством них душу всего созданного и душу всего, что должно быть создано в будущем». Однако согласно Танна Девей Элияху, первыми во вселенной были созданы именно херувимы.
Вопрос: что, если эти два утверждения не противоречат друг другу?
Во всех этих историях про сотворение посредством букв есть еще одна интересная деталь – то, как буквы себя ведут. Согласно одной из версий текстов, когда Моисей принес десять заповедей с горы Синай, буквы, выгравированные на табличках, увидели золотого тельца и улетели обратно на небеса, а тяжелые таблички упали и разбились. Аналогично, когда римляне завернули Р. Ханину бен-Терадион в свиток Торы и подожгли, он сказал: «Я вижу, как горит пергамент, и буквы Торы подымаются к небу». Посмотрим на отрывок из Книги Бытия: «И сказал Бог Аврааму: Сару, жену твою, не называй Сарою, но да будет имя ей: Сарра» (Бытие 17:15), и добавим к нему отрывок из мидраша, где рассказывается, как буква йод [i], которую Всевышний убрал из имени Сарай, «взмыла к Богу и запротестовала: Владыка Вселенной! Не из-за того ли, что я самая небольшая из букв, отнял ты меня от имени праведной женщины?»
Взмыла? Запротестовала? Разве буквы на такое способны?
Другой вопрос: кто и что есть эти сонмы ангелов – серафимы, силы, престолы – все эти странные небесные чины с огромными колесами, множеством голов животных, крыльями, глазами? Бог создал великие небесные лики – для чего? Что они приводят в движение?
«Сефер Йецира» говорит о тридцати двух таинственных путях мудрости – это двадцать две буквы еврейского алфавита и десять сфирот (чисел). Все эти непонятные, неуловимые и очень таинственные персонажи называются в один из ключевых моментов текста чрезвычайно важным словом – хайот. То есть херувимами. То есть ангелами.
Вы знаете, что значит слово «ангел»? Посланник. Несущий весть. Ангелы выполняют ту же самую задачу, что и слова с буквами, по которым вы прямо сейчас ведете глазами. Именно поэтому высшие чины ангелов выглядят так странно и дико. Древние тексты описывают их как существ из множества колес, глаз, рук, крыльев, звериных морд. Стоит взглянуть на некоторые буквы из этого предложения, и все становится на свои места. А если нет, то тогда я напомню: древние тексты – ну, очень древние – и письменности сильно отличались от современных:
Хаотичный набор из голов животных, крыльев, рук, кистей, глаз и колес внутри колес.
Так вот, что если у нашего быкоголового херувима из рождественской сценки есть другое имя, истинное имя, которое мы всегда знали – или, по крайней мере, знали в течение последних 17 000 лет, с тех пор, как ранний человек начал писать его на стенах пещер? Что, если с течением веков мы стали называть этого херувима aurochs, затем «алеф», затем «альфой», но его истинное имя – которое, конечно же, являлось его сущностью, как и все истинные имена, – не менялось на протяжении тысячелетий:
Вы точно встречались с этим херувимом раньше, вы встречались с ним несколько раз в каждой отдельной строке этой книги. Он появляется с частотой в примерно 8,01 % во всех услышанных и прочитанных вами словах. Мать Эндрю Блэка называла этого херувима Могучей А.
Если моя теория верна, то божественные буквы и сонм ангелов – это одно и то же;
Так почему же «в Вифлееме»? В слове «Вифлеем» или «Бетлехем» есть часть «бет» – это очень древнее слово, обозначающее «дом», и в ранних текстах его писали символом, очень похожим на дом (или хлев). Этот символ, «бет», позже стал буквой β (бета), а в последствии латинской «В» и кириллической «Б». Итак, «вол в хлеву в Вифлееме» – это не только Альфа, но и Бет. Альфа Бет. Алфавит.
Вы видите? Видите ангелов? Конечно, сложно вот так, с ходу, заметить, поскольку надо находиться сразу на нескольких онтологических уровнях, нужно воспринимать чтение как некую оптико-когнитивную волшебную картинку для глаз и осознавать, что – как и в случае с флаговым многообразием Шипман – полное понимание невозможно. Не получится добраться до самой сути, лишь концептуально понять, что суть есть. Но попробуйте, и вы увидите их, даже если вам покажется, что у вас двоится в глазах. Ангелы-буквы – важная часть истории; пастухи и мудрецы, пришедшие засвидетельствовать рождение Иисуса, чувствуют их едва заметное присутствие; вместе эти небесные создания из кучи колес, рук, глаз, ртов, крыльев, мечей, голов людей и животных поют Благую Весть о Христе на страницах и воплощают ее в жизнь.
Я был так поглощен чтением, что не отрывал глаз от телефона, пока поезд не прибыл на станцию Донкастер. Вагон медленно остановился, я заблокировал телефон и, уставившись в окно, пытался справиться с потрясением и накатывающей тошнотой, пока реальный мир медленно приобретал четкие очертания.
Мой взгляд рассеянно блуждал по битком набитой платформе. Люди собирались в кучки, кутались в пальто, искали укрытия от ветра и непогоды и ждали, когда их рейс на электронном табло – перечень истинных имен из букв и цифр – переместится в самое начало расписания отправлений и призовет ряд настоящих, стучащих колесами вагонов к платформам три, шесть, восемь или пять.
На нескольких рекламных щитах также висели рекламы коллекционного издания «Ангелы и демоны». Я устало разглядывал двуликую статую, пока новая порция пассажиров шаркала по проходу мимо меня, отражаясь прозрачными силуэтами в залитом дождем окне поезда и обдавая меня холодом, пропитавшим их сумки и пальто. Внезапно я заметил в рекламном постере то, чего раньше не замечал, но из-за разбитого состояния не сразу понял, что именно. Я встрепенулся. Ангел-демон улыбался. На обеих сторонах лица виднелась улыбка. С ангельской стороны она проступала слабо, но я определенно видел эту знающую, хитрую, объединяющую две половины ухмылку. Она придавала статуе совсем другой смысл: теперь две противоречивые натуры – добро и зло, белое и черное, Бог и Дьявол – синтезировались в малозаметный и коварный намек на скрытое и видимое «я».
В глубине сознания я услышал голос Софи: «То, как он манипулирует словами…» Я потер глаза и вздохнул.
Странно, не правда ли, как слова могут застрять в мозгу, впиться в него, как заноза, а затем дать о себе знать и осторожно подсказать, стоит что-то заметить или на что-то посмотреть. Я снова уставился на постер, не сводя глаз с тонкой, неделимой улыбки.
«То, как он манипулирует словами… – сказала Софи, а потом: – Из чего состоит мир, в котором ты живешь? Из камней, травы и деревьев или из банковских выписок, статей, сертификатов, записей, файлов и писем?» – «Из букв и слов, – подумал я, – он всегда состоял только из букв и слов». Я думал о поисковых запросах и вкладках в браузере телефона, о божественных буквах, которые также являлись сонмом ангелов, херувимах, хайотах, Могучей А, альфе и бете. «А что, если не двигатель?» – сказал Эндрю в день нашего знакомства. «И потом ты не спросил, для чего этот двигатель?» – спросил он в письме. Для чего вообще нужны двигатели? Я подумал о демоне Максвелла, который сортирует, разделяет, создает все из ничего и поворачивает время вспять. Подумал о том, как Бог менял буквы в именах своего народа, о букве йод, гневно летающей вокруг него после того, как он выбросил ее из имени Сары. Подумал: если демон Максвелла черпает энергию из знаний, то что же движет великими актами божественного творения?
Пока последние севшие в поезд пассажиры брели по проходу, я думал об Эндрю Блэке, заявляющем издательству, что электронные книги – электронные книги! – приведут к концу света, думал о снимке с чертовски странной, слишком черной сферой, который он мне прислал – «Как думаешь, что это?» Думал о том, что он был корректором моего отца, и об отцовской цитате на обложке «Двигателя Купидона», полной родительской гордости, думал о слабой улыбке ангела-демона.
Но что это значило? Что все это значило? Как мне во всем этом разобраться? Воображение рисовало непонятный огромный механизм с кучей работающих, жужжащих, мелькавших винтиков, шестеренок, роторов, которые на самом деле являлись лишь крупными, упрощенными тенями на стене пещеры, отбрасываемыми неким колоссальным, немыслимым многообразием.
«А что, если не двигатель?» Но для чего он? Для чего он нужен?
«Несомненно, это приманка», – сказала Софи, одарив меня твердым взглядом синих глаз.
«Несомненно, это приманка».
Затем я подумал о втором письме Блэка, пропитанном страхом и желанием срочного ответа. Неприкрытыми эмоциями. «Я ему нужен, – подумал я тогда. – Он в ужасе, он нуждается во мне, поэтому пустил в ход все средства, лишь бы меня заинтересовать». Но чего он боится?
«Несомненно, это приманка».
Разве могут всего семь слов, сложенных определенным образом, заставить уравновешенного человека слепо броситься в неизвестность, туда, где он ни разу в жизни не бывал?
И тем не менее я в поезде.
«Несомненно, это приманка».
Но что привело его в такой ужас?
Откуда в Вифле…
«А может! – подумал я, придержав нескончаемую спираль мыслей. – А может – ну, так, просто идея, – может, я хоть раз в жизни возьму ответственность за свою жизнь и решения?»
Майк Чесапик заявился ко мне с предложением не из-за действий Эндрю, не так ли? Изначально это была моя инициатива. Я позвонил Софи, а Софи позвонила издательству. Именно по их указке, ради полумиллиона фунтов я сел в поезд. Эндрю Блэк здесь ни при чем. Что бы он ни знал, что бы ни вынудило его написать письмо, полное отчаяния, чего бы он ни испугался и что бы ему ни было нужно от меня – ничего из этого не положило начала моей шпионской миссии. Я заключил сделку. И собирался украсть у Эндрю рукопись.
Я осознанно решил отправиться в путешествие, не задумываясь о том, куда оно меня приведет.
Я снова достал айфон и хотел продолжить чтение, но тут заметил облако густого сине-белого дыма, клубящегося над платформой. Парочка людей раздраженно заморгали, когда клубы прокатились по ним, а крупная женщина в вязаной шапке театрально замахала перед лицом рукой, затем с хмурым выражением замотала головой в поиске дымящего, пока ее взгляд не сфокусировался на точке в дальнем конце платформы. Поезд набирал скорость; я резко подался вперед, прижимаясь носом к окну, и пытался проследить за взглядом женщины, чтобы увидеть, на кого же она смотрела, прежде чем платформа исчезнет из виду. Не хочу утверждать, но, возможно, я увидел – всего на мгновение – белую шляпу, а потом поезд унес меня прочь, прочь, прочь и прочь, как и литературная стрелка, путешествующая все дальше и дальше на восток.
Бррррррррррр.
Я открыл глаза, взял в руки телефон и поставил «Моби Дика» на паузу. Эта книга приносила мне покой и удовлетворение уже как десять лет; я слушал ее, когда еще не было айфонов и каталогов аудиокниг, когда всё произведение умещалось на восемнадцать недешевых компакт-дисков; когда прогресс шагнул вперед, я стал слушать ее на маленьком MP3-плеере с картой памяти.
Как же быстро двигается прогресс.
Я свернул аудиокнигу и увидел на иконке электронной почты в виде конверта ярко-красную точку. Входящее письмо.
Я открыл приложение.
СРОЧНАЯ НОВОСТЬ: Писатель Эндрю Блэк пропал без вести. На месте произошедшего обнаружены следы борьбы.
Я уставился на текст. Внешний мир перестал существовать, превратившись в пронзительный статический шум. Биение сердца отдавалось в ушах. Я слышал глубокий рокот крови, бегущей по темным, бездонным потокам моего нутра.
Я вытянул палец и осторожно прокрутил письмо. Отправителем значился литературный сайт Book Brief; в тексте письма заголовок повторялся, а за ним шла ссылка на сайт, которую я и щелкнул. И увидел вот что:
Дрожащими руками я расстегнул карман куртки и достал первый конверт Эндрю, чтобы еще раз взглянуть на адрес на обороте. До прибытия в Халл оставалось двадцать минут. Я закрыл браузер, открыл карты и снова посмотрел на маршрут до маленького отдаленного приморского городка, где, судя по всему, живет Эндрю Блэк.
«Точнее, где он жил до сегодняшнего утра», – подумал я.
Город Оуторн. Крошечная точка, устроившаяся на самом берегу Северного моря, к которой по белому квадрату карты тянулась лишь одна дорога местного значения. Я несколько раз щелкнул по экрану, уменьшая масштаб. Никаких отметок не появилось: на экране все также оставался только Оуторн, тридцать километров одинокой извилистой дороги и нескончаемая, неровная береговая линия. На этом все. Все остальное пространство карты на экране было белым, как чистая страница.
Забытое богом место.
Я грыз ногти и пялился в экран, не понимая, что же теперь, черт возьми, делать.
Сойдя на станции Халла, я снова набрал Софи. В поезде сигнал был нестабильным, и из девяти звонков успешными оказались только два – и то я попал на голосовую почту, но так и не дождался сигнала записи. Я подумывал, не отправить ли ей электронное письмо или сообщение, но все еще пребывал в сильном шоке от прочитанного и не знал, стоит ли обсуждать такое письменно.
Меня снова перебросило на голосовую почту.
Но соединение не сбросилось.
– Софи. Это Том. Перезвони мне, пожалуйста. Это срочно.
Я повесил трубку. Подумал, не отправиться ли мне в центральный полицейский участок Халла, но сомневался, стоит ли что-то предпринимать до того, как переговорю со своим агентом, ведь был весь на нервах. В итоге я решил так: в статье упоминалось, что полиция взялась за дело, и если Софи согласится, я отправлюсь в Оуторн и расспрошу обо всем тамошних следователей. Расстояние до городка вполне приличное, так что у нее будет полно времени мне перезвонить, ну или я продолжу ее набирать по пути и, когда дозвонюсь, вместе придумаем какой-нибудь план.
Но все сразу пошло не так, как я задумывал.
Стоило такси выехать из Халла, как связь полностью пропала, и я несся мимо широких полей, укрытых огромными серыми небесами, отрезанный от цивилизации, неприкаянный и изолированный.
Весь час телефон упрямо показывал значок «Нет сигнала»; он не сменился даже тогда, когда такси остановилось у маленького приземистого здания полицейского участка. Не теряя надежды поймать сигнал, я побродил по улице пару минут. Но ничего не изменилось. Можно было зайти в участок и попросить воспользоваться их телефоном. Или даже найти телефон-автомат, оставить Софи еще одно сообщение с номером автомата и подождать, пока она перезвонит. Но, как я уже сказал, я был весь на нервах и, к тому же, беспокоился об Эндрю. Не мог больше ждать. Беспокойство – нет, не беспокойство, а чувство вины – стало невыносимым.
Еще через пять минут я сунул телефон в карман и направился в полицейский участок. Сказал сотруднику за стойкой, что видел новости и знаю, что Блэк пропал. Сказал, что я его друг и хочу помочь. Собирался ли я рассказывать им о Майке Чесапике, моей сделке и о том, зачем приехал? Черт его знает. Возможно. Но возможности не представилось.
– Пропал? Вы о чем? Что это вы такое говорите?
Такого ответа я не ожидал.
– В статье говорится, что он пропал без вести, – сказал я офицеру. – «Следы борьбы».
Я вытащил телефон и попытался открыть страницу сайта, но сигнала не было, так что телефон выдал мне лишь белый экран.
Офицер медленно перевел взгляд с меня на телефон, затем обратно.
– Как ваше имя, сэр?
– Томас Куинн, – сказал я. – А ваше?
«А ваше? Ты серьезно? Боже».
Офицер уставился на меня, прищурив глаза.
– Сержант Клейборн, – сказал он и потянулся к телефону на столе.
Я смотрел, как он набирает номер, затем ждет ответа.
Сержант Клейборн был коренастым мужчиной с короткими редеющими волосами. На рубашке у него красовалось желтое пятно – наверное, запачкал яйцом. Я оглядел приемную. Четыре пластиковых стула. На давно забытой доске объявлений – выцветшие плакаты об опасностях вождения в нетрезвом виде и сельской преступности. Пыльные часы на стене за стойкой показывали правильное время, но неправильную дату. Число было четвертое, а в маленьком окошечке справа светилась цифра три. Я наблюдал, как красная секундная стрелка проносится мимо тройки.
Затем офицер Клейборн заговорил, и я вздрогнул от неожиданности.
– Здравствуйте. Извините, что беспокою, сэр… Это да, да… Звоню вот по какому вопросу. У меня здесь джентльмен, который очень тревожится о вашем благополучии.
Взгляд Клейборна остановился на мне.
– Назвался Томасом Куинном.
Затем он расслабился.
– …я рад, что вы в полном порядке, да…
Клейборн снова посмотрел на меня, выслушал собеседника, а затем улыбнулся.
– Обязательно передам.
Он повесил трубку и произнес:
– Что же.
– Это был он? Эндрю? С ним все в порядке?
– Да, это он. И да, он в полном порядке, – сказал Клейборн. – Мистер Блэк находится на рабочем месте и рад сообщить, что с ним все хорошо.
– Ладно, – отозвался я. – Понятно.
Не зная, что еще сказать, я повернулся, чтобы уйти.
– Мистер Куинн?
Я повернулся обратно к офицеру.
– Мистер Блэк просил передать, что рад вашему приезду. Он вас ждал. А еще спрашивает, чего вы так долго.
Полчаса спустя я уже искал магазин Эндрю Блэка. Еще пару дней назад я понятия не имел, что у Эндрю Блэка есть магазин, а теперь обыскивал ветреные улочки маленького приморского городка, пытаясь его разыскать.
Я остановился напротив большого магазина с застекленными витринами, чтобы понять, где нахожусь.
В угловой витрине стоял реалистичный макет кухни класса люкс со всеми деталями: со стульями, большим накрытым обеденным столом и рядами стеклянных банок с макаронами, рисом и сушеными бобами на полках. Казалось, я заглянул в чей-то дом, и стоящая рядом с инсталляцией пара средних лет только дополняла иллюзию. Они вели жаркий спор. Хлопали дверцами ящиков, стучали кулаками по столешницам; женщина тыкала в мужчину пальцем, лицо ее раскраснелось; мужчина широко развел руки, запрокинул голову и воззвал к небесам – видимо, за помощью. Я наблюдал за происходящим где-то пару минут, пока, в конце концов, на кухню не вошла консультант, явно не в духе, и не разрушила иллюзию – не только для меня, но и для пары, поскольку они моментально смутились и замолчали, будто вспомнили, где находятся.
Через несколько минут после этого я нашел магазин Эндрю.
Оказывается, я несколько раз прошел мимо, а один раз даже остановился поглазеть на витрину, но не понял, что это магазин, потому что на двери не оказалось номера, и это был не книжный. Майк Чесапик сказал, что Эндрю издает книги. Эндрю был одержим книгами почти всю жизнь, так что, естественно, я считал, что магазин он держал именно книжный.
Только вот я ошибся.
Магазинчик Блэка отыскался среди ряда маленьких, убогих домишек, он выделялся среди соседей выкрашенными в черный и лакированными оконными рамами и дверью. Вывеска над окном гласила простыми белыми буквами – «ДВОРЕЦ». В любом другом месте она смотрелось бы куце, но для Оуторна оказалась в самый раз. С другой стороны, это было неважно, ведь вывеска, черная краска и глянцевый лак – все это было лишь обрамлением для шедевра. Внимание людей привлекала не аккуратная покраска, а изумительные предметы на витрине.
Их было четыре – четыре удивительных кукольных домика.
Мастерство было видно даже невооруженным глазом; от вида макетов захватывало дух. Соломенный коттедж с крышей, скрупулезно сплетенной из настоящей высушенной травы; современный дом из металла и стекла, открывающего вид на интерьеры и открытую планировку; деревянная ферма в колониальном стиле, стоящая на куске настоящего камня, вершину которого венчала, как я понял, башня волшебника с мерцающими окнами, от которой исходили завитки сухого льда. Но по-настоящему поразил меня четвертый дом, похожий на замок вампира в Трансильвании. Я зачарованно рассматривал множество башенок, деревянные дорожки на болтах, зеленый подъемный мост, перекинутый через большой, грязный, болотистый ров, заросший миниатюрным тростником. Невероятная композиция. И, несмотря на это, совершенно непрактичная: я не представлял, куда такое можно поставить и зачем вообще кому-то нужен большой, жуткий кукольный дом; но тут с удивлением понял, что очень хочу его купить и забрать домой.
Я толкнул дверь и вошел в магазин; над головой звякнул колокольчик. А затем…
Ох.
Магазин Эндрю Блэка был заполнен.
Но не людьми. Внутри оказалось для людей очень мало места – как и в жизни Блэка. Магазин полнился вещами, в которых хранилось еще больше вещей. Почти каждый сантиметр стен занимали полки, каждый метр пола – заставлен буфетами, высокими деревянными и стеклянными шкафами, витринами и всякими разношерстными комодами, водруженными друг на друга, словно блоки тетриса. Не успел я сойти с коврика у входа, как тут же уткнулся носом в первый шкафчик, заполненный крошечными стульями, мягкими креслами и диванами, деревянными стульями для столовой, офисными стульями, стульчиками для кормления, лежаками, садовыми стульями, шезлонгами, барными стульями, кухонными табуретками, парой инвалидных колясок (включая электрическую), парикмахерские стулья и пневматическое стоматологическое кресло из стали и черной кожи размером в половину большого пальца.
Присмотревшись, я заметил, что слева есть проход.
Свободным я бы его не назвал, но думал, что вполне смогу протиснуться.
Сделав глубокий вдох, я осторожно шагнул в сторону, и от шкафа со стульями проскользнул мимо шкафа с дверями к перекрестку. Там стоял комод с комнатами, где находились и минималистичная гостиная, оформленная в черно-белой гамме в стиле шестидесятых со вставками принтов Бриджет Райли; и ванная комната, переделанная для пожилых людей или инвалидов, с крошечным механическим подъемником для ванны, опускаемой раковиной и унитазом; и целый ряд кухонь, одна из которой показалась мне знакомой, а потом я понял, что она является уменьшенной копией кухни из магазина за углом, в масштабе 1:28.
– Томас Куинн, – раздался голос Эндрю.
Я немного наклонился, чтобы взглянуть сквозь стеклянные дверцы, и мне показалось, что в задней части магазина я увидел высокую фигуру.
– Ага. Погоди, сейчас выберусь.
Я встал на цыпочки и понял, что почти достаю до верха шкафов.
– Привет.
Блэк медленно помахал рукой:
– Ты заблудился или застрял?
– Похоже, и то и другое. Как дела?
– Пройди вперед, потом направо…
Выглядел Блэк хорошо. Чуть набрал в весе, но так было даже лучше: уже не казался ужасно высоким. Он также отрастил густую и пышную бороду с проседью. А вот волосы остались прежними: они все так же лохматились и доставали до плеч, немного завиваясь в районе ушей. На нем был комбинезон с карманами для инструментов, а поверх – старомодное коричневое складское пальто. Эдакий мебельщик-ремесленник. «Так он и делает мебель, – подумал я. – Только миниатюрную. Никто кроме него не мог бы создать все то, что я видел».
– Зачем ты пошел в полицейский участок?
– Не поверишь. Прочитал статью о твоем похищении. Точнее о том, что ты пропал при невыясненных обстоятельствах. – Я мельком заметил сдвинутые брови, пока протискивался между шкафами с миниатюрными книжными полками. – Следы борьбы.
– Серьезно?
– Да, прямо полный набор.
– Хм.
– Ну как ты? – Я наконец добрался до прилавка. – Понятно, что не пропал без вести. Что случилось? Я получил твои письма. Что происходит?
Блэк вздохнул.
– Что все это значит? – надавил я. – Взять хотя бы твой магазин. У тебя же вроде как издательство свое.
Блэк потер лицо ладонью, тихо вздохнул и посмотрел на меня.
– Ну же, – надавил я. – Ты же во втором начал мне что-то рассказывать.
– Я начал во втором что-то рассказывать.
– Тогда жду продолжения. – Когда он не ответил, я облокотился на прилавок, копируя его позу. – А миниатюрный хлеб у тебя свежий?
– Ради всего святого, – проворчал Блэк, обращаясь к стене.
В его тоне проскользнуло не только раздражение и нервозность, но и легкое удивление.
Прошло несколько секунд.
– Эндрю. Почему ты стоишь за прилавком магазина, где продаются кукольные домики?
Казалось, Эндрю растерялся.
– В твоем вопросе нет предположений.
– Я знаю. Потому что я искренне надеюсь, что ты на него ответишь.
После этих слов Блэк расслабился. Так было всегда – сначала кажется, что говоришь со стеной, а потом становится легче. Ответы уже не такие холодные, и с каждой фразой он говорит больше слов. Потом начинает задавать вопросы, и не успеваешь и глазом моргнуть, как зарождается подобие беседы. И все равно он не стал вдаваться в детали, с чего вдруг открыл магазин. Насколько я понял из общих фраз – читай, додумал, – Блэк самостоятельно научился плотницкому делу, чтобы повысить качество книжного производства. Если нужен инструмент, шарнир или стойка с определенными, четкими параметрами, то почему бы и не изготовить их самому? Блэк сказал, ему пришелся по душе сам процесс, и он попробовал сделать пару стульев. И что, после стульев он перешел сразу к домам?
После того как Блэк подтвердил, что все представленное в магазине он сделал своими руками, он отказался что-либо еще объяснять, хотя я вполне себе представлял, что ему быстро наскучило делать полноразмерные стулья – слишком уж просто, – и тогда он решил бросить себе вызов и создать что-то более замысловатое. Так в стиле Эндрю Блэка. В общем, как только он начал делать миниатюрные вещи, ему захотелось стать настоящим мастером. Отсюда и столько всякой всячины. Блэк подтвердил, что несколько лет назад открыл издательство в комнатке над магазином, а когда арендодатель предложил ему арендовать еще и сам магазин практически за бесценок, Эндрю воспользовался предложением и теперь мог продавать свои работы.
Ранее я упоминал, что к Эндрю Блэку относился так же, как и к его творчеству, но теперь, оглядываясь на прошлое, понимаю, что не всегда был таким дотошным, каким себя представлял. Буду честен – я имел одну плохую привычку: слепо доверял завышенному самомнению, верил, что имею выдающиеся детективные способности и при этом отлично знаю, как работают истории, из-за чего, бывало, не видел того, что находилось прямо у меня под носом.
Так случилось с двумя маленькими лунами в «Двигателе Купидона», о которых я уже говорил, – сценами с Кливером и его женой. Я убедил себя, что они – не более чем декоративный элемент, затравки на продолжение. «Ведь все серийные писатели так поступают», – решил я. Поэтому и упустил нечто важное. И вот на тебе, на те же грабли. Без задней мысли поверил в короткую цепочку событий – от создания книг к изготовлению стульев, от изготовления стульев к изготовлению кукольных домиков, – потому что такой переход казался очень даже в стиле Блэка. Другими словами, цепочка причин и следствий выглядела настолько логичной, что у меня и мысли не возникло, что я сам же ее и придумал.
Блэк принес нам по чашке чая, и мы немного поговорили о романах и жизни, стоя у прилавка.
Я сказал ему, как сильно мне понравились его домики, особенно тот замок вампира на витрине. Блэк был вроде как польщен и предложил мне взглянуть на замок поближе. Я согласился, и он пошел снимать его с витрины.
Задачка была не из легких, поэтому я решил побродить среди стеклянных шкафов, пока он все подготавливал.
– Мне точно твоя подсказка снова понадобится, чтобы выход найти, – крикнул я ему, когда понял, что забрел слишком глубоко.
– Ты знаешь, что слово
– Знаю, – ответил я, и у меня слегка скрутило живот от мысли, что отец, еще в детстве поделившийся со мной этимологическим фактом, вероятно, поделился им и с Эндрю.
В миллионный раз я представил, как они вместе сидят в уютном кабинете, заваленном бумагами, болтают до поздней ночи о книгах, языке, истории и о том, как работает текст. Стэнли Куинн и его духовный сын. Мысль отозвалась знакомым чувством – не болью открытой раны, нет. Так, бывает, ноет давно сросшаяся кость холодным утром. Наши истории вписаны в нас самих. Вы когда-нибудь задумывались об этом? Прошлое хранится на страницах наших тел. Мы – ходячие истории с тысячей длинных и коротких глав, каждая из которых дает о себе знать, каждая из которых нет-нет да пробуждается по-своему.
Когда я вернулся к Эндрю, он уже занимался замком вампира, разложив вокруг еще больше деталей – кладбище, какая-то пристройка и мавзолей. В момент, когда я подошел, он как раз ставил черную карету с четверкой лошадей на мощеную дорожку.
Я сказал, что работа невероятна.
Блэк кивнул, хмуро оглядывая замок. Затем, без всякого предупреждения или объяснения, он вдруг начал снимать с замка стены. Возможно, по незнанию я предполагал, что он просто снимет задник замка, чтобы показать мне внутреннее устройство, но все оказалось гораздо сложнее. Определенные части стен, крыш и потолков нужно было снимать в определенном порядке, чтобы взгляду открылись интерьеры комнат. С ходу определить и предсказать, какие части замка были съемными, было невозможно: все крепления хорошо маскировались. Я стоял и удивленно наблюдал, как Блэк разбирает строение на части.
Внутри замка творились чудеса.
За каждой стеной пряталось еще больше миниатюрных чудес. Большой зал с банкетным столом из состаренного дуба, десятками стульев и фантастическими крошечными серебряными столовыми приборами. Тканые гобелены покрывали стены, с потолка свисали люстры, сделанные из костей небольших птиц или мышей.
Рядом с залом – пыльная библиотека, заполненная книгами размером с ноготок, внутри каждой находились настоящие бумажные или пергаментные страницы. На переполненных полках я заметил «Магию» Алистера Кроули, а также «Некрономикон» в переплете. Блэк поддел ногтем одну из книг, и части книжного шкафа распахнулись, как дверцы, и повисли на крошечных невидимых петлях, открывая вид на зеленую каменную лестницу, ведущую вниз.
– Всего в доме четыре потайных хода, – сказал Блэк, но остальные три не показал.
Вместо этого продолжил демонстрировать комнаты: спальни с кроватями с балдахином и зеркалами, в которых под определенными углами можно было увидеть призрачные отражения; тела, замурованные в стены; лабораторию с башенками, оснащенную стальным и латунным оборудованием в готическом стиле; камеру пыток с множеством орудий. В одной комнате я увидел дверь размером с палец, за которой находился невероятный черный коридор длиной около тридцати сантиметров; «невероятный» – потому дверь крепилась к внешней стене, и за ней попросту физически не могло существовать никакого коридора.
– Оптический обман, – сказал Блэк. – Фокус с перспективой.
Но на этом демонстрация не закончилась. Блэк показал механизм моста и ров. Миниатюрные растения оказались искусственными, но все же были сделаны вручную и очень походили на живые. Я осматривал берег рва, когда в воде что-то шевельнулось. Мутная жидкость всколыхнулась, и я отпрянул.
– Водный монстр, – сказал Эндрю, и его глаза заблестели от восторга. – Механический, выдвижной.
– Хочу его купить, – сказал я.
Эндрю поднял голову, и нечто, похожее на панику, проскользнуло на его лице.
– Если он, конечно, продается, – добавил я, пытаясь уловить исчезающее выражение, рассмотреть его в деталях.
– Это магазин, тут все продается.
– Нет, я к тому… Вдруг это витринный экземпляр.
– В магазине продается все. Однако этот дом очень дорогой.
– Мне цена не важна, – сказал я и подумал: «Надеюсь, стоит он целое состояние».
Тонкий голосок стыда, идущий из глубины души, шептал мне, что увенчайся моя поездка успехом, заполучи я рукопись Блэка, смогу заплатить за замок почти любую цену. А еще так я смогу хоть как-то загладить вину – отдам часть денег Майка Чесапика Эндрю. Конечно, разумом я понимал, что деньги Эндрю не понадобятся: как только Майк Чесапик приберет к рукам вторую книгу, гонорары хлынут рекой и Эндрю разбогатеет, но я все равно считал, что если уж собираюсь совершить подлость, то важно возместить ущерб хоть каким-нибудь символическим способом.
Что бы подумала Имоджен, если бы узнала, на что я пошел?
От мысли начало тошнить, и я принялся судорожно представлять, как судебный пристав заявляется в квартиру, забирает наши вещи, лишает нас нашей же жизни.
Представил, как чашка «Я ♥ Чай» Имоджен мирно стоит на кухонной столешнице рядом с чайником, ожидая возвращения хозяйки. Подумал: «Дыши, Куинн. Единственный выход – довести дело до конца».
– Ты меня вообще слушаешь?
– Что? – спросил я, глядя на Блэка, возвращаясь в реальность.
– Я сказал: неважно, волнует ли тебя стоимость сейчас. Посмотрим, что ты скажешь, когда детально посмотришь весь товар.
– Тогда вперед, – ответил я.
Прошло еще несколько секунд.
– Эндрю?
На лице снова мелькнуло то выражение – секундная паника.
– Я хочу показать тебе дом полностью, – наконец, произнес он. – Чтобы ты точно решил, будешь брать или нет.
– Хорошо. Я не спешу.
Блэк задумался, взглянул на часы, снова ушел в мысли.
Молчание затянулось.
– Могу… – я указал на дверь. – Попозже подойти?
Блэк облегченно закивал.
– У меня срочное дело. Можешь прийти через час?
– Конечно, – ответил я. – Мне удобно.
И, обернувшись на лабиринт шкафов, добавил:
– Дорогу покажешь?
Слово «подскажешь» использовать не хотелось.
Когда я вернулся в магазин, Эндрю за прилавком не оказалось. Я позвонил в колокольчик, но ничего не произошло; тогда я позвал его. Блэк вышел ко мне с закатанными рукавами, от него пахло краской и горячим клеем.
– Проходи. Хочу тебе кое-что показать.
– Другие комнаты замка?
Эндрю на мгновение растерялся.
– А, – выдал он, видимо, вспомнив, что обещал мне часом ранее. – Нет, кое-что другое.
Я обошел прилавок, что было не так-то просто, поскольку за мое короткое отсутствие он успел обрасти огромной грудой коробок.
Я спросил Блэка, неужели он упаковал замок, но тот, не оборачиваясь, пробормотал, что коробки «для другого проекта», и исчез в дверном проеме, ведущем вглубь магазина.
Я двинулся следом.
Задняя комната магазина была забита напольными и настенными шкафами, парочка из которых имела сотни маленьких выдвижных ящиков с аккуратными наклейками: «ножки стула», «шнуры», «колеса: S», «колеса: XS», «винтики» и «лампочки». За ними находился небольшой кухонный уголок – раковина, чайник, плита, холодильник, – затем шел коридор, заставленный коробками и ведущий к деревянной лестнице на второй этаж, в комнату или комнаты, где, судя по всему, Эндрю и устроил печатный дом.
Он устремился вверх по лестнице, а я за ним.
Лестница вела в маленькое помещение, заполненное книжными полками, на которых красовались одни и те же прекрасно оформленные книги. Рассмотреть их я не успел, но, по-видимому, то были книги, которые Эндрю лично набирал, печатал, переплетал и изготавливал. Его тираж. Из этой комнаты мы перешли в другую, а затем – в следующую. В третьей мне пришла мысль, что столько комнат попросту не могут поместиться в магазинчике. Видимо, помещения на верхнем этаже объединили, чтобы освободить пространство. Но помещения эти были очень странными.
Если первая комнатке полнилась книгами, то во второй их было чуть меньше, а в третьей совсем мало, и пустые места на полках трудно было не заметить. Я предположил, что Эндрю просто отдал некоторые книги в продажу, но бессистемность все же удивляла. Очень уж это не в его характере. В четвертой комнате полки были почти совсем пусты, в книжных рядах зияли целые дыры, некоторые экземпляры лежали боком, а парочка и вовсе валялась на полу. В этой комнате хранились яркие экземпляры романа Джона Кетчама «Роман со ста персонажами»; я остановился, поднял одну из книг, чтобы вернуть ее на место. Но тут обложка раскрылась, и я опешил: первых пятидесяти или около того страниц попросту не было, на их месте остались только оборванные корешки. Я удивленно взглянул на Блэка, но тот уже исчез в дверном проеме, поэтому я положил поврежденную книгу обратно на полку и пошел дальше.
По следующей комнате не иначе как прошелся ураган. Представьте ферму после нашествия саранчи – похожая картина. Полки висели набекрень, дюжине книг удалось удержаться, но большая часть свалилась в кучу на полу. Нет, то оказались не книги. Я поднял одну. Все, что осталось от нее, – это твердый переплет и обезображенный корешок, с которого свисали красные переплетные нити. Все страницы были вырваны. Как и во всех других книгах вокруг меня.
– Господи, Эндрю. Зачем ты так? – крикнул я ему вслед.
Эндрю Блэк однажды назвал роман вселенной в переплете.
Во время ссоры с издателями он назвал гиперссылки ядерными бомбами, поскольку они пробивают огромные ядовитые дыры в текстах и разрушают их структуру, оставляя огромные раны, что кровоточат логикой, смыслом и фактами Без свинцовой защиты обложки, сказал он, все истории будут сталкиваться с разрушением молекулярной структуры, злокачественной мутацией, станут взаимопроникаемы, начнут разлагаться, терять функции, – и весь этот нарастающий хаос, в конечном счете, приведет к энтропийному коллапсу.
Вцепившись кулаками в воротник представителя издательства, он начал его трясти, словно хотел привести того в чувство, и закричал, что ему подобные, сами того не ведая, приведут человечество к апокалипсису.
– Эндрю, – повторил я, держа в руках останки книги. Но он не вернулся, и мне не оставалось ничего другого, как последовать за ним.
Дверь из книгобойни вела в гораздо большее производственное помещение. Походило оно на огромный, длинный нью-йоркский лофт или мансарду в восточном Лондоне. У дальней стены стоял самодельный печатный станок, окруженный полками, бутылками и коробками, а на белых веревках, протянутых крест-накрест от стены до стены, висели, как постиранное белье, отпечатанные страницы. Ближе ко входу стояли лотки и стеллажи, чаны, раковины и полки с химикатами, а также несколько устройств, назначение которых я не смог определить, но вся картина в целом говорила об одном: здесь Блэк производил свою бумагу. Похоже, он решил усовершенствовать процесс, поскольку часть оборудования была сложена в кучу и убрана в дальний угол, чтобы освободить место для нового стола с яркими лампочками и пластиковыми контейнерами. Блэк направился к столу, я тоже. Пока он что-то бегло осматривал, я воспользовался случаем заглянуть в один из мусорных баков.
И увидел мутную воду, в которой плавали вырванные напечатанные страницы.
– Ты перерабатываешь книги, – осознал я.
– Да, – сказал Блэк, не оборачиваясь.
– Зачем?
– Подойди сюда.
Я подошел к ярко освещенному столу. Сначала не понял, на что смотрю. Передо мной лежала толстая серо-белая доска, части которой были разрезаны на геометрические формы. Но это была не доска. Тут и там торчали волокна, а на поверхности виднелись, словно окаменелости, остатки печатных букв.
– Папье-маше, – сказал Эндрю.
Затем он поднял один из геометрических сегментов, вырезанных из блока, и до меня дошло. Квадратные отверстия, вырезанные в плоской поверхности, на самом деле оказались маленькими окнами, прямоугольное углубление – дверью. Геометрические формы из папье-маше в будущем станут стеной кукольного домика.
– Зачем ты это делаешь?
Эндрю Блэк бегло взглянул на меня, будто собирался сказать что-то действительно очень серьезное. Но потом передумал.
– Я хотел тебе кое-что показать. Мы почти пришли. Пойдем.
Миновав мастерскую, большой самодельный станок и веревки, мы подошли к двери в дальней стене.
Эндрю остановился, достал ключ и начал отпирать замок.
«Почему эта дверь заперта? – подумал я. Никаких других мер безопасности в других комнатах я не увидел, так почему здесь замок?
Из подсознания вырвалось одно-единственное слово – конфиденциальность.
Дверь открылась, и я последовал за Эндрю внутрь.
Мы вошли в помещение, похожее на дизайнерскую студию или ателье, хотя, чем бы там ни занимался Эндрю – резкой бумаги, сшиванием книг, версткой, – в общем, занятие это он явно давно забросил. Мастерская была довольно просторная, по углам валялись сваленные в кучу инструменты и сырье – проволока, дерево различных пород, небольшие банки с краской, верстаки с тисками, токарный станок, мольберт, резаки, шлифовальные станки, сухой лишайник и трава, рулоны, бутылки, обрезки ткани. Поэтому вокруг стола в центре комнаты образовывалось много свободного пространства. На столе, под светом ярких ламп, стоял наполовину законченный кукольный домик.
– Вот, – сказал Блэк. – Вот и он.
Помню, подумал, что по сравнению с замком вампиров, на осмотр которого я потратил полдня, этот дом казался совершенно обычным. Нет, качества он был отменного, невероятно проработанный. А вот дом сам по себе – обычным. Блэк строил среднестатистический пригородный дом с тремя спальнями.
Приблизившись к столу, я отметил, что эта модель еще более детализированная, еще более тщательно сконструированная, чем замок вампира. Она строилась в самом маленьком масштабе из всех представленных в магазине моделей, и каждую превосходила по качеству. Блэк просунул руку в окно ванной и повернул головку крана размером с часовую шестерню; с носика крана начали падать в ванну капли воды. Я был поражен.
– Ты даже рабочий трубопровод сделал?
– Все трубы на месте, – сказал Блэк. – На кухне есть газ. Вчера я поджарил на плите кусочек яйца.
– Потрясающе.
И я не врал.
Вокруг модели валялись полароидные снимки интерьера домов, но потом я пригляделся и понял, что снимали один и тот же дом. Фото запечатлели расположение предметов и мебели в крупных и общих планах, в мельчайших деталях. И когда я говорю «мельчайших», то не преувеличиваю. Я заметил пару снимков паутины трещин в штукатурке вокруг розетки, пятен плесени вокруг наружного стока и десяток фотографий мха, растущего в водоотводных желобах крыши. А еще записи: схематичное расположение диванных подушек, шестиступенчатая инструкция по изготовлению конкретной кровати, карты на квадратных клейких листиках, на которых отмечалось, какая плитка отличалась цветом и какой из кусков шифера потрескался. Вскоре я понял, что все эти фото и схемы точно воспроизводились в кукольном доме: плесень, плитка не того цвета, застеленная кровать, трещины на штукатурке. Все до последней детали было либо готово, либо еще в процессе.
– Потрясающе, – повторил я.
Домик действительно был потрясающим.
И все же от его вида меня пробирал ледяной холод.
Блэк заканчивал демонстрацию труб центрального отопления в модели, когда снизу донесся звон. Я не успел определить, был то колокольчик на двери или какой-то смельчак пробрался по лабиринту шкафов до прилавка, но в любом случае звук означал одно: в магазин пришел покупатель.
Блэк взглянул на меня – в глазах стояли удивление и тревога.
– Ничего, я подожду, – сказал я ему.
– Ничего не трогай. – Блэк взглянул на миниатюрный дом в центре комнаты.
– И в мыслях не было, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал расслабленно и непринужденно, но вышло как-то не серьезно.
Блэк одарил меня пристальным взглядом.
– Честно, не буду, – сказал я и поднял ладони в воздух для пущей убедительности. – Обещаю.
Блэка это не устроило, но он сдался.
Когда колокольчик прозвучал второй раз, он в последний раз оглядел домик и направился к двери.
– Ничего не трогай, – повторил он на пороге.
– Хорошо. Иди уже.
И он ушел.
Торопливые шаги по половицам мастерской постепенно удалялись, а после, мгновение спустя, раздался отдаленный скрип и глухой стук – Эндрю побежал вниз по лестнице.
Я остался один. Посмотрел на крошечный домик и шумно выдохнул. Единственный выход – довести дело до конца. В груди бурлила то ли паника, то ли азарт.
«Вперед», – сказал себе я.
А затем повернулся и направился в мастерскую.
Я положил руку на сумку для ноутбука, висевшую у меня на плече: ноутбук-сканер оттягивал плечо, и мне стало спокойнее. Если повезет, если роман правда в мастерской, мне осталось сделать последний рывок, а потом я вернусь домой и все будет хорошо.
Половицы под ногами заскрипели так же, как и под Блэком, и я старался двигаться как можно медленнее, хотя это было глупо – я ведь не обещал Блэку стоять на месте как вкопанный. Но все же.
Я подошел к зоне, где он производил бумагу и готовил папье-маше, и перешел к поискам: поднял крышку другого пластикового чана, понаблюдал за виднеющимися в глубине ошметками разорванных страниц и дрейфующими в мутной серой воде буквами. Внезапно накатила паника: я подумал, что Эндрю мог раскрошить «Демона Максвелла» в один из чанов, и теперь вторая книга существует только в виде стены дома, крыши или крошечного гаража в шедевре в соседней комнате.
«Он бы так не поступил, не смог бы, – сказал я себе и напрягся. – А если он этого не сделал, то книга все еще здесь. Где же она может быть? Ну же, думай».
Я повертелся на месте – ничего. Тогда я подкрался к передвижному печатному станку и нырнул под висящие на веревках листы – они как раз закрывали дальнюю часть комнаты. Я хотел прикоснуться к прессу, но резко одернул руку, когда увидел, что он покрыт тонким слоем пыли. Меньше всего я хотел оставить на чем-нибудь инкриминирующий след.
Я решил вернуться к комнате с моделью, но тут увидел столик и стул – они притаились в самом углу, за стеллажами с чернилами и коробками. Я подошел ближе, и у меня перехватило дыхание. Ближе к краю стола располагалась большая черная пишущая машинка «Роял», а перед ней лежали три аккуратные стопки бумаги формата А4, каждая высотой около семи сантиметров.
Замерев, я прислушался, не идет ли Блэк, но не было ни звука; я прокрался к столу, не сводя глаз со стопок. С каждым шагом сердце билось все сильнее, и я молил, чтобы мое предчувствие сбылось. Я остановился перед столом и понял, что совсем не дышу; я выдохнул, и воздух со свистом вылетел из груди.
Машинные рукописи. Три копии.
В укромном уголке прятался второй роман Эндрю Блэка:
Я стоял и смотрел на стопки.
Почему три копии?
«С какой целью Эндрю Блэк вообще что-то делает?»
Сердце бешено заколотилось. Миллионы читателей, поклонников – и никто не подозревал о существовании продолжения. Машинку и рукописи покрывал пушистый слой пыли, но меня это не волновало.
Я достал из сумки сканер, расправил четыре стальные ножки и поставил его на стол. Стоило только опустить в него стопку страниц, и устройство с невероятной скоростью принималось за работу, сканировало и выплевывало листы в аккуратную стопку под собой. Я протестировал его дома перед поездкой, так что знал, что весь процесс займет всего минуту-полторы. Но в определенных ситуациях полторы минуты – ужасно долгое время. В последний раз прислушался, не идет ли Эндрю, но услышал лишь тишину, так что осторожно поднял титульный лист центральной рукописи, стараясь не потревожить слой пыли, и отложил его в сторону.
Взял пачку страниц.
Глубокий вдох.
Я заранее готовился, прокручивал в голове мысли о друге Кафки, который отказался сжечь труд всей жизни писателя, а также всякими мотивационными фразочками, которыми Чесапик бросался в день нашей встречи. Но в тот самый момент это все мне не понадобилось.
Я полностью сосредоточился на том, что был хозяином своей судьбы.
К тому же время поджимало.
Я бросил рукопись в верхнюю часть сканера.
Устройство немедленно ожило, поглощая листы и выдавая их снизу ровно стопкой с тихим жужжанием.
Листов оставалось все меньше, и я прислушался.
Тишина.
Вины я тогда вовсе не ощущал. Только дикий, головокружительный восторг.
У меня получалось.
Я почти закончил.
Не в силах справиться с нервами и скакнувшим в крови адреналином, я пробежался глазами по двум оставшимся рукописям на столе.
Компьютер Чесапика не отображал отсканированные страницы – это я понял еще во время проверки дома, – а другого шанса прочитать хоть строчку из «Демона Максвелла» до того, как он появится на полках магазинов, могло и не представиться. Я даже не помню, как обдумывал решение, – просто осознал, что мне предстоит мучительное ожидание и надо чем-то занять трясущиеся руки.
И вот, под жужжание сканера, я осторожно приподнял титульный лист правой рукописи, точно так же, как сделал с той, что в центре, и быстро, украдкой, принялся за чтение…
«Демон Максвелла» начинается с того, как офицер Дэн Вейберн, невольный напарник Максвелла Кливера, подходит к заброшенному маленькому коттеджу на утесе южного побережья. Уединенное, мрачное место с видом на беспокойный залив.
Вейберн стучит в дверь. Ответа нет. Он стучит снова, и снова, и снова. Наконец дверь открывается.
– Уходите, – говорит Максвелл Кливер. – Я на пенсии.
Я оторвался от текста.
Кто-то возмущенно кричал внизу, в магазине. Женский голос. Ему вторил другой, мужской, он тоже кричал. Слов я не разбирал, но, судя по тону, женщине отвечал Эндрю. Что за женщина и почему они кричали друг на друга – я понятия не имел.
Удары сердца громыхали в ушах, и я проверил сканер – тот успел обработать две трети объема и выходил на финишную прямую.
«Покричите, покричите, – подумал я, слушая голоса и жужжание устройства. – Я совсем не против».
Секундой позже я принялся укладывать страницы правой рукописи – той, которую читал, – на место, но не удержался и, приподняв стопку листов, заглянул на последние страницы. И тут мне на глаза попалась сцена.
Уставший Макс Кливер в одиночку несется по темному, зловещему ночному лесу, выбегает на опушку и останавливается, жадно глотая воздух. Его уже ждут. Знакомый силуэт в подпаленной старой шляпе. – Оставь надежду, всяк сюда входящий, – говорит Морис Амбер с помощью электрического микрофона на горле.
– Мы это уже проходили, – произносит Кливер.
– Что ты знаешь об Апокалипсисе? – спрашивает Амбер. – О жанре, если быть точнее.
Как тут…
Приглушенный хлопок и далекий, яростный звон колокольчика над дверью магазина.
Тишина. Спор внезапно закончился.
Я в панике взглянул на сканер.
Тот продолжал работу.
Оставался десяток страниц. Черт. Раздались разгневанные шаги Эндрю – шел он быстро, почти бежал. Такими темпами он мог уже подходить к лестнице. Черт. Надо было закругляться, иначе он застал бы меня на месте. Я мысленно подгонял жужжащий сканер: «Скорее, скорее, я не успею».
Я не успевал.
И выдернул последние страницы из устройства.
Шесть. Их осталось всего шесть. «Твою мать», – пронеслось в голове.
Я положил шесть страниц обратно на стол, сверху опустил отсканированную часть, а затем вернул на место оба пыльных титульных листа максимально быстро и осторожно. После чего начал складывать ножки сканера, как вдруг одну заело, и заставил себя сделать глубокий вдох, унять дрожь в руках и попробовать сложить ножку еще раз, и – щелк! – она встала на место. Я пихнул сканер обратно в сумку.
Поспешно выскользнул из потаенного уголка, обошел пресс, нырнув под висящие страницы. Достигнув дверного проема, я услышал шаги Блэка – он шел по одной из комнат. С большим трудом я заставил себя не бежать – от резких движений пол бы заскрипел и выдал меня с головой, – так что в темпе прокрался на цыпочках и проскользнул в студию, когда из дальнего конца мастерской раздались шаги.
Я прыгнул к миниатюрному детализированному кукольному домику в центре комнаты, схватил один из полароидных снимков и притворился, что сравниваю его с моделью. Краем глаза заметил, как Блэк появился в дверном проеме и резко развернулся. Понимая, что Эндрю наверняка заметит виноватое выражение на моем лице, я притворился, будто он застал меня врасплох.
– Что ты делаешь? – спросил он.
– Упс.
Я положил фото обратно.
Эндрю буравил меня взглядом, а я старался дышать ровно.
– Ты обещал ничего не трогать.
– Всего одно фото. Тебя минут двадцать не было.
– Значит, у твоих обещаний есть срок годности?
Он все еще злился из-за произошедшего внизу.
– Я просто взял фото, я не прикасался… – я указал на модель загородного дома. – Извини, ладно? Мне стало скучно.
Затем я внимательно посмотрел на Блэка, будто только что заметил его раздраженный вид.
– Все нормально?
Он молча смотрел на меня.
Я выждал паузу.
И почувствовал иррациональный страх: вдруг Эндрю каким-то образом мог услышать, как громко стучит мое сердце? «Спасайся, – подала голос паника. – Спасайся, спасайся».
– Ну, я пойду, – сказал я как можно спокойнее.
Секунда молчания – и Блэк слегка кивнул.
– Модель правда потрясающая, – повторил я, глядя на домик.
И это была правда. Такой маленький, такой проработанный… До безумия точная копия. Мы молча вышли из комнаты, и я провожал оцепенелым взглядом разорванные и выпотрошенные кучи сырья, а затем и крошечные предметы в шкафчиках.
– Спасибо, что пришел, – сказал Эндрю, и тут я понял, что стою за дверью, на улице.
– Был рад повидаться, – я хлопнул его по плечу. – Правда рад. Береги себя.
Паника в груди затихала, и я подумал: «Ты что творишь? Еще рано прощаться. Тебе еще шесть страниц осталось».
– И ты тоже. – Обязательно. Ну, бывай.
«Придумай причину остаться. Даже сканировать не придется – придумай предлог, вернись в комнату и спрячь страницы в карман», – не унимался внутренний голос. А я, осознав, что мог именно так и поступить, но прошляпил шанс, приуныл.
– Пока.
– Да. Пока.
«Придумай что-нибудь, Куинн. Ну же!»
Но в голову ничего не приходило. Я чувствовал, как тело развернулось, видел, как ноги зашагали прочь.
– Томас.
Я остановился посреди улицы. Повернулся.
– Пропустим по стаканчику?
Он сунул руку в карман и вытащил маленький белый квадратик. Повернул его, дабы показать, что это полароидный снимок, и протянул мне. Я сразу узнал предмет. В отличие от присланного мне снимка, этот был сделан под другим углом, но объект остался ровно тем же – идеально ровная и черная, как пустота, сфера.
– Думаю, – сказал Эндрю, глядя на фотографию, – думаю, это крайне важно.
Глубокой ночью, спустя несколько часов, как я распрощался с Эндрю, в моем гостиничном номере зазвенел телефон.
Отель «Уирби» находился на противоположной стороне города. Смехотворно огромное здание. Оуторн – крошечный городок, где совсем нечего делать. Мой номер располагался на предпоследнем этаже. Шестом. На
Так, ладно, о чем это я…
Остаток дня и большую часть вечера я провел в магазине Блэка. Мы распили бутыль виски и изрядное количество джина. Большую часть этого времени я все старался придумать, как бы вернуться наверх, чтобы завладеть последними шестью страницами рукописи, но Эндрю не собирался подпускать меня не то что к кукольному домику, но и к лестнице на второй этаж. Чем больше проходило времени, тем яснее я это осознавал, а потому начал задаваться вопросом, сможет ли Софи договориться с Чесапиком на гонорар за неполный роман Блэка. Но в то же время не мог сдаться: всего-то шесть страниц, господи! И они там, наверху. И вот сидел я у Эндрю, ждал, вдруг все-таки подвернется возможность, которая все не подворачивалась, даже когда часы отсчитали десять минут восьмого – в это время из Халла уходит в Лондон последний поезд. Ушел я от него где-то после десяти и подумывал, а не вернуться ли мне домой на такси. Я даже достал телефон, но увидел «Нет сигнала». Конечно, можно было прогуляться по округе, найти хотя бы одну полоску – местами связь в Оуторне появлялась, – но. Но, но, но. Шесть гребаных страниц. И я заключил с самим собой сделку. Если найду, где остановиться на ночь, то останусь, а на следующий день заскочу к Эндрю и попробую что-нибудь провернуть, а если ничего не выйдет, то вернусь в Лондон и постараюсь выжать по максимуму из того, что есть.
План, как я считал, прекрасный. Лишь бы Блэк не решил проверить рукописи, а то поймет, что их кто-то трогал.
Но я не думал, что он станет проверять. Кажется, Эндрю поставил крест на «Демоне Максвелла». Выглядело все так, будто он отложил рукописи в сторону пару месяцев, если не лет, назад и совершенно про них забыл. А вот что его тревожило и беспокоило больше всего на свете, как я уже упомянул, – так это мысль о том, что я могу притронуться к его текущему проекту, непримечательному чертову кукольному домику.
А это, в свою очередь, беспокоило меня. Причем так же сильно, как и полароидный снимок черной сферы.
И это еще не все. Понимаете, я бы даже с радостью и оставил эти последние страницы, да только прощаться с Эндрю не хотел. Мне показалось…
Мне казалось, с ним что-то происходит.
А что касается самого черного шара – снимок он тут же убрал обратно в карман, как только мы вернулись внутрь. Какое бы отчаянное чувство ни подтолкнуло его достать фото в момент моего ухода, оно тут же утихло, стоило нам ступить обратно в магазин. По крайней мере, так мне показалось. Либо он быстро совладал с чувствами, лишь бы не говорить о том, о чем он хотел мне рассказать. Кажется, я уловил страх. Ужас. Подробностей из него вытянуть не удалось.
Бззз-бззз.
Да и мне было что ему рассказать. О курящем мужчине в подпаленной белой фетровой шляпе. Я хотел поговорить с ним об ангелах и письмах, энтропии и конце света. «Гиперссылка подобна атомной бомбе». И – да боже ты мой – я хотел поговорить с ним об отце. Но мы об Эндрю Блэк говорим, он всегда таким был. К тому же у меня все не получалось выбросить из головы отрывок из концовки «Демона Максвелла», в котором Амбер спрашивает Кливера: «Что ты знаешь об Апокалипсисе?» Ляпни я что-нибудь про Амбера или апокалипсис, понял бы он, что я рылся в его вещах, пока он был внизу? Сильно не хотелось, чтобы он обо всем догадался.
И вот так мы всеми правдами и неправдами тянули время и в итоге ни к чему не пришли.
Вытерпев растянувшееся на несколько долгих часов фиаско, я, пошатываясь, ушел, побродил по улицам города и наткнулся на отель «Уирби».
Я сидел в уборной, читал «Двигатель Купидона» на айпаде, когда понял, что звонит телефон – причем уже довольно долго. Я был в наушниках, потому что люди этажом выше громко возились, несмотря на то, что на часах было два ночи.
Углубился я не только в оригинальный текст Эндрю, но и сотни комментариев от читателей, которые анализировали, сравнивали, противопоставляли, восхищались, отвергали, осуждали, исправляли, хвалили, ругали, критиковали, опровергали, обсуждали, восторгались, пародировали, высмеивали, изобличали, оправдывали и подвергали сомнению почти каждую строку книги. Подобное чтиво чрезвычайно захватывало, но также полностью разрушало успокаивающее и некогда фундаментальное чувство уединения, умиротворенность замкнутого пространства, и я не мог сосредоточиться. Чувствовал себя задорно прыгающим по гладкой поверхности камушком, что был не в силах остановиться и погрузиться в одинокие, тихие глубокие воды.
Да чтоб вас. Я добавил сайт в закладки и осторожно положил планшет на край ванны, но тут же задел его, как начал вставать, и он полетел на плиточный пол.
Твою мать.
Я перешагнул через планшет и голышом рванул в спальню.
Интересный факт: закладка, которую я только что добавил, останется в метаданных, а это значит, что даже через несколько месяцев можно будет узнать, какую именно строчку текста я читал, когда начал трезвонить телефон в номере. Так какую же? На тот момент я заканчивал одну из странных, домашних сценок, которые казались в книге лишними.
Макс Кливер с женой Олив, темноволосой женщиной, страдающей амнезией; женщиной с маленьким s-образным шрамом на щеке? Как я там их описал? «Две крошечные луны, неподвижно стоящие в задней части викторианской модели Солнечной системы; они никуда не идут и вообще ничего не делают».
Я взял трубку.
– Да?
Мгновение тишины, затем в трубке раздался женский голос:
– Алло.
– Здравствуйте.
– Вы Томас Квинт?
– Да, – сказал я, но тут мой захмелевший мозг возразил. – Точнее, нет. Я Куинн, две «н» на конце.
– Куинн. – Шорох карандаша по бумаге. – Две «н» на конце.
– А вы кто?
– Вы буквально недавно заходили, но мы разминулись.
– Думаю, вы ошиблись номером.
– Нет, – сказал голос. – Вы буквально недавно ушли.
– Не думаю…
– Я из «Дворца». Я так понимаю, вы хотели купить замок Дракулы?
– Замок Дракулы. А, вы про магазин Эндрю Блэка.
– Что, простите?
– Вы из магазина Эндрю Блэка.
Пауза.
– Послушайте, мы можем встретиться завтра в отеле за завтраком? Если вы все еще хотите купить замок Дракулы, мы будем рады его продать.
Нетрезвый мозг подсказывал: «Купи, чтобы искупить вину». А потом: «Шесть страниц». А затем: «Что Софи сможет выбить за незаконченный роман?». Но вслух я сказал:
– Так он продается?
– Конечно. Мы ведь магазин. В восемь тридцать вас устроит?
– Да, конечно, но…
– Тогда договорились.
– …я хотел бы уточнить…
Раздался щелчок, ровный гудок.
– …как ваше имя, – договорил я в никуда.
Я положил трубку и побрел в ванную, чтобы налить стакан воды и поднять с пола планшет. Взяв его в руки, увидел ветвящиеся трещинки по всей длине экрана. Присев на край ванны, я водил пальцем по линиям трещин, расходящимся по экрану, как разветвленная молния по черному небу.
Соседи сверху все еще шумели, и на меня накатила беспомощность, я почувствовал себя больным и пьяным, поэтому осторожно провел пальцем по разбитому экрану и открыл камеру «Общежитие 2».
Мгновение спустя передо мной появилась пустая кровать Имоджен. Я переключился на другие камеры. На базе никого не оказалось, что было немного странно.
На острове Пасхи на тот момент наступил поздний вечер. Команда Имоджен редко работала допоздна.
Я рассказывал, чем Имоджен занималась посреди океана? Кроме массивных каменных голов на острове Пасхи раньше было много всего другого – например, деревья и люди.
Жители острова вырубали деревья, чтобы разводить огонь, строить дома и – все чаще – чтобы доставлять все более массивные каменные головы из каменоломен в различные части острова.
Но тут была одна загвоздка: деревья на острове Пасхи не бесконечные. Нет, растительности там наверняка было достаточно, особенно если относиться к ней бережно и разумно ее использовать. Для жителей острова было жизненно важно поддерживать число деревьев, поскольку, если бы они закончились, древесину взять было бы неоткуда – ближайшая земля находилась почти в двух тысячах километров от острова. Деревья важны. Если вы живете за тысячи километров от материка, они нужны вам для обогрева, сооружения укрытия, – да много для чего. Не в последнюю очередь и для лодок.
Жители острова Пасхи не отличались бережным отношением к деревьям и использовали их неразумно.
Порубили все деревья до единого.
И, срубив последнее дерево, фактически обрекли на смерть каждого мужчину, женщину и ребенка на острове. Вскоре их общество развалилось. Разверзся хаос. Ужас. Но бежать было некуда. Большая часть людей погибла.
Имоджен не давало покоя последнее дерево острова Пасхи. Где оно находилось? Можно ли отыскать это место? Она считала, что местоположение дерева – очень важная информация, которая может рассказать – и наверняка расскажет – что-то очень, очень важное о людях.
Видите ли, остров Пасхи не очень большой, поэтому Имоджен задалась вопросом: а могло ли быть так, что человек, собравшийся рубить последнее дерево, огляделся и понял, прямо-таки увидел, что оно и впрямь было последним?
Понимал ли он это, когда поднимал в воздух топор?
Я заснул на полу в ванной с планшетом в руках. Проснулся ранним утром, весь окоченевший и с больной головой, и тут увидел, что жена спит в своей постели на камере «Общежитие 2».
Я прошептал «я люблю тебя» в трещины на экране.
Люди этажом выше, к счастью, затихли, так что я вернулся в комнату, забрался в постель и заснул глубоким, холодным, отрезвляющим сном.
В 8:29 я сидел в ресторане, страдая от жуткого похмелья, и пытался запихнуть в себя чуть теплую ветчину и глазунью, когда явилась женщина.
На ней было винтажное зимнее пальто с высоким воротником; на голове – платок, защищающий от бушующих снаружи ветра и дождя. Я наблюдал, как она разговаривает с официантом за стойкой администратора на входе, как тот указал в мою сторону. Я начал морально готовиться к предстоящей беседе, пока она шла мимо столиков, и только мой истощенный сушняком мозг успел прийти в более-менее нормальный режим, как она оказалась рядом.
– Ужасная непогода, – сказала она и добавила: – Ого. Сегодня вы выглядите еще хуже, мистер Куинн.
Я тупо кивнул, все еще держа в руках вилку.
Она расстегнула пальто, сняла платок, и теперь я мог ее рассмотреть. Волосы свободно спадали на плечи; даже в полумраке было видно, что она красавица. «Она похожа на Имоджен, – такой была первая мысль. – На темноволосую Имоджен». Но нет, было что-то еще, сходство совершенно другого типа, более странное, неправильное. Я заметил ямочку на подбородке, темную копну волос в сочетании со светло-серыми глазами. Знакомые черты, но напоминают не Имоджен. Я знал эту внешность. Я покопался в памяти… Я узнал ее, потому что читал о ней.
И тут увидел слабый s-образный шрам, идущий по левой щеке.
Вилка со звоном упала на тарелку. Она испуганно вздрогнула.
– Вы… Да нет. Как?
На ее лице проскользнуло понимание.
– Нет, я…
– Вы жена Максвелла Кливера, – вырвалось у меня.
Она одарила меня взглядом.
– Гребаная книга. Я просила не включать меня, но он решил сделать приятное. Можно присесть?
Через пару секунд я кивнул.
– Кто?
– Что?
– Кто сделал приятное?
– Автор. Решил включить в книгу немного нашей жизни, чтобы, как он сказал, навсегда ее сохранить. А в результате я постоянно сталкиваюсь с… – Она указала на мою вилку на тарелке. – И постоянно пугаюсь от неожиданности.
– Мне жаль.
– Да нет. Это…
– Я просто…
– Погодите, давайте проясним, – она подняла ладонь, сделала вдох. – Олив Кливер – вымышленный персонаж, в то время как я – реальный человек. И, честно говоря, мне не нравится определять себя как «чья-то жена».
Хорошо подготовленная речь. Видимо, ее часто приходилось повторять
– И? – сказал я, пытаясь переварить реальность.
– Эндрю – мой муж, – ответила она с полуулыбкой. – Вот почему жена Макса Кливера в романе имеет поразительное сходство с…
Я мог только представить выражение своего лица.
– Погодите, – удивилась она. – Такой реакции я еще не видела.
– Это все очень… Я не знал.
– Чего не знали?
– Что Эндрю женат.
– Вы знаете Эндрю?
– Мы знакомы с ним уже лет семь.
– И вы близки?
– Да. Точнее, нет. Был у нас общий знакомый.
«То есть призрак», – добавил я про себя.
– Он знал моего отца.
– И он никогда не упоминал, что женат?
– Нет. Никогда. Ни разу. Полагаю, про меня вы тоже не слышали?
– Томас Куинн… – Она задумалась на мгновение, разглядывая меня. – О боже, вы – сын Стэнли Куинна.
– Можно просто Томас.
– Конечно, вы хотите, чтобы вас воспринимали не только как сына Стэнли Куинна, а отдельную лично…
Я кивнул, улыбаясь.
– Боже, извините. Что я такое несу.
– Все нормально. Правда.
– Ладно, – сказала она и протянула руку. – Приятно познакомиться, просто Томас. А я – просто Изабель.
Мы заказали чай, и как только его принесли, Изабель отыскала в сумочке телефон. Пару раз щелкнув по экрану, она передала устройство мне.
– Чтобы вы не думали, что я не та, за кого себя выдаю.
Я взял телефон в руки и увидел галерею фотографий. Просмотрел полдюжины фотографий мистера и миссис Блэк – в отпуске, в пабе, в гостиной, на кухне. Почти везде они обнимались. Почти на каждой Эндрю улыбался.
Чтоб меня.
– Хорошо, – я положил телефон на стол. – Но я все еще… Я немного… Точнее, много… – Я сделал неопределенный жест руками. – Не возражаете?
– Нет, – она долила в чашку молоко. – Спрашивайте. Через пару минут я постараюсь продать вам очень дорогой кукольный домик, так что…
– Итак. Вы – жена Эндрю Блэка.
– Ага.
– А еще вы…
– Да.
– Выглядите точь-в-точь, как жена Максвелла Кливера.
– Нет, это она выглядит точь-в-точь, как я. Я – настоящая.
– Да, точно. Значит, так Эндрю хотел запечатлеть ваш образ в книге?
– Запечатлеть момент в мельчайших деталях. – Она подняла на меня смущенный взгляд. – Приторно, знаю. Но то было начало нашего медового месяца.
– Эндрю так сказал? Извините, я… Хорошо. Поэтому он списал с вас Олив Кливер и включил в роман моменты из вашей совместной жизни.
– Ага.
– И больше ничего, да?
– Что вы имеете в виду?
– Максвелл просто натыкается на Олив. У нее окровавлена щека, и она ничего не помнит. Все эти сюжетные штучки из «Двигателя Купидона», они ведь выдуманные, да?
Она подняла брови.
– Вы шутите, – я удивленно улыбнулся.
– Ага.
– Серьезно?
– Все так и было, – сказала она. – Хотите верьте, хотите нет. Я просила его не включать это в роман, потому что…
– Получается намек на другую историю, на продолжение.
– Именно. Но Эндрю настоял. «Запечатлим момент». – Она дотронулась до шрама на щеке, а потом осознала, что делает, и одарила меня смущенной улыбкой. – Все, что я помню – как… – Она задумалась. – Почти десять лет назад одной холодной январской ночью столкнулась с Эндрю Блэком. А до этого – пустота.
– Это…
– Маловероятно?
– Я хотел сказать «потрясающе».
– Как бы там ни было, все так и случилось, – она отпила чай, бросив на меня взгляд из-за кружки. – Следующий вопрос.
– Почему вы так хотите продать мне замок вампира?
Не будь я с похмелья, вряд ли бы решился спросить так прямо. А так оставалось работать с тем, что есть.
Она удивленно уставилась на меня, раздумывая, стоит ли отвечать.
– Нам нужны деньги. Все очень серьезно – мы можем потерять дом. Я позвонила вам посреди ночи, потому что не хотела упускать шанс. Вдруг бы вы уехали утром.
– Вы решили завершить сделку.
– Именно.
– Почему тогда Эндрю не продал мне домик, когда я был в магазине?
Изабель не сдержала горькой улыбки.
– Послушайте. Эндрю сейчас в своем мире. Он никогда бы не выпустил этот домик из виду. Никогда. Я говорю ему: это просто вещь, понимаешь? Все время повторяю, что это просто барахло. Его можно продать. Нам больше нечего терять, а он… – Она сжала бумажную салфетку, и костяшки пальцев побелели. – Нет, нечестно так говорить. Он старается, я знаю. Я верю.
– Ничего, я знаю Эндрю, – сказал я. – Он – гениальный писатель, но в то же время…
– У нас был ребенок.
Я встретился с ней взглядом.
– У нас был ребенок, – повторила она.
– Мне очень жаль, – выдавил я.
Она на мгновение задумалась.
– Вы знаете Эндрю. Знаете его характер. Но со мной он был другим. Он много работал, и я совру, если скажу, что он не жил работой. Но иногда он останавливался. Находил выход из мира бумаги и букв, потом – из мира дерева и стружек и возвращался к реальной жизни. Бывало, ему требовалось время, чтобы прийти в себя. Он выходил из кабинета, и ему нужно было часок-другой посидеть в тишине, чтобы тот мир отступил, а реальность вернулась. Когда он работал, был как будто сам не свой, в другом измерении. Может, в мозгу отключались отделы, отвечающие за социальные взаимодействия. Я понятно объясняю?
– Да, да, конечно. Знакомое чувство. Сам, когда пишу, ощущаю, словно отдаляюсь от мира, – ответил я, и миссис Блэк кивнула.
– Отдаление, да. Когда он только начал собирать пресс, он постоянно строил какие-то большие деревянные конструкции, и я все время спрашивала: «Ты там еще с ума не сошел?» Не смешно, но, знаете, мы смеялись. Я все это рассказываю, чтобы вы понимали, каким он был еще в прошлом году. И как сильно все изменилось.
Я кивнул.
– Все началось, когда мы узнали, что я беременна. Никогда не видела Эндрю таким счастливым. Он принялся за прелестную детскую кроватку, а когда закончил, так ею гордился. «Другие отцы на такое не способны», – сказал он. «Кто еще сможет столько дать своему ребенку?» И знаете что? Он был прав. Днем он работал над печатным станком, а ночью делал мебель для малышки. Мы стали реже видеться. Его поглотило желание создавать предметы для ребенка. Он был так счастлив. Однажды ночью он обнял меня и сказал – я очень четко это помню, – он сказал, что сделает все возможное, чтобы у нас все было идеально.
Я поднял брови.
– Знаю. Сотни, тысячи будущих отцов говорят то же самое, правда? Но Эндрю и «идеально» – это… Синонимы, понимаете? Я не представляла, что все так обернется. Никто не представлял.
Она замолчала и отвела взгляд.
– Вы в порядке?
– Да, я в норме, – сказала она. Выдержала паузу, а потом пристально на меня посмотрела. – Когда ребенок…
– Я понял.
– К тому времени он закончил ее комнату. Закончил с мебелью. А когда это случилось… Он только начинал делать для нее кукольный домик. И я… Меня пару месяцев… – Она пропустила эту часть истории и прыгнула во времени вперед. – Неважно. Эндрю стало хуже. Я пришла в себя и поняла, что он… – Она задумалась. – Совсем далеко.
– Далеко?
– Да. Я не знала, как до него достучаться. Он создал для нее идеальную комнату – кроватку, шкаф, комод, – а потом начал мастерить их снова и снова, только в миниатюре. Делал то же самое, но с каждым шагом всё отдалялся и отдалялся.
Я не знал, что сказать, поэтому молчал.
– Мы словно перестали идти в ногу. И расстояние между нами… Будто огромная сила притяжения тянула его все дальше, как астронавта, в пустоту. Вы, наверное, думаете, что я несу какой-то бред.
– Нет, я все понимаю.
– Он слишком глубоко ушел в себя. Ушел… Не знаю. На второй этаж я больше не поднимаюсь. Имею в виду, в магазине. Больше я туда не хожу. Может, и стоило бы, но…
Я кивнул.
Она помолчала, а потом добавила:
– Не все дистанции можно измерить. Я много об этом думала.
Я указал на ее телефон.
– Можно?
Она кивает.
– Пароля нет.
Я снова открыл галерею и пролистал ее, пока не нашел фотографию, которую ранее успел рассмотреть только мельком. Улыбающиеся мистер и миссис Блэк на подъездной дорожке непримечательного загородного таунхауса. И его я раньше видел.
– Вот, – я ткнул в экран. – Над этим домом он сейчас и работает.
– Вы уверены?
– Да.
– Это наш дом, – сказала она.
– Я так и думал.
Она перевела взгляд с меня на фото и обратно.
– Но это еще не все, да?
– Масштаб. Он намного меньше. Меньше всех моделей, что есть в магазине. Он крошечный.
– Насколько?
Я показал руками приблизительные размеры.
Миссис Блэк уставилась на стол, туда, где я изобразил масштабы модели. Затем она забрала у меня телефон и долго сидела, спокойно разглядывая фотографию.
– Ясно, – заключила она, не поднимая глаз.
После этого беседа сошла на нет. Про замок вампира больше речи не шло, и вскоре она ушла, предварительно записав мой номер, чтобы мы обсудили детали покупки, хотя я понимал, что вряд ли когда-нибудь ее снова увижу.
Она ушла, а я сидел с холодным завтраком и похмельем, уставившись пустым взглядом в никуда.
Прошла минута, и тут…
На стол передо мной приземлилась матерчатая салфетка.
Я поднял глаза и увидел молодую девушку в униформе официантки. На бейдже было написано: «Привет, я Джанет».
– Вам помочь? – спросил я.
– Вам надо вытереть руки, – сказала она, не глядя в глаза.
– Нет, спасибо.
– Протрите, – сказала она и толкнула салфетку ближе ко мне, затем собрала посуду и быстро ушла.
Я взял салфетку и развернул ее. Внутри красной помадой были написаны слова: «
Я оторвал взгляд от салфетки и увидел трех полицейских, направляющихся к моему столику. Я узнал того, что шел первым. Сержант Клейборн.
– Здравствуйте, сержант, – сказал я, стараясь сдержать дрожь в голосе, когда троица подошла к столу.
– Томас Куинн, – сказал Клейборн. – Вы арестованы за подозрение в похищении Эндрю Блэка. Все, что вы скажете, будет…
Внутри все похолодело.
– Погодите, что? Нет, – всполошился я, вспомнив о сканере в номере. – Я ничего не делал.
– Мистер Куинн. Вчера вы пришли в участок, – объяснил Клейборн. – И заявили, что мистер Блэк пропал, а в магазине остались следы борьбы.
– Да, но… Так написали в новостях. Информация оказалась неверной. С ним все было хорошо.
– Вчера – да. Но между одиннадцатью часами вечера и семью утра мистер Блэк, похоже, пропал. А на его рабочем месте остались следы борьбы.
Черт.
Клейборн сделал шаг назад.
– Сэр, прошу вас встать из-за стола.
Лестница вела вниз.
На ней ярко светили лампы, ступени покрывал ковер, и все же…
– Почему мы идем вниз? – глядя на лестницу, обратился я к сержанту Клейборну, который стоял позади.
– Альтернативное размещение.
Я повернулся и посмотрел на него.
– В камере сейчас Дункан.
– Дункан?
– Местный дебошир. Я веду вас в свой офис, так что буду признателен, если вы не станете устраивать там разгром.
Я посмотрел на него. Он встретился со мной взглядом, но я все равно не смог его прочесть.
Через мгновение он с серьезным видом указал рукой на лестницу и сказал: «После вас, сэр».
Я спустился вниз.
Внизу и правда находился офис – ну, что-то вроде офиса. Я прошел в центр помещения, пока Клейборн преодолевал последние ступени. Холодный, побеленный подвал, но обстановка приятная. Простой письменный стол с настольным компьютером, телефоном и парой стульев стоял прямо напротив лестницы. Потертый ковер покрывал треть каменного пола, а встроенный радиатор, мягкое кресло и пара книжных шкафов в углу добавляли уюта. Точно ли мне будет тут лучше, чем с Дунканом? У меня перехватило дыхание, но не только из-за холода. Мне не нравилось находиться под землей, в подвальном помещении полицейского участка.
Клейборн прошел мимо, взял телефон со стола, выдернул из него провод и начал наматывать его петлями на руку, прежде чем я понял, что он делает.
– Телефонный звонок, – сказал я.
Он остановился, посмотрел на меня.
– Разве… Разве мне не положен один звонок?
Он замер.
– Вы правы, сэр, положен.
– Телефон и бумажник у меня забрали.
Клейборн начал расстроенно разматывать провод, вставил его обратно в телефон. Затем он придвинул стул к столу, чтобы я присел.
– Если хотите сделать звонок, то делать это нужно сейчас, сэр.
– Ничего не понимаю, – сказал я. – Я не имею никакого отношения к произошедшему.
И мысленно взмолился. «Только не копайтесь в моем ноутбуке в номере отеля»; а потом: «А они могут? Могут вскрыть мой номер и конфисковать вещи? Очень надеюсь, что нет. Господи, пожалуйста».
– Сэр, – сказал Клейборн, все еще указывая на стул.
– Простите, задумался.
Я сел и принял у него телефон, снова застыв.
– Я не знаю номера.
Клейборн посмотрел на меня.
– Можно? – я указал на компьютер.
Клейборн двинул мышь, и компьютер с шумом вышел из спящего режима. Он закрыл от меня телом клавиатуру, чтобы ввести пароль, а затем отступил.
Я набрал его.
Оглянулся на офицера Клейборна, но тот не сдвинулся с места.
Ничего не произошло.
– Сначала нужно нажать 0, – сказал он. – Для звонков по межгороду.
Я попробовал еще раз и попал на автоответчик.
– Софи, привет. Это Томас Куинн.
Я взглянул на Клейборна: тот притворялся, что смотрит на стену.
– В общем, как ты знаешь, я приехал в Оуторн на побережье Йоркшира, чтобы повидаться с Эндрю Блэком, – я старался говорить ровно и осторожно. – А он… Он пропал без вести, и – прозвучит нелепо, – но меня арестовали, потому что они думают, что я как-то в этом замешан.
Я сделал паузу, вспомнив про Майка Чесапика, его таинственных конкурентов и контракте на полмиллиона фунтов. Я чувствовал, как Клейборн прожигает взглядом мой затылок.
– Я ничего не понимаю, – сказал я наконец. – Можешь как-нибудь мне помочь? Не знаю как, но… можешь что-нибудь сделать? Потому что, как я уже сказал, меня арестовали. – Пауза. – Спасибо.
Я положил трубку.
– Самый сюрреалистичный звонок в моей жизни, – сказал я Клейборну, когда он снова вынул кабель из телефона. – И вся ситуация тоже абсурдная.
– Скоро приедет шеф и допросит вас.
– Хорошо, – сказал я. – Ладно.
После этого Клейборн вытащил кабель из компьютера и намотал его на руку рядом с телефонным. Он спросил, не нужно ли мне чего-нибудь, и когда я сказал «нет», отошел в угол комнаты и включил радиатор.
– Тут бывает холодно. Скоро к вам спустятся.
Когда он начал подниматься по лестнице, я окликнул его:
– Офицер Клейборн.
Он остановился.
– В машине вы упомянули, что забрали все книги из магазина Эндрю.
– Так точно.
– И это ваш офис?
– Да. – Он указал на шкаф. – На средней полке. Хотите – читайте, но осторожнее с ними. Шеф скоро вернется.
Он продолжил путь наверх. Я прислушивался к его шагам, слышал, как открылась и закрылась дверь наверху, а затем повернулся ключ в замке.
Часы на стене шептали:
В остальном вокруг меня царила полная тишина.
Я встал и подошел к книжному шкафу – на средней полке действительно оказалось около двух десятков книг, изданных Palace Press: «Романа со ста персонажами», после забытые шедевры 60-х, 70-х и 80-х годов, а за ними – красиво переплетенные и знакомые мне экземпляры «Волхва» Фаулза, «Стеклянного города» Остера, «Тени ветра» Сафона. Осмотрев полку, я засомневался, что у Блэка были права на эти книги. Но, возможно, он получил разрешение на публикацию специальных изданий. Что маловероятно. Так зачем он выпускал книги, которые не мог продавать? А взгляд скользил дальше: «Дон Кихот», «Колдун огненной горы», «Оно»… Я замер. Я знал этот набор книг. По спине пробежал холодок. Выжившие. Последняя тройка выживших книг. Блэк создал три прекрасных издания в твердом переплете – пять романов, переживших пожар в загородном доме моих родителей. Как он вообще мог знать об этих книгах? Я никогда ему не рассказывал. Даже здесь, на полке, в том же порядке, что и дома. Совпадение? Я подумал: «Всего три книги. И не такое бывает» – и тут увидел самую последнюю книгу.
«Деяния Фомы».
Я сдернул ее с полки, и как только увидел обложку, меня поразили еще две вещи. Под самым названием красовалось имя автора, отпечатанное аккуратными золотыми буквами.
Мать Эндрю. Но на обложке было кое-что еще. Аккуратный технический план, чертеж здания, отпечатанный на кожаной обложке тем же золотом. Не было никаких обозначений: план представлял собой набор смежных квадратов со схематично обозначенными дверями, окнами и лестницами вокруг, – но я узнал дом. Я уже его видел. И план я тоже видел – он был погребен под тысячами полароидных снимков в мастерской Эндрю.
То был план крошечного, совершенно непримечательного кукольного домика. То был план дома семьи Эндрю.
Первое, что я заметил, открыв книгу, – название внутри отличалось от напечатанного на кожаной обложке. Снаружи – «Деяния Фомы», а внутри – «Утерянные книги Библии». Потом я отметил бумагу. Самодельная, предположил я, как и вся бумага Блэка. Только вот все же листы отличались от гладких, кремово-белых страниц других изданий. Бумага казалась тусклой, сине-серой, как рубашка, постиранная порошком из старых реклам. Я потер титульный лист между пальцами. Грубая, испещренная поверхность; среди волокон проглядывали черные точки и разводы. Как будто страницы делались в спешке.
Часы шептали:
Я закрыл книгу, оглядел маленькие квадраты на обложке. Золотой план дома. К горлу подкатила горечь, но я все-таки отошел к креслу в углу офиса, сел и принялся за чтение.
Почти сразу стало понятно, что «Деяния Фомы» – отрывок из гораздо более крупного произведения. Книга делилась на две части: первая представляла собой введение Урсулы к своему несохранившемуся тексту «Утерянные книги Библии», а во второй обсуждалась одна из этих книг, «Деяния Фомы».
Во введении Урсула делает краткий экскурс по Евангелиям и священным текстам, которые по разным причинам не вошли в христианский канон. Оказалось, таких текстов очень много. Меня это удивило. Дело не в том, что какая-то книга не прошла отбор из-за чьих-то личных предпочтений или была безвозвратно утеряна, нет. Список был нескончаемым: Евангелие от Иуды, Евангелие от Филиппа, Евангелие от Марии, Евангелие от Иакова, Евангелие от Иосифа, Евангелие от Фомы, Евангелие от Евы, Евангелие от Матфия, Тайное Евангелие от Марка – я перевернул страницу – Евангелие от Андрея, Евангелие от Варнавы, Евангелие от Луция, Евангелие от Валентина, Евангелие египтян, Евангелие евреев, Евангелие эбионитов, Евангелие назарян, Источник «Q», Источник «М» – я пролистнул страницу, другую – Евангелие Истины, Евангелие Двенадцати, Евангелие Сатаны.
«Евангелие Сатаны? Понятно, почему его в конец поставили», – подумал я.
Урсула пишет:
Апокалипсис. При виде слова в голове возник образ из «Демона Максвелла» – Морис Амбер, прислонившийся к темному дереву в темном-темном лесу. Нет. Я оттолкнул картину прежде, чем он успела обрести четкие очертания.
Я пролистал страницы.
Во второй части книги Урсула рассказывает о «Деяниях Фомы», а также приводится полный его текст. Текст недвусмысленно намекает, что Фома – брат-близнец Иисуса. Фома – тоже плотник, а еще искусный строитель и архитектор.
Я сделал глубокий вдох, медленно выдохнул. Оттеснил мешающие мысли как можно дальше и вернулся к тексту, к приключениям апостола Фомы.
Путешествуя по миру с проповедями, Фома встретил великого царя и согласился построить ему дворец. Царю понравился план Фомы – «двери у восточной стороны света, и окна к западу, к ветру, и пекарню к югу, и источники воды для обслуживания дома к северу», – поэтому он не пожалел для апостола денег и полностью вверил ему строительство. Как только царь уехал прочь, Фома раздал деньги бедным. Царь продолжил регулярно слать деньги на материалы и заработную плату, не зная, на что их тратил Фома. А тот отдавал деньги бедным. Царь слал, Фома раздавал. Так они и жили. Несколько месяцев спустя царь выслал Фоме письмо, спрашивая, как продвигается строительство. Фома ответил, что дворец почти готов, но нужно еще немного денег на крышу. Не проблема, отписался царь и с радостью отправил денег на крышу. Фома раздал их беднякам. В конце концов, царь вернулся в город и начал расспрашивать друзей, как им его новый огромный дворец. Друзья царя рассказали ему правду. «И когда это услышал царь – говорится в деяниях, – он лицо свое ладонями закрыл и головой своей затряс».
Царь послал за Фомой и купцом, который их познакомил. Спросил Фому, закончен ли его дворец. «Да, – сказал Фома, твой дворец готов». – «Так не пойти ли нам его посмотреть?» – осведомился царь. Фома ответил, что пока не получится. Царя такой ответ, ясное дело, не устроил. Фому и купца заперли в тюрьме, и царь принялся обдумывать, как их лучше казнить. Решил: выпороть их и сжечь.
Только вот в эту же самую ночь брат царя Гад заболел и вскоре после этого умер.
Царь убит горем, но тут – во время похоронных приготовлений – его брат чудесным образом вернулся к жизни. Воскресший Гад поведал царю, что ему разрешили вернуться на пару минут и он хочет сделать брату предложение. Гад хотел купить новый дворец. Царь не понял, о чем тот вел речь, и Гад пояснил: на небесах он увидел прекрасный дворец и спросил ангелов, кому тот принадлежит. А те сказали, что дворец принадлежит царю.
Царь послал за Фомой, и апостол объяснил: «Ты просил меня выстроить дворец. Так я и сделал. Я построил тебе дворец на небесах».
O
Меня разбудил щелчок замка.
Я выпрямился в кресле, пока Клейборн спускался по лестнице. «Деяния Фомы» с глухим стуком упали с коленей на пол, и я потянулся поднять книгу, а когда выпрямился, офицер уже стоял передо мной с тарелкой с тостами и кружкой, из которой шел пар. Часы показывали 6:21.
– Я тут целую вечность жду.
Клейборн промолчал.
– Еще вечер или уже утро?
Клейборн не ответил. Он поставил передо мной тарелку, а затем нарочито непринужденно присел на край стола.
– Шеф задерживается, – сказал он, явно желая что-то добавить.
Я поймал его взгляд: он смотрел на книгу в моей руке.
– Читали?
– Я все книги в офисе прочел.
– Что думаете?
– Про эту?
– Да.
Клейборн не ответил, но я поднял «Деяния Фомы» и указал на позолоченный план дома на обложке: книжку с золотым планом на обложке.
– Я видел этот кукольный дом. Он пока не выставлен, в работе.
– Вот как.
– Я его друг, и знаю, вы тоже. Послушайте, я знаю о ребенке. Я волнуюсь… Я боюсь, что он сошел с ума и теперь бегает голый где-нибудь в поле. Или что… Что кто-то узнал о том, что он снова пишет, и… Не знаю. Вдруг его схватили, чтобы завладеть новой книгой? Или что-то вроде того. Вот чего
– Эндрю Блэк объявлен пропавшим при невыясненных обстоятельствах, сэр. Идет расследование.
– Знаю, знаю. Я вот что надумал по этому поводу. В лобби отеля «Уирби» должны быть камеры видеонаблюдения. А если нет, то вот еще: вчера вечером и сегодня утром на ресепшене работал один и тот же мужчина. И он может подтвердить, что с одиннадцати вечера и до семи утра я находился в номере и никак не мог похитить известного автора-затворника. Полагаю, вы тоже это знаете.
Клейборн молчал.
– Зачем кому-то идти в полицейский участок и объявлять о готовящемся похищении за двадцать четыре часа до его осуществления? Какой в этом смысл? Просто абсурд.
Клейборн молчал.
– Но меня арестовали. Так что я спрошу еще раз. Чего боитесь вы?
Прошло несколько секунд, затем он поставил локти на колени и потер глаза.
– Вы настоящий? – спросил он, прикрывшись ладонями.
– Что, простите?
Мне показалось, я ослышался.
Он поднял голову.
– Вы настоящий? Настоящий человек?
Меня так ошарашил его вопрос, что я на секунду лишился дара речи.
– Настоящий. Какие еще тут варианты?
Тогда Клейборн рассказал мне историю, очень странную историю. Историю о том, как однажды ему позвонил очень встревоженный Эндрю Блэк, а когда Клейборн прибыл на место происшествия, Блэк дал ему очень странные показания.
Клейборн начал рассказ: однажды утром Эндрю Блэк распахнул шторы в гостиной и увидел пожилую женщину, лежащую на животе на садовой дорожке. Она не двигалась, а содержимое сумочки разлетелось по каменным плитам.
Он выбежал на улицу.
Старушка дышала, но была без сознания, один глаз опух, на лбу зияла ужасная рана. Блэк не хотел оставлять ее одну, но его жена в это время была в больнице в связи с осложнениями после… – Клейборн с трудом подбирал слова, – печальная ситуация у них случилась, поэтому Блэк сбегал в дом, вызвал скорую, а затем вернулся к старушке и стал вместе с ней ждать медиков.
Он не был знаком со старушкой, но не придал этому значения – в наше время часто незнакомцы в дверь стучат. Внезапное происшествие потрясло Эндрю, и он очень беспокоился о благополучии женщины, так что не сразу заметил
Эндрю начал собирать пожитки старушки в сумочку, осматривая каждую в надежде найти зацепку, узнать что-нибудь о незнакомке. В сумке нашлась желто-белая карточка, на которой неровным, дрожащим почерком было написано «Собственность Элизабет Шоу». И больше ничего – ни номера, ни адреса, куда нашедшему возвращать вещи. В сумке также не оказалось ни банковских карт, ни водительских прав, ни других документов, удостоверяющих личность.
Решив, что собрал все вещи, Эндрю вернулся к старушке, как тут увидел лежащий в клумбе черный блокнот. Блэк пролистал его в поисках полезной информации – контактов друзей, семьи, опекунов, – но в блокноте была всего пара записей. Страницы с января по март содержали несколько односложных, обыденных напоминаний вроде «продукты» и «стрижка». Блэк уже хотел убрать блокнот в сумку, как тут наткнулся на необычную запись, помеченную звездочкой. На следующей странице звездочка тоже присутствовала. Блэк принялся пролистывать страницы. Изначально звездочки появлялись то раз в неделю, то раз в две. Однако к середине августа частота возросла, и звезды старушка рисовала каждые пару дней, а к началу сентября звездочки появлялись уже ежедневно. Блэк перелистнул блокнот на середину месяца – на белой бумаге красовалась целая россыпь из сотни звездочек, перекрывающая напечатанный текст и выходящая за поля.
Он собрался перевернуть страницу, как вдруг поймал взгляд женщины.
– Они близко, – прошептала она.
Тут раздался вой сирены.
Через три часа четырнадцать минут после ухода полиции в дверь Эндрю Блэка снова позвонили.
Шагая по коридору, он увидел одинокую фигуру, ожидающую на пороге, – мужской силуэт за матовыми стеклянными вставками двери. Странного в этом было мало – Блэк привык к очертаниям ожидавших на пороге гостей, – но как только он увидел этот силуэт – «в тот самый момент», сказал Клейборн, – его охватил внезапный сильный приступ головокружения, головной боли и тошноты. Блэк пошатнулся, упал на колени; тело сотрясали позывы.
Спустя какое-то время он оклемался, поднялся на ноги, и тут понял, что за дверью уже два силуэта.
Снова прозвенел звонок.
Эндрю открыл дверь.
Перед ним стоял толстый мужчина в ярко-синем галстуке и тощий мужчина в ярко-красном галстуке. Лица расползлись в широких – «неестественных», как сказал Клейборн, – улыбках.
– Что вам нужно?
– Кто оставит? – спросил тощий.
– Что оставит?
– Кто оставит? Мы пойдем в обход.
Блэк прижал ладонь к губам, стараясь подавить новый приступ тошноты.
– В обход? – сказал он.
Изможденное величавое лицо, ястребиный нос, аккуратно уложенные седые волосы и заостренная бородка. Толстяк рядом с ним был смуглее и ниже ростом, с короткими коренастыми руками и ногами и коротко подстриженной черной бородой. Оба одеты в простые, невзрачные костюмы, безупречно белые рубашки, туфли были начищены до блеска, а идеально завязанные галстуки – красный и синий – сделаны из блестящего яркого шелка. Блэк описал их «неприятно четкими и резкими». Из-за этого весь окружающий мир казался «плохо пропечатанным», а боль в голове нарастала, словно «вот-вот грянет гром». Что еще странно, Блэк не сомневался, что знаком с мужчинами; и не просто знаком – он их знал. Когда-то очень близко с ними общался; очень-очень давно они были для него важны. Ему стало страшно. Непонятные мужчины заявились на порог. Все было неправильно, «решительно противоестественно», но он не понимал почему.
– Вы кто такие? – снова спросил Блэк.
Мужчины переглянулись и расплылись в улыбке.
– Мы из полиции, – сказал толстяк в синем галстуке. – Можно зайти? Нам надо закончить работу.
– Сомневаюсь, – заявил Блэк. – Сомневаюсь, что вы из полиции.
– Мы – офицеры полиции, – снова сказал толстяк, делая шаг вперед.
– Сомневаюсь, – повторил Блэк.
И захлопнул дверь прежде, чем мужчины успели ответить. Мгновение спустя он выглянул в окна гостиной на втором этаже, но мужчин и след простыл.
Заперев все двери и зашторив окна, Блэк принял несколько таблеток от головной боли и лег на кровать.
Он хотел просто полежать, но почти сразу же заснул. Через пару часов проснулся и почувствовал, что боль полностью прошла. Чтобы избавиться от тумана, оставшегося в голове, Блэк решил принять душ и как раз намыливал волосы, думая о чем-то совершенно постороннем, как вдруг понял, что за парочка к нему приходила.
Он не стал вытираться, а сразу бросился в старый кабинет и начал водить пальцем по корешкам в поисках нужной книги.
Клейборн объяснил, что во время беременности жены Эндрю Блэк усиленно скупал новые экземпляры книг, которые были у него в детстве. Книга, которую он искал, являлась одной из самых ценных и ранних – «Сервантес для детей», подарок матери на четвертый день рождения. Блэку так понравилась книга, что он просил Урсулу читать ее каждый день в течение месяца, двух, трех, пока не выучил каждое слово наизусть и не запомнил каждую иллюстрацию в деталях.
Он нашел книгу. Отнес ее к столу, открыл.
Вот они, такими он их и запомнил: тощий мужчина с аккуратной белой бородкой, рядом с ним – невысокий толстяк.
Дон Кихот и Санчо Панса.
Да, на тощем не было доспехов, а у толстяка в синем галстуке не было широкополой шляпы и мула, но больше они ничем не отличались от нарисованных в книге неуклюжего рыцаря и наивного оруженосца.
Как такое возможно? Книга «Сервантес для детей» была напечатана в 1974 году. Даже если между мужчинами и книгой существовала хоть какая-то связь, за сорок лет с момента публикации они не могли не измениться.
Но мужчины были почти точной копией иллюстрации.
Эндрю Блэк удалился в мастерскую – как и всегда, когда ему нужно было что-то обдумать или избавиться от мыслей.
Память у него была отличная, но он все равно удивился, что смог так точно воспроизвести образы персонажей. Он вспомнил три коротких, выбившихся из бороды волоска на щеке толстяка. Маленький белый шрам справа от губ тощего и отсутствующие зубы – Эндрю заметил дырки, когда тот задал бессмысленный вопрос. Блэк знал, откуда взялся шрам и как тощий потерял зубы. Шрам – реальный, обычный шрам, который Блэк видел собственными глазами, – мужчина получил, когда разбилась емкость с «целебным бальзамом», который он пил во время знаменитой битвы со стадом овец, ошибочно принятым им за армию. Пастухи начали швыряться в него камнями, разбив сосуд и выбив Дон Кихоту зубы. Блэк вспомнил рисунок в книге; камень, врезающийся в челюсть Дон Кихота, разбитая банка, небольшой порез, комичная гримаса боли, шока и удивления, взлетевшие в воздух три зуба. Блэк вспомнил шрам на коже мужчины, маленький белый серпик у самого края губ, рядом с подстриженной и аккуратной бородой. Реальный шрам, нанесенный в вымышленной битве, на печатной странице одного из самых известных романов в мире.
Блэк пришел к выводу, что тощий мужчина не просто похож на Дон Кихота. В тот день на его пороге стоял настоящий Дон Кихот.
Но что-то не сходится, да? Помимо очевидного.
Блэк был одержим причинно-следственными связями и точными фактами, так что никак не мог прийти к подобному выводу. Как правило, в первую очередь он определял абсолюты. В данном случае – двое мужчин на пороге абсолютно точно не могли быть Дон Кихотом и Санчо Пансой. Затем он бы сопоставил все последующие выводы с этим единственным неоспоримым фактом. Но Блэк так не сделал. Он должен был сделать вывод, что человек, сильно похожий на Дон Кихота из детской книжки, имевший друга, очень похожего на Санчо Пансу из той же книги, а также имевший те же шрамы из книги, – все это одно большое совпадение; и хотя вероятность такого совпадения крайне мала, она все же
Блэк поделился с Клейборном, что тщательно все обдумал, прежде чем решил, что ответа тут всего два: либо у него был какой-то психотический эпизод, либо появление Кихота и Пансы стало тем самым
– Другим вариантом развития событий? – спро-сил я.
Клейборн посмотрел на меня.
– Вы хотите знать, что я думаю или что он мне сказал?
– Что он вам сказал.
– «В мире полно дыр, поэтому он разваливается на части».
– Все из-за электронных книг? Из-за Интернета?
Клейборн не ответил.
– И вы согласны?
Клейборн надолго задумался.
– Я знаком с мистером Блэком уже пять лет, и никогда не видел его таким напуганным, как в день, когда он позвонил, чтобы сообщить о произошедшем. Его всего трясло.
– Так вы ему верите?
– Раньше не верил, но… – Он взглянул на меня. – Я видел.
– Дон Кихота?
– Нет.
– Так кого?
– Мориса Амбера.
Меня как замкнуло; шок холодным звоном отозвался в висках.
– Что?
– Убийца из «Двигателя Купидона» в подпаленной шляпе…
– Я знаю, кто такой Морис Амбер. Вы видели его? Своими глазами?
– Да. И еще… – произнес Клейборн через силу. – Я знаю, кто он такой на самом деле.
– Офицер Клейборн, я не хочу указывать, как вам работать, но если вы знаете, кто разгуливает в костюме Мориса Амбера, то, может, его и надо подозревать в первую очередь? Его следует запереть здесь, внизу, как можно скорее. Вы так не считаете?
– О, я уверен, это он забрал Эндрю.
– Вы… что?! Тогда почему вы ничего не делаете?
– А что я могу сделать?
Я уставился на него.
– В каком смысле «что я могу сделать»? Вы ведь полицейский!
– Вам знакомо слово «хайот», мистер Куинн?
Я уставился на него.
– Вы шутите. Издеваетесь надо мной. Вы… Вы – полицейский и говорите, что Эндрю Блэка похитили ангелы?
– Нет, мистер Куинн.
– А что тогда?
– Я говорю вам, что его забрал дьявол.
Двери отеля «Уирби» со свистом распахнулись, и я вошел в вестибюль, весь в поту, растрепанный; наверное, выглядел я так, словно провел добрых двадцать четыре часа за решеткой. Хотя, собственно, так оно и было. Я кивнул работнику за ресепшеном – уже другому, и он выдавил улыбку, отчаянно перебирая бумажки на стойке.
«Преступник, – подумал я. – Личность, представляющая интерес для следствия».
После всего что Клейборн наговорил мне в полицейском участке, было бы странно, если бы он не отпустил меня по первому же требованию. У меня было железное алиби благодаря камерам видеонаблюдения в отеле, а когда в диалоге всплыл дьявол, я тут же поинтересовался, что думают другие офицеры по поводу данной версии. Клейборн встревожился и моментально выпроводил меня за дверь, а я был только рад – задерживаться в подвале мне совершенно не хотелось.
«Вы настоящий? Настоящий человек?»
Боже.
Я направился к лифту, планируя забрать сумку и ноутбук-сканер Чесапика и убраться из отеля как можно скорее. Отсканировал я книгу не полностью, но того, что есть, может быть достаточно. Вдруг издательству хватит и этого. В любом случае рискнуть стоит. Что-то случилось с Эндрю, и из-за полиции и всего остального мне никак не попасть к нему еще раз.
Двери лифта разъехались, и я, не глядя, сделал шаг. В этот самый момент из кабины вылетела «Привет, я Джанет» – официантка, что дала мне салфетку утром, – и мы чуть не столкнулись.
Она резко остановилась и начала в страхе оглядываться по сторонам, дабы удостовериться, что мы не привлекли нежелательного внимания.
– Что… – начал я, намереваясь спросить ее о записке на салфетке.
– Не здесь, – прошипела она. – Верхний этаж. Через 10 минут.
Затем она проскользнула мимо меня и исчезла.
Я выскочил из лифта, прошагал по коридору, едва не срываясь на бег, и сунул карточку-ключ в дверь номера.
Все было на своих местах.
Слава тебе господи.
Я вытащил ноутбук-сканер Чесапика из сумки и крепко прижал его к груди. Незаконченная книга точно чего-то да стоит. Даже пара тысяч поможет нам ненадолго выбраться из финансовой ямы.
Пара тысяч поможет отсрочить визит приставов, которые хотят отобрать у нас все.
«А Эндрю? Что будет с Эндрю? Что?»
– Заткнитесь, – прошипел я вслух.
Я сложил ноутбук и все вещи в сумку и выбежал из номера. Сначала я решил послать все к черту и спуститься в вестибюль, но передумал.
В лифте палец завис над кнопкой первого этажа, а потом, будто сам по себе, он нажал…
Верхний этаж отеля представлял собой огромное открытое помещение. Банкетный зал, которым уже много лет не пользовались. Пыльные древние стулья, стоящие кругом, будто для встречи анонимных алкоголиков, казались дешевыми реликвиями давно забытой культуры гостеприимства; на некогда цветастом, но теперь пыльно-сером ковре стояли, сложив хрупкие коричневые листья, давно сгнившие и засохшие растения – папоротники и коротколистные юкки. У дальней стены располагался бар в стиле тропики.
В панорамных окнах Оуторн раскинулся во всей красе – и именно там она стояла, ожидая меня.
«Привет, я Джанет» даже не обернулась, когда я появился на этаже, и не начала говорить, пока не встал рядом.
– У меня мало времени. Этого… Раньше этого здесь не было. Этого отеля. Полицейского участка. Целого города. Ничего не было, понимаешь? Блэк все это сделал. Блэк все это
Я открыл рот, чтобы спросить, что это значит, но вместо этого уставился на ряд магазинов на дальнем конце города и поймал себя на мысли, что думаю о миниатюрных домиках Эндрю Блэка из папье-маше; витрине магазина, семейном доме в его мастерской; книжных страницах, превращающихся в кашицу в чанах. Я думал об умершем ребенке Блэка и о двух раввинах, соединяющих буквы, чтобы приготовить на ужин теленка. Я думал о деловом партнерстве Гутенберга с Фаустом и о том, что сказал Клейборн, когда я спросил его, чего дьявол хочет от Эндрю Блэка. «Возможно, Эндрю ему задолжал».
Глубокое, нарастающее беспокойство сковало все внутри.
Я уже было открыл рот, как тут ярко-красный «Воксхолл Астра» с ревом влетел на парковку отеля и с визгом остановился у главного входа, на секунду исчезая в облаке дыма.
В кармане зазвенело. Я вытащил телефон и нажал зеленую кнопку.
– Томас, – сказала Софи Алмондс. – Быстро в машину. Сейчас же.
– Итак, что думаешь?
Машина с ревом мчалась по пустой проселочной дороге под просторным небом.
Софи смотрела прямо перед собой.
Ангелы и письма, Морис Амбер и дьявол, миниатюрные домики Блэка, миссис Блэк, «Привет, я Джанет», офицер Клейборн, статья об исчезновении Блэка за двадцать четыре часа до самого исчезновения, энтропия, время, конец света – все это я выложил ей как на духу, начав рассказ, как только мы отъехали от отеля.
– Тебе не кажется, – я с трудом подбирал слова, – что… Не знаю. Что в этом что-то есть? Я не про все вообще, но…
– Что я у тебя спросила? Помнишь? Из чего состоит мир: камней, травы и деревьев или из банковских выписок, статей, сертификатов, записей, файлов и писем? Из почвы, рек и песка или из мыслей, идей, верований и мнений?
– Так думаешь, в этом что-то есть?
– В чем? Ты считаешь, что Морис Амбер, который, возможно, также является дьяволом, затаился в глубинке и похищает писателей? Очень сомневаюсь. Думаю, ты веришь в свою теорию. Но только потому, что это Эндрю Блэк, я права? Я ведь сказала тебе к нему не соваться. Однако же…
Я уставился в окно.
– Ты хочешь знать, верю ли я, что ты прыгнул назад во времени, каким-то образом прибыл в это забытое богом место за день до того, как покинул Лондон, прочитал статью о похищении Эндрю в четверг, а затем непонятно как сообщил об этом в полицию за день до, в среду? Мой ответ – нет. Нет, не верю. Ничего из этого не было.
– Да уж, звучит нелепо.
– Неважно, как звучит. Я точно знаю, что ничего подобного не было.
Я посмотрел на нее.
– Точно знаешь?
– Да. Я знаю, что действительно произошло. Все более прозаично. – Она скосилась на меня. – Никаких путешествий во времени.
– Продолжай.
– Хорошо, – Софи заерзала. – Ты кое-чего не знаешь: «Сакс и Таттл», которые издали «Двигатель Купидона», находятся сейчас в непростой финансовой ситуации. Их может выкупить компания под названием «Бартон Грин».
– Не понимаю, какое отно…
– Дослушай до конца. Так вот, компания Майка Чесапика, которая в настоящее время владеет «Сакс и Таттл», была готова продать контрольный пакет акций по очень невыгодной цене, но тут, словно гром среди ясного неба, явился ты и объявил, что Эндрю Блэк написал вторую книгу. Это все меняло. «Сакс и Таттл» с продолжением «Двигателя Купидона» – это не то же, что «Сакс и Таттл» без него. Давать заднюю было поздновато, но Чесапик уже не хотел соглашаться на первоначальное предложение «Бартона Грина». Если рукопись и правда существовала и если он хотел ее заполучить, нужно было действовать быстро.
– Поэтому он пришел ко мне с деньгами и настоял, чтобы я сел на ближайший поезд.
– Да. Однако партнеру из «Бартона», с которым Чесапик вел переговоры, это не понравилось. Он против того, чтобы «Сакс и Таттл» заполучили рукопись Блэка, по крайней мере так скоро, потому что хочет выкупить их за гроши. Как только сделка состоится, «Бартон Грин» намерены взяться за книгу и сорвать куш. А если твоя поездка увенчается успехом, им это будет совсем не на руку.
– Ясно.
– Плохая новость в том, – сказала Софи, – что «Бартон Грин» владеет сайтом книжных новостей под названием Book brief. Ты подписан на их рассылку?
Я кивнул.
– Понятно. Итак, мы подходим к самой неэтичной части. Когда в «Бартоне» прознали про тебя, то выслали тебе фальшивую рассылку. То есть только ты получил то письмо, в котором говорится, что Эндрю Блэка похитили.
Я уставился на нее.
– Что?
– Да, знаю. Отправили тебе фиктивную ссылку на фиктивную статью, чтобы не дать тебе встретиться с Блэком и заполучить рукопись. Хотели, чтобы ты сдался и вернулся домой.
– Господи.
– Да уж. Не все в «Бартон Грин» одобрили это решение, как ты понимаешь, и когда Майк Чесапик узнал, что они сделали, тут же позвонил мне. А потом ты вдруг позвонил мне из полицейского участка. Я звонила куда только можно, но никакой информации не получила, так что прыгнула в машину и поехала за тобой.
– Спасибо.
За окном проносились пустые поля и пустое небо.
– Книга у тебя? – спросила Софи после недолгой паузы.
– Да, но не вся. Мы хоть что-нибудь получим за почти полную книгу?
Софи задумалась.
– Мы сможем доказать, что полный текст существует, – поэтому да. Но явно не ту сумму, о который вы изначально договаривались. Про нее можешь забыть.
Прошло несколько мгновений.
– Эндрю ведь так и не нашли, да? – спросил я. – А я возвращаюсь в Лондон. И как тогда объяснить, что Эндрю пропал именно так, как описывалось в фиктивной статье?
– Мне тоже интересно, – сказала она, не отрывая глаз от дороги.
– Как это возможно?
– Не знаю. Никто, кроме тебя, эту статью не читал. Ну, кроме тебя и того, кто ее послал из «Бартон Грин». Но они похищениями людей не занимаются. И даже если бы и занимались, какая им выгода в случае с Эндрю?
– Верно. И?
– И значит, кроме как от тебя узнать о содержании статьи никто другой не мог. Том, ты кому-нибудь рассказывал про статью?
– Полиции. Офицеру Клейборну.
– И стал его главным подозреваемым. Кому еще?
Я прочесал память.
И ощутил, как ухнуло в животе.
Тихо, не отрывая глаз от дороги, я сказал:
– Разворачивайся, Софи.
Я стоял в мастерской Блэка спиной к двери, что обычно была заперта. Обычно, но не сегодня. Стоял и смотрел на гордость и радость Блэка – модель дома. Стоял и ждал.
Под полицейской лентой я проскользнул без труда. Криминалистов нигде не было видно, если они вообще приезжали; место преступления оставили без присмотра и охраны. Все шкафы в магазине разбили в щепки, и я чувствовал себя Гулливером, осторожно пробирающимся по полю из сотни лилипутских стульев и столов, туалетов, раковин, духовок и другой мебели, разлетевшихся по полу. А вот наверху все осталось, в целом, нетронутым. Поэтому, видимо, сержант Клейборн и заключил, что похищение произошло на первом этаже.
Я ждал.
Сначала в ноздри ударил запах. Сигарный дым.
Маленькое голубое облачко поднялось сквозь неприкрытые половицы под ногами.
Затем послышался хруст, словно кто-то шагал по битому стеклу.
Я ждал.
Скрип ступеней.
Я ждал.
Раздался громкий электронный писк, похожий на акустическую обратную связь. Я вздрогнул, от шока на секунду забывая дышать, но быстро успокоился. Писк стих до еле слышного статического шума. Затем я услышал шаги, пересекающие соседнюю комнату. Запах сигарного дыма усилился. Я не оборачивался.
Писк раздался снова, но теперь он то повышался, то понижался до различных гласных:
– Гооооооооо, – говорил звук. Очень похоже, что кто-то вещал через горловой микрофон. Такие носят люди, которые по какой-то причине больше не могут говорить. – Говорииииии же, о громаааадная и почтеееенная головаааа.
Электронный голос старался имитировать человеческую речь. Волосы на руках встали дыбом. Шаги приблизились, и мне казалось, что они уже у самого порога мастерской, но тут они остановились. Облако сигарного дыма ворвалось в комнату, обвилось вокруг меня, как бурун.
Я не оборачивался.
– Говори, огромная голова, и поведай нам сокрытую в тебе тайну. Ты ныряла глубже всех ныряльщиков. Эта голова, на которую светит сейчас солнце с неба, двигалась среди глубинных устоев мира. Там, где, канув, гниют в безвестности имена и флотилии, где похоронены несбывшиеся надежды и заржавленные якоря; в смертоносном трюме фрегата «Земля», где лежат балластом кости миллионов утопленников.
Несмотря на высоту тона и гул горлового микрофона, слова звучали плавно и насыщенно, опасно и игриво. Голос, проецируемый устройством, был диким, страстным и очень живым.
Внезапно меня охватили сомнения. Я быстро отбросил их прочь.
Надо смотреть страху в лицо.
– Здравствуй, Морис, – я старался говорить ровным голосом. – Я тут встретил одного полицейского. Он считает, ты – дьявол.
Я все еще не оборачивался.
Пауза, а затем очередное облако сигарного дыма пронеслось мимо и растворилось в воздухе. Я чувствовал давление, тяжесть безмолвного взгляда.
– И что будем делать? – спросил я.
Если честно, мне хотелось убежать. Без оглядки.
– Что ты знаешь об Апокалипсисе? – спросил в ответ электрический голос. – О жанре, если быть точнее.
Я изо всех сил старался контролировать дыхание. Я не хотел, чтобы стоящий позади уловил в моем голосе дрожь, поэтому не поворачивался и молчал.
– Как правило, апокалиптическая литература – продукт религии, достигшей определенного уровня зрелости, – напевно мурлыкал голос. – Сейчас поясню. Зарождается некая религия. Последователи религии обычно считают, что бог или боги даруют им защиту. Но потом происходит что-то ужасное – затяжная война или жестокий набег, – и бог не спасает свой народ. Тогда люди спрашивают: почему? Почти всегда они приходят к выводу, что в мире появилась неведомая темная сила; скверна, что мешает богу спасти всех. Такой ответ помогает им сохранить веру.
Почему, почему, почему?
И Йод подлетела к лику Бога, вопрошая: «Почему…»
Надо смотреть страху в лицо.
– По иронии судьбы в мире и правда зародилась скверна, несущая тотальное разрушение. Правда скоро откроется, мистер Куинн. Грядет мракобесие, и оно придет в пикселях, в ста сорока символах или даже меньше того. Поверьте, вы понятия не имеете, что вас ждет в скором будущем. Итак, в лучших апокалиптических традициях, великодушное и в то же время ужасающее небесное существо – коим являюсь я – позволит благородному пилигриму – коим являетесь вы – узреть ужасы грядущих событий.
– Ты не ангел, – удалось мне сказать с долей убеждения. – Но и не дьявол, и определенно не Морис Амбер.
– Ты в самой чаще леса, – голос повышался и понижался, нараспев протягивая «е» и «а». Я думал, как может механический голос звучать так уверенно и злобно. – Ты – лишь тихий голосок в чернильно-черной ночи, придавленный к странице. Ты ведь это понимаешь. Будь осторожнее со словами.
Я смотрел перед собой. Надо смотреть страху…
– Твое имя – не…
– Мое имя, – голос загремел оглушающим, глубоким гулом. – Есть Йота, Йод, I и Я. Я, Я, Я. Я – отпечаток руки на стене пещеры, древнее всех Альф и Бет. Я есть «Я» всех мыслителей и ораторов, рассказчиков и философов. Я – эгоизм и самость, и я не боюсь брать дело в свои руки. Я – это «а как насчет того, чего хочу я?» – и точка невозврата. Мой терновый венец – эдемское яблоко, висящее вне досягаемости; сингулярность в конце и начале всего творения –
– А я, – отозвался я и повернулся, чтобы силуэт в дверном проеме заметил киянку в моей руке, – больше не позволю никому играться с собой, как с чертовой марионеткой, подводя все ближе к краю обрыва.
Я поднял кувалду над крошечным кукольным домиком семьи Блэков.
Уверенный, расслабленный силуэт в дверном проеме едва заметно напрягся. Из глубокой тени от подпаленной белой фетровой шляпы раздался тихий, почти неслышный вздох.
Вот.
Я опустил кувалду.
– Господи. Господи Иисусе.
Мои догадки подтвердились, и тяжесть осознания давила со всех сторон. Как я раньше не понял? Кто еще мог преследовать меня в костюме чертова Мориса Амбера? Кроме полиции, я рассказал про статью с заголовком «Эндрю Блэк пропал без вести при загадочных обстоятельствах» только одному, одному-единственному человеку. Эндрю Блэку. И он воплотил статью в реальность.
– Ты сам себя похитил, не так ли, Эндрю? Все это – спектакль с Амбером, бред, который ты наговорил полицейскому, – это все ты! И ради чего? Чтобы навязать мне свою луддитскую чушь про конец света? Ты все подстроил, издевался надо мной, чтобы я решил, что время и мир больше ни черта не значат? Из-за тебя меня арестовали – арестовали, слышишь! – и чего ты этим хотел добиться? Чтобы я записал твои сумасшедшие теории про все эти Евангелия и Заветы, потому что ты упрям, как баран, и ни за что не уступишь издательству и сам не станешь писать ни слова? Сними уже шляпу. Что у тебя там под ней? Какая-то черная маска? Давай снимай, хватит дурачиться. Все кончено.
Он не двигался.
– Ты закончил? – спросил он электронным голосом, но звучал тот уже не так мощно.
– Нет. Я спасу тебя от самого себя, спасу твою жену, потому что она уже и так через многое прошла. Мы все через многое прошли. Ты меня чуть за решетку не отправил, сволочь. Что отец в тебе такого нашел? А?
Силуэт сделал шаг ко мне. Я снова поднял киянку над кукольным домиком, и Эндрю остановился как вкопанный.
– Он тоже особенный, да? – сказал я, склоняясь над домиком семьи Блэк. – Как и замок вампира?
– Не трогай. Не смей прикасаться.
Я поднял крышу так же, как раньше это делал Блэк. В тот раз, когда он показывал мне нутро дома, я не заметил одну комнату, и теперь сразу ее нашел, потому что знал, где искать. Детская, крошечная идеальная детская с кроваткой, книжными полками и плюшевыми игрушками.
Вот она.
Мне стало дурно.
– Я пытаюсь спасти тебя от самого себя. Спасти твою семью. И свою тоже. Спасение для всех, понимаешь? Я спасу нас всех.
– Пожалуйста, не надо, – сказал силуэт. – Прошу тебя.
Я обхватил детскую комнату рукой и потянул вверх. Она отсоединилась.
Прямо под ней, в центре дома, лежала черная сфера.
Объект на снимке, который он прислал мне, по ощущениям, лет сто назад. «Как думаешь, что это?»
Я осторожно поднял сферу.
Силуэт непроизвольно вытянул руки, будто хотел подстраховать меня на случай, если я ее уроню. Я не видел его лица, но страх явно читался во всем его теле.
– Назад, – я приблизился к нему, держа сферу в обеих руках. – Назад, я сказал.
Он поднял руки и отступил, как будто я наставил на него пистолет.
– Пожалуйста, – сказал электрический голос. – Пожалуйста, опусти ее, пожалуйста, осторожнее, пожалуйста. Прошу. Пожалуйста.
– Назад, – сказал я. – Назад, назад, назад.
Две минуты спустя я вышел из укромного уголка в мастерской с огромной стопкой рукописных страниц – тремя копиями второго романо Блэка.
Унести все разом было сложно, так что я положил сферу поверх листов и старался держать баланс.
Эндрю застыл на месте и не пытался подойти ближе.
Я медленно, пятясь, пересек расширенную комнату в сторону лестницы.
– Спокойно. Все хорошо. Я оставлю ее на верхней ступеньке.
А затем стопка бумаг накренилась, и сфера покатилась. Я отчаянно попытался восстановить равновесие, но не смог, и сфера полетела на пол.
Силуэт издал ужасный электронный вопль и бросился вперед, в надежде поймать сферу, но расстояние между нами было слишком велико и у него ничего не вышло.
Сфера влетела в пол и разбилась. От таинственного и волшебного предмета остались лишь куски папье-маше – десятки кусочков старой бумаги, покрашенной в черный.
Он замер, а затем рухнул на колени, склонившись над фрагментами, – словно внутри у него что-то тоже надломилось.
– Прости, – произнес я.
– Ты поймешь, – тихо сказал электрический голос, и до меня не сразу дошло, что он обращается ко мне. – Мир на пороге конца. Ты сам поймешь.
А потом он продолжил сгорбленно сидеть у разбитой сферы. В тот момент я увидел, что среди ошметков есть что-то еще: маленький черный прямоугольник. Маленький блестящий черный прямоугольник с белыми краями.
Фотография.
Ультразвуковой снимок нерожденного ребенка.
– Господи. О боже, мне так жаль, – сказал я.
Эндрю Блэк, одетый в костюм Мориса Амбера и все еще не снявший шляпу, скрывающую лицо, не двигался. Он сидел, склонившись над фрагментами и снимком. Он молчал и не шевелил ни единым мускулом.
Я крепко сжал страницы рукописи, сминая их, и помчался прочь.
Я бросил страницы рукописи на заднее сиденье машины Софи.
Она повернулась и пристально посмотрела на меня.
– Вся книга?
Я, наверное, был бледный как смерть.
– Томас, это она?
– Да, – я захлопнул заднюю дверь, обошел машину и сел на переднее пассажирское сиденье.
– Всю взял?
– Да. Всю. Все три копии.
Софи пристально посмотрела на меня.
– Что там произошло?
– Ничего хорошего, – ответил я и сделал долгий, глубокий вдох. – С ним все в порядке. То есть не совсем… Но в порядке.
– Ты уверен?
Я взглянул на нее. Перед глазами у меня стоял Блэк, сгорбившийся на полу, и ультразвуковой снимок среди кусков сферы из папье-маше.
– Нет. Если честно, то нет. Но… Все закончилось. Больше нам здесь делать нечего.
Софи кивнула.
– Поехали домой, пожалуйста, – сказал я.
Софи завела мотор.
– Едем домой, – заверила она.
Мимо проплывали пустые поля, на заднем сиденье шуршали и трепыхались стопки страниц.
– Хочешь поговорить? – спросила Софи.
Незадолго до этого проселочная дорога сменилась грунтовой, а теперь мы выехали на автостраду.
– Нет, – ответил я и отвернулся к окну.
Стекло запотевало от каждого выдоха, и я смотрел на женщину с гарнитурой для звонков в ухе в соседней полосе; она жестикулировала, ведя эмоциональную беседу с человеком, которого как бы и не было.
Мы подъехали к парку Виктории по тихой улице; лондонские листья кружились и падали точно так же, как до моего отъезда. Я наблюдал за их копошением, и тут взгляд зацепился за старую церковь.
– Погода скоро наладится, – сказала Софи. – Посмотри по прогнозу.
– Посмотрю, – ответил я без особого энтузиазма.
Софи взглянула на меня.
– Хочешь, прямо сейчас отвезу роман Майку Чесапику?
– Да, давай.
– Поедешь со мной?
– Нет. Просто хочу домой.
Глаза бы мои больше «Демона Максвелла» не видели. Не хотелось говорить и даже думать о нем. Совсем недавно я с такой радостью его читал. А теперь желал, чтобы роман исчез. Хотел отдать его Майку Чесапику и получить деньги, чтобы судебные приставы не забрали наши вещи, чтобы у нас с Имоджен был дом. Я подумал, что они могли забрать ее кружку «Я ♥ Чай» со столешницы и заверил себя: все, что я совершил, – ради нас и сохранения нашего маленького мира. Я совершил то, что должен был. И чувствовал себя паршиво.
– Я здесь выйду.
Софи сбросила скорость.
– Уверен?
– Тут рукой подать. Проветрюсь как раз.
Она кивнула и остановила машину.
– Я прямо сейчас поеду к Майку, – сказала она мне вслед, наклонившись, чтобы поймать мой взгляд. – И попрошу его перевести деньги сегодня же.
Я кивнул, держась за дверь.
– С тобой точно все будет в порядке?
Я задумался.
– Неужели я продал душу дьяволу?
– Майк Чесапик – отъявленный засранец, но точно не дьявол. Плюс миллионы читателей будут благодарны тебе за то, что ты сделал.
– Не взаимоисключающие факты.
Софи уставилась на меня светло-голубыми глазами.
– Да. Полагаю, так. – Она выпрямилась. – Сообщу, как закрою сделку и узнаю про деньги.
Я кивнул, захлопнул дверь и проводил машину взглядом.
Застегнув пальто и уткнув подбородок в воротник, я перешел дорогу и направился домой сквозь ворох шумящих, кружащих листьев.
Когда я завернул за угол в конце улицы, то увидел, что перед нашим домом стоит женщина. Издалека сложно было ее рассмотреть, к тому же она тоже пряталась от ветра в воротник теплой кофты. Но, кажется, она нажимала на наш дверной звонок. Когда я подошел ближе, она, не дождавшись ответа, направилась к припаркованному на противоположной стороне синему авто. Я ускорил шаг, чтобы перехватить ее у машины.
– Извините, – я старался перекричать ветер. У меня получилось: она остановилась и огляделась по сторонам.
– Извините, – повторил я, когда расстояние между нами сократилось. – Я могу вам помочь? Вы только что звонили в мою квартиру.
Женщина закрыла дверь машины и повернулась ко мне лицом.
– О боже, – донеслось из-за ворота кофты. – Вы просто копия отца.
Я замер на полушаге.
– Что?
Женщина опустила воротник. Я ее узнал, хоть и был уверен, что мы ни разу с ней не встречались. В общем, представьте, что видите друга в баре, подходите поздороваться и тут понимаете, что это вовсе не ваш друг и вы заговорили с совершенно незнакомым человеком. Так вот эта женщина была мне совершенно не знакома.
– Вы звонили нам в офис и оставили сообщение, – ответила она. – Мы раньше работали с вашим отцом. Вы знали об этом? Судя по всему, знали.
Женщина попыталась присмирить темные волосы, развевающиеся на ветру.
– Все его очень любили, – услышал я поверх ветра. – Поэтому я и решила вас проведать.
– Что? Почему?
– Вы звонили нам в офис.
– Постойте, – сказал я. – Кто вы?
Она нахмурила брови.
– Вы оставили мне сообщение на автоответчике.
– Извините, но…
– О нет, не говорите, что я ошиблась адресом и побеспокоила не того человека. Меня зовут Софи. Софи Алмондс.
– Вы не Софи Алмондс.
Мы переместились к двери дома напротив, чтобы укрыться от ветра.
– Что, простите?
– Как ваше настоящее имя?
Женщину, кажется, мой вопрос сбил с толку, и она взглянула на меня с каплей беспокойства.
– Вы – Томас Куинн? Извините, если я приняла вас…
– Нет, все верно, я Томас Куинн. И я знаю Софи Алмондс. Вы – не она.
Хотя немного похожи. На фотографии я бы вряд ли различил.
Обеспокоенное выражение сменилось разочарованием и досадой.
– Погодите, – сказала она, доставая смартфон.
Она открыла веб-сайт «Хэйс и Хит», на который я заходил с компьютера офицера Клейборна, и показала мне свое имя в списке агентов. Она щелкнула на имя и показала мне высветившийся на экране номер.
– Вы звонили мне по этому номеру. Сказали, что вас арестовали и вам нужна помощь. И… Потом вы еще кое-что добавили. И все в офисе… Вы нас не на шутку встревожили.
– Погодите.
Я нашел номер мобильного Софи в телефоне и нажал кнопку вызова. Звонок прошел. Затем я набрал номер ее офиса; зазвучали гудки.
– Можно посмотреть? – обратился я к женщине.
Она подняла свой телефон, демонстрируя номер офиса на веб-сайте издательства. Он заканчивался на 2231. Я взглянул на номер в своих контактах. Тот заканчивался на 2232.
– Нет. Не может быть.
– Вы сказали, что поехали в город под названием Олторн, чтобы повидаться с Эндрю Блэком.
– Оуторн, – поправил я.
– Точно, Оуторн. Я боялась, что вы попали в неприятности или что кто-то разыграл вас, потому что…
– Эндрю Блэк – ваш клиент, вы это хотите сказать?
– В том-то и дело, что Эндрю Блэк числится моим клиентом, но…
– Но что?
Она замешкалась.
– Но что? – настойчиво повторил я.
– Господи прости. Нет никакого Эндрю Блэка. Это просто псевдоним. Эндрю Блэка не существует.
– Что? – я уставился на нее. – Это бред какой-то.
– О, уверяю вас. Этот псевдоним был замешан в… да много где. Вам необязательно знать. Кстати, про Оуторн. Пришлось покопаться, но я узнала, что давным-давно на восточном побережье существовал такой городок, но он обрушился в море в семнадцатом веке вместе с куском утеса, так что…
– Я только что оттуда.
– …в итоге я решила связаться с вашим старым издательством, и они дали мне адрес. Подумала, что стоит вас проведать и… – Она замолчала, глядя на выражение моего лица.
– Кто вас послал? – потребовал я.
– Вы сами ко мне обратились. Ну, или кто-то, кто выдал себя за вас. Это вы звонили? Вы не помните?
Я скрестил руки на груди.
– Вы не Софи Алмондс.
Женщина несколько секунд пристально смотрела на меня.
– Я ухожу, – сухо сказала она. Затем развернулась и пошла к своей машине, не оглядываясь. – Не звоните мне больше, мистер Куинн.
Она села в свою машину и была такова.
Черт. Черт.
Что за хрень?
Я снова попытался дозвониться Софи, расхаживая взад-вперед по улице, но гудки все шли и шли. Я звонил три, четыре, пять раз.
Она не отвечала.
Я засунул телефон обратно в карман и так и ходил туда-сюда, пытаясь разобраться, что, черт возьми, только что произошло и что, черт возьми, все это значит.
Я как раз подходил к концу улицы, когда зазвонил мобильный.
Софи. Я спешно вытащил его из кармана. Слава яйцам. Я замер. Не Софи. Затем, несмотря на всё произошедшее, я почувствовал облегчение и расплылся в улыбке, потому что узнал непривычно длинную цепочку цифр на экране.
– Прием, Орел-1, – сказал я. – У меня сейчас телефон сядет, но я почти дома. Давай…
Имоджен рыдала, сдавленно всхлипывая. Сердце ухнуло в пятки.
– Пожалуйста, не смотри.
– Имоджен? Что…
– Пожалуйста. Умоляю тебя. Не смотри. Просто выключи.
– Им? Имоджен? – но телефон разрядился и выключился.
Я торопливо перебежал улицу, спустился на цокольный этаж, оперся на дверь нашей квартиры – и она распахнулась. Замки взломали. Внутри царил хаос: перевернутые книжные шкафы, опустошенные буфеты, разбитые фоторамки и обрывки листов, поднявшиеся в воздух от влетевшего в квартиру ветра. Я устремил взгляд на кухню – чашка «Я ♥ Чай» стояла на месте. Слава богу. Я пробрался в гостиную. Еще больше бумаг, поломанных вещей. Выпотрошенные коробки. Перерытые ящики комода. Телевизор на полу, пропавший Xbox. И нетронутый старый стол – видимо, слишком уж большой и старомодный, и его не стали красть.
Я включил монитор, и кадры, что я собирался смотреть, пугали больше, чем ограбленная квартира. На экране появилась камера «Общежитие 2», и я медленно сполз на заваленный обломками пол. С губ слетело беззвучное «нет».
На кровати сидела Имоджен с Джонни. Они пили пиво и смеялись, сидя близко друг к другу, соприкасаясь коленями и плечами.
– Нет, – повторил я.
Я начал рыться в поисках стационарного телефона, но тот с концами канул в беспорядке. Тогда я достал мобильный, но, увидев черный экран, вспомнил, что батарея села.
На камере «Общежитие 2» моя жена смеялась с Джонни, а потом они – как и должно было случиться – больше не смеялись.
– Не надо, – прохныкал я, как ребенок.
Каковы признаки увеличения энтропии? Кубики льда тают, чай остывает, крыши проваливаются, стеклянные вазы разбиваются, люди стареют – сюда подойдет все, что хоть как-то может быть связано с течением времени. Со временем все разваливается на части. Точнее, время проходит, потому что все разваливается на части.
Имоджен поцеловала его. Он толкнул ее на кровать, и она обхватила его руками, стаскивая рубашку.
Из-под груды книг затрезвонил телефон. Я молча поднял трубку.
– Не смотри. Пообещай, что не будешь. Я не хочу, чтобы…
– Что?
Имоджен плакала.
– Я скучала по дому, а потом…
– Семьдесят пять тысяч двести шесть.
Она не ответила.
– Зрители, – пояснил я.
Имоджен на экране оторвалась от губ мужчины, пока тот стягивал с нее топ.
– Господи, Том, пожалуйста, выключи.
– Я хочу, чтобы ты остановилась.
– Боже. Я…
– Мы были счастливы. Все это, – я нащупал рукой одну из книг, сброшенных с книжной полки в гостиной, – наша жизнь. Когда ты была рядом. Когда ты уехала. А теперь все кончено.
– Я не хотела.
– Это конец.
– Пожалуйста, выключи, – выдавила Имоджен из телефона сквозь слезы.
Имоджен на экране откинула голову: раскрасневшаяся кожа, приоткрытые губы. Я знал очертания ее тела, звуки ее дыхания. Знал, как сползает нижнее белье по бедрам, как выглядят ее икры, когда она прижимает колени к груди.
Когда все закончилось, внутри остались только холод и пустота. Я записал количество зрителей на листочке и прикрепил его на доску, потому что… Да нет никаких потому что. Надо же было чем-то руки занять.
4 442 237.
– Четыре миллиона четыреста сорок две тысячи двести тридцать семь.
Я проговорил номер в трубку, и только спустя несколько минут понял, что давно слушал ровный, мертвый гудок.
Я позвонил в полицию, чтобы сообщить о взломе, а потом прислонился спиной к стене гостиной и соскользнул на пол.
Меня окружали разбитые, разорванные и сломанные вещи; за окном садилось солнце и зажигались уличные фонари. Я сидел, уставившись в темноту, пока не услышал, как кто-то постучал в дверь и открыл ее.
Внутри вспыхнула паника, но прежде, чем я успел вскочить, зажегся свет, и я заморгал, на мгновение ослепнув.
– Ни черта себе, – произнес мужской голос.
Я щурился от яркого света, пока синяя фигура в дверном проеме не превратилась в обеспокоенного полицейского.
– Вы в порядке?
– Да. Я не… Меня не было дома. Когда грабили квартиру.
Я не стал подниматься, поэтому полицейский пробрался ко мне через завалы. Выглядел он моложаво, у него были растрепанные волосы и большой римский нос. Он напомнил мне Ринго Старра.
– Вы в шоковом состоянии. – Он присел на диван, глядя на меня, а затем на комнату. – Вам сейчас нужен крепкий, сладкий чай. Хотите, я…
– Нет, нет. Не стоит. – Я заставил себя встать. – Сам сделаю.
– Уверены? – Молодой офицер с сомнением посмотрел на меня.
– Конечно. Да. Вы какой предпочитаете?
Полицейский посмотрел на меня так, будто я бредил.
– Присядьте, – произнес он, сметая с дивана разный мусор. – Давайте все-таки лучше я.
Он направился на кухню.
– Только не в чашку с надписью «Я люблю чай»! – встревоженно крикнул я вслед, но потом осознал, что ничего страшного, если полицейский нальет именно в нее. Теперь это уже неважно.
– Принято, – крикнул он в ответ.
«Как странно, – подумал я, – какие странные мысли».
Тело охватило старое-престарое чувство – будто внутри припорашивало снегом, все затихало, притуплялось, исчезало под белым одеялом.
Пару минут спустя он вернулся и протянул мне кружку с изображением далека.
– Прошу, шеф.
– Спасибо.
Я отпил горячего сладкого чая, а затем поднес чашку к подбородку и некоторое время вдыхал пар.
Нельзя вернуть пар в чашку. Чай может только остывать, его энтропия может только увеличиваться, и, увеличиваясь, она приводит в движение стрелу времени. Если чашка самопроизвольно втянет пар обратно, это будет похоже на то, как видео проигрывается в обратном порядке. В действительности это невозможно.
К глазам подступали слезы.
– Не торопитесь, – кивнул полицейский. – Расскажете, что произошло, как будете готовы.
– Я только что вернулся с агентом из поездки.
Я не хотел рассказывать про рукопись Блэка, про женщину, называющую себя Софи, и про Имоджен. Только не сейчас.
– С моим литературным агентом, – пояснил я. – Зарабатываю на жизнь писательством. Вот. Вернулся домой, а тут такое.
– Извините, что значит – вы зарабатываете на жизнь писательством?
– Я писатель. – Поставив кружку, я поднял с пола экземпляр «Qwerty-автомата», который прежде обычно лежал в ящике стола. – Вот, это я. Томас Куинн…
Полицейский уставился на меня с какой-то надеждой, будто ждал, что все волшебным образом вдруг наладится.
– Вы сейчас в образе, шеф? – неуверенно спросил он. – Ну, знаете… Притворяетесь, чтобы понять, как все произошло?
– Что? Нет. Вот же моя книга. Я Томас Куинн.
– Вы хотите, чтобы я вам подыграл?
– Что?
– Мне тоже надо кем-то притвориться?
– О чем вы? Я открыл книгу и показал ему маленькое фото автора на обложке. – Смотрите, это я.
– Извините, шеф, но это не вы.
Слова никак не отозвались внутри. Плотный слой снега заключил меня в кокон равнодушия. Я должен был испугаться? Разозлиться? Не знаю. Все, что я чувствовал – усталость и смутную боль в животе, которая никак не проходила. И хотел, чтобы полицейский ушел восвояси.
– У меня был такой ужасный день, офицер…
– Вейберн.
– …офицер Вейберн. И больше всего я сейчас… – я умолк.
Человек в форме полицейского решил, что я его узнал. По крайней мере, притворился.
– Так точно. Это я, сэр, Дэн Вейберн.
В книге Эндрю Блэка Дэн Вейберн – верный спутник Макса Кливера. У него растрепанные волосы, большой нос, и, да, он немного похож на Ринго Старра. Я посмотрел на мужчину, потом на книгу в своих руках и снова на мужчину.
– Я уже забеспокоился, босс. – На его лице читалось явное облегчение; он не заметил моей реакции. – Вы головой не ударились? Может…
– Убирайся.
– Что?
– Мне плевать, кто тебя нанял и зачем тебе этот спектакль. Убирайся.
Человек, называющий себя Дэном Вейберном, беспомощно поднял перед собой ладони.
– Шеф, я не…
Я вскочил и прошагал на кухню. Заметил, что несмотря на царящий там погром, чашка Имоджен «Я ♥ Чай» чудесным образом осталась на месте. Сердце екнуло, но я схватил пачку писем и счетов, сброшенных на пол, а затем вернулся в гостиную.
– Вот, – сказал я, тыча в него письмами.
– Что это?
– Моя почта. На ней мое имя.
Он взял письма.
– Читай вслух, – сказал я. – Прочти и убирайся из моего дома.
– Тут ваше имя.
– Читай.
– Максвелл Кливер.
– Нет, там не это написано.
Дэн Вейберн протянул конверты обратно. Я взял их и взглянул на первое письмо.
Письма упали на пол. Я вышел в коридор и взял сумку из поездки. Пришлось немного покопаться в вещах, но я его нашел – конверт, с которого все началось. Я достал его, достал полароидный снимок черной сферы, а затем развернул записку. Увидев аккуратный почерк Блэка, я на полсекунды почувствовал облегчение, а затем замер.
– Сэр, вы в порядке?
Полицейский вышел в коридор.
Ужас накатывал волнами, и я бросил письмо, снова порылся в сумке в поисках двух книг, которые всегда и всюду брал с собой.
Человек, назвавшийся Дэном Вейберном, поднял с пола записку и снимок.
– Что за игры у него, шеф? – сказал он, когда прочитал текст.
Я проигнорировал слова и вытащил из сумки массивную книгу отца. На обложке слова: «Собрание сочинений доктора Стэнли Кливера».
– Куинна, – сказал я, уставившись на книгу. – Здесь должно быть написано «доктора Стэнли Куинна».
Я успел изучить эту книгу вдоль и поперек, знал каждую царапину на обложке – и все они были на месте, там же, где и всегда. А вот имя изменилось.
Рядом со мной Вейберн вертел в руках записку Блэка.
– Всё не так, – сказал я. – Всё. Всё не то.
– Шеф, тут стихотворение на обратной стороне.
– Что? – я посмотрел на него.
Вейберн показал мне обратную сторону записки. Тем же аккуратным почерком там были выведены строчки, которых раньше не было:
– Йейтс, – сказал я.
– Оптимистичненько. Что это значит?
Страх тянул меня в пропасть, словно кит – Ахава; в глубокую, черную бездну океана, где лежат балластом кости, в глубокую топь паники. Шумно дыша, я принялся судорожно выбрасывать все вещи из сумки в поисках другой книги.
–
Я вытащил книгу, обернутую в пузырчатую пленку и в специальный, устойчивый к ультрафиолетовому излучению пакет, которые обычно используют, чтобы сохранить в надлежащем виде старые комиксы о Супермене, – и принялся ее разворачивать.
– …
Пузырчатая пленка слетела на пол, и вот она. Книга моей матери, «Энциклопедия растений и деревьев Британии» Бротона. С огромной осторожностью я открыл листы в поисках розы.
– …
Роза пропала.
А вместо нее – маленькая черно-белая картинка. Ультразвуковой снимок нерожденного ребенка.
Книга упала на пол с глухим стуком.
Вейберн поднял на меня взгляд и закончил стих.
–
Я вскочил. Вскочил на ноги и ринулся через завалы. Вейберн что-то крикнул мне вслед, но я промчался мимо него и вылетел из квартиры. Побежал навстречу ветру и буре листьев. Бежал в сторону парка и не чувствовал ничего, кроме напряженных мышц, бушующего ветра и листьев, листьев, листьев…
Он стоял у церкви, прислонившись к двери.
– Ты вкусил яблоко, – сказал Морис Амбер, и из-под тени подпаленной фетровой шляпы вышло облако клубящегося дыма. – Мы оба понимаем, что это значит.
Я упал на колени, чувствуя ужасную тошноту и головокружение.
– Черное яблоко, пустая болтовня. Обещанное знание и откровение, – сказал он и поднял перед собой ладони. Края этой знаменитой белой шляпы вспыхнули пламенем, образовав огненное кольцо, – пылающий нимб вокруг головы. – Сие есть мое Евангелие и мой Завет. – Голос гремел глубоким, электронным гулом. – Евангелие Чернил и Осени, Завет о падении Гутенберга.
Макс Кливер сидел в кабинете, уставившись на настенные часы. Лампы светили тускло – как и везде в доме, и все из-за его самочувствия. Макс Кливер не помнил, как давно ему стало плохо, но точно знал, что все это как-то связано с его последней встречей с Морисом Амбером, рукописью и кукольным домиком, а еще что от яркого света ему становилось хуже.
В настенных часах надо было заменить батарейки. Кливер наблюдал, как секундная стрелка безуспешно пыталась двинуться с цифры семь на цифру восемь. Наблюдал, как маленькая красная стрелочка, терпевшая неудачу за неудачей, ритмично дрожала и тянулась к восьмерке. Мягкое колебание, импульс, который никогда, ни за что не достигнет цели, но не оставляет попыток.
То была не мысль – эти слова пришли в голову ни с того ни с сего и, не вызвав должного интереса, исчезли. Кливер уже долго ни о чем сильно не задумывался, ни на что по-настоящему не обращал внимания, но часто смотрел на часы, а еще слышал, как жена разговаривает с кем-то по телефону в коридоре.
«Остаточный эффект и полукататоническое состояние», – сказала Олив Кливер, а затем поблагодарила собеседника, хотя голос звучал мрачно, без капли благодарности.
И вдруг жена оказалась в полутемной комнате, придвинула к нему стул и погладила его по запястью.
– Макс. Макс – это ты. Инспектор Максвелл Кливер. Помнишь? Дэн звонил. Дэн Вейберн, из полиции. Он очень волнуется с тех пор, как нашел тебя в той подвальной квартире. Звонит каждый вечер, спрашивает, вспомнил ли ты что. Надеется, что ты вновь стал самим собой. – Олив убрала длинные черные пряди с глаз за уши, и Макс взглянул на s-образный шрам на ее щеке. – Мы все этого хотим, Макс. Я, Дэн, малышка.
Голова Кливера слегка повернулась в ее сторону.
– Верно, малышка. Ты помнишь ее? Думаю, воспоминания о ней, они… – Она нежно коснулась виска Кливера. – Думаю, она может до тебя достучаться.
Максвелл Кливер уставился в пустоту.
– Знаешь, ты зовешь ее по ночам. Зовешь ее по имени. А когда просыпаешься, то все забываешь, Макс. Днем ты уходишь от нас и никак не можешь вернуться. Но во сне… – Олив медленно выдохнула. – Я правда верю, что во сне ты снова становишься папой Максом.
– Миссис Блэк, – тихо произнес Кливер, как будто повторял услышанное иностранное слово, значение которого ему неизвестно.
– Нет, дорогой, – ответила Олив словно уже в тысячный раз. – Я Олив Кливер, твоя жена. Нет никакой Изабель Блэк, нет Эндрю Блэка и нет никакого Томаса Куинна. Мы не знаем никаких Имоджен, и Софи никогда тебе не перезвонит, потому что… Потому что она ненастоящая, Макс. Пойдем. Пойдем, дорогой, уже поздно. Пойдем наверх. Тебе надо хотя бы немного поспать.
Макс Кливер встал и уставился на книжные шкафы в своем кабинете. В последнее время его самочувствие немного улучшилось и он стал больше походить на прежнего себя. В рядах книг были пробелы, но он не понимал почему. Он принялся переставлять книги, но их попросту не хватало, и какую бы расстановку он ни пробовал, всегда оставалось ровно три пробела. Кливер считал, что пропавшими книгами являлись: «Дон Кихот», «Колдун огненной горы» и «Оно». А вот откуда он знал, каких книг не хватает, инспектор Кливер никак не мог понять. Он также подозревал, что стена за книжными шкафами ненастоящая. Бывало, сидя за столом, он чувствовал сквозняк из промежутков на полках; тогда он тщательно проверял пустые места, но всегда натыкался лишь на твердый задник шкафа. И все же оттуда шел холодный воздух, даже если он передвигал книги и менял расположение пустот. Час назад он почувствовал холодное дуновение и, обернувшись, увидел, как на ковер опускается оранжево-коричневый лист белого клена. Только вот все окна были закрыты, да и на улице не росло никаких белых кленов – он проверил. Все это казалось Кливеру интересной загадкой, но он боялся, что на деле так проявляются долгосрочные симптомы его недомогания, поэтому положил лист клена в корзину, надел кардиган и изо всех сил старался не обращать внимания на сквозняки из шкафа.
Чуть позже где-то наверху заплакал ребенок. Должно быть, в спальне или детской.
Кливер посмотрел на потолок, откуда доносился шум. Поскольку он потихоньку приходил в себя, он помнил, что Олив позаботится о ребенке. Она всегда уходила к дочери, и плач замолкал. Однако стоило Максвеллу Кливеру об этом задуматься – а он все еще редко думал, – как ему пришла мысль, что он уже давно не видел жену. Поразмышляв еще некоторое время, он понял, что вообще не помнит, видел ли когда-то ребенка. А вот это уже настораживало. Как это он не может вспомнить, видел ли свою маленькую дочку? Естественно, видел. Может, его решили пока не пускать к младенцу? Воспоминания заволакивал туман. Как, собственно, и все вокруг.
Ребенок продолжал реветь.
Может, Олив отошла? И оставила Кливера присматривать за младенцем? Маловероятно, конечно.
– Олив? – позвал он. – Олив! Ребенок.
Он прислушался, но в доме стояла тишина.
Кливер решил действовать. В конце концов, это его дочь.
Кливер открыл дверь кабинета, а затем понял, что не знает, где детская. Он знал расположение кабинета и спальни – все другие знания о доме тонули в смутной пелене его сознания. С чего бы? Ребенок наверху все еще плакал, и Максвелл Кливер рискнул выйти из кабинета в коридор.
Поднявшись по лестнице, он наткнулся на странный набор деревянных игрушек. Сцена Рождества Христова. Кливер решил, что близится Рождество, ведь на улице похолодало и пейзаж за окном казался невероятно унылым. За стеклом он видел только жухлую траву и несколько голых деревьев вдалеке. Пустое небо, утесы и море, бьющееся о скалы. Но если скоро Рождество, где остальные рождественские украшения? Да и рождественский набор казался странным. Младенец Иисус был на месте – в яслях, а вот остальных персонажей заменили ангелами. В хлеву располагались десятки копий одной и той же фигурки. Двое – на местах Марии и Иосифа, небольшая группа там, где обычно стояли пастухи, а к яслям приближалась тройка ангелов-волхвов. Кливер присмотрелся повнимательнее. Ангелы отличались. Тот, что подменял идущего первым волхва, был особенным: он нес подарок, явно предназначенный для ребенка, – маленькую, круглую, идеальную черную сферу.
С чего он решил, что это яблоко? Потому что. Все как в тумане. Он не стал цепляться за эту мысль. Дочь все еще плакала, так что пора перестать тратить время попусту и добраться уже до нужной комнаты.
Крики привели его к спальне, он толкнул дверь.
Моргнул. В комнате стояли не мрак и уныние, а наоборот: шторы на окне были распахнуты, все внутри заливал свет. Несмотря на ураганный ветер за окном, в комнатке царил покой. В воздухе кружили золотистые пылинки. Он стоял в спальне – но не своей. Это он знал. В глубине души он все понял. Кливер пересек комнату и подошел к кровати. На прикроватном столике лежала большая книга про садоводство. Книгу оставили раскрытой, и меж двух страниц лежала красивая ярко-красная роза, свежесрезанная и полная жизни.
Кливер коснулся розы пальцем.
Но ребенок продолжал плакать. Он оглянулся по сторонам и заметил еще одну дверь. Значит, к этой комнате примыкает еще одна, детская. Он подошел к двери. Да, плач доносился с другой стороны. Кливер толкнул дверь.
И правда детская. Маленькая белая кроватка, цветные ленточки, свисающие с потолка, книжные шкафы, стулья и маленький кукольный домик в углу.
Плач, понятное дело, шел из кроватки. Кливер подошел ближе. Ребенка внутри не было. Плач играл из ноутбука, лежащего в кроватке. Ноутбука. На экране ноутбука был открыт документ, и он плакал. В голове Кливера всё еще стоял туман, и он постарался собраться с мыслями. Он размышлял, стоит ли взять ноутбук на руки и прижать к груди, чтобы успокоить. Решил, что стоит, а когда потянулся к нему, случайно нажал одну из клавиш, и в верхней части документа появилась строчная «а». Плач стих, но только на мгновение. Затем возобновился с новой силой.
В качестве эксперимента Кливер протянул руку и нажал еще пару клавиш – и снова рев прекратился. Кливер вытащил ноутбук из кроватки, заботливо обхватил его одной рукой и напечатал слова «Когда я был ребенком, мой отец был знаменит». Всхлипы затихли, и ноутбук издал умиротворенный вздох. Кливер испытывал странную смесь противоположных чувств. Но в сердце что-то кольнуло, и он почувствовал, как мир стал чуточку лучше.
Максвелл Кливер проснулся в кровати. В комнате стояли мрак и уныние. Дверь спальни открылась, и кто-то – не жена – вошел.
– Здравствуйте, мистер Кливер, – сказал мужчина. – Меня зовут доктор Саклер, и я пришел вас проведать. Давайте посмотрим, как у вас дела. Не возражаете?
Мужчина подошел ближе, так что теперь его можно было рассмотреть в полумраке. У него были рыжие волосы и густые, вьющиеся бакенбарды. Выглядел он очень знакомо.
Макс Кливер нахмурил брови.
– Что касается вашего диагноза, мистер Кливер. Есть большая вероятность, что повреждения затронули гиппокамп, таламус, лимбическую систему, чем и объясняется дезориентация и…
– Повторите, – резко потребовал он.
– Прошу прощения? – отозвался доктор, не успев закончить объяснять диагноз.
– Что вы сказали? Гиппокамп…
– Гиппокамп, таламус, лимбическая система.
Макс Кливер сел в постели.
– Я тебя знаю, – сказал он.
Доктор удивился.
– Нет, мистер Кливер. Мне вас только что передали, так что сомневаюсь.
– Я знаю тебя. Ты был в поезде.
Доктор впервые внимательно посмотрел на Макса Кливера и когда, наконец, узнал, на лице мгновенно отобразилась паника.
Макс Кливер четко ее увидел.
– Ты и правда был в поезде.
– Думаю, вы меня с кем-то перепутали из-за…
Тумана. Недомогания. Кливер потер свои. Кливер потер глаза. Я. Я потер.
Я потер глаза.
– Ничего я не путаю, – сказал я сквозь рассеивающийся туман. – Ты ехал в поезде до Халла, сидел напротив меня с большой стопкой печатных страниц, и ты бормотал всякие медицинские термины.
Говорил я медленно, не подгоняя мысли.
И они возвращались все быстрее.
– Тогда я подумал, ты студент-медик, готовишься к экзамену. Но я ошибся. Вот к чему ты готовился. И те страницы – там ведь не конспекты для повторения перед экзаменом, я прав? Ты учил сценарий.
Я сижу на крыльце дома Максвелла Кливера в одежде Максвелла Кливера и плотно кутаюсь от ледяного ветра в пальто Максвелла Кливера. Но Максвелла Кливера на самом деле не существует. Он просто вымышленный персонаж из книги. Меня зовут Томас Куинн. Я – настоящий человек из плоти и крови, и в последнее время я много размышлял.
Я щурюсь от ветра, когда слышу звуки автомобильного мотора. Через несколько секунд из-за поворота показывается машина и медленно ползет по дорожке к дому. Над головой белеет небо. Море с грохотом бьется о скалы. Воздух оседает солью на языке.
Машина, полицейская машина, останавливается перед домом, из нее выходит мужчина.
– Все гадал, когда ты приедешь, – кричу я.
Конечно, сержант Дэн Вейберн на самом деле не сержант Дэн Вейберн и никогда им не был. Сержант Дэн Вейберн – еще один вымышленный персонаж. Но пока не будем об этом.
Дэн садится на ступени крыльца рядом.
– Ты в порядке, Макс?
– В полном, Дэн. Раскрыл дело.
– Отличная новость. – Видно, что Дэн колеблется, но в целом держится молодцом. – Какое именно дело?
– Вот ведь какая штука, Дэн. Посмотри вокруг. Внимательно посмотри на дом, на нашу одежду, на свою припаркованную полицейскую машину.
– Хорошо, босс… Ладно.
– Молодец. В общем… Есть два объяснения происходящему. А происходит все уже довольно долго.
– Ага.
– Первый вариант: порядок на кухне, линейное повествование, то есть наш мир, который Бог каким-то образом сотворил с помощью своего божественного хора из Могучих А, Жадных C и главного негодяя, дьявольского приятеля, Эгоистичного Я – это повествование находится в процессе энтропийного коллапса. Вызванного черными дырами – они же гиперссылки, – цифровыми текстами и Интернетом, ведь если энтропию не сдерживают начало, конец и добротная старомодная физическая обложка, она получает полную свободу действий, и все, что существует, превращается в бессмысленную, беспорядочную пыль.
– Эм… Понятно. Хорошо. А второй вариант?
– Вариант второй. Что же. Вариант второй: кто-то решил сыграть со мной злую шутку космического масштаба, Дэн.
Дэн Вейберн отводит взгляд.
– Вот тебе спойлер: это второй вариант. Но ты и сам знаешь, не так ли?
– Я не…
– Максвелл Кливер – не мое имя. Меня зовут Томас Куинн, и я писатель. Точнее, был писателем.
– Шеф, я не… Я правда не понимаю, о чем вы.
– Как хочешь.
– Я не…
– Ладно, смотри. На мне форма детектива, и я раскрыл дело. Мне продолжать?
– Я…
– Отлично. Итак. Видишь ли, все дело в том, что разгадка была неочевидной. Как и решение одного старого мысленного эксперимента, демона Максвелла. Вот, смотри. – У крыльца лежала какая-то палка, я поднял ее и начал рисовать на земле круг. – Термодинамика. Если внутри изолированной системы происходит нечто на первый взгляд невозможное, тогда – бьюсь об заклад – система далеко не изолированная, а открытая; она впускает энергию и является частью более крупной изолированной системы, просто ты пока не понял какой.
Вокруг первого круга я нарисовал второй, побольше, затем стер часть внутреннего круга, отчего тот стал похож на букву «С».
– Видишь? – спросил я.
Дэн кивает.
– Далее. Чем больше эта внешняя, скрытая, изолированная система, тем более невероятной она нам кажется. Именно в маловероятности эта система и прячется. Слыхал, что хороший фокус работает по тому же принципу, что и хорошая история, только наоборот:
– Э-э. Нет.
– Ладно, хорошо. Быстро перескажу. Человек сидит в зрительном зале, наблюдает за фокусом. Он начинает обдумывать фокус, хочет раскрыть секрет, внезапно находит вполне логичное объяснение, но тут же сомневается: не слишком ли оно сложное, странное и маловероятное? Как-то не похоже на правду, думает человек, и решает, что ошибся. Фокус остается нераскрытым. К чему это я: даже если ответ кажется чрезвычайно сложным и маловероятным, это еще не значит, что он неверный. То же самое, что спрятать правду на самом видном месте.
Я принимаюсь рисовать все больше и больше кругов, каждый из которых охватывает предыдущий.
– С нашим делом все именно так и обстоит. Чем больше изолированная система, тем больше усилий должно уходить на ее создание и поддержание ее работоспособности, поэтому нам кажется диким и маловероятным тот факт, что она вообще существует, и, вероятнее всего, мы не станем даже рассматривать такой вариант. Но. Но, но, но. Не стоит поддаваться неверию: оно-то и сбивает нас с толку и мешает увидеть правду. Надо идти дальше, искать больший круг и думать только об одном. – Я по очереди провожу палкой по всем кругам, пока не достигаю последнего. – Где же точка, где все приходит в равновесие. Точка, где возможно определить следующий ключевой компонент – объем энергии, затраченный на создание всех произошедших странностей. И под странностями я подразумеваю это и это, – я указываю палкой на дом, на полицейскую машину Дэна. – И тебя тоже.
– Хорошо.
– Эйнштейн говорил, что не стоит спорить со вторым законом термодинамики. Мы ведь не будем спорить с Эйнштейном, Дэн?
– Нет, сэр.
– Молодец. – Я ставлю конец палки на край самого большого круга. – Итак, вот с чем мы имеем дело. Есть некий огромный, маниакальный замысел; он настолько невероятен, в нем столько составляющих, что его не только сложно распознать, но и просто невозможно поверить в его существование. Если, конечно, этот замысел сам не выдаст себя.
– Как это?
– Мы вернемся к этому через пару минут. Но сначала: видишь вот эту часть? – Я указал на букву «С», самый первый круг. – Вы поселили меня в этот дом, надели на меня эту одежду, исказили восприятие реальности до такой степени, что, когда зовете меня Максом Кливером, я почти верю, что так меня и зовут. И все это – только центр чего-то гораздо большего…
– Но вас на самом деле зовут…
– Нет. Я – Томас Куинн, и ты это знаешь, кем бы ты там ни был. Прямо сейчас я – человек, сидящий в зрительном зале, и я только что открыл секрет показанного мне фокуса. Он прекрасен. Не могу не признать. Взять хотя бы тебя, Дэн. Я буду звать тебя Дэном, так проще. Но на самом деле ты не Дэн Вейберн, верно? Ты актер. Вы все – актеры. Нет, цыц, ничего не говори, просто слушай. Ты отлично справляешься. Дело не только в этом. Круг огромен. Однако когда знаешь, что искать, то начинаешь видеть подсказки.
– …какие подсказки, сэр?
– Видишь ли, Дэн. Их бы не было, если бы все происходило само по себе. Я прав? Где-то там расходуется энергия, чтобы все работало. Как я уже сказал, все происшествия, все события были тщательно спланированы, организованы и разыграны так, что мне они кажутся чередой реальных событий, происходящих в реальном мире. Но это не так. Все происходит не просто так. Эта реальность срежиссирована, она… Не хочу говорить «обман». Давай назовем ее «интерактивным представлением». По сути, это пьеса, не так ли? Пьеса только для одного зрителя – меня; и предполагается, что зрителю – мне – не стоит знать о пьесе. Но даже самая простая пьеса требует тяжелой закулисной работы. Еще кое-что. У каждой пьесы должен быть планировщик, аранжировщик, организатор – то есть
– Что?
– Забудь, это лирическое отступление. Суть в чем: когда мы доходим досюда, – я коснулся внешнего круга, – мы понимаем, что кто-то вкладывает кучу энергии, чтобы вся система работала. А еще можем узнать, кто это делает, кто стоит за всем «интерактивным представлением».
– И как это проявляется в вашем случае, шеф? Какие подсказки вы ищете?
– Ты когда-нибудь слышал о книге под названием «Тысячеликий герой»? Есть еще одна, называется «Путешествие писателя», там тоже разбирается… В общем, в этих книгах много говорится про архетипы персонажей.
– Персонажей?
– Так, краткий ликбез. В любом повествовании, построенном по классической схеме, у каждого персонажа есть своя роль, определенная задача, двигающая повествование, и если сумеешь определить роль и задачу каждого персонажа, то сможешь выделить его в архетип. Наставник, тень, оборотень. Со временем будешь их с легкостью различать. Ты, кстати, союзник.
– Правда?
– Да. И ты отлично справляешься со своей задачей. Но вернемся к делу. Все персонажи невидимого автора нашего «интерактивного представления» слишком уж архетипичны. Вот что его выдает. Вот откуда я знаю, что это, – я указал на большой круг, – всего лишь сконструированное повествование. В реальной жизни нет архетипов. Реальность намного беспорядочней. А в нашей гигантской изолированной системе, – палка поехала по большому кругу, – повествования и архетипы тщательно сконструированы. Потому что автор ничего не может с собой поделать. Повествование – это механизм, понимаешь, Дэн? Механизм, который может работать только в балансе. Все это, весь спектакль, который мы сейчас проживаем, – это чудесная, безумно детализированная, сложная постановка. Одна большая…
Тут я мысленно возвращаюсь в Халл, в день первой встречи с Блэком, в день, когда я дочитал «Двигатель Купидона» и был поражен его устройством, механической, скрупулезно собранной и работающей как часы формой. А затем, почти случайно, я перевожу взгляд на серию кругов, нарисованных на земле. И чувствую, как брови ползут вверх, а губы расплываются в улыбке, – оказывается, сюрпризы не закончились. Я начертил девять кругов. Ну конечно. Я аккуратно рисую по маленькой точке на линии каждого круга.
– Одна большая викторианская механическая модель Солнечной системы, – говорю я. – Наша пьеса, наше «интерактивное представление» похоже на прекрасно сконструированную викторианскую механическую модель Солнечной системы, Дэн. Ну, знаешь, такая модель с маленькими латунными планетами и орбитами. Вот на что все это похоже. Добавим сюда архетипы и дотошность – и все, автор выдал себя с головой. Теперь, когда я разобрался, везде его манеру узнаю.
– Я немного запутался. – Дэн смотрит на рисунок на земле. – Вы опять про своего бога, планеты и про то, что все создано с помощью букв?
Я пристально смотрю на него. Затем на рисунок, который очень похож на Солнечную систему. По спине пробегает холодок. Я чувствую, как где-то в глубинах сознания открывается дверь, а за ней мелькает что-то по-настоящему огромное. Я подавляю образ и провожу пальцами по волосам, с силой их оттягивая.
– Нет, нет. Это модель, механизм. Ясно же по самому устройству и использованию архетипов. Если тебе так понятней, то представь, что архетипы – это планеты, каждая выполняет свою задачу, и в то же время они уравновешивают друг друга. Стоит найти периферийную, и понятно, как все работает.
– Все еще не понимаю.
– Хорошо. Вот, вот эта, – я тыкаю палкой в точку на самом большом круге. – Среди архетипов есть так называемый страж. Его сюжетная задача – помешать герою отправиться в путь и помочь нам – зрителям и читателям – понять, насколько опасен этот путь. Страж играет важную роль в создании экспозиции, понимаешь?
– Кажется, да.
– Я шесть с половиной лет работал со своим агентом, Дэн. И за все годы ни разу не был в ее офисе. Разве это не странно? А еще она ведет себя как типичный страж из мономифического повествования. Получается, наша изолированная система, вся эта пантомима, это маленькое представление, в центре которого мы с тобой сейчас находимся, началось не с момента, когда меня напоили подозрительным чаем – ловко ты это провернул, кстати, – и не когда я поехал красть рукопись Эндрю Блэка. Этой изолированной системе – нашей «интерактивной пьесе», как мы ее назвали, – по меньшей мере шесть с половиной лет. Это же просто взрыв мозга, я знаю, но она – страж. Без нее повествование попросту не работает. Он не в силах изменить свой авторский голос, и тем самым выдает себя с головой.
– Кто?
– Что?
– Кто не в силах изменить свой голос?
– Эндрю Блэк.
– Кто такой Эндрю Блэк?
– Отличный вопрос, Дэн. Именно его нам и следует себе задать. Я всегда считал, что Максвелла Кливера Блэк списал с себя, но что, если наш автор Эндрю Блэк на самом деле основан на Максвелле Кливере, персонаже?
– Такое ведь невозможно.
– Разве?
– Писатель не может основываться на созданном им персонаже.
– То есть ты утверждаешь, что следствие не может предшествовать причине, – говорю я.
– Да.
– Зачастую так и есть. Но что, если кто-то за кулисами тратит ужасно много энергии, чтобы все выглядело так, будто это возможно? Истории – штука хитрая. Я звонил в университет Халла. Это, кстати, прямо периферия – приглашение Блэка приехать на лекцию по творческому письму. Вот когда я вошел в эту изолированную систему, в этот обман, представление.
– Вы решили называть его «интерактивной пьесой».
– Верно. Тогда она и началась. Блэк попросил меня приехать на его занятие в Университете Халла. Но час назад я позвонил в Университет Халла. Они никогда не слышали ни о каком Эндрю Блэке и никогда не слышали о Майке Мондеграссе – по словам Блэка, он преподавал под этим именем. Они сказали, что у них никогда не было сотрудника ни с тем, ни с другим именем. Видишь ли, я позвонил им, потому что осознал, что в тот день он встретил меня на улице, не дал мне войти в здание администрации и спросить про него, а еще он проводил занятие на открытом воздухе, не в аудитории. Получается, в тот день я не был ни на какой лекции. Как так вышло?
– Потому что этот Эндрю Блэк никогда не работал там преподавателем?
– Правильный ответ. Десять очков союзнику. Студенты приходили на его «нерегулярные занятия» только по приглашениям. Их дурачили, они были лишь декорациями. Мы пришли на занятие, которое и занятием-то не было, и никто из нас этого не понял.
– И какой вывод?
– А вывод таков: Эндрю Блэк – настоящий безумец. Но и это еще не все. Я тут встретил женщину, которая заявила, что она настоящая Софи Алмондс. Сказала, что никакого Эндрю Блэка не существует. Это просто псевдоним. Вероятно, так и есть. Доктор – актер, ты – актер, Софи, как бы безумно это ни звучало, уже много лет играет роль стража. С чего бы Блэку быть настоящим? Вполне возможно, что автор пьесы очень внимательно изучил роман «Двигатель Купидона» и придумал Эндрю Блэка, чтобы поупражняться в обратном проектировании: представил, каким мог быть автор, создавший такую книгу. Сейчас уже что угодно возможно.
Я поднимаюсь на ноги.
– Идем.
– Куда?
– Искать Эндрю Блэка.
Вейберн идет со мной к машине.
– Но вы ведь только что сказали, что его не существует.
– Дело в том, Дэн, что кто-то должен был написать «Двигатель Купидона», кто-то создал, – я развел руками, – всю это живую, реальную пантомиму. Моя гипотеза: тот, кто написал этот запутанный роман, и тот, кто создал лабиринт, в котором мы сейчас находимся, – один и тот же человек.
Мы садимся в машину Вейберна.
– Эндрю Блэк – это псевдоним, – говорю я. – И я уверен, что знаю, кому он принадлежит.
Вейберн пристегивает ремень безопасности и заводит машину.
– Куда ехать?
Я говорю:
– В глубокий лес.
– Что?
– Обратно в сердце истории. В самый сложный эпизод, которому нужен был особо тщательный контроль. Вези нас в Оуторн.
Вейберн глядит на меня.
– А дорогу знаете?
– Нет. А вот ты – да. Я прав, Дэн? Потому что, как я предполагаю, ты только что оттуда.
Вейберн глядит на меня с пустым выражением.
– Как скажете, шеф, – говорит он, и машина начинает движение.
Я стоял на пустой автостоянке отеля «Уирби» с человеком, который выдавал себя за Дэна Вейберна.
– Как твое настоящее имя? – спросил я.
– Простите, сэр?
– Когда не притворяешься полицейским, как тебя зовут?
Он посмотрел на меня. Не стал ничего отрицать, просто смотрел пустым, безучастным взглядом.
– Ладно, – вздохнул я. – Будь по-твоему. Все равно все скоро закончится.
Какое-то время мы молчали.
– Знаешь, что произошло непосредственно перед публикацией «Двигателя Купидона», Дэн?
– Не знаю, шеф.
– Умер мой отец.
– Мне очень жаль.
– Знаменитый, гениальный отец успел похвалить замечательную новую книгу таинственного автора, хотя никогда раньше не давал рецензий на романы. Умер он семь лет назад, где-то в Испании. Но я не видел тела и не был на похоронах. Не видел свидетельства о смерти.
– Ясно.
– Понимаешь, к чему я клоню, Дэн?
– Думаю, да.
– Тепло или холодно?
– Без понятия, – отозвался Дэн. – Вы ведь детектив, давайте расследовать.
Я взглянул на него. Он снова посмотрел на меня пустым взглядом.
– Он позвонил мне, знаешь. Оставил сообщение на автоответчике.
Молчание. Я продолжил:
– Думаю, семи лет вполне достаточно, чтобы все организовать, запустить и подготовиться к финалу. За меньшее количество времени такое провернуть нереально. Отец сколотил состояние на писательстве. Целое состояние. А такой спектакль наверняка недешево стоит. Правда, Дэн?
– Как скажете, босс.
– Вся эта чушь про младенцев и пустые кроватки. Все это показывает, как ему было больно, когда мы поссорились. Потому что… Такие они, эти писатели. Нормальные люди высказывают чувства. Нормальный отец просто сказал бы «прости», или «извиняться не собираюсь, иди к черту», ну или что-нибудь в этом роде. Но мой отец был особенным. Ему нужна была мишура. Либо гора наград и восторженные рецензии на главной странице в «Таймс», либо «к сожалению, он не смог присутствовать лично», понимаешь?
Дэн взглянул на меня.
– Думал, отец преследует меня даже после смерти, – произнес я. – Только вот он не умер. Он здесь.
Вейберн поднял глаза на отель «Уирби».
– Так считаете, это то самое место, босс?
– Да. Я жил на шестом этаже, а потом говорил с «Привет, я Джанет» и…
– Привет я что?..
– Неважно. Она позвала меня на седьмой этаж переговорить. На седьмом этаже находится заброшенный банкетный зал. Туда никто не поднимался годов с восьмидесятых.
– И что?
– Так кто тогда шумел наверху и не давал мне уснуть, пока я жил в номере на шестом? Легко проверить, сколько этажей в здании. Надо просто посчитать окна снаружи. Посчитаешь, Дэн?
– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… восемь.
– Идем, – сказал я, направляясь к отелю. – Посмотрим, что находится между шестым и седьмым.
Через вращающиеся двери мы зашли в тихий вестибюль. Постояльцев не было, и за стойкой ресепшена никто не стоял. Из крошечных динамиков доносилась тихая незапоминающаяся музыка. Больше ничего не происходило.
Я увидел фигуру, одиноко сидящую за столом в углу комнаты.
– Дальше мне нельзя, – сказал Вейберн мне на ухо.
– Понимаю.
– Удачи, шеф, – кивнул он, шагнул назад во вращающиеся двери и исчез.
Я прошел через комнату; шаги отдавались эхом.
– У тебя почти получилось меня одурачить.
Человек, которого я знал как Эндрю Блэка, поднялся на ноги, и мы встретились лицом к лицу в последний раз.
– Ты ведь не он, правда? Не Эндрю Блэк.
– Нет, – ответил он.
Я выдохнул. Предполагать и знать наверняка – разные вещи.
– Все это время, – посетовал я.
– Все это время, – согласился он.
– Знаешь, меня всегда удивляло – ты вроде такой аккуратный и так одержим порядком, а волосы у тебя всегда лохматые. Только сейчас это понял. – Я поднял руки к его лицу. – Можно?
Он на мгновение задумался. После долгих лет знакомства я хорошо изучил это задумчивое выражение, хотя теперь понимал, что все это время он ни о чем не задумывался.
Он посмотрел на меня и кивнул.
Я медленно убрал длинные пряди за уши.
Наушник был в левом. Маленький динамик цвета кожи, спрятанный внутри уха, и крошечный микрофон, закрепленный под мочкой. Даже если бы он зачесал волосы назад, вряд ли бы кто заметил устройство. На вид дорогое. Оно и понятно.
– Через него тебе подсказывали фразы?
Он кивнул.
– Невероятно, – сказал я. – Невероятное представление.
Он немного опустил плечи в знак благодарности. Человек передо мной мастерски владел мимикой; выражение лица все еще оставалось нейтральным, – у Дэна Вейберна не всегда получалось. «Оно и понятно, – подумал я, – у этого парня главная роль. Не стоит удивляться, что он так хорош».
– Я никогда не знал настоящего тебя, верно?
На лице – ни одной эмоции.
Я отвернулся.
– Ты всегда был для меня особенным, Том, – внезапно произнес мужчина. – Хочу, чтобы ты знал.
По коже пробежала дрожь. Я медленно повернулся и посмотрел на человека, которого считал Эндрю Блэком.
– Это твои слова?
Глядя прямо перед собой, он медленно покачал головой.
– Из наушника?
Кивок.
– Хорошо.
Я подумал о напечатанных в газете словах отца, которые оставляли на пальцах пятна чернил, о потрескивающем голосе из радио. Фрагментарный человек. Вспомнил его старый фокус – как он собирал части себя воедино и становился целым.
– Знаешь, – сказал я, – кажется, ждал этой встречи всю свою жизнь.
Мужчина коснулся уха и сказал, обращаясь в пространство перед собой:
– Ну здравствуй, Том.
– Где ты?
– Ты и сам знаешь.
– Наверху. Между шестым и седьмым этажами. Я жду тебя там же, где и всегда.
– Что это значит?
Мужчина замер, затем покачал головой.
– Больше нет реплик, – произнес он.
И тогда я понял, что по щекам текут слезы. Я рассерженно потер глаза.
– Тогда скажи ему, что я иду.
Как только лифт миновал шестой этаж, я нажал на кнопку «СТОП» на панели управления. Так ведь всегда в книжках и фильмах делают.
Лифт резко остановился.
Двери открылись.
И явили…
…секретный этаж.
Я шагнул на ковер гостиничного коридора, по которому шла дорожка из лепестков красных роз.
Наклонившись, поднял один. Мягкий, со свежего цветка.
Я зашагал по дороге из лепестков и оказался в маленьком вестибюле с большой закрытой двойной дверью. Посреди вестибюля стоял маленький столик, а на нем – большая ваза красных роз и около двух дюжин книг отца. Почти все опубликованы после смерти. Я их не читал.
Собрание сочинений 3, 4, 5.
Поверх стопки книг лежал один-единственный белый конверт.
Я взял его в руки.
На лицевой стороне конверта знакомым аккуратным почерком были выведены следующие слова:
Я вскрыл конверт, достал лист бумаги, развернул его и начал читать:
Я долго стоял с письмом в руках. Как долго – не помню.
Смотрел на слова до тех пор, пока они не начали расплываться.
Она.
Я сунул письмо в задний карман.
«Хватит», – подумал я, обошел столик, толкнул большие двойные двери и шагнул внутрь.
Помещение походило на телестудию: совершенно пустое и безмолвное, с рядами мониторов и кресел на колесиках. Чуть поодаль – импровизированные раздевалки, в которых стояли десятки манекенов в знакомых костюмах: девушка с ресепшена, сержант Клейборн, Эндрю Блэк, Изабель Блэк. К последнему была приколота записка «мое, не трогать».
На одном из экранов был открыт видеоредактор. Я нажал кнопку «Воспроизвести», и программа прокрутила фрагменты выступлений и интервью моего отца, из которых получилось «Откуда в Вифлееме вол и ангел?»
Теперь, когда я услышал аудиодорожку в полной тишине, стало очевидно, что это склейка. А когда я бежал по квартире со спущенными до лодыжек штанами, то не заметил неровного звука.
Я двинулся дальше.
В дальнем конце комнаты находилась пара больших звуконепроницаемых двойных дверей, над которыми ярко светилась красная табличка – «Не входить! Идет запись».
Я остановился на мгновение, затем взялся за ручки и открыл двери. Шагнул внутрь и…
Казалось, из груди выбило весь воздух, и я прошептал короткое, безнадежное «нет».
Представшую передо мной обстановку я знал как свои пять пальцев.
Я просидел за компьютером, уставившись на эту комнату, бог знает сколько долгих часов и бессонных ночей.
Вокруг рядами стояли кровати.
Но этих кроватей здесь не должно было быть.
Они должны были находиться за двенадцать тысяч километров отсюда, на другом конце света, на острове Пасхи.
На этих кроватях должна была спать исследовательская группа, проводившая важную работу по изучению того, что случилось с коренными жителями далекого и уединенного места.
И я понял.
Не было ни общежития, ни исследовательской группы, ни двенадцатимесячной поездки.
Картинка с камеры была знакомой, но ненастоящей. За ее пределами находились лишь камеры, мониторы и стальные кабинки со всем необходимым оборудованием. Это студия.
Съемочная площадка.
И всегда тут была.
Она все это время была здесь.
Я смотрел на комнату, которую транслировала камера «Общежитие 2».
Я стоял в спальне Имоджен.
– Привет, Юстон.
Я медленно обернулся: на откидном столике, держа над головой маленький нимб из мишуры, сидела Имоджен.
– Имоджен.
– Привет.
– Что за херня?
– Знаю. Меня немного занесло.
– Твою же мать.
– Ага. Заслужила.
– Ты правда настоящая, Имоджен? Пожалуйста, скажи, что ты не чертова актриса, как и все остальные.
– Нет, нет. Я реальная.
Я подошел ближе, чтобы лучше ее разглядеть. Вид у нее был потрепанный. Непричесанные, сальные волосы. Ей нужна была ванна, а еще сон. Однако она накрасила губы красной помадой. Почему-то это обнадеживало, но все же показалось мне странным.
– Я не спала с ним, – сказал она. – Если ты еще не понял по… – Она махнула рукой в сторону декораций общежития.
Я стоял как вкопанный.
– Пожалуйста, окажись настоящей.
– Так я и есть.
Мгновение прошло в тишине.
– Выглядишь дерьмово, кстати.
Она кивнула.
– Ты… не давал нам заскучать.
– И слишком плохо пахнешь для актрисы. Запах ведь очень важен в этой сфере.
– Если что, некоторые актеры воняют. Но, да, я настоящая. Правда. Настоящая.
– Но как?
– Вот так.
Она играла с нимбом из мишуры, вертя его в руках. Мой мозг пытался переварить происходящее.
– Та…. Та женщина, агент. Она сказала, что Эндрю Блэк – псевдоним. Я решил, это значит, что Эндрю Блэк – мой отец.
– Нет. – Имоджен осторожно опустила нимб и уставилась на ноги, свисающие с края стола. – Стэнли Куинн мертв, Том. Писатели, конечно, никогда не умирают, но ты понял.
– То есть отец точно мертв.
– Однозначно.
– Хм.
– Эндрю Блэк была ассистентом твоего отца, – сказала Имоджен. – Все это знают. Он взрастил в ней любовь к писательству, помог ей написать и опубликовать первую книгу. Написал однострочную рецензию для обложки и рассказал о сыне, отношения с которым окончательно испортил.
– Он так сказал?
– Да. Все время повторял. Вплоть до смерти.
– То есть… Она. Эндрю Блэк – женщина?
– Да.
– Имоджен, ты – Эндрю Блэк?
– Да.
– Ты написала «Двигатель Купидона»?
– Да.
Миллион мыслей, вопросов и возражений одновременно вспыхнули в голове, образуя затор, и лишили меня дара речи. Я встретил ее на занятии по творческому письму Блэка, на стадионе у университета, она сидела на соседнем стуле.
– Я так хотела с тобой встретиться. Твой отец так много о тебе говорил, и мне стало интересно. Но… Все так закрутилось, да?
– Это была ты.
– Да.
– Изабель Блэк в отеле за завтраком, это была ты. Настоящая, реальная ты.
– Да.
– И все, что ты рассказала мне о браке Эндрю Блэка, о том, что с ними случилось. Ребенок?..
Имоджен молча опустила глаза.
С годами я наловчился считывать выражение ее лица, когда она отказывалась говорить. Внезапно во мне не осталось ни звуков, ни дыхания.
– О боже, – сказал я.
А затем тихо выдавил еще семь слов:
– Почему ты не сказала мне о ребенке?
– Я пыталась, – произнесла она наконец. – Не веришь? Я пыталась. Пыталась тебе много о чем рассказать. Детство Эндрю? Урсула, Ньюхолл? Автор этой истории – твой отец. Твою мать он спрятал за псевдонимом «Урсула Блэк» – женщиной, написавшей «Утерянные книги Библии». А себя выбрал на роль Ньюхолла, безучастного идиота, отдалившегося от сына в тяжелый период. Он написал эту историю, чтобы донести: он знает, как сильно тебя подвел. Хотел тебе ее прочесть, но так и не нашел в себе силы позвонить. И когда он скончался, я решила, что отдам ее тебе сама… И, да, я – прообраз Изабель. Все сказанное о ней с Эндрю – оно про нас. Я пыталась сказать тебе о…
Она замолчала, отвела взгляд.
– Ты была беременна и ничего мне не сказала. Наш ребенок умер, но ты ничего мне не сказала. Вместо этого заварила всю эту кашу. Черт, почему не поговорила со мной, как нормальный человек?
– И как бы я это сделала? – она почти кричала, а затем посмотрела мне прямо в глаза. – Как о таком вообще можно говорить? Неужели думаешь, что я не пробовала? Ты так зациклен на том, что произошло двадцать лет назад, что не замечаешь, как идут годы. Ты уже давно не отвергнутый ребенок, Том. А взрослый мужчина. Но ты. Ты не заметил. Не заметил! Я пыталась тебе сказать.
– Пыталась.
– Да.
– Нормальный человек пытался бы еще.
Имоджен всплеснула руками:
– Куда еще больше?
– Нормальный человек…
– Хватит. Я – не нормальный человек.
– Да что ты говоришь!
Некоторое время мы оба молчали, пока Имоджен не нарушила тишину.
– Когда я поссорилась с издателем из-за электронных книг и больше не могла писать – это, кстати, правда, – то решила, что мне плевать. Буду просто счастлива с тобой, и этого достаточно. Но… Не смогла смириться с потерей.
Имоджен смахнула с глаз слезы и грустно рассмеялась.
– Знаешь, миру действительно конец. Гиперссылка и правда атомная бомба, и через год или два истина не будет значить ровным счетом ничего. Вот увидишь. Все разваливается на части.
– Значит, ты правда в это веришь?
– Дело не в вере. Все уже происходит.
– То есть ты хочешь донести все это до мира, но не можешь больше писать, не можешь публиковаться, поэтому тебе нужен кто-то, кто написал бы все за тебя. Кто-то, кто испытает все на себе и поверит. Кого можно загнать в угол и не оставить иного выбора, кроме как все записать. Этакого пророка для изложения твоего видения апокалипсиса. Ты готовила меня к этой работе. Я не муж, я – твой гребаный литературный раб. А я этого даже не понял.
– Любимые и близкие люди так жестоко не поступают, да?
– Вот именно.
– С другой стороны, если человек искренне верит в надвигающуюся катастрофу, разве он не обязан предать эту информацию огласке?
– «Двигатель Купидона» разошелся тиражом в миллион экземпляров. Ты это имеешь в виду?
Имоджен кивнула.
– Книги разносят весть.
– Как жестоко. И бесчеловечно, Имоджен.
Она грустно пожала плечами.
– Согласна. Ты решил, что я, Имоджен, – человек, притворяющийся ангелом-Йодом. Но, может, я всегда им была. В Библии говорится, что ангелы сошли на землю и имели с людьми совместное потомство. Знал об этом?
Имоджен снова подняла нимб из мишуры.
От ее прикосновения на секунду он засиял ярче. На мгновение он засиял.
Я нахмурил брови.
– Как думаешь, из чего сделан мир? – спросила она. – Если хорошенько присмотреться? Из камней и рек или букв, страниц и слов? Создают ли наши вопросы вселенную? Есть ли вселенная, если на нее никто не смотрит? Или вселенная – как книга, буквам и словам которой читатель взглядом придает порядок и смысл, разбивает волну на частицы? Нужен ли демон Максвелла, нужен ли Бог, чтобы разделить темные воды и создать все из ничего?
– Ты совсем с катушек съехала, Им?
– Возможно. Боже, Том, у меня в голове сейчас такой хаос, ты даже не представляешь. Просто кошмар. Надо бы не ляпнуть лишнего, следить за словами, и все контролировать, сортировать, иначе баланс нарушится.
– О чем ты говоришь? Я здесь. А ты… ты просто лишилась рассудка. Я требую, чтобы ты рассказала мне все как есть. Я люблю тебя, а ты говоришь мне, что у нас был ребенок? – Я уставился на нее, слушая срывающиеся с языка слова, а она смотрела на меня в ответ. – У нас был ребенок.
– Отем. Она умерла в утробе. Ее звали Отем.
– Господи.
Я опустил голову. Имоджен наблюдала за мной, но молчала.
– А теперь ты думаешь, что ты ангел.
– Тебе не нужно знать, что я думаю. Горькая правда и холодные факты могут только все испортить. Поверь, я очень хочу поговорить с тобой начистоту. Том. Посмотри на меня. Я так давно ни с кем говорила.
– Так говори.
– Не могу. Волна не распадется на частицы без свидетелей. А сейчас свидетель – это ты. Так что ты должен вести наблюдение. Как бы я хотела, чтобы ты крепко обнял меня, но, если обнимешь, я моментально расклеюсь, вывалю тебе все, наш разговор завершится и наступит конец.
– Не понимаю ни единого твоего слова.
– Ну же. Повествование теряется в хаосе и энтропии, а потом чудесным образом его спасает и структурирует в последних главах слаженный, наводящий порядок сюжетный поворот. Разве не это делают ангелы? – Она задумалась. – И демоны.
– Я думал, мы говорим о ребенке.
– И?
– И… Господи, ты ушла, потому что потеряла ребенка. Я думал, Блэк пытался каким-то образом вернуть своего. Думал, ты все это устроила, чтобы поведать свою историю миру.
– Ты так и не понял. История и ребенок – это одно и то же.
– Что?
В груди всколыхнулось возмущение; я уже собирался уточнить, точно ли ребенок и книга не метафоры, но смолчал. Потому что осознал: она говорит серьезно. Или, возможно, уловил что-то в ее выражении – но не ответ; однозначное «да» или однозначное «нет» вряд ли все разъяснят, потому сам вопрос безнадежно поверхностный, неправильный и неадекватный. На стене заплясала тень флагового многообразия. Ноги подкосились, и я осел на пол.
– Что? – повторил я.
– Отем, – сказала Имоджен. – И хватит называть ее «ребенок». Я дала нашей дочери имя Отем.
Я уставился на нее.
– Ты добилась своего?
Она не ответила.
– Имоджен.
– Мы с тобой столько пережили, а ты все еще не понял. Все зависит от тебя. Сила в твоих руках. Не моих. Все может измениться по одному твоему велению. Естественно, роман – это двигатель, но для чего он нужен, что он делает? И Господь сказал: «Да будет свет», и стал свет. Она поплывет вниз по реке в корзине из тростника, – а может, не поплывет. Все зависит от твоего решения. От тебя. Только ты решаешь – произойдет или нет. «Ангел» означает «посланник», и все ангелы плясали под твою дудку с самого начала.
– Все, кроме тебя.
– Ну, я чуть взбунтовалась. У меня отняли голос, а ты еще обладаешь своим. Ты можешь написать мир таким, каким хочешь его видеть. Просто сделай это. Вот и все объяснение, – она развела руки в стороны.
Я пребывал в смятении.
– Так давно не держал тебя за руку, – сказал я с пола. – Не чувствовал тепло, не сжимал ее, не ощущал, как ты сжимаешь мою в ответ.
Имоджен печально пожала плечами.
– Все разрушается.
И спрыгнула со стола. Я наблюдал, как она открывала панель в стене студии. За ней оказалось окно, частично перекрытое остовом здания. Имоджен открыла сторку и глянула вниз, видимо, на поросшую тростником землю.
Я уловил слабые крики чаек и шум прибоя.
– Что ты делаешь? – спросил я.
– Вопрос: если демон Максвелла черпает энергию из знаний, то что же движет великими актами божественного творения? Что-то мощное, не так ли? Настолько мощное, что способно устроить Большой взрыв, разбить маленькое черное яблоко на целую вселенную. Заставить Его снова включить компьютер и открыть новый документ после отказа от своих Творений и от самого себя. Заставить Бога творить в таком масштабе может только что-то очень серьезное.
– Имоджен.
– Если Бог не желает творить, все напрасно.
Я подумал о буквах-магнитах на нашем холодильнике. О том, как блестят глаза Имоджен, и о том, как сверкают глаза Софи, когда она злится. О том, как сияют на свету волосы Имоджен; как волосы матери светились на солнце, когда я был ребенком. Думал о том, как все превращается в иное, о паре из чайной чашки, рассеивающемся во вселенной. Об энтропии и о том, как все разваливается на части.
– Ты знаешь, что Моисей плыл по Нилу в корзине из тростника?
Я кивнул.
– Ты знаешь, что делали из того тростника? Тростника, что рос на берегах Нила? Папирус. Моисей плыл по реке в корзинке из папируса.
Испытующий взгляд. Имоджен ждала, пока до меня дойдет.
– Могу продолжать до бесконечности, Томас, но только ты решаешь, верить или нет. И только ты можешь… уже хоть что-то, черт возьми, сделать.
– Имоджен.
– Том. Действуй.
Из чего состоит мир, в котором ты живешь? Из камней, травы и деревьев или из банковских выписок, статей, сертификатов, записей, файлов и писем?
В Книге Бытия Господь сказал: «Да будет свет», и только после этого слова – с-в-е-т – был создан свет, только тогда он стал. Сочетая буквы, Бог создает небо и землю. Посланники, ангелы – Могучая А, волы, Альфа, Бет из Вифлеема, Жадная С – весь небесный сонм выстраивается в хоры по странице, и что-то сотворяется.
Бог разделяет и сортирует. Демон Максвелла разделяет и сортирует. Из тьмы и пустоты, из беспорядка и пыли, из коллапса, хаоса и энтропии извлекаются чудеса. На сцену выходят Херувимы. Двигатель миров и Творений запущен.
Бог начертил двадцать две буквы: высек, совместил, взвесил, поменял местами и с их помощью сотворил все, чему суждено появиться на свет.
Прямо сейчас я печатаю слова, ускоряясь, руковожу хором. Альфа и Бет, Дельта и Эпсилон, и даже Импульсивная Йод, буква, что взмыла прямиком к Богу. Ангел, что «чуть взбунтовался». Если мир состоит из букв и слов, а буквы и слова можно изменить – переписать, переставить местами, заменить, – тогда можно ли изменить сам мир? Переписать истории. Предотвратить события. Обернуть смерть рождением, хоть разница между ними существенная – и в то же время всего в несколько букв.
Свидетельство о рождении
– Отем.
– Да.
– Красивое имя.
– Спасибо.
Врач заканчивает просматривать свидетельство о рождении, затем отдает его обратно. Отем лежит на пеленке, дрыгает пухлыми ножками и зачарованно смотрит широко раскрытыми глазами на свет в окне.
– Что ж, малышка полностью здорова и счастлива, мистер Куинн.
Я киваю и улыбаюсь.
Осторожно хватаюсь за Отем и чувствую приятную тяжесть, вес реального мира – ее маленькая толстая ножка упирается в ладонь.
– Да я и сам знаю, – отзываюсь я.
Мы сидим в гостиной лондонской квартиры: я, врач, и малышка на пеленке. Четыреста новых страниц рукописи аккуратно сложены рядом с компьютером на столе.
Врач щелкает шариковой ручкой и начинает заполнять форму из папки.
– Извините, что ваш вызов врача пропустили, – говорит она. – К счастью, такие сбои у нас случаются редко.
– Все нормально. Мы не знали, что вы не добавили ее в систему.
– Мы добавили. Но в карте было написано, что она…
Она в панике обрывает себя на полуслове. Я решаю ей помочь:
– Не беспокойтесь, все нормально. С ней все в полном порядке. Она и понятия не имеет, что написано в ее карте. И растет замечательно – в основном, правда, только ест.
Я легонько сжимаю ножку Отем, и она снова пихается. Какая она, оказывается, сильная.
Врач с облегчением кивает.
– А что насчет миссис Куинн? – озадаченно осведомляется она и пролистывает записи. – Имоджен?
– Она на работе.
Брови женщины ползут вверх.
– Уже вышла? Чем она занимается?
– Как вам сказать…
Теперь в замешательстве я.
Если энтропия замкнутой системы уменьшается без каких бы то ни было затрат, это, как правило, значит, что система не такая уж замкнутая, как кажется на первый взгляд. Что-то влияет на нее извне. Однако дыры в замкнутых на первый взгляд системах отыскать чертовски трудно.
– Следит, чтобы все шло как надо, – говорю я и довольно улыбаюсь, как дурачок.
Врач моего веселья не разделяет..
– То есть нет, простите. Она пишет. Только что закончила книгу. Почти закончила. Точнее, мы вместе закончили.
– Вы писатели?
– Да.
Выражение женщины смягчается.
– Интересно.
Но все же ее так легко не одурачить.
– Но она ведь будет присутствовать при следующем моем визите?
– Конечно, – отвечаю я, щекоча пятку Отем и размышляя о порядке, беспорядке и сияющем нимбе Имоджен. Слушаю, как ручка женщины скользит по бумаге, добавляя новые слова к истории мира…
Вскоре после этого врач уходит, и мы остаемся вдвоем в тихом доме, в окна которого проникают последние лучи солнца в этом году. Я поднимаю ее с пеленки и баюкаю на руках.
Думаю, стоит позвонить настоящей Софи и сказать, что книга будет готова к концу дня. Скоро ее можно будет отпечатать на плотной белой бумаге и заключить в тяжелый, твердый переплет. «Вселенная в переплете, – думаю я, – целый мир под защитой плотно сжатых страниц». Для контекста: у меня получилось добиться публикации – настоящая Софи скажет «выбить упорством», – потому что, как оказалось, имя Эндрю Блэка имеет большой вес. Даже если он пишет в соавторстве.
Мы с малышкой сидим в тишине; мысли разбегаются, но потом я думаю, что стоит называть настоящую Софи просто «Софи», потому что как-то все это уже странно. И снова возвращаюсь к самой важной мысли: я – отец, создатель того, чего раньше не существовало, и я баюкаю дитя на руках, и я счастлив.
Ее зовут Отем. Она родилась совсем недавно. Она для меня – весь мир, целая вселенная. Я так горжусь ею и боюсь за нее, потому что знаю, что в ближайшие годы таких, как она, будет немного. Ее зовут Отем, и она моя маленькая роза. Ее зовут Отем; за окном остывают дни, усиливается ветер, и звезды в галактике Гутенберга гаснут одна за другой, но мы смело войдем в наступающую зиму. Я буду держать ее за руку, а она будет держать мою, и мы вместе встретим будущее.
Чуть позже я иду на прибранную кухню, чтобы приготовить немного молока. Правда, теперь она не такая уж и прибранная. Кружка «Я ♥ Чай» стоит рядом с раковиной, на ободке – свежий след красной помады. А на другой стороне кухни, на столешнице рядом с чайником, рядом с тем местом, где она стояла все эти месяцы… незамкнутый круг.
Спасибо Мелани Холл, Саймону Тревину, Фрэнсису Бикмору, Джейми Бингу, Лейле Крукшенк, Тиму Ларссону, Шарон Мактейр и Меган Рид. Также я в огромном долгу перед «Тысячеликим героем» Джозефа Кэмпбелла и «Путешествием писателя» Кристофера Воглера. На страницах 377–383 приведены тексты о точках, названиях и сингулярности – информация взята из Википедии.
Цитаты из книги «Тысячеликий герой» Дж. Кэмпбелла приводятся по переводу А.П. Хомика.
Цитаты из книги «Путешествие писателя» К. Воглера приводятся по переводу М. Николенко.
Цитата из книги «Второе Пришествие» У. Йейтса приводится в переводе Г. Кружкова.
Цитата из книги «Моби Дик, или Белый кит» Г. Мелвилла приводится по переводу И. Бернштейн.
Цитата из книги «Рай для Холостяков и Ад для Девиц» Г. Мелвилла приводится по переводу М. Лорие.
Цитата из книги «11/22/63» С. Кинга приводится по переводу В. Вебера.
Цитата из книги «Моя семья и другие звери» Дж. Даррелла приводится по переводу Л. Деревянкиной.
В английском языке литературная стрелка всегда движется слева направо. Таков закон страниц, строк, слов и букв. Лево – это прошлое, оставшееся позади, а право – неизвестное будущее. Но вы, конечно, это знаете. Вы ведь путешествуете вместе с этой стрелкой прямо сейчас. Но будьте осторожны: вам может показаться, что слова проносятся мимо, словно пейзаж за окном поезда, однако – точно так же, как и пейзаж, – ничто на этой странице на самом деле не движется.
Конечно, куча песка из моего примера находится внутри еще более крупной системы – нашей вселенной, где энтропия все еще возрастает, а время идет. Мы можем убрать эту кучу, вывести на песке свои имена или даже построить из него песочный замок. Но если бы вселенная и ее составляющие (в том числе и мы) достигли такой же максимальной энтропии, как у кучи песка, тогда ничего бы у нас не вышло. Не было бы никакого взгляда извне. О дальнейшем увеличении энтропии не могло бы быть и речи, а любое значимое изменение стало бы невозможным. Ничего и никогда бы больше не случалось, – стрелка времени бы попросту замерла.
Истории, как и наука, имеют свои законы. Понятие рефлексивной и даже интерактивной взаимосвязи между научными и физическими системами, с одной стороны, и нарративными и лингвистическими системами, с другой, – это очень древний модус понимания мира; как модернисты, выступающие на стороне слов
Например, Борхес в «Книге вымышленных существ».