В ту ночь, когда волшебный мир смыкается с нашим, случиться может что угодно, а желания исполняются, — но прямо сейчас я желала бы находиться дома.

Изо всех сил пытаюсь не отставать от своей сестры-двойняшки, проталкиваясь сквозь толпу. Ревелнокс, Ночь Пиршеств, — последний акт на сцене лета, когда день и ночь в восхитительном равновесии замирают на границе мира. В маленьких деревнях, где люди ведут спокойную и предсказуемую трудовую жизнь (там, дома, думаю я, превозмогая боль под ребрами), это означает, что сегодня детям разрешат лечь спать попозже, что на главных площадях разведут огромные костры, а вокруг полей разложат специальные подношения, чтобы фейри не напроказили. По такому случаю готовят особые сладости, выпивка льется рекой — да только все это веселье больше похоже на хлипкий намордник, прикрывающий острые зубы реальности. Одному ходить никуда нельзя, а тем более нельзя ходить в лес.

Во всяком случае, если хочешь оттуда вернуться.

Но тут, в городе — в Аурморе, настоящей жемчужине в развилке между руслами реки Харроу, — все совсем иначе.

Чтобы не потерять сестру, я буквально пробиваюсь через скопление лиц и наречий, сливающихся в сплошной поток цвета и звука. Дети на улицах зовут друг друга гулять, хотя именно в эту ночь им как раз нежелательно выходить куда-то без присмотра. Правда, за ними не то чтобы не приглядывают: такое впечатление, что все горожане вышли на улицы, несмотря на поздний час. Никуда не деться от перебивающих друг друга голосов, которые сегодня звучат особенно громко — громче и громче, усиливаясь согласно массовому подъему духа (и количеству выпитого). Все это пронизано музыкой, искрящей и вьющейся в воздухе.

Ну, хотя бы костры ничем не отличаются, и точно так же их треск вливается в общий шум. В каждом квартале города горит свой, а здесь, на Рыночной площади, все сияет золотом и брызжет весельем, вокруг — танцоры и аромат ярмарочных сладостей. Здесь ждут прихода Сили, Благого Двора, волшебного царства добрых намерений, порядка и вежливости — или по меньшей мере нейтралитета. Мешочки с солью и травами, предназначенные для отпугивания злых духов, качаются под факелами, которые разгоняют тьму и заливают белую каменную кладку ярким янтарным сиянием.

Сомневаюсь, что фейри Неблагого Двора могут испугаться смеси, которая, по сути, годится лишь в приправы к мясу, но вообще идея забавная.

Мы протискиваемся мимо мужчины в самодельной маске козла с загнутыми чуть ли не к затылку рогами. Вот еще одна важная деталь Ревелнокса: все надевают маски, и никто не осмеливается назваться своим настоящим именем. Ведь именно в эту, только в эту ночь среди нас ходят фейри — и чем меньше они о тебе знают, тем безопаснее для тебя.

Фейри веселятся вовсю: обычно их визиты в Царство Смертных выглядят как одиночные встречи с отдельными людьми, чаще всего — в далеких лесных чащобах или на освещенных луной перекрестках. Для подменышей — которые и не люди, но и не фейри, а что-то среднее — бывать среди людей не в новинку. Мы-то растем с ними рядом, и нас ненавидят именно за то, что мы почти такие же, как они, — но только почти. Многие, взрослея, находят обратный путь в царство фейри, однако меня туда никогда не тянуло. И у меня, и у моей магии история, так сказать, сложная, поэтому если считать, что Ревелнокс — это возможность максимально приблизиться к царству фейри, то ее мне более чем достаточно.

И кстати — хотя, может быть, совершенно некстати, — моей сестре-двойняшке сегодня семнадцать.

Я не уверена, что мы с сестрой родились строго в один день, потому что у подменышей нет как такового дня рождения. Кажется, никто толком и не знает, откуда мы беремся. Я знаю лишь, что моя сущность не одно столетие просто парила где-то в облаках волшебной пыли.

А может быть, я вдруг соткалась прямо из воздуха ровно в тот момент, когда фейри вынула Исольду из колыбели, впиваясь в ее нежную медовую кожу тонкими острыми пальцами, чтоб подсунуть меня вместо нее.

Не знаю.

Зато я знаю, что с тех пор, как родители приняли меня, мы с Исольдой вместе праздновали каждый день рождения. Еще до того, как мы остались только вдвоем, были и подарки, и праздничный торт, а потом вечером мы сидели вместе на траве и считали звезды. На самом деле было не очень — как всегда в конце лета, когда все вокруг становится до тошноты слащавым, а потом рассыпается и крошится, — но какая разница?

Все равно я любила этот день больше остальных. А еще дата часто попадала на Ревелнокс.

Человек в козлиной маске перехватывает мой взгляд, на миг ослепляет меня белизной зубов и исчезает в толпе таких же закрытых лиц.

Я дрожу, вцепившись в руку сестры.

— Шумно, да? — бормочет Исольда, прижимаясь ко мне. Она неизменно вся в черном — от мысков потертых ботинок до кончиков блестящих волос.

Я киваю. Да, шум громкий, но каким-то образом этот переизбыток впечатлений даже успокаивает. Я твердо стою на брусчатке, и все тело ощущается более живым и цельным, чем прежде. Даже жар — от людей, от пылающего костра, от последних теплых выдохов лета — приносит мне непривычную легкость вместо липкого чувства ничтожности.

Нет. Пусть я напряжена, но это всё из-за гудящей в воздухе магии, и ее вибрацию я не столько слышу, сколько ощущаю — будто возле шеи вьется комар. Вряд ли Исольда ее чувствует.

Технически, магия — часть меня. Она у меня в жилах, в крови фейри — и только нынешней ночью не считается опасной и запретной. Именно сегодня я могу смело быть той, кем вынуждена быть ежедневно. Может, поэтому мне настолько страшно — я ведь своими глазами видела, на что способна магия.

Я резко торможу, дергаю Исольду за руку, потому что прямо передо мной вдруг выскакивает дама с небрежно висящим на плечах маленьким красным драконом; дама отвлеченно бренчит на чем-то струнном и напевает песню, которая заставила бы покраснеть даже прожженного солдафона.

Сестра с размаху в меня врезается; приходится остановиться, чтобы поправить маски. Они у нас самые дешевые — прикрывают только глаза и скулы, а на голове держатся с помощью хлипких ленточек. Зуб даю, что они сделаны из рябины — для защиты от фейри, — потому что лично у меня под ней все страшно чешется. Знакомое ощущение: на мгновение мне будто бы снова десять, и несколько таких же десятилеток держат меня, поочередно прижимая к моей коже амулеты из рябины и железа, а она вспухает волдырями.

Наваждение проходит, и я каким-то образом беру себя в руки, чтобы не сорвать маску.

Я поправляю ее, провожу по ней трясущимися пальцами и притягиваю к себе Исольду. Потом, несмотря на общий шум, в котором вряд ли кто-то способен меня расслышать, как можно тише спрашиваю:

— Ты уверена, что все будет хорошо?

— Это же Ревелнокс, — успокаивает меня Исольда. — В поместье пусто, а все обязательно так напьются, что нас даже не заметят. Пока они сообразят, что мы там были, нас уже и след простынет. Правда, Сили.

Тут я остановлюсь и скажу: да, я в курсе, что у меня максимально неподходящее имя для той… кем я являюсь. Жаль, что родители об этом не подумали, прежде чем годовалая Исольда начала коверкать слово «Исилия», да так оно и прилипло.

Я колеблюсь, но возражать сестре у меня никогда особо не получалось. Порыв ветра сдувает с меня весь пыл, я расправляю плечи, зажимаю в кулак мягкий потрепанный край подола любимого платья.

— Тогда давай по-быстрому.

— Быстрее молнии, — отвечает Исольда.

Я взволнованно вглядываюсь в чистое черное небо, на фоне которого в воздухе пляшут сверкающие оранжевые искры костра.

Мы прокладываем путь вверх по реке, а вокруг виньетками хаоса вспыхивает мир.

Друзья и знакомые, крепко сцепившись руками, живой цепью движутся сквозь толпу, их пение смешивается с громким звучанием музыкальных инструментов. Кто-то машет флагами, швыряет в воздух цветы. Маленькая собачка с залихватским тявканьем хватает за ноги каких-то ребят, которым на вид едва ли есть тринадцать. Обычно унылые здания сегодня украшены цветочными гирляндами всех цветов радуги и маленькими флажками.

И еще — здесь фейри.

Несмотря на то, что фейри — важные гости на сегодняшнем празднике, они гуляют среди смертных практически незамеченными. Но ведь и я не вполне человек, и потому непроизвольно слежу взглядом за витающими над толпой сгустками света, а то и ловлю луговые ароматы в дыхании кого-то, промелькнувшего рядом. Я случайно встречаюсь взглядом с женщиной, чье лицо от скул и до самой макушки укрыто маской из перьев, — и вдруг цепенею от осознания, что это не маска.

Она подмигивает, кроваво-красные губы изгибаются в усмешке. Потом оборачивается и посылает воздушный поцелуй парочке гуляк, сидящих возле пивной за шатким деревянным столиком. Они увлеченно беседуют, как старые друзья, обхватив ладонями кружки и держась на таком расстоянии, чтобы наверняка не столкнуться коленями. Дыхание фейри окутывает их, но тот, который как раз что-то говорит, ничего не замечает.

Зато его собеседница вдруг настораживается и застывает с каким-то странно голодным выражением лица.

Мое сердце замирает. Магия фейри опасна, и я не представляю…

Внезапно, в ту же секунду, слушательница резко встает и целует говорящего прямо в губы.

Вздрагиваю. Что ж, это хотя бы не смертельно.

Но все равно опасно.

Тот, которого поцеловали, замирает, его рот открыт в недосказанном слове, прерванном прикосновением спутницы. Потом они оба блаженно закрывают глаза и сливаются в еще одном поцелуе.

Я отвожу взгляд и так горячо краснею, что маска, кажется, вот-вот вспыхнет на моем лице. Наверняка эти двое завтра пожалеют о случившемся. Думаю, если я вмешаюсь, то сделаю только хуже.

Покрытая перьями женщина все еще в упор смотрит на меня огромными совиными глазами. Когда она отворачивается, в зрачках перекатываются красные блики — как у кошек в темноте. Если до этого момента я и сомневалась, что она фейри, то теперь уверилась окончательно. Эти сумрачные сполохи — то, что неподвластно контролю фейри.

Они же и выдают настоящую суть подменышей.

Мы покидаем место действия, и холодок мурашками проносится по моей коже.

Исольда отпускает мою руку и движется дальше с преувеличенно пьяной развязностью. Она врезается в человека с покрытыми сусальным золотом скулами и губами, бормочет извинения, похлопывает его по плечу.

Потом она догоняет меня, и мне ничего не остается, кроме как закатить глаза.

— Ты можешь обойтись без этого, пока мы не доберемся до места? — ворчу я, едва шевеля губами.

Исольда вынимает руку из кармана, держа в ней маленькое серебряное зеркальце, которого пару секунд назад у нее точно не было.

— Тогда в чем фокус?

— Это не ради фокуса. Твоя задача — попасть в дом, набрать там всего и побольше и уйти, причем в идеале — не в наручниках. — Я сама понимаю, что мой голос звучит слишком жестко, но поделать с этим ничего не могу, так что просто начинаю пихать ее локтем в бок.

Исольда косо на меня зыркает, будто только сейчас вспомнив о серьезности нашей затеи, потом с укоризненным вздохом сует свою добычу обратно в карман.

Я не карманник.

Не в том смысле, что я морально выше этого, вовсе нет — просто даже если бы я и захотела быть карманником, у меня к этому никаких способностей. В отличие от Исольды.

Исольда ворует, жульничает, подрезает кошельки и закладывает украденное. А я слежу за тем, чтобы мы были сыты. Богатство нам не нужно. Нам нужно всего лишь выжить, дотянуть до того момента, когда мы наскребем достаточно, чтобы вместе начать новую жизнь там, где никто меня не знает.

Шум фестиваля затихает, пока я тянусь пальцами к флакончику, висящему на кожаном шнуре у меня на шее.

Взять наших родителей: Мами — повитуху, жесткую и вспыльчивую женщину, готовящую домашние снадобья для лечения всего на свете — от простуды до назойливых прыщей; Папу — нежного сильного мужчину, который вечно возвращается из мастерской с глиной под ногтями. Они бы не хотели для нас такой жизни. Они хорошие люди. Честные.

Но пока я рядом, им грозит опасность.

Поэтому мы три года назад убежали из дома: скитались по городам, воровали, жульничали, врали, выживали правдами и неправдами, кое-как все это оправдывая для себя самих. Дескать, игра стоит свеч — и однажды у нас будет достаточно денег, чтобы построить для нашей семьи новый дом. Чтобы я могла ходить по улице, не вздрагивая каждый раз, когда кто-то слишком долго задержит на мне взгляд — вдруг этот человек видел мое лицо на плакате с надписью «Разыскивается».

А сейчас мы подходим к мосту, выбивая ботинками неровный ритм по булыжнику, и толпа вокруг нас редеет. На улицах слишком много народу, чтобы по ним могли протиснуться лошади и повозки, и широкий мост непривычно пуст. Кислые запахи пива и прижатых друг к другу тел отдаляются с каждым нашим шагом.

Эта сторона моста ровно и плавно ведет к каменной арке над сонной водой. Вдоль грязных берегов и из-под цементной кладки торчит трава. На другой стороне сверкают латунные фонари, увитые цветочными гирляндами из золотистой бумаги, а волшебный светящийся шар каждые несколько секунд меняет цвет.

— Последний шанс передумать, — бормочу я, заметив, что идущая навстречу женщина в небесно-голубых одеждах смотрит на нас на секунду дольше привычного.

— Слишком ты беспокойная. — Исольда перехватывает взгляд дамы и отвечает ей сияющей улыбкой.

Я немного ускоряю шаг, пытаюсь выглядеть непринужденно, и вдруг моему взору открывается ослепительный вид на Гилт Роу, Золотые Ряды.

Правда, Гилт Роу — это не столько ряды, сколько спутанный клубок улиц, утопающих в роскоши и богатстве столь избыточном, что никто не знает, как его применить. Как и в остальных частях города, дома здесь тесно прижаты друг к другу, только тут они сложены из белого камня или выкрашенного в пастельные тона кирпича, перед домами разбиты садики, а фасады изящно увиты изумрудным плющом.

Дома в целых восемь этажей, и каждый — на одну семью. Трудно представить, какое убранство у них внутри, а ведь я горжусь своим богатым воображением. И над всеми ними возвышается поместье Уайлдлайн, занимающее втрое большую территорию, чем остальные дома, окруженное идеально подстриженным газоном и железной оградой. Оно такое огромное, внушительное и — поскольку весь Гилт Роу сегодня веселится за счет Лейры Уайлдфол — совершенно безлюдное. Считай, на стене нарисована огромная светящаяся мишень.

Я нечасто бывала в этой части города. На этих образцовых улицах, по которым дефилируют со вкусом одетые почтенные граждане, мы с Исольдой в наших обносках выглядим как колючки чертополоха в букете экзотических цветов. Таким, как мы, нельзя спокойно ходить здесь, надеясь, что никто из богатеньких местных не заподозрит нас в чем-то неладном и не позовет стражу.

По правде говоря, нас почти всегда можно подозревать в неладном, но им-то об этом знать не обязательно.

Сегодня — совсем другое дело. Сам воздух сообщает об этом, подсказывает запахами, пробивающимися через ароматы дыма, сахара и дорогих парфюмов. Сегодня под каждой маской может прятаться фейри, и потому все и ко всем относятся с равным уважением.

Ну, может, за исключением пары-тройки криво зыркающих прохожих — думают, я не замечаю.

Тем не менее толпа, в которую мы вливаемся на другой стороне моста, по-прежнему почти полностью состоит из людей в ослепительных одеждах из лилового шифона, мандаринового бархата, шелка цвета индиго, чистого белого льна — всех вообразимых и даже невообразимых цветов. Золото сверкает на шеях, запястьях и пальцах, в вышивке на юбках и манжетах. Каждая маска эффектнее предыдущей, каждая сделана на заказ и совершенно уникальна. Слуги, наряженные чуть проще, но все равно в традиционный роскошный полуночно-синий бархат поместья Уайлдлайн, снуют вокруг, разнося закуски и напитки.

Более неуместной, чем здесь, я себя еще не чувствовала — в этой своей простецкой маске, таком же простецком голубеньком платье и пыльных коричневых ботах. Таким, как я, нет смысла тратить деньги на платье, которое будет надето всего раз, пусть даже самое очаровательное.

Моя сестра выглядит еще более странно среди окружающих нас людей, но это никак не мешает ей излучать уверенность, даже когда под ее маской проступают крошечные бисеринки пота. Исольда потеет сильнее — но не из-за природной потливости, а просто потому, что в любую погоду и в любой день носит многослойную черную одежду.

Мы с ней абсолютно одинаковые, но я не припоминаю, чтобы нас хоть раз перепутали. Даже смешно, что фейри решили, будто я могу идеально ее заменить. Да, у нас одинаковая оливковая кожа и карие глаза, но она обрезает свои волнистые волосы, не давая им дорасти даже до плеч, а я заплетаю свои в толстую косу до самой поясницы. Да, у нас одинаковые густые и тяжелые брови, но у нее они дерзко изогнуты, а у меня озабоченно сведены.

Прямо сейчас я чувствую, как они снова сходятся в напряженную линию:

— Ты хоть знаешь, куда идти?

Я, как всегда, нервно тереблю в пальцах край фартука. Мы несколько недель всё планировали, но до криминальных гениев нам далеко. Не представляю, что́ мы будем делать, когда Исольда проберется через вход для слуг, — внятного плана у нас нет, кроме как хватать всё, что блестит.

— Расслабься, — отвечает она и между делом берет цветок у девушки в нежно-розовом наряде, которая раздает прохожим букетики. — Просто будь начеку и попробуй хоть немного развлечься. Такие праздники не каждый день бывают.

Она крутит цветок в пальцах, потом роняет на землю; вскоре его затопчут чужие ноги.

Мы следуем за потоком прохожих к центру квартала, туда, где горит костер. Уже поздно, большинство детей отправилось по своим кроваткам.

А значит, празднество начинается по-настоящему.

— Тэээээк, кому… кому тут ж-желаньице исп-п-полнить? — вопит какая-то фейри, настолько упившаяся угощениями Лейры Уайлдфол, что уже даже не прячет сияющие крылышки на своей спине. Этот визг прорезает толпу вокруг, за ним следует вспышка жемчужного сияния, а когда свет рассеивается, фейри уже нет. На том месте, где она стояла, остается кучка золотых монет; не знаю, эта фейри исчезла по своей воле или же ее выдернул в родные края какой-то особый закон Благого Двора, касающийся исполнения желаний смертных направо и налево в состоянии свинского опьянения.

Люди бросаются лихорадочно собирать монеты, я наклоняюсь к сестре и шепчу ей прямо в ухо:

— А ведь монетки-то заколдованы, скажи?

— О, еще как заколдованы. Не сомневайся. — Она хихикает и сжимает мою руку. — В общем, ты знаешь, что делать, да?

Я стону. Предполагалось, что моя задача — следить за служебным выходом и отвлекать внимание бдительной охраны — будет легкой.

— Как я вообще могу их отвлечь? Что тут происходит? Эти богачи какие-то странные, Сол. На другом конце города праздник на этом бы и закончился.

Ну, не на другом конце, а за мостом. Я слышала, что как раз на другом конце, в Сумеречном квартале, этот праздник сопровождает куда более сомнительная магия, так что несколько заколдованных монет — наименьшая из возможных неприятностей.

— Что-нибудь придумаешь, — скалится в улыбке Исольда и отпускает меня. — Встретимся через час.

Она удаляется, изображая пьяную походку с убедительностью выдающегося актера, и растворяется в толпе, уже примеряясь своими ловкими ручонками к шитым золотом чужим карманам.

Попробуй хоть немного развлечься, издевательски повторяю я в уме. Исольда носится сквозь толпу, как тень, мне же это скопление людей кажется сплошной стеной бушующего цвета.

Попробуй развлечься.

Я поправляю маску и иду в другую сторону — к костру. Мы должны в итоге встретиться у одной двери, но если разделимся, то есть шанс остаться незамеченными. Если мы правильно рассчитали время, то, когда Исольда проскользнет в дом, я как раз окажусь у выхода и встану на стреме.

Однако расчеты могут быть и неправильными: в конце концов, мы еще никогда не брались за такие дела. Мы карманники, а не домушники. Вломиться в чужой дом, нагрести там добра посерьезнее пары монет и украшений… это уже что-то очень личное. Наверное, меня бы даже грызла совесть, если бы речь шла не о несметных богатствах поместья Уайлдлайн.

Все слышали о роде Уайлд.

В давние времена, о которых даже фейри уже мало помнят, Царство Смертных было единым миром, которым правил один монарх. Однако королевство пало, превратившись в отдельные города, со своими землями и своими правителями. Сколько себя помнит Аурмор, им управляли женщины из рода Уайлд — последние из перевертышей-метаморфов, смертных чародеев, способных превращаться в любое (только не волшебное) существо. Этот дар передается от матери к ребенку, а с ней и префикс к фамилии: Уайлдсторм, Уайлдран, Уайлдкол. Все они наследуют род Уайлд; прямо сейчас поместьем правит Лейра Уайлдфол, и она точно не позволяет никому об этом забыть. Это ее праздник, ее квартал, ее город.

Чем ближе я подхожу к огню, тем сильнее меня обволакивает витающее в воздухе волшебство, взывающее к моей собственной внутренней магии. Погода теплая, но по затылку и рукам бегут мурашки.

Снова тянусь пальцами к флакону на шее — будто убедиться, что он на месте, или чтобы вспомнить, почему я не использую магию сама. Пальцы скользят по знакомым контурам, по гладкому и твердому стеклу, нагретому теплом тела.

Не надо было сегодня никуда идти.

— Не желаете выпить, мисс?

Я едва не падаю, пытаясь не столкнуться со слугой, невесть откуда появившимся передо мной, пока я витала в раздумьях. Он высок, широкоплеч и занимает собой все мое поле зрения; в руках у него поднос с крошечными узкими стаканчиками, в которых пузырится что-то розовое.

— Ой, э-э-э… — я смущенно мямлю, пытаясь срочно что-то выдумать.

Слуга не сходит с места.

— Сегодня бесплатно. Лейра Уайлдфол угощает, — даже по голосу слышно, как он ухмыляется.

Попробуй развлечься.

Я не любительница выпивки, в отличие от Исольды — причем она в курсе, что я вообще этого не одобряю.

Но у нас сегодня день рождения. И угощают бесплатно.

Я хватаю стакан, осушаю его одним глотком, наслаждаясь легкой сладостью резкого шипучего напитка. Небрежно вытерев рот рукавом, ставлю стакан обратно на поднос — возможно, чуть резче, чем следовало бы.

Пузырьки довольно быстро бьют в голову, я поднимаю глаза и теперь уже внятно вижу этого слугу — он так и стоит передо мной. Я моргаю, всматриваюсь и обнаруживаю, что это не взрослый мужчина, а мой ровесник, может, чуть старше.

Я сказала «мой ровесник, может, чуть старше» — и хочу кое-что прояснить.

Он не из тех парней, от чьих пронзительных зеленых глаз и кривоватой усмешки у меня слабеют ноги. Ничего такого.

Он просто… нависает надо мной, сверкая отражениями костра в полуприкрытых глазах. Примечательны только его огненно-рыжие волосы, беспорядочными лохматыми волнами ниспадающие на воротник.

Его лицо почти скрыто простой маской, но видны круглые щеки, и я бы сказала, что это детский жирок, если бы не впечатление, что даже во взрослом возрасте они останутся такими же. На нем блестящие и с виду довольно дорогие сапоги и при этом грязные и поношенные брюки. Пуговицы на униформе выглядят так, будто его наряд изо всех сил пытается удержаться на месте, но настроение парня от этого явно не портится. Он смотрит на меня поверх подноса и ухмыляется, словно знает то, чего не знаю я.

Во мне мгновенно вспыхивает ненависть и к нему, и к его дорогущим сапогам, и к его дурацкой ухмылке.

Ягодная сладость проглоченного напитка еще перекатывается у меня на языке. Впервые в жизни такое пью — очень вкусно, гораздо слаще и ярче того дешевого сидра или медовухи, которые мне по карману. Не дожидаясь приглашения, беру с подноса второй стакан.

Я надеюсь, что моя бесцеремонность заставит его уйти, пока я не опустошила весь поднос, но он вдруг одобрительно кивает. Потом обращается ко мне, но уже без этой услужливой вежливости:

— Нервничаешь?

Я проглатываю жгучую искристую резкую жидкость и кривлю рот.

— Нет.

— Просто пить хочется, да? — Он даже не вздрагивает, когда я с размаху возвращаю стакан на поднос, и заговорщически понижает голос. — Может быть, предложить тебе воды? Эта штука довольно крепкая…

— Ты вообще кто такой? — перебиваю я. Говорить громко не решаюсь, чтобы не привлекать внимания. Надо сохранять спокойствие и не делать лишних движений, иначе нас с Исольдой быстро вышвырнут отсюда за мост. А то и сдадут городской страже.

— Кто-то вроде тебя, — тихо и спокойно отвечает он, как будто сообщает тайну и не боится последствий. — Хотя мне интересно, что́ здесь делаешь ты.

У меня перехватывает дыхание, сердце замирает и начинает болеть. Я не вижу характерного отблеска в его глазах — не то освещение, — но откуда он знает? Я сжимаю кулаки, ладони пронзает боль.

— Подменыш? — шепчу я.

Парень отшатывается, стаканы с напитками неуверенно звякают.

— О боги, нет. Я в том смысле, что… Что мне тоже здесь не место. Ты разве не… — он умолкает на полуслове.

Я уже жалею, что выпила второй стакан, хотя и уверена, что настолько быстро меня не развезет. В голове гудит, а я пытаюсь понять, что тут происходит. Ну конечно! Жакет сидит плохо, брюки худые, показное веселье. Маскировка! Он тут тоже не местный.

Его удивление перерастает в смесь изумления и любопытства. Он снова наклоняется ко мне:

— А ты что, правда подменыш?

Как ни странно, в его голосе звучит не обвинение, а восхищение. Мной!

Я сглатываю слюну, сдерживая гнев и пытаясь взять себя в руки.

— Нет, я пещерный тролль, просто хорошо маскируюсь. Тебе-то что?

— Да ничего. — Такое впечатление, что если бы у него не было подноса в руках, то он бы уже поднял их для защиты от звучащего в моем голосе яда. — Просто интересно. Так что ты тут делаешь?

Скрещиваю руки на груди.

— А сам? Еще слугой переоделся.

Ухмылка возвращается на лицо парня, приподнимая его круглые румяные щечки, и тут я думаю, что, возможно, поспешила с оценкой его внешности.

— Создаю некоторые проблемы.

Повисает пауза; я думаю: может, просто уйти и сделать вид, что этого разговора не было, — но он таращится на меня так, будто ждет ответа на незаданный вопрос.

Наконец он сдается.

— Твоя очередь.

Я быстро озираюсь, но на нас никто не смотрит. Наверное, следовало бы отсюда убраться, но на меня напало легкое безрассудство.

— То же самое, — шепчу я, чувствуя, как мои губы сами расплываются в улыбке, а вдоль позвоночника бегут мурашки возбуждения.

— Тогда, наверное… пора за дело, — говорит он с видом человека, которому не особо хочется браться за какое бы то ни было дело. Он, скорее, похож на того, кто хочет меня запомнить, а еще — протянуть руку и распустить мою длинную косу.

— Чего уставился? — Я проверяю, на месте ли моя маска. Что-то ведь в моем облике насторожило его, подсказало, что я не местная, а значит, надо срочно это исправить.

Он по-прежнему рассматривает меня совершенно человеческим взглядом голубых глаз.

— Я никогда не встречал подменышей, — говорит он, и его дыхание мягче дуновения ветра.

Тут меня снова охватывает ярость.

— Да наверняка встречал, — говорю я, выныривая из морока. — Большинство людей не знают, что…

Его поднос снова дрожит, стекло позвякивает, стаканы елозят, капли стекают через край, но парень беспечно наклоняется ко мне.

— Я не это имел в виду, — мягко отвечает он, но от этого не легче.

Я смотрю на свои дрожащие руки. Что угодно, только бы не встретиться с ним взглядом. Я шепчу едва ли громче, чем дышу, и снующая вокруг нас толпа шумит так, что слов не разобрать, если не вслушиваться специально.

— И что же ты имел в виду?

— Что никогда не встречал таких красивых подменышей, — говорит он, и я бы отмахнулась от этих слов, как от пустой лести, но выражение его лица кажется таким искренним.

— Рейз!

Оклик на мгновение перекрывает праздничный гомон, парень резко оборачивается на голос, и я не успеваю найтись с ответом.

К нам направляется девушка, ростом выше него и в такой же плохо сидящей форме служанки. Отблески костра пляшут на ее смуглой коже, отчего кажется, что она светится изнутри, а простая кожаная маска не дает спутанным кудрям падать на лицо.

— Рейз! — повторяет она, полностью завладев его вниманием. — Ты что тут делаешь? Тебе некогда флиртовать! Нам надо быть… — Тут она бросает взгляд на меня и умолкает. — В общем, идем. Быстро.

Он глубоко вздыхает и сует мне в руки поднос, не давая опомниться. Потом придвигается вплотную.

— Боюсь, мы продолжим в другой раз, подменыш, — мурлычет он с ухмылкой, которую после некоторых колебаний я все же определяю как раздражающую, а не очаровательную.

— Не надейся, — слышу я свой собственный голос; глаз не поднимаю.

— Рейз! — снова одергивает его высокая девушка.

И они исчезают. Растворяются в толпе, словно их и не было, а я остаюсь на месте — с полуразлитыми напитками на подносе и с открытым ртом.

Я еще несколько секунд стою в оцепенении, пока мир вращается вокруг меня, а потом вспоминаю, что мне надо к служебному выходу. Поднос с каждой секундой становится тяжелее. Мимо проносятся люди, кружась в танце, разбрасывая цветы, хватая стаканы. Под ногами хрустит стекло вперемешку с лепестками — не все удосужились вернуть стаканы туда, где взяли.

Вдруг я слышу тревожный крик. На мгновение сердце подскакивает к самому горлу: я уверена, что Исольду поймали.

Я уже планирую наш с ней побег из тюрьмы, как вдруг понимаю, что это крик другого толка. Он перекатывается по толпе волнами благоговения и испуга. Музыка резко стихает, пальцы музыкантов замирают на инструментах, и самая бурная вечеринка года погружается в тишину.

Вместе с остальными я устремляюсь к источнику беспокойства. Я толкаюсь, пихаюсь, потом натыкаюсь на недоумевающего слугу и сую ему в руки поднос с пустыми стаканами.

Я в этой толпе ниже всех, и потому вижу только переливчатые шелковые туники, пепельно-лиловые рукава, темно-малиновые плащи и убранные цветами затылки. Люди теснятся, напирают, я едва могу дышать.

А потом я вдруг оказываюсь впереди — и наконец все вижу.

По центру улицы идет волк.

Ростом мне по плечо, сплошь мышцы под густым золотистым мехом, он спокойно движется вперед. Толпа почтительно расступается перед ним. На секунду пристальный взгляд волка встречается с моим, и в его желтых глазах я вижу недюжинный ум. У меня перехватывает дыхание.

Волк поворачивает голову. Ее контуры размываются, превращаясь в золотистое марево, а когда цвета вновь обретают плоть, я вижу рыжую кобылу.

Толпа аплодирует и захлебывается в восторге. Я спотыкаюсь, отступаю.

Перевертыш.

Лейра Уайлдфол.

Никогда не думала, что увижу ее. Однако это точно она — ну, разве что у нее есть тайная наследница, которую она прячет от посторонних глаз. Кобыла встряхивает гривой и переходит на бодрый галоп. Толпа расступается, и вот она уже скачет вокруг ошарашенных смертных и скучающих фейри.

Она еще раз вспыхивает, мерцает и на этот раз превращается в сияющего белого лебедя.

Все одновременно что-то говорят, дым костра рассеивается, оставляя слабый, непередаваемый аромат магии. Я заставляю себя развернуться и направиться к поместью, но поток людей движется вперед: перевертыш тянет всех за собой, как магнит. Лебедя уже обступили кольцом, только отставшие зеваки продолжают переговариваться и искать слуг, чтобы выпить еще.

Пробиваясь с помощью локтей против течения, я улавливаю какое-то мелькание между изысканными платьями и плащами. Лебедь распахивает пепельно-белые крылья и резко вскидывает голову перед последним своим превращением. Теперь перед нами человек. Я вроде как представляла себе внешность людей из рода Уайлд — они виделись мне задумчивыми и загадочными, с темными глазами и волосами цвета воронова крыла, остроносыми, подобно птицам с длинными клювами.

Вместо этого в центре толпы стоит женщина лет тридцати пяти, весьма ординарная, веснушчатая и с напряженным лицом, на котором написано, что она привыкла отдавать приказы. Светлые, чуть розоватые волосы собраны в замысловатую высокую прическу; на ней белоснежное, цвета лебединых перьев платье, расшитое от горла до края подола морозным узором серебряных нитей.

И самое примечательное: она без маски.

— Добрый вечер, — говорит она; видимо, голос усиливается с помощью магии, потому что я слышу ее с другого конца улицы, хотя говорит она довольно тихо.

Собравшиеся бурно аплодируют, по крайней мере смертные. Теперь фейри видны как на ладони. Они складывают на груди руки и закатывают глаза. Фейри, конечно, любят зрелища, но спектакль Лейры для них — это как если бы ребенок сделал кривенькую стойку на руках и орал: «Смотрите, как я могу!»

Лейра просит тишины, толпа успокаивается.

— Спасибо, что составили мне компанию этим вечером. Надеюсь, мое гостеприимство порадует вас.

Снова аплодисменты, и Лейра любезно принимает их с улыбкой.

После этого я забываю о ней. Она удерживает внимание толпы, жестикулирует, на кончиках ее пальцев изредка вспыхивают искорки, и люди ловят каждое ее слово.

Я подхожу к широко распахнутой боковой двери, через которую туда-обратно снуют слуги с подносами. Из дома льется золотистый свет, слышатся грохот кастрюль и крики людей. Я небрежно прислоняюсь к увитой плющом стене; никто не обращает на меня внимания — из-за той самой простой одежды, которая так выделяла меня среди прохожих.

Снаружи дома бродит служанка: она старательно делает вид, что работает, но на самом деле изо всех сил вытягивает шею, чтобы разглядеть происходящее в толпе. Когда она останавливается, я успеваю схватить с подноса несколько миниатюрных миндальных пирожных и сунуть их в карман фартука. Пока она не видит, я сгребаю еще горсть, а одно пирожное сую в рот.

Оно такое вкусное, нежное, сладкое, и, когда я откусываю, с него облачком взлетает сахарная пудра. Сахар в кармане — это, конечно, безобразие, но выстирать фартук я еще успею. Каждый кусочек тает во рту, оставляя на языке ореховое послевкусие. Я перебираю в уме ингредиенты, удивляясь, как удалось приготовить такое воздушное тесто без яиц. Я проводила много времени в кухне вместе с отцом — с тех пор как научилась держать ложку. Я точно умею на вкус отличать хорошую выпечку, и эта определенно…

— Быстро, — шипит мне в ухо Исольда. — Идем!

Я вздрагиваю, стукаясь локтями о каменную стену за спиной. Моя сестра возникла внезапно, из ниоткуда. Мы должны были встретиться примерно через полчаса. Но едва я успеваю придумать вопрос или как-то отреагировать на ее резкое указание, Исольда уже тащит меня прочь.

— Сол… — начинаю я, и мое горло в панике сжимается. Ее поймали? Что-то случилось? И тут я понимаю, что она тащит меня в дом, а не ведет к мосту. — А мы куда?

Она оглядывается через плечо и усмехается:

— Я кое-что нашла.

Вроде бы так и планировалось, думаю я, но позволяю тащить себя дальше, пригибаясь, чтобы не затеряться в хаосе оживленной кухни. Ароматы и звуки сталкиваются в воздухе, ничего невозможно разобрать, кроме того, что тут вкусно и громко. По крайней мере, все слуги так сосредоточены на своей работе, что даже не замечают двух прошмыгнувших внутрь девушек без униформы.

Исольда идет быстро и уверенно, будто сто раз здесь бывала. К кухне примыкают другие служебные помещения, а те соединяются извилистыми коридорами, которые ведут в дом. Мы замедляем шаг, я спотыкаюсь, падаю, Исольда поднимает меня. Я не виновата, просто мне не хватает воображения. Я никак не могу представить, что нахожусь в жилом доме. Он непрактичен: потолки втрое выше моего роста, каждый сантиметр стен украшен какой-то золотой завитушкой либо закрыт гобеленом или портретом кого-то из златовласых предков рода Уайлд. Коридор, кажется, тянется на несколько миль, искусно уложенный деревянный пол покрыт плюшевым ковром с вытканными на нем розами, а освещает его желтый сияющий световой шар, как на улице. Совершенно захватывающе.

И совершенно нелепо.

Мы идем мимо золоченых коридоров и лестниц, сливающихся в сплошное пятно. Не представляю, как Исольде удается запомнить дорогу, но уже через несколько мгновений мы оказываемся перед дверью, выглядящей гораздо внушительнее остальных.

Не успеваю я запомнить узор сверкающей золотой инкрустации и высоту арки, в которую она вписана, как Исольда снова меня дергает:

— Следи за коридором.

На двери красуется гигантский замóк, я таких никогда не видела. Исольда уже взламывала замки, и у нее от природы легкая рука, но я сомневаюсь, что ей хоть раз приходилось иметь дело с настолько сложным механизмом.

Грудь сдавливает, но я кое-как шепотом спрашиваю:

— Сол, зачем мы здесь?

Она смотрит на меня сверху вниз и скребет ногтем раму.

— Только не… — начинаю я, но она уже выковыривает золотую стружку из-под ногтя.

— Это золото, Сили. Настоящее.

Я вздыхаю.

— Ладно. А я тут для чего?

Не обращая внимания на мой вопрос, она поворачивает отмычки в блестящем латунном зеве замочной скважины.

— Потому что это единственный на моей памяти замок, который нужно взламывать в четыре руки. Или специальный ключ — но четырех рук вполне хватит. А значит… — намекает она, сосредоточенно продолжая возиться с замком.

— Там что-то особое, что никому не хотят показывать, — бормочу я, слегка наклоняясь и заглядывая за угол. Отсюда плохо виден другой конец коридора — то есть, если кто-то появится, времени для побега у нас будет минимум. Я пытаюсь дышать медленно. Считать секунды. Сохранять спокойствие, как моя сестра.

Руки трясутся от волнения. Мы совершенно беззащитны, и бежать некуда.

— А вдруг тут сторожевые драконы? — ворча, я озвучиваю самые страшные свои опасения.

— Вот еще, — говорит Исольда, зажимая в зубах отмычку. — Драконы — это милые домашние зверюшки с подпиленными зубами и подрезанными крыльями. Сторожевые драконы — выдумка богатых, чтобы беднякам неповадно было делать…

Щелк.

— …вот так, — триумфально заканчивает она. Детали замка встают на место, у меня от облегчения подкашиваются ноги… но дверь не открывается. — Держи! — поспешно произносит Исольда, неловко растопыривая локти, чтобы я перехватила отмычки. — Отлично. Молодец. Не шевелись!

Я смотрю на скважину, куда Исольда сует маленькие отмычки между тех растопыренных штук, которые я держу обеими руками, потом на свои ботинки, потом на блестящий пол. В глазах стоит легкий туман. Сердце стучит в ушах громче барабанов Ревелнокса. Такое ощущение, что на меня вот-вот кто-то набросится.

Но я не шевелюсь.

В желудке омерзительно бурлит, я уже жалею о тех двух выпитых стаканах, однако ужас от нахождения здесь помогает сохранять полную ясность ума. Ладони потеют, но выпустить отмычки я не имею права.

И вдруг я что-то слышу — щелк, щелк, щелк, — как будто шаги, но это не они. Что бы там ни щелкало, оно вот-вот покажется из-за угла.

— Что там, Сили? — шепчет Исольда, все еще сосредоточенно всматриваясь в замок.

Я должна была продолжать наблюдения? Мне же дали новое задание, но…

Тут звук эхом отбивается от угла стены, и к нам выходит дракон, размером чуть поменьше волка. У него пестрая зеленая чешуя, похожая на окислившуюся медь, небольшие крылья плотно прижаты к мускулистой холке. Слегка приоткрытая пасть являет сотни ухоженных белых зубов. Я знаю, что фаердрейки — гигантские огнедышащие драконы — давно вымерли, и тем не менее они всегда представлялись мне именно такими страшными, как этот.

— Сили? — повторяет Исольда, и холодок ледяного страха пробегает по моим рукам. Я стараюсь не выронить отмычки.

— Выдумка, — шепчу я, надеясь, что у него не очень хороший слух. Он нас пока не заметил — но только потому, что уперся носом в пол, озадаченный нашим незнакомым запахом.

Исольда на долю секунды поднимает взгляд и возвращается к замку, тихо чертыхаясь в попытках открыть его поскорее. Я очень стараюсь не завопить и не дать деру, бросив отмычки, но руки трясутся, так что толку от меня, видимо, немного.

Меньше чем за секунду до того, как я почти срываюсь с места, замок поддается и дверь распахивается, бесшумно поворачиваясь на смазанных петлях. Мы бросаемся внутрь, даже не подумав, что может поджидать нас в темноте комнаты.

Я старательно придерживаю дверь, не давая ей захлопнуться: очень рискованно остаться здесь взаперти. Что бы ни значило слово «здесь». Несколько секунд мы выжидаем, прислушиваясь сквозь шелест собственного дыхания, не приближается ли дракон. Он останавливается перед дверью, принюхивается, фыркая, и Исольда замирает, крепко сжимая мою руку.

Затем дракон уходит — щелк, щелк, щелк — и исчезает в глубине коридора. Наконец, выдержав еще одну долгую паузу, мы опускаемся на пол.

— И где это мы? — тем же тихим настороженным голосом спрашивает Исольда.

Я уже воображаю горы золота или какую-нибудь сокровищницу с магическими артефактами — неспроста же здесь такая дверь и такой замок, — как вдруг по комнате разливается мягкий желтый свет. Мы с Исольдой вскакиваем и, прижавшись друг к другу спинами, ждем нападения — но это всего лишь еще один светящийся шар, такой же, как в коридоре.

Волшебство срабатывает, когда кто-то начинает говорить. На самом деле здесь никого нет.

Я наконец осматриваюсь. Внутри помещения нет ни следа того величия, на которое намекала затейливо украшенная дверь. Поднимаясь сюда, мы прошли с десяток таких же кабинетов — небольших аккуратных комнат с письменными столами, мягкими коврами и книжными полками. Странновато выглядят только стеклянная витрина у письменного стола и испещренная каракулями карта.

Река Харроу пересекает карту кривым кинжальным разрезом. По одну сторону от нее лежат Западные горы — скалистая гряда, которая расположилась на другом конце континента от предгорий Восточного Хребта, где я провела всю свою жизнь.

Восточный Хребет упирается в море отвесной скалой. Я никогда не бывала в Западных горах, но знаю, что они разграничивают наши края и Драконьи земли — плато действующих вулканов, покрытое гладким обсидианом и испещренное невидимыми входами в царство Неблагого Двора — то есть, по сути, непригодное для жизни любого другого вида, кроме того, который дал название этой местности в ту пору, когда огнедышащих драконов еще не истребили подчистую.

Многие века любой жадный до власти полудурок рано или поздно вспыхивал блестящей идеей, что было бы неплохо иметь замок с видом на Драконьи земли; естественно, это всегда заканчивалось катастрофой и появлением на скалах Западных гор еще более причудливых и грандиозных руин, чем были прежде. Именно эта зона отмечена на карте Лейры концентрическими пересекающимися кругами, сосредоточенными вокруг точки, которую она как будто не может определить. Некоторые круги решительно зачеркнуты.

Я неуверенно замираю, но Исольда решительно шагает к витрине и заглядывает внутрь.

— Тут всего лишь компас, — говорит она.

Внезапно дверь распахивается, в комнату вваливается рыжеволосый мальчишка и падает на пол к моим ногам. Я отступаю и зажимаю руками рот, чтобы не вскрикнуть, а он глядит на меня снизу вверх.

— Ты!

— Ты!! — эхом откликаюсь я.

Исольда уже достала нож.

— Это кто?

— Видишь, Рейз, даже выбивать не пришлось. — Та самая девушка, что была с ним на улице, заходит в комнату, оставляя дверь приоткрытой. Парень встает, пытаясь держаться с достоинством, которого, по правде говоря, осталось не так уж много, и берется за рукоять собственного кинжала.

Мы вчетвером стоим и таращимся друг на друга.

Первой молчание нарушает девушка:

— И кто вы такие? Что вы тут забыли?

Исольда лениво поигрывает ножом:

— У меня к вам тот же вопрос.

— Ну ладно, мы все взломщики, — доброжелательно говорит Рейз, но в его улыбке сквозит что-то неприятное. — Но видишь ли, подменыш, мы первыми придумали сюда влезть.

При слове «подменыш» Исольда бросает на меня удивленный взгляд. Потом, уже со спокойным лицом, она обращается к мальчику:

— А мы первыми влезли.

Мне вроде бы нужно что-то сказать, и, будь я умнее, я бы нашлась с идеальным ответом, который заставил бы всех опустить ножи, но язык меня не слушается. Во всяком случае, не похоже, что эти двое нас сдадут.

Рейз окидывает взглядом комнату. Его улыбка меркнет, он опускает руку.

— Должен признать, я разочарован.

— Золотишко искали? — интересуется Исольда медовым голоском, будто насмехаясь над ним за то же самое, чем занимаемся и мы с ней. Не успевает он ответить, как она открывает крышку витрины и достает оттуда компас.

— Олани, давай!

Рейз и девушка бросаются вперед. Я почти уверена, что они сами не понимают, на что охотятся; она просто хотят, чтобы добыча не досталась нам. Пусть я безоружна, но могу хотя бы встать между ними и сестрой. Правда, если она хотела, чтобы я убежала, то у меня проблемы.

Рейз налетает на меня, второй раз падает на пол, но теперь уже вместе со мной. Мы приземляемся на мягкий ковер, Олани перепрыгивает через нас, чтобы схватить Исольду, но та ловко уворачивается.

— А это уже что-то новенькое.

Я не вижу говорящего, но это явно не кто-то из нас четверых. Голос ленивый, слегка удивленный и холодный, как лед на зимней воде.

Попались, панически думаю я. Попались, попались, попались. Я изо всех сил отпихиваю Рейза, не глядя, куда бью, — лишь бы распутать наши руки и ноги.

Однако он замер и не сопротивляется.

Я поднимаю глаза в направлении его взгляда и вижу стоящую в витрине фигуру… или даже стоящую в фигуре витрину. Это мужчина — высокий, призрачно-бледный, полупрозрачный, и сквозь его тело видно витринное стекло. Он слегка раздраженно оглядывает себя и делает шаг вперед, отодвигаясь от мебели, в которой торчит нижняя половина его туловища.

— Какая интересная компания, — говорит он. — Не припоминаю, чтобы видел вас раньше. Ой, это ограбление?

Мы с Исольдой переглядываемся. Не знаю, кто это, но он не человек. И на стража комнаты не похож, потому что разочарования нашим присутствием тоже не выказывает. Исольда переводит взгляд на компас в своей руке.

— Он сломан, — бормочет она. — Стрелка не двигается. — Потом смотрит на призрака. — Это ваше?

Он кривит губы:

— Можно и так сказать.

Олани выхватывает компас у Исольды. За то короткое мгновение, пока компас переходит из рук в руки, призрак мерцает, исчезает, а потом с треском возвращается в реальность.

— Я бы предпочел, чтобы его держал кто-то один, — рявкает он. — Очень напрягает такое болтание туда-сюда.

— Что вы такое? — тихо спрашивает Рейз, поднимаясь и всматриваясь в призрачный образ, пока они не встают почти нос к носу.

— Если это ограбление, — говорит призрак, игнорируя обращение Рейза и глядя на всех нас по очереди, — то вам лучше заняться делом. Я слишком давно принадлежу Лейре и даже представить не могу, чтобы она вас так просто отсюда выпустила, если вы не поторопитесь.

Наконец ко мне возвращается дар речи и я выжимаю из себя вопрос:

— Так вы… из компаса?

— Что-то вроде. — Он снова ухмыляется. — Но это не столько компас, сколько путеводитель.

— Путеводитель к чему? — спрашивает Рейз и тянется к компасу в руке девушки. Она спокойно его отдает. Призрак снова мерцает, но раздражение быстро сходит с его лица, уступая место неторопливой улыбке, когда он встречается глазами с Рейзом.

— К великому наследию рода Уайлд, разумеется.

В наступившей тишине вдруг отчетливо раздаются звуки шагов по коридору. Это человеческие шаги. Если с ними дракон, то цоканье его когтей гаснет в топоте нескольких пар сапог.

— А вот это уже люди Лейры, — тихонько говорит призрак. — Лучше не медлить.

Олани подпрыгивает и выглядывает за дверь.

— Пока чисто, — сообщает она. — Рейз, какой план?

— Не так быстро, — вмешивается Исольда и тянется к компасу. Рейз пытается убрать руку, но Исольда проворнее. — Мы первыми его добыли. Так что за наследие?

Мы все смотрим на призрака.

— Там те и то, что предки Лейры сочли опасными для этого мира. Кто-то скажет, что это тюрьма. Кто-то — что сокровищница. И все они спрятаны здесь, в одном весьма удобном месте.

— Здесь? — повторяю я.

Он пожимает плечами.

— Мне не повезло попасть в их список. Когда-то это место называлось Хранилищем Смертных. Отпустите меня и забирайте все остальное.

Лицо Рейза приобретает странное, непонятное мне выражение. Он полностью сосредоточен на прозрачной фигуре и, кажется, забыл, что компас все еще у Исольды.

— Почему Лейра вас не отпустила?

— Ты зря думаешь, что она не пыталась. Не так уж хороша тюрьма, если кто угодно может ее найти и отпереть, правда?

— Сол, — бормочу я. Где-то на краю сознания мельтешит неприятное предчувствие. Опасность. — Положи на место.

— Кто-то идет, — сообщает от двери Олани.

— Забирай его, — быстро произносит призрак. — Лейра не смогла понять, как заставить компас работать, но вы, кажется, смышленые ребята. Все это может стать вашим. Пожалуйста. — В его голосе слышится отчаяние.

Исольда смотрит то на меня, то на него.

— Сили, — говорит она. — Богатства.

Искушение в ее взгляде передается и мне, но чувство, что что-то не так, что призраку не стоит доверять, сильнее. Я качаю головой.

— Пожалуйста, — повторяет он. — Помогите мне.

— Я возьму. — Рейз тянется к компасу. Исольда быстро отводит руку широким жестом.

Он снова хватается за компас, отталкивает ее. У него руки длиннее, а она быстрее, и вот они уже дерутся. Ни один не достает нож, так что потасовка выглядит как сплошная каша из его машущих кулаков, ее протянутых рук и тычков локтями под ребра. Призрак то появляется, то исчезает, пока компас переходит от человека к человеку.

Вдруг через всю комнату пролетает что-то блестящее: это простое колечко, которое Исольда в схватке сбивает с руки Рейза. Его внимание мгновенно переключается, он покрепче вцепляется в компас и шарит глазами по ковру в поисках упавшего кольца.

— Кто-то идет, — повторяет Олани. — Надо сваливать.

— Олани! — Рейз корчится, задыхается, потому что Исольда крепко держит его за горло, но его, кажется, не слышат. Спутница Рейза слишком занята происходящим за дверью. Он старается удержать компас вне зоны досягаемости Исольды, а сам все высматривает на полу свою пропажу. Исольда тянется к добыче дрожащими от напряжения пальцами.

— А ну прекратите! — Я выхватываю компас у него из рук.

Едва мои пальцы смыкаются на металле корпуса, как призрак пропадает и больше не появляется; правда, могу поклясться, что на мгновение он задержал на мне взгляд, причем такой, будто видел меня насквозь. По руке пробегает холодок, проникает в сосуды, а сам компас вдруг… исчезает.

Точнее, исчезает его материальная оболочка, но не пронизывающий холод. По ладони лужицей растекается жидкий металл, прилипает к коже; я пытаюсь вытереть руку о фартук, но он не стирается. Я подношу ладонь к лицу: металл медленно впитывается в кожу, как брызги в кусок ткани.

— Куда он делся? — спрашивает Рейз, но его вопрос звучит как будто издалека. Он не важен — в отличие от того, что происходит с моей рукой.

По ней бегут серебристые нити, холодные как лед; они неспешно куда-то тянутся, будто у них есть цель. Инстинктивное желание вырвать их — при необходимости вместе с кожей — сдерживается только тем, что нити бегут не под ней, а поверх нее.

— Сол? — Из меня вырывается какой-то придушенный писк. Я не знаю, что делать. Не понимаю, что со мной.

Когда я понимаю глаза, Исольда и Рейз смотрят на меня в таком же недоумении и растерянности.

У двери тихо чертыхается Олани.

— Это Арис, — сообщает она. Коридор снаружи озаряется взрывной вспышкой света, и ситуация мгновенно разрешается сама.

— Бежим! — командует Рейз, хотя это и без него ясно.

Исольда хватает меня за другую руку, мы выскакиваем из комнаты, как кролики из норы. В той части коридора, откуда мы пришли, виднеются стражники и три рычащих дракона, так что туда нельзя. Ищем другой выход.

Еще одна вспышка, мимо нас проносится что-то вроде направленного луча, от которого на обоях остается обугленная дыра. Я несмело оборачиваюсь, ожидая увидеть Лейру или какого-то мрачного чародея в местной униформе. Но там совсем юная девушка, у нее смуглая кожа и темно-каштановые волосы такой длины, что едва собираются в хвостик. У нее острые и точеные черты, словно написанные тончайшей кистью. Но особенно поражают глаза — зеленые-зеленые, по-кошачьи прищуренные.

— Олани, предательница! — орет девушка. — Ну-ка вернись!

Исольда так сжимает мою руку, будто хочет перекрыть кровоток. Рейз и Олани все еще несутся впереди в развевающихся плащах. Возможно, они в курсе, где тут выход, но, кажется, та девушка их знает. А значит, если мы разделимся, то она, скорее всего, погонится за ними и у нас появится шанс удрать.

Мы мчимся все быстрее и быстрее, за нами несутся топот сапог и вспышки света, как от выстрелов. Кажется, других чародеев, кроме этой девушки, там нет. Наконец коридор разветвляется. Рейз и Олани в нескольких метрах впереди сворачивают направо, а я тащу Исольду влево.

— Не упустите их! — кричит бегущая позади девушка, но ее голос уже едва слышен, потому что она свернула не в нашу сторону. Несколько стражников следуют за ней, но большинство — вместе с драконами — идут по нашему следу. Это плохо, но нужно всего лишь попасть на улицу и затеряться в толпе. Вот и всё.

Я понятия не имею, где мы находимся. В этом огромном доме все коридоры одинаковые, и я просто поворачиваю наугад. Драконы уже почти наступают нам на пятки, и, хотя я точно знаю, что они не огнедышащие, в их дыхании отчетливо ощущается необычный химический запах. Странно, что это не мешает им нас чуять.

А вот кое-что другое вполне может помешать.

Мы приближаемся к длинной парадной лестнице, занимающей по меньшей мере два этажа. Я слегка поскальзываюсь на мраморе, но удерживаюсь на ногах. Мне сейчас не до смущения, так что я просто достаю из кармана фартука горсть смятых пирожных и швыряю их, попадая одному из драконов прямо в нос. Он резко останавливается, принюхивается, два других дракона врезаются в него, отчего все трое кучей падают на полированный пол.

Исольда хохочет над этим зрелищем, ее смех взлетает по лестнице, отражается от каменных стен, рассыпается по холлу. Я шагаю мимо ступеньки, она подхватывает меня, и я тоже хохочу.

Впереди две двери: одна похожа на парадный вход, куда я точно не хочу соваться, а вторая выглядит попроще: она меньше размером и расположена на боковой стене. Молясь об удаче, я соскакиваю с последней ступеньки и веду Исольду по скользкому каменному полу к боковой двери.

Она не заперта. И к счастью, за ней не кладовка. В помещение врывается теплый летний воздух с ароматом дыма, и мы с Исольдой ныряем в толпу.

Поток людей плотно охватывает нас, мы замедляемся и переводим дыхание. Совсем уж сливаться с толпой нет необходимости — главное, оказаться там, куда стражникам не пролезть. Там, где они нас не увидят.

— Откуда у тебя вообще пирожные в кармане? — смеется Исольда, протаскивая меня между двух прохожих. Я едва успеваю открыть рот для ответа, как вдруг…

— Вон они! Держите девчонок!

От окрика стражи люди расступаются, и мы оказываемся на виду. Мы снова бросаемся бежать, мои ботинки цепляются за неровности мостовой, Исольда петляет. Мы сцепляем руки, буквально впиваясь пальцами в ладони друг друга.

Нас преследуют окликнувшая нас стражница, две ее спутницы и еще несколько бдительных граждан, которым, похоже, заняться больше нечем в такой праздник.

Мы почти добрались до моста. Вот бы успеть перебежать на ту сторону…

Я трачу драгоценную секунду, чтобы обернуться. За нами еще бегут, но непонятно — догоняют или отстают.

А вот и мост. Я хватаюсь за все украшения, которые попадаются под руку, и разбрасываю их на пути наших преследователей. Брошенный фонарь разбивается, пламя выплескивается, и вдруг на карнизе одного из домов появляется фейри и начинает играть на флейте, отчего огонь пляшет и извивается. Не моя вина, но моя выгода. Одна из стражниц бросается тушить огонь, дав сигнал другим продолжать погоню.

Исольда оглядывается на этот хаос и улыбается во весь рот.

С каждым шагом нам вслед несутся гневные и возмущенные вопли. Каждый вдох пронзает болью ребра, а руки и ноги ноют. Но тормозить нельзя. Прислушиваться к ощущениям непозволительно.

— Держите девчонок!!! — кричит стражница. Мое сердце спотыкается, переходя от тяжелого биения к трепыханию, но мне не до этого. Мы уже бежим через Рыночную площадь; все вокруг так поглощены весельем, что никому нет дела до жалких воришек. Мы втискиваемся в самую гущу народа, замедляемся, я никак не могу отдышаться, но мы продолжаем пихаться и толкаться, продираясь дальше.

Перед нами встает стена людей. По эту сторону моста еще звучит громкая музыка, бьет по ушам. Я верчусь на месте, пытаюсь пробраться вперед.

— Попалась!

Меня внезапно хватают за воротник. Моя рука выскальзывает из ладони сестры, и, едва я успеваю понять, что случилось, Исольда исчезает в толпе. Я задыхаюсь: меня тащат за шиворот прямо в объятия городской стражи. Я безрезультатно брыкаюсь, вырываюсь, но хватка крепка. Стражник выше меня и минимум вдвое тяжелее; нечего и гадать, кто из нас сильнее.

Стражник в замешательстве склоняет голову, впервые заметив, что у меня лицо Исольды.

— Погоди-ка…

— ОТ-ВА-ЛИ!!! — захлебываюсь я, пытаясь пнуть его в колено. Голова идет кругом, я высматриваю Исольду в гуще людей. Она вернется. Она найдет меня. Мы выберемся.

Стражник тяжело вздыхает:

— Слушай, сегодня Ревелнокс. Мне что, по-твоему, делать больше нечего, кроме как…

Внезапно он замирает с удивленным и озадаченным видом. Я уже готова увидеть проступающую на его рубашке кровь, и лезвие ножа, и острый, сосредоточенный взгляд Исольды, но ее здесь нет. И ножа никакого нет. Вместо этого…

Все происходит молниеносно.

С его губ срывается страдальческий стон, зубы растут, десны увеличиваются с омерзительным влажным звуком. Хрящи носа трещат, изгибаются, череп деформируется, ужасающе вытягиваясь вокруг глаз с расширяющейся коричневой радужкой. Из пор, как весенние всходы, вырастают короткие серые волоски, покрывая все лицо в мгновение ока.

Ослиная морда.

Я дергаюсь, и на этот раз он меня отпускает. Стражник водит руками перед своим длинным серым носом. Его темные блестящие глаза распахиваются в ужасе. Он страшно напуган, но боль, похоже, испытывал только в момент превращения.

— Не волнуйся.

Из-за ослиной головы выглядывает незнакомое лицо — женское, покрытое перьями, с малиновыми глазами, которые вспыхивают в темноте, встречаясь с моими.

— Утром он вернется в нормальный облик. Платить не надо, подменыш. Ты уже с лихвой заплатила.

Фейри подмигивает — точно так же, как когда я впервые заметила ее в толпе, и на ее лице расцветает самодовольная ухмылка.

Фейри не делают подарков. Правила их поведения не позволяют дарить что-то просто так, без равного вознаграждения. Если я приму дар — чего мне это будет стоить? Я буду тысячу лет служить ей или разучусь видеть оранжевый цвет? Что ей ответить?

Хотя я все равно не могу ничего произнести. Мне едва хватает сил на тяжелое сердцебиение. У меня просто отпадает челюсть, а все известные слова застывают на кончике языка.

— Считай… по краю прошли, — задыхаясь, произносит Исольда. Наконец-то я ее вижу — черную кучу тряпья посреди улицы, похожую на выброшенную куклу. Кажется, ее сбили с ног, но у нее уже просто не осталось сил подняться. Однако на дерзкую улыбочку их вполне хватает. Я протягиваю ей руку и помогаю неуверенно встать на ноги.

Когда я оглядываюсь, фейри уже нет. Человек-осел все еще жалобно поскуливает — видимо, раздумывая, должен ли он вернуться и доработать до конца смены.

Мы с Исольдой, прижавшись друг к другу, ввинчиваемся в толпу, но остальные стражники, похоже, уже ушли. Некоторое время мы идем молча, придавленные усталостью и пережитым испугом, погруженные в водоворот мыслей. Мимо фоном плывут здания, огни, люди, фейри. Возвращение домой должно успокаивать, но по спине все равно бежит неприятный холодок. Если по сравнению с Гилт Роу Рыночная площадь кажется просто скучной, то этот квартал — вообще помойка. Формально он относится к Рыночной площади, но по факту приткнулся на окраине, зажатый в угол между мирно текущей рекой Харроу и Сумеречным кварталом.

Здешние улицы тоже многолюдны, но это не те волны веселых гуляк, которые перекатываются по площади. Местные переговариваются шепотом, скрытно, водят друг друга за руку в безопасное место у костра, целуются в темных углах, где их никто не увидит, бросают друг на друга взгляды через плечо и сжимают тугие нервные кулаки. Оказавшись там, где нас никто не слышит, Исольда наконец подает голос:

— Сили, ты ведь… ты не просила ту фейри… о помощи?

Мое сердце замирает.

— Ты что, нет! Я понятия не имею, почему она нам помогла.

Неужели Исольда меня совсем дурочкой считает? Все же знают: сделки с волшебным народом — гиблое дело. Они всегда плохо кончаются, что бы тебе ни предлагали и каким бы надежным ни был договор. Это первый урок, который родители дают своим детям, жесткое правило, в большей степени факт, нежели закон. Какой бы отчаянной ни была ситуация, сделка с фейри только усугубит ее.

Однако обижаться некогда: Исольда продолжает путь.

— А компас?

Пока мы удирали, я успела забыть, отчего у меня немеет рука. Но серебристый металл никуда не делся, и, когда я смотрю на руку, у меня сводит живот. В кожу впечатаны переплетающиеся петли, похожие на цветочные лепестки, вписанные в тончайший круг. Четыре точки. И изящный замысловатый контур стрелки, пересекающей рисунок: он тянется от запястья до промежутка между средним и безымянным пальцами. Если сосредоточиться, то можно ощутить затаившуюся в серебристых чернилах магию, похожую на инфекцию.

Исольда пытается схватить меня за руку, но я не даю. В ее голосе сдавленно звучит тревога:

— Больно? Ты как вообще?

— Нормально, — отвечаю я. Глубокий вдох — успокоить сердце, собрать слова. — Я не… Можно не сейчас? Давай разбираться, когда вернемся домой. Сама-то в порядке?

— Я всегда в порядке.

— Исольда. — Я складываю руки на груди и смотрю на нее. Она упала посреди улицы. Я же видела, как она устала и вымоталась. Но сейчас вроде все нормально — если, конечно, она не скрывает, насколько ей худо.

— Сили, — обращается она ко мне тем же серьезным тоном. Наконец на ее лице появляется улыбка. — Да в порядке я. А что с тем проводником или кто он там? Он все еще…?

Вопрос повисает в воздухе. Я смотрю на свою ладонь, вспоминаю его голос, пустой и холодный взгляд. И те полсекунды, когда перед исчезновением его глаза встретились с моими — и в их невозмутимой белой глубине мелькнуло искреннее удивление.

Теперь я позволяю сестре взять меня за руку и провести пальцами по рисунку, как по настоящему компасу. Именно ее прикосновение пробудило его в первый раз. Но ничего не происходит.

— Его нет, — говорю я.

И это радует, потому что если бы я начала проецировать саркастического призрака всякий раз, когда кто-то меня касается, то пришлось бы уйти жить в лес, чтобы не попадаться никому на глаза.

— Ладно. — Исольда отпускает мою руку. — Ну, раз уж никто из нас не получил смертельных ранений, то в целом… вышло круто.

— Да уж, — фыркаю я, скрещивая руки и теребя манжету. — Главное, не раскисать и не надеяться, что теперь все наши проблемы будут решать волшебные фейри. И если честно, это был худший день рождения в мире.

Моя сестра мягко смеется, я немного расслабляюсь. Сегодня наперекосяк пошло всё что могло, но мы все равно уходим вместе, целые и невредимые. Где-то позади еще слышен праздничный гомон Ревелнокса, но он затихает, когда мы быстро удаляемся по пустым темным улицам, которые никто не удосужился хоть немного украсить. Исольда рассматривает маленькую фляжку — видимо, вытащенную из чужого кармана. Откручивает крышку, принюхивается, пожимает плечами и — не успеваю я остановить ее — подносит к губам и щедро отхлебывает.

Ко мне возвращаются чувства, и даже странный запах города приносит спокойствие. Я в порядке. Все хорошо.

Исольда с вопросительным взглядом протягивает мне уже порядком опустевшую флягу.

Я сперва отшатываюсь. Однако сейчас не та ситуация, чтобы цепляться за свои моральные принципы.

На вечеринке напитки были шипучими, розовыми и нежными — а это пойло жидким серебром обжигает горло. Я старательно откашливаюсь в попытках отделаться от ощущений и передаю обратно пустую флягу.

— Что нам теперь делать? — Кажется, это звучит как обвинение. Не уверена. Вряд ли подменыши должны испытывать столько же человеческих эмоций, как я. Не встречала никого, кто бы так же долго прожил среди людей, хотя я точно знаю, что такие есть.

— Исольда. — Я хватаю ее за руку. — Что сегодня произошло? Почему ты действовала не по плану?

Исольда вытирает рукой вспотевший лоб над маской. Она на меня не смотрит, но ее губы угрюмо сжимаются.

— А сама? Кто они, эти двое? Откуда они узнали, что…

— Тсс!

Я шикаю на нее, потому что мимо, визжа от смеха, проносятся трое прохожих в дешевых расписных масках черепах. Когда они проходят рядом, я смотрю на свои ботинки и прячусь в тень, чтобы отблеск глаз меня не выдал. Чтобы больше никто не понял, что я подменыш.

Я так устала.

Когда кажется, что опасность миновала, я подвигаюсь к Исольде поближе.

— Я в него врезалась на празднике. И просто… просто проболталась.

Черт. Надо было соврать. Могла бы сказать, что он все понял по моим глазам, — да что угодно, лишь бы не выглядеть такой дурой. Но на лице Исольды уже проступает удивление и что-то еще, похожее на гнев, но не совсем. Она открывает рот…

— Он не показался мне подозрительным, — вру я, не давая ей сказать. — А потом появилась эта девушка, утащила его куда-то, и… ну, тогда я уже подумала, что это подозрительно, да.

Маска сползает с лица Исольды. Она резко натягивает ее и вперивает в меня темный спокойный взгляд.

— Ты же в курсе, что нам надо убраться из города, — наконец говорит Исольда очень жестко и тихо. — Завтра утром. Сразу же. Не позже.

Она права. Если учесть Лейру Уайлдфол, ту девушку, пускающую лучи, и стражу, то придется какое-то время соблюдать осторожность. И даже когда мы покинем город — неизвестно, последуют ли они за нами туда, где мы окажемся.

— Знаю, — отвечаю я. — Надеюсь, ты не собираешься теперь все время привлекать меня к взлому замков? Вряд ли наши родители… — я замолкаю, заметив, как вздрогнула Исольда.

Не к такой жизни они нас готовили, но мы все равно пришли к ней. Причем легко. Будто она изначально была нам предназначена.

Исольда выглядит обиженной:

— Конечно нет. Я просто… была уверена, что там внутри что-то значительное.

Есть определенная вероятность, что после того, как фейри похитили мою сестру, у нее осталось некое магическое мировосприятие. Не такое, как моя способность к волшебству, скорее похожая на сверхъестественное везение, умение владеть иллюзиями. Ее пальцы легче осеннего ветерка. Люди стараются избегать ее, и я не знаю — потому ли, что рядом с ней всегда ее странный двойник-подменыш, или же оттого, что в ней самой есть что-то потустороннее.

Но мы это не обсуждаем.

Я велю себе сделать еще один глубокий вдох. Не хочу ссориться с сестрой.

Наконец мы выходим за пределы Рыночной площади, на пешеходную дорожку вдоль реки, запруженной темными баржами, которые с утра повезут грузы из города и в город, пока мир возвращается к повседневной рутине. Мы почти дома.

Я сжимаю кулаки и пытаюсь не обращать внимания на легкое покалывание в ладонях, отдающееся где-то в подсознании.

По широкой тропе на окраине города, вдоль реки, почти никто не ходит. Нам светит только луна, омывающая серебром воды и неровные силуэты распадающихся руин за городской чертой. Аурмор стоит на костях более древней цивилизации, и здесь не принято с уважением относиться к той катастрофе, которая уничтожила первоначальное поселение много веков назад. Я выжимаю из себя улыбку и пытаюсь шутить:

— На следующий наш день рождения я хочу только один подарок: чтобы нам ничего не угрожало.

Наш день рождения. Я заставляю себя произнести это вслух, утвердить факт. Это моя жизнь не меньше, чем ее, а обстоятельства моего рождения не означают, что мы не вполне сестры. Сомнения мечутся на темных задворках моего сознания, нашептывая, что я просто себя обманываю. Но я отворачиваюсь, прогоняю их голоса. В точности как учила Мами.

Волосы Исольды сияют в лунном свете, вычерчивают линию плеч, и она одаривает меня ясной, чистой улыбкой:

— Не могу обещать.

Наш дом ждет нас в уединенном месте на берегу реки, за мостом, отделяющим Аурмор от прилежащих деревень. На берегах можно найти и другие волшебные вагончики, и обычные, запряженные лошадьми, но Судьба (разумеется, на мой предвзятый взгляд) — самая красивая из всех.

Эта внушительная деревянная конструкция является нашим домом вот уже три года, и у меня каждый раз теплеет на сердце, когда я вижу ее веселенькие расписные бока — изумрудно-зеленые с мятными узорами — даже в синеве ночной тьмы. Ее размер — приблизительно два на четыре метра, колеса резные, деревянные, а крыша круглая, с маленькой медной трубой. На боковых стенках вагончика расположены круглые окошечки, а на передней — прямоугольное окно, обычно занавешенное изнутри: через него удобно смотреть на дорогу и при этом не страдать от разнообразных проявлений стихий в непогоду. К двери с маленьким крыльцом ведут две складные ступеньки: именно это крылечко прошлый владелец использовал в качестве трибуны.

На полированных стенках Судьбы пляшут отблески костра из другого лагеря; вокруг огня еще полно людей в масках, всех возрастов и сословий; они разговаривают, смеются, и эхо их голосов гудит в далеких горах.

— Как думаешь, успеем съесть по пирожному перед дорогой?

Я прислоняюсь к гладкому дереву и жду, пока Исольда взломает замок. Конечно, за три года мы уж могли бы купить новый — или хотя бы сделать ключ. Мы все время обещаем себе этим заняться, когда руки дойдут.

Руки не дойдут, похоже, никогда.

Наконец ее напряженная гримаса превращается в улыбку:

— По пирожному — это обязательно.

Вот что у нас общего, так это чудовищная любовь к сладкому.

Замок щелкает, и дверь распахивается, словно вагончик любезно приветствует нас.

Я тянусь к ближайшему светильнику, кручу колесико, зажигаю крошечное пламя на фитильке. Я бы давно сошла с ума от клаустрофобии, если бы не обилие света, проникающего в светлое время суток через окна. У нас яблоку негде упасть. У стены приткнулась двухъярусная койка, частично закрытая книжными полками. С одной стороны — крохотная дровяная печурка и жалкое подобие кухоньки, с другой — тяжелый деревянный сундук, где мы храним свои пожитки, он же служит скамейкой.

Дом.

Я вздыхаю, судорожно пытаясь развязать ленточки на маске. Исольда потягивается, стряхивая с себя старательно созданную личину, словно колючее пальто. Она скидывает ботинки, срывает маску и опускается на пол возле скамейки, скрестив ноги. Я ловлю ее взгляд: она смотрит на мою руку, так что я прячу кисть в складках юбки, чтоб не глазела. Но она больше не поднимает эту тему. Она знает, что, пока я не готова, разговаривать со мной бесполезно. А я не… Я не могу…

Так, сосредоточиться. Все по порядку.

Как же приятно снять маску. Я почти привыкла к зуду под ней, но внезапное прикосновение свежего воздуха к верхней половине лица приносит настоящее облегчение. Надеюсь, высыпаний не будет. Бросаю дешевую уродливую поделку в угол, к маске Исольды.

Унылую обстановку вдруг нарушает огорченное мяуканье, затем слышится шорох шагов.

Кота у нас, разумеется, нет.

Однажды холодной ночью, через несколько месяцев после появления у нас этого вагончика, я нашла маленького раненого котенка цвета туманной полуночи. Мы взялись его выхаживать, а позже обнаружили, что на самом деле он никакой не котенок. И никогда им не был.

— Бирч, не начинай, — возмущаюсь я. — Мы все уберем.

Я быстро берусь за дело. Встаю на цыпочки, чтобы достать старые выщербленные жестяные тарелки. Для экономии пространства полки упираются в самый потолок, и я подозреваю, что Бирч нарочно поставил тарелки повыше — ради собственной забавы.

Домовой появился у нас под видом котенка, но большую часть времени он невидим. Мы впустили его в дом, но убедить его уйти оказалось задачей неподъемной, несмотря на наши объяснения, что Судьба — это не совсем дом.

Можно было прогнать его с помощью чар или соли, но родители нас не так воспитали. Пусть домовые и прочие волшебные сущности не так могущественны, как сами фейри, шутить с ними все равно не стоит; кроме того, многие из них уже достаточно давно живут в Царстве Смертных, чтобы считать его своим домом. Так что мы всегда оставляем у печурки какие-то остатки еды, а домовой за это помогает нам мыть посуду и регулярно ругается, если мы не кладем вещи на место. Он очень любит мою выпечку, особенно если там есть лимон. Что ж, пора выгрести из кармана оставшиеся крошки; при этом мне удается откопать два почти целых пирожных, чудом сохранившихся, пока мы бегали, и еще один кусочек, поменьше — его я кладу у печки. Конечно, это совсем не те сложные домашние торты, которые мы с Папой пекли на дни рождения, но мне все равно нравится мой привычный ритуал. Я всегда любила и процесс выпечки, и конечный результат, выкраивала момент для тоненького ломтика радости и делила эту радость с кем-нибудь, пусть даже совсем ненадолго. Каждую порцию я посыпаю корицей и поливаю капелькой меда, что не особо скрывает нанесенные пирожным повреждения.

Исольда сидит и сосредоточенно раскладывает ночную добычу на беспорядочные кучки, сортируя предметы по назначению, материалу или еще какому-то непонятному признаку. Я смотрю на нее, и меня захлестывает волна чувств. Она обо мне заботилась, она шла со мной на любую битву с самого детства. Я просто хочу отплатить ей тем же.

— Идем, — мягко говорю я. — Посидим на улице. Как в старые добрые времена.

Когда я говорила, что Судьба — вагончик скромный, я не шутила. Можно свесить ноги с крыльца и, привалившись к стенке, задрав голову, смотреть в чернильно-синее небо.

Здесь прохладно — нет ни костра, ни плотной скученности человеческих тел, и душная влажность последних дней лета немного спадает. Со стороны деревни веет ветерок, смывая с нас городские запахи. Мы жуем пирожные, и нам подмигивают далекие бриллиантовые звезды. Выпечка даже вкуснее, чем была до того, как помялась, — нежная, сладкая, чуть пряная.

Но это все равно не тот дом — не настоящий дом.

— Слушай, Силс…

Мне не нравится взгляд Исольды — почти черный, как намоченная дождем земля. Она откладывает вилку.

— Все в порядке?

Я и не заметила, что она за мной наблюдает. Кажется, моя маскировка сползла, обнажив трещины, сквозь которые просачиваются все слабости, когда я думаю о доме и обо всем, что мы потеряли. Я снова трогаю флакончик на кожаном шнуре и вытаскиваю его из-под воротника.

Делаю глубокий вдох, стараюсь, чтобы голос не дрогнул. Мне даже удается насмешливо-строгий взгляд.

— Нельзя сокращать уже сокращенную форму имени. Бессовестная.

Она расплывается в коварной улыбке.

— Но тебе же нравится. — Веселье сразу же сходит с ее лица, но глаз она не отводит. — Правда, что случилось? Я же вижу, что дело не только в сегодняшнем бардаке, так что не пытайся отмазаться.

Я скучаю по дому. Это не выразить словами. Я молча смотрю ей в глаза, взгляд которых нежнее, чем любых других во всем мире. Слова не нужны — моя сестра смотрит на меня и знает, о чем я думаю.

Да, я скучаю по дому. Скучаю так, как будто у меня живьем вырвали кусок сердца. Мы покидаем этот город, приютивший нас на большую часть весны и лето, но вернуться домой все еще не можем. Мне так не хватает знакомого размеренного ритма жизни с родителями. И еще я знаю, что они не будут — не смогут — скучать по мне так же.

Я сжимаю флакон так сильно, что пальцы белеют. Это из-за меня мы брошены на произвол судьбы. Из-за моей бесконтрольной, разрушительной, опасной магии, сделавшей меня преступницей еще до того, как Исольда впервые взглянула на отмычки.

Каждый день я отчаянно тоскую по дому. А в такие дни, как сегодняшний, — особенно.

Я почти непроизвольно приваливаюсь к плечу Исольды. Она покровительственно склоняет ко мне голову, кончики ее темных волос щекочут мне нос.

— Хочешь, расскажу тебе историю, как Мами и Папа тебя удочерили?

Еще одна традиция — каждый день рождения рассказывать об этом. В ее голосе слышится улыбка. Настоящая или вымученная?

— Ты все равно не свидетель тех событий. — Я разжевываю еще кусок пирожного. — В смысле, ну что ты можешь помнить? Тебе был от силы месяц.

— Откуда тебе знать?

— И сколько же тебе было?

— Столько, что уже и не вспомнить.

Я прыскаю.

— Ладно, рассказывай.

Пока она жует, повисает пауза.

— Так вот, — начинает она с набитым ртом, — если честно, то я, конечно, не помню. Но, как мне рассказывали, уже с самого начала, еще в младенчестве, было ясно, что ты подменыш. Мами, в конце концов, насмотрелась на младенцев. И не вздумай сказать, что у новорожденных еще не сформирована личность, потому что если так, то одной из нас здесь бы не было.

Я десятки раз помогала нашей матери, городской повитухе, принимать роды, пока люди не узнали, что я подменыш, и зареклись подпускать меня к детям ближе, чем на пушечный выстрел. До этого момента я уже успела стать в некотором роде экспертом.

— Даже не собиралась, — встреваю я.

Исольда хмыкает:

— Ну разумеется. — Она откладывает вилку и руками сует в рот пирожное. — Мами беспокоилась, что станет с ее второй дочерью, и потому решила самостоятельно меня найти. На поиски она отправилась ночью — зная, что иначе Папа постарается ее остановить. Она три дня шла по лесу, примотав тебя к своей груди.

Чертоги фейри вплетены в наш мир, они лежат слоями полотна, на которых гобеленовыми нитями переплетаются жизни. В определенных точках эти нити прошивают несколько миров сразу. Некоторые полотна изъедены дырами, позволяющими легко проскальзывать между мирами. Мами отправилась в лес, расположенный вдоль южной границы нашего города. В целом — довольно безопасный, если не сходить с тропы. Поговаривали, что в чаще леса можно было внезапно провалиться из мира человеческого в мир фейри, даже не заметив этого, пока не станет слишком поздно.

Каждый год мама рассказывала нам эту историю.

И каждый год она отказывалась признаваться, что именно увидела в том лесу.

— И три ночи, — добавляю я.

— Я как раз собиралась об этом упомянуть. Может, сама будешь рассказывать?

Я лениво болтаю ногами в воздухе. Ветерок доносит со стоянки запах горящего костра и отзвуки смеха. Я вроде бы успокаиваюсь.

— Нет, давай лучше ты.

— Она, наверное, шла с таким видом — ну, ты знаешь, какое лицо она умеет делать. — Лицо Исольды вытягивается в почти утрированной маминой гримасе «Ты сама отлично знаешь, что натворила».

Я смеюсь:

— Знаю, я же попадалась из-за твоих шалостей.

Исольда игнорирует мою ремарку.

— Значит, оказалось, что это одинаково действует и на пятилеток, и на двор фейри.

Улыбка медленно сползает с моего лица.

Технически, мир фейри делится на две части: одной правит Благой Двор, в этом мире царят радость, порядок и галантность, вечное лето и зелень дубрав; другая же подчинена Неблагому Двору, погрязшему в хаосе и борьбе за власть. Они — не добро и не зло, потому что все фейри сосредоточены в первую очередь на себе самих. Но те смертные, которым удалось выжить при Благом Дворе, хотя бы потом слагают о нем песни и стихи.

Как наша мама. Она никогда не говорила, куда именно попала, но похоже, что именно в Благой Двор. В конце концов, она не просто оттуда вернулась — она вернулась именно с тем, за чем туда пришла.

— Она проявила такую поразительную настойчивость, что это растрогало фейри, так что они пошли на небольшую уступку и предложили ей… — Исольда дошла до самой главной части рассказа. — …«Выбирай одного ребенка. Один — твой, один — от фейри. Ты уйдешь отсюда с тем, которого выберешь сама. Так что будь внимательна».

Я закрываю глаза, воображаю происходящее. Мами стоит перед толпой фейри, ее глаза горят праведным гневом, а они ждут ее решения.

И наша мама, ни секунды не колеблясь, достала нас обеих из сплетенных фейри колыбелек и нежно прижала к себе своих новорожденных дочерей.

— А потом она спокойно и тихо сказала: «Я пришла забрать у вас свою дочь. Но я не соглашалась отдать вам ту, которую удочерила». Отличное пирожное, Сили.

Исольда делает паузу, чтобы откусить еще кусочек. Я слегка ее бодаю.

— Да, да. Рассказывай дальше!

— Не командуй, — ворчит она, но продолжает: — Она не смотрела в их сияющие глаза, не ждала позволения. Она просто развернулась и пошла прочь, понимая, что лучше не оборачиваться. И принесла нас домой.

Я улыбаюсь.

— А Папа уже места себе не находил. Он настолько обрадовался, что она вернулась, что чуть не задушил нас всех в объятиях. — Голос Исольды смягчается. — Потом он подхватил тебя на руки, прижал к себе. Они осмотрели нас обеих и решили, что мы — идеал.

Я представила нас в младенчестве. Представила, что я — идеал. Нас двоих — со складочками, с пухлыми щечками, с папиными темными вихрами, на руках у родителей, рядом, вместе, в своем родном месте.

— Папа до этого момента не осознавал — потому что нехватка сна его измучила, — но, взяв тебя на руки, он понял, что нашей семье чего-то не хватало. И именно ты закрыла эту брешь.

У меня в горле собирается комок, мешает дышать, никак не проглатывается. В уголках глаз скапливаются слезы. Я разворачиваюсь и заглядываю сестре прямо в глаза.

— С днем рождения, Исольда.

Она смотрит на меня и отвечает:

— С днем рождения, Сили.

По моему лицу бежит слезинка. Я смущенно стираю ее.

— Прости, я…

Я просто так сильно по ним скучаю.

Слова снова застревают в горле.

— Знаю, — шепчет Исольда и обнимает меня. — Я тоже.

У меня ручьем выплескиваются слезы и течет из носа. Я всхлипываю.

— О! — Ее лицо расплывается в дурацкой ухмылке, как будто она придумала, чем высушить этот водопад — не знаю, образно или буквально. — На, вытри.

Она вытаскивает из кармана шелковый платочек, которого я у нее прежде не видела.

— Когда я его стащила, он точно был чистый.

Смеясь сквозь слезы, я принимаю платок и вытираю лицо.

— Исольда?

Она только что запихнула в рот последний кусок пирожного, отставила тарелку и теперь слизывает мед с пальцев.

— М-м-м?

— Думаешь, у нас получится? Начать все сначала… семьей.

Исольда мгновенно преображается — сама собранность, решительность, строгость статуи, взгляд куда-то мимо меня.

— Да, — тихо говорит она и на этот раз не смотрит мне в глаза, потом тянет ко мне руку. — Дай посмотреть.

Я показываю ей ладонь. Стрелка компаса колышется в такт движению кисти. Исольда пробегает пальцами по рисунку, хмурит брови.

— Мы же все его трогали, — бормочет она. — Почему именно тебе досталось?

Я постукиваю ногой по ступеньке и молчу. Я знаю, что через мгновение до нее дойдет, чем я отличаюсь от остальных присутствовавших.

— Ах да. — Пауза. — С тобой точно все нормально?

— Да, — вру я. Мне не больно, мне просто очень неприятно, что во мне поселилось нечто постороннее. Я трясу головой, не доверяя словам, которые вот-вот сорвутся с моих губ. — Нет. То есть нет, мне не больно. Да, я в порядке. Все нормально. Мне не больно. Э… это волшебный компас, Исольда, — заикаюсь я. — Может, его притянула моя магия, но я не хотела. Я бы ни за что, ты же знаешь.

— Сили, — она почти смеется, — мы же пришли что-нибудь оттуда взять.

Я понимаю, что ною как ребенок, но это не нарочно. Не у нее же под кожей ползает магия. Я не просила.

— Я хотела положить его на место.

— Ты слышала, что сказал тот человек, та… сущность? Хранилище Смертных. Сокровища. А вдруг это оно, Сили? Вдруг это наш долгожданный шанс? Думаешь, я поверю, что ты хотела вернуть его на место?

— Да, потому что я знала, что ты начнешь вот это все.

— Вот это все? — повторяет она и как бы даже злится, но на самом деле нет, потому что она Исольда, и ей гораздо интереснее разобрать по ниточкам все мои аргументы, чем просто обидеться. Она отпускает мою руку, и я прислоняюсь к стенке вагончика. Она вдруг приподнимает брови и улыбается уголком рта.

О нет.

Я знаю этот взгляд. Я видела его сто раз — обычно сразу за ним следует очередная блестящая идея, которая всегда ввергает нас в неприятности: например, такой идеей было перебраться через мост на Гилт Роу. Или вот: в ночь побега из дома мы не просто исчезли — мы позаимствовали вагончик и поехали по проселочной дороге.

Я закатываю глаза.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Вечно как начнешь придумывать…

Она теребит прядь волос, будто ей некуда девать руки.

— Стрелка указывает на север?

Я впиваюсь ногтями в свою ладонь.

— На запад, — выдыхаю я. — Там на карте были отмечены Западные горы. Наверное, до этого Лейра и сама додумалась.

И тут, подобно стрелке, влекущей меня к западу, мое воображение, которое я изо всех сил старалась сдерживать, внезапно устремляется вперед, заполняя все образами несметных богатств, не идущих ни в какое сравнение с той жалкой мелочью, которую мы по-тихому подворовываем.

Снова встречаясь взглядом с Исольдой, я понимаю, что она думает ровно о том же. Мне так хочется услышать от нее, что нас, возможно, ждет проклятие и что безопаснее будет не выяснять, что мы получим в конце пути.

Но она такого не скажет — а значит, скажу я.

— Н-нет… — я запинаюсь, отступаю, борюсь с тем, чего я на самом деле хочу. — Ты же сама слышала, Сол. То, что там хранится, заперто не просто так. Мы понятия не имеем, что еще…

— Сили. — Ее лицо на секунду становится озабоченным. Она берет мою руку, разворачивает ее ладонью вверх. Очень мягко. Ласково. — Ты что, не поняла? Хранилище Смертных может стать билетом домой. Ты будешь так богата, что купишь Мами и Папе большой красивый дом в таком месте, где нас никто не знает. Ты будешь так богата, что сможешь сама откупиться от любой проблемы. И все закончится.

Ее слова искрятся мечтой. Искушают. Я только этого и хочу: купить себе выход из нынешней жизни, воссоединиться с семьей, не боясь того, что последствия моих действий падут на головы любимых людей, продолжить с того момента, где мы прервались.

Я предпринимаю последнюю жалкую попытку.

— Мы не знаем… — шепчу я.

— Может, стоит рискнуть? — Исольда сжимает мою руку. — Сили, мы должны или пойти туда, куда ведет эта штука, или найти способ избавиться от нее. Я, может, и не чародей, но в целом даже не представляю, куда обращаться за помощью в избавлении от волшебных татуировок, въевшихся в кожу. И кем бы ни были те люди, они наверняка хотели себе эту вещь. И наверняка ищут нас.

— Ох.

Я и сама знаю, но, когда она произнесла это прямым текстом, меня будто ударили.

— Мы должны попытаться.

Я хмурюсь. Мы ничего никому не должны, разве что выжить. То, где мы сейчас, — это не дом. Даже приблизительно. Но это максимально похоже на него в сложившихся обстоятельствах. Я всегда старалась жить в знакомой и понятной среде, цепляясь за нее, как за спасательный плот во время шторма. Может, часть меня (та часть, которую я стараюсь держать взаперти) все еще считает, что мое место — в бесконечном неизменном летнем мире фейри.

Исольда заставляет меня отпустить флакон на шее. Ничем теперь не прикрытые, в нем мерцают нежно-голубым светом крохотные незабудки. Сестра прикасается к флакону, приподнимает его, сосредоточенно морщит лоб, наверняка вспоминая первый — и последний — раз, когда я воспользовалась своей магией.

Последний раз, когда мы видели своих родителей.

У меня не было другого выбора, кроме как уйти, и Исольда, разумеется, уходила вместе со мной. Лишь так я могла уберечь родителей от боли, которая пришла в нашу семью только из-за их любви ко мне. Мы также знали, что, если исчезнем, они ни перед чем не остановятся, лишь бы отыскать нас. И наша мама будет упорствовать в том, что их задача — быть с нами, чего бы это ни стоило.

Так что я дождалась глубокой ночи и призвала свою магию, чтобы украсть у них память о дочерях — все те эмоциональные ниточки, которые связывали нас, — и вынуть эту память из их спящих сердец. Она клубилась прямо передо мной голубоватым туманом, я схватила один из маминых флаконов, которых было не счесть по всему дому, и запечатала ее внутри.

Меня тогда одолела такая головная боль, что потемнело в глазах. Я то теряла сознание, то приходила в себя, а Исольда продолжала тащить меня к нашему транспортному средству. Я ничего не помню — только как проснулась следующим утром с такой слабостью, что едва держалась на ногах. Я украла воспоминания родителей и спрятала их в бутылочке для надежности. Не знаю, вернутся ли они к Мами и Папе, если вылетят оттуда, или же попросту исчезнут. Туман во флаконе, который я все еще сжимала в кулаке, принял форму маленьких незабудок.

У магии жестокое чувство юмора.

По моей спине пробегает холодок.

Исольда прикасается кончиком своего мизинца к моему — скрепляет обещание. Я не сопротивляюсь, несмотря на то, что подушечки моих пальцев неприятно леденеют.

— Ладно, — огрызаюсь я, пока еще могу сдерживаться. — С утра выдвигаемся на запад.

Возможно, это иллюзия, но магия под кожей будто бы удовлетворенно вибрирует. Я покрепче сжимаю кулак, чтобы ногти впечатались в серебристые линии, словно это может остановить их ток по венам.

Исольда взволнованно подпрыгивает и спешит готовиться к поездке, а я еще долго наблюдаю за размытым золотым абрисом горящих вдалеке костров. Знаю, что нужно шевелиться, но придавило тяжелыми мыслями. Вожу пальцами по рисунку-компасу бессмысленными, бесконечными кругами.

Смотрю на остатки лагеря на берегу — там люди тушат костер, собирают разбросанное барахло и ползут по домам поспать хоть пару часов перед началом нового дня. Под конец вечеринки фейри обычно настолько устают или напиваются, что им становится лень принимать человеческий облик, и они перемещаются по улицам в виде бледных прыгучих сгустков света.

Говорят, что границы между мирами размывались не только в Ревелнокс. Фейри жили среди людей, заключали с ними сделки, влюблялись в них. Они впускали людей в свои чертоги — как равных, как творцов, как друзей. Но это было в давние времена; теперь же между смертными и фейри пролегла глубокая, полная недоверия трещина. Фейри стараются бывать в нашем мире как можно реже, а смертные видят края Благого и Неблагого Двора только через порталы, которые открывают сами фейри.

И так даже лучше.

Только не для тех из нас, кто живет между этими мирами, но не принадлежит ни одному из них.

Наконец я заставляю себя взяться за дело. Нужно немного поспать и сразу же отправляться в путь, так что следует подготовить Судьбу к поездке.

Узкое пространство между примятой травой и днищем вагончика как будто обнимает меня, когда я проползаю между колесами в ночной тиши. Ни зги не видно, потому что костры уже потушены, а темноту освещает только луна.

К счастью, я делала это столько раз, что могу повторить вслепую. Руки двигаются автоматически, открывая ящик за задней осью Судьбы. Крышка мягко откидывается на смазанных маслом петлях, я откатываюсь влево. Сколько раз возня с этим ящиком заканчивалась синяками под глазами и кровавой пеной на губах, но заправка — это та работа, которую Исольда за меня сделать не может.

Я глубоко вдыхаю, прижимаясь ребрами к земле, и направляю ток магии к кончикам пальцев.

Я не очень понимаю, как тут все устроено, каким образом механизм хранит собранную магию, но мне не особо и важно. Главное — не забывать примерно раз в неделю заправлять ящик магией, в зависимости от длительности пути и скорости, и тогда вагончик едет. Каждый смертный чародей может единовременно призвать лишь определенное количество магии, но я достигла этого предела всего раз, в ночь нашего побега из дома. Мне кажется, что достигла. Возможно, я бы смогла и больше, если бы не вырубилась от боли.

Чтобы дозаправить Судьбу, много не нужно, ведь мы очень долго стояли на месте. По-моему, за последние полгода вагончик если и двигался, то только если ему становилось скучно и он выползал на более солнечный пятачок либо немного разворачивался под таким углом, чтобы лучше было видно, как красиво он окрашен. Единственный недостаток волшебного вагончика в том, что магия некоторым образом наделяет его личностью, от чего он становится очаровательно непредсказуемым.

После всех сегодняшних событий мне бы хотелось освободиться от обязанностей магического заправщика, но мало ли что. Однако, когда я убираю пальцы с холодного металла и закрываю крышку, то почти чувствую себя отдохнувшей.

Нет. Нет, нельзя этим наслаждаться. С младых ногтей я делала все возможное, чтобы отстраниться от магии. Я прятала свои способности, чтобы влиться в окружение. Нельзя, чтобы меня сейчас затянуло. Я просто хочу нормальной жизни, я хочу вернуться туда, откуда мы сорвались, бросив все нажитое.

Волшебники — не такая уж и редкость, но моя волшебная часть — это глубокая пещера, исследования которой я всеми силами намерена избежать.

Я перепрыгиваю маленький тайничок с золотом, оставленным Исольдой для бродячих фейри, пружинисто взбегаю по ступенькам, промахиваюсь мимо крыльца и хватаюсь за борт вагончика, чтобы удержаться на ногах.

Что-то холодное покалывает шею. Я оглядываюсь.

Меня овевает прохладный ветерок, пахнущий теплой летней травой, костром и грядущим дождем. Вонь людей и алкоголя, смешанная с усиленным магией ароматом цветов, осталась далеко за рекой, там, где еще светятся огни праздника. Я знаю, что Рейз и Олани будут нас искать, но поскольку они ничего не знают о Судьбе, берег реки — последнее место, куда они направятся. На несколько часов мы в безопасности.

Я глубоко вдыхаю, захожу внутрь и запираю дверь.

Во сне Исольда кажется совсем ребенком; она лежит на верхней койке в беспорядочном гнезде из одеял, в которых запутываются ее руки и ноги, когда она ворочается во сне. Она не погасила светильник, и он заливает комнату мягким янтарным светом; но что уж ей теперь скажешь. К тому же у Исольды дар засыпать в любое время и в любом месте. Какой-то… магический.

Так же отрешенно, как и каждый вечер, я расплетаю косу, стягиваю через голову платье и бросаю его вместе с фартуком на изножье кровати. Потом устраиваюсь на своей аккуратно заправленной койке и прислоняюсь спиной к стене.

У противоположной стенки, на печке, рядом с пустой тарелкой спит Бирч, вытянувшись всем своим кошачьим тельцем. Он такой маленький, такой милый, и я почти забываю, что он не кот, особенно если посмотреть на обращенные ко мне серебристо-розовые подушечки лап, которые так и хочется потискать.

Наконец я опускаюсь на подушку и плотно заворачиваюсь в одеяло. Я только сейчас осознала, насколько замерзла — просто заледенела. Воздух теплый и неподвижный, но холод будто бы идет изнутри.

Я знаю, что устала, но почему-то бодра как никогда. Слишком много случилось сегодня, слишком много случится завтра, и я не могу поверить, что согласилась на эту безрассудную, маловероятную затею.

Но если я таким образом вернусь домой…

Я снова непроизвольно соединяю руки и вслепую вожу пальцами по рисунку. Повторяющиеся движения успокаивают, занимая мое внимание и замедляя лихорадочное сердцебиение. Я так медленно и мягко погружаюсь в сон, что сама не замечаю, как полностью проваливаюсь в черноту. Вокруг темно, тепло, тесно, одеяла туго укутывают меня.

Нужен был подменыш, не так ли?

Знакомый голос пронзил болью в позвоночнике. Сердце замирает, я пытаюсь открыть глаза, но что-то как будто давит мне на грудь, удерживая во сне.

Тихо, тихо, расслабься. Не обращай на меня внимания. Я просто сопровождающий.

Я знаю этот голос. Я слышала его сегодня, в той комнате, в поместье — то отстраненный и скучающий, то полный отчаяния. И как только компас превратился из металлического предмета в нечто волшебное, ощущение чьего-то присутствия стало голосом, который я не столько слышу, сколько чувствую его вибрацию в глубине моего сознания. Он так близок, что его не коснуться, и холоден, как зимний ветер.

Где твоя магия? Только не говори, что ты единственный в мире подменыш без магии.

Горло как будто сжимается. Я хочу проснуться, закричать, но не могу шевельнуться. Даже дышать не получается. У меня есть магия, мысленно отвечаю я голосу. Может быть, если его умилостивить, он от меня отстанет. Просто я ее не использую.

На меня веет холодной снисходительностью.

Но наверняка пользовалась раньше. Давай-ка покажи.

Я хочу воспротивиться, но уже ускользаю сама от себя, пытаюсь поймать недосягаемые слова, отчаянно скребусь на краю собственного сознания.

Воспоминания окутывают, как тяжелые одеяла, которыми меня накрывают с головой незнакомые руки, и поверх плывет мягкий, леденящий душу голос.

Когда я увидела Судьбу впервые, она была выкрашена в небесно-синий и охру.

Мне снилось это снова и снова, каждый раз как в первый: колеса Судьбы грохочут по пыльной дороге. Я и раньше видела волшебные вагончики, но этот намертво зацепил меня сразу по двум причинам.

Первая — искусное исполнение. Еще до того как я увидела его изнутри, было ясно, что сделан он великолепно.

Второй причиной была огромная золотая надпись на боку, актуальная по сей день: «ПЕРВОСОРТНЫЕ ЦЕЛЕБНЫЕ СНАДОБЬЯ РЕДБРУКА И ЗАЩИТА ОТ ФЕЙРИ».

Когда вагончик вкатился в наш маленький сонный городок, к нему потянулись люди. Рурава, расположенная между лесом фейри и рекой Харроу, не пользовалась популярностью у путешественников. Изредка здесь появлялись бродячие торговцы или искатели приключений, направляющиеся в более интересные места, но даже самый заурядный визитер становился поводом для волнений и домыслов.

А эта повозка вовсе не была заурядной.

Она миновала фруктовые сады, пасеку, кузницу и остановилась под древним дубом в центре главной площади, совершенно не обращая внимания на текущую вокруг городскую жизнь. Высокая золотистая трава трепетала под ее колесами, а на блестящих боках играло солнце.

— Идем посмотрим, — умоляла Исольда и тащила меня за руку. Нам было по четырнадцать, и мы думали, что знаем все на свете.

Только мы встали сбоку от толпы, чтобы не попасть в давку, как на маленький помост из повозки вышел человек, с такой силой распахнув дверь, будто вышиб ее. Выглядел он примерно ровесником наших родителей, носил русые волосы до плеч и прямой пробор, а выражение глаз не поддавалось осмыслению.

— Добрый день, друзья! Я — Кассиус Редбрук, и я привез вам решение всех ваших проблем! Если, конечно, это не любовные проблемы — тут уж вы как-то сами.

Он разогревал толпу, предваряя любые вопросы. Несколько человек тихо хихикнули. Исольда закатила глаза, как умеют только четырнадцатилетние девчонки.

А потом он начал молниеносно продавать разную шарлатанскую чушь — от выпадения волос, для удаления волос, от кашля, от головной боли…

— Все что пожелаете!

Он ослеплял толпу белоснежной улыбкой, раздавал бесплатные образцы и обещания, а потом перешел к тому, что принесло ему особую славу: средствам защиты и оберегам от фейри.

Какая ерунда. Коварство фейри — просто часть реальности. Любой здравомыслящий человек понимает это и сам старается спокойно сосуществовать с фейри, подкупая их то молоком, то блестящими безделушками.

Однако здравомыслие — редкость.

У всех есть знакомый знакомых, которому не повезло повстречаться с фейри и наутро оказаться в своей постели мертвым… в лучшем случае.

У кого-то под кожей прорастали цветы, обвивая лианами мышцы, делая каждое движение страшно болезненным, и человек умирал от удушья, когда листва заполняла его легкие. Кто-то терял чувство вкуса, память, лучшие свои умения. Рассказывали о тех, кто начинал плакать кристаллической солью, отчего их лица и невидящие глаза покрывались тысячами мелких царапин. Я даже слышала о людях, которые начинали так мерзнуть, что никакие слои одежды их не спасали и они сжигали себя заживо, лишь бы согреться.

Большинство этих историй были, конечно, враньем — но зачем рисковать?

Так называемые средства Редбрука для защиты от фейри были еще большей ерундой, чем прочие снадобья: специальные соли против домовых, зелья, которые нужно пить, чтобы пройти ночью по лесу невредимым, порошок, который надо бросать в приближающихся фейри. Дальше — больше.

Сразу надо было уходить.

Исольда сжала мою руку в немом вопросе: ты в порядке?

Я скрестила руки на груди и уставилась прямо перед собой. Мне не хотелось знать, что́ у нее в голове.

Редбрук явил толпе маленький железный браслет с подвесками, который якобы должен защитить младенца от вороватых рук фейри. Потом — порошок для разведения в воде и определения, не подменыш ли твой ребенок. И, наконец, самое гадкое:

— Дамы и господа, я представляю вам уникальный эликсир для обращения подменышей! — Это восклицание сопровождалось взмахом плаща и появлением зеленой бутылки будто бы из воздуха. Он поднял ее над головой, и толпа затихла. — Уверен, вы никогда не видели ничего подобного. Для тех родителей, которые уже столкнулись с подменой…

У меня внутри все закипало.

— …это — решение! Один глоток эликсира ежедневно, и ваше человеческое дитя снова станет собой!

— Что в нем?

Я оглянулась в поисках того, кто задал вопрос, а потом поняла, что это была моя реплика.

— Э-э-э… в каком смысле, мисс?

Я что, вышла вперед? Видимо да, потому что люди зашептались и расступились.

— Я спросила, что́ в составе, — повторила я, глядя продавцу в лицо и впервые в жизни надеясь, что блики в моих глазах будут заметны.

— Дело в том, мисс, что я вынужден держать свои рецепты в секрете…

— Это не опасно?

Мужчина сперва вспыхнул, потом побледнел.

— Для подменыша — абсолютно не опасно, — осторожно ответил он.

— Так может, сами отхлебнете? — Что я говорю? Что я творю? Как будто это не я — и в то же время гораздо в большей степени я, чем когда бы то ни было.

Он сжал губы — то ли опасаясь сказать что-то лишнее, то ли побаиваясь собственно продаваемого эликсира.

— Там яд, не правда ли? — спросила я. — Подменыши — такие же дети, если вы вдруг не знали. Мы…

Моя тайна была всем известна уже года четыре, и я видела, к чему это привело. Гончарная мастерская отца едва держалась на плаву, а Мами не принимала роды уже который месяц. Нас морили голодом, с тихим упорством пытаясь выжить семью, которой хватило глупости полюбить ребенка-подменыша. Я продолжила:

— Мы не выбирали быть такими.

Я чуть не споткнулась — и вдруг поняла, что меня бьет дрожь. То ли от страха, то ли от злости — то ли от того и другого.

Исольда так и застыла, потрясенная, как и все остальные, моей внезапной вспышкой. Я стояла перед помостом, сцепив кулаки, и нападала на продавца. Руки жгло, словно мое волнение выползло изнутри на кожу.

— Вы продаете людям яд, выдавая его за надежду! — выкрикнула я. Мой голос прозвучал громче, чем я ожидала. — А знаете, в чем проблема?

Редбрук был так удивлен, что не ответил. Он открывал и закрывал рот, пока я пыталась докричаться до его зрителей.

— Если вы не можете любить ребенка, который не вписывается в рамки ваших ожиданий, если вы способны причинить ему вред, лишь бы он стал таким, как вам хочется, тогда вообще не стоит становиться родителем!

Я сто раз слышала эти слова от своей мамы.

— Подменышей не исцелить, так что не позволяйте этому шарлатану убедить вас в обратном! Мы имеем право жить такими, какие есть!

Кто-то крепко схватил меня за руку. Я обернулась и увидела, что Редбрук уже спрыгнул с помоста и стоит рядом, намертво вцепившись в меня.

— Ну все, хватит, — тихо прорычал он. Потом обернулся к толпе. — Я бы сказал, что это заблудшее существо только подтверждает мои слова. Подменышам не место в нашем мире, и эликсир — гарантированное решение проблемы!

Я свирепо извивалась, пытаясь вырваться, но я была маленькой и хилой, а он — взрослым, и потому держал меня очень крепко.

И люди — те самые люди, которых я знала всю жизнь, которые когда-то считали меня милой и безобидной, — не помешали ему.

Исольда протестующе завопила, проталкиваясь в мою сторону. Но у нее еще не было бандитского опыта драк с людьми крупнее ее. И ножа у нее не было. И она вообще ни с кем никогда не билась, кроме других детей, задиравших меня. Она понятия не имела, что делать дальше.

— Итак… — ласково сказал продавец, обращаясь со мной просто как с реквизитом, — …как насчет бесплатного образца?

Хорошая попытка, но произнести «бесплатный образец» пугающим тоном практически невозможно. Я бы даже рассмеялась, если бы он не махал перед моим носом бутылкой, едкий и пьянящий запах из которой мгновенно вызвал у меня головокружение.

— Нет!

Я брыкалась изо всех сил, а он пытался прижать бутылку к моим губам. Мне удалось лишь оттащить его в сторону, к дубу, подальше от повозки, хотя он старался удержать меня.

— Ну-ка затихни, ты…

Страх и гнев вскипели у меня под кожей, превратившись в странное покалывание. Оно тянуло меня за собой, как смерч, выдувающий все, кроме конечной цели, опустошающий разум. Яростно двинув его локтем в живот, я вырвалась. Мои пылающие руки взметнулись в широком жесте.

И выдали поток огня.

Жар омыл кожу, испугал меня, но не обжег. Пламя с такой силой ударило в дуб, что корни затрещали, а ствол раскололся. Дерево мгновенно вспыхнуло трескучим сверкающим золотом, злым и голодным.

Кто-то пронзительно закричал, но еще громче был резкий треск древесины.

Я прижала руки к груди, пальцы скрючились. Я не хотела так поступать. И никогда раньше не стреляла огнем. Я не хотела причинять боль. Во рту пересохло, и меня снова начала бить дрожь, сводя на нет кратковременный прилив храбрости.

Исольда вдруг выдернула меня из секундной невесомости, схватив и повалив на землю, толкнув всей своей массой. Я тяжело грохнулась в пыль на четвереньки. Что-то хрустнуло, я взвыла от боли. Честная плата за магию.

Дерево застонало, затрещало, а потом горящая ветка больше моего роста вдруг рухнула вниз, точно на то место, где стоял Кассиус Редбрук. Я одна стояла достаточно близко, чтобы услышать короткий вскрик боли, превратившийся в гортанный стон, а потом в тишину.

Все зашумели, засуетились, не обращая внимания на нас с Исольдой: побежали за водой, чтобы потушить огонь, попытались затоптать пламя вокруг дерева и оттащить ветку от Кассиуса.

Поздно. Он был уже мертв.

Подниматься с земли не хотелось. Хотелось только свернуться, сжаться и лежать, пока мои кости не рассыплются в прах. Все эти годы, даже когда люди узнали мою тайну, меня оберегало только одно: я была относительно безобидна.

Теперь никто не посмотрит на меня и мою семью так, как раньше.

Но Исольда почему-то не бросила меня. Она заставила меня встать и потащила сквозь толпу, мимо еще горящего дуба, по пыльной дороге к нашему дому на окраине города. Примыкающая к нему лавка отца была открыта, но по обыкновению пуста.

Потом, пока мама вправляла мне вывихнутое запястье, пришлось рассказать, что произошло. Лица родителей застыли от страха. Мы с Исольдой отправились в постель и, притворившись спящими, подслушивали, как родители тихо рассуждали, что пора собирать вещи и уезжать из нашего единственного дома.

Это моя вина.

Моя, слишком большая для четырнадцатилетнего подростка, вина.

Люди меня никогда особо не любили — даже до того, как узнали, что я подменыш. Если честно, даже странно, что целых десять лет люди не понимали, кто я. Мой взгляд всегда был слишком пристальным, слишком напряженным для ребенка. Я пугающе быстро запоминала новые слова, опережая сестру. Мои руки постоянно двигались — теребили юбку, ловили волосы Исольды, шарили по воздуху в поисках прикосновений. Я плакала, и никто не понимал причины. Я бродила по полям среди цветов выше моего роста.

Но даже несмотря на богатый словарный запас, я до десяти лет не могла разговаривать ни с кем за пределами семьи. Как я ни старалась, слова застревали в горле, словно залитые клеем. Как будто все вокруг владели непонятным мне шифром и ненавидели меня за то, что я не могу его освоить.

А может, меня ненавидели за то, что всегда в глубине души чувствовали, что какая-то часть меня — фейри.

Следующим утром, пока я лежала клубочком в постели, в нашу дверь ломились люди с серьезными лицами. Слов было не разобрать, но интонации говорили сами за себя: отдай нам подменыша. Нужно отвечать за содеянное.

Я слышала, как родители с ними спорили. Мой худощавый отец загораживал проход, чтобы никто не вошел в дом. Я ребенок. Это был несчастный случай. Они не имеют права.

Люди ушли, но мы знали, что они вернутся.

Мы с Исольдой забрались на наше любимое дерево, я несколько часов проплакала у нее на плече, а потом она велела мне взять себя в руки.

— Как мы можем все исправить? — спросила она шепотом, тихим, как ветер в листве.

— Мы — никак, — пролепетала я. — Я все испортила. Тот человек… я…

Это невозможно произнести вслух.

Я убила его.

— Нет! — яростно ответила она и убрала волосы с моего лица, чтобы я посмотрела на нее. — Это несчастный случай. Папа прав. Ты просто защищалась.

Я вытерла нос рукавом.

— Надо было уйти. Лучше бы меня вообще никогда не существовало.

Исольда как будто обиделась.

— Сили, ты же знаешь, что это не так. Я бы сама уже давно убилась, занимаясь какой-то очередной ерундой, если бы не ты.

Мне даже удалось кисло улыбнуться. Сестра улыбнулась в ответ, а потом посерьезнела:

— Ты нужна мне.

Я только покачала головой и отвела взгляд.

— Так нечестно, — прошептала я. — Я не имею права ломать жизнь Мами и Папе. У них должен быть дом и покой. А вот мне как раз стоит уйти.

Внезапно я увидела решение, и меня окутало странное спокойствие.

— Я ухожу, Сол. Сегодня же. Я убегу туда, где меня никто не найдет, а ты с Мами и Папой будешь жить нормально, без подменыша, от которого одни беды. Ничего не говори, я уже все решила.

Она долго молчала. Наверное, поняла, что невозможно убедить меня остаться и позволить родителям разрушить ради меня свою жизнь. Наконец она произнесла:

— Ладно. Но я уйду с тобой. Ты от меня так просто не избавишься, Силс.

— Не называй меня так.

Той ночью я украла воспоминания родителей. Я поместила их в флакончик, и связь между нами лопнула. Наверное, соседи вспомнят, что где-то была какая-то девочка, подменыш, но точно не дочка повитухи и вроде даже не из их общины. Наверное, все — и родители в том числе — решат, что находились под каким-то заклятием, но… это еще в будущем. Борясь с болевым туманом после использования волшебства, мы завели вагончик Редбрука, собрав остатки магии, чтобы взломать его механизм и удрать во тьму.

На следующий день, когда я пришла в себя, мы соскребли роспись со стен вагончика и перекрасили их в зеленый впервые украденной Исольдой краской. И выбросили все пожитки Кассиуса Редбрука в реку. А потом переименовали вагончик, посмеиваясь, что, куда бы мы ни добрались на этой повозке, можно будет сказать, что нас привела туда сама Судьба.

Запястье все еще болит, но глубокая колющая боль теперь превратилась в жжение, рвущее кожу в клочья. И болит уже не только запястье.

Ладонь буквально оледенела до боли, словно промерзла от кожи до тонких косточек.

Это неправильно. Воспоминания не должны так ощущаться. Холод ползает вверх и вниз, зарывается глубже, впиваясь тысячами маленьких зубов в мои мышцы.

Вот теперь хорошо, вот теперь всё на месте. Что, не понравилось?

Кажется, я открываю рот, чтобы закричать, но последний проблеск сознания гаснет, и я проваливаюсь в спасительное ничто.

На этот раз — по-настоящему.

Меня будит вспышка.

Я резко сажусь, не успев толком проснуться, и ругаю себя за то, что провалилась в сон. Меня переполняет энергия, я почти стукаюсь головой о койку Исольды.

Ночное небо дрожит от гулкого раската грома, и я окончательно прихожу в себя. Левая рука прижата к груди, но ледяное покалывание магии ушло. Дождь дробью тарахтит по крыше Судьбы. Все указывало на приближение этой подлой летней грозы — и вот она.

Я поспала всего пару часов, но уже вполне взбодрилась. Невнятно вспоминается то, что было перед сном.

Холод.

Голос.

Что-то душит меня, давит на грудь.

Я потягиваюсь, пытаюсь расправить сведенные шею и плечи. За окном вагончика — непроглядная тьма, как, впрочем, и внутри. До рассвета не меньше часа. Правда, смотреть там особо не на что. Я и так знаю каждый сантиметр дороги.

Из-за печки доносится какая-то возня, будто птица бьется в силках: это в приступе внезапного смущения прячется Бирч.

Я открываю наш импровизированный умывальник и плещу водой в лицо, чтобы освежиться. Провожу пальцами по коже вслед за каплями воды.

Лицо Исольды. Ворованное, подогнанное под меня.

Рановато так рассуждать, ругаю я себя, пробираясь босиком в переднюю часть вагончика. Или поздновато. Не важно.

Во всяком случае, можно зажечь светильник и не беспокоиться, что разбужу Исольду. Моя сестра может лесной пожар проспать.

Отблеск огонька лижет мою вытянутую руку. Она дрожит в такт мерцающим теням.

Под кожей вибрируют серебристые чернила. Ищут. Пытаются течь в восточном направлении.

Я сажусь в водительское кресло, откидываюсь, покачиваюсь. Стрелка компаса на ладони колеблется, потом возвращается в прежнее положение.

Система управления Судьбой больше похожа на корабельную: вращающееся кожаное кресло прикручено к полу перед штурвалом, скорость и направление движения регулируются рычагами и переключателями на передней панели, а сбоку от кресла встроен небольшой столик. Для чего он нужен, мы пока не поняли, потому ставим на него еду.

Управлять Судьбой, мягко говоря, задача непростая, и нам пришлось основательно попотеть, когда мы впервые ее завели. К счастью, вагончик оказался достаточно прочным и выдержал ежедневные столкновения с деревьями, которые попадались на нашем пути.

Теперь я вожу как дышу. Уверенно ставлю ноги на пол. Золотистые бархатные шторы на переднем окне — один из немногих элементов декора, которые мы не стали менять. Я трогаю тяжелую богатую ткань с удовольствием почти таким же сильным, каким было отвращение к человеку, который их здесь повесил.

Молния. Еще один раскат грома.

Приходится немного поманеврировать, но я все же вывожу нас с берега на главную дорогу, объезжая уродливые руины крепости, на месте которой теперь стоит мост. Увидел одни руины — считай, увидел их все, хотя те катастрофы, которые когда-то разрывали мир на части, несколько различались. Здесь, похоже, постаралось наводнение: быстрый поток попросту сломал стены и снес город подчистую.

Надеюсь, нас не ждет ничего страшнее этого предосеннего ливня, который уже превратил дорогу в непролазную грязь. Еще темно, только дождевые капли сверкают на лобовом стекле.

Мы уже в пути. Назад дороги нет.

Вспоминается леденящий душу голос в подсознании: нужен был подменыш, не так ли?

Я уже бывала нужна. О подменышах много чего говорят — и что мы недолюди, и что у нас магических способностей сверх меры, и что мы не чувствуем ни радости, ни горя, ни боли. Люди пытаются подогнать нас под желаемый образ, а иногда впадают в отчаяние от самого факта нашего существования. Но еще говорят, что мы можем исполнить желание, вернуть младенца-подменыша обратно в мир фейри, решить любое алхимическое уравнение или выполнить любую другую абсурдную просьбу, на которые мне много лет приходилось отвечать отказом.

Быть нежеланным — неудобство. Быть нужным — проклятие.

Сестра просыпается через несколько часов после восхода солнца. Вагончик залит серо-розовым светом, а по крыше все еще негромко барабанит дождь. Из кастрюльки на плите доносится аромат свежего кофе, а я сижу с чашкой в водительском кресле, подобрав под себя ноги.

Исольда вопит и дрыгается. Я оглядываюсь. Она мечется и чуть не падает с койки.

— Доброе утро! — радостно здороваюсь я.

Ее волосы торчат во все стороны, на лице смятение.

— Сили! Что… где…? — Она растерянно озирается по сторонам. — Мы едем!

— Нужно было выехать как можно раньше.

Я смотрю на свою ладонь, которую изучала на самых скучных участках пути, и понимаю, что выгляжу несколько безумно.

Исольда моргает.

— Надо было меня разбудить! Ты давно проснулась? Где мы сейчас?

— Тебе нужно было отдохнуть. — Те, кто считает меня чудовищем, просто не видели мою сестру уставшей. — Мы едем с тех пор, как я встала. То есть сейчас мы примерно между центром и окраиной чертовых куличек.

Исольда стонет, прячет лицо в ладонях.

— Ты вообще спишь хоть иногда?

Вместо ответа я мычу что-то невнятное.

— Надо было меня разбудить, — повторяет она и потягивается, касаясь мысками гладкого пола.

— Пока все идет хорошо. — Откидываю с лица длинную прядь. Я заплела волосы еще на рассвете, и теперь они уже выбиваются из косы. — Мне вроде как не впервой срываться с места в ночи. Опыт есть.

Исольда фыркает, наливает себе кофе в щербатую кружку и вдыхает сладковатый пар.

— Так держать.

Она стоит рядом, опираясь на мое кресло, и смотрит в окно.

В такую погоду и в такой час дорога почти пуста. Идеально. Можно ехать как угодно быстро и не бояться врезаться в телегу какого-нибудь бедного фермера, уничтожив весь его урожай капусты.

Правда, такого ни разу не бывало, но все же.

Дорога вьется через луга, на которых местами растут деревья, но сейчас посадки тянутся мимо однообразной серой полосой. Судьба уже не впервые несет нас по этому пути, но в этот раз мы не сворачиваем на перекрестке, который ведет нас в недружелюбный приморский город Фейпорт или обнесенный стеной Кроухолд. В любом случае нам нельзя ни туда, ни туда — с учетом двух случаев, связанных с карманными кражами и несколькими десятками носков.

Не знаю, сколько прошло времени, как вдруг внезапный холодок заставляет меня вздрогнуть. На какое-то время мне удалось отключить сознание, не думать ни о чем, кроме дождевых капель и ощущения штурвала под пальцами. Штурвал дергается вместе со мной, но я быстро сосредоточиваюсь и сворачиваю на дорогу.

Надеюсь, Исольда не заметила.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? Хочешь, я поведу?

Ясно, заметила.

Я снова вздрагиваю, оборачиваюсь к ней. Исольда сидит на полу, небрежно крутит в руке один из своих ножей и делает вид, что изучает карту. Я невольно съеживаюсь.

— Может, уберешь его? У нас тут маловато места для упражнений в метании ножей.

— Тебе так только кажется.

Она слегка подбрасывает нож. Он кувыркается в воздухе, Исольда ловит его за рукоять, легко вращает и вставляет обратно в ножны.

— Хватит выпендриваться!

— Сили… — Она хватается за водительское кресло и поворачивает его. Я вжимаюсь в спинку, поднимаю на нее взгляд.

— Я же за рулем!

— Впереди несколько миль по прямой. Надо поговорить.

Я проглатываю слабые попытки протестовать.

— Я плохо спала. — Мои руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в кожу. — Уже все в порядке.

Исольда хмурится. Между бровями собирается складка.

— Это из-за…? Ну, ты поняла.

Я беспомощно поднимаю руки.

— Не знаю. С тех пор как… с тех пор… с тех пор как я… — Я понимаю, что хочу сказать, но не могу. Дыхание перехватывает.

— С тех пор как поймала заклятие? — мягко спрашивает она.

Я киваю. Наконец голос возвращается.

— Я как будто ощущаю эту магию. И свою. И она такая… громкая.

Исольда понимает, что я чувствую. Она знает: я на что угодно готова, чтобы быть обычной. Чтобы все было просто.

Поэтому меня так поражают ее слова:

— Может, это не так уж плохо.

До чего же обидно.

— Как у тебя язык повернулся?

Исольда складывает руки на груди и нетерпеливо на меня смотрит.

— Сили, я знаю, что тебе это не нравится, но… магия — часть твоей природы. И может, пора уже перестать делать вид, что это не так?

С моих губ срывается сдавленный рык:

— Но она — не часть меня! — Я сама слышу, как мой голос становится выше и громче, но сдержаться не могу.

— Ты подменыш, Сили. Все подменыши — волшебники. — Исольда кажется расстроенной, но быстро берет себя в руки. — И это нормально!

Час от часу не легче.

— Я не хочу быть подменышем! — вою я. — Я просто хочу быть твоей сестрой!

Я не зарыдаю. Я не зарыдаю.

— Ты и есть моя сестра. — Она беспокоится, щурит темные глаза. — Но ты также…

— Нет!!!

В воздухе внезапно разливается запах озона.

У меня в груди сворачивается тугой горячий комок ярости. Я чувствую, как внутри бушуют молнии, ищут выхода. Пытаюсь их задавить.

— Ты не понимаешь, Сол. Я просто не могу.

— Прошу тебя… — Исольда вдруг резко замолкает. Смотрит куда-то через мое плечо. У нее падает челюсть, и мое сердце замирает.

Что на этот раз? Я разворачиваю кресло и вижу двух всадников в плащах, стоящих строго посреди дороги. Это однозначно лобовое столкновение, и нам конец. Я прямо слышу, как ломаются мои кости.

Я слышу крик, но толком не понимаю — то ли это я, то ли Исольда, то ли мы обе. Бирч тоже вопит, он ни одну передрягу не пропустит. Я хватаю висящую над головой цепь тормоза и изо всех сил дергаю.

Все, что не прикручено — я, Исольда и большинство нашего имущества, — летит вперед.

— Сили! — визжит Исольда, а вместе с ней дико визжит Бирч, тоже недовольный моим стилем вождения.

Надо было просто объехать этих всадников, но уже поздно. Колеса буксуют в скользкой грязи, мы уходим в круговой занос. Все грохочет, падает, катается по полу.

Это мельтешение и шум обостряют мое внимание. Мир сужается до мельчайших деталей: стука дождя по крыше, зажатого в побелевших пальцах штурвала, упавших на лицо волос. Понимания, что я больше ничего не могу сделать, только наблюдать.

К счастью, все целы.

Судьба неуклюже замедляется и, когда инерция наконец перестает толкать ее вперед, резко останавливается в сантиметре от неподвижных фигур на лошадях.

Не успеваю я осмыслить происшедшее, как Исольда выскакивает из вагончика. Я тоже высовываю голову под дождь.

— Вы нормальные вообще? — орет моя сестра. Что-то тут не так.

Я осторожно спускаюсь на одну ступеньку и предупреждающе зову:

— Исольда…

— Эй! — Исольда разбрызгивает ботинками грязь, решительно направляясь к всадникам и игнорируя меня. — Я с вами разговариваю! Мы из-за вас чуть не погибли!

Всадники спешиваются; их силуэты посреди длинной дороги резко выделяются на фоне далеких деревьев и гор. Лошади тут же рысью сбегают с холма и исчезают из виду, но всадникам, похоже, нет дела: они полностью сосредоточены на нас.

Я быстро перебираю в голове, кого мы успели разозлить за последние сутки: чародеи поместья Уайлдлайн, городская стража Аурмора, сама Лейра Уайлдфол.

Но это не они.

— Привет, подменыш. Вот так встреча! — Я сразу узнаю голос Рейза.

Спина Исольды напрягается. Я знаю, что мы сейчас думаем об одном и том же. Как они нашли нас? Как смогли обогнать нас на лошадях?

— Отдавайте компас.

Высокая фигура делает шаг к Исольде, каждое движение исполнено силы и грации мускулистой львицы. Смотрит на нее сверху вниз. В руках у Олани — ладный квотерстафф, боевой посох.

Исольда молчит. Она стоит ко мне спиной, но я прямо чувствую, как на ее лице появляется наглая улыбка.

— Какой компас?

Я неосознанно впиваюсь ногтями в ладонь и прячу руку в складках юбки.

— У нас нет времени на эту ерунду! — рявкает Олани, обращаясь скорее к своему спутнику, а не к нам.

Он легонько ей кивает, продолжая разглядывать нас из тени своего капюшона.

— Сколько бы он в вашем представлении ни стоил, я заплачу больше. Только отдайте.

Исольда смотрит на меня. Я качаю головой, пытаясь успокоить дрожащие пальцы прикосновением к знакомой текстуре ткани. Предложение хорошее, но мы в прямом смысле не можем его принять. Я не могу избавиться от заклятия, как бы ни желала.

Но эти двое, похоже, не в курсе. Кажется, они не видели, как металл превратился в серебристые чернила, влился мне под кожу и стал линиями на ней. Они думают, мы прячем компас где-то в карманах.

Не представляю, что они сделают, когда узнают, что это не так.

— Боюсь, передача компаса более не представляется возможной, — сообщает Исольда. — Пропустите нас.

Я пытаюсь вести себя так, будто все улажено, и отступаю на полшага к повозке. Я бы и Исольду потащила, но она уже подобралась, приготовилась к битве.

— Исключено, — почти извиняясь, отвечает Рейз. И я знаю, что это серьезно. Они вдвоем уверенно стоят на месте, и, даже если мы спокойно вернемся в Судьбу, они попросту снова нас догонят.

И тут происходит неизбежное.

На секунду все перестают дышать и воздух резко сгущается.

А потом Исольда внезапно бросается вперед.

Путь ей преграждает угрожающе крутящийся боевой посох. Исольда делает обманный маневр и чуть не пропускает удар.

Как они нас нашли?

Олани слегка меняет позу, машет квотерстаффом, целясь Исольде под ребра…

При всем желании, как я могу отдать то, что вбито в мою кожу?

…но опять мажет, а Исольда подбирается к ней все ближе, пригибаясь и петляя. Если подойдет вплотную — посох не поможет.

Олани вроде бы это понимает. Она отклоняется назад, не отрывая подошв от земли. Ее лицо напрягается, пока они с Исольдой оценивают друг друга взглядом.

Мы с сестрой одного телосложения — две маленьких куколки, — и потому никто не ожидает от Исольды, что она способна постоять за себя. Может, она не вышла ростом и мышцами, но у нее есть кое-что получше: удивительная, почти сверхъестественная способность оказываться не там, где ее ожидает противник.

Во всяком случае, обычно. Теперь она определенно столкнулась с опытным и талантливым бойцом.

Исольда уклоняется от ударов, выбивая девушку из равновесия — грациозно, словно танцуя. Кошачий бросок, мелькают клинки. Посох встречает ее ударом, который хоть и не попадает в грудь, но достаточно сильно бьет по запястью, отчего один из ножей падает.

— Ай! — короткий возглас. Исольда приземляется, группируется, готовится снова прыгнуть.

Мне хочется закричать, остановить их, но я едва дышу, так что нет смысла превращать себя в мишень, не имея плана. Надо что-то делать, причем до того, как Рейз сообразит, что и ему нужно вмешаться, а не стоять разинув рот.

И в ту же секунду Рейз тянется к ножу на поясе, хотя, похоже, и не знает, что с ним делать. Слишком быстро движутся Олани и Исольда, чтобы он успел вклиниться между ними, не поранив обеих.

Я бросаюсь вперед, но Рейз на удивление быстро для своих габаритов опережает меня. Он действует так внезапно, что не успеваю я придумать новый план, как на меня уже направлено серебристое острие.

— Слушай, подменыш, я не хочу тебе навредить, — говорит он, и это как-то странно для человека, который целится мне ножом в крупную артерию.

На миг я почти верю ему. В его глазах блеснуло что-то вроде искренности, и мне хочется думать, что он не причинит мне боли. Ему вроде бы даже на секунду показалось, что я сейчас сдамся без боя.

Широко раскрытые глаза Исольды встречаются с моими, и я вижу, что она готова броситься на мою защиту. Позади нее Олани вытаскивает из-за голенища небольшой кинжал и замахивается.

— Исольда, берегись!

Но секундной утраты бдительности достаточно. Исольда едва успевает уклониться, и нож вонзается ей не в спину, а в бицепс. Она вскрикивает, падает, хватается за рану.

Естественно, крик сестры с силой отзывается во мне.

И — неожиданно — во мне вздымается магия.

Сила течет сквозь меня, смешиваясь с гневом и страхом в ритме биения сердца. Она тянет, бьется в подсознании, будоража кровь, наполняя и переполняя меня.

И в этот раз я ее выпускаю. Дождь усиливается, мы вчетвером промокаем до костей, ветер крепчает. Я резко опускаю руки, вбирая в себя то, что до сих пор не удосужилась прочувствовать. Я так давно не пользовалась магией, что практически не знаю, что делать. Сила кажется неуправляемой, и во мне нарастает паника.

А затем — вспышка. Мне не нужно думать, я должна позволить инстинктам взять верх. Я — грозовая туча, и все, что я делаю, так же естественно, как дышать. Руки поднимаются сами собой. Я понятия не имею, что совершу дальше, да это и не важно.

С долгим выдохом я выпускаю молнию. Она щекотно перекатывается по мне, не вызывая ни боли, ни жжения — ничего. Олани вскидывает руку, но уже поздно что-то предпринимать. Их с Рейзом отбрасывает назад, и они тяжело падают в грязь в нескольких метрах от меня.

Я не жду, что будет дальше, и, пока меня не догнали побочные эффекты магии, бросаюсь к сестре.

Не понимаю, насколько сильно у нее идет кровь. Проклятая черная одежда.

— Ты как? — Я, дрожа, обхватываю ее спину и здоровую руку.

Она со стоном вытаскивает из плеча лезвие. С облегчением отмечаю, что оно вошло не настолько глубоко, чтобы порвать мышцу, но достаточно, чтобы причинять дикую боль.

С губ Исольды срывается гадкое шипение.

— Поцарапали слегка, — цедит она сквозь зубы.

— Слегка, — повторяю я, убирая мокрые волосы с ее лица. Она вроде бы не в шоке, не слабеет. Ладно, позже подлатаю. Тащу ее, а она сопротивляется. Мы все еще можем убежать от этой битвы. Главное — добраться до Судьбы, пока Рейз и Олани не напали снова.

Позади раздается грохот и стук захлопывающейся двери.

Механизм Судьбы ревет и заводится. Вагончик быстро набирает скорость, разбрызгивая грязь, и, съехав с того места, где нас развернуло, уносится прочь по дороге.

Без нас.

Мы с Исольдой вскрикиваем. Она срывается, бежит за вагончиком, пока он не уезжает так далеко, что она сдается и останавливается. Наш дом попросту исчезает за серой линией горизонта.

Судьба удирает уже не в первый раз. Она питается моей магией, которая наделена собственным сознанием, и, когда ей угрожают опасность или путы, она решает сбежать. А мы с сестрой, потные и запыхавшиеся, целый день потом гоняемся за нашим домом по холмам, пока вагончик не соизволит быть пойманным.

Правда, этого не случалось в настолько неподходящие моменты.

И тут я понимаю, что совершила огромную ошибку. Возмездие настигает меня сильным хлопком по плечу, грубые пальцы крепко впиваются в руку. Меня с головой накрывает запахом шалфея, пота и кожи, когда Рейз стискивает меня с такой силой, что чуть не лопаются ребра.

Я бьюсь изо всех сил, дергаю его за плащ и волосы, царапаюсь и вырываюсь. Укусила бы даже, если бы он не держал меня со спины. Я обращаюсь к своей магии, но в ту же секунду она ускользает из рук, буквально подвесив меня над бездной.

— Было больно! — рычит Рейз мне в ухо. Потом он вздыхает и совершенно меняет тон, хотя звучит ничуть не приятнее. — Просто выслушай нас, и никто не пострадает. Нам нужно…

Я плюю, и, пусть почти не попадаю в него, моя мысль ясна. Краем глаза я вижу, как Исольда хромает в мою сторону, но Олани — быстрее. Она замахивается на шею Исольды, сестра отпрыгивает, но Олани снова атакует и бьет, а Исольда даже не успела встать на ноги.

Нет, нет, нет, этого не может быть. Исольда спотыкается и со стоном падает в грязь, всем своим весом прямо на раненое плечо.

Олани нависает над ней, с напряженными бицепсами, с занесенным для удара посохом.

— Выслушайте нас, — говорит она, и между вдохами в ее голосе слышится разве что раздражение. — У нас… предложение… к подменышу.

Исольда замирает, переводя дыхание, и смотрит на девушку в упор.

Потом одно движение — внезапное как молния, неотвратимое как волна, — и она резко вскакивает, удивляя саму себя такой прытью. Быстро, не успев моргнуть, оказывается на ногах, бьет Олани по руке и отступает.

Олани теряет эту секунду и взмахивает посохом. Исольда нападает, изящно толкая Олани в ту сторону, куда она двигалась, роняет девушку на колени и выкручивает руку ей за спину.

Олани крупнее и сильнее, но ей не хватает скорости — и вот уже нож Исольды прижат к ее горлу. Попалась.

Рейз и Исольда стоят лицом к лицу, прижимая ножи к шеям своих заложников.

Со стороны это выглядит почти комично.

Рейз картинно вздыхает.

— Отпусти ее, пожалуйста, — тихо говорит он. И тут я впервые слышу, что он колеблется. Металл жжет кожу, вызывая холодный зуд в точке касания. Железо. На следующей реплике его голос неуловимо дрожит. — Успокойся. Мы просто хотим договориться. Мне не особо хочется перерезать глотку… твоей сестре, но я это сделаю, если у меня не будет выбора. — Он подчеркивает слово «сестре», и оно повисает в воздухе вопросом.

Он не посмеет.

Посмеет?

У меня перехватывает горло, каждый вдох дается труднее предыдущего.

Лицо Исольды вспыхивает паникой. Большинство людей, глядя на ее оленьи глаза и нежные округлые щечки, решили бы, что она абсолютно спокойна. Однако я слишком хорошо ее знаю. Ее голос не выдает ни тени эмоций.

— Ой, уймись. Я тоже не собиралась никому из вас вредить.

Она смотрит на Олани, которая пытается дотянуться до своего посоха, и с силой наступает ей на пальцы. Олани охает от боли, но молчит.

— Как минимум, не сильно, — добавляет Исольда.

— Какая любезность, — фыркает Рейз. — Я бы скорее тебе поверил, если бы ты опустила нож.

Его собственное лезвие в этот момент сильнее прижимается к моей шее.

Исольда ослепительно улыбается:

— Только после вас.

Я снова обращаюсь к своей магии. Моя сестра явно слабеет, причем быстро, и за мокрой пеленой волос я вижу туман боли в ее глазах. Она держит лицо, но надолго ее не хватит. А с железом у горла я не могу нормально соображать. Магия, которая всегда лежала на поверхности, ускользает от меня.

— А теперь, — продолжает Исольда, — встречное предложение. Ты отпускаешь мою сестру прямо сейчас, и я отпущу вас с целыми пальцами.

От ледяного голоса сестры по мне бегут мурашки. Рейз ни на секунду не ослабляет нажим. Холодное стекло спрятанного под платьем флакона вжимается в грудную клетку под его хваткой.

— Тогда как тебе другая идея? — Его голос звучит жестче, но привычных любезных ноток не теряет. — Ты отпускаешь Олани — или я забираю твою сестру с собой, присваиваю себе все, что найду в Хранилище Смертных, а потом убиваю ее.

Исольда колеблется, ее взгляд перебегает с его лица на мое. Она не понимает, блефует он или нет.

Мне кажется, что он слегка ослабил хватку, но я не уверена. Однако укол холодного железа напоминает мне: наш легкий флирт на празднике Лейры Уайлдфол ничего для него не значит. Моя жизнь — ерунда. Я всего лишь подменыш. Он убьет меня; хоть решительно, хоть нет — это будет не важно, когда я утону в луже собственной крови.

Исольда не отводит от меня глаз, словно просит что-то придумать. Она обращается к Рейзу, но ни на секунду не теряет со мной зрительный контакт. Я не понимаю, что она пытается мне сообщить.

— Она пока сдерживается, но…

Ее слова обрывает резкий треск и стон. Глаза Исольды закатываются, и она валится на землю, как плохо натянутая палатка во время бури.

Олани знала, какая рука у Исольды ранена и потому слаба. Она просто ждала подходящего момента для атаки — и вот уже стоит на коленях в грязи, вцепившись в свой посох и глядя на распростертую без сознания Исольду. Проклинаю себя за то, что не уловила ее намерений.

— Исольда! — Я бросаюсь на Рейза, и мне все равно, на что он решится. Нужно вырваться. Нужно к сестре.

Рейз пытается меня удержать.

— Успокойся… ты… наконец!

Я резко взмахиваю локтем, бью его прямо в нос, и мне удается вырваться и не получить ножом. Значит, он все же блефовал.

— Слушай, подменыш…

И тут до меня доходит, кто я для него. Он не считает, что я вообще способна беспокоиться, жива Исольда или мертва. Я подменыш, я только выгляжу как человек, и у меня — компас. Он что-то говорит, но его слова — шум ветра и шелест дождя, потому что в данный момент они ничего не значат. Плевать, что он там болтает. Плевать, насколько разрушительна магия. Плевать, что я ее ненавижу, что она способна как принести мне желаемое, так и разорвать меня изнутри. А может, и то, и другое.

Какое-то холодное и чужое чувство опасно закрадывается в глубину моего сознания.

Уничтожь его.

Я не просто хочу защитить Исольду, удрать, выжить — я хочу, чтобы он видел, на что я способна. Я хочу, чтобы ему было больно.

Я тянусь к облакам, принимая дождь, стекающий по рукавам и попадающий мне в рот. Молния, как взволнованный пес, с нетерпением ждет моего зова. Я раскидываю руки — и она отвечает.

Вспышка пронзает небо, блестящая и белая, такая же бодрящая, как крик во все горло, с которым вбегаешь в холодное зимнее море.

— Рейз! — Олани бросается вперед, хватает Рейза, но молния просто поглощает их.

Предыдущий удар был пробным, слабее того, который следует за настоящей грозой. Достаточно, чтобы отшвырнуть неприятелей, но не навредить им. Тогда я сдержалась. Но на этот раз я призываю бурю, всю ее энергию в одной концентрированной вспышке.

Однако, когда воздух светлеет, они лежат на том же месте. Руки Олани подняты вверх и дрожат, словно она удерживает невидимый щит, а вокруг бегают отголоски молний, хотя они уже должны были рассеяться.

У меня перехватывает дыхание, и я застываю.

Она — чародейка.

Лицо Олани перекошено от напряжения, она потратила так много сил, чтобы отразить мою атаку, но мы обе знаем, что энергия должна куда-то деться. За волшебство нужно платить.

— Прости, — едва успевает сказать она, как все вокруг взрывается ярким белым светом.

Вся та мощь, которую я направила на них, разрывает мир пополам, бьет в середину груди. Я такого не ожидала, но вот она — цена магии.

Мышцы разом подводят меня, дрожат и деревенеют. Кожа горит. Внутренности пылают. Я полностью теряюсь во времени и пространстве, и все, что мне остается, — ослепляющая, добела раскаленная боль.

А потом все прекращается.

Я опускаюсь на колени, но они меня не держат. Падаю на землю рядом с сестрой, в грудь словно вонзили кол. Надо встать. Надо биться.

Я не могу пошевелиться.

В глазах все расплывается и меркнет.

Я вижу Исольду, и она, к счастью, дышит, хотя от виска к щеке тянется струйка крови. Остальное — нечетко. Боль так сильна, что я вот-вот провалюсь в подступающую черноту.

Мое бесчувственное тело окружает высокая трава, сквозь струи дождя просматривается серое небо.

Размытая фигура чуть поодаль распадается на две — темную и бледную.

На фоне облаков надо мной склоняется медно-красное пятно, на болящее плечо наступает тяжелый ботинок, и я слышу звенящий от злости усталый голос:

— У тебя есть кое-что мое, подменыш.

Дальше в памяти образуется провал. Сознание то включается, то выключается, пока мне наконец не удается стиснуть зубы, собраться и осмотреться.

Я жива, и это хороший знак.

А потом снова наваливается боль, и моя радость угасает. Из-за удара молнии каждый мой мускул непроизвольно свело, и теперь это вылезает мне боком. В голове — муть и жужжание, будто там полно пчел.

— Я же сказала… что мы… ни за что… — Голос Исольды слышится словно издалека, смысл слов ускользает от меня. Боль за глазами усиливается, я стону.

— Сили? — Голос звучит чуть ближе, и вдруг Исольда оказывается совсем рядом и трясет меня за плечо, называя по имени.

— Ой! — скрежещу я, едва шевеля губами.

— Сили! — Она сжимает меня в объятиях, отчего все болит еще сильнее, но сердиться не на что.

Дождь все еще льет, прохлада воды немного проясняет голову. Я с трудом разлепляю один глаз.

Не знаю, сколько времени прошло с того момента, как я вырубилась. Позади Исольды темнеют две высоких фигуры.

Проклятье. Я надеялась, что эта часть мне приснилась.

— Ну все, хватит, — произносит Олани. Она опускается на колени и на удивление бережно осматривает мои руки. — Обожглась не сильно. Голова кружится? Тошнит?

— От… отвали.

Мне кое-как удается сесть и выдавить несколько звуков из сухого обожженного горла. Зачем она меня трогает? Почему Исольда ей позволяет? Почему никто не дерется? Это, конечно, глупость, но вообще отрадно, что никто не пытается друг друга прикончить. Во мне не осталось ничего, чтобы биться, — ни причин, ни сил.

— Я в п-порядке.

— Конечно ты в порядке! — с сарказмом влезает Рейз. Зрение постепенно проясняется. Он стоит в паре метров от меня: руки сложены на груди, блестящие сапоги покрыты грязью. Моргнув, я осматриваю себя.

Ох.

Рукава и само платье обожжены и изорваны, будто меня драл зверь с горящими когтями. Через дыры видна нижняя рубашка — целая в стратегически важных местах, но к носке все равно уже не пригодная. А дальше — хуже: по всей длине рук, там, где кожу не закрывала ткань, краснеют тонкие рельефные пятна, узорчатые, как листья папоротника.

Я спохватываюсь. Рука взлетает к горлу — к счастью, кожаный шнурок цел, флакон не разбился. Я выдыхаю, сжимаю его, будто бы от этого станет лучше, и еще раз оглядываю платье.

Я вся в грязи. Мое любимое — испорченное, уничтоженное — платье никогда больше не станет небесно-голубым, но это меня волнует меньше всего.

— Исольда… — мой голос еще звучит нетвердо, — ты как?

Дождь смыл с нее почти всю кровь, и кто-то уже успел перевязать ей руку и голову, пока я была в отключке. Это вообще что такое?

— Просто треснулась головой. Сама-то как?

С сомнением смотрю на нее, но ничего не поделать.

— Бы… бывало и получше.

Тут влезает Олани, чуть ли не физически впиваясь в меня взглядом.

— Ожоги заживут. Одежда высохнет. Я даже не стану силой забирать компас и бросать тебя на милость стражников Лейры Уайлдфол, и это любезнее того, что сделали для нас вы.

— Олани, — голос Рейза звучит устало, как будто младший брат просит сестру его не дразнить. Но он смотрит не на нее. Он смотрит на меня. Меня буквально колет его взгляд: Олани повернула мою руку ладонью вверх, чтобы осмотреть раны, и он открыто таращится на заколдованный рисунок на моей коже. Он изучает линии, а не меня, и говорит: — Слушай, нам проблемы не нужны…

— Да что ты говоришь! — бормочу я и пытаюсь встать.

Исольда обхватывает меня крепкой рукой, помогая подняться и придерживая, чтобы я не свалилась.

— Вы следили за нами, — обвиняет она этих двоих. — Плевать я хотела, что вам нужно. Мы ушли с компасом, все честно и справедливо. Он наш.

Повисает неловкое молчание. Рейз ерошит свои мокрые волосы, Олани с внезапным интересом рассматривает ногти. У обоих такой вид, будто заговорить первым должен кто-то другой. Наконец Олани произносит:

— Он работает. Не знаю, что она сделала, но стрелка куда-то указывает.

Рейз перебивает, не обращая внимания на ее выразительный взгляд, направленный в его сторону:

— И как тебе это удалось, подменыш?

Я хмурюсь.

Он вздыхает, его широкие плечи опускаются. С него ручьями течет вода, отчего он похож на закрытый мокрый зонтик.

— Слушай, мне все равно как. Он нам нужен, и все.

Сомневаюсь, что невнятное «Понятия не имею, как это получилось» их устроит. Кроме того, о сотрудничестве с ними и речи быть не может. У меня и своих проблем хватает. Надо выбираться отсюда. Каждое движение причиняет боль, но я судорожно оглядываюсь по сторонам в надежде, что память меня подводит и я ошибаюсь.

Однако куда ни глянь — видны только грязная дорога, две лошади и смятая трава.

— Сили, успокойся. Дыши. Что не так? — Исольда пытается приобнять меня за плечо, но я ее отталкиваю, не в силах отдышаться.

Судьбы — моего вагончика, единственного моего дома за три года — больше нет. Бирч, наверное, тоже испугался, потерялся где-то в глуши, и все из-за моей неуправляемой магии.

— Она… — я не могу выдавить ни слова.

Кажется, я начинаю плакать. Или нет — по лицу хлещет дождь, так что непонятно.

Исольда быстро соображает, о чем я.

— Она сбежала, да.

Я закрываю лицо руками, прикусываю палец, чтобы не зарыдать, дрожу от напряжения. Олани и Рейз стараются не выдать удивления.

— Кто сбежал? — осторожно спрашивает Олани.

Рейз стоит весь бледный, взлохмаченный, мокрые волосы падают на лицо, сколько бы он ни пытался их убрать.

— Наша повозка. Может сейчас быть где угодно.

Бессердечная Олани держит лицо.

— Не нужна нам ваша повозка. — Потом она поворачивается и говорит куда-то в сторону, словно нас тут нет: — Нам нужен только компас. Я уже сказала, что…

— Не могу, — перебиваю я. Дрожа, протягиваю руку ладонью вверх, чтобы они рассмотрели рисунок. Я знаю, что они на него уже смотрели, но я хочу, чтобы они увидели. Чтобы поняли. Осознали магию, вбитую в мою кожу.

Даже если я захочу, то не смогу отдать ваш бесценный компас.

— Можешь, — отвечает Олани. — Даже если мне придется отрубить тебе руку и бросить истекать кровью в грязи, я все равно заберу компас.

Исольда выхватывает нож, хотя все еще нетвердо стоит на ногах. Тем не менее она произносит:

— Попытайся, а я посмотрю.

Тут свой нож достает Рейз, и ситуация снова очень быстро выходит из-под контроля, однако еще одно сражение мы не потянем.

Снова повисает молчание, все таращатся друг на друга, зажав в руках клинки, а дождь все громче и громче отзывается в моей голове. Головная боль, которая, кажется, в ближайшее время не намерена отступать — проклятье, как же больно бьет молния, — пульсирует в глазницах, никак не давая оформить внятную мысль.

— Слушайте, — бормочу я. Все оборачиваются ко мне. Мой голос дрожит и срывается, но я продолжаю: — Слушайте…

На лицах написано ожидание, но я не могу выдавить ни слова.

— Слушайте… — повторяю я и тереблю конец своей почти распустившейся косы. Она мокрая, и я вся мокрая — кажется, дождь пробрал до костей. — Я… я…

Слова застревают в горле и душат. Что со мной такое?

Исольда со вздохом убирает клинок в ножны, приседает, берет меня за руку и, глядя в глаза, успокаивающе говорит:

— Все в порядке. Не торопись. У тебя получится.

— Я… я не могу, — говорю я. Отлично. Слова пошли. — Избавиться от него. От компаса.

Я сжимаю руку, чтобы продемонстрировать, что он впечатан в меня намертво, потому что — вдруг меня не поняли?

Исольда молчит. Рейз сжимает губы в жесткую линию. Они с Олани обмениваются взглядами, и та кивает.

— Так, — говорит он. — Может, как-то уладим? Нам сокровища не особо нужны.

— Ну… — вступает Олани, но прикусывает язык, быстро взглянув на него.

— В каком смысле? — сухо спрашивает Исольда.

Рейз рассматривает нас обеих.

— Тридцать процентов, — говорит он. — Я просто ищу то, что называется наследием Уайлдлайн. Остальное не имеет значения. Отведете нас туда — забирайте себе тридцать процентов найденного, ну или соответствующую долю в переводе на золото. Как вам больше нравится.

Я закрываю глаза и жду, когда боль хоть немного утихнет, чтобы собраться с мыслями. Мы им нужны. Они нам — нет. Но с виду они лучше подготовлены к этому путешествию и возможным сюрпризам в пункте назначения, чем мы. Они уже добрались до нас, а это значит, что, даже если мы сейчас удерем, они все равно нас найдут.

Значит, особого выбора нет.

— Пятьдесят, — говорю я.

Рейз отвечает слишком быстро:

— Договорились.

Надо было просить больше. Исольда очень тихо, чтобы слышала только я, спрашивает:

— Силс, ты уверена?

Я киваю. Как стратег она лучше меня, но если из создавшейся ситуации и есть выход, нам обеим он недоступен.

— Так вы в деле? — интересуется Олани. Потом смотрит на Исольду. Та кивает:

— Если она согласна, то я тоже. Мы отыщем наш вагончик. А потом отведем вас… куда укажет эта штука.

Исольда плохо выглядит, но голос ее звучит твердо.

Рейз качает головой, и у меня все внутри обрывается так резко, что меня мутит.

— У нас нет времени мотаться за беглыми повозками, — с укором говорит он.

— А это… это не тебе решать! — возмущаюсь я.

Он хмурится, складывает руки.

— Да? Это вы стырили компас и всё испортили. Вы понятия не имеете, что́ он для меня значит! Мне плевать и что ваша телега сбежала, и что вы тут сидите в грязи и обливаетесь кровью, — он указывает на меня и Исольду, — и что поджарились живьем. Но я точно говорю: без нас вам будет очень сложно преодолеть Восточный Хребет. Так что это вы нам должны. И с нашей стороны очень щедро предложить вам даже подумать о вознаграждении, вместо того чтобы… как там Олани выразилась? Отрезать тебе руку и бросить тут в грязи?

Его слова почему-то цепляют меня. Я провожу рукам по лицу, по волосам.

— Я… я не смогу вот так сразу, — говорю я, еще запинаясь. Однако если меня прорвало, то уже не заткнуть. — Ты сейчас пожаловался, да? Ладно. Это по вашей милости нас засекли в поместье — и каким-то образом на мне теперь заколдованная татуировка, которая никак не входила в мои намерения и от которой я не могу избавиться, как бы ни хотела. Сегодня мы потеряли повозку — наш дом, — потому что вы в это время пытались нас убить. Меня шарахнуло моей же молнией, а моя сестра получила по голове, и я пока даже не знаю, насколько серьезны наши травмы. Мы валялись без сознания в грязи на обочине, нас побили так, как никогда в жизни не били, мы вымокли до нитки, а вы начинаете ставить условия, даже не дождавшись, пока я полностью очухаюсь. Но мне так жаль вас, бедненьких!

— Вы первые на нас напали…

— Я бы вообще не трогала компас, если бы вы не пытались украсть его у моей сестры!

— …объяснить, пока меня не сбили с ног!

— …нож мне к горлу приставил!

Исольда и Олани смотрят на нас в одинаковом недоумении, пока мы переругиваемся и шипим друг на друга, как два уличных кота. Рейз тоже выглядит сбитым с толку, но тут Исольда резко выдыхает и вклинивается:

— Так. У нас, как я понимаю, есть то, что вам нужно. Можете искать вагончик вместе с нами, либо мы с сестрой просто исчезнем вместе с компасом, от которого никогда не избавимся. Я вас не боюсь, да и вы не в лучшем положении для торгов. Собственно, у меня все. Так мы договорились или нет?

Я закрываю глаза и устало вытираю грязь с лица. Я знаю, что должна сказать, и мне это не нравится. Может, чем быстрее скажу, тем быстрее все окажется позади.

— Я согласна.

— Мы тоже, — угрюмо отвечает Олани.

Рейз собирается протестовать, но она так на него смотрит, что он сдается:

— Ладно.

Меня утешает тот факт, что соглашение не устраивает всех нас в равной степени.

— Тебя что, на самом деле зовут Сили, как Благой Двор? — спрашивает Рейз, хотя к нему вообще никто не обращался.

Я разминаю руки и плечи, но это не особо помогает избавиться от настойчивой боли. Сложновато смириться с перспективой несколько часов шагать под проливным дождем, когда я уже чувствую себя так, словно по мне долго гарцевало стадо единорогов.

Заметив выражение моего лица, Исольда протягивает мне руку и помогает подняться.

— Это сокращенно от Исилии, — огрызаюсь я, стараясь не застонать, пока встаю.

Исольда хмурится, когда ее рука выскальзывает из моей, но во взгляде читается веселье:

— Тебя никто так не называет.

Стискиваю зубы. Вечная беда с этим прозвищем, но оно мне нравится. Однако меня не устраивает, с каким презрением его произносит Рейз.

— Я, может, пытаюсь обновить образ.

— Столько усилий — и все ради меня? Я польщен, Исилия.

Он говорит это с ухмылкой и таким тоном, что я тут же жалею о раскрытии своего полного имени. Либо к нему очень быстро возвращается хорошее настроение, либо он нарочно меня провоцирует.

Не успеваю я огрызнуться, как между нами встает Олани.

— Рейз, веди себя нормально. Лошади выдержат нас четверых, но придется делиться. До ближайшего города несколько часов пути. Переночуем, сделаем запасы… — Она оглядывает нас с сестрой; черное платье Исольды выглядит приемлемо, а вот мои вещи порвались, испачкались и безобразно обгорели. — …и, может, купим новую одежду для подменыша.

На лошадей придется садиться по двое, и Рейз с Олани, конечно, слишком тяжелые, чтобы ехать вместе, так что…

Ну что ж.

Исольда вскакивает на коня Олани быстрее, чем я успеваю вставить хоть слово. В результате я оказываюсь на кобыле Рейза, втиснувшись между лошадиной шеей и его мощной грудью, а его руки прижимают меня с обоих боков.

Рейз и лошадь тоже, кажется, не в восторге.

— Я предпочитаю узнать девушку получше, прежде чем с ней тискаться, — сообщает Рейз, когда лошадь трогается с места. Я его не вижу, но вполне представляю себе такой же гнев в его взгляде, который я видела, когда он принимал условия Исольды. Быстрая смена тона кажется притворством. Зачем он делает вид, что не сердится? Какие шутки в такой момент?

— Мы можем ехать молча, — бросаю я; если он думает, что я не считываю язвительность в его показной вежливости, то пусть подумает еще раз.

— Можем, — соглашается он. — Но так время пролетит быстрее.

Я не отвечаю.

Вскоре мне начинает казаться, что еще немного времени в тесных объятиях Рейза — и я закричу. Мне и в благоприятных условиях не нравится, когда меня трогают, а если учесть, что с каждым шагом лошади обожженные руки горят все сильнее, то вообще невыносимо.

Мучителен не только физический дискомфорт, но и чрезмерная, всепоглощающая близость парня, отношения с которым лучше всего описать как «пока что друг друга не поубивали». Нужно подумать о чем-нибудь постороннем. О чем угодно.

— Что ты вообще там делал прошлым вечером? — бурчу я. Он, похоже, не больше нашего знал, за чем охотился, но какова вероятность, что в поместье с сотней комнат мы могли оказаться за одной и той же запертой дверью в поисках одних и тех же сокровищ? Думаю, он осведомлен лучше, чем показывает.

Ответа не следует, и мне даже кажется, что Рейз не слышал мой вопрос. А может, решил меня игнорировать. Потом он говорит:

— В основном знакомился с симпатичными девушками.

Чтобы взглянуть ему в глаза, нужно повернуться всей болящей шеей, так что я просто смотрю между лошадиных ушей.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Как же этот тип бесит. Если он пытается показать, что может отмахнуться от любого вопроса или попытки завязать беседу, или иронично намекает, что я инициирую беседу после того, как сама его резко заткнула, то у него получается.

— Забудь, — ворчу я.

Его это вроде бы обижает.

— А ты там чем занималась, подменыш?

— Не называй меня так. — Я пропускаю вопрос мимо ушей.

Пауза затягивается, потом он фыркает:

— Если я не могу называть тебя так, и «Сили» тоже нельзя, то как же мне к тебе обращаться?

— А как насчет вообще со мной не разговаривать?

— О, но ты сама начала разговор, Исилия.

Права была Исольда. Полным именем меня звала только мама и только если я провинилась. И пусть от Рейза оно звучит не настолько опасно, как в устах фейри, я все равно зря его назвала.

— Так еще хуже, — сообщаю я.

Мы оба сдаемся. Склон, по которому мы поднимаемся, становится круче, лошадиные копыта все сильнее скользят по каменистой дороге. Я неопытный наездник и понимаю, что делаю все неправильно, но как надо — я не знаю. Я напрягаюсь, пытаясь как можно дальше отодвинуться от Рейза, для чего приходится задействовать мышцы, о наличии которых я даже не подозревала.

Я качаюсь в седле, пытаясь балансировать за счет своего веса, но в итоге настолько смещаюсь, что теряю равновесие, раскидываю руки в стороны, чтобы удержаться, и тут у меня все внутри переворачивается, потому что я падаю.

И слышу собственный крик.

Однако я не сваливаюсь под копыта, а просто повисаю, застряв под неудобным углом, пока мои измученные мышцы не сдадутся. Лошадь прядет ушами, возмущаясь моей неуклюжестью, а я пытаюсь вцепиться в ее шею, но каждое движение лишь усугубляет ситуацию.

И когда мне кажется, что я вот-вот свалюсь в грязь, Рейз крепко обхватывает меня и сажает на место. Каждый ожог вспыхивает болью, но я чувствую облегчение, так что позволяю себе прижаться к нему, потому что от усталости и страха просто не могу сопротивляться.

— Постарайся не умереть, пожалуйста.

Рейз почти прижимается ртом к моему уху, и я не могу понять — в его голосе звучит нежность или сдерживаемое раздражение.

Я вымоталась, я ничего не соображаю, и слова только усугубляют боль, от которой я уже совсем не могу отвлечься.

— Оставь меня в покое, Рейз.

— Я не говорил, как меня зовут.

Он так близко, что я чувствую его дыхание. Он удивлен, или это обвинение?

— Такая вот я хитрая, — бормочу в ответ.

— Меня зовут Рейз. — (Ну надо же.) — Рейз Уайлдборн.

В этот миг я почти радуюсь, что он так крепко меня держит, иначе я бы свалилась от удивления. Он связан с родом Уайлд по материнской линии. Он связан с Лейрой Уайлдфол, с тем огромным волшебным поместьем, с поколениями неизмеримого влияния в политике и магии — возможно, как дальний родственник, который провел с ней столько же времени, сколько и я, но тем не менее.

Каждый вопрос, связанный с фамилией Рейза, тянет за собой десяток новых. Например, что он делал на Гилт Роу, притворяясь слугой в потрепанной одежде? Неудивительно, что он так отчаянно пытается заполучить сокровище, но если это фамильное наследие, то зачем вламываться в дом Лейры и красть компас? С такой родословной он должен быть чародеем, если не перевертышем… так почему он не использовал магию, когда мы сражались? Почему он едет со мной на одной лошади, под дождем?

— Это личное, — сухо произносит Рейз, и в его голосе уже нет той издевки.

— Что?

Я подпрыгиваю, внезапно подумав, что он тоже читает мысли. Он напрягается.

— Я имею в виду… Ну, все сразу. Как тебе понравится, если я спрошу, почему подменыш путешествует со своим двойником-человеком?

Я вся подбираюсь для защиты, а потом выдыхаю и смущаюсь.

— Ох ты ж… — мямлю я. — И что именно я сказала вслух?

Рейз фыркает:

— Прости, я прервал твой разговор с самой собой? Мне было интересно, чем все закончится. Меня тут как будто и нет вовсе.

Да хорошо бы, чтоб его и правда не было. Но я замолкаю и сосредоточиваюсь, чтобы не позволить мыслям снова превратиться в бездумный монолог. Ни на каком вопросе о его персоне сфокусироваться не удается, потому что мое сознание застыло, как сонная полузамерзшая река под ледяной коркой. Магия, подгоняемая ускоренным сердцебиением, колет кончики пальцев.

Несмотря на то что Рейз находится ко мне слишком близко, а Исольда — на расстоянии вытянутой руки, настоящую близость я ощущаю только с болью, пронизывающей голову, мышцы и кожу.

И с дождем, разумеется.

В горле комом встают слезы. Сегодняшний день должен был пройти совсем иначе. Мне так больно, я подавлена, растеряна и, кажется, немного сломлена.

Не сейчас. Не сейчас.

Оно же должно куда-то выплеснуться. Я не могу сдерживаться бесконечно — но пока что получается, а значит, этот треклятый Рейз не увидит моих слез.

Я никогда раньше не ездила на лошади дольше получаса, и, скажу вам, учиться верховой езде сразу после удара молнией — не лучшее решение. Несколько мучительных часов Рейз пытался удержать нас обоих на лошади, с трудом сохраняя равновесие и неуклюже меня стискивая. Он даже пару раз пытался возобновить беседу, но я прикидывалась глухой. Даже если бы мне и хотелось с ним разговаривать, я все равно была не в состоянии и двух слов связать.

К тому времени как мы добираемся до окраин ближайшего города — больные, уставшие, насквозь мокрые, обожженные, окровавленные, — я уже готова пересмотреть свое намерение не расплакаться.

В этом городе — Фарпойнте, как гласит облезлый указатель, — нам раньше бывать не доводилось. Он больше нашей с Исольдой родной деревни, но намного меньше уже знакомых нам городов. Фарпойнт притулился на самом краю обрыва и с любопытством глядит в море. Он кажется совсем юным, без вцепившихся в пятки теней прошлых веков. Среди довольно приличных магазинов и домиков бродят козы и куры, прямо под открытым небом стоят лотошники, и на меня глазеет гораздо больше людей, чем я могу вытерпеть.

Хотя о моем комфорте даже речи нет.

К тому же в чем их винить? Мы представляем собой то еще зрелище.

Мне явно слышится, как лошадь с облегчением вздыхает, когда мы наконец замедляем ход возле единственной в городе конюшни у единственного же постоялого двора. Дождь перестал, тучи неуверенно расходятся, обнажая тусклое оранжевое пятно заката. Воздух резкий, чистый, отдает солью. Где-то вдалеке грохочут волны, и меня обдувает сильный морской бриз.

— Мы слишком рано остановились, — говорит Исольда, спешиваясь на зависть легко. Я перехватываю ее взгляд и понимаю: речь идет о Судьбе. Возможно, она по-прежнему несется прочь на полной скорости, с каждым часом отдаляясь от нас все больше.

Я бы и продолжала путь, но сил не осталось вовсе. Я в любом случае скоро остановлюсь — или чтобы передохнуть, или чтобы свалиться ничком без сознания прямо в придорожную канаву. Исольда оценивает мое состояние и смягчается. У меня все так затекло, что Рейзу приходится помогать мне слезть с лошади, неловко обхватив одной рукой и приподнимая так, будто я не вешу ни грамма. Под ботинками чавкает грязь, которая, как я понимаю, до дождя была улицей.

Исольда подпирает меня плечом.

— Выглядишь неважно.

Мне казалось, что я убедительно скрываю, как сильно мне хочется выползти из своей шкуры и с облегчением рвануть вперед на максимальной скорости, — но, видимо, нет.

Олани, которая из нашей четверки сейчас соображает лучше всех, берет командование в свои руки, пока мы не начали снова препираться. Недовольного Рейза отправляют искать мне новую одежду, а мы с Исольдой идем за ней — устраивать на ночлег лошадей и нас самих.

Я немного колеблюсь, когда замечаю над входом постоялого двора подкову — защиту от фейри. Она не особо защищает, но вполне эффективна как предупреждение для баньши и бродячих фейри: держитесь подальше; не стоит обижать местных смертных. Хоть я и не собираюсь никого притеснять, но прохожу под ней не без дрожи.

Мы с Исольдой молча ждем, пока Олани все устраивает без единого лишнего слова, производя впечатление даже на меня. Нам много чего нужно обсудить, но я не понимаю, о чем можно говорить в присутствии незнакомцев.

Исольда, однако, не умеет долго держать язык за зубами.

— Одна комната? — резко спрашивает она, пока мы тащимся на третий этаж. При каждом шаге мои мышцы горят огнем.

— Можешь заплатить за еще одну, — в лоб отвечает Олани.

Сестра замолкает и сдается. У нас нет ни гроша. Все наше имущество — вообще все — осталось в повозке.

Но сейчас нельзя об этом думать.

В нашей комнате теснятся две узких кровати. Это проблема, но к ней я вернусь позже. Тут относительно чисто — по меркам таких мест, — через толстое пузыристое оконное стекло виден скалистый утес, обрывающийся вниз на добрых тридцать метров, фонарь под потолком едва освещает углы, а еще — какая удача! — здесь есть кадушка с водой.

— Так, — говорит Олани, когда дверь захлопывается, — покажи-ка мне голову.

Исольда трогает свои волосы.

— Не беспокойся. Правда. Ты же перевязала.

Олани закатывает глаза.

— Я выросла в аптеке. Дай посмотрю. — Не обращая внимания на наше молчание и озадаченные взгляды, она добавляет: — Какой от тебя толк, если у тебя сотрясение и ты ничего не соображаешь? Или мертва.

Сестра моргает, но ответить ей нечего. Может, она ранена тяжелее, чем мне казалось.

— Ладно, — вздыхает она. — Дай только ополоснусь.

И тут до меня доходит, что от усталости я едва держусь на ногах, но я не хочу привлекать к себе внимания и пробираться к кроватям посреди комнаты. Вместо этого я просто прижимаюсь спиной к стене и сползаю на пол. Потом подтягиваю колени к груди и расшнуровываю ботинки. Исольда выглядит непривычно уязвимой без черной одежды, которая сейчас свалена в кучу на полу, как сброшенная чешуя. Ее бежевая нижняя рубашка и легинсы — такие же, как мои — превращают ее в мое непривычное зеркальное отражение.

Размотав бинты, Олани ощупывает крепкий череп моей сестры. Ее движения на удивление нежны. Она приподнимает подбородок Исольды и изучает ее зрачки.

— Как, ты сказала, тебя зовут?

— Исольда Грейгроув, — отвечает она. Я так давно не слышала нашей настоящей фамилии, что она звоном отдается в ушах. Может, нам и стоило бы назваться вымышленными именами — однако вряд ли мы сможем играть в эту игру неизвестно сколько дней (или недель). К тому же наше имя не так чтобы известно, в отличие от некоторых, так что какая разница. — А это моя сестра, Сили.

Олани кивает:

— Олани Фулбрейс.

Я не утруждаюсь напомнить, что мы уже знаем ее имя. Я вообще ничего не говорю. Просто рассматриваю свою ладонь, украшенную заклятьем. Кручу рукой и так, и сяк — стрелка все равно поворачивается и указывает в одном направлении. Но куда?

Олани достает из-под плаща сумку и роется в ней. Вынимает баночку с маслянистой субстанцией, мажет блестящую рану на виске Исольды, затем обматывает голову свежим белым бинтом.

— Руку давай.

Исольда подчиняется, подставляя обнаженное плечо.

— Ай! Осторожно!

Олани накладывает на рану мазь из банки.

— Что ты как маленькая? Нельзя научиться драться так, как ты, и ни разу не испытать боли. А тут — ерунда.

Исольда криво ухмыляется:

— Да ну. Прежде мне ни разу не доставалось. — Улыбка ненадолго гаснет, но снова возвращается.

— Я прошу прощения. — Олани не смотрит ей в глаза, сосредоточившись на своих пальцах, которые проворно накладывают повязку.

Исольда пожимает здоровым плечом.

— Не переживай. Давненько никто не выматывал из меня всю душу.

— Думаю, для следующего раза придется хорошенько потренироваться, — мягко говорит Олани. Они обмениваются лукавыми взглядами.

Фантастика, думаю я. По крайней мере, они поладили.

— Так, теперь ты, под… эээ… Сили.

Она проявляет строго врачебный интерес, но я все равно покрываюсь испариной.

— Со мной все в порядке! — возражаю я.

Исольда смотрит на меня так, как когда я все усложняю и веду себя по-детски.

— Сили, не начинай. Посмотри на себя.

Она права.

Когда я безропотно подчиняюсь, они с Олани отходят в сторону, чтобы не мешать моему уединению.

Я со вздохом стаскиваю мокрое и грязное платье. Кожа зудит от долгого пребывания в мокром тряпье, и раздеться — все равно что глотнуть свежего воздуха. Оттереть грязь, которую дождь не успел смыть с головы, лица и ног, — тоже счастье. Проверяю, цела ли моя подвеска, не распустился ли узел на кожаном шнуре, расплетаю волосы, еще державшиеся в подобии косы, и собираю их на затылке.

Дальше тянуть время нельзя. Осматриваю руки.

Все хуже, чем я думала.

На моей коже вытравлены скелеты цветов — выпуклые, тонкие, розовые внутри и багровые по краям. Они тянутся от тыльной стороны рук вдоль плеч, и я даже не представляю, насколько простираются на спину. Провожу по листьям вдоль ключиц, прослеживаю ожоги до точки их появления: прямо над сердцем.

Она могла убить меня.

Эта молния — она могла убить меня, но не убила. Рада я этому или нет — пойму позже.

Взяв себя в руки, я пересекаю комнату и сажусь на край кровати — осторожно, как птичка, которая в любой момент может взлететь. Олани приседает передо мной и внимательно изучает теплыми карими глазами цвета освещенного солнцем вечернего чая. Потом медленно, словно я — дикий зверек, который мгновенно рванет прочь, если его испугать, она кладет изящную руку мне на плечо.

Я застываю, борясь с желанием отшатнуться, и быстро отвожу взгляд. Никто, кроме родителей и сестры, никогда не смотрел на меня так — пытаясь понять, в чем проблема и как это исправить.

— Тебе больно, — сурово говорит она, удивляя меня.

Мои мышцы сведены и болят от напряжения.

— Да.

Ее рука покоится на моем плече. Странное ощущение: я как будто пью что-то теплое и сладкое холодным утром. Когда она проводит другой рукой по кружевным отметинам, боль горячо и ярко вспыхивает с новой силой.

— Мощная магия. До сих пор чувствуется.

Я колеблюсь и не решаюсь взять на себя ответственность за это. Моя же магия обратилась против меня.

Из-за нее, напоминает мне нечто злобное из глубины подсознания. Она должна заплатить за это. Гоню мысль прочь.

Олани слегка хмурится, аккуратно водя пальцами по моим лопаткам. Я не знаю, что она делает, но не шевелюсь.

Успокаивающее чувство усиливается, и я в конце концов убеждаюсь: она действительно что-то делает. Покалывание под кожей, ощущение прикосновения чужой магии к моей, что-то мягкое, теплое, а затем… затем, внезапно — облегчение, потому что пронизывающая боль уходит.

Я ахаю.

— Ты… ты…

— Целительница! — заканчивает не менее потрясенная Исольда.

Олани слегка отодвигается и рассматривает нас. Ее безрукавка как будто выцвела по краю, а вдоль торса, по охристой ткани, тянутся тонкие белые черточки. Она глядит на расползающиеся пятна — цену очищающей магии — и немного раздраженно вздыхает.

— Это проблема?

Я разминаю руки и плечи, все еще недоумевая, и качаю головой. Снаружи еще больно, но внутри боль утихла.

Исольда наклоняется, опирается локтями на колени; ее глаза сияют.

— Почему ты не сказала?

На лице Олани мелькает улыбка.

— Волшебство… не мой конек. Это — ну и одно защитное заклинание примерно раз в месяц, — вот и все, что я могу.

— Спасибо, — тихо говорю я. — И прости меня за… ну…

Олани отмахивается.

— Что ты сделала — не важно. Нравлюсь я тебе или нет — тоже не важно. Я не Рейз. — Наши глаза снова встречаются. — Не позволяй ему увлечь тебя, — продолжает она. — Он избалованное дитя, но старается изо всех сил.

Я опускаю взгляд, не желая ничего обсуждать.

— …Мне так кажется, — добавляет она.

— Он тебе платит, чтобы ты так говорила?

Олани снова удивляет меня: она смеется.

— А ты забавная, подменыш. Ой, прости. Сили. Я исправлюсь.

Я ощущаю другое тепло, не то, которое связано с целительной магией. Оно быстро улетучивается, уступая место бурлящему во мне вопросу, который не дает покоя:

— Как думаешь… шрамы будут?

Мой голос едва слышен. Олани собирает сумку, вешает ее на крючок у дверей, рядом с плащом. Она останавливается и странно на меня смотрит.

— Ты… ты никогда раньше этого не делала, да?

Я не отвечаю, но моя напряженная поза и взгляд в пол сообщают ей все что нужно.

— Я не знаю, — честно говорит она. — Была бы это обычная молния… Сами ожоги не выглядят особо серьезными. Скорее всего, они потускнеют. Но магия… менее предсказуема.

Ага, расскажи мне, думаю я, сжимая пальцы в кулак и вдавливая ногти в нежный центр компаса на ладони.

— Магия жадная, — продолжает она. — Она всегда черпает себя из чего-то или кого-то. Даже если ты не видишь, как это происходит. Она не… она не позволит забыть о расплате. — Должно быть, Олани заметила выражение наших лиц, потому что быстро добавила: — Я могу сделать для тебя мазь. Но ничего не обещаю.

По крайней мере, голова не раскалывается, как в прошлый раз. Я хотя бы в сознании. Я рассматриваю руки, испещренные отголосками молний, которые все еще жгут и пухнут от собственной злобы.

И сильнее, чем прежде, ненавижу и себя, и кипящую во мне магию.

Естественно, одежда, которую добыл Рейз, мне великовата. Вырез кирпично-рыжего платья глубже, чем хотелось бы, и при каждом движении криво сползает на ключицы. Но рукава, милосердно широкие, дают свободу моей чувствительной коже, а узкие плотные вышитые манжеты спускаются ниже запястья, почти закрывая кисти, так что жаловаться особо не на что.

Я все еще чувствую себя неловко, пока мы спускаемся по лестнице, постоянно одергиваю ткань, чтобы платье село как надо, и заправляю подвеску за воротник. Несколько сантиметров покрытой волдырями кожи выглядывают из-под рукавов и ворота. Вместо обгоревшего фартука на мне теперь полотняный пояс, дважды обернутый вокруг талии для лучшей посадки, и мне не хватает привычного ощущения кожаных полос и лент, как могло бы не хватать собственного пальца. Так что остается только теребить вышивку на манжете.

— Думаю, я неплохо справился, — говорит Рейз, мужественно пытаясь воткнуть ледоруб в застывший слой неловкости, повисшей между всеми нами. Никто не отвечает.

На первом этаже, в трактире, кишат люди, залитые маслянистыми лужами мерцающего света от расставленных повсюду ламп. Все говорят одновременно, звуки речи и смеха накладываются друг на друга, ежесекундно становясь громче.

— Я хочу вернуться наверх, — бормочу я так тихо, чтобы меня слышала только Исольда. Волосы влажными волнами рассыпаются по спине. Я наматываю прядь на палец, борясь с желанием спрятаться за ней.

— Очень жаль, — шепчет она в ответ. — Меньшее, что мы можем сделать — поужинать вместе. Мы же команда.

— Пока да.

Сестра бросает на меня свой типичный предупреждающий взгляд, но на этот раз он на меня не действует. Глядя на ее лицо, на забинтованную бровь, я испытываю одно лишь сожаление. Все это время я думала только о себе. Но я не могу перестать думать о себе, и о том, каким кошмаром все обернулось, и о том, что гул в голове не прекращается, а я чувствую себя загнанным кроликом — хищники близко, магия кипит; да, я пока ее не коснулась, но она ощущается очень остро и непривычно.

Но для Исольды этот день был не менее тяжелым. Она старается изо всех сил, цепляясь за надежду, что мы договоримся с Рейзом и Олани.

В обществе этих двоих есть большой плюс: в отличие от нас с Исольдой, теряющихся в толпе, они с легкостью прокладывают себе путь. Люди уступают им дорогу, и в зале, где, кажется, нет свободного сантиметра, мы находим столик в почти тихом уголке. Он стоит прямо под лампой, рядом с пьяно флиртующей парочкой картежников. Я стараюсь не смотреть на серо-голубого дракона размером с гончую, сонно свернувшегося у их ног. Несмотря на то, что в природе они вымерли, я привыкла видеть драконов всех форм и размеров в роли домашних питомцев — но наверняка же сюда с ними нельзя?

Стол слегка липкий, и это раздражает. Похоже, остальным все равно.

— Мне кажется, что мы не с того начали, — говорит Рейз, когда все усаживаются.

Я хмурюсь:

— Ты имеешь в виду тот случай, когда пытался перерезать мне горло, или тот, когда загнал нас в угол, пока мы были в отключке, и принудил к сотрудничеству?

Олани обижается.

— Мы не пытались вас убить, — возражает она. Олани говорит так спокойно и мягко, что непонятно, огорчается она или настаивает. Точно говорю: я бы не хотела видеть ее настоящую ярость. — Мы просто хотели побеседовать.

— А то, — отзывается Исольда. Она откидывается на спинку стула, но я вижу, что это отнюдь не расслабленность. — И все-таки зачем вам так нужен компас?

Наши спутники обмениваются тяжелыми взглядами.

— Мы сами не знали, что найдем в том кабинете, — наконец отвечает Рейз, как будто бы это что-то объясняет. Я вдруг понимаю, что его потирание пальца — это не нервный тик; на том месте было кольцо, которое Исольда сбила с его руки, когда мы удирали из поместья. Поскольку Исольда все еще смотрит на него, он добавляет: — Мы просто знали, что это важно. Наследие рода Уайлд — это… Я о таком и мечтать не мог. К тому же Лейра годами пыталась понять, как его активировать, а подменышу это удалось мгновенно. Любой шанс выставить Лейру в дурном свете дорогого стоит.

Я опускаю взгляд к пульсирующему на ладони рисунку. Я не собиралась ничего активировать, но магия оживила его. Я везунчик.

— Хм. Ладно. — Исольда хмурится, словно решая обдумать это позже. — Вы двое, как по мне, не особо друг другу подходите. Каким же идиотским образом так вышло, что вы команда?

— Не твое дело, — отвечает Олани, и синхронно с ней отзывается Рейз:

— Это вроде как случайность.

Исольда поджимает губы, переводит взгляд с одной на другого.

— Угу.

В воздухе висит напряжение. Никто не желает высказываться первым и выдавать дополнительную информацию.

Рейз лениво барабанит пальцами по липкому столу и внимательно смотрит куда-то мне за спину. Уголки его губ медленно изгибаются в улыбке. Он встает.

— Пойду-ка добуду нам еды.

Олани складывает руки на груди.

— Добудешь еды или пофлиртуешь с той красоткой за стойкой?

Она переводит взгляд на точку позади меня, куда он смотрел, и я оборачиваюсь всем туловищем.

Мне легко удается рассмотреть через толпу ту самую девушку — она стоит за стойкой и старательно делает вид, что работает. Симпатичная: длинные темные волосы, ясные голубые глаза, румяные щечки, теплая улыбка. Она не глядя возит тряпкой по кругу, снова и снова — похоже, натерла уже самое чистое место во всем трактире.

— Хватит таращиться! — шипит Рейз, розовея пуще прежнего. Олани приподнимает брови, и он успокаивается, ныряя обратно в романтическое настроение, как лебедь в воду. — К тому же кто сказал, что я не могу делать и то, и другое?

Улыбаясь еще шире, он ввинчивается в толпу.

Рейз склоняется над стойкой, чтобы сделать заказ, и сразу же завязывает с девушкой непринужденный разговор. Флиртует, как дышит.

Исольда любезно нарушает повисшее за столом молчание.

— Чем это таким ты мне намазала голову? — спрашивает она у Олани, трогая бинт. — Оно прямо помогает!

Олани пожимает плечами.

— Ну там… всякое. Аптечные штучки. Ничего интересного.

Она изучает свои ногти. Возникает еще одна пауза. Я смотрю на компас. Путь сюда лежал на север, и теперь стрелка немного отклоняется к юго-западу. Так странно, что это уже даже не кажется странным.

Исольда делает еще один заход:

— Ты говорила, что твои родители — аптекари. Где же целительница научилась так драться?

За моей спиной раздается бурный визгливый хохот. Раздраженно оборачиваюсь и вижу, что темноволосая девушка, смеясь, прикрывает рот, а рядом стоит довольный собой Рейз.

Олани не обращает на него внимания. Ее рот слегка изгибается в подобии улыбки.

— У меня трое старших братьев. И один младший.

— Это они тебя обучали? — Исольда заинтересованно подвигается поближе.

Олани ухмыляется.

— Нет. Они безобидные целители. И легкие мишени. Мне надоело, что их дразнят и бьют другие дети. Ну и… слегка увлеклась.

Она почти бессознательно поглаживает гладкую древесину стоящего у стены квотерстаффа.

Я бросаю взгляд на Исольду, безмолвно умоляя ее не говорить чего-то вроде «О, я тоже научилась драться, чтобы защищать свою беспомощную сестру!». Похоже, она правильно понимает мой взгляд. А может, удивляется тому, что у них с Олани есть нечто общее.

Нужно срочно сменить тему.

— А Рейз, он действительно… из рода Уайлд? — влезаю я, пока не всплыли всякие постыдные тайны нашего прошлого.

Олани бросает на меня странный взгляд.

— Да.

Наверное, какая-то часть меня все еще тайно надеялась, что он соврал.

— Значит, он чародей? Тогда почему он… Почему он не… В смысле, как он…

— Он перевертыш? — в лоб спрашивает Исольда, вклиниваясь в вопрос с ледяной жесткостью острого ножа.

Олани не смотрит нам в глаза.

— Да.

Ну что ж.

Я снова оглядываюсь и повторно удивляюсь, насколько Рейз не похож на перевертыша, да и вообще на кого-то особенного. Сейчас он стоит рядом с голубоглазой девушкой, а она склоняется над стойкой, чтобы взъерошить его рыжие волосы, и улыбается. На свету его лохмы кажутся золотыми. В опасной близости от его локтя стоит поднос с чем-то — по идее, нашим ужином.

— Рейз! — резко окликает напарника Олани: достаточно громко, чтобы вывести его из задумчивости, но и так, чтобы на нас не уставились все остальные посетители.

Рейз вежливо извиняется с тихим смешком и берет поднос. Тот кажется в его руках маленьким и легким, хотя еды там на четверых. Девушка встает на цыпочки, что-то шепчет прямо ему в ухо — вроде серьезно, но с игривой ухмылочкой — и возвращается за стойку.

Кричать хочется. Как он смеет быть сейчас таким милым и дружелюбным после того, как всю дорогу был вредным и противным?

Я сто лет не ела.

— Ты почему так долго? — возмущается Олани, не дожидаясь, пока он поставит поднос. — У нас куча дел, Рейз. Мы не будем застревать возле каждой смазливой мордашки, которая попадется тебе на глаза.

— Так нечестно, — мягко отвечает он и берет с подноса чашку. Я беру и себе, принюхиваюсь. Яблочный сидр, чуть теплый, пряный. Осторожно пробую и с облегчением обнаруживаю, что напиток не крепкий.

Вся еда подается в больших мисках, чтобы удобней было ею делиться: ароматные лепешки с маслом, жареные колбаски, фермерские яблоки и какое-то пюре из неведомых овощей.

Я, конечно, начну с хлеба.

Едим мы молча. Такое ощущение, что с полуденного обеда я успела сходить на край света и обратно и теперь могла бы с удовольствием наесться даже песком.

Во всяком случае, я так думаю до встречи с овощным пюре.

Весь организм бунтует. Вязкое месиво прилипает к гортани, как холодный клей. Я в панике. Мне едва хватает силы воли, чтобы запить эту дрянь сидром, а не выплюнуть. Глотаю пюре, и меня передергивает.

Кажется, никто ничего не замечает, кроме дракона под соседним столиком. Он с любопытством смотрит на меня ртутно-серыми глазами, потом поднимает морду и принюхивается.

— Итак, — говорит в конце концов Рейз, нерешительно глядя в свою чашку, словно набираясь храбрости для глотка. — Мы знаем, что повозка ехала в эту сторону, но ведь она могла и свернуть. Ее можно как-то выследить?

Я неспешно и тщательно пережевываю пищу.

— Нет.

Заклинания слежения — магия точная, строгая, не какая-то ерунда с наскоку. Я никогда не видела необходимости ее изучать — и уже начинаю об этом жалеть.

— О…

Я тянусь за яблоком.

— Если ты вдруг знаешь какие-то заклинания слежения…

— Я готов тебе довериться. — Он произносит это высокопарно и улыбается так, словно мы тут ведем задушевную беседу с дружескими подколками. Он что, пытается теперь подружиться? Я отворачиваюсь. — Эй! — От внезапного окрика Рейза я подпрыгиваю. — Это мое!

Исольда с флягой в руках замирает, не донеся напиток до рта. Это та вчерашняя фляжка, на которую я не обратила внимания и которую она, похоже, сперла у Рейза, пока они дрались за компас, — просто так сперла, по привычке. Она демонстративно осматривает добычу.

— Ой, правда? Что-то она не подписана…

Он хмурится, и я прикидываю, не станет ли он сейчас демонстрировать свою магию.

— Ты ее стащила!

Исольда, не отводя взгляда, делает щедрый глоток.

— А ты взял в заложники мою сестру. Считай, мы квиты.

Он вздыхает, поднимает руки в извиняющемся жесте.

— Я бы ничего ей не сделал. К тому же она пыталась поджарить меня заживо своей молнией. — Его внимание переключается на меня. — Где ты вообще этому научилась?

Я вспоминаю, как железо жгло мне кожу. До боли прикусываю губу.

— Не твое дело.

— Да ты на себя посмотри. У тебя же ноль контроля. Где гарантия, что ты не повторишь этот фокус?

Глаза Исольды сужаются, и не успеваю я вставить хоть слово, как она гневно вклинивается:

— Ты нас не знаешь. Ничего не знаешь — ни о Сили, ни о ее магии, — и знать тебе ничего не надо!

— Поверь мне, — огрызаюсь я, — повторения не будет.

Он вообще не имеет права ныть, потому что это на мне остались отпечатки молнии, а не на нем.

Рейз фыркает.

— А то! — саркастически замечает он. — С чего бы мне тебе не верить? Целиком и полностью вверяю вам свою жизнь!

— Да прекратите вы! — рычит Олани и ставит чашку на стол. Сладкий сидр выплескивается через край.

Теперь ясно, почему столешница липкая.

— Рейз, — спокойно говорит она. — Ты хочешь найти Хранилище Смертных?

Он переводит на нее взгляд. Когда становится ясно, что она с него не слезет, пока не добьется ответа, он бормочет тихо и угрюмо, как ребенок, которого отругали:

— Да.

— А теперь вы, — говорит она, переводя тяжелый взгляд с меня на Исольду. — Не желаете ли получить вознаграждение за то, что проводите нас туда?

Пальцы Исольды с силой впиваются в флягу.

— Не…

— Желаете?

Она вздыхает:

— Да.

Олани выдерживает паузу — такую тяжелую, что она грузом ложится на наши плечи.

— В таком случае нам придется друг друга потерпеть. Может, мы сделаем над собой усилие и перестанем ругаться, чтобы мне не приходилось играть роль мамочки?

Исольда закатывает глаза.

— Я могу и поделиться, — бормочет она, передавая флягу Рейзу.

Он бросает на нее короткий взгляд, принимает флягу и как будто даже расслабляется.

— Ладно. Тогда давайте ближе к делу. Надо выехать до рассвета.

У меня уже нет сил разговаривать, но тут меня разбирает резкий невеселый смех. Я так устала, что не могу и думать о раннем подъеме.

— Исключено.

Рейз сдавленно глотает и опускает флягу. Потом издает страдальческий вздох.

— Это почему еще?

— Хочешь еще раз послушать, как прошел наш день?

Он недовольно качает головой.

— С каждой минутой сна мы все больше отстаем. Тебе надо вернуть свой вагончик или нет?

Он прав, но я не в состоянии с этим разбираться.

— Сили, может быть… — начинает Исольда, но в этот раз я ее перебиваю.

— Чего ты так боишься, Рейз?

Он отворачивается, прикусив язык.

— Я тут подумала. Могу поспорить — и поспорю, — что если причина твоей спешки не в какой-то страшной угрозе, о которой ты мог бы сообщить, то нам и волноваться не о чем.

Я смотрю мимо него на каменную стену, и у меня в глазах все плывет.

— Я слышал, что подменышам не нужен сон.

Я перевожу взгляд на Рейза — на его синие глаза, потом на кончик носа.

— Ты слышал ерунду.

Я резко встаю с места, не зная, что делать дальше.

Все фонари в таверне вдруг мерцают, откликаясь на команду, которую я не желала отдавать.

Мне нельзя сейчас терять контроль над магией, нет, не в присутствии стольких людей. Я в панике отступаю. Надо быстро убираться отсюда, пока я тут все не сожгла. Прочь, к лестнице.

Прежде чем отвернуться, я предпринимаю последнюю попытку припугнуть наших спутников, пусть я и дрожащая малявка, карманная собачка, самое жалкое в мире создание:

— И только попробуй разбудить меня до рассвета! Будут тебе и бесценное сокровище, и компас, и наследие!

Рейз знает, что это пустая угроза.

— Значит, и ты забудь о сокровищах! — огрызается он. — И удачи тебе в сведении татуировки!

— Вот и отлично! — вру я.

— Прекрасно!

Мой стул громко врезается в стол, в таверне на секунду воцаряется молчание, а дракон у соседнего стола приподнимает голову. Я разворачиваюсь на пятках и топаю вверх по лестнице.

Примерно между вторым лестничным пролетом и дверью нашей комнаты мой внутренний пузырь гнева лопается и оставляет после себя бурю чувств, которые я даже назвать не могу. Все пережитое и преодоленное за сегодня, все отложенное на потом и насовсем — все обрушивается на меня грозовым ударом. Меня захлестывает.

Дверь за мной захлопывается, я прижимаюсь к ней спиной, словно готовясь к нападению. Что-то тяжелое и невидимое давит на меня. Руки-ноги дрожат. Дыхание сбивается.

Сегодняшний день должен был пройти не так. Вообще все должно было пройти не так. А теперь я вся в ожогах, Судьба сбежала, а меня ждет непонятное путешествие с незнакомыми людьми, которые могут предать нас и глазом не моргнуть. Это слишком. Слишком.

Меня сотрясают рыдания. По лицу бегут горячие слезы, я плачу, плачу, как дитя.

В комнате гуляет сквозняк, он треплет мои волосы и высушивает слезы. Я подхожу к маленькому окошку, за которым непроглядная морская чернота, — но оно закрыто.

Я понимаю, что этот ветер исходит от меня. Вокруг образуется смерч, он нарезает круги по комнате, поднимает и втягивает в себя все подряд: одеяла с кроватей, плащ и сумку Олани, шторы, мою юбку.

Вот что такое сила. С ней не шутят.

Нехорошая мысль; именно поэтому я и не связываюсь с магией — потому что она привлекает. Я не умею ее контролировать. Мысли путаются. Я ничего не могу поделать с этим злым и резким ветром, заполняющим комнату.

Мои ногти скребут по коже и будят боль, которую успокоила Олани. Я не хочу причинять себе боль. Я не знаю, почему я это делаю. Но остановиться не могу.

И прежде чем я успеваю обрушить все вокруг, в комнату вламывается Исольда. Ей стоит большого труда распахнуть дверь против ветра, а потом та с грохотом захлопывается.

Ветер спутывает ее короткие волосы. Она что-то говорит, но слов не разобрать.

Сейчас нельзя, спорит какая-то часть меня. Ты не имеешь права на распад. Остановись.

Но эти мысли бесполезны. Я ничего не контролирую.

— Сили!

Сквозь пелену хаоса я слышу свое имя. Исольда движется ко мне, борясь со стихией. Она обхватывает меня своими тощими руками, прижимает мои руки к бокам, как щит. Как обещание, что она меня ни за что не отпустит.

— Сили, пожалуйста. Родная, остановись. Все хорошо. У нас все будет хорошо, — почти шепчет она.

Ветер резко стихает, и в комнате повисают неуютная тишина и покой. Ноги меня не держат. Я падаю на пол, и Исольда медленно опускается рядом со мной.

Я сворачиваюсь калачиком, обнимая колени.

Остановись, остановись, остановись.

На моих губах что-то мокрое и соленое.

Остановись, остановись, остановись.

Я как будто смотрю сквозь предметы, я как будто не здесь. Меня гладит по голове чья-то нежная рука, я слышу ласковый голос. Все это не заполняет ужасную пустоту в моей груди. Эта пустота черна, глубока, и она всасывает меня.

Я кладу голову на колени сестре и зарываюсь лицом в ее грязную рубашку.

— Прости… — слышу я свой собственный сдавленный писк. — Прости, прости меня… — Я снова и снова повторяю эти слова, и мои слезы насквозь пропитывают ее рубашку.

— Т-с-с, тише, — баюкает меня Исольда. Ее пальцы карманника удивительно нежно гладят меня по волосам. Совсем как руки мамы, когда мы в детстве болели или истерили. Как же она похожа на нашу маму.

Я больше никогда не увижу маму.

Никогда.

Из меня вырывается вторая волна рыданий.

Исольда довольно долго сидит со мной, мягко качает и шепчет утешения. Потерявшись в потоке чувств, я теряю представление о времени.

В моих мыслях снова и снова крутятся одни и те же сомнения, страхи и ненависть к себе, и мне уже кажется, что я навсегда останусь здесь, на полу, такая больная, слабая и потерянная — до конца своих дней.

Я так устала. Не спрашивая мнения еще бушующей части меня, силы иссякают, я опустошена и уже почти не плачу, только трясусь.

Наконец я беру себя в руки и даже ухитряюсь сесть. Исольда мягко гладит меня по спине, как делала мама, когда я успокаивалась после припадка. Она всегда так делает — с тех пор как мы покинули дом и стали сами о себе заботиться.

— Мне страшно, Сол. — Мой голос дрожит, я еле слышно пищу. Ненавижу такое. Ненавижу, когда говорю как беспомощный ребенок. Ненавижу, когда из меня хаотично прет магия.

Сестра отвечает не сразу:

— Мне тоже.

Я не осмеливаюсь спросить, что ее пугает. Я боюсь, что ее ответ будет: «Ты, Силс».

Ночью я сплю хуже, чем обычно.

Это досадно, потому что сейчас отдых мне особенно нужен. До утра я мучаюсь странным невнятным пребыванием между сном и явью, ворочаясь в кровати, которую делю с Исольдой. Она, разумеется, отрубилась, едва коснувшись подушки.

Олани занимает вторую кровать, и Рейз, заявившийся гораздо позже общего отбоя, достает из своей сумки спальный мешок. Потом раскатывает его в узком пространстве между кроватями, и почти сразу же его дыхание становится сонным, медленным и ровным.

Я просыпаюсь еще до рассвета и продолжаю таращиться в идеальную черноту дальней стены. Я надеялась, что высплюсь, но голова еще гудит. Боль в теле тоже не проходит.

Я жду, наедине со своими мыслями. Они беспокойно мечутся, постоянно возвращаясь к Рейзу и Олани. Ох, как мало мы о них знаем.

Когда с первыми проблесками рассвета черные тени начинают сереть, встает Олани. Сперва она неспешно потягивается, потом садится в постели. Когда она встает и идет умываться, я делаю вид, что еще сплю. Слушаю, как шуршит ее одежда, как она собирается. Дверь открывается, потом захлопывается.

Я снова одна.

Еще несколько мгновений я слушаю ровное дыхание сестры и Рейза. Меня окутывает сонная предрассветная патока. Едва я, расслабившись, проваливаюсь в дрему, как дверь резко распахивается и входит Олани, без малейших признаков прежнего спокойствия.

Я тут же перестаю притворяться и вскакиваю.

— Что случилось?

Она уже схватила сумку и посох.

— Э-э-э… — Олани выглядит испуганной и не находит слов. — Ничего. Просто пора уходить.

Она резко тычет Рейза посохом.

— Вставай!

Я бы, конечно, предпочла знать, что нам угрожает, но сейчас просто слушаюсь. Трясу Исольду, сперва осторожно. Она стонет и зарывается носом в подушку.

— Давай, Сол. Ты же сама вчера говорила, что нам некогда спать.

— Это было до того, как я заснула, — бубнит она. — Теперь я в команде сонь.

Жестоко и бессердечно, подтверждая, что не все ужасные слухи о подменышах являются ложью, я сдергиваю с нее одеяло.

— Жаль. Что-то случилось. Надо уходить.

Это ее включает. Исольда поднимает голову, вся лохматая, глаза едва открываются.

— Чего-чего?

— Не знаю. — Я встаю и тянусь за своим рыжим платьем. — Олани не объяснила.

Это относится к стоящей позади меня девушке, но она не слышит. Олани занята тем, что судорожно шепчет что-то Рейзу, до которого доходит едва ли каждое третье слово. Вдруг его глаза расширяются.

— Она послала ее?

Олани хмурится и кивает.

— Уверена? Я думал, такие ценные персоны не покидают город.

Она поглядывает на нас с неловкостью.

— Я сама ее видела. Если они нас и тут нашли, то времени мало. Поднимайся давай!

Рейз уже поднимается на ноги, весь бледнее обычного. Исольда тоже встает, хотя и продолжает ворчать.

— Кого ты видела?

Они делают вид, что не слышат вопроса.

— Мне кажется, вам хотя бы из вежливости стоит сообщить нам, кто за нами охотится, — замечаю я, привычно, не глядя, заплетая косу.

Рейз оборачивается ко мне, беспорядочно размахивая руками в попытках сунуть их в рукава куртки. Он явно раздражен.

— Думаю, вы уже знакомы с Арис. По крайней мере, виделись.

Я замечаю, как он сутулится, как Олани сжимает посох побелевшими от напряжения пальцами. Как они отводят от меня взгляд.

Потихоньку кусочки складываются в единое целое. Угроза — та, от которой мы с Исольдой удрали, а они — нет.

— Чародейка, которая гналась за нами в Ревелнокс?

Тишину нарушают лишь шорох быстро надеваемой одежды и скрип шнурков.

Затем, с пронзительной прямотой, возведенной Олани в ранг искусства, звучит:

— Да.

Исольда уже почти проснулась — во всяком случае, шнурки ботинок она терзает так, будто у нее с ними личные счеты.

— Так если она внизу, как мы проберемся мимо нее незамеченными?

Рейз и Олани переглядываются.

— Ну нет, — говорит он. — Ты что, я же только проснулся.

Она поднимает брови и демонстративно скрещивает руки.

Рейз глубоко вздыхает, приглаживает обеими пятернями волосы.

— Ненавижу тебя. Ладно, открывай окно.

Когда Олани выполняет просьбу, он обращается к нам с Исольдой.

— Отвлекающий маневр.

Я расхаживаю взад-вперед по комнате и едва его слышу. Не могу поверить. Наверное, я сплю и это сон.

— Все готовы?

Рейз надевает рюкзак, отходит к окну. У Олани сумка на плече, плащ на спине. У нас тоже что-то должно быть, но мы с Исольдой потеряли все вместе с вагончиком, поэтому, думаю, хорошо уже, что мы хотя бы одеты.

И вдруг…

Я даже не знаю, как описать то, что происходит дальше. Попробую как есть.

Очертания Рейза — от рыжих волос до розовых щек, от длинного темного плаща до блестящих коричневых сапог — расплываются. Цветовые пятна свертываются, потом снова расправляются и обретают новый облик.

Облик ястреба.

Ястреб делает круг над нашими головами и с криком вылетает в окно. Олани разочарованно вздыхает и качает головой. Проходя мимо, я слышу, как она бормочет: «Оболтус и позер».

Я видела, как перевоплощается Лейра Уайлдфол, но это совсем другое. Она вообще не кажется человеком. А Рейз…

Но удивляться некогда. Олани решительно открывает дверь и бежит по коридору. Исольда хватает меня за руку, и мы мчимся за ней.

Прямо навстречу опасности.

Идеальное начало дня. Зачем нужен кофе, если есть леденящий душу страх смерти?

Олани так внезапно останавливается внизу лестницы, что я чуть не врезаюсь в нее. Исольда дергает меня назад, чтобы я не свалилась и не уронила нас троих.

— Тсс! — шипит целительница, едва высунув нос из-за угла.

Я следую за ее взглядом, пытаясь сдуться и стать как можно меньше. Отсюда мы видим входную дверь и стойку, где Олани расплачивалась за ночлег. Для такого раннего утра здесь на удивление многолюдно.

И все посетители одеты в синий цвет поместья Уайлдлайн.

Я прислушиваюсь к разговору. Говорит только стоящая к нам спиной Арис. Ее руки обмотаны узкими полосками ткани, пальцы нетерпеливо барабанят по столешнице. Судя по тому, как нервничает хозяин, она ему угрожает. По крайней мере, драконов они, кажется, с собой не взяли.

— Видел их, еще с двумя… Но они не… могу ошибаться…

Она что-то тихо отвечает, отчего его лицо краснеет. Потом она делает руками круговое движение, и в воздухе появляется шар света — не огненный и мерцающий, а сияющий ровным белым светом, как маленькое солнце.

У меня дух захватывает. Одно дело — знать, что она так умеет, и другое — видеть, как магия на самом деле исходит из кончиков ее пальцев. Я никогда не видела, как кто-то управляет светом. Наверное, это она зажигала волшебные огни в поместье Уайлдлайн на Ревелнокс.

— Олани, как?..

Не успеваю я закончить вопрос, как входная дверь распахивается. Рейз, уже в человеческом обличье, вваливается внутрь, как будто давил на дверь всем своим весом.

— Арис!

Она распахивает зеленые глазищи, резко оборачивается, а вместе с ней и половина присутствующих.

Рейз пару секунд пытается отдышаться — вероятно, нагоняя драматизма. Затем его лицо озаряет хамская ухмылка, и он произносит:

— И что же такая девушка, как ты, делает в подобном месте?

Это разбивает чары.

— Взять его! — командует Арис и через всю комнату швыряет в Рейза светящийся шар.

Чародейка целится ему прямо в грудь, но он превращается обратно в ястреба. Шар попадает в дверную коробку и взрывается, оставляя после себя черную дыру.

Рейз вылетает за дверь, и половина свиты устремляется за ним. Другая половина остается, изо всех сил скрывая свою растерянность.

Мы ждем, когда суматоха утихнет и Арис — несмотря на возраст, она явно здесь главная — последует за Рейзом.

— Вперед!

Мы опускаем головы и быстро пересекаем холл. В панике я понимаю, что понятия не имею, куда мы идем, но спрашивать поздно.

Проходя мимо дымящейся дыры в косяке, я оборачиваюсь взглянуть на то место, где была дверная петля. Сомнительно, что высокая и эффектная Олани пройдет незамеченной, однако на нас никто не смотрит.

Мы быстро несемся в конюшню.

— Берите лошадь Рейза. Вы же умеете ездить верхом?

Мы колеблемся.

— Ну… да? — говорит Исольда.

Олани стонет.

— У нас все равно нет выб…

Над ее плечом проносится белая вспышка. Нас быстро догоняют Арис и ее свита. Ясное дело, нас так просто не отпустят.

— Поздно! — говорит Олани и бросается вверх по склону. — Бегом!

— К обрыву? — ору я. — Но как же…

Однако мне не хватает воздуха, чтобы спорить. Мы пролетаем мимо конюшни и надежды на спасение, за трактир, а дальше уже некуда. Под нами — только море, бьющееся о скалы.

— Только не говори, что надо прыгать. — Я нервно отступаю от края.

Олани быстро соображает, что, упав с такой высоты, мы явно разобьемся о камни внизу.

— И не собиралась.

Очередная вспышка ослепляет нас.

В наступившей белизне я слышу, как кричит Исольда — словно на нее напали. Мои ноги елозят в грязи, я кручусь, пытаюсь понять, где она. Потом раздается тяжелый, глухой звук удара и до боли знакомо обрывается чье-то дыхание.

Зрение медленно проясняется, и я понимаю, что стою у самого обрыва, подойдя слишком близко к краю в своей временной слепоте.

— Покажи компас, и никто не пострадает! — рычит Арис.

Все кружится, перед глазами мелькают светящиеся зигзаги. В нескольких шагах от меня Исольда устроила совершенно безобразную потасовку с Арис, которая все еще пытается прижать мою сестру к земле. Арис уже вспотела и запыхалась, измотанная используемой магией. Это хорошо. До следующего заклинания у нас есть еще несколько минут. Они молотят кулаками и царапаются, пытаясь сдержать друг друга, темные волосы развеваются в воздухе.

— Я… понятия не имею… о чем ты! — хрипит Исольда. Повязка на голове съезжает набок, серая пыль пачкает белый бинт.

Не успевает мой помутившийся рассудок охватить происходящее, не успеваю я сделать хоть один выпад, как меня настигают остальные приспешники Арис. Один хватается за рукоять меча и бежит прямо ко мне. Осталось меньше секунды, чтобы что-то предпринять и не быть разрубленной надвое, — но я не знаю, что делать.

Хотя мне и знать не надо. Я сдаюсь на милость своих инстинктов, поскольку они, кажется, лучше справляются с задачей сохранить мне жизнь.

Мое восприятие мгновенно обостряется. Магия рекой течет во мне, уничтожая все сомнения и рациональные мысли. Она покалывает под кожей и пылает сквозь веточки ожогов.

Руки скрещиваются перед грудью, затем распрямляются, как крылья, в стороны. Под ногами нападающего проносится сильный порыв ветра, едва его меч вырывается из ножен. Он валится на землю. Я не упускаю шанс — выбиваю меч из его руки, оружие летит в пропасть.

Позади слышится треск квотерстаффа Олани.

Тип без меча поднимается и бросается на меня уже с голыми руками. Я не хочу его убивать. Я даже не могу заставить себя давить пауков, случайно забравшихся внутрь Судьбы.

С другой стороны, я также не хочу, чтобы меня сбросили с обрыва.

Я не так быстра, как Исольда. Противник делает резкий выпад и крепко бьет меня в щеку. Из моих глаз брызжут слезы, потому что боль от удара буквально пронзает лицо. И почему-то у боли есть вкус.

Так, стоп, это же кровь.

Мужчина не ожидает, что я тут же и рухну, однако именно это и происходит. Через секунду он оправляется от удивления и уже поднимает ногу в тяжелом ботинке, чтобы пнуть меня, но я откатываюсь.

В челюсти пульсирует неприятное тепло.

Олани невозмутимо и спокойно, словно играя в карты, отбивается сразу от двоих нападающих. Они уже перешли к жесткой обороне, и похоже, что долго не продержатся.

— Сили!

Арис выкручивает раненую руку Исольды, и вопль боли пронзает чистый утренний воздух. Я никогда прежде не слышала такой паники в голосе моей сестры.

Посмотрим, на что способна эта магия.

Она пылает во мне — в буквальном смысле полыхая на шрамах вдоль левой руки и вырываясь из кончиков пальцев. По венам прокатывается возбуждение, какой-то мутный трепет, доселе мне незнакомый и неожиданный.

Я не вижу ни вспышки, ни искры. Вот нападающий делает шаг назад перед броском, а вот он уже горит.

Оказывается, огонь — отличный отвлекающий маневр. Надо полагать, этому бойцу не так много платят, чтобы он согласился сгореть заживо, и, как только его рукав вспыхивает, он тут же обо мне забывает и судорожно пытается себя потушить.

Я пробираюсь мимо него поближе к дерущимся — как раз вовремя, потому что очередная вспышка пролетает в сантиметре от моей сестры.

Но нельзя одновременно увернуться и от заклинания, и от чародея. Арис бьет ее ногой в живот, и она кричит от боли.

— Не волнуйся, — выдавливает из себя Исольда. — Пошла…

Она захлебывается словами.

Над обрывом раздается крик. Я смотрю вверх. Над нами и над океаном кружит ястреб. Солнце бликует медью на его перьях.

Рейз!

Я жду, когда он превратится обратно, что-нибудь наколдует, нападет.

Вместо этого он пикирует на ближайшего человека в синем, выпустив острые когти.

Исольда все еще бьется в пыли. Я не позволю Арис снова ее ударить, ни за что. Сжимаю кулаки, сила опять наполняет меня.

Но прежде чем моя магия успевает выплеснуться, Арис машет рукой в мою сторону. Она скрипит зубами от напряжения, заставляя массивные корни вылезти из земли и, осыпав меня камешками, обвить мою талию, прижав к бокам руки. Я в ловушке.

Из горла вырывается вопль досады. Корни стискивают нежную кожу, вдавливая ткань платья в ожоги, и я пылаю от боли, чувствуя каждое прижимающееся к коже волокно.

Я бьюсь, дергаюсь, но результат сравним с биением мотылька о стекло. Каждое движение причиняет еще больше страданий. Я ничего не могу сделать — только смотреть.

Арис хрипло смеется, откидывая влажные от пота кудри с лица и фыркая.

— Да ладно, Олани. Ты серьезно думала, что никто не узнает, какая ты крыса? Ты думала, всем будет все равно? — Она дерзит, но я слышу, насколько она запыхалась. — Решила попытать удачи с Рейзом? Вот уж не предполагала, что ты настолько глупая.

Посох Олани врезается в бегущего на нее человека, и долю секунды она просто спокойно стоит перед Арис. Потом отпускает посох, слегка опирается на него.

— Точно, — отвечает она, как бы намереваясь нападать. — Это, конечно, более постыдно, чем бесконечно работать на Лейру Уайлдфол, ожидая повышения, которого никогда не будет.

Это она об Арис или о себе? Или об обеих?

— Все не так! — заявляет Арис, упирая руки в бока. Ее магия иссякла, но она все равно готовится к новой атаке.

Олани и ухом не ведет.

— Она всегда видела во мне только бойца. Мне надоело такое отношение. Тебе нет?

Не успевает Арис ответить, как человек, которого Олани только что отшвырнула, поднимается на ноги и достает кинжал. Олани мгновенно занимает оборонительную позицию и снова нападает.

Да, она хороша, но хочет большего. Не знаю, чего именно, но она намерена найти это, если поможет нам добраться до Хранилища Смертных.

Исольда с трудом встает, задыхаясь и потея. Никогда не видела, чтобы она так злилась. Она бросается в бой, зажав в руках ножи, несмотря на то, что хватка раненой руки слабее.

— Исольда!

— Жди там!

У меня особо и выбора-то нет. Я без толку бью ногами, пытаясь освободиться от пут. Но это никак не вредит мощным узловатым корням.

— Исольда!

Мелькнувший в воздухе кинжал вдруг падает у моих ног — как я понимаю, это не нападение. Его уронила женщина, в чье лицо впились когти Рейза, — она вскидывает руки и вопит еще громче, чем птица. Из рваных ран течет кровь; женщина сворачивается в дрожащий комок.

Контуры Рейза снова расплываются, и вот он уже тяжело приземляется на ноги в человеческом обличье.

Женщина остается лежать.

— Если ты хочешь что-то обо мне сообщить, — цедит перевертыш, надвигаясь на Арис, — так говори прямо в лицо.

Она ухмыляется, не удивившись его превращению. Кончики пальцев начинают светиться, и над ее запеленутой ладонью появляется сияющий шар.

Рейз делает еще шаг вперед, расслабленно разминает кисть. Готовится к нападению? Собирается напасть сам?

Вдруг его глаза расширяются, колени подкашиваются, он спотыкается.

Громкие звуки рвоты раздирают утренний воздух, и содержимое его желудка выплескивается на край обрыва.

У меня внутри тоже все сводит — не из страха за Рейза, а потому что это отвратительно.

— Рейз, ты чего? — взвывает Олани, хотя все вполне очевидно: он весь красный и блюет из-за магического перенапряжения. К ней бросается Исольда — яростная как буря, сплошь резкие удары и сверкающие клинки.

Я изо всех сил стараюсь не отвернуться и не зажмуриться. Я должна все видеть, даже самое ужасное. Я должна быть с ней.

Женщина, с которой дерется Исольда, держится на удивление уверенно, но достать мою сестру не может. Она уклоняется, парирует, и стоит ей на секунду отвести глаза, как Олани тут же бьет ее по затылку с глухим стуком. Женщина падает, как тряпичная кукла. Мертва или просто в отключке?

Кажется, остальным и дела нет.

— Спасибо, что отвлекла, — задыхаясь, бросает Олани, но внимание Исольды уже сосредоточено на ее плече.

Исольда замахивается и резко швыряет нож; тот вспышкой проносится мимо щеки Олани, едва ее не задев. Нож вонзается в подкрадывающегося сзади мужчину, чуть пониже плеча, почти в самое сердце. Из раны хлещет кровь — темная, почти черная на синей ткани. Влажный морской воздух пахнет солью и металлом.

И будто со стороны я слышу собственный сдавленный скулеж.

Мужчина замирает, покачивается. Кажется, что он вот-вот рухнет на колени, но тут Олани одним взмахом посоха сбивает его с обрыва. Море далеко внизу, всплеск не слышен.

Я смотрю на Рейза. Арис склоняется над ним, поднимая руку со сгустком света в ладони, и презрительно мерит взглядом своих прекрасных зеленых глаз. Она наматывает его рыжие волосы на свои изящные пальцы и рывком заставляет поднять голову.

— Ну, рассказывай, как ты заставил его работать? — пугающе тихо спрашивает она.

Рейз кашляет, с подбородка свисает ниточка слюны, и вид у него препаскуднейший.

— Заставил работать… что? — неубедительно отзывается он.

Кто-то должен вмешаться, пока ей не надоело играть с ним, как кошке с раненой птицей.

Я смотрю на туго спеленавшие меня корни. Там, где они прижимаются к ожогам, руки просто горят. На лице болью расцветает синяк.

Дерево! Я думаю о своей магии. Заставь дерево делать то, что нужно, а потом заставь сделать обратное. Ну, ты понимаешь.

Но магия не понимает.

Моей магии плевать на мысли и доводы. Она откликается только на…

Инстинкты. Эмоции.

Надо выбираться. Надо освободиться. Спасать остальных.

Вспышка и жар. Исольда кричит. Я кричу.

Едва я успеваю осознать, что мое тело охвачено синим пламенем, как оно гаснет. Корни сгорают, как проспиртованные тряпки, но я цела и невредима. Я выпрямляю руки, разминаю пальцы. Заживающие волдыри саднят, но они всего лишь шрамы.

Теперь я точно привлекла внимание Арис. Ее взгляд останавливается на моей вытянутой левой ладони, и до нее вдруг доходит. Впервые она смотрит на меня так, словно видит реальную опасность. В ее глазах мелькает растерянность, она не может понять, кто я и что я.

Потом мне будет худо, но сейчас это не важно. Сейчас я легка и воздушна. Я уже зачерпнула много магии, но она разливается во мне новой волной тепла. Я дрожу, изо всех сил сдерживая ее, дрожу от кончиков пальцев до мысков ботинок, от мысков ботинок до самой земли.

Потом я понимаю, что земля подо мной тоже дрожит. Магия стекает вниз, расходится рябью от моих ног, из-за чего подпрыгивают даже песок и скатившиеся со скалы камешки.

— Не подходи! — предупреждает Арис, не отпуская волосы Рейза. В ее взгляде вспыхивает страх, и меня это устраивает.

— Отпусти его, и мы уйдем, — говорю я и неуверенно шагаю вперед. — Мы все равно ничего не скажем.

Движение было моей ошибкой. Страх на лице Арис превращается в угрозу, она выбрасывает руку вперед и посылает в меня вспышку.

Не знаю, метила ли она мне в сердце, но луч прожигает рукав — и вот поверх едва затянувшихся вчерашних ожогов уже краснеет линия свежего. Я знала, что от этих лучей стоит держаться подальше, но не ожидала, что будет настолько больно. Такое ощущение, что дыхание рвет мне грудь и уходит в землю. Мой страдальческий вопль отражается от скал, я сжимаю кулаки, а потом резко их разжимаю.

И ветер отзывается на мой крик. Молний я теперь опасаюсь, но воздух так же охотно слушается меня, подчиняясь тихому голосу внутри, который требует смерти Арис.

Кончай ее. Ты сильнее, чем она.

Ураган развевает мои волосы и одежду, окутывает, как защитным экраном, такой силой, с которой еще надо как-то совладать. Глаза у Арис расширяются, я с удовлетворением вижу, как она отпускает Рейза и хватается за собственное горло.

Этот ветер должен был откуда-то появиться. Я вытащила его из ее легких.

Ее зеленые глаза становятся совсем круглыми и блестящими, и я вижу в них всю ее боль и страх. Пусть прочувствует. Пусть знает, что такое беспомощность. Я настойчиво призываю ветер, так, чтобы у нее заболели ребра.

— Сили? — дрожащий голос Исольды прорывается сквозь бушующую во мне и вокруг меня бурю, и я вдруг осознаю, что́ делаю.

Что же я делаю?

Паника смешивается с остатками ярости, и я со всей силы отталкиваю ветер. Поток воздуха бьет Арис прямо в грудь, а я будто бы сбрасываю накопившееся давление. Ее дыхание выравнивается, несмотря на то что ей уже не хватает голоса, чтобы закричать, а ее ноги соскальзывают с обрыва.

Рейз выглядит так, будто его сейчас снова стошнит. Он перехватывает мой взгляд, и на этот раз страх меня не так радует.

— Бежим! — орет он, с усилием встает на ноги и бросается в ту сторону, откуда мы как раз пришли.

Думать некогда. Мешкать некогда. Проверять, действительно ли Арис конец, тоже некогда. Мы просто бежим, бежим со всех ног.

Постоялый двор постепенно просыпается (видимо, из-за доносившихся снаружи звуков борьбы), но мы ползем мимо, не обращая внимания на удивленные лица нескольких ранних пташек. Рейз едва волочет ноги и вроде как снова собирается блевать, так что Олани практически тащит его на себе.

— А лошади? — стонет Исольда. Капля крови из вновь открывшейся раны медленно ползет по ее лицу.

— Некогда! — говорит Олани, подталкивая Рейза. Рейза. Перевертыша.

Исольда внимательно смотрит на него. В Ревелнокс Лейра Уайлдфол превращалась в огромную прекрасную кобылу. Если бы Рейз тоже так смог, хотя бы ненадолго, он бы помог нам рвануть вперед.

— А он не может?..

— Сейчас — нет, — обрывает ее Олани. — Быстрей!

На этом разговор окончен. Единственный выход — прятаться, быть незаметными и надеяться, что они потеряют наш след.

Мы вползаем в сонный городок. Вокруг витают запахи завтраков, домашнего скота, печного дыма, свежего сена и кофе. Куры бросаются под ноги и возмущенно кудахчут.

Я резко виляю, чтобы не сбить с ног мать с малышом на руках — и вместо этого врезаюсь в тележку продавца кофе. К счастью, он несет одну только жестяную кружку, и напиток выплескивается на его полотняный фартук, а пара капель попадает мне на грудь и рукава.

— Эй!

— Простите! — не останавливаясь, извиняюсь я.

У нас за спиной, в уплотняющейся толпе, то тут, то там мелькает синяя ткань.

— Догоняют! — ахаю я, ловя руку Исольды. Я пытаюсь заставить ноги двигаться быстрее. Олани бы уже давно рванула вперед без нас, если бы у нее на плече не висел полуживой Рейз.

— Сюда! — Исольда, не раздумывая, перепрыгивает какой-то забор и втаскивает меня в тесное пространство между двумя домиками. Олани, ругаясь, притормаживает и тоже перешагивает ограду.

Мы выходим мимо домов на другую улицу и дальше движемся наугад, стараясь затеряться в лабиринте скромных домишек. Может, если завести преследователей подальше, то успеем вернуться за лошадями.

Это не совсем план, но другого у нас нет. Солнце почти взошло, небо чуть тронуто розовым. Люди вокруг, занятые своими делами, либо изо всех сил стараются не глазеть на нас, либо не стараются вовсе.

Вдруг, свернув за угол, мы выходим на главную площадь. Там полно народу, все болтают друг с другом и на что-то глазеют. Сперва непонятно, с чего такой ажиотаж.

И тут…

Я останавливаюсь, споткнувшись о собственные ноги.

— Смотрите! — бездумно кричу я. Я слишком взволнована для трезвых мыслей, я в восторге, я не верю своим глазам.

Исольда тащит меня за руку, но потом поднимает взгляд и тоже замирает.

Мимо собирающихся горожан, мерцая в розоватых лучах утреннего солнца, проплывает знакомый изумрудно-зеленый бок.

Судьба здесь. Наконец-то удача благоволит нам. Посмеяться, что ли?

Рейз тоже останавливается, наклоняется, уперев руки в колени, и пытается отдышаться.

— Надо… идти дальше… — Он слегка зеленеет, причем не из-за отблесков на боках вагончика.

Не успеваю я ответить или сломя голову броситься вперед, как дверь Судьбы с грохотом распахивается. От толпы отделяются двое мужчин; они прижимаются к бокам повозки и, лопаясь от смеха, пытаются отковырять позолоту с декора.

Одной похолодевшей рукой Исольда хватает меня, второй — Олани, и мы старательно прячемся в толпе, надеясь, что никто не обратит внимания на то, что мы запыхались и вспотели.

— Проклятый кот!

Из повозки, бубня, высовывается растрепанный мужчина. Он одергивает и поправляет тунику.

— Что там? — спрашивает один из его компаньонов. — Так же славно, как и снаружи?

— Барахло какое-то. Сам посмотри. — Он тычет пальцем внутрь повозки. Исольда сдерживает нервный смешок, рассеянно вытирая кровь со щеки. Теперь от уха до подбородка тянется совершенно жуткая полоса, еще хуже, чем раньше.

— Ладно, ерунда, — вклинивается второй. — Ты на колеса погляди. А остальное распродадим.

Второй мужчина забирается внутрь, оставив дверь открытой. Я слышу, как он двигает наши вещи.

— Почему мы остановились? — спрашивает Олани, слишком увлеченная толпой и нашими преследователями, чтобы заметить Судьбу. Она все еще подпирает Рейза, а тот пристально смотрит на мостовую, борясь с тошнотой.

— Там наш вагончик! — возмущенно шиплю я. Они там цапают вещи, и эти вещи — не их.

Словно в ответ из недр Судьбы доносится грохот. Я вздрагиваю, представляя, как бьется моя посуда. Затем слышится звук, который несведущий человек мог бы принять за кошачий вопль, а за ним — череда живописнейших ругательств.

Потом до нас доносятся обрывочные, полные возмущения крики вперемешку с ударами и грохотом.

— Ах ты мерзкий… кошак! Слышь ты, это теперь наша повозка!.. Ха!

В воздухе разносится злобное мяуканье, и мужчина снова выходит на крыльцо. На этот раз у него в вытянутой руке черный лохматый комок, который острыми когтями старательно рвет в клочья рукав своего мучителя.

— Дай сюда! — говорит третий дядька, хватает Бирча и начинает неистово им размахивать, как флагом.

И тут мне в голову приходит мысль, которая в иных обстоятельствах могла бы показаться даже забавной…

Они же не знают, кто Бирч такой. Если бы знали, то не сунулись бы в повозку без как минимум железа, соли и парочки изгоняющих заклинаний.

— Что он делает с вашим котом? — шепчет Олани. — Может, вмешаться?

Исольда расплывается в злорадной улыбке. Готова поспорить, она не смогла бы ее сдержать, даже если бы постаралась. Она все сильнее приваливается ко мне, ноги ее не держат.

— У нас нет кота.

— Мерзкая тварь, — говорит мужчина и морщится. — Чеши отсюда!

И тут он совершает самую страшную свою ошибку.

Он швыряет Бирча на землю, наверняка ожидая, что тот перевернется в воздухе, приземлится на лапы и угрюмо уползет бродяжничать, будучи выдворенным из своих владений.

Однако едва его пальцы отпускают шерсть Бирча, как котообразное существо вдруг зависает в воздухе. Оно обнажает два ряда мелких белоснежных зубов, а его глаза вспыхивают зеленым огнем.

Это, мягко говоря, нервирует.

— Чего?.. — злобно и растерянно захлебывается метатель кота.

По толпе на площади — люди не спешат расходиться — прокатывается ропот. В нем шок, страх, тревога. К ропоту присоединяется рычание, вырывающееся из горла Бирча; домовой корчится в воздухе и рассматривает своих врагов, жалких дураков, пытающихся выгнать его из дома.

— Ваш кот всегда так делает? — выдавливает из себя Рейз.

— Это не кот, — снова бормочет Исольда, пристально наблюдая за происходящим, а воздух начинает искрить от разливающейся в нем магии.

Сердце у меня бешено колотится, но должного ужаса я не испытываю. Наоборот, я болею за Бирча, как зритель на турнире.

Звуки, которые издает Бирч, не похожи ни на звериные, ни на человеческие. Это треск тающего в ручье льда, гул осиного роя, хруст ломающейся ветки. Я зажимаю уши ладонями, хотя в этом нет смысла. Вся его ярость обращена на троих дядек, пытающихся украсть Судьбу.

Все отступают, над площадью сгущается ужас. Я почти рада, что захватчики устроили такую сцену, потому что для нас шансы быть замеченными уменьшаются с каждой секундой. Вдруг воры выпучивают глаза, и первый издает какой-то сдавленный писк. Потом изгибается в несуразном поклоне.

На одну страшную секунду мне кажется, что Бирч сейчас его убьет.

А потом мужчина начинает плясать.

Он широко раскидывает руки, еще пытаясь сопротивляться чарам, а колени весело подрагивают в такт несуществующему ритму. Он легко перебирает ногами, рыча, ругаясь и краснея. Его друзья присоединяются к нему, выделывают коленца, в разбитной джиге спускаясь по ступеням. Люди уступают им дорогу, пока они весело продвигаются к центру площади.

Взгляд Бирча становится привычно мрачным. Он опускается на землю и вбегает в вагончик, возмущенно дергая хвостом.

— Вот они! — раздается чей-то крик.

Люди в толпе хохочут в открытую, громче и громче, и никто не замечает, как в нашу сторону из узкой боковой улочки несутся несколько опасного вида людей в синем.

— Наш ход! — говорит Исольда, сверкая ухмылкой. — Вперед!

Я влетаю в повозку первой, успев с нежностью провести рукой по гладкому зеленому лаку.

Олани вздыхает, быстро окидывает нас взглядом и мрачно сдается.

— Давай, Сили, вытаскивай нас отсюда поскорее. Рейз, соберись.

Она практически волочет его по ступенькам.

Я без возражений усаживаюсь на водительское место, быстро и привычно проверяю рычаги и колесики. Исольда забирается последней, захлопывает дверь.

И я сразу же дергаю рычаг и завожу мотор. Мы с визгом проносимся сквозь толпу, едва не задев нескольких прохожих, и мчимся по улице.

Моя сестра нервно смотрит в окно, но у наших преследователей — ни повозок, ни лошадок. Пусть дышат пылью из-под наших колес.

Проклятье. Мне еще никогда не приходилось водить Судьбу по такому тесному городу. Это… сложно. К счастью, ранним утром транспорта мало, хотя я спугнула нескольких пешеходов и невезучих коз. И только когда мы выруливаем на прямую широкую трассу, мое дыхание выравнивается.

Наконец я оглядываюсь. В вагончике беспорядок, на полу валяются опрокинутые вещи. В углу поблескивают осколки битого стекла. Катастрофа, конечно, но могло бы быть гораздо хуже.

Решив, что новые спутники не представляют угрозы, Бирч как ни в чем не бывало делает вид, что лег подремать. Глаза спокойно зажмурены, виден розовый язычок — ну чистый кот, а не волшебное существо, издевавшееся над людьми. Люди, конечно, этого заслужили, но тем не менее.

— Бирч! — восклицаю я, осознав, как сильно волновалась за домового и как успела к нему привязаться. — Ты такой умничка. Хороший котик.

— Что он такое? — Олани и Рейзу явно неловко в тесной повозке; они стараются держаться подальше от диковинного создания.

— Наш домовой. Что там сзади? — спрашиваю я Исольду, которая все еще напряженно глядит в окно.

— Пока нормально.

Хорошо. Я выкручиваю руль и резко съезжаю с дороги вбок.

Исольда, Олани и Рейз, завалившись на крутом повороте, возмущенно галдят. Я жму на тормоз, не обращая на них внимания.

Судьба останавливается в траве.

— Сили, что ты делаешь? — Исольда с трудом встает на ноги. У нее разбита губа, на коже расцветает внушительный букет синяков, лицо перемазано кровью, а на руке открылась ножевая рана. В остальном она выглядит прекрасно. Во всяком случае, все вышеназванное не смертельно.

Я перехватываю ее взгляд, и между нами проскакивает искра согласия. Она понимает меня. Мы не подписывались на все случившееся и не сдвинемся с места, пока не получим объяснения.

Олани каким-то образом удалось удержаться на скамье. Рейз сидит, привалившись к ней спиной. Его взгляд все еще дико блуждает по вагончику. Он дрожит и пытается заговорить, борясь с тошнотой. Наконец он кашляет и сообщает:

— Миленько у вас тут…

Это не совсем то, что я хочу услышать. Исольда поднимает брови, а у Олани такой вид, будто она сейчас взбесится. Целительница делает глубокий вдох, как родитель, имеющий дело с особо трудным ребенком.

— Как они нас нашли, Рейз?

Он смотрит на нее, потом на Исольду, потом на меня. Его напускная харизма меркнет, будто с лица падает маска, и он опускает голову на руки. Ерошит всклокоченные волосы.

— Я не знаю. Нужно ехать дальше.

— Хватит, — отрезает Исольда. — Ни шагу, пока ты не расскажешь, что происходит.

Олани и Рейз обмениваются непонятными взглядами.

— Начнем с простого, — говорю я, причем спокойнее, чем могла бы. — Там были люди Лейры. Как так вышло, что они вас знают?

Повисает долгое вязкое молчание, словно эти двое надеются, что мы с Исольдой вдруг потеряем память.

Этого не случается, так что Рейз вздыхает.

— Они… э… Они работают на мою тетю.

Мы молча на него смотрим. Наконец Исольда не выдерживает.

— На твою тетю?

Он моргает, словно удивляясь нашему невежеству.

— На Лейру Уайлдфол.

Ох. Я представляю себе эту женщину, стоящую в Ревелнокс перед толпой и искрящуюся силой. Я знала, что они родня, но не считала их семьей. Не успеваю я ответить, как он быстро добавляет:

— Точнее, она, скорее, моя троюродная сестра, не близкая родственница. То есть она меня вроде как вырастила, но я не… — Это предложение могло бы закончиться по-разному, но он произносит то, чего я никак не ожидала: — …не важен.

Ну нет. Жалеть его я не стану. Пусть даже на мгновение он напомнил печального щеночка.

— А… — неловко говорю я.

— Я на нее работала, — сообщает Олани. — Некоторым образом. Она предпочитает… не заносить подобные услуги в официальные ведомости.

— О, — отзывается Исольда. — Так ты наемник.

— Была, — твердо отвечает Олани. — Немного поработала на Лейру. Предполагалось, что это только для начала, но… Короче, я застряла. Выполняла приказы. Я думала, что если произведу на нее впечатление, она даст мне настоящую работу. С приключениями. Там, искать сокровища, убивать чудовищ, защищать людей. Слишком долго я соображала, что это пустые надежды. Поэтому решила взять судьбу в собственные руки.

Я все еще на взводе, происходящее не укладывается в голове, и да, нам надо спешить, пока нас снова не нашли. Я очень стараюсь не раскачиваться и не махать руками, выплескивая нервозность.

— А та чародейка? — спрашиваю я. — Что она знает о компасе?

— Арис… — Рейз поворачивается к Олани с мольбой о помощи во взгляде.

Она сжимает челюсти и договаривает за него:

— Арис — любимая зверюшка Лейры.

Рейз морщится:

— Арис — еще одна дальняя родственница, и она меня ненавидит. Мы вместе выросли, Лейра взяла нас ради наших способностей. Но я не так талантлив, как она. Не могу тягаться с ней в магии. А теперь она выслеживает меня, как зверя. Забавно, да?

Нет. Ни капельки.

— Да она всех ненавидит, — вмешивается Олани.

— Так-то да, но меня — особенно. Ее бесит, что я перевертыш, а она нет. Хотя дело не в этом. Я не думал, будто наш проступок настолько ужасен, что Лейра пошлет ее за нами.

— Я же говорила, идея дрянь, — ворчит Олани.

Исольда нетерпеливо стонет.

— Какая идея? Зачем вам вообще понадобилось проникать в поместье?

— Надо ехать дальше, пока нас не догнали, — быстро говорит Рейз. И он прав. Но кто-то из нас должен будет в итоге уступить, и это точно буду не я.

До Олани, похоже, доходит, что если она не вмешается, то мы так и будем молча тут стоять, пока не станет слишком поздно и наше преимущество не сойдет на нет. Так что она решает высказаться.

— Три месяца назад я поймала Рейза за попыткой взлома комнаты Лейры. Я работала на нее по найму, но она рассматривала меня как кандидата на постоянную должность, и, если бы я его сдала, это сыграло бы мне на руку.

— Но ты не сдала, — говорю я, глядя между ними. Рейз снова краснеет.

— Нет, — подтверждает Олани.

Исольда изнывает от нетерпения:

— Почему?

Олани слегка улыбается. Я вижу, что они с Рейзом дружат, что их отношения глубже и теплее, чем просто партнерство. Внутри меня растет зависть: я никогда не понимала, как людям удается взять и подружиться.

— Он предложил кое-что получше. И к тому же мы с Рейзом уже были знакомы в… — Она слегка запинается, и я предполагаю, что подтекст несколько сложнее. — …в прошлом.

Пауза. Рейз встряхивается, делает вдох и продолжает:

— Лейра выгнала меня в начале года. Я не тот наследник, который ей нужен, и она решила, что я не стою усилий. Просто вышвырнула меня на улицу ни с чем. А я знал, что у Лейры в этой комнате что-то важное. Для всей семьи. Но она не говорила, что там, и я… И я однажды понял, что заслужить право на вход туда мне никогда не удастся, так что… Ну, вы понимаете.

— Так что я его отпустила и мы стали планировать деликатное ограбление. И все должно было получиться, — добавляет Олани с некоторой горечью.

— Но у вас не было подменыша для активации, — замечает Исольда.

— Точно, — говорит Рейз непонятным ровным тоном и обращает взгляд ко мне.

Я смотрю на компас на руке. Он слегка подрагивает, как будто напоминает, что пора идти.

Повисает мрачная, тяжелая тишина.

Исольда хмурится и морщится из-за присохшей к лицу крови.

— И что теперь?

— Мы найдем крепость или что там, — уверенно говорит Рейз. — Я заявлю права на Хранилище Смертных и свое место в роду Уайлд. Вы получите свою долю сокровищ. Лейра получит под зад. Все в выигрыше. — Он усмехается, склонив голову, и я вижу мечтательные огоньки в его глазах. — Ну, кроме Лейры.

До сих пор я молчала, пытаясь переварить услышанное, но теперь моя очередь высказаться. Я говорю очень тихо — и потому удивляюсь, когда все оборачиваются и смотрят на меня.

— А мы, по-вашему, вот так возьмем и согласимся? В соглашение не входило, что за нами объявят охоту.

Рейз пожимает плечами. Теперь он снова похож на прежнего себя, с озорством во взгляде.

— Соглашение не имеет смысла. Вам это нужно не меньше нашего.

Я хочу отказаться. Я так сильно хочу отказаться. Слишком много необъяснимого, и с самого начала никто не предупредил, что нам придется убегать, спасая свои жизни. Я так хочу просто уйти отсюда, как будто ничего этого никогда не было.

А потом я вспоминаю о доме, о том, как мы с мамой собирали тысячелистник, о теплом запахе земли в папиной мастерской, о золотистом полуденном свете, льющемся в двустворчатые окна. И о том, как мы вчетвером что-то рассказывали и смеялись.

А кроме этого, я сейчас попросту не могу бежать. Я потратила столько магии, что не чувствую уже ничего, кроме звона в ушах. В мою кожу въелись волшебные чернила, чары проникают в кровь быстрее, чем мне удается от них избавиться, и у меня есть всего один шанс освободиться.

— Если нас из-за этого убьют, — говорю я, напрягаясь от вынужденной уверенности в голосе, — я жду двойную оплату.

Исольда берет меня за руку и стискивает своими холодными пальцами; ее глаза возбужденно блестят. Я стараюсь не морщиться от боли, когда она сжимает мою обожженную кожу.

Быстро смотрю в глаза Рейзу и, чтобы проще было сосредоточиться, перевожу взгляд на кончик его носа. Он слегка приподнимается, когда Рейз улыбается.

— Справедливо. Так куда нам, Исилия?

Я опять смотрю на компас, хотя знаю, что увижу. Стрелка замерла, но я чувствую ее нетерпение.

— На запад, — говорю я. — Мы едем на запад. По крайней мере сейчас.

Чары под кожей немного затихают, как будто убедившись, что я о них помню.

Дело в том, что восемь квадратных метров — не самый комфортный способ размещения для четверых человек и домового. Если подсчитать, то выходит примерно по два квадратных метра на каждого, что вроде бы достаточно, но по факту, поверьте, очень мало.

Стоит также учесть, что двое из четырех едва ли могут выпрямиться, не стукнувшись головой, а на ограниченной площади ютятся еще и вещи.

И, главное, эти четверо не сильно ладят.

Причем выборочно. Между Исольдой и Олани быстро завязывается некая дружба, которая в основном сводится к обсуждению разнообразных способов выбить дурь из других людей, а также к разговорам о древних и, вероятно, выдуманных кладах.

Рейз в основном задумчиво молчит, и это меня устраивает.

В конце концов нам приходится остановиться на ночлег. Мы съезжаем с дороги в перелесок. Вряд ли люди Лейры смогут догнать нас так быстро, но все же будет спокойнее, если мы укроемся в деревьях.

— Эй, Пернатый, не поищешь нам местечко для гнезда? — говорит Олани и сует в руки Рейзу оба их спальника. Несмотря на интонацию, это не вопрос.

— Олани! — возмущается он, покраснев. Наверное, ястреб — его любимое обличье после человеческого. Не знаю как, но ей вроде удалось вернуть его в нормальное расположение духа своей подколкой.

— Спасибочки. — Она поворачивается ко мне. — Есть разговор.

Да что ж такое. Мне так хотелось спокойно провести вечер, вымести битое стекло, расставить вещи на свои места. Я думала, мы с Исольдой сможем наконец побеседовать без посторонних.

Однако и сестра бросает на меня странный взгляд, когда за Рейзом захлопывается дверь. Она, значит, тоже не со мной.

Стиснув зубы, я распахиваю и подпираю дверь, чтобы тесная повозка проветривалась. Начну с самых крупных вещей: кастрюля, сундук с одеждой, все упавшие с полок книги. Спина меж лопаток неприятно зудит, потому что за мной наблюдают. Вернув всё на место, я достаю метлу.

— Твоя сестра сказала, что тебе нужно время прийти в себя. — Олани поднимает перевернутый таз. — Но, Сили, давай поговорим о твоей магии.

Интересно, как это они успели меня обсудить, если я все время с ними. Получается, Исольда раскрывает мои слабые места. А это уже предательство.

— Когда это вы обо мне разговаривали?

Исольда шагает в мою сторону.

— Не пытайся съехать с темы. Хватит делать вид, что проблемы нет.

Игнорирую. Похоже, чем больше я задумываюсь о магии, тем быстрее она перерастает в нечто неуправляемое.

— Ладно, — говорит Олани. — Начнем с простого. Что за заклинание ты применила к Арис? На что опиралась?

Молчу.

— Арис умеет делать всякое со светом. У меня магия исцеления, и я иногда могу поставить щит — кстати, еще раз извини за него. Лейра как бы не по этой части, но она настолько сильный перевертыш, что остальное не имеет значения. Пока что я видела, как ты управляешь молнией, огнем и… э… и ветром. — Она впервые запинается, как будто вспомнив лицо Арис, когда я вытягивала из нее воздух. Я вздрагиваю. — Так в чем фокус? Ты знаешь магию стихий?

— Стихий? — повторяю я, наклоняясь пониже, чтобы проверить, не пропустила ли я мелкие осколки. — Вон ту лампу не зажжешь?

Слышится щелчок, темный угол озаряется светом. Выметаю из-под очага комки пыли, покрытые мелкой стеклянной крошкой. Сосредоточиваюсь на метле, и тут Олани, видимо, решает обратиться к Исольде, потому что моя сестра говорит:

— Мы ничего не знаем о магии. Она нам… в новинку.

— Сили, где ты этому научилась? — Напряжение в голосе Олани усиливается.

— Я не училась! — огрызаюсь я. — Я не умею использовать магию. Это происходит… само.

Наступает долгая пауза. Наконец Исольда говорит:

— Так, может, пора бы.

— Сол…

Но она меня перебивает. Вот оно, то чувство: что-то изменилось. Мы изменились.

— Не спорь! Твоя магия опасна, Сили. Ты же видела, как оно было… и что было с тобой. Сколько раз еще нам придется так ссориться, пока это не вылезет кому-то боком, если не хуже?

Внутри меня скручивается боль, такая жгучая, что могла бы выжечь дотла чувство вины. Я разгибаюсь и смотрю Исольде в глаза, судорожно вцепившись в метлу.

— Мне не нужна магия! Мне вообще ничего не нужно!

— Твоя сестра права, — вмешивается Олани и встает между нами. — Тебе нужно учиться ею управлять, потому что иначе мы все рискуем. Я бы очень не хотела сгореть в муках только потому, что у тебя эмоциональный зажим.

Я молчу и не шевелюсь, но мозг кипит. Я не хочу верить в то, о чем она говорит. Я хочу только, чтобы меня оставили в покое.

— Я помогу тебе, — говорит Олани. — Я не специалист в магии, но кое-что умею. Рейз умеет больше. Вместе мы…

— Ты не представляешь, каково это — пытаться управлять своей магией, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. Я сама знаю, что моя магия опасна и непредсказуема; именно поэтому я не хочу иметь с ней дела.

Нет, хочешь. Ты хочешь овладеть ею и выжать из нее всё до капли. Ты же знаешь, что хочешь.

— Я знаю, что тебе тяжело с этим разбираться… — уже мягче добавляет Исольда. Она берет меня за руку и ласково ее сжимает. — Но это нужно сделать. И тебе хватит сил справиться, Сили. Я в тебя верю.

Я выдыхаю и стряхиваю руку Исольды, чтобы вымести мусор за дверь. Краем глаза наблюдаю за сестрой. На ее лице написана обида, но трогать меня снова она не решается. Может, она вспоминает пожравшую дерево огненную волну и голубой свет, мерцавший на моем разъяренном лице, когда она отхлынула. Исольда не стояла на моем пути — но что будет, если в следующий раз она там окажется?

Я не хочу, чтобы Исольда меня боялась. Я не хочу бояться сама себя. Что-то стискивает меня. Где-то внутри с надеждой бурлит магия, почти душит.

— М-мне нужно на воздух, — бормочу я, бросаю метлу и топаю прочь.

К счастью, они за мной не следуют.

К уже меньшему счастью, в зарослях меня поджидает Рейз. Вряд ли он меня действительно подкарауливал, и тем не менее я спотыкаюсь об него в потемках и падаю. В ладони вонзаются сосновые иглы, и я недовольно всхрапываю.

— Пора прекращать так встречаться, — говорит Рейз в нескольких сантиметрах от моей головы. Кажется, мы сталкиваемся третий раз, и я уже не уверена, что он не нарочно это устраивает. По крайней мере, падать на него безопасно — он мягкий, ничего острого из него не выпирает.

— Заткнись, а? — Я неловко его отталкиваю, сидя на земле в безобразном ворохе своих юбок.

Рейз немного привстает на локтях, но явно меня не слушает.

— И что там у вас произошло? Если Олани устраивает засаду для Серьезного Разговора, ничего хорошего ожидать не приходится.

Я неосознанно сгребаю горсть хвоинок и мусолю их в пальцах. Мы медленно удаляемся от гор, выходя на пространство между Восточным и Западным Хребтами, в основном необитаемое. Над головой такие же яркие звезды, как дома, где их не заслоняли горящие допоздна городские фонари. Воздух чистый, резкий, как будто мы — единственные люди на многие километры. Я долго таращусь в темноту, прежде чем сказать:

— Она хотела обсудить мою магию.

— В целом… разумно, — произносит он нерешительно, догадываясь, что ступает на скользкую дорожку. — Ты очень… сильная. Мое счастье, что мы в одной команде.

Тут бы мне ужаснуться, что он говорит словами Исольды, но он добивает:

— Ты ведь не всегда что-то взрываешь, да?

Я крепче сжимаю хвоинки и вдыхаю их терпкий сладкий запах.

— Я использую магию, только если нет другого выхода. И не собираюсь это обсуждать.

На удивление, Рейз задумчиво молчит. Потом снова заговаривает, уже мягче:

— Нельзя никого заставлять использовать магию против воли. На своей шкуре знаю.

Едва сдерживаюсь, чтобы не взглянуть на него с укоризной. В его голосе звучат искреннее сочувствие и боль. От кого угодно ожидала понимания, но не от него.

— Спасибо. — Я колеблюсь, смахивая зеленые чешуйки с рисунка на своей ладони. — Я не собиралась его красть. Не понимаю, почему именно я.

— Я же говорил, я везунчик. — Странно, но он снова смеется. Почему он так несерьезен? — Никто не знал, что для этого нужен подменыш, даже Лейра. Ты просто там оказалась, а теперь вынужденно застряла в компании идиота-перевертыша, которого надо отвести в забытую судьбой крепость, и мои предки явно не продумали нюансы. Может, к тому времени, когда мы туда доберемся, я смогу решить, хочу ли обрести наследие своего рода или попросту сжечь его дотла.

Я просто его слушаю. У Рейза определенно сложные отношения с родней, но это меня никак не касается. Лучше промолчать, потому что, если его планы будут иметь для меня значение, я начну сомневаться, правильно ли мы поступаем.

Его лицо светлеет.

— Что такое, Исилия? О чем задумалась?

Вряд ли ему вправду интересны мои мысли. Я просто пешка — пешка, которой хорошо заплатят, когда это проклятое испытание закончится. Жду не дождусь, когда Судьба снова станет только нашей с Исольдой, потому что мне очень хочется вернуться в нормальную жизнь. И да, его правда: он идиот. Наконец, я решаюсь спросить:

— И зачем мне все это знать?

Рейз делает паузу, задумывается. Слышится только гул устраивающихся на ночлег насекомых.

— Потому что я вряд ли могу не нравиться тебе сильнее, чем уже не нравлюсь, — говорит он, старательно пытаясь придать легкости своему тону. — Что мне терять?

Я не смотрю на него, но ощущаю, как он близко. Не знаю, отстраниться или сделать вид, что мне все равно.

Ну, он хотя бы не говорит о магии. «Опасной», — повторяет голос Исольды где-то в подсознании, снова и снова. Опасной, опасной, опасной.

И потом другой голос: Умница.

Я потираю руки, нажимая на центр компаса, чтобы сосредоточиться.

Рейз тянет ко мне ладонь, как бы спрашивая. Я нерешительно даю ему левую руку. Он бережно поворачивает ее к лунному свету, будто боясь сломать. И впервые по-настоящему рассматривает компас.

Я смотрю на наши руки.

— Почему именно подменыш?

— Не знаю. — Рейз тихонько вздыхает. — Но я уверен, что это связано с твоей магией. Может быть, мои предки хотели, чтобы их потомки сотрудничали с фейри, если понадобится получить доступ к хранилищу. Это вроде бы… справедливо.

— Вообще не справедливо! — не задумываясь, отвечаю я. Но руку не убираю. Я смотрю на него, желая, чтобы он понял, насколько сильно я пострадала. Впервые замечаю бледную россыпь веснушек на его носу и щеках. — По отношению ко мне.

— Согласен, — мягко говорит он, проводя кончиками пальцев по серебристому рисунку. — Впутывать тебя однозначно было ошибкой.

Он одаривает меня еще одной косой улыбкой и отпускает мою ладонь.

Хоть в чем-то сошлись. Уже хорошо.

Когда я возвращаюсь в вагончик, Исольда встречает меня со стиснутыми зубами.

— Сол… — говорю я тихонько, потому что эти двое снаружи вряд ли уже спят. — Ты изви…

— Я понимаю.

На этом диалог окончен. Ее тон резкий, как щелчки ножниц по ткани, и все мои возможные извинения, все мои призывы понять меня и утешить осыпаются, как нитки под лезвиями.

Почти весь следующий день мне удается не упоминать магию и не использовать ее, хотя я чувствую, что Исольде очень хочется начать беседу. Она постоянно бросает на меня странные взгляды, словно я — замок, который она сможет взломать, если подступится под правильным углом.

Когда мы останавливаемся на ночлег, Олани собирает свои вещи. Исольда смотрит на боевой посох, как будто вспоминая ту драку под дождем — и все ее опасные моменты. Однако она делает шаг и говорит:

— А ты случайно не можешь меня научить? Никогда в жизни не дралась квотерстаффом.

Олани с готовностью соглашается.

Мы с Рейзом усаживаемся как можно дальше друг от друга и наблюдаем за поединком Олани и Исольды. Наступили сумерки, желтая луна едва взошла, но темнота, похоже, только добавляет им куража. В этот раз мы стоим на вересковом поле, и я чувствую аромат цветов, хотя их лиловые лепестки уже почти не видны в ночи. Осень разбавляет прохладой духоту последних дней лета, и после заката становится зябко.

Я мерзну, по мне бегут мурашки. Дрожу. Вот бы костер грел хоть немного сильнее…

Внезапно меня обдает жаром. В ответ на мой случайный запрос ночь прорезают ярко-желтые языки пламени, и на секунду мне кажется, что лицо Рейза объято огнем.

Он вскрикивает и резко отшатывается, тяжело падая на землю и дрыгая руками и ногами, как перевернутый жук.

— Прости, пожалуйста! — Меня захлестывают ужас и удивление, руки трясутся. Я сосредоточиваюсь, огонь усаживается и снова едва лижет холодный воздух. Я склоняюсь над Рейзом, хлопаю глазами, сердце бьется прямо в горле. — Я не хотела. Правда. Я не могу…

Так, стоп. Я не собираюсь объяснять свои проблемы с магией представителю одной из известнейших в мире колдовских фамилий. Сердце выскакивает из груди; только бы он пошевелился. Рейз мне, конечно, не нравится, но сжигать его заживо я не собираюсь.

К счастью, он цел. Он встает на ноги, стараясь держаться собранно и с достоинством, рыжие волосы падают на лицо, вот только…

О боги.

О нет.

Ни волосы, ни кожа не обожглись, но брови… Их весьма заметно опалило огнем. Они не то чтобы сгорели полностью, но среди подпаленных рыжих волосков прямо появились проплешины. Так он кажется еще более удивленным.

Я начинаю хохотать. Невозможно сдержаться.

Рейз явно обижен. Я представляю его в ястребином облике, с торчащими вокруг глаз перьями. И хохочу пуще прежнего.

— Прости, — повторяю я сквозь смех. — Твои… Рейз, твои брови…

Он ощупывает лицо и выпучивает глаза.

— Мои брови??

Это сильнее меня. Я буквально падаю от хохота.

— Это лучшее, что со мной случилось за всю неделю! — Я кашляю, пытаясь взять себя в руки. — Это… — Я фыркаю, улыбаюсь. При следующей попытке заговорить мой голос становится еще более писклявым, потому что я стараюсь не расхохотаться снова. — Но все не так уж плохо!

— Исилия, ты же шутишь, да?

— Я случайно! — взвываю я.

Он подозрительно щурится, но на его лице мелькает улыбка.

— Ну коне-е-ечно, — издевательски тянет он.

Меня сотрясает очередной взрыв смеха.

— Да я клянусь!

Наконец его раздраженная гримаса перерастает в улыбку, и он тоже хохочет.

— Пожалуйста, скажи, что моя умопомрачительная красота не пострадала. Внешность — это все, что у меня есть!

Сквозь смех прорывается хрюканье, мне остается только закатить глаза.

— Честно, — говорю я. — Ты выглядишь ничуть не хуже, чем раньше.

Он корчит преувеличенно обиженную мину и прижимает руку к груди.

— Надеюсь, тебя в следующий раз не затруднит предупредить, что ты собираешься меня убить? Буду премного благодарен.

Но тут он снова хохочет — правда, краснеет, когда прикасается к тому месту, где раньше были брови.

Когда мы успокаиваемся, он оценивающе смотрит на меня, словно пытаясь решить, стоит ли что-то говорить.

— Валяй, Рейз, — разрешаю я со вздохом, все еще слегка улыбаясь. — Я же не дурочка. Я вижу, что ты задумался.

Он колеблется, губы его подрагивают, будто он сам не знает, весело ему или нет. Я только успеваю подумать, что беседа окончена, как он спрашивает:

— А ты правда не можешь этим управлять?

Я сжимаю губы и таращусь в огонь, пока не заслезятся глаза. Треск вдалеке заставляет меня посмотреть на невнятные силуэты яростно сражающихся Олани и Исольды.

— Ты… очень крутая, — говорит Рейз непривычно искренне. — Она так легко сквозь тебя течет.

Я склоняю голову.

— Что течет?

Он удивлен.

— Магия же. Она… Ты хоть что-то об этом знаешь?

Я рассматриваю его, сверкая глазами. Представляю, как жутко это выглядит, когда в них отражается пламя.

— Оскорблять меня совершенно не обязательно.

— Я и не хотел!.. — Он мягко касается моей руки. Я отшатываюсь. — Я искренне спрашивал.

— Понимаешь, Рейз, ты ведешь себя как та еще зараза. Без усилий. — Я говорю искренне, но все равно на миг расплываюсь в улыбке.

В ответ слышится его ехидное фырканье, но я так редко злословлю, что он чуть ли не сияет от удовольствия.

— Да-да, ты-то у нас ни за что не посмеешь кого-то обидеть.

Это уже похоже на дружеское подтрунивание. Что делать дальше — не знаю. В тишине я подвигаюсь поближе к огню и протягиваю замерзшие руки.

— Чародеи не являются источником магии, — внезапно говорит Рейз. — Ну, чтоб ты знала. Мы просто умеем как бы… направлять энергию. Она исходит из царства фейри. Из Благого и из Неблагого Дворов. Зависит от того, какой источник ты предпочтешь.

— О. — Я продолжаю рассматривать свои пальцы, очерченные ярким оранжевым светом. Мне прямо представляется, как моя левая рука горит раскаленным клеймом, хотя я знаю, что она ничуть не горячее правой. — Спасибо, что просветил.

— Твоя, похоже, исходит от Благих, но твой зов настолько выразителен, что отзываются сразу оба Двора, — добавляет он. В его голосе мне чудятся нотки зависти, но я наверняка ошибаюсь. — Одномоментно можно взять ограниченное количество магии, посильное, не являющееся кражей сверх допустимого. Потому что за такое приходится дорого платить. Но ты… Она как будто сама к тебе бросается еще до того, как ты ее позовешь.

Откуда ему вообще знать, как это?

— Точно, — с удивлением отзываюсь я. — И это ужасно. Я даже… Я сама не знаю, на что способна. Это так пугает.

Золотистый свет костра окутывает лицо Рейза, подчеркивая мягкий округлый абрис его плеч и торса, мерцая и подстраиваясь под выражение лица.

— Я могу немного тебя научить, — предлагает он. — Хотя бы теорию расскажу.

Я быстро смотрю на него и отвожу взгляд.

— Спасибо, не надо.

Рейз наклоняется ко мне.

— Я на тебя не давлю. Просто подумал, что если бы ты умела чуть больше, то не была бы такой…

Я не намерена это слушать. И не хочу быть такой. Нельзя ему доверяться, ни на капельку. Он не поймет. Я обрываю его, одергиваю с сарказмом:

— Мне действительно не нужны никакие твои указания, Рейз. Спасибо за заботу.

Он явно ошарашен, но выдерживает паузу, откашливается, беззлобно смеется.

— Ясное дело, не нужны. Ты же знаешь о магии больше, чем любой из нас, простых смертных.

Он прав.

Огонь снова вспыхивает, но не потому, что мне холодно. Это злит меня еще сильнее. Я встаю, сжимаю кулаки.

— Тебе ни разу не приходило в голову, что, возможно — возможно! — я тебя терпеть не могу не потому, что я подменыш, а потому, что ты невыносим?

— Ой, кто бы говорил о невыносимости! — Его голос в целом не меняется, но я все равно слышу нервную нотку. Если честно, меня подбешивает, что мы спорим, но Рейз при этом расслабленно сидит на месте. Я-то сама — как натянутая струна, которая пронзительно звенит и вот-вот лопнет.

— Тогда назови мне причину, по которой ты считаешь себя лучше меня! — требую я, не желая слышать ответ. Я и так его знаю.

Рейз закатывает глаза.

— Я просто пытаюсь тебе помочь, Исилия.

— Не нужна мне твоя помощь! — огрызаюсь я. — И впредь не понадобится! Можешь не напрягаться, обойдусь без твоей любезности, Рейз. Она тебе не идет.

— Я-то хотя бы стараюсь!

Мы с Рейзом так яростно прожигаем друг друга глазами, что можем дать фору костру, который ярко пылает, хотя дров в нем почти не осталось. На меня накатывает какая-то злобная, подлая волна, вливаясь в подозрения, которые закрались еще вчера, когда Олани меня подколола, а потом обменялась с Рейзом тревожными взглядами при упоминании о его магических способностях.

— Хотя знаешь что? Я не против, чтобы ты меня научил.

— М?

— Да, валяй, я буду делать все что скажешь. Но сперва сделай кое-что для меня. Превратись.

Он хмурится, в его глазах отражаются искры.

— Чего?

— Во что угодно. Кроме птицы.

Рейз замирает и будто бы вдруг забывает, куда девать руки.

— Ну давай, — напираю я, уже чувствуя вину за эти слова, но обратно их не затолкать. — В лису. В коня. Во что угодно. Кроме. Птицы.

Рейз качает головой и отворачивается, приглаживая всклокоченные волосы. Его голос подрагивает от смеха, который на самом деле не смех.

— Ты тот еще фрукт, Исилия.

Без единого слова его фигура рвется на цветные полосы. Он обращается ястребом и взлетает. Я наблюдаю за полетом, пока птица не скрывается в испещренной звездами тьме.

— Что тут происходит? — звучит позади меня голос Исольды. Я, разозлившись, свела все свое внимание к объекту моего раздражения и не заметила, как они с Олани подошли.

— Ничего, — шиплю я. В ответ огонь гаснет, погружая нас всех в ночь. Ругаюсь про себя. — Скоро вернется.

Рейз встречает следующее утро в ястребином обличье.

Из окна видно, как он сидит над Судьбой на кривой сосне, уютно сложив крылья. Не похоже, что он собирается спуститься к нам в ближайшее время.

Поскольку никому не хочется идти к дереву и орать на птицу, мы с Исольдой сидим в вагончике и делаем вид, что не ждем его. Неугомонная Олани копошится у потухшего костра. Она выложила все из своей аптечки и складывает заново, хотя там был идеальный порядок.

Я молча сижу на койке, прижавшись спиной к стене, скольжу босыми ногами по половицам, а в голове у меня, как в оставленной без присмотра кастрюле, кипят мысли.

Кем этот Рейз себя возомнил? Мне не нужны учителя магии, а тем более в его лице. Несмотря на хаос, в который меня недавно ввергла жизнь, я не намерена постоянно метаться из огня в полымя, и полагаться на магию не хочу.

— Рейз что-то не то сказал? — спрашивает наконец Исольда. Ей надоело делать вид, что она точит ножи, и теперь она пытается разгадать выражение моего лица.

Я закатываю глаза и смотрю на птицу.

— Он несносный высокомерный тип, который считает себя лучше других. Этого что, мало?

Сестра сжимает губы в косую линию.

— Ясно… Я просто подумала, что… просто ты же не всегда понимаешь людей и их мысли. Ой, не надо на меня так смотреть. Ты знаешь, что я права. И, возможно, если ты позволишь тебе помочь, это путешествие будет для всех менее болезненным.

У меня падает челюсть.

— Помочь? Почему все считают, что мне нужно помогать? Я что, настолько бесполезная?

— Никто не думает, что ты бесполезная. Ты сложная, Сили.

Лучше бы она сердилась. Лучше бы она тоже повышала голос, но сейчас я слышу в ее тоне лишь смирение. Никакого удовольствия от этого спора.

Я комкаю одеяла, скручиваю их в тугие узлы.

— Он хотел поговорить о магии. Как вы все. Я знаю, что вы просто ждете подходящего момента.

Исольда возмущенно фыркает, кривит лицо.

— Хватит вести себя как малое дитя. Это эгоистично, это глупо, и, если честно, даже я с тобой не справляюсь.

Наконец-то она разозлилась. Однако… я ждала не этого.

— Ну и не надо! — быстро рявкаю я. Не знаю, зачем я так. Знаю только, что в последнее время сама не своя. Из меня вырывается горестный стон. — Ненавижу. Как же я все это ненавижу! Почему нельзя просто оставить меня в покое?

Исольда слегка сводит брови. Потом медленно и осторожно говорит:

— Ты слишком дорога мне, чтобы я могла позволить тебе причинять себе боль, игнорируя проблему, о которой мы все знаем. Мы все просто пытаемся…

— Дай угадаю, — перебиваю я с горечью. — Помочь мне.

Исольда демонстративно вздыхает, давая понять, сколько терпения требуется, чтобы иметь со мной дело. Во мне кипят злые слова, не находя выхода. Мой рот разучился такое произносить. Я перебрасываю косу за плечо и выхожу позвать Рейза, не оглядываясь на сестру.

Погода стоит на редкость чудесная: небо сказочное, совершенно синее, и солнце нежно целует землю мягким теплом. Сияние оседает золотом на моей коже, контрастируя с серым настроением.

— Доброе утро. — Олани не смотрит на меня. Она бережно укладывает стеклянный пузырек в специальный кожаный чехол. Кажется, она уже привыкла ко мне — я не отвечаю, но ее это не заботит.

Наконец она сворачивает футляр с лекарствами в аккуратный рулон и поднимает голову. Я быстро отвожу глаза. Она прослеживает за моим взглядом — до силуэта Рейза вдалеке, приютившегося в сосновых ветках.

Через мгновение Олани говорит:

— Он никогда еще так надолго не превращался в птицу.

— Хм.

— Наверное, надо что-то сделать, пока он не начал питаться мышами.

Я пожимаю плечами. Может, мыши пойдут ему на пользу.

Она оглядывает меня, затем лениво встает, потягиваясь и опираясь на свой квотерстафф.

— Я не очень хорошо тебя знаю, но уверена, что ты лучше, чем кажешься.

Обиженно хмыкаю. Она ведь и вправду меня не знает.

Олани изучает меня странным неподвижным взглядом, как большая кошка. Я съеживаюсь.

— Слушай, мне все равно, чего ты хочешь. Я стараюсь быть вежливой, твоя сестра пытается помогать, и я уж не знаю, что вчера случилось у вас с Рейзом, но он тоже делает все, что в его силах. Он, наверное, лучше всех понимает, что ты чувствуешь. Так что тебе пора прекратить со всеми воевать — и с собой в том числе — и наравне с остальными стараться, чтобы все получилось.

Это самый длинный монолог, что я слышала от Олани, и от неожиданности я вдруг понимаю, что сказанное — разумно. Я вздыхаю, чтобы не расплакаться. Я действительно вела себя по-детски, демонстративно отвергая помощь. Я же не обязана любить свою магию; главное — научиться жить с ней так, чтобы никого больше случайно не поджечь. А вдруг достанется Исольде? А вдруг пострадают не только брови Рейза?

Я относилась к ним, как загнанный в угол зверь, не обращая внимания на то, что мои укусы еще кровоточат. Я краснею от стыда, и по моим обожженным рукам бегут мурашки.

Наконец я нащупываю свой слабый голос.

— Ладно, — шепчу я.

— Вот и хорошо. — Олани взмахивает посохом и ставит его на землю. Ее лицо светлеет, а значит, я прощена. — Уроки начнем сегодня. А теперь иди и извинись перед Рейзом за ту чушь, которую ты ему сказала, чтобы он мог извиниться за ту чушь, которую сказал тебе.

Я пытаюсь протестовать, но она меня перебивает:

— Знаешь, что я обычно делала, когда мои братья ссорились?

— Что?

Уголок ее губ приподнимается.

— Я заставляла их драться на кулаках, если они отказывались договариваться.

Я озадачена.

— И они дрались?

— Хм-м-м… — Олани коротко улыбается. Потом, не добавив ни слова, просто проходит мимо меня в вагончик. Ну и шуточки. Это же шуточки, да?

Прохладный шелковистый ветерок ласкает мое лицо, играет с прядью волос, вечно выбивающейся из косы и падающей на лицо. Я не уверена, серьезно ли говорила Олани, но если вдруг дойдет до драки между мной и ястребом, то ястреб победит. Как пить дать.

Я сжимаю кулаки и выразительно смотрю на Рейза, чтобы он спустился. Но он не спускается.

— Ну же… — бормочу я, изо всех сил пытаясь тянуть время. В конце концов я сдаюсь. Чувствуя себя крайне нелепо, я марширую к дереву, хрустя ботинками по траве. — Рейз, слезай оттуда! — кричу я.

Ястреб взъерошивает перья, наклоняет голову и смотрит на меня ясными желтыми глазами.

— Давай уже, нам нужно ехать! У нас нет времени!

Я очень, очень надеюсь, что кричу на Рейза, а не просто на какой-то случайного ястреба, но кто знает. Птицы все похожи. А может, он перенапрягся и теперь застрял в теле птицы.

— Ты… Ты же еще можешь стать человеком, правда?

Ястреб поднимает крылья и трясет ими с возмущенным взвизгом.

Ладно.

Этот типчик меня доконает. Мое терпение на пределе. Его злобная мелочность нас всех задерживает, и я чувствую, как волшебный рисунок снова вскипает нетерпением. Меня обдувает ветер, я вспоминаю наш вчерашний разговор.

Я, вероятно, тоже вела себя мелочно и злобно. Насмехалась над ним, как всю жизнь насмехались надо мной — за простые, казалось бы, вещи, которые мне не под силу. И пусть Рейз значительно отравляет мне существование, он не заслуживает подобного.

И никто не заслуживает.

Я вздыхаю, почти давлюсь словами.

— Рейз, я… прошу прощения. — Скрежещу зубами, но продолжаю: — Я не имела права так с тобой разговаривать. Пожалуйста, ты можешь теперь спуститься?

На мгновение мне кажется, что он меня не слышит. А может, это и вправду обычный ястреб. Но он спускается, превращаясь обратно в человека перед самой землей, и твердо встает на ноги.

Рейз внимательно разглядывает меня, а я — его. Мне приходится задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза, но я уверенно держусь, заглядывая ему в зрачки каждые полсекунды.

Я жду, когда он заговорит, а сама думаю: у него листья в волосах.

Видимо, я зря жду. Может, он слишком долго был ястребом и забыл слова.

Остается только надеяться.

— Я… тоже, — хрипит он, и мои мечты рушатся.

— Что?

Рейз прокашливается, переносит вес на другую ногу.

— Я тоже… прошу. Прощения. За… то, что наговорил.

Я выжидаю дальнейшего «но».

Однако продолжения нет, так что я коротко киваю:

— Принято.

— Взаимно.

Еще мгновение мы стоим лицом к лицу, так близко, что я почти покрываюсь мурашками от дискомфорта. Он скажет что-то еще? Чего он ждет?

— Идем уже, — резко говорю я и отворачиваюсь. — Нельзя терять преимущество. Я еще обещала Олани начать сегодня уроки магии.

Я ухожу, но он, длинноногий, быстро меня догоняет.

— Исилия?

Ну что еще? Одного извинения недостаточно? Я смотрю ему в глаза.

И как раз успеваю заметить ухмылку на его усталом лице.

— Ты по мне скучала?

Я закатываю глаза.

— Ой, иди ты, а?

Но сдержать улыбку не могу.

Поначалу уроки магии не так уж плохи.

В первый день мы вроде как просто разговариваем, пока Исольда ерзает в водительском кресле. Рейз и Олани рассказывают мне, как используют магию и как ощущается ее перенаправление в нужное русло. Поначалу от одних только бесед о магии во мне все переворачивается, так что я затихаю и замираю, чтобы сосредоточиться и загнать ее обратно.

Постепенно все успокаивается. Я уже могу говорить о своей силе короткими обрывочными репликами, время от времени перебиваемыми дурацкими шутками Рейза, который, к сожалению, считает себя уморительно смешным. Правда, никто не смеется.

Только через три дня я пробую использовать магию. Мы безостановочно едем до глубокой ночи с невыносимой скоростью, пытаясь удержать преимущество перед возможными преследователями, и, когда я выползаю из-под Судьбы после дозаправки, Исольда и остальные устраивают мне засаду. Они усаживают меня у скромного костра и велят позволить магии дальше бурлить под кожей. Ничего с ней не делать, а выждать и посмотреть, какую форму она примет. Это для меня чересчур.

Этой ночью мне снится далекий, бледный, манящий образ. Лицо размыто, но я знаю, кто это: проводник, как он себя назвал, голос той магии, что передала мне компас. Я тянусь к нему, но он не становится ближе. Ветер шепчет что-то леденящим душу голосом, но наутро я не помню слов.

И изо всех сил стараюсь забыть сон.

По мере того как моя сестра ближе знакомится с нашими попутчиками, тишины в быту становится все меньше, хотя тревога, что нас догонят, висит над всеми нами. Я в нужные моменты вступаю в разговоры, позволяю собой командовать во время уроков, но общаться с другими мне сложней, чем Исольде. Они с Олани могут часами травить байки, и вскоре она уже смеется над тупыми шутками Рейза и даже пытается его перещеголять. Мы с Исольдой по очереди садимся за руль, а когда сестра не за рулем, они с Рейзом играют в карты. Их игры длятся либо подозрительно долго, либо подозрительно коротко, поэтому мне кажется, что они оба жульничают.

Иногда Рейз меняет обличье, чтобы нам было просторнее. Похоже, его любимое воплощение — ястреб, хотя он бывал и вороном, и воробьем, а однажды, когда Исольда несколько раз пустила фляжку по кругу, превратился в тукана. Я заметила, что каждый раз, превращаясь из животного обратно в человека, он выглядит уставшим.

По мере нашего продвижения рельеф местности сглаживается, перетекая в пологие холмы, а леса за пределами городов становятся гуще и выше. Мы стараемся держаться в стороне от цивилизации и быть как можно более незаметными.

Олани, как и обещала, дает мне мазь, которую я по вечерам щедро втираю в истрепанные магией руки. Ей вроде бы даже искренне жаль, что от лечения никакого толку, если не сказать хуже: раны от кончиков пальцев до груди воспаляются и покрываются отвратительными волдырями, и даже платье их толком не скрывает. Шрамы уже кажутся мне хорошим исходом.

— Может быть, ты научишь меня ставить щит? — однажды нерешительно спрашиваю я, разглядывая рубцы, которые двигаются и изгибаются вместе с моими руками. Мы сидим в Судьбе втроем, а Рейза выставили, чтобы он нам не мешал.

Кажется, Олани удивлена вопросом. Она закручивает крышку банки и поджимает губы. Задумывается.

— Не знаю… Я сама не понимала, как это делается, пока не освоила большинство целительных практик.

Исольда садится на краю койки, болтая ногами.

— Так это тоже целительная магия?

— Принцип тот же. — Олани делает паузу, словно боясь сболтнуть лишнего. Наконец решается: — Это мой старший брат придумал.

Олани редко рассказывает о своей семье. Я знаю, что тема деликатная, но не спросить не могу:

— А он… тоже целитель?

Она кивает.

— Именно он заставил меня учиться. Мы с ним очень похожи. С ним эти уроки можно было вытерпеть.

Исольда легко спрыгивает с койки и начинает аккуратно сматывать свежевыстиранные бинты.

— А что было не так с уроками?

— Мне просто не нравится магия. Надо сидеть на месте. Быть вдумчивой, точной. Это не мое. А целительство — семейное дело. Мои родители познакомились, когда работали подмастерьями у одного аптекаря. Потом по их стопам пошли мои братья. Потом… появилась я.

Я киваю:

— Я знаю, каково это — быть белой вороной.

Олани кривит рот.

— Они старались, чтобы я не казалась себе такой. У них плохо получилось, но они правда старались.

Исольда останавливается, аккуратно передает Олани бинты, словно сажает ей на ладонь хрупкую бабочку.

— Ты поэтому ушла, да?

Олани берет рулон, вздыхает.

— Нет. Да. Вроде того. — Она на минуту задерживает взгляд на Исольде, потом возвращается к своей аптечке. — Мне нужно было найти наставника. И я… сказала им, что сделала выбор. По их мнению, я все еще нахожусь под крылом целителя Аурмора.

У меня падает челюсть. Исольда охает.

— Погоди, так они не в курсе, чем ты занимаешься?

— В целом… нет. Но я им скажу! После того, как… — она колеблется, медленно дышит, — …как все сделаю. Если сообщить им сейчас, они скажут, что нельзя превратить риск в карьеру.

Исольда склоняет голову:

— А что, разве не так?

Олани мелодично смеется, окидывает взглядом Судьбу и пейзаж за окном.

— Ты мне скажи.

Каждый вечер, перед моими уроками, Олани с Исольдой тренируются, пока либо не покроются синяками, либо не вымотаются. Мы с Рейзом в это время препираемся у костра. Как ни крути — даже когда мы пытаемся поладить, все мои слова его бесят, а он, соответственно, раздражает меня.

Впервые в жизни мы с Исольдой отдалились. Я могу спокойно с ней поговорить, только когда мы ложимся спать, и я проваливаюсь в сон на несколько беспокойных часов, наполненных причудливыми видениями с одной и той же бледной фигурой. Но все равно я молчу. Меня так утомляет и нервирует постоянный контакт с людьми, а еще — усилия, которые необходимо прилагать для управления магией, что так и норовит меня захлестнуть.

Я даже скучаю по Бирчу: он, поправ свою первоначальную робость, позволяет этим двоим гладить его мягкую шерстку. Раньше он разрешал только нам с Исольдой. Поразительная несправедливость.

Я просто шепчу об этом в темноту, лежа без сна, очерчивая круги на своей ладони и таращась в дно койки сестры.

Вдруг я чувствую легкий тычок в плечо. Исольда свешивается через край и берет меня за руку.

— Когда все закончится, ты сможешь начать сначала, — шепчет она. — Сможешь вернуться к Мами и Папе.

Я пожимаю ее ладонь, но без уверенности. Исольда все так спокойно воспринимает. А почему я не могу?

Несправедливость.

Мы приближаемся к Западному Хребту; осенний дождь возвращается с новой силой, обрушивая на предгорья океаны воды. Я никогда прежде не забиралась так далеко от дома и не понимаю, что чувствую — непривычность места или притяжение магии. Все какое-то другое. Горы не округлые и мягкие, а острые и суровые, с внушительными белыми вершинами. На горизонте виднеются очертания города, но, поскольку я раньше здесь не бывала, только когда мы подъезжаем ближе, становится ясно, что город давно заброшен.

Настроение внутри вагончика меняется, когда становится ясно, что дорога идет прямо через город-призрак, а потом — опять, когда мы понимаем, что это не просто городок, а целая призрачная столица размером с Аурмор; окончательно мы в этом убеждаемся, когда солнце уже садится, а мы все еще катимся мимо каменных остовов заросших бурьяном зданий.

Ничего общего с ощущением в Ревелнокс, когда завеса между мирами как бы истончается. Что бы тут ни случилось — это было очень давно, так давно, что здесь под проливным дождем бесстрашно бегают зайцы, а олени вертят головой, провожая взглядом нашу повозку.

Если тут безопасно для них, то, вероятно, и для нас.

— Видите вон то здание? — спрашивает Исольда. Здания тут, конечно, повсюду, но иронизировать ни к чему, потому что мы все понимаем, о каком из них идет речь. Внутри его парящего контура с пустыми арками высоких окон и почти целой крышей могло бы поместиться несколько домов. — Предлагаю остановиться здесь на ночь. И от дождя спрячемся, и тесно не будет.

Олани поджимает губы.

— Вам тут не страшно?

— Мне нет, я как Исольда, — мгновенно отвечает Рейз, едва давая ей договорить. Он сидит, скрестив руки, и пристально смотрит в окно.

Олани переводит взгляд на меня, но я отвожу глаза и рассматриваю ее прическу. Соглашусь с ней — придется искать какой-то компромисс на четверых, а шансы против моей сестры и Рейза у нас не очень. К тому же хоть здесь и жутковато, но вряд ли что-то представляет для нас угрозу.

— Тут безопасно, — говорю я, и вопрос закрывается.

Вблизи здание так же красиво, как и издали, даже в сумерках. Вероятно, раньше здесь были массивные деревянные двери, но их давно нет, так что мы въезжаем прямо в широкий проем. В помещении места хватит для дюжины Судеб. Прежде чистый каменный пол теперь порос мхом, а из трещин выглядывают полевые цветы. Еще виден балкон, к которому когда-то вела лестница, но ее верхние ступени осыпались и лежат под балконом бесформенной кучей.

Я едва слышу перестук дождя по крыше где-то метрах в тридцати над нами и рассматриваю стропила, увитые растениями. Крыша в достаточно хорошем состоянии, чтобы укрыть нас от дождя, но при этом в ней хватает дыр, чтобы выходил дым. Исольда разводит костер, мы с Олани пытаемся организовать ужин, и тут я начинаю беспокоиться, надолго ли нам хватит запасов. Сейчас мы готовим невероятно унылое рагу в основном из капусты и картошки, сдобрив его остатками жира от бекона, чтоб не пришлось компенсировать пресность блюда горючими слезами. Что ж, у нас хотя бы остался вчерашний хлеб, он дополнит ужин.

— Вкусно, — говорит Исольда и аккуратно дует на дымящуюся миску. Слишком щедрая похвала.

Рейз осматривается, задирая голову к теням под крышей.

— Интересно, что тут раньше было? — задумчиво спрашивает он с удивительной торжественностью в голосе и с полным ртом хлеба.

Остальные молчат, но это не та компанейская тишина жующих людей, которая царила здесь минуту назад. Что же здесь было?

Может, это глупо, но такие пустые полуразрушенные строения всегда были частью моего мира. Они настолько одинокие и безжизненные, что я никогда не воспринимала их как места, где раньше жили люди. Но они тут, конечно, жили. Они это построили, провели здесь какое-то время, а потом ушли, когда все рассыпалось.

Кажется, Исольда и Олани тоже задумались каждая о своем.

А почему мы раньше не задумывались? Что знает Рейз, чего не знаем мы?

— Плохо, что я прежде не придавала этому значения, да? — спрашивает Исольда, склонив голову.

Рейз вытирает рот рукой.

— Чему — этому?

— Тому, чем были подобные места, — говорит Олани, тоже задирая голову и рассматривая потолок. Уже так темно, что его края и не разглядеть.

— И что с ними случилось, — добавляю я, глядя в тарелку.

Исольда вытягивает ноги, откидывается на спину.

— Я в том смысле, что это здание пустовало еще до рождения наших прапрабабушек, но тем не менее. По идее, ему бы быть у всех на устах.

Рейз выглядит искренне озадаченным.

— А что, никто разве не говорит?

Я успеваю вспомнить, что его воспитывала Лейра Уайлдфол, в поместье Уайлдлайн, и его воспитание — как и образование — отличается от нашего, провинциального.

— И что можно было бы обсудить? — интересуется Олани.

— Войну Царств? — предполагает Рейз, как будто это очевидно. Мы остаемся безучастными. — Пятьсот лет назад? Или шестьсот? Как-то так? Нет?

Исольда всем видом показывает: нет, определенно нет, болван, виртуозно демонстрируя мастерство невербальной коммуникации с помощью выражения лица.

— Вещай, — командует Олани, усаживаясь поудобнее в ожидании рассказа Рейза.

Он все еще выглядит озадаченным, но продолжает жевать хлеб.

— Хм. Возможно, у нас этому уделяли внимание только потому, что вся семья… была вовлечена. И еще потому, что хранилища записей о таких местах были уничтожены.

— Чем? — настаиваю я. Он же может часами болтать ни о чем, так и не перейдя к сути.

Рейз вздыхает и смотрит вдаль, словно пытаясь сообразить, с чего начать.

— В общем, так, — наконец говорит он. — Когда-то давно города вроде Аурмора входили в состав более обширных территорий, где были сверхмогущественные монархи, союзы, торговые соглашения и прочее. Это вы и сами, думаю, знаете. Люди и фейри могли свободно перемещаться между мирами без особых проблем, и фейри в целом были активнее в нашем мире. Однако был один фейри-изгой, который собрал единомышленников и восстал против Благого и Неблагого Дворов. Он собирался захватить Царство Смертных и потому попытался направить магию через наш мир, в результате чего реальность просто разорвало хаосом Неблагих. Повсюду были бури, пожары, землетрясения. Это не нравилось ни одному из Дворов фейри — как и людям, которые там жили. В итоге люди и фейри объединились, чтобы изгнать бунтарей. — Рейз слегка краснеет. — Мои предки встали во главе. Во всяком случае, от лица людей.

— Что было дальше?

Он пожимает плечами.

— Видимо, наши победили. Раз мы еще здесь. Они пытались вернуть все на круги своя, но… мир после такого перестал быть прежним. Поэтому и… вот как здесь. — Он заканчивает свой монолог, обводя широким жестом все, что нас окружает.

— И тогда миры были отделены друг от друга, — комментирует Исольда упавшим голосом.

— По большей части, — добавляю я, вспоминая места, где проскользнуть из одного мира в другой легче легкого.

— Примерно, — говорит Рейз. — Мы возвращались к этой теме раз в год, но изучали ее буквально неделю, и я никогда особо не вдавался в подробности. Но да. Как-то так все и было.

Я смотрю на него, и мои брови сами собой сходятся на переносице:

— Но почему это не общеизвестно?

— Вот и я о том же! — смеется он, причем адресно, в мою сторону, отчего как бы становится неприятно ближе. Мне не нравится соглашаться с Рейзом.

— Жизнь продолжается, — пожимает плечами Олани. — События пятивековой давности, конечно, наложили свой отпечаток на мир, но неужели знания о них действительно что-то меняют?

Наверное, нет. Вообще, странно размышлять о мире, в котором я никогда не жила, о мире, так основательно разрушенном, что даже его руины уже не вызывают вопросов. Но да: знание ничего не меняет.

— Сильно сказано, Олани, — вздыхает Исольда.

Олани тычет пальцем в Рейза:

— Это он тут распинается о гибели цивилизаций, как будто это буквально вчерашние сплетни!

— Но о таком все должны знать! — оправдываясь, говорит Рейз.

Исольда смеется, запрокинув голову:

— Я бы хотела официально рекомендовать всем нам помаленьку издеваться над Рейзом, потому что он избалованный богатенький мальчик и ему не мешало бы вести себя скромнее.

— Принимается и поддерживается, — быстро отвечаю я, хихикая над возмущенным видом Рейза.

— Похоже, единогласно, — кивает Олани.

— Эй!

Мы демонстративно его игнорируем, и это даже смешно, пока он не встает, потягиваясь, и не заявляет:

— Исилия, это твоя самая безобразная попытка слинять с урока магии, и, если честно, я разочарован, что вы обе на нее купились.

Вдруг девушки оборачиваются — вроде так же игриво, как мы делали, сговариваясь против Рейза, но теперь внимание приковано ко мне, и это уже не забавно.

— Да я же не… — замолкаю, потому что вру.

— Хватит тянуть время, — отрезает Олани, собирая наши миски в шаткую стопку. — Я разберусь с посудой, если ты не будешь давить на жалость.

Вряд ли меня ждет более выгодная сделка, так что я подчиняюсь.

Поначалу со мной занималась Олани, но она использует магию только для целительства, а я обделена талантом врачевания. Я даже не особо пыталась, потому что страшно боялась сделать только хуже, решившись залечить маленькую ссадину у сестры на пальце.

Тогда за меня взялся Рейз. Мы не особо продвинулись, но как учитель он лучше Олани, которая, несмотря на все свои достоинства, мгновенно выходит из себя.

Рейз прибегает к упражнениям: я должна глубоко дышать и направлять поток воздуха по гулким пустотам внутри здания. Однако я боюсь вызвать настоящий ураган, который все здесь обрушит, и итоге каждый порожденный мною порыв ветра затихает, не успев облететь развалины. Но Рейз не позволяет останавливаться и сам не перестает меня воодушевлять и подбадривать.

Наконец, когда я слышу только шум крови в ушах, я срываюсь и посылаю поток ветра прямо ему в лицо. Рейз пытается что-то сказать, разрядить обстановку, но я угрюмо отворачиваюсь и усаживаюсь на ступени Судьбы. Исольда с Олани, наблюдавшие за нашими занятиями с крыльца, с тревогой смотрят на меня.

— Ничего не выходит, — говорит Исольда.

Я не отвечаю, но поднимаю взгляд и выразительно моргаю, пытаясь изобразить едкий сарказм. Ясное дело, что не выходит. Мне не дано.

Рейз упирается рукой в бедро, другой задумчиво чешет голову, приводя прическу в полный беспорядок.

— Может, надо как-то по-другому? Ну посмотрите на нее, она же извелась.

Не люблю, когда обо мне говорят в третьем лице в моем присутствии. Я вообще, если расстроена, не могу ничему учиться, будь то метание огненных шаров, задачи на сложение или шнуровка ботинок — все требует равных усилий.

Олани откидывается назад, складывает руки на груди.

— Когда я училась исцелять, мои родители… — она делает паузу, аккуратно прикидывая, что сказать, как всегда делает при упоминании семьи, — …советовали вспоминать что-то хорошее. А тебя как учили, Рейз?

Его взгляд на долю мгновения затуманивается, потом проясняется.

— Я пел. — На лице Рейза расцветает улыбка, но глаза как будто смотрят куда-то мимо нас, словно на картинки из прошлого. — Когда я был совсем маленьким, я пел, чтобы превращаться. Когда это случилось впервые, я даже не знал, что так могу. Я прыгал через ручей и придумывал песенку о нем и вдруг раз — превратился в воробья. Так растерялся тогда.

Смех отражается от высоких сводов. Даже я хихикаю, представив себе рыжего розовощекого малыша, внезапно обнаружившего себя в обличье растерянной птички.

— А ты, Сили? — спрашивает Олани, пока тепло нашего смеха еще не угасло. — Что радует тебя?

Мне приходится на секунду задуматься, чтобы отстраниться от событий последних недель, месяцев, лет. Тяжело все это разгребать в поисках светлых пятен.

Светлых пятен.

— Выпечка, — отвечаю я и сама слегка удивляюсь. — Когда-то я пекла вместе с папой. Потом… одна, для нас с Исольдой. Очень расслабляет.

Исольда и Олани освобождают проход, и Рейз бережно ведет меня вверх по ступенькам вагончика к открытой двери.

— Тогда пеки.

Я застываю, замираю, напрягаюсь, чтобы он не подталкивал меня.

— А потом ты заставишь меня заниматься магией?

— А потом мы сможем поговорить.

Все, что нужно, у нас есть. Ну, не все, но достаточно. Бирч соизволил снабдить меня бруском шоколада размером с мою голову, полудюжиной свежих яиц и бутылкой холодного молока. Я мысленно извиняюсь перед теми, из чьей кладовки они исчезли, но с учетом идей, проносящихся в моей голове, сожаление не очень велико.

Шоколад — это по умолчанию. Но стоит ли запекать его в хлеб, растапливать для мусса или измельчать для начинки пирожных? Нет, нужно что-то другое. Необычное. Меня осеняет, рецепт кажется проблеском солнца в темных тучах, я вижу его так ясно, как давно не бывало. Я же могу объединить несколько старых рецептов в совершенно новый — и в экспериментальном порядке испечь нечто восхитительное.

Нечто столь же уютное и теплое, как атмосфера Судьбы, когда мы дружески болтаем у горящего очага.

Я подготавливаю ингредиенты и плиту, разговоры за моей спиной становятся тише.

По крайней мере пока не раздается голос Рейза, который, оказывается, стоит у меня над душой:

— Тебе помочь?

— Мне не нужна помощь.

— Тогда я просто посмотрю, — говорит он, облокачиваясь о стол. Когда он так стоит, наши лица на одном уровне. Но он мне мешает.

— Знаешь, я не просила заглядывать мне через плечо. — Здесь так уютно и тепло, что грубить не хочется, и я просто отодвигаю его локтем от моего рабочего места. Мы если и прикасались друг к другу, то или в процессе обучения, или случайно. А это прикосновение — простое и необязательное, и он поддразнивает меня, отступая всего на миллиметр. Надо же, мы доросли до дружеских подколок.

— Я не буду тебя отвлекать, — обещает Рейз. Не верится.

Он наклоняет голову, рассматривая выложенные продукты.

— А мука тебе не нужна? Я достану, если Бирч ее слишком высоко засунул.

— Мука нам еще понадобится в горах. А взбитые яйца и какао как раз должны дать нужную текстуру и без добавления муки.

Я выстраиваю продукты в идеальный ряд, подвигая и расставляя на нужном расстоянии, чтобы удобно брать их по мере необходимости. Не успевает Рейз вставить очередную реплику, как в дверях показывается Олани. Косы у нее выбились из узла на макушке и свободно болтаются.

— Рейз, можно тебя на минутку? — спрашивает она, быстро переводя взгляд с него на меня.

— Зачем? Я уже сказал, что не хочу больше играть роль мишени. Или чтоб на мне показывали, какие точки наиболее уязвимы. Или…

— Ты нам нужен как арбитр, — раздается снаружи голос Исольды. Обычно она говорит таким тоном, когда врет. Я вся напрягаюсь. Мы в опасности? Нас догоняет Лейра? Но тут я вижу, что Олани совершенно расслаблена, и, словно этого мало, она мне еще и подмигивает: это безобидная ложь, они просто хотят его выманить. Дать мне побыть одной.

Рейз вздыхает, нехотя выпрямляется, долгим жестом ерошит волосы.

— Ну, если ты настаиваешь… — Он еще раз смотрит мне в глаза, протискивается мимо Олани и улыбается.

Я расплываюсь в ответной улыбке и смотрю на Олани.

Спасибо, беззвучно шевелю я губами.

Пожалуйста, отвечает она, и, когда дверь за ней закрывается, я чувствую, что мы теперь как бы союзники.

Я вхожу в ритм выпечки: жидкие компоненты, потом сухие, потом взбить, потом выложить. Стучащий снаружи дождь и огонь в очаге создают ощущение безмятежной пустоты. Мысли проясняются.

А затем приходится зажечь плиту, чтобы растопить шоколад, и, когда вспыхивает огонь, я снова думаю о магии. Я могу сделать это с помощью магии. Я должна сделать это с помощью магии. Я должна тренироваться при каждом удобном случае, раз уж я пообещала научиться ею управлять.

Но я не хочу. Я не хочу быть подменышем-чародейкой, которая вызывает бури и метает огненные шары. Я просто хочу, чтобы родители мной гордились, мне нужен уют дома и семьи. Я хочу печь пирожные там, где мне хорошо, где от меня ничего не ждут, и чтоб меня оставили в покое.

Чувства берут верх, и я даже не замечаю, что магия уже вспыхнула, пока пламя под кастрюлькой не становится ярко-синим. Вода быстро вскипает и переливается через край. Я отпрыгиваю, снимаю шоколад, тихо ругаюсь и пытаюсь взять конфорку под контроль.

Может быть, магия — это мое. В вагончике становится жарко, я стираю бисеринки пота предплечьем, испачканным — или не испачканным — шоколадом. Может, я сама себя обманываю, думая, что смогу найти себе другое занятие, в то время как магия — глубинная часть меня самой.

Но если магия — мое, то почему я не умею ее контролировать?

По крайней мере, уж с тортом я точно справлюсь. Когда шоколадная масса становится гладкой и блестящей, я отставляю ее остыть, чтобы взбитые с сахаром яйца в ней не сварились. С утра осталось немного кофе, и я добавляю его в смесь вместо воды и молока, чтобы придать глубины вкусу. По крайней мере, сейчас я знаю, что делаю. Это логично — я же занималась выпечкой с тех пор, как стала доставать до стола еще стоя на стульчике.

И тут что-то в моей голове как будто щелкает, и я ахаю, бросая ложку какао в смесь. Я на секунду замираю над миской, мысли пускаются в галоп. Я учусь печь всю жизнь. В детстве мне просто хотелось смешивать все подряд, а теперь я знаю, что так ничего не выйдет. Папа помогал мне, подсказывал, позволял даже все испортить — и всегда давал возможность попытаться еще раз. В итоге я разобралась, как сочетаются вкусы и какие алхимические секреты заставляют тесто подниматься или опадать. Узнав правила, я смогла экспериментировать.

Сейчас я именно этим и занимаюсь. Тесто восхитительно пахнет, в основном из-за растопленного шоколада. Я перемешиваю его, уже не задумываясь.

А вдруг магия — это не нечто навязанное мне, а то, что я должна развивать? Что, если магия — как выпечка, и нужно просто пробовать снова и снова, позволяя себе ошибаться, пока не научусь предвидеть и управлять?

Что, если я неправильно смотрю на вещи?

Спустя еще неделю земля снова начинает идти вверх под уклон. Мягкие луга и леса уступают место острым холодным камням.

Когда я сверяюсь с компасом, он как будто чувствует, что я на него смотрю. Время от времени он вращается, как бы привлекая внимание, а затем снова указывает на цель. Мы приближаемся — и все еще не знаем, к чему именно.

Судьба грохочет по каменистой дороге, и мы внутри тоже трясемся и лязгаем зубами. В горах уже чувствуется осень, и только долетающий сухой теплый ветер изредка напоминает, что́ находится по ту сторону вершин. Солнечный свет пробивается сквозь витражи листвы, расцвечивая дорогу зеленым, желтым и красным. Даже воздух пахнет иначе.

Первый знак, который мы проезжаем, шокирует нас. Деревянный указатель с надписью от руки велит повернуть обратно, потому что мы въезжаем на земли фейри.

Пока мы едем в тени знака, все умолкают.

Вскоре огненная листва сменяется щетинистой хвоей. Вечнозеленые деревья так высоки, что мне приходится задирать голову, чтобы увидеть, как они касаются неба.

Я разминаю руки, массируя левую ладонь. Никак не могу избавиться от этой новой привычки.

— Долго еще? — спрашивает Олани, оторвавшись от карточной игры, в которой Исольда жулит в открытую.

Я не оборачиваюсь и не отрываю рук от руля.

— Не знаю. — Я стараюсь об этом не думать. Впереди столько неизвестного — в том числе возможных опасностей, — что лучше, наверное, и не догадываться. Хотя, может, стоит это обсудить. — Вы правда больше ничего не знаете о том, куда мы направляемся?

Рейз аристократично отмахивается:

— Смотря что ты подразумеваешь под словом «знание».

— Я имею в виду знание.

— Ага. В таком случае — нет. Ничего не знаем. — Он стоит у меня за плечом и разглядывает карту, на которой мы по памяти попытались воспроизвести пометки Лейры, и его тень начинает меня напрягать.

— Восхитительно, — легкомысленно отзываюсь я, бросая на него косой взгляд, и поджимаю губы, едва позволив себе улыбку в полмиллиметра.

Мы достигли хрупкого равновесия во взаимопонимании, и, пусть Рейз все еще вызывает у меня желание рвать на себе волосы, я хотя бы знаю, что он это не нарочно. По крайней мере, зачастую. Мы даже сократили количество ссор примерно до одной приличной стычки в день.

Мы паркуем Судьбу возле одного из рукописных знаков, когда небо еще розово-оранжевое, тронутое синевой лишь по краям. Знак как будто смотрит на меня потеками потускневшей краски на словах «ВНИМАНИЮ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ: ЗОНА ФЕЙРИ, ВЕДЬМИН КРУГ», сопровождаемых указывающей в лес стрелкой.

Пока мы разводим костер и разбиваем лагерь, я вдыхаю острый и сладкий сосновый аромат.

У нас не хватает места для хранения больших запасов еды на четверых человек, особенно с учетом того, что пара из них вдвое крупнее меня и Исольды. Мы доедаем остатки сухих продуктов, и это было бы тревожно, если бы мне не хватало других забот. Пока Олани выскребает добавку из риса и фасоли со дна котелка, я отдаю остатки своей порции Исольде. Она голодными глазами следила, как я уныло гоняю по дну миски еду, потому что у меня пропал аппетит.

— Уверена? — спрашивает сестра, уже успев сунуть ложку в мою миску. Мы делаем вид, что все в порядке, хотя отдаленность между нами мешает мне, как камешек в ботинке.

Я не отвечаю. Вместо этого я наблюдаю, как Рейз пытается установить за костром импровизированную мишень.

— Это обязательно? — вздыхаю я, подтягиваю колени к груди.

— Ты обещала тренироваться, — отвечает Исольда с набитым ртом.

Рейз глядит на меня с того места, где пристраивает на неровном камне пустую бутылку. Несмотря на прохладу, он снял куртку и по локоть закатал рукава, обнажив покрытые веснушками руки.

— Мы будем тренироваться до тех пор, пока ты не будешь в состоянии отбить атаку любого чародея Лейры, при этом не размазав нас по склонам гор, Исилия, — говорит он. — Так что вставай, и начнем.

Я уже привыкла к тому, что он зовет меня полным именем. Сперва это раздражало, а теперь кажется шуткой наоборот — прозвище от прозвища. Оно мне не очень нравится, но не настолько, чтобы из-за этого скандалить. Я не так чтобы задумывалась, но, по-моему, Рейз ни разу не назвал меня именем, которым я представилась.

— У меня все под контролем, — ною я, хотя уже стою и смахиваю невидимую пыль с рыжей юбки.

— Ну ты и горазда врать, — говорит Олани с полным ртом риса, самодовольно наблюдая за мной со своего удобного места у костра.

— Ну и ужасный же ты человек, — отвечаю я, ухмыляясь.

Исольда фыркает.

— Но она права, Сили. Из-за тебя у нас постоянные неприятности.

— Неприятности? Из-за тебя? — Рейз подходит ко мне и указывает, где встать, чтобы целиться в бутылку. — С трудом верится. — Он складывает руки. — Жду с нетерпением.

Я становлюсь там, где он велел, в некое подобие боевой стойки, которой меня научила Исольда, вытянув руки ладонями вперед.

— Я уже сказала, — напоминаю я. — Молнии метать не буду. Без острой необходимости. Это слишком опасно. — По моей голой коже пробегает ветерок, холодя ветвистые шрамы и вызывая мурашки, как бы подтверждая мою правоту. — Я вообще не понимаю, зачем мы это делаем. После того как мы найдем Хранилище Смертных, магия мне больше никогда не понадобится.

— Да ты у нас оптимистка, — говорит Олани.

Исольда вздыхает и снова начинает речь, которую я уже наизусть знаю:

— Мы не представляем, что нас там ждет, так что нужно подготовиться. А если нас догонят люди Лейры…

От одной мысли у меня кружится голова.

— Этого не случится. К тому же ты, Рейз, сам всего не умеешь, и тебя устраивает. А мне зачем?

Он хмурится, открывает рот для злобного ответа, но вдруг выражение его лица меняется.

— Отличная попытка сменить тему. Я почти купился. А теперь давай за дело — и вспомни, о чем мы говорили.

О чем мы говорили, повторяю я про себя, с отвращением морщась. Рейз долго рассказывал, как он призывает магию, но моя проблема не в этом. Я предпочла бы, чтоб моя сила была менее податливой.

Проблема в том, что она излишне отзывчива, а я из кожи вон лезу, чтобы это скомпенсировать и подавить ее, и когда магия наконец прорывается в Царство Смертных, то контролировать ее я уже не могу. В бою справиться с избытком силы немного проще, но нужно найти какой-то способ ею управлять, чтобы вступать со мной хоть в какой-то спарринг было более-менее безопасно.

Я делаю медленный глубокий вдох, пытаясь сузить фокус до бутылки в нескольких шагах от меня. Мутное зеленое стекло, отбрасывающее изумрудные тени на камень под ним. Неудивительно, что я ничего не чувствую.

Без эмоций магию нащупать трудно. Я действую наугад, надеясь, что не зачерпну лишнего и не упущу поток волшебства.

Есть. В груди защемило, я ощущаю прилив энергии. Я обращаюсь к той части себя, которая готова откликнуться на зов и глотнуть свежего воздуха после долгого заточения внутри. Которая ждет свободы.

Да!

Нет, — велю я магии, возвращая ее к кончикам пальцев. Полегче. Я сжимаю кулаки, потом снова раскрываю ладони, приводя чары в равновесие. Сосредоточиваюсь на том, в каком виде она мне нужна.

Начнем с ветерка. Я пытаюсь не думать о стекленеющем взгляде Арис, когда я высасывала воздух из ее легких. Теперь вместо того, чтобы насылать яростные бури, я буду действовать точно, прицельно, так же внимательно, как Исольда, когда управляется со своими ножами. Порыв ветра устремляется вперед, радостно проносясь под моими ладонями.

Бутылка на камне шатается, но не лопается и не трескается — ничего такого, после чего мы бы неделю выковыривали из себя осколки стекла.

Я радостно вскрикиваю, выбрасываю кулак вверх. Все вяло аплодируют. Ну, я понимаю, что ничего зрелищного не произошло, но, по-моему, лучше так, чем разбить бутылку. Это — контроль.

— И что не так? — Я оборачиваюсь к своим зрителям. Рейз стоит в полушаге от меня, Олани и Исольда сидят у костра.

Они нерешительно переглядываются, посматривают на меня, на камни за моей спиной. Наконец Исольда берет слово:

— Мы, наверное, ожидали… большего.

Олани скребет по дну миски, ее лицо сосредоточенно.

— Ты очень могущественная чародейка, Сили.

Рейз хмурится:

— Освежающий бриз — это мило, Исилия, но… в бою он никому не поможет. Я вижу, что ты сдерживаешься. Боишься своей силы.

Я зарываюсь левой рукой в складки юбки и сжимаю зубы.

— А ты бы не боялся?

Он внимательно меня разглядывает потом убирает лохмы со лба.

— Ты не представляешь, как много я отдал бы, чтобы иметь то, что доступно тебе. — В его словах звучат горечь и зависть, но они приправлены такой приторной жизнерадостностью, что это задевает меня сильнее, чем если бы он просто на меня наорал.

Я чувствую, что краснею, и надеюсь, что в темноте этого никто не видит.

— Я не хочу никого ранить.

Исольда скрещивает руки, чуть подается вперед.

— Возможно, тебе придется.

— …Особенно кого-то из вас. — Я в упор смотрю на сестру, не обращая внимания на Рейза и Олани. Плевать, что они думают. — Ради всего святого, посмотри на меня! — Я поднимаю руки и задираю рукав, открывая обожженную кожу. У меня до сих пор в голове не укладывается, что раны никогда не заживут, что я не буду такой, как раньше, и от этой мысли у меня сводит живот. — Это все весело и забавно — пытаться подчинить себе магию, сбить бутылку с камня, — пока с кем-то из вас не случится нечто подобное. Оно… — Голос срывается, я делаю глубокий вдох, проглатываю немоту и продолжаю: — Оно того не стоит. И я того не стою.

Тишина. Солнце садится, и с каждой секундой вой ветра в вершинах деревьев становится все более нечеловеческим.

Первой вступает Олани:

— Ты действительно так считаешь?

Я не такая, как она и Исольда. Я не воин и никогда им не буду. Я — опасность, как для себя и всех, кого хочу защитить, так и для наших врагов. К тому же, напоминаю я себе, я не хочу быть воином. Не хочу причинять боль.

Слишком поздно.

Я закрываю лицо ладонями, пытаясь сморгнуть набегающие слезы и расслабить сдавленное горло. Я хочу, чтобы все закончилось.

Но я столько раз это произносила, что уже воротит.

Рейз вздыхает, подходит ко мне. От него веет теплом. Он нежно отнимает мои руки от лица и заставляет посмотреть на него.

— Послушай, — говорит он, наклоняясь, чтобы мне не пришлось задирать голову. В глаза смотреть тяжело, так что я перебегаю взглядом с его почти отросших бровей к плечу. — У тебя все получается. Да, мы не должны были так на тебя давить. Просто… попробуй еще раз. — Он легко сжимает мои ладони и отпускает их. — Мы здесь, с тобой. Пожалуйста, не бойся.

Я быстро заглядываю ему в глаза:

— Именно этого я и боюсь.

Тем не менее я поворачиваюсь и сосредоточиваюсь на бутылке.

— Ты сможешь! — подбадривает Олани.

— Да! — вскрикивает Исольда, и ее голос эхом отражается от скал. — Ты же моя сестра!

Я выдыхаю с нервным смешком и снова зову магию. В этот раз я не пытаюсь ею повелевать. Я не сдерживаю ее течение. Я просто задаю ей направление, импульс.

По рукам разливается тепло. Его сила почти сбивает меня с ног, но я отталкиваюсь от нее. Моя магия свободна, и она не может властвовать надо мной.

Чары принимают форму яркого сгустка желтого пламени, который сперва окутывает бутылку, а потом вспыхивает и гаснет. Стекло трескается и лопается с хрустом и свистом.

Я развожу руки в стороны, на лбу проступает мелкий холодный пот. Меня трясет, но я в порядке. И остальные тоже. В кои-то веки я подчинила себе магию, а не наоборот.

Так почему же внутри туго скручивается разочарование, а в кончиках пальцев трепещет желание поджечь весь лес? Я быстро опускаю руки, а голос в голове шепчет: Давай. Прекрати этот фарс с контролем и прими силу.

В глазах окружающих читается разная степень изумления.

— Так лучше? — спрашиваю я, не обращая внимания на дрожь в голосе.

Прилив их восторга захлестывает меня, перекрывает жуткий вой ветра и смывая мои тревоги. Я знаю, что беспокойство отступает лишь на время. Моя тревожность — единственное, что помогает мне выжить. Но приятно на мгновение примерить другой образ.

Как только я заканчиваю вечернюю тренировку, Рейз и Олани уходят в направлении, противоположном стрелке на указателе, — искать воду, чтобы пополнить наши иссякающие запасы. Мы с Исольдой впервые за целую вечность остаемся одни. Она задумчиво сидит на ступеньках Судьбы, упираясь подбородком в колени, а я залезаю под вагончик, чтобы его заправить.

Аккуратно открываю ящик, пробегаю кончиками пальцев по образцовой латунной отделке. Даже здесь, снизу, где ничего не видно, не найти ни одного гвоздика, изготовленного без должного внимания. Как же я хочу однажды показать вагончик отцу.

Эта мысль удивляет меня, хотя возникает не впервые. Папа любит красивые и добротные вещи — чем практичнее, тем лучше. Он может часами рассказывать, например, о прекрасно сделанной чаше. Но я уже примерно год как перестала воображать наше воссоединение, потому что все это слишком далеко и слишком больно.

— Я волнуюсь, — приглушенно бурчу я из-под вагончика. — Я… мне до сих пор все не нравится. Но теперь мне начинает казаться, что у нас может получиться.

Исольда удивленно смеется:

— Кто ты и что ты сделала с моей сестрой?

— Я серьезно, — смеюсь в ответ. — Я уже забыла, как это — радоваться будущему. Но, Сол, если у нас все выйдет — а это большой вопрос, — мечта перестанет быть мечтой. Она станет реальностью. Я так хочу показать Папе Судьбу. Придется найти дом с конюшней или чем-то таким, чтобы куда-то ее ставить, и, надеюсь, она не обидится, что мы не будем жить в ней постоянно, но Папа будет в восторге. Он, конечно, очень захочет узнать, как она устроена, но побоится нарушить работу хоть одной детальки. Можно будет на ней путешествовать.

Я делаю паузу, осознав, что выдала такую длиннющую тираду и ни разу не запнулась. Исольда по-прежнему молчит. В тишине поет запоздалый соловей.

— Здорово же будет? — добавляю я, пытаюсь не выдать своей неуверенности. Все равно сестра видит только мои сапоги, а остальное скрыто под повозкой.

— Ему понравится, — наконец говорит она.

Я выбираюсь из-под Судьбы; кончики пальцев покалывает после дозаправки. Мы поглощаем магию с такой скоростью, что заправлять вагончик приходится через день, но сколько бы магии я ни вливала, требуется еще и еще. Половина лица Исольды ярко освещена, а вторая покрыта черной тенью.

— Что с тобой? — спрашиваю я и сажусь. — Я радуюсь. Ты должна радоваться, что я радуюсь.

Она закатывает глаза и протягивает руку, чтобы помочь мне встать. Я неохотно поднимаюсь, отряхивая юбку.

— Со мной все нормально. Я просто беспокоюсь…

Мое сердце ухает. Не понимаю, о чем речь, но уже предвижу разговор, который я предпочла бы отложить на неопределенный срок.

— Ненавижу, когда люди так делают. — Я не могу на нее смотреть и потому резко вытаскиваю ленту из косы и начинаю ее расплетать. — Давай уже, выскажись, и двинемся дальше.

— Ну… — Для Исольды нетипично так тянуть время. Я вся уже извелась. — Мы же… мы почти на месте, правда?

Я расправляю пряди и невольно смотрю на ладонь. Компас уверенно указывает на Западный Хребет, прямо за моим плечом. Объяснить это невозможно, но, наверное, птицы, отправляющиеся на зимовку, так же чувствуют пункт назначения. Они просто знают, где приземляться.

— Да, — наконец говорю я. — Кажется, да.

— И нам заплатят. — Она переводит взгляд на шнур на моей шее.

— Да, — отвечаю я, желая, чтобы она скорей добралась до сути. — И можно отправляться домой.

— Точно. — Исольда коротко усмехается. — А дальше что?

— А дальше мы купим новый роскошный дом, я найду способ вернуть Мами и Папе их память, и…

— Сили. — Голос Исольды мягкий, но настойчивый. — А потом?

Я склоняю голову к плечу. Не понимаю вопрос. Потом — ничего. Это весь план. Вот мое «долго и счастливо».

Она вздыхает и смотрит на меня так, как мне бы не хотелось, чтобы на меня смотрели. И тут до меня, кажется, доходит. Когда мы убежали из дома, нам было четырнадцать. Мы собирались вернуться к родителям, мы хотели новый дом — но мы были детьми. Нам не нужен был дальнейший план. А теперь мы почти взрослые. Но план есть план. Не может же она…

— Сили… Я не хочу возвращаться.

Я не вскрикиваю, не вздыхаю, не отшатываюсь Я даже не моргаю. Я цепенею. Мое сердце — камень, вырванный из груди, и мне нужна секунда, чтобы вспомнить, как произносить слова. В итоге я могу выжать только одно:

— Нет??

— Ну то есть… — Она морщится, как будто все еще ждет моей реакции. — …Я, конечно, вернусь. Я хочу увидеть Мами и Папу, я хочу, чтобы мы снова были семьей. Но… мне это нравится. — Она обводит рукой все вокруг. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу всю жизнь сидеть на одном месте.

Я понимаю каждое слово, которое она произносит, но общий смысл от меня ускользает. Я не представляю будущего без Исольды. И дома без нее.

— И-и… и… — заикаясь, я пытаюсь сформулировать вопрос. — И ч-что дальше?

Исольда смотрит в огонь. Кривые тени пляшут по ее профилю, очерчивая незнакомую улыбку.

— Мне нужны приключения, — говорит она. — Я смогу рисковать красиво. И воровать больше не придется. Я буду искать клады, убивать монстров, спасать людей. Олани рассказывала, о чем мечтала, когда ушла от родителей, еще до того как стала работать на Лейру Уайлдфол. И если у нас сейчас все получится, меня кто угодно наймет. И ты… ты можешь присоединиться ко мне.

Я откидываюсь назад и качаю головой. Все так пространно, слова Исольды звенят и звенят в воздухе, не становясь ни на йоту понятнее.

— Сол… — тихо окликаю я сестру. — Но наш план…

— Я не верю, что ты хочешь сидеть на месте до конца своих дней. Зачем? Стать повитухой, как Мами? С такими магическими способностями? — Она почти умоляет. Она знала, чем все обернется. — Просто подумай, Сили. И нам не придется расставаться.

Во мне вспыхивает гнев, но я так заледенела, что ничего не ощущаю.

— Ну уж нет, — выплевываю я. — Я не намерена… Что бы за чушь ни взбрела тебе в голову на этот раз, я не позволю меня в нее втянуть. И моя магия… — Я не могу сейчас говорить о магии. У меня дрожит подбородок, и я очень стараюсь не всхлипывать. — Если ты уйдешь, то уйдешь и от меня.

— Я не уйду, — смягчается она и тянется к моей руке.

Я резко отодвигаюсь.

— Но и не останешься?

В свете костра глаза сестры блестят темнотой чернильных капель. Если она хочет снова удрать из дома, снова и снова рисковать жизнью, оставить семью и сестру-близняшку — значит, возможно, я знаю ее не так хорошо, как мне казалось. Я думала, мы понимаем друг друга. Я думала, у нас одинаковые желания.

— Я не могу, — ласково говорит она. — Ты должна понять…

— Нет! — я взвизгиваю, как раненый зверь, рычу, чтобы она не приближалась. — Я не понимаю! И никогда не пойму!

Наконец она взрывается. Я вижу злость в ее напряженно стиснутых челюстях и сжатых кулаках.

— А ты что себе представляла, Сили? Что мы вернемся домой, и все будет так же, как в детстве? На веки вечные?

— Я…

— Тот факт, что ты не думаешь о будущем, не означает, что жизнь стоит на месте. И, вернув все на прежнее место, ты не будешь счастлива. Потому что ты и не была счастлива!

— Не надо мне рассказывать о моем счастье! — огрызаюсь я в порыве тихой ярости.

— Почему же? — горько усмехается Исольда. — Потому что тебе придется заглянуть правде в глаза? Сили, ты никогда не была счастлива, потому что никогда не могла быть собой. Ты всегда жила в ловушке. Ты думаешь, что если начнешь нормально понимать свою магию, то научишься успешно ее душить и притворяться тем, кем, по твоему мнению, все хотят тебя видеть?

Гнев и горе пылают в моей груди, в моей голове, в моем голосе, перебивая друг друга.

— Никто не хочет, чтобы я была собой.

Она театрально запрокидывает голову.

— Я хочу, чтобы ты была собой!

— Ты хочешь, чтобы я была такой, какой ты хочешь! — Я разворачиваюсь, чтобы уйти, хотя уходить мне некуда. — Дело в магии. Если бы у тебя была моя сила, я бы вообще была тебе не нужна!

Костер вспыхивает, когда я прохожу мимо, а потом гаснет, погружая нас в полную тьму. Я не останавливаюсь.

— Это смешно. — Исольда так просто от меня не отстанет. — Ты просто пытаешься сменить тему.

— А ты пытаешься меня бросить. — Я врезаюсь в низкую ветку, чертыхаюсь, но иду дальше. Руки дрожат. Остановиться не могу. Мне надо куда-нибудь деться. Но я помню знак, предупреждающий о фейри, потому боюсь уходить далеко и просто наматываю круги вокруг темного лагеря.

— Я следую за тобой по пятам, так что тебе не удрать!

Я оборачиваюсь на голос сестры.

— Заткнись! — ору я. — Заткнись, Сол. У тебя нет ответов на все вопросы. Мне не нужны твои оправдания. Я больше не намерена это обсуждать, ни сейчас, ни потом, и я никуда не удираю. Хочешь — уходи. И посмотрим, стану ли я тебя удерживать. Мне плевать.

Мне и правда плевать. Именно поэтому по моему лицу неудержимо текут слезы, пока я рычу на нее срывающимся голосом. Я уже почти сделала круг, и дым от потухшего костра щиплет мне нос.

— Сили.

Не обращаю внимания. Хватит, наговорилась. Что есть, то есть.

— Сили, стой!

Я не хочу ее слышать, но что-то меня все же останавливает.

— О, — говорит сзади меня какой-то знакомый, но непонятно чей голос. — Я вам не помешала?

От этого звука по спине пробегает холодок и сводит желудок. Я медленно оборачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Лейрой Уайлдфол.

Первое, что я замечаю, — Лейра одета так же образцово, как и в Ревелнокс, и даже ни единого сухого листика не прицепилось к ее вышитым юбкам. Между нами угасает костер, от которого в небо тянутся дымные ленты. Я машинально складываю руки, как обычно перед началом тренировок; по нервным волокнам пробегает магия.

В лунном свете сверкает нож Исольды.

— И давно ты тут?

Лейра спокойно улыбается, словно разговаривает с провинившимся ребенком:

— В виде соловья? Довольно давно. Как же приятно наконец познакомиться с компанией, которая сопровождает моего племянника. Я Лейра Уайлдфол, но ты и так это знаешь, правда, подменыш?

Я так привыкла к тому, что это слово используют рутинно, без осуждения, что мне вдвойне больнее слышать его от Лейры, с издевкой и презрением.

Но где Рейз и Олани? Не знаю, хочу ли я, чтобы они оказались здесь и спасли нас, или пусть лучше бегут, чтобы их не поймали. Я вдруг понимаю, что по-прежнему стою с поднятыми для защиты руками, но что делать — не представляю. Я же видела, на какую магию она способна. В чем смысл начинать бой, который мне не выиграть?

Лейра рассматривает меня с тем же выражением лица.

— Давай, поджарь меня заживо, если тебе так хочется, — мягко говорит она. — Но Арис и остальные явятся быстро. Я решила, что полечу вперед и потребую сдаться здесь и сейчас, чтобы всем было проще. Обойдемся без стремительной погони и драматических батальных сцен. Ты, может, и сильна, подменыш, но численный перевес на моей стороне.

Исольда жестко и зло смеется.

— Мы не сдадимся тебе.

У нее за спиной шумят деревья, и на секунду мне кажется, что нас уже настигли, что все потеряно. Однако я облегченно вздыхаю, когда из зарослей выбегают запыхавшиеся и растрепанные Рейз и Олани.

— Арис! — Рейз хватает ртом воздух. — Прямо за нами!

Затем он поднимает голову и видит, с кем мы тут беседуем. Кровь отливает от его лица.

В тот миг, когда их взгляды встречаются и Лейра отвлекается, Исольда бросается вперед. В темноте не видно, что происходит; я скорее чувствую ее движение, ощущаю блеск лезвия, брошенного в сторону Лейры, а затем резкий рывок, когда Лейра отворачивается в сторону и порывом ветра отбрасывает клинок.

Своевольно вильнув, нож безжалостно устремляется в сердце Рейзу, и тут она снова щелкает пальцами, заставляя клинок зависнуть в сантиметре от его груди. Он даже не вскрикнул, но вздрогнул.

— Осторожнее, — укоряет Лейра Исольду, позволяя ножу упасть с разочаровывающим стуком.

Рейз скрежещет зубами с таким лицом, будто сожалеет, что нож потерпел неудачу. Когда он подает голос, это звучит так, будто кто-то пытается вежливо беседовать с палачом, уже болтаясь в петле.

— Здравствуй, тетя Лейра.

Глава рода Уайлд, сама могущественная чародейка в наших землях, поправляет платье и приторно улыбается.

— Ну что, племянничек, — говорит она с выверенной интонацией, — похоже, нам нужно кое-что обсудить.

— Что ты здесь делаешь? — Он пытается дерзить, но его голос слегка дрожит.

Лейра не скрывает, что разочарована таким очевидным вопросом.

— Я просто хочу вернуть свою собственность. Так чего мне ожидать, подменыш? Ты сдашься добровольно и пощадишь своих друзей? Или все будет несколько интереснее?

Я замираю. Надо бежать. Надо использовать магию. Надо что-то делать. Но Лейра — между мной и остальными. Я одна, я ничего не могу — только стоять столбом на месте, не в силах поверить, что все происходит на самом деле.

— Сили, — окликает меня Исольда, явно намекая, что я должна облить Лейру огнем. Я не отвечаю, и она обращается к Лейре: — Что тебе от нее нужно?

Лейра снова делает разочарованное лицо, словно ведет урок у тупого класса.

— То же, что и Рейзу. Доступ к Хранилищу Смертных. Надо отдать тебе должное, племянничек: активировать компас с помощью подменыша мне не приходило в голову. Но ваше маленькое турне подошло к концу, как ни крути. — Она наклоняет голову и смотрит на меня. — Ну что, пойдем?

Я качаю головой. На словах все так просто, но я не хочу с ней идти. Меня окутывает ужас, и не только из-за того, что нас окружают. Прямо за нами стоит Судьба. Если я придумаю отвлекающий маневр, если мы попадем в вагончик, то сможем оторваться.

Тут до меня доходит, что вокруг уже не так темно, как было пару минут назад. Я вижу серые и черные очертания объектов. Солнце только-только село, для рассвета рановато. Я оборачиваюсь, обвожу взглядом спутников, потом деревья и ловлю далекий отблеск света. И узнаю магию, с которой уже встречалась.

Арис.

Нужно очень быстро шевелить мозгами.

— Серьезно, Рейз, ты думал, мы до вас не доберемся? — Лейра снова обращается к племяннику. — Пусть Арис никого не поймала, когда вы со своими сообщниками вломились в поместье, но ты же оставил вот это на месте преступления.

Она достает из кармана что-то маленькое, блестящее тусклым старым серебром. То кольцо, брошенное на плюшевом ковре, когда они с Исольдой дрались за компас в той комнате. Лунный свет освещает его, глаза Рейза расширяются, губы упрямо сжимаются.

Лейра изучает кольцо со скучающим видом:

— Если бы ты сразу пришел ко мне, мы, возможно, могли бы работать вместе.

— Я никогда не стану с тобой работать, — огрызается Рейз, затем вдруг смотрит на меня поверх ее плеча, а потом быстро переводит взгляд обратно на тетю, словно пытаясь мне на что-то указать. Не понимаю. Больше не встречаясь со мной глазами, он нервно потирает брови. А потом ежится, как будто ему холодно.

Воспоминание о том, как полыхнул костер, когда я сама замерзла, всплывает в уме с кристальной ясностью.

— А пока мы ждем Арис, может быть, ты позволишь мне взглянуть на эти удивительные чары? — Лейра смотрит на меня ясным взглядом и протягивает руку, будто ожидая, что я послушно подойду и подам ей свою.

Я неуверенно делаю шаг вперед, сцепляю зубы. Мой план почти наверняка нелеп. Сухой горный ветер холодит кожу, когда я тяну к Лейре левую ладонь.

Я резко вдыхаю, и вся магия, которую я старательно сматывала внутри себя в горячий клубок, вырывается в ночной воздух — не в Лейру, потому что она бы с легкостью отразила ее, а в угасающие угли костра. Огонь оживает, вспыхивая ярким багрянцем и золотом, и Лейра, стоящая к нему ближе всех, с криком отшатывается. Она пятится, прикрывая лицо рукой, и даже я на мгновение слепну.

— Бежим! — орет Олани, не дожидаясь, пока пламя опадет.

Я первая влетаю в Судьбу, они с Исольдой — за мной. Проносясь мимо Лейры, которая еще не пришла в себя, но, похоже, не сильно обгорела, Рейз выхватывает что-то из ее руки.

— Спасибо, что вернула!

Серебро тускло бликует в свете луны, и, когда он добегает до Судьбы, кольцо уже красуется на пальце.

Лейра кричит. Все кричат. Слова смешиваются в хаотичный бессмысленный поток, но зато я слышу, как захлопывается дверь, и бросаюсь на водительское сиденье, вцепляясь в руль побелевшими пальцами.

Судьба заводится, и мы стартуем. Бирч, который до этого момента мирно спал, громко жалуется. Мы оставляем Лейру позади, но ехать по той же дороге, по которой движется ее подкрепление, не можем. Нам надо туда, куда за нами никто не последует.

У меня возникает еще одна ужасная мысль.

— Сили. — Голос Исольды выделяется из общего гула с предостерегающей интонацией. — Не смей.

Это решает дело. Сжав челюсти, я резко выворачиваю руль и разгоняю повозку до максимума.

Возмущенное ворчание за спиной сливается в хор воплей, когда я сворачиваю с дороги в лес, разнося в щепки указатель для путешественников, предупреждающий о ведьмином круге.

Нас несет по ухабам, мы подскакиваем, колеса трещат под весом вагончика при каждом ударе. Я гоню Судьбу во всю прыть, не обращая внимания на дребезжание заклепок и хруст досок. Ветки хлещут по бортам, мы мчимся в темноте, наш путь освещает только свет приближающейся магии Арис.

Оглядываясь, я вижу, что за нами гонятся на лошадях десятки людей в капюшонах; у одного в поднятой руке — шар света. Блики скачут по драконьей чешуе, но зеленые шкуры так хорошо сливаются с деревьями, что мне не разглядеть, сколько именно сторожевых драконов привели с собой наши преследователи. Над ними, в листве, машет крылышками соловей. Впереди виднеется зловеще безмятежная поляна, вокруг которой стволы деревьев склоняются над кольцом грибных шляпок.

— Что ты творишь? — Крик Исольды пробивается сквозь туман в моей голове. Слова путаются, и я выдаю первое, что приходит на ум:

— Срезаю путь!

Лошади чуют ведьмин круг еще до того, как его видят всадники; они взбрыкивают и пятятся, чем сильно злят драконов. Соловей взмывает вверх и издает серию сердитых щелчков, кувыркаясь в воздухе рядом со световым шаром Арис.

— Тормози! — орет Олани. Но я уже не могу затормозить — мы как будто несемся по склону в сорок пять градусов, потеряв управление и ускоряясь с каждой секундой.

Влезает Рейз:

— Но мы сейчас…

И тут все разом взрывается и переворачивается вверх дном. Я ныряю в невесомость, группируясь перед предстоящей болью приземления. Но приземления я не помню. Я ничего не помню — только как мы головокружительно падали, падали и падали под звуки собственных воплей.

Я точно не слыхала эту песню раньше, но я ее знаю.

Так странно: я подпеваю, звуки мелодии лениво плывут по воздуху вверх и вниз, как светлячки. Не представляю, откуда я ее знаю, но это самая прекрасная песня в мире. Не могу не пританцовывать. Юбки колышутся в такт моим покачиваниям, оборачивая ноги волнами бледного золота и серебра, легкие и пенистые, как игристое вино.

В музыку вплетается смех. Надо мной, в чернильном небе, рассыпаны звезды, но в свете фонарей вокруг светло, как днем. Фонари свисают с деревьев — красивых, невероятно высоких — вместе с гирляндами цветущих лоз. Я нахожусь на окраине какого-то праздника, рядом с людьми, устроившими пикники в сочной зеленой траве, а чуть дальше, в центре поляны, кто-то так красиво танцует. Здесь вообще все настолько красивые, что сперва я удивляюсь, как могла тут оказаться. На мне платье с глубоким вырезом, плечи едва прикрыты тонким кружевом, и большая часть груди и рук выставлены под ночной воздух на всеобщее обозрение.

Как и шрамы.

Меня накрывает паника. В любую секунду люди поймут, что я не местная.

Я спотыкаюсь. Спрятаться негде, разве что за деревьями, но и так сгодится. Постою там, в тени, и соображу, что делать.

Передо мной мельтешат светлячки, желтые искорки вспыхивают и гаснут в игривом ритме. Один садится мне на нос, я свожу глаза и замираю. Он взлетает. Я тянусь к нему, но он ускользает сквозь пальцы. Еще один опускается на вытянутую руку, но тоже улетает, не дав себя рассмотреть.

Я смеюсь, и мой голос чистым и ясным звоном отдается в ушах. Я чувствую себя легкой, растерянной и немного пьяной, но не припоминаю, чтобы я пила. Я прыгаю, юбки развеваются, шуршат, но светлячки удирают от каждого моего выпада в их сторону. И еще — я не могу вспомнить, что меня так расстроило минуту назад. Как вообще можно расстраиваться в таком чудесном месте, где пахнет теплой травой и жимолостью?

Светлячки щекочут меня, но поймать их невозможно. Я кручусь на месте, прыгаю вперед, тянусь к ним — и вдруг понимаю, что меня увлекают в хоровод. Я не намерена плясать, я не знаю танца, но меня уже подхватили под руки и увели в круг.

Так было в детстве, когда отец подбрасывал меня в воздух. Внезапный вихрь движения заставляет меня смеяться, запрокинув голову.

Остальные танцоры, похоже, достаточно хорошо знают шаги, направляют меня, и вот я уже пляшу с ними в такт, пусть даже и неправильно. Я перехожу от партнера к партнеру, и каждый с видимым удовольствием принимает мою руку.

Мужчина с идеально гладкой кожей, темнее новолуния, смеется:

— Привет!

Маленькая девочка с волосами до пят хихикает так сильно, что начинает хрюкать, и я почему-то хохочу вместе с ней.

Молодая женщина со светлыми, как крылья моли, глазами обнажает зубы в широкой улыбке.

Некоторые приветствуют меня без слов, некоторые называют подменышем. Я не спрашиваю, как они узнали. Какая разница?

Мне ни разу не доводилось танцевать без ощущения, что чего-то не умею и что, даже если мои руки и ноги не совсем попадают в ритм, это все равно так же естественно, как дышать. Я пляшу и пляшу, начинаю задыхаться, но даже не думаю останавливаться. Мне не остановиться. Я никогда еще так не веселилась и не хочу никого огорчать своим уходом.

Как же приятно не тревожиться. Не переживать, что я делаю что-то не так или что вот-вот произойдет что-то плохое. Это вошло в привычку, но теперь кажется такой глупостью. Я прекрасна, я вечна, я невесома.

И я счастлива.

У меня горят мышцы, дыхание перехватывает, я чувствую боль при каждом шаге, при каждом бесконтрольном кружении, когда перехожу из рук в руки, но не могу вспомнить, почему эта боль так расстраивала меня раньше.

Фонари расплываются, их свет носится золотыми кометами. Я захлебываюсь воздухом, напоенным цветочными ароматами, но мне все мало. Голова пустая и невесомая, как пух одуванчика. Я сияю ярче и ярче. Странно, но кажется, что остальные танцоры не устают. Это со мной что-то не так.

Перед моим взором мельтешат пятна, такие прекрасные — как светлячки, только разноцветные. Человек с оленьими копытцами и рожками хватает меня за руку и кружит, и мир тоже кружится, и…

Я спотыкаюсь.

Я падаю, но, даже оказавшись на земле, продолжаю падать. В груди что-то щемит, сознание проясняется. Так бывает, когда уже почти проваливаешься в сон — и вдруг в животе что-то дергается и ты просыпаешься с колотящимся сердцем. Одна мысль, яркая и холодная, пробивается сквозь остальные.

Хватит. Проснись.

Танец вокруг меня продолжается, а я пытаюсь отдышаться, зарывшись в сладко пахнущую траву. Ноги ноют, разряды боли проносятся по ним, а сами они мягкие, как желе. Не знаю, смогу ли я встать. Зарываюсь пальцами в траву, в землю.

Где я? Как я сюда попала? Открываю глаза и вижу платье, сверкающее, как капли росы. Откуда оно взялось?

Я скучаю по уютному туману в голове, потому что нынешние мысли — резкие, горькие, болезненные, и моему разуму больше не увильнуть от правды. Мне быстро удается сложить два и два: я действительно умудрилась загнать нас в царство фейри.

Этого не может быть, но все же. Пытаясь собраться с мыслями, я роняю голову на траву, дыша так тяжело, что болит в груди. Как же хочется пить! Здесь так красиво и никто не пытался меня убить — значит, мы где-то в заколдованном лесу, в глубине царства Сили, Благого Двора.

Но это не объясняет ни куда делась моя сестра и остальные спутники, ни как мы потеряли Судьбу и друг друга. Это не объясняет, почему я танцую на балу у фейри в дурацком нарядном платье.

Я не подумала, что́ может случиться, когда повела повозку к ведьмину кругу. Я думала только о том, что надо удрать туда, где нас не станут догонять. Я понимала, что еду по опасному участку: не лучшая идея, но если мы не будем покидать вагончик и останавливаться, пока не окажемся в безопасном месте, то все будет в порядке. А теперь я даже не представляю, сколько времени здесь провела. Все смешалось, пока я пребывала под какими-то чарами. Насколько я знаю, могло и сто лет пройти.

Ох ты, не продохнуть.

Сделать с этим я ничего не могу, а значит, остается не обращать внимания. Надо собраться. Очарование фейри развеялось, но в панике я тоже бесполезна. Надо выяснить, где на этом балу моя сестра, Рейз и Олани. Если они тут, то, видимо, их держат те же чары, что и меня, и надо их как-то разбудить.

Это сложнее, чем кажется, потому что я понятия не имею, как мне удалось снять заклятие. Так не бывает. Я же слышала все эти истории. Я должна была танцевать, пока не умру или хотя бы не упаду в обморок.

Впечатываю руки в грязь, медленно поднимаю голову. Сверху сыплются белые лепестки, застревая в распущенных волосах, и я впервые ощущаю тяжесть венка на своей голове. Дрожа от натуги, я кое-как сажусь, опираясь на руки, проверяю компас на ладони. Стрелка беспомощно наматывает круги. Надо искать остальных. Надо найти их, потому что я не представляю, как буду выбираться отсюда в одиночку.

Скрежеща зубами, поднимаюсь на ноги. Пытаюсь улыбнуться. Фейри — а я танцевала с фейри — не обращают на меня внимания, но что будет, если они поймут, что их чары больше не действуют? Интересно, сколько здесь на самом деле людей — зачарованных смертных с отсутствующими, безмятежными взглядами?

Соберись.

Я пытаюсь думать о чем-то легком и простом, но двигаюсь с трудом, приподнимая заодно свои объемные юбки. Они весьма увесистые, особенно для вещи, которая может оказаться иллюзией. Не представляю, как мне удастся кого-нибудь найти, если моя сестра, Рейз и Олани вообще присутствуют на этом растянувшемся на километры празднестве. Повинуясь инстинкту, о существовании которого я даже не подозревала, я призываю магию, желая убедиться, что она не исчезла и при необходимости я смогу себя защитить. Она поднимается, как штормовая волна, словно сражается внутри меня сама с собой, и мне едва удается сделать несколько вдохов, чтобы удержаться над водой, успокоить ее и вернуть в свое русло. Хорошо, что моя магия на месте, но я не уверена, будет ли от нее польза в таком состоянии.

Нежное журчание воды кружит голову. На краю поляны, через поросшие мхом камни, весело струится маленький ручеек. Я делаю один шаткий шаг за другим, и все прочие мысли постепенно улетучиваются. Пить хочу до потери сознания. Когда я дохожу до ручья, то буквально падаю, заваливаясь на пружинистый мох на берегу. Зачерпываю воду руками, брызгаю себе в лицо.

Спустя пару мгновений я прихожу в себя настолько, что могу задуматься, стоит ли пить воду фейри, но в целом — какая теперь разница. Я пью. И еще. И еще.

Наконец, как дикий зверь, я встаю на четвереньки, тяжело дыша; прозрачные капли стекают по лицу и падают на нежный шелк лифа.

И тут я краем глаза замечаю вспышку ярко-рыжих волос.

Рейза легко заметить в толпе, даже если это толпа фейри, почти не отличающихся от людей. Мое сердце трепещет, потом снова обрывается, чуть не разбиваясь. Если Рейз тут, то Исольда, по идее, тоже, как и Олани. Просто я нашла его первым. Он все еще под действием чар, отдыхает на пикнике на берегу ручья, а к нему ластятся несколько девушек-фейри. Меня охватывает беспокойство: еда фейри — это плохо. Но если она на него и влияет, то я ничего не вижу — кроме того, что он выглядит глупо и безмятежно.

Я вытираю рукой рот и чувствую выпуклости шрамов. Так странно, когда кожа настолько открыта. Рейз не видит, что я на него таращусь. Хотя, конечно, пока я сама ловила светлячков, то вполне могла наступить на него и ничего не заметить. Одна из фейри, девушка с янтарной кожей и нимбом золотых кудряшек, обхватывает его за шею и прижимается к нему. Рейз смотрит на нее с идиотской мечтательной улыбкой. Затем он наклоняется и чмокает ее в нос. Она ловит его губы своими и льнет ближе.

Какая гадость. Мне хочется убежать, но, кажется, нужно подойти и спасти его от самого себя.

Я вздыхаю и иду прямо по воде. Босиком. Не знаю, прилагались ли к платью туфли, которые я потеряла в танце, или образ так и задуман, но мой нелепый подол намокает, хотя я пытаюсь задрать его повыше над мелководьем.

Плана как такового у меня нет. Я незамеченной прохожу мимо полусонных фейри и останавливаюсь в луже грязи, которую сама и развела, прямо перед Рейзом.

— У тебя… медовый вкус… — мямлит он, потому что не может заткнуться, даже когда его рот занят.

Фейри хихикает, продолжая поцелуй.

— А у тебя вкус отчаяния, — говорит она. — Или одиночества? Ты такой… смертный.

Наверное, никто ни разу не слышал столь неловкого покашливания, как мое в этот момент.

Незанятые фейри первыми обращают на меня внимание. Они похожи на испуганных оленей — любопытных, но неподвижных. Сидят, ждут, что я буду делать.

А что мне делать?

— Кыш. — Реплика вырывается у меня изо рта, минуя мозг. Вообще-то нельзя просто взять и согнать фейри, как назойливых комаров, но именно это я и делаю. — Ну-ка кыш отсюда. Идите потанцуйте бесконечный вальс или что там у вас.

Они продолжают таращиться — так странно, будто глядят сквозь меня на что-то другое. Едва сдерживаюсь, чтобы не обернуться и обнаружить позади что-то покрупнее и пострашнее. Прилив уверенности подталкивает меня, и он, возможно, исходит из того же источника, что и магия.

— Кыш! — повторяю я, делаю шаг в их сторону и машу рукой. Они медлят пару секунд, потом вскакивают. Я жду, что они превратят меня в бурундука или нечто подобное, но они проносятся мимо, оставив шлейф цветочного аромата.

Итак, остались мы с Рейзом и еще одна фейри.

По идее, будет несложно. Правда, они ни разу пока не подняли на меня глаз.

Я снова прочищаю горло. Стараюсь не таращиться, но мне надо как-то поймать его взгляд, и это самая неловкая ситуация, в которую я вообще попадала. Мне не хочется видеть, как Рейз целует другую девушку…

В смысле, как он целует любую девушку. Я не ревную, потом что ревность — это когда ты хочешь того же для себя, а я однозначно не хочу…

— Рейз! — рявкаю я. Его дыхание сбивается, когда их губы расходятся.

Я скриплю зубами.

Девица смотрит на меня из-под длинных ресниц. Ее глаза сияют таким же золотом, как и волосы, и я как будто тону в них.

— Я… я… — Меня опять заклинило. Рейз смущенно надувает губы. Не могу понять, узнаёт он меня или нет. Его глаза пустые, спокойные и немного сонные. — Я… я могу тебя отвлечь? Всего на минутку.

Фейри лениво запрокидывает голову:

— Отстань от него, а? Он отдыхает.

Рейз, похоже, с этим согласен. Он снова наклоняется к ней.

— Рейз! — Я с мольбой опускаюсь рядом с ним. — Рейз, ты должен очнуться. Ну пожалуйста.

Девица прищуривается:

— Ты кто?

— Подменыш! — бормочет Рейз. Не знаю, это он ей отвечает или же узнал меня. — Исилия.

— Да, — отвечаю я, удивившись, как при звуке моего полного имени сердце подскакивает в груди.

Девица морщит носик:

— Подменыши — не настоящие фейри. Иди найди себе другого смертного. Этого я первая увидела.

Рейза не растормошить, пока не избавлюсь от нее, а простым «кыш» тут вряд ли отделаешься.

— Поверь мне, этот тебе не нужен, — говорю я, не успев придумать продолжение. — В смысле, посмотри на него. Он такой… буэ.

Фейри ласково проводит длинным пальчиком по щеке Рейза.

— Я в курсе, — тянет она. — Разве это не забавно? Он так хочет внимания.

Рейз как будто не слышит ее. Он нежно заправляет волосы ей за ухо и так на нее глазеет, словно она — луна в небе.

Я немного краснею от его жеста.

— Найдешь получше, — настаиваю я. — А им теперь займусь я.

— Зачем он тебе? — сводит брови фейри.

— Мне… — Я упираю руки в бока, стараясь выглядеть… не собой. — Мне? Для того же, что и тебе. Ну, знаешь. Поиграть. Люблю играть со смертными. Этот для тебя простоват. Тебе нужен тот, кто оценит тебя по достоинству. Этот оценит, что ли? — Я фыркаю. Манипуляции — не мой конек. Мне надо все это свести к какому-то осмысленному выводу. — В смысле, он же в таком отчаянии, что даже на меня клюнет. — Я показываю на свои шрамы, чтобы придать веса словам. — На вот такую.

Рейз внезапно поднимает голову и как будто впервые меня видит. Он рассматривает меня и хмурится, и, после нескольких недель совместного пути и постоянных стычек, я чувствую, что он рефлекторно собирается со мной поспорить. И даже открывает рот.

О нет. Надо его заткнуть, пока он не выболтал всю правду обо мне, — а я знаю лишь один способ заставить его молчать. Я приседаю, хватаю Рейза за воротник, разворачиваю лицом к себе. Он поддается легко, как пластилиновый, и я все тяну, мысленно умоляя его вырваться. Наши глаза встречаются, и на мгновение я вижу, что он приходит в себя. Он осознаёт, что происходит.

Честно, я не знаю, кто сделал движение первым, но наши губы в итоге соприкасаются.

Вообще, поцелуи — это отвратительно. Но, с оглядкой на мой опыт поцелуев, этот — весьма неплох. Это определенно…

Влажно. И плотно.

Я прижимаюсь к его лицу так долго, как могу, сердце бьется в ушах, и, когда это становится невыносимым, все равно не сразу его отпускаю. Одна моя рука лежит на его щеке, вторая вцепилась в волосы. Рейз издает удивленный звук, но возмутительно быстро расслабляется и поддается мне. Его дыхание теплое, но еще теплее — обнимающие меня руки: одна крепко, но нежно держит меня за талию, а вторая скользит по обнаженной шее, под волосами.

Когда истекает эта самая долгая в моей жизни минута, я отпускаю его. Он слегка качается в мою сторону, и я поддерживаю его, обхватывая за шею. Потом вытираю рот тыльной стороной ладони и смотрю на фейри, которая отошла на пару шагов.

Выглядит она так же, как я себя чувствую: озадаченно, и ее как будто слегка мутит.

— Исилия, — снова говорит Рейз, на этот раз совершенно другим тоном. Он моргает, будто только что проснулся, и смотрит на меня как на диво дивное.

— Видишь? — обращаюсь я к фейри. — Легко. Зря тратишь свои таланты. Иди поищи кого-то получше.

К моему удивлению и облегчению, она слушается.

— Уфф. — Как только она поворачивается спиной, я убираю руки с шеи Рейза и грубо трясу его за плечи. — Рейз, очнись! Немедленно!

Он качает головой, мягко меня отталкивая. Пробегает пальцами по растрепанным волосам, взлохмачивая их еще сильнее.

— Я… Я думаю, морок снят. А где это мы?

И тут я замечаю его наряд. Он расфуфырен не меньше моего: белая рубашка из тончайшего паутинного шелка, с вышивкой по низкой горловине, пояс с изысканной золотой пряжкой, бархатные бриджи и сапоги до колен. Единственное, что не изменилось, — простое серебряное кольцо, которое он забрал у Лейры. Теперь оно красуется у Рейза на указательном пальце правой руки.

— По-твоему, где? — говорю я, на всякий случай вытирая рот еще раз.

Он, еще слегка одуревший, обводит взглядом лес вокруг, будто видит его впервые.

— А где остальные?

Я пристально смотрю на Рейза.

— Неужели ты думаешь, что если бы я знала, то занималась бы в первую очередь вот этим?

До меня начинает в полной мере доходить, во что мы влипли. Возможно, Исольда в опасности. Возможно, она уже дотанцевалась где-то до полусмерти. Нужно скорее найти ее и Олани, а заодно узнать, что фейри сделали с нашей повозкой. У меня нет времени отвечать на глупые вопросы.

— Ты спасла меня, — говорит Рейз. Встает, потягивается. Интересно, сколько он здесь сидел? И сколько сидел бы еще, если бы не я?

Он подает мне руку, но я неуверенно поднимаюсь на ноги без его помощи.

— Если ты погибнешь, то не сможешь мне заплатить.

— А если выживу? — спрашивает он и смотрит на меня. Я, конечно, утратила очарование, навеянное магией фейри, но лицо у него все равно странное. Может, он впервые заметил, насколько обширны мои шрамы.

— Если мы выживем, — отвечаю я, — то я затребую пятьдесят процентов сверху. И обещание, что мне больше никогда не придется тебя целовать.

Рейз тянется к моей ладони и накрывает ее своей; отдернуть не успеваю. Поднимаю на него взгляд, сердце выскакивает от тревожного смущения. Надеюсь, он не решил, что…

Тут он твердо и деловито пожимает мне руку:

— Хорошо, Исилия. Договорились.

Высвобождаю пальцы из его липкой ладони и вытираю их о юбку.

— Идем искать остальных.

Аккуратная тропинка ведет нас вглубь леса, но вдоль нее так же развешены фонари, а среди деревьев танцуют и отдыхают фейри. Довольно скоро ноги отказываются меня нести и я опираюсь на Рейза, который буквально тащит меня на себе.

Даже просить не пришлось.

Место незнакомое, но я как будто знаю, куда идти. Словно ходила этой дорогой прежде. От этой мысли по спине бегут мурашки, и я постоянно поглядываю на компас. В мире смертных он направлял нас. Почему не направляет здесь?

Но чары, видимо, работают только в мире смертных, потому что стрелка нетерпеливо крутится, пытаясь указать на какой-то отсутствующий ориентир. Я до боли сжимаю руки, впечатывая большой палец правой в рисунок на ладони.

Нужно найти Исольду. Это я нас сюда привела. Если она пропадет навсегда, я буду виновата.

Тебя еще ждут сокровища.

Я так резко отшатываюсь от этой внезапной мысли, что чуть не сбиваю с ног Рейза, и мы оба останавливаемся посреди тропы. Мне не нужны сокровища без Исольды. Без нее они не имеют смысла, и скорее мое сердце перестанет биться, чем я откажусь от мысли отыскать сестру.

Тогда поторопимся.

Я поднимаю руку к лицу и изучаю рисунок. С тех пор как чары вошли в мою кожу, я чувствую чье-то присутствие краем сознания. Но там что-то неодушевленное, а не мыслящий объект.

Возможно, мир фейри делает его сильнее, потому что те мысли были не мои. Хотя, возможно, до меня это только сейчас дошло. Кто знает, сколько из сделанного за последние недели исходило от меня, а сколько случилось не по моей воле?

Мои колени дрожат, и Рейз, все еще поддерживая меня, заставляет поднять на него глаза.

— Что такое? Что случилось?

Я беспомощно таращусь на него, потому что не могу сказать правду и не потерять при этом его доверия. Сейчас не лучшее время разделяться. Надо держаться вместе, если хотим выжить и найти остальных.

Он выглядит искренне обеспокоенным, и мне от этого еще хуже.

— Ты устала? Мы можем остановиться и…

Быстрее!

Я мгновенно подчиняюсь и, прихрамывая, бегу по тропинке. Рейз догоняет и пытается меня образумить, но я не могу одновременно думать и слушать его. Раскрываю ладонь и вижу, что стрелка компаса замерла. Я почему-то уверена, что она приведет меня к Исольде. Что бы ее ни направляло, оно так же торопится найти сестру, как и я, только вот от этой магии есть реальная польза.

Я вытягиваю руку и позволяю ей вести меня. Я знаю, что с тропы уходить опасно, но какая-то сила тянет в гущу леса, и я подчиняюсь. А что мне терять? Колючий кустарник жалит босые ноги и рвет юбки, но мне все равно. Моя сестра где-то рядом. Я чувствую.

— Сили, стой! — зовет Рейз. — Не уходи с… — Он притормаживает у края дорожки, а потом стонет и бросается за мной. — Сили!

Я пытаюсь следить за тропой, исчезающей позади нас, а заодно за Рейзом и за компасом, но это невозможно делать одновременно. И тут я чуть не наступаю на чернобурку, бросившуюся мне под ноги, задев юбки.

Я провожаю ее взглядом, но она исчезает в кустах, пряча даже белый кончик хвоста. С ней что-то не так, но я не улавливаю, что именно. За ту секунду, пока я обдумываю происходящее, Рейз успевает меня догнать и схватить за руку, пока я не побежала дальше.

— Что… ты… творишь? — хрипит он, тяжело дыша. Наверное, решил, что свихнулась.

Возможно.

— Ты видел? — Я пытаюсь вывернуться, проверить, куда указывает компас, но Рейз сильнее меня.

— Лису? Да, она пронеслась мимо, как раз…

— Какая-то она странная, — настаиваю я, отпихивая его. Листва шелестит, и я вижу кончик гладкого черного носа в серых пятнышках. Лисичка. Она вернулась.

— Странная лиса? — с сарказмом повторяет Рейз. Он легонько касается моего запястья — не придерживает, но предупреждает. — В лесу у фейри? Да не мож…

Его прерывает звук охотничьего рожка — одновременно низкий и высокий, грубый и нежный, отталкивающий и манящий.

Лиса дыбит шерсть, жалобно скулит и явно не может определиться — бежать прочь или к нам. Не обращая внимания на Рейза, я опускаюсь на колени и протягиваю зверьку ладонь.

Лиса тянется ко мне носом, едва касаясь кончиков пальцев раскрытой левой руки.

И стрелка компаса указывает прямо на нее.

Рожок опять поет, ближе и громче. Я встречаюсь взглядом с лисой ровно перед тем, как она испуганно бросается наутек. И глаза эти — не желтые, как можно было ожидать.

Они темно-карие, как и мои.

Сердце забывает, как биться, и замирает в груди.

— Исольда.

Земля дрожит у меня под ногами, когда я прыгаю в кусты. Свою сестру я узнаю в любом обличье, даже если у нее четыре лапки и острые ушки. Это не фейри-чернобурка, это моя сестра. И на нее идет охота.

— Стоять! — Рейз все-таки хватает меня за руку и чуть не роняет. Он по-прежнему смотрит назад, а стук копыт становится все громче и я вот-вот ее потеряю. Я злобно отдергиваю руку.

— Это Исольда!

— Исольда?

— Лиса!

У меня начинается истерика, и, если он меня сейчас же не отпустит, я ему глаза выцарапаю, но когда по лесу вместе с лаем собак снова разносится вой охотничьего рога, до Рейза наконец доходит.

Не успеваю я что-либо предпринять, как фигура Рейза расплывается и преображается. Пряди моих волос взлетают в воздух от взмаха мощных крыльев огромной — просто гигантской — совы. Размах этих крыльев — не меньше человеческого роста Рейза, в перьях блестят медно-красные полосы. Что он делает?

И сова исчезает, ныряя в заросли вслед за лисой.

— Подожди меня! — вскрикиваю я, кидаясь за ними, но спотыкаюсь и лечу лицом в грязь.

Наверное, это даже хорошо.

Я распластываюсь по земле, когда мимо проносится первая лошадь, едва не размозжив мне голову копытами. Откатываюсь в сторону, уворачиваясь от еще одного удара, пытаюсь вскочить на ноги. Наступаю на подол, подбираю юбки, но поскальзываюсь в грязи и съезжаю в неглубокую канаву с зарослями ежевики, в колючки, впивающиеся в нежную обнаженную кожу.

Не представляю, как это видят фейри. Из-за собачьего лая, гомона лошадей и пения рога я их не слышу. Думаю, тут меня вряд ли затопчут, так что осторожно выглядываю из канавы.

Фейри так много — больше, чем мне казалось; они стремительно проносятся мимо, яростно и возбужденно сверкая чересчур острыми зубами. На них в основном золотые и зеленые одежды, в тон угасающему летнему лесу, под ними — лошади всех возможных (и невозможных) мастей. Из грив некоторых скакунов бесконечным фонтаном брызжет вода, а у других есть клыки — смертным лошадкам не хватает именно таких пугающих зубов.

Шум такой громкий, что звуки не сливаются в какофонию, а наоборот, разделяются, и я слышу наслоение отдельных элементов: лошадиное ржание, лай гончих, болтовню и восторженные крики фейри…

И знакомый смех. Я ищу его источник, но все движется слишком быстро. Олани скачет на серебристом коне и так смеется с запрокинутой головой, словно она одна из них.

— Олани! — Мне удается подняться; я сгребаю юбки руками, открывая ноги.

Но если она среди охотников…

Облегчение от того, что я ее нашла, молниеносно сменяется паникой. Нужно помешать Олани убить Исольду. С каждым мучительным шагом я чертыхаюсь, но все равно ковыляю ей наперерез и надеюсь, что она меня заметит.

— Олани!

Что-то сильно дергает меня за руку, из горла вырывается крик, и я взлетаю в воздух. Секунда невесомости — и я приземляюсь, причем так, что, похоже, основательно травмирую спину.

Я продолжаю орать, но уже Олани в ухо, сидя на лошади позади нее. Потом замолкаю и вцепляюсь в целительницу трясущимися руками. Фейри-лошадь скачет так быстро, что мне даже страшно представить, что бы со мной случилось, попади я под ее копыта.

Переведя дыхание, я снова обращаюсь к Олани. В груди нарастает незнакомое чувство: надежда. Может, она уже сама разбила чары. Может, она меня узнала. Может, она спешит вместе с охотниками, чтобы спасти Исольду.

— Ты вовремя! Охота в самом разгаре! Мы почти ее поймали!

А может, и нет.

— Олани! — Отчаянно повторяю попытку до нее достучаться. Я так сжимаю ребра Олани, что ей уже должно быть тяжело дышать, утыкаюсь ей в плечо. На целительнице дублет цвета травы, так щедро расшитый цветами, листьями и птицами, что может считаться доспехом. Она держит в руке острейшее копье. — Олани, это я! Ты меня узнала?

Определенно нет. Мы обгоняем зеленокожую фейри на изумрудной лошади, и Олани победно хохочет.

Нужно ее остановить. Нужно встряхнуть ее посильнее, чтобы она очнулась, вырвать поводья из рук. Но это пустая затея, потому что только на лошади я сейчас могу догнать Исольду. Я выкрикиваю имя Олани снова и снова, до боли в горле, потому что больше ничего не получается. И еще — мне никак не отделаться от ощущения, что если останавливать Олани с помощью магии, то будет только хуже.

Фейри впервые обращают на меня внимание. Им было плевать, пока я была зачарованным подменышем или притворялась одной из них, но теперь я начинаю портить игру — и потому сама становлюсь мишенью.

Мне представляются две одинаковые чернобурки, заливающие багровой кровью немыслимо зеленую траву, и подкатывает дурнота. До этого не дойдет.

Олани гонит лошадь быстрее и быстрее. Лица фейри расплываются, когда мы проносимся мимо них. Кто-то глядит с завистью, но большинство ее подбадривает. Вдруг до меня доходит: они хотят, чтобы она убила Исольду. От этой мысли сводит желудок. И она тоже хочет. Вон как скачет — нетерпеливо приподнимаясь в седле, с копьем наготове.

И я ничего не могу поделать. От напряжения у меня трясутся руки. Все болит, дыхание непроизвольно становится рваным. Сердце стучит быстрее лошадиных копыт, бешено и отчаянно. Я внимательно смотрю лошади под ноги, мечтая, чтобы мое зрение было острее, чем у Олани и чем у фейри. Я обязана первой увидеть лису.

Интересно, Исольда понимает, что происходит, или ее личность затерялась под слоями животного страха? Интересно, моя сестра еще помнит, кто она?

Мы обгоняем остальных охотников, впереди фейри с охотничьим рогом, впереди собак. Они возбужденно лают и хватают лошадей за ноги, но мы держим темп. Мы почти вырвались вперед всех, но слышим и вопли, и визги — как собак, так и фейри. И нас еще могут догнать.

На нашем пути мелькает быстрая тень, ныряет под упавшую ветку. Позади снова трубит рожок.

Конь припускает, теперь уже вслед за Исольдой. Она так близко, что я вижу подушечки ее маленьких лап, когда она скрывается в кустах; она задыхается, сверкают острые зубки, блестят белки́ расширенных в страхе глаз.

— Исольда! — кричу я, слабо надеясь, что звук ее имени разрушит чары. — Это я! Я здесь! — Мне так хочется пообещать, что я не позволю причинить ей вреда, но это будет ложью.

Олани напряженно наклоняется вперед, словно ее усилия заставят лошадь скакать быстрее. Если я хочу сломать заклятие, сейчас самое время. Я пытаюсь сосредоточиться и призвать магию.

Да, безрезультатно.

Глаза закрыть я не могу, потому что мне нужно видеть Исольду. Отстраниться от окружающего шума — тоже, потому что мне нужна любая подсказка, любой намек на то, что случится дальше. Я не могу…

Вдруг оказывается, что мы свернули в сторону и несемся прямо на колючую изгородь. На секунду во мне вспыхивает огонек надежды. Исольда-лиса спешит прямо к шипастым кустам. Она очень маленькая, у нее есть шанс проскочить. Я ее потеряю, но и охотники тоже.

И тут воздух рассекает тоненький вопль. Исольда причитает и скулит, ее лапы тщетно скребут грязь.

Застряла.

Лиса запуталась в колючках; она поворачивает к нам мордочку, в глазах — страх. Мы все ближе — с каждым бешеным ударом сердца, с каждым отчаянным подергиванием ее хвоста. Она кричит от боли и ужаса, и я вместе с ней.

Олани замахивается копьем, в ее движениях чувствуется решимость. Вот он, мой последний шанс сделать что-нибудь — что угодно. Я бросаюсь с лошади.

И не отпускаю Олани. Я хватаю ее за руки, за рукава, за волосы, за все подряд. Я приземляюсь, шурша юбками и чертыхаясь, и тело пронзает новая боль.

Лиса все вопит. Олани еще держится на лошади, но равновесие потеряла. Заваливаясь вбок, она в последней отчаянной попытке бросает копье, стиснув зубы.

Я хочу закричать, но горло сжимается, в ушах стучит кровь. Не могу кричать. Не могу пошевелиться. Не могу поверить, что все происходит на самом деле.

Внезапный порыв ветра ерошит траву, бурые крылья одним взмахом сбивают копье с курса. Рейз успел в последнюю секунду: острие задевает лишь кончик лисьего хвоста, и копье улетает в заросли. Рейз опускается ниже и кружит над нами.

Рядом со мной в грязи стонет Олани. Свалившись с лошади, она прокатилась по траве. Не удивлюсь, если она что-нибудь сломала. Похоже, Олани ударилась головой, потому что она трет ее руками и смотрит на меня тяжелым мутным взглядом.

— Олани? — осторожно говорю я. — Пожалуйста, стань опять собой.

У нее вырывается тихое, полное боли проклятие, из чего я делаю вывод, что целительница пришла в себя. Всадники фейри позади нас тревожно перекликаются, и в воздухе витает что-то подобное аромату дождя.

Я хочу спросить Олани, как она и что помнит, но времени нет.

— Идти можешь?

Олани сосредоточенно выпрямляется:

— Вроде да.

— Хорошо. — Я поднимаюсь и протягиваю ей руку. — Как ты пыталась убить мою сестру, мы обсудим позже. Теперь вставай.

Она бледнеет.

— Исольду??

— Я сказала, вставай!

— Прости, — говорит Олани. — Я не знаю, что на меня нашло. Я… Я хотела…

Вообще она не склонна к слезливым причитаниям, и сейчас неподходящее время, чтобы начинать.

— Олани, — отвечаю я, и в моем голосе борются гнев и спешка. — Ты была под чарами. Как и мы. Нам просто надо отсюда выбраться.

По идее, можно проползти сквозь колючую изгородь за Исольдой. Шипы, конечно, длиной с палец и, вероятно, ядовиты, но гончие всё ближе, а за ними следом мчатся вооруженные копьями фейри..

Рожок снова трубит, и у меня все холодеет. Охота еще не окончена.

Я слышу — точнее, ощущаю, — как гудят деревья, вибрируя от магии. Я слышу, как весело трещат огоньки в фонарях, все еще освещающих дорожки. Я слышу, как тяжелое дыхание Олани накладывается на мое. Я слышу…

Мяуканье.

Из ближайших кустов показывается знакомая юркая черная фигурка с прижатыми ушами. При виде Бирча я чуть не плачу от облегчения, но это секундный порыв. У него в зубах что-то зеленое и блестящее, и Олани тянет к нему руку.

Вопль загонщиков рвет пространство, за ним следует собачий лай. Бирч в ужасе подскакивает, вздымает шерсть и в полупрыжке срывается с места, прежде чем Олани успевает его схватить.

— Нет! — в отчаянии кричу я, потому что могу только смотреть, как лес смыкается позади него. У нас есть проблемы поважнее.

Рейз делает еще пару кругов и приземляется уже в человеческом обличье.

— Прошу, скажи, что у тебя есть план, — говорит Олани, недовольно глядя туда, где только что был Бирч.

— У меня есть план, — отвечает Рейз, внимательно изучая деревья.

— А теперь правду.

Он молчит.

Я опускаюсь на колени и просовываю руку как можно дальше в заросли колючек, чтобы распутать ветки и освободить лису. На этот раз Исольда не убегает и просто смотрит на меня круглыми глазами.

— Идем, — мягко говорю я. — Прости за ту ссору.

Не знаю, в моих ли извинениях дело или она просто узнала мой запах, но лиса медленно выбирается из колючек, припадая на лапу. Она сворачивается у моих ног, путаясь в слоях юбки, и прижимается к лодыжкам. Я чувствую, как у нее лихорадочно бьется сердце.

Справа от нас со свистом втыкается в землю чье-то копье. Я понимаю, что времени в обрез, и в нашу сторону тут же свистят стрелы. Большая часть пролетает мимо, скрываясь в деревьях, но одна попадает в цель.

Олани вскрикивает и корчится от боли. Ее руки тянутся к бедру, на штанине быстро расползается багровое пятно.

Она спотыкается, Рейз ее подхватывает. От страха его голос срывается:

— Олани!

— Нормально… — хрипит она. — Просто… вытащи нас отсюда.

У меня есть магия. Я наверняка могу что-то сделать, но от вызова огня или молнии вряд ли будет много пользы. В конце концов, фейри тоже владеют магией. Как бы я хотела просто шагнуть в мир смертных, обвязав остальных веревкой, и тянуть, пока не выдерну нас туда, где нам место, — но даже я знаю, что только фейри могут по своему желанию ходить между мирами.

Мы прижимаемся друг к другу. Рейз стоит у меня за спиной и что-то ободряюще бормочет Олани, которая от боли едва дышит. Исольда тревожно вздрагивает у моих ног. У нас нет выхода, но мы хотя бы вместе встретим охотников.

Я могу нас спасти.

Мысль приходит внезапно, очень ясная и точно не моя. Она идет откуда-то из глубины, из какого-то ледяного течения в подсознании, которое кажется все более и более знакомым. Неважно, где ее источник, потому что сейчас нам грозит смерть. Неважно, чего мне это будет стоить после, потому что если я ничего не сделаю, то никакого «после» не будет.

Я поддаюсь. Я распахиваю дверь перед этой мыслью, позволяю ей вынырнуть из темной, тайной глубины. Я вдруг отчетливо вижу саму себя — как сплетаю магию с той, что живет в деревьях, и придаю ей нужную мне форму. Создаю портал.

Мое сердце измучено ужасом, тревогой и погоней, но оно все равно бешено колотится в предвкушении.

Обычно я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться, но в этот раз внимательно смотрю на собственные руки. Движения незнакомые, плавающие, словно я дирижирую оркестром, но ощущение такое, словно я тысячу раз это делала. Я выдыхаю — и магия вскипает в крови, поет в кончиках пальцев, течет к деревьям. Я втягиваю ее обратно, вместе с древесной магией, и сплетаю их воедино. Воплощаю их — так, как мне виделось несколько секунд назад.

Я думаю о Хранилище Смертных, о скрывающих его таинственных руинах, об острых пиках Западного Хребта и о нашей цели. Что-то напрягается у меня в груди, и на секунду мне кажется, что ничего не получится.

Позади меня воют гончие. Остальные напряженно затихают в ожидании, и я слышу только неземное эхо и собственное сердце.

Я тяну сильнее. Что-то острое и холодное пронзает меня, и напряжение спадает.

В воздухе вспыхивает магия, такая яркая и жгучая, что я чувствую ее запах.

Все вокруг выглядит так же, как секунду назад, вот только из моей груди к пространству между двух деревьев вьется нить.

— Как ты это… — начинает Олани, глядя на меня с некоторым испугом, но я не даю ей закончить.

— Туда! — командую я. Она бросает взгляд на толпу за моей спиной и подчиняется, чтобы мгновенно исчезнуть, едва оказавшись между деревьями. Рейз ныряет в портал, пытаясь по пути прихватить и меня, но Исольда неуверенно замирает на месте. Он пропадает миг спустя, оставляя меня, мою сестру-лису и фейри. Я наклоняюсь, чтобы подхватить Исольду, крепко прижимаю ее к груди и в последний раз оглядываюсь.

Ох, я надеюсь, что поступаю правильно.

Что-то свистит позади, но я не позволяю себе даже вздрогнуть, когда оно впивается в одно из деревьев у портала.

Я ныряю в мир смертных, и гончие фейри наступают мне на пятки.

Едва я успеваю выйти из портала — он рассыпается у меня за спиной, как треснувшее зеркало. Я надеялась приземлиться на мягкую траву, так что удар всем весом о камень отдается в ногах.

Исольда тоже превращается обратно, словно собственное тело догоняет ее в мире людей. В привычном обличье мне не удержать ее на руках, и, падая на землю, она издает вполне себе человеческий вскрик. Ее ясные глаза встречаются с моими и наполняются слезами.

— Сол! — Я бросаюсь к ней, обнимаю. Я уже успела мысленно с ней попрощаться, но напрасно. Она жива, она снова человек, с ней все будет хорошо. Мы все еще в одежде фейри, которая, вероятно, не просто наряд, причем на Исольде — какое-то странное платье-сетка, надетое поверх облегающей рубашки и легинсов.

Она обнимает меня в ответ, словно цепляется за спасательный круг. Ее трясет.

— Пожалуйста, прости меня, — одновременно говорим мы друг другу.

— Ты в порядке? — влезает Рейз с типичным для него глупым вопросом. Видно же, что она не в порядке.

Я делаю шаг назад, пытаясь осмыслить сразу все: слезу, которую Исольда стирает со щеки, мои собственные дрожащие руки, темные капли крови Олани, падающие на землю. Залитую лунным светом каменную площадку, на которой мы очутились, — гладкую, белую, размером с деревню, в которой я выросла.

Мы находимся в какой-то окруженной горами долине, со всех сторон темнеют закрывающие небо скалы. Кажется, это Западный Хребет. Я никогда не видела этих вершин — но куда еще портал мог перенести нас?

Позади возвышается высеченное в горе огромное здание. Его арки украшены золотом, в каменных углублениях шепчет легкий ветерок. Мой взгляд скользит вниз по скале, где напротив нас в сердце горы зияет неровный разлом, достаточной большой, чтобы служить входом.

Стрелка компаса спокойно стоит на месте, и я всем нутром чувствую, что на этом наше путешествие заканчивается.

— Я… Кажется, я лодыжку вывихнула, — говорит Исольда. Ее голос дрожит, но звучит увереннее, чем я ожидала. — Когда… удирала.

Олани мгновенно переключается в режим врачевания.

— Отойди, — командует она мне. Вопреки инстинкту, я делаю шаг назад, позволяя Исольде медленно вытянуть ноги. Я держу ее за руку, даже когда она сжимает ее, делая мне больно.

Олани и сама выглядит не лучшим образом. Она весьма неудачно упала с лошади и если скакала так же долго, как я танцевала, то, должно быть, основательно устала. Из ее бедра по-прежнему под пугающим углом торчит стрела, и я не понимаю, как она еще стоит на ногах. Ее лицо чуть угрюмее обычного, а отработанные движения более скупы. Как будто она боится даже прикасаться к Исольде.

— Прости меня, — снова говорит она, опускаясь на землю и осматривая вывернутую ногу Исольды. — Прости, что я не… — Она напряженно замолкает. — Я должна была остановиться.

— Ты не виновата, — мягко, нервно, но решительно отвечает Исольда. Потом она как будто впервые замечает стрелу. — Ты сама как?

— Лучше не бывает, — ворчит Олани. Рейз нависает над ней и выглядит так, будто рухнет в обморок, если не найдет, чем срочно занять руки. — Удачный выстрел. — Она поворачивается к Рейзу и раздраженно отмахивается от него. — Я разберусь.

Олани тянется к своей сумке, я мысленно благодарю судьбу, что фейри не забрали ее, когда переодели нас. Она морщится от боли, но смотрит на рану с врачебной серьезностью. Я с отвращением и изумлением наблюдаю, как она делает глубокий вдох.

Потом выдох.

Обхватывает сильными и уверенными пальцами стрелу, так что белеют костяшки. И выдергивает древко из собственной плоти, сопровождая это только шипением сквозь сжатые зубы.

У меня сводит желудок. Исольда и Рейз старательно не смотрят на стрелу.

— Не смертельно, — говорит Олани и тянется за бинтом, чтобы перевязать рану, из которой на камни льется кровь. — Скорее всего.

— Скорее всего?

Она не отвечает на мой вопрос.

— Покажи лодыжку.

Конечно же, Исольда приуменьшила травму. Похоже, там не только вывих. Она вцепляется в мою руку, пока Олани осторожно снимает с нее остроносый сапожок. Ступня безжизненно болтается под углом, который кажется неестественным даже на мой неискушенный взгляд.

Я заставляю себя смотреть, как Олани разбирается с ранением, и у меня, похоже, плохо получается скрыть гримасу сочувствия.

— Все так плохо? — спрашивает Исольда. В темноте видно, как она болезненно скалится.

Олани справляется с эмоциями получше, чем я.

— Перелом, — мягко говорит она, снова приходя в себя. — В нескольких местах.

Тут подает голос Рейз:

— Это я виноват. Я должен был…

Исольда перебивает:

— Это не ты. Это чертовы фейри. Ай! — Она устремляет обвиняющий взгляд на Олани, которая обматывает бинтами шину на лодыжке. — Ты хочешь оторвать мне ногу?

— Хватит ныть, а то и правда оторву. — Олани на мгновение поднимает на нее взгляд и продолжает бинтовать.

Исольда стонет, на этот раз от отчаяния:

— Ты можешь меня вылечить?

Олани снова роется в сумке.

— Не сразу. — Она достает какие-то предметы и продолжает заниматься ногой, не прерывая монолога. — Вправить могу, без проблем. Вот заставить кость срастись — это… выше моих сил. Вероятно, я могу ускорить процесс, но все равно понадобится… несколько дней, наверное.

— У нас нет нескольких дней, — говорит Исольда. — Повозка пропала. Запасы пропали. Мы даже не знаем, где находимся.

И тут все оборачиваются ко мне, словно вспоминают, что это я нас сюда забросила. Я виновата в том, что оставила Судьбу, наши вещи и Бирча в лесу у фейри.

— Сили… — говорит Олани, но, похоже, не знает, как продолжить.

— Как ты это сделала? — Тут до меня доходит, что все это время Рейз, скрестив руки на груди, беспокойно мерил шагами площадку. В доставшемся от фейри наряде он выглядит не менее странно, чем мы. И теперь, когда я обратила внимание на то, как он топает сапогами, это страшно отвлекает.

Я влезла в какую-то потустороннюю магию в мире фейри и заключила не совсем понятную мне сделку. Но так ответить я не могу, поэтому даю полуправду:

— Я… я не знаю.

— Но смертные не могут создавать порталы между мирами, — настаивает он. — Сейчас мы… дома, да?

Ну, на этот вопрос есть ответ. Может, я не в курсе, где именно мы находимся, но разница между Благим Двором и миром смертных ощутима. Странно, что для него нет.

— Да.

— Но как? — мягко спрашивает Исольда. Она смотрит круглыми глазами, и в них видна боль. Мне становится дурно от одной мысли, что сестра может смотреть на меня по-другому.

Олани изучает меня с жестким и непонятным выражением лица.

— А ты точно смертная?

— Да! — повторяю я, и одновременно со мной говорит Исольда:

— Разумеется!

На какое-то время воцаряется тишина, и то, что происходит между всеми нами, вселяет тревогу. Наконец я решаюсь нарушить молчание:

— Я не знаю, что и как я сделала. Я просто… мне нужно было нас спасти. Я не знаю, как это работает. И вам придется мне поверить.

Рейз и Олани долго смотрят друг на друга, будто ведут молчаливый диалог. Наконец целительница кивает.

— Мы верим, — говорит Рейз. — Но где мы?

По мне вдруг пробегает холодок — не из-за ветра, обдувающего голые руки. Что-то заставляет меня посмотреть на левую ладонь. Стрелка четко видна в лунном свете. И она уверенно указывает на разлом в скале.

Туда. И скорее.

— Мы здесь, — просто отвечаю я. — И нам туда.

Все смотрят, куда я показываю, на высоко вздымающиеся контуры гор. Вот мы и на месте, в нескольких минутах ходьбы от пункта назначения, от сокровищ, от родового наследия Рейза — от всего. Должно быть волнительно, но вместо этого мне кажется, что у меня на ногах гири и я больше не могу сделать ни шагу.

— Надо отправляться, — говорит Исольда, и ее голос звенит от боли. Похоже, она готова вскочить и проверить шину на прочность, но придется ее схватить, если она посмеет. — Мы не знаем, преследует ли нас твоя тетя. И за несколько дней она вполне может нас догнать. А идти я могу.

Олани все еще сидит возле ноги Исольды, стараясь сосредоточиться на заклинании против боли.

— Нет, — возражает она, пресекая протесты Исольды. — Нет, если ты хочешь, чтобы нога срослась нормально и пригодилась тебе в будущем.

Повисает молчание. Все рассматривают строение в скале.

Рейз тоже плюхается на камень.

— Не сегодня. — Он выглядит страшно уставшим. Ни харизмы, ни былого задора — так же жалок, как и я. — Нам нужен отдых.

Я бы поспорила, но нет сил. Спина горит, ноги сводит от напряжения. Едва мы соглашаемся, что надо передохнуть, как я засыпаю, не успев даже нормально улечься.

Просыпаюсь я в полной темноте, под тихое бормотание Исольды.

— …Как она это сделала, — доносится ее голос. — Так необычно — видеть, что она пользуется магией. Но это вполне ее. Как будто всегда так было.

Я представляю, как они в темноте смотрят на мою неподвижную фигуру, и от этой мысли по мне словно муравьи ползают. Они наблюдают за мной. Я с такой силой впиваюсь ногтями в ладони, что на коже остаются полукружья вмятин.

Рейз откашливается.

— А она раньше… В смысле, это новый навык?

Я не совсем понимаю вопрос, но Исольда все равно отвечает.

— До того как мы ушли из дома, — говорит она тоном человека, давно не выражавшего эмоций, — Сили никогда… Наши родители не владеют магией, и мы не хотели, чтобы другие люди знали, что она чародейка. Пару раз в раннем детстве бывало, что вещи летали по комнате, все такое. Она плакала, просила прощения, говорила, что не хочет, чтоб ее забирали. А потом мы выросли, и она вообще перестала использовать магию.

Сердце колотится. Какая-то часть меня желает показать, что я не сплю, чтобы Исольда не рассказывала всего этого.

Но я не стану, потому что слишком сильно хочу узнать ее искреннее отношение.

Я изо всех сил стараюсь не шевелиться и дышать ровно и спокойно.

— И всего несколько раз… — Исольда тяжело сглатывает, потом очень аккуратно продолжает. — Той ночью, когда мы ушли… мы хотели защитить наших родителей. Может, идея и была плоха, но на тот момент мы не видели другого выхода.

Я прижимаю руки к груди и вцепляюсь в подвеску на шее. Платье фейри ее не прикрывает, и в суматохе я почти о ней забыла. Но флакон на месте. Он цел и невредим; беспокойные пальцы скользят по гладкому стеклу.

— То есть нет, — говорит Исольда. Ее руки скребут по камню, когда она устраивается поудобнее. — На моей памяти они ни разу не швырялась молниями и не создавала порталы. И я не представляю, как использование такой силы ей не навредило. То есть я рада, что не навредило. Мне невыносимо видеть, как она страдает. Но…

Незаконченная мысль повисает в воздухе. Она вроде как боится за меня… и боится меня.

Снова раздается возня, шорох, а потом Рейз говорит:

— Тебе надо поспать.

— Но…

— Я подежурю.

Вероятно, Исольда колеблется, потому что когда я снова слышу голос Рейза, то прямо вижу негодующую ухмылку на его лице:

— Не занудствуй и не беси меня.

Исольда фыркает, но не спорит. Через мгновение я чувствую исходящее от нее тепло, когда она устраивается на камне в нескольких сантиметрах от меня, и слышу ее ровное дыхание. Несколько беспокойных часов мы отдыхаем на плоских холодных камнях, прижавшись друг к другу, чтобы согреться.

Я просыпаюсь достаточно рано, чтобы увидеть, как встает солнце, а небо медленно меняет цвет от розового до серебристого, а потом — незабудкового голубого.

При свете дня каменная площадка выглядит ничуть не дружелюбнее. Мы находимся на дне глубокой расщелины, белизна тянется во всех направлениях. После векового запустения плющ и серые потеки пытаются занять место в сердце горы, но мне все равно тяжело смотреть на такую яркую поверхность.

Наконец Исольда просыпается. Олани, которая обычно встает до рассвета, тоже с трудом выбирается из объятий сна.

— Рейз! Ты меня не разбудил! — сурово ворчит она, постанывая от боли и поднимаясь на ноги.

Он дрыхнет на камне в паре метров от нее, подложив руки под голову.

— М?

— Тебе еще больно, — поворачиваюсь я к Олани. — Я подумала, что вам лучше выспаться.

Она зевает:

— Ты думаешь, я раскисну из-за одного укольчика стрелой?

Олани наклоняет голову к Исольде. Моя сестра старательно делает вид, что еще не проснулась, и безуспешно прячет лицо, пытаясь прикрыться короткими волосами. Олани тычет ее в бок.

— Мне все равно, чего ты хочешь, — бубнит Исольда. Вяло потянувшись, она начинает шевелиться.

— Сол. — Я не знаю, что сказать. Я хочу сказать: мне жаль, что наши пути разошлись. Мне жаль, что тебя превратили в лису. Мне жаль, что я тебя испугала. Мне жаль, что тебе пришлось волноваться. Мне жаль, что я вот так все заканчиваю.

Но я не умею произносить такие слова, поэтому просто спрашиваю:

— Как твоя нога?

Наши две таких одинаковых пары темных глаз смотрят на ее штанину, обтягивающую опухшую, забинтованную, деформированную лодыжку.

— Уже лучше, — врет она, пытаясь улыбаться.

С тихим стоном Олани наклоняется и обхватывает рукой голень Исольды. Тоненькая нога почти полностью помещается в ее ладони.

— Ах ты врунишка, — бормочет целительница. — Тебе же адски больно.

Исольда нахохливается и глядит на меня.

— Я стараюсь держать лицо!

Олани вздыхает. Она медленно и глубоко дышит, потом закрывает глаза, сосредоточенно морщится.

— Погоди, — говорю я и накрываю ее руку своей. — Тебе хватит сил?

Олани молча смотрит на меня.

— Давай помогу.

Не могу не заметить, что на вопрос она не отвечает.

Внезапно к нам подходит Рейз, потягиваясь на ходу.

— Доброе утро, — зевает он, напуская на себя чересчур бодрый вид.

Я беру Исольду за руку. Она сжимает мою ладонь, пока целительная сила Олани перетекает в сломанную лодыжку. Потом расслабляется:

— А вот так и правда лучше.

Олани улыбается, откидывает со лба выбившиеся из прически пряди.

— Все равно ты пока никуда не пойдешь.

Мы делим скудный, жалкий завтрак из найденных в аптечке Олани съедобных трав и обсуждаем то, что неизбежно должно произойти.

— Значит, идем мы с Рейзом, — подытоживаю я, обхватывая себя руками. Это не так просто, потому что поверх платья я набросила его страшно непрактичную куртку, чтобы прикрыть руки и плечи. Пришлось подвязать ее на талии и закатать манжеты. Рейз остался в нижней рубахе с длинными рукавами, подрезанной для удобства, а Исольда вообще сидит босиком, потому что мягкие сапожки, подаренные фейри, мне сейчас нужнее, чем ей. — Вы обе ранены, и мне очень не нравится оставлять вас одних, но…

Исольда кивает:

— Хоть нравится, хоть нет, но надо поскорее все закончить.

Не знаю, что сказать. Это было ее приключение, и вот мы подходим к его завершению. Мне бы испытывать облегчение, но я тревожусь как никогда.

Олани глубоко вздыхает:

— Ты права. — Она истощена и ранена, но ее темная кожа по-прежнему нежно сияет, когда она складывает руки на груди. — Я пока подумаю, как можно ускорить заживление. А вы идите в Хранилище.

Рейз кивает, но, когда переводит взгляд на пятна крови на одежде Олани, вид у него становится виноватый.

— Олани, мне так жаль. Это я напортачил. Не надо было тебя втягивать.

Она приподнимает бровь:

— Втягивать?

— Я… Ну, ты поняла, о чем я. — Он отводит глаза.

— Рейз. — Она наклоняется и тихонько толкает его локтем, пока он снова не поднимает на нее взгляд. — Я не ошиблась. И пошла с тобой сюда только потому, что так хотела.

— Сюда?

Она окидывает взором бледный пейзаж, а потом иронично усмехается уголком губ:

— Ты понял, о чем я.

Рейз все еще сутулится:

— Но Лейра…

— Она жадная до власти убийца, и ее нужно остановить. Я намерена приложить к этому руку.

— А сокровища?

— А сокровища не помешают. — Она на секунду кладет голову ему на плечо — это короткое полуобъятие напоминает, как мы с Исольдой делали то же самое. Наконец, Рейз расслабляется и даже улыбается ей в ответ.

Исольда пристально смотрит на свою забинтованную лодыжку, будто чистый гнев поможет костям быстрее срастись. Я знаю, насколько она огорчена. Я знаю, что ей ничего не хочется сильнее, чем быть защитницей, героиней.

— В следующем походе я постараюсь не получить травму как раз в тот момент, когда все налаживается.

— Но… — Я собираюсь ответить и не могу. Следующий поход? Она что, серьезно? Тот наш спор — это был просто эмоциональный порыв, как и другие ее решения. Это было еще до мира фейри, до ее превращения в лису, до сломанной лодыжки, до почти смертельного исхода. Не может быть, чтобы она решила отвернуться от дома. — М-мы же идем домой… — заикаюсь я.

— Что не так? — спрашивает Рейз.

Исольда его игнорирует.

— Да, мы идем домой. А потом… Мы уже это обсуждали, Сили. — Она снова пытается опереться о землю и встать на ноги, скрежеща зубами.

— Нет. — Мой голос дрожит. — Нет, нет, нет. Я же старалась все исправить. Я так старалась. — Я спасала ее, я делала все, что должна, я изо всех сил была такой сестрой, как она хочет, чтобы ей не пришлось уходить. — И ты все еще намерена меня бросить?

Исольда вздыхает, и я слышу разочарование в этом вздохе. Ее терпение истощается от боли и усталости:

— Дело не в тебе, Сили. Иногда причина вовсе не в тебе. Не бывало у тебя такой мысли, а?

Я в шоке. Даже Рейз и Олани вздрагивают и отводят глаза. Исольда никогда со мной так не разговаривала. То есть мы, конечно, много раз ссорились. И мне каждый раз больно. Горло сжимается, мне приходится очень сильно собраться, чтобы замолчать, не заплакать, не опозориться перед моими новыми друзьями.

— А может… — начинает Рейз.

— И между прочим, я предлагала тебе присоединиться! — перебивает его Исольда. Она повысила голос, и он отдается эхом, обрушиваясь на меня каждым отзвуком. — Я предлагаю то, что тебе по силам, но ты все время просто хочешь спрятаться за мной — как не можешь спрятаться за Мами — или за любым оправданием.

Кажется, причина ее злости в чем-то другом. Не знаю, почему она вызверилась на меня. Утренний воздух слишком жаркий, мое собственное тело слишком неудобное, и я сжимаю кулаки, сдерживаю магию и слезы, и…

Исольда хромает ко мне, и я вздрагиваю. Она стоит прямо передо мной, мы одного роста, так что не смотреть ей в глаза не получается.

— Посмотри на меня, — говорит она уже тише. — Посмотри на меня!

— Не понимаю, — всхлипываю я. Не знаю, чего она от меня хочет. — Я просто… просто… просто не хочу с тобой расставаться.

— Ты просто хочешь, чтобы все было так, как до нашего ухода. — Исольда больше не кричит, но в ее голосе четко слышны незнакомые жесткие нотки. — Но так не будет, Сили. Ты подменыш. Ты способна призывать молнии с небес и возводить огненные стены, и…

— А ты воруешь! — Я наконец обретаю голос, и он тоже жесткий и незнакомый, он вибрирует чем-то, что могло бы быть гневом, но это не он. — Дело в этом? Тебе стыдно показаться на глаза Мами и Папе? Долго ли ты сможешь не шарить по чужим карманам и не угрожать никому ножом?

У Исольды открывается рот, лицо искажается.

— Я начала воровать ради тебя! Видит небо, ты для нашего пропитания ничего не делала!

— А я тебя с собой не звала! Не просила тебя уходить из дома! Я пыталась исправить проблему, которую сама создала, а ты решила побыть спасительницей. Вечно тебе надо…

— И как долго ты бы справлялась в одиночку, Сили? — Исольда снова повышает голос, уголок ее рта дрожит. — Да без меня ты и неделю не протянешь!

— Да, зато с тобой у меня дела идут шикарно! — Я обвожу рукой окружающие нас скалы, ее сломанную ногу, пустое место, где должна была стоять Судьба. — Хотя погоди-ка!

Я в целом помню, что Рейз и Олани где-то рядом, но это не имеет значения, когда я вся пылаю яростью. Никогда в жизни я так не злилась — ни на Рейза, ни на Кассиуса Редбрука, ни на Лейру Уайлдфол, ни на саму судьбу. Я была готова к тому, что они меня обидят. Но тот факт, что меня могла предать Исольда, которой я так доверяю, ранит страшнее чего угодно на свете. Я сжимаю пальцы, напрягаю шею, чтобы сдержать магию, разбуженную бурей эмоций:

— Ты прекрасно умеешь нарываться на неприятности, но никогда не думаешь о том, как будешь из них выбираться. Это всегда моя задача. И когда ты покинешь меня, некому будет спасать тебя от тебя же самой. А теперь дай…

Исольда хромает вперед, не давая мне проскочить мимо нее. В ее лице, позе, руках чувствуется напряжение. Интересно, неужели она — впервые с тех пор, как мы были детьми, — меня ударит?

Я пытаюсь отстраниться, но Исольда вдруг впивается пальцами в мое плечо. Я вскрикиваю от внезапного прикосновения и безуспешно пытаюсь вырваться.

— Отпусти. — Мне удается выдавить слово, но голос резок и сух.

Во взгляде сестры я вижу отблески всех тех случаев, когда я не могла справиться с переизбытком чувств и убегала от них, когда она теряла меня, а потом искала. Она боится, что я снова убегу. Она пытается меня защитить.

Что ж, возможно, мне пора защищаться самой.

Мысль коварная, липкая, холодная и злая, и непонятно, действительно ли она моя. Но Исольда отчасти права. У меня есть магия.

У меня есть сила.

И одной этой мысли достаточно, чтобы она вспыхнула без разрешения и проскочила искрой на коже. Молния бьет в руку Исольды на моем плече, и она с криком отшатывается.

— Сили! — Боль в ее голосе стрелой пронзает мое сердце. Этого мало. Недостаточно, чтобы утихомирить меня и мою магию. Я чувствую, как по моим кулакам вверх-вниз гуляют искры, и я не хочу навредить сестре — но и останавливаться тоже не хочу.

Эта мысль пугает меня настолько, что я отступаю на шаг, прочь от Исольды. Я содрогаюсь от усилия, чтобы просто дышать, чтобы как-то обуздать себя. Это чары, это они висят на краю моего сознания.

Это не мои мысли.

Исольда противится, она отчаянно пытается не дать мне убежать. Она хватается за единственное, что попадает ей под руку — подвеску на шее, — и тянет к себе, не сообразив, что́ делает.

Шнур рвется, и флакон остается у нее, зажатый в побелевших пальцах. Мы смотрим друг на друга, вытаращив глаза, и тяжело дышим.

— Сили, — снова начинает Исольда, но я не хочу ничего слушать.

— Может, оставишь его себе? — спрашиваю я с болью в голосе, потому что этот флакончик олицетворяет нашу семью — все то, от чего она решила отказаться. — Безопасности ради.

Все молча смотрят на меня, а я поворачиваюсь и иду прямо ко входу в туннель, исчезающий в недрах горы. И на этот раз она меня не останавливает.

Я слышу, как три разных голоса зовут меня по имени, рассыпаясь эхом, но не останавливаюсь, пока они не затихают. Еще несколько шагов — и я больше не могу сдерживаться под давлением нахлынувших эмоций. В груди болит. Я спотыкаюсь, хватаюсь за грубую каменную стену и сползаю на пол. Не могу заставить себя встать. Не могу идти дальше.

Мы с Исольдой ни разу так не ссорились. Когда я вспоминаю горевшую в ее глазах ярость и не отстающий от нее страх, у меня кружится голова и подкашиваются ноги. А что, если она всегда втайне относилась ко мне именно так, а теперь просто призналась? Неудивительно, что она хочет оставить нашу совместную жизнь, если я всегда ее только тяготила.

Я думала, мы команда. Я думала, что вместе мы можем горы свернуть.

Но мы больше не вместе.

Наконец я слышу стук шагов по камню — неужели Исольде со сломанной ногой удается идти так быстро? Мне бы заплакать, но внутри все словно заледенело.

И не знаю, что ей сказать.

Однако это не она.

— Сили, — выдыхает Рейз. Он называет меня более привычным именем, и я вздрагиваю — не только потому, что он произносит его с облегчением.

— Уйди, — говорю я, не оборачиваясь. — Я знаю, что ты меня боишься.

Я слышу, как он останавливается прямо у меня за спиной. Рейз ждет, когда я повернусь, но я сейчас не в силах ни на кого смотреть.

— Допустим, — соглашается он. — Еще новости будут?

Я смотрю прямо перед собой, стиснув челюсти. Сюда проникает совсем мало света, и дорогу впереди почти не разглядеть.

— Исольда просит прощения, — сообщает он после минутного молчания.

Каждое слово Рейз произносит с таким трудом, будто поднимает тяжести.

— Ты ничего не понимаешь.

— Понимаю. — Он игнорирует мой сердитый взгляд и прислоняется к стене возле меня. — Исольда объяснила, что́ эта подвеска для тебя значит. Что́ в ней. Уверен, она бы сама пришла просить у тебя прощения, но я не собираюсь таскать ее на себе.

Я представляю, как Исольда гонится за мной верхом на Рейзе, и у меня вырывается смешок, от которого ком в горле будто тает. Я немного расслабляюсь, краем глаза ловлю его взгляд.

— Как думаешь, она… Думаешь, она…

Не могу заставить себя спросить, считает ли она меня, по его мнению, чудовищем. Я не готова слышать ответ.

Рейз делает долгий размеренный вдох, и я следую его примеру. В груди уже не так давит.

— На вас обеих много чего свалилось. Но вы непременно найдете способ друг друга простить.

Интересно, откуда у него такая уверенность?

— И необязательно разбираться с этим прямо сейчас, если нет желания.

Я еще злюсь, но чувства бурлят где-то в глубине, и это уже не тот палящий гнев. Без подвески я словно голая, но, может, и хорошо, что Исольда ее оборвала. Может, так она поймет, что собирается с нами сделать. Может, так она передумает.

Может, все еще будет хорошо.

Я повторяю это в уме, беззвучно шевеля губами, пока не заставляю себя поверить. Все будет хорошо. Я не причинила ей вреда, просто слегка ударила током. Я себя контролирую. Я не опасна. Исольда осознает свою ошибку. А когда я вернусь — с триумфом, с полными руками золота, — она извинится и все будет хорошо.

Злость сжимается до чего-то маленького и твердого, что можно спрятать подальше, но от чего полностью не избавиться.

— И что дальше? — спрашиваю я после долгой паузы. Лучше переключиться на актуальную задачу, чем думать о беспокойном прошлом и туманном будущем.

Рейз протягивает мне руку и помогает встать. Мы неуверенно всматриваемся в темный туннель. Я устала, у меня все болит, тело плохо слушается. Олани, конечно, помогла, но я все равно измотана. И сама не своя.

Кажется, компас зовет меня вперед, но я не знаю, как далеко тянется туннель и где он стыкуется со зданием — если вообще стыкуется. Чувствуется, что Рейз тоже колеблется — задерживает дыхание, нервно оглядывается. Но выбора у нас нет, назад мы точно не пойдем.

Я отпускаю его руку и еще раз смотрю на ладонь с компасом. Последний раз провожу по стрелке большим пальцем.

— Давай, за дело.

Рейз непрерывно болтает, и мне хочется его прибить. К счастью для него, он пока ни слова не сказал о том, что произошло между нами в царстве фейри, — хотя сейчас эти туманные воспоминания уходят из моего подсознания, как сон. Может, он вообще забыл.

Ну да, с моим-то везением.

После четвертого выражения сожаления по поводу лодыжки Исольды я срываюсь. В полумраке он хватает меня за руку, помогая перебраться через здоровенный валун, перекрывающий туннель. Я отпихиваю его и спрыгиваю вниз сама, надеясь ничего не сломать и себе.

— То есть ты хочешь сказать, что все это не было частью твоего грандиозного плана по заманиванию меня в пещеру?

— А что, ты не мечтала еще немного побыть со мной наедине? — Его самодовольный голос ехидным эхом отражается от камня. — Я-то думал, подменыши не лгут.

— Не так, как… — я делаю вдох и затыкаюсь. — То есть мы отлично умеем лгать. Я вообще не в этом смысле спросила. Я в смысле — чтобы убить меня, например. Чтоб не пришлось нам платить.

Он смотрит на меня так, будто не уверен, шучу я или нет. Я четко вижу, когда он решает, что все-таки шучу, и слегка щурит глаза:

— Ну, раз уж ты сама об этом заговорила…

Я выдыхаю:

— Только попробуй, Уайлдборн.

Он делает обиженное лицо:

— Ты еще не видела меня в облике гуся. Ты хоть раз в жизни дралась с гусем? Страшно кровожадные твари.

Тут я хохочу в голос:

— Это угроза?

— Хочешь проверить?

Непринужденность между нами гаснет вместе с последними проблесками света. Рейз странно затихает, я слышу, что его дыхание становится частым и неглубоким, как будто он напуган.

Я нащупываю путь вдоль стены, пока не спотыкаюсь на какой-то выбоине. Слышу собственный вскрик, перебираю ногами, чтобы не рухнуть лицом вперед, и тут же вокруг моей руки смыкаются крепкие пальцы. Рейз поднимает меня и придерживает, пока я не перестану шататься. Дальше мы идем через темноту, держась за руки, страхуя друг друга. Судя по тому, как Рейз вцепился своей потной ладонью в мою, ему тоже это нужно.

Свет возвращается так медленно, что я не осознаю этого, пока не обнаруживаю, что могу разглядеть собственную руку.

— Смотри! — говорю я и отпускаю ладонь. Мы внезапно заворачиваем за угол, и перед нами, в высоком арочном проеме над гладкой лестницей из белого камня, вспыхивает корона света. От волнения мы торопимся, почти взбегаем по лестнице, но на самом верху я останавливаюсь. Руки покрываются мурашками. Я не знаю, что там, дальше. Не знаю, готова ли я.

— Чего ждем? — окликает меня Рейз, проходя мимо. На открытом воздухе он с облегчением расправляет широкие плечи.

Я прохожу через арку, и солнечный свет снова омывает мою кожу. Ветер — то ли летний, то ли осенний — обдувает меня, наполняет легкие свежим вдохом.

Когда глаза привыкают, я буквально ахаю. Рейз тоже стоит столбом, жадно оглядываясь по сторонам.

Я прижимаю левую руку к груди: сердце просто выскакивает. Мы так близко. Так близко к завершению всего этого.

Мы оказались в атриуме, выходящем на пять балконных ярусов с каменными полами, стенами и перилами, украшенными резьбой в виде виноградных лоз. Солнечный свет заливает помещение через круглое отверстие в центре купола. На каждом ярусе, сколько хватает глаз, тянутся книжные полки. Вдоль каждого балкона, по обеим сторонам, с яруса на ярус ведут винтовые лестницы на таких тонких опорах, которые как будто бы вообще ничего не держат. Все выглядит так, словно высечено прямо в горе.

И никакого золота.

Это Хранилище Смертных, но…

— Похоже на какую-то библиотеку, — шепчу я, сморщив нос. Пытаюсь представить сокровища в задних комнатах, груды золота — или какое там наследие ищет Рейз — за пределами весьма унылой реальности, открывшейся нашим глазам. Проверяю компас на ладони. Однако стрелка непоколебимо указывает прямо на меня.

Прячу ладонь за спину, пока Рейз не увидел. Наверняка это ничего не значит. Мы прибыли на место, чары выполнили свое предназначение и потому, видимо, барахлят. Странно, что рисунок вообще еще не исчез. Может, это как раз первый шаг.

Рейз не обращает на меня внимания.

— Есть кто? — очень громко спрашивает он.

— Тсс! — Я поворачиваюсь, зажимаю ему рот рукой. — Ты что вытворяешь?!?

Он поднимает брови, и я чувствую, как под моей ладонью его теплые губы расплываются в улыбке.

— Ты можешь хоть на секунду стать серьезным? — свирепо шепчу я.

А он стоит и пялится на меня, да еще влажно и горячо дышит мне в ладонь. Мерзость какая.

Я отнимаю руку от его лица и злобно вытираю о юбку. Рейз ухмыляется, на полную катушку наслаждаясь моим раздражением.

— Я подумал, что если тут шатается какая-то нечисть, то лучше сразу ее выманить, чем попасть в засаду. Не знаю я. Обычно Олани берет этот момент на себя.

С его логикой не поспорить, но какой-то изъян в ней все же есть. Довольствуюсь тем, что закатываю глаза и страдальчески вздыхаю.

Ни одного монстра не появляется, и я снова смотрю на Рейза:

— Мы точно попали туда, куда надо?

Он смущается.

— Да, все правильно. Я, конечно, ожидал увидеть крепость или сокровищницу, а не заколдованную библиотеку, но вроде как знания — сила, да? — Его неловкость превращается в наглую улыбочку. — Где-то здесь спрятана хорошая добыча.

— Заколдованную? — спрашиваю я, зацепившись за эту существенную деталь. — То есть тут книги про магию? Или заколдованные книги? Или что-то еще, связанное с чарами?

Внутри меня поднимаются благоговение и страх; прощайте, остатки нервов.

— Откуда мне знать? Ты просто… не трогай ничего. На всякий случай.

— Серьезно? — отвечаю я. — А я как раз было собралась все тут облизать, чтоб уж наверняка.

Рейз склоняет голову, прищуривается.

— Быстро мы не закончим. Я так понимаю, придется обыскать каждый сантиметр каждого этажа, да?

— Не знаю. — Я бы сверилась с компасом, но он до сих пор указывает на меня. Толку от него?

— С чего начнем?

Я молчу. Рациональная часть меня криком умоляет не входить в это прекрасное, невероятное здание, потому что здесь что-то не так. Другая же часть меня выступает громче: тянет за собой, интересуется, жаждет исследовать. Я делаю один маленький шажок, потом другой и чувствую себя принцессой из волшебной сказки, когда стук сапожек Исольды эхом разносится по атриуму.

— Давай начнем с нижнего яруса, — говорю я. — И дальше вверх.

Рейз так оглядывается, будто тоже чует неладное, но соглашается и подставляет мне локоть, словно мы собираемся войти в бальную залу.

Я игнорирую его и прохожу мимо.

После этого Рейз наконец на некоторое время затихает. Не знаю, что именно мы ожидали увидеть — может, огромную кучу золота и драгоценностей под ярко освещенной вывеской «НАСЛЕДИЕ РОДА УАЙЛД», — но ничего похожего на первом ярусе не обнаруживается.

Как и на втором.

Везде, насколько хватает глаз, только полки с книгами и шкафы со свитками. Между стеллажами то и дело встречаются остовы стеклянных витрин, в которых давно разбилось и осыпалось стекло. Несмотря на то, что здание открыто всем ветрам, сами книги не истлели. Они покрыты пылью, некоторые названия неразборчивы, но, по идее, за сотни лет древние фолианты должны были уже превратиться в прах.

Ветерок пахнет бумагой, кожей, залежавшейся магией, он горький и маслянистый. Сам воздух какой-то не такой, как тот гул, который я ощущала прошлой ночью в царстве фейри или в Ревелнокс. Я понимаю, что на книги наложены чары. Одно заклинание на всю библиотеку, чтобы сохранить ее содержимое. Однако спустя множество веков оно начало ослабевать.

Я опять проверяю ладонь в надежде, что стрелка пошевелилась и указывает не на меня, но от этих чар, видимо, помощи уже не дождешься.

Помимо полок и шкафов, каждый этаж может похвастаться целой сетью комнат и залов. В некоторых полно книг, в других стоят гигантские столы и стулья, а есть и те, что совсем пусты. Время от времени нас пугает шум ветра или шорох птичьих крыльев, и мы нервно хихикаем, понимая, что ничего страшного нет.

Наконец, примерно на середине третьего яруса, тишина становится невыносимой. Вопрос, который назревал в голове с тех пор, как на нас напала Лейра, удивляет даже меня саму:

— Почему ты так дорожишь этим кольцом?

Рейз настолько явно напрягается, что даже я вижу. Но, вопреки здравому смыслу, я продолжаю:

— Ты не обязан отвечать. Просто… Когда Лейра его достала, мне показалось, что оно… много для тебя значит?

Рейз качает головой и отступает на шаг. Я очень старалась не думать о прошлой ночи — как он обнимал меня, пока мы хромали по лесу, как смотрел на меня, когда чары рассеялись, как на одно кошмарное мгновение его губы прижались к моим, как он бросился спасать Исольду, рискуя собой. Все казалось сном, но, когда он смотрит мне в глаза, сон возвращается. Потом он отводит взгляд. Странно, что не я первая так делаю.

— Ты скажешь, что это глупо.

Я думала, что ненавижу его, но нет. Он просто бесит меня — со своими тайнами, интригами, улыбочками. И теперь, когда я в конце концов решилась подпустить его поближе, он хочет отстраниться.

— Нет, — честно отвечаю я. — Не скажу.

Рейз выглядит так, будто его так и подмывает обернуться ястребом и улететь. Потом он пожимает плечами и снова смотрит на меня. При здешнем освещении его глаза кажутся серыми, темными и глубокими, как стоячая вода.

— Оно принадлежало моему отцу, — бубнит он.

Принадлежало. Я ни разу не задумывалась о его родителях, о его семье вне связи с Лейрой — но она у него, разумеется, была. Какая я эгоистка: ни разу не поинтересовалась, почему он о них не рассказывает.

— А где твои родители? — мямлю я. Умничка, Сили, говорю я сама себе и злюсь. Давай, копни поглубже его очевидно болезненное прошлое. От этого всем станет лучше.

Рейз глядит на меня краем глаза, но, видимо, понимает, что я очень стараюсь, поскольку отвечает на вопрос:

— Они… умерли. Когда мне было шесть. После того как я начал превращаться. Кольцо — единственное, что осталось на память. — Свет играет на кольце. Лицо Рейза подергивается, будто у него в горле пересохло, и когда он продолжает говорить, в низком голосе слышится горечь. — Лейра — дальняя родственница моей мамы. Она взяла меня к себе, вырастила, потакала всем моим прихотям.

Он хмуро смотрит в пол.

— По крайней мере до тех пор, пока не поняла, что как маг я не становлюсь сильнее. Она испробовала все, чтобы тянуть сквозь меня силу, — учителей, зелья, чары. Но ничего не менялось. Я просто… слабый. Но тетю Лейру это объяснение не устраивало. Так что она… она…

Он говорит на ходу, идет все быстрее, словно пытаясь догнать конец фразы. Я легонько касаюсь его руки, он не избегает прикосновения, и я тихо дергаю, чтобы он не спешил. Мы останавливаемся в желтом солнечном пятне между книжных полок.

— Она начала запирать меня в клетках. Все более и более тесных. Говорила, что если я захочу выбраться, то должен буду просто превратиться и стать таким маленьким, чтобы проскользнуть между прутьями. Но я… — Рейз сжимает кулаки, пальцы белеют. — …я не мог.

Cердце болезненно сжимается. Это настолько ужасно по отношению к другому человеку, особенно к ребенку, что не поддается осмыслению. Но Рейз продолжает:

— Я уже был достаточно взрослым и понимал, что это зло. Что она… Но я не хотел смотреть правде в глаза. Я привык думать, что с моими родителями произошел несчастный случай. Так совпало. А теперь… — Повисает молчание, настолько темное и пустое, что у меня щемит в груди. — Теперь я не уверен.

Ох.

Шумный Рейз, наглый Рейз, надоедливый Рейз, кокетливый Рейз. Вот все слои краски, наложенные на пропасть печали и смятения. Не могу сказать, что я вдруг полностью его понимаю или что от этого другие его проявления становятся менее реальными.

Но меня наполняет бестолковая боль сопереживания. На этот раз мне хватает ума промолчать и выразить сочувствие лишь легким прикосновением к его запястью.

— Ты видела меня под действием чар фейри, — усмехается Рейз после небольшой паузы. — Думаю, мне уже дальше некуда смущаться.

Непрошеные воспоминания о мечтательном выражении его лица и теплых руках проносятся в моей голове.

— Нет. — Я отстраняюсь, распрямляю плечи. — Это не глупо.

Мне стоило сразу так сказать, но и сейчас тоже нормально. Рейз угукает, но я не понимаю, согласие это или нет. Еще несколько мгновений мы молчим, и в этом молчании чувствуется какая-то новая открытость.

Как все неловко с этой дружбой. Неловко и неуютно. Теперь, когда я больше знаю о Рейзе, а он — обо мне, становится все труднее скрывать то, что предпочтительнее было бы оставить при себе.

В нашем молчании — открытость, но и уязвимость.

Наконец Рейз его нарушает.

— Может, нам разделиться? — предлагает он, когда мы выходим из леса высоких стеллажей на залитую солнечным светом поляну, выстланную гладким камнем. — Мы так больше успеем.

— Давай, — быстро соглашаюсь я. Мы уже почти дошли до лестницы. — Встретимся в холле третьего яруса перед закатом. Ты один справишься?

Рейз одаривает меня почти убедительной самоуверенной ухмылкой, сверкая зубами и растрепанными рыжими лохмами:

— Поверь, мне одному — отлично.

И он уходит, на этот раз не дожидаясь, пока я его догоню.

Звук шагов Рейза стихает, и я остаюсь совсем одна. Однако в затылке покалывает так, словно за мной кто-то наблюдает. Я игнорирую это ощущение, снова и снова повторяя, что не испугаюсь пыльных книг и темных, заросших паутиной углов. Я здесь на задании. Я чародейка и вполне могу о себе позаботиться.

Впервые в жизни эта мысль скорее успокаивает, чем тяготит. Все-таки в каком-то смысле я чувствую себя сильнее, зная, что в любой момент могу призвать магию, и ненавидеть ее — перебор. Меня всю жизнь доставали, унижали, превращали в мишень, и теперь я могу ответить тем же.

Не должна. Но могу.

Я медленно перехожу из комнаты в комнату, изредка останавливаюсь, чтобы что-нибудь рассмотреть. Пальцы чешутся от желания пробежаться по корешкам книг, достать их с полок и пролистнуть, но я же не дурочка. Я достаточно читала о фейри. Оторвав взгляд от полок, впиваюсь ногтями в нежную кожу ладоней.

Наконец я вижу ступени. Правая рука скользит по прохладному гладкому камню, пока я шаг за шагом поднимаюсь по лестнице, которая тугими витками взбегает к четвертому ярусу. Честно говоря, удивительно, что я не спотыкаюсь и не разбиваю себе голову.

Четвертый ярус не отличается от предыдущих: идеальные линии уходящих вглубь комнат стеллажей, источающих запах старой бумаги с оттенками гнили и плесени. В открытые окна льется солнечный свет, а вокруг меня носится ветерок, играет с волосами и дергает за юбку, словно зовет войти.

И тут я кое-что замечаю: на этом ярусе все книги скованы ржавыми цепями, тянущимися вдоль полок.

Видимо, это не очень хороший знак.

Часть меня хочет позвать Рейза — просто чтобы рядом был живой человек. Другая же — взволнована: может быть, я уже почти у цели. И мне хочется доказать, что я и одна справлюсь.

По телу пробегает дрожь, холод пронизывает до костей. Я смотрю на ладонь. Стрелка двигается впервые за день.

Тишина библиотеки обволакивает меня — и неожиданно успокаивает. Плюща здесь больше, чем внизу, темно-зеленые волны без зазрения совести стремятся захватить все свободное пространство.

Я вытягиваю руку перед собой, ладонью вверх. Стрелка указывает вперед. Я ступаю на живой зеленый ковер. Еще шаг. Я перестаю смотреть по сторонам, полностью отдавшись указаниям стрелки. Плющ тихо шуршит под моими сапожками, я двигаюсь все быстрее и быстрее, почти бегу, полки проносятся мимо расплывчатыми пятнами.

В голове туман, тело как будто снова использует магию — оно не мое, я управляю им лишь отчасти. Его как будто толкает что-то более глубокое и сильное, чем мой разум.

Не знаю, как долго я иду. Знаю только, что, когда останавливаюсь, сердце бьется, как мотылек о стекло.

Передо мной под огромным арочным окном стоит маленький постамент. Плющ полностью опутывает три каменных ступеньки и поднимается к ногам искусно вырезанной статуи.

Это не золото. Это не то сокровище, чары или артефакт, который мы ищем.

Я точно знаю. Еще я знаю, что надо развернуться и продолжить поиски. Но не могу отвести взгляд. Я знаю это лицо. Я его уже видела, полупрозрачное и раздраженное, — в тайном кабинете Лейры.

Надо мной возвышается стройный молодой человек из белого мрамора, сливающегося со стенами и потолком. Он так тщательно проработан, что можно рассмотреть даже лежащие на высоких скулах ресницы на закрытых глазах.

Я ставлю ногу на первую ступеньку. Не могу удержаться.

Длинные гладкие волосы откинуты с лица статуи, и сам персонаж стоит так расслабленно, словно просто уснул стоя. Я знаю это лицо, эти бледные точеные черты. Я видела его несколько недель назад, в поместье Уайлдлайн. Я видела его размытый расстоянием облик почти каждую ночь в своих снах.

Еще один шаг вверх.

От плеч до ступней он опутан тяжелой железной цепью, которая как бы подчеркивает, что с этой статуей не стоит связываться.

Он говорил, что пребывает здесь в заточении. Я не думала, что он в буквальном смысле стоит тут в кандалах.

Затылок снова покалывает, как будто на шее выступают капельки пота. Только мне не жарко, а холодно — и с каждой секундой все холоднее. Воздух гудит, мир сузился до меня и этой статуи.

С ней точно, однозначно, стопроцентно не стоит связываться.

Я поднимаю руку. Стрелка указывает строго в сердце изваяния. Моя магия вышла из-под контроля сразу после появления компаса. И я уверена: чем бы это ни было, статуя знает ответы.

Если бы только с ней можно было поговорить.

Одно касание.

Я двигаюсь медленно, словно плыву под водой.

Одно.

Я прижимаю левую ладонь к прохладной щеке статуи. Странный жест, но такой простой. Никакой магии. Никакого вреда.

Пока статуя не открывает глаза и не улыбается.

— Сили, — говорит она на выдохе абсолютно знакомым голосом. Этот голос со мной уже несколько недель, он тихо и холодно звучал глубоко в подсознании. — Я так тебя ждал.

Я отдергиваю руку как от огня, в ужасе разглядывая теперь уже пугающие черты.

Улыбка изваяния становится немного озабоченной:

— Что с тобой?

В ответ я способна только сдавленно пискнуть:

— Ты!!! — Мне не хватает воздуха. Я сжимаю кулаки и пытаюсь медленно вдохнуть. — Откуда ты знаешь мое имя?

Он выглядит обиженным:

— О, да брось, мы уже несколько недель вместе путешествуем. Ты меня не узнала?

Естественно узнала. Когда исчезла материальная оболочка компаса, я подумала, что он тоже испарился, остался лишь тенью сна в глубине моего сознания. Я никогда не связывала его присутствие с бушующей внутри магией, пронизывающей меня от рисунка на ладони до самого нутра. Я снова вижу рвущую небо молнию, вспышку синего пламени, страх в глазах Арис, чувствую этот всепоглощающий гнев, желание отдаться своей силе и уничтожить все вокруг.

Мое сердце сжимается — вслед за кулаками.

— Ты устроил этот бардак с моей магией! — Я задыхаюсь, голос пышет негодованием. — Разрушения, шрамы, ярость — это все ты!

Лицо каменного человека совершенно неподвижно, словно он действительно пытается меня понять. Затем оно расплывается в широкой самодовольной улыбке.

— Нет, Сили, — почти с жалостью говорит он. — В компасе была лишь часть меня — призрачная, наблюдающая в ожидании. Я не мог использовать твою магию. Я лишь помог открыть дверь, которую ты предпочитаешь держать крепко запертой. А все остальное — твоих рук дело.

Это неправда. Я не жестока и не жажду власти. Я не хочу уничтожать. Я не знала, что он был со мной, но не сомневалась, что магия компаса каким-то образом заразила меня, а если это не так, то…

Кто же я такая?

— Ты врешь. — В моем голосе звучит злость и обида, и он похож на рычание сильнее, чем я могла бы ожидать.

Впрочем, на изваяние это не производит никакого впечатления. Оно только приподнимает бровь все с той же улыбкой:

— Точно вру?

Нет. Не врет. Осознание тяжким грузом ложится мне на грудь: от этой правды не отвертеться. Я со всей ясностью понимаю, что этот тип не может лгать. Меня накрывает волной ужаса. Я разговариваю с фейри, лицом к каменному лицу. И не просто с фейри — а с тем, который несколько недель жил внутри чар буквально у меня под кожей.

Я скребу ногтями ладонь, как будто могу содрать прошлое.

— Что тебе от меня нужно?

— Сили, — снова выдыхает он. Это ужасно. Ужасно, что он знает мое имя, а я о нем — ничего. Мне противны и фамильярность его тона, и мягкость мраморного лица. — Мне нужно, чтобы ты меня освободила.

Поверить не могу. Какая поразительная наглость: обхитрить меня, предательски залезть в мою голову — и потом еще рассчитывать на вознаграждение! Это настолько самонадеянно, что страх на мгновение испаряется. Я свирепею.

На кончиках пальцев внезапно вспыхивает пламя, и на этот раз я его не подавляю. Я обхожу вокруг постамента, рассматриваю статую, множественные витки толстых цепей. Драпировки ткани — как и его эльфийские ушки, высокие скулы и длинный заостренный нос — выполнены так искусно, что она кажется полупрозрачной, легкой. Он не поворачивает голову и только следит за мной взглядом.

— Я очень давно здесь заточен, — наконец произносит он тем же холодным тоном.

Огонь искрит и потрескивает между моими пальцами. Я знаю, что передо мной — камень, пламя не причинит ему вреда, но, выпуская магию на волю, я испытываю облегчение — и мне начинает казаться, что я могу справиться со своими эмоциями.

— Прекрати.

— Очень давно, — повторяет он, приподнимая каменные брови. Он как будто пытается что-то сообщить, но не находит слов. — И не по меркам смертных. По меркам фейри. Я… угас. Эти цепи держат человеческая магия и магия фейри, так что разбить их под силу только подменышу, который сам — и то, и другое.

Я колеблюсь. Я помню, как он тогда, при первой встрече, говорил, что́ мы найдем здесь. И рассказ Рейза в оставленном городе — о том, как его предки участвовали в войне, которая погубила тот мир и породила наш.

— Ты пленник? — задыхаясь, спрашиваю я, пытаюсь вспомнить, что говорил Рейз. — Со времен… Войны Царств?

Статуя смеется, звук эхом отдается от каменных стен.

— Чего?

— Кто запер тебя здесь? — Мой голос дрожит; мне так нужны ответы. — И почему именно я?

— Именно ты, — спокойно повторяет статуя, — Сили. Сгодился бы любой подменыш, но судьба прислала именно тебя. Жаль, что я не смог раскрыться тебе раньше. Ни разу не видел, чтобы смертные так владели магией.

А я ни разу не беседовала с фейри так долго. И ни разу не видела, чтобы фейри говорили так искренне, проявляя уязвимость и слабость. И признавали, что нуждаются в помощи.

— Вон из моей головы! — Я всплескиваю руками от едва сдерживаемого гнева. — Мне все равно! Мне просто надо от тебя избавиться! Вон из моего разума — и из моей магии! Сейчас же!

— Тогда, похоже, у нас с тобой одна цель. — Он пристально смотрит на меня плоскими каменными глазами. — Все, что тебе нужно, — это освободить меня, и тогда чары компаса исчезнут сами собой.

На словах все так просто. Слишком просто. Я знаю, что поступаю безрассудно, но мне правда все равно. Мне нужно, чтобы он убрался, и эта мысль зудит в голове, мешая думать о чем-то еще.

— И… И ты не причинишь вреда ни мне, не другим? Просто уйдешь, и всё?

— Я вернусь восвояси, как только будет такая возможность, — быстро отвечает он, пытаясь сдержать вскипающее возбуждение.

Я вздыхаю, позволяю огню погаснуть. Не могу поверить, что иду на такое.

— И что мне сделать?

Его лицо смягчается, он с облегчением улыбается — как-то очень по-человечески, по-мальчишечьи, — обнажая заостренные резцы:

— Мы должны заключить сделку. Называешь меня по имени, говоришь, что освобождаешь, и заявляешь ответные требования.

Я не спешу. Моя рука замирает над железными цепями, в том месте, где у статуи должно быть сердце. В горле пересыхает. Сделка с фейри. Когда я слышала истории о тех несчастных, что рискнули торговаться с фейри, то качала головой и считала их глупцами, почему-то решившими, что смерть — это слишком просто. А теперь меня саму загнали в угол, и тут я всё поняла.

— Как тебя зовут?

— Госсамер.

Я на мгновение задерживаю руку на цепи. Не так долго, чтобы обжечься.

— Госсамер, — хрипло повторяю я, — я освобождаю тебя. Взамен прошу лишь имя, которое ты мне уже назвал. — По телу проносится волна холода, замораживая меня от макушки до пят, ослепляя. Потом я слышу щелчок.

Все заканчивается так быстро, будто было только игрой воображения.

Цепи спадают, омывая пол гулким водопадом звона. Лицо статуи сперва становится растерянным, потом удивленным, а потом застывает, и искра жизни в нем гаснет.

Когда я отдергиваю ладонь, она чиста: я вижу только гладкую розовую кожу. Ни следа чернил, к которым я уже привыкла. Похожее было в детстве, когда выпадал молочный зуб и на его месте, где что-то было, образовывалась пустота.

Меня бьет неуправляемая дрожь, хотя мне уже не холодно.

Фейри исчез. Я тянусь через лужу металла, чтобы коснуться лица статуи, но ничего не происходит. Теперь это просто изваяние.

— Похоже, все пошло не по плану, — раздается голос позади меня.

Я подпрыгиваю, оборачиваюсь и обнаруживаю Госсамера. Даже вне камня он совершенно бесцветен — от длинных волос до босых ног. Глаза кажутся пустыми, радужка едва тронута серым. Он с отвращением рассматривает свои длинные острые ногти, потом переводит взгляд на меня.

Я как будто гляжу на тигра в клетке, зная, что эта тварь может разорвать меня на части, не моргнув глазом. Сердце больно бьется о ребра.

— В каком смысле? — спрашиваю я, стараясь не показывать страх. — Я… я тебя освободила.

Госсамер с полуулыбкой подходит к статуе, заставляя меня отскочить в сторону. Он двигается лениво и мягко, словно сделан из жидкости.

— Я сказал, что уберусь восвояси, как только будет такая возможность, — мурлычет он, поглаживая статую. Он изучает ее, словно ищет скрытое послание. — Но разве я говорил, что эта возможность появится у меня сразу?

Нет. Он такого не говорил. Он меня подловил, ну конечно. Вот так и заключаются сделки с фейри — и я попалась на его уловку, как дитя.

— Что… — Гул в голове мешает думать. — Что ты имеешь в виду?

Госсамер обходит статую, странно извиваясь. Когда он снова смотрит мне в глаза, на его не вполне человеческом лице проступает неуместная виноватая улыбка.

— Ответ тебе вряд ли понравится, — говорит он.

— Что конкретно?

— Сразу и не объяснишь. — Он обходит статую и прислоняется к ней спиной, что выглядит, мягко говоря, неприятно. Рассматривает мое лицо и нелепый наряд, что-то обдумывает. — Я имею в виду, что за время моего долгого заключения многое изменилось. Мог ли я…

Первый раз в жизни вижу такого неловкого и косноязычного фейри. Который при этом не лжет.

— Да скажи уже!

Он кривится и сдается.

— Я не набрал полную силу. У меня нет физической оболочки, в которую я мог бы вернуться.

У меня все внутри обрывается, хотя я не вполне понимаю, что значат его слова. Но он говорит так, что мне становится не по себе.

— И значит…?

— И значит, я, кажется, не совсем свободен. — Госсамер слегка мерцает, просачиваясь сквозь статую, словно сделан из воздуха. — Получается, что я снова в тюрьме. — Внезапно он оказывается со мной нос к носу, глядя своими льдистыми глазами прямо в мои. Знакомый холодок изморозью ползет по коже, когда он поднимает руку и нежно касается пальцем моего виска. — Вот здесь.

Я пытаюсь отступить на подкашивающихся ногах. Меня сейчас стошнит. Этого не может быть.

— Нет, — говорю я. — Нет. Я отпустила тебя. Я… Ты не можешь…

— Все не так плохо, — успокаивает он и подается вперед, но замирает, когда я поднимаю руку, чтоб оттолкнуть его. — Ты же пережила компас, и тут особой разницы не будет. Главное — отменить колдовство, на время, пока не снимем чары.

Боль в голове обостряется. Этого не может быть. По факту: у нас никаких сокровищ, у Исольды сломана лодыжка, и еще эта моя магия, и тетка Рейза, и Судьба пропала, и…

— То есть его все-таки можно отменить? — Сама удивляюсь спокойствию своего голоса. Кажется, я потрясена сильнее, чем мне казалось.

— Я думаю, искать способ долго не придется, — отвечает Госсамер. Когда он делает еще шаг в мою сторону, я его не останавливаю. Интересно, если коснуться — рука пройдет насквозь? Его же как бы нет. Может, он лишь плод воображения. — Но ты ведь искала сокровища, так? Я могу отвести тебя к ним. Книги умеют говорить, а я провел в этой библиотеке много времени. И много чего знаю.

Он проходит мимо меня, не дожидаясь ответа. Так странно — видеть движение, но не ощущать его.

Я спешу за ним.

Идти за Госсамером — это как следовать за чарами, которые привели меня в комнату со статуей. Едва дыша, не задумываясь, я мчусь за ним, стараясь не отставать от белых взмахов его одежд за поворотами и в длинных коридорах. Он движется бесшумно — ну разумеется, — а топот моих шагов звучит как дождь.

А потом Госсамер останавливается так внезапно, что я в него врезаюсь. Точнее, врезалась бы, не будь он бесплотным. Но я пробегаю сквозь него и ахаю так, что чуть не захлебываюсь. Меня обдает холодом, я обхватываю себя за плечи.

— Что такое?

Госсамер поднимает вверх палец, чтобы я помолчала. Он слегка наклоняет голову и прислушивается, с тревогой глядя вдаль.

Я тоже прислушиваюсь. Здесь так же тихо и спокойно, как во всей библиотеке. Даже шелест ветра утих.

И тут я слышу всхлип.

Я озираюсь, внезапно забыв обо всем на свете. Мы стоим между несколькими арочными проемами, ведущими в разные помещения, и в одном из них кто-то плачет.

— Рейз? — Я не решаюсь спросить погромче.

Тишина.

По спине ползут мурашки. Невозможно, чтобы здесь был еще кто-то, но я же слышала. Что-то не так, что-то однозначно не так. Но я не могу не обращать внимания.

Я отворачиваюсь от Госсамера и бегу на всхлип.

Звук ведет меня в самую дальнюю комнату. Окна там закрыты, все погружено в серый полумрак. Я ныряю в эту тень, не зная, что и зачем там найду.

То, что я вижу, когда мои глаза привыкают, заставляет меня остановиться так резко, что я падаю на колени. Темная комната полна людей. Точнее, была полна.

Все они мертвы.

Они криво опираются на огромные столы, лежат пластом в лужах крови, валяются на креслах. Я всматриваюсь в лица, выискивая Рейза, рыжую вспышку волос, но его там нет. Можно надеяться, что его пощадили.

Их так много, все нарядные, словно пришли на праздник. Музыканты держат инструменты и сидят так, словно прямо сейчас запели бы следующую песню — если бы им не перерезали горла. Кровь стекает по изящным платьям и жилетам, глаза распахнуты в ужасе. Я думала, библиотеку покинули много веков назад, но эти люди точно находятся здесь не больше нескольких часов.

Я чувствую, как из горла рвется крик, а потом слышу его. Эхо взметается под высокий сводчатый потолок птичьим клекотом. Глаза жжет. Я закрываю рот рукой.

Что тут произошло??

В комнате раздается еще один тоненький всхлип. Здесь есть кто-то живой.

Никогда в жизни я ничего не хотела так сильно, как повернуться и бежать, бежать, бежать, пока не окажусь рядом с Исольдой, а библиотека останется позади.

Но нужно что-то сделать.

— Есть кто? — тихонько зову я. У меня так дрожит голос, что, кажется, слова просто порвутся в воздухе. Я быстро поднимаюсь с колен и иду вперед.

— Помогите, — слабо стонет кто-то.

Я ускоряюсь, оглядывая на бегу трупы в поисках признаков жизни. Приходится бороться с подкатывающей тошнотой: ко мне обращены только пустые открытые глаза. Я обхожу мертвецов, отчаянно пытаясь найти выжившего, и безуспешно стараюсь не влезать в лужи крови. Мои подошвы ступают прямо в нее, оставляя потом багровые следы на белом камне пола.

Движение.

Примерно в центре комнаты девушка слегка приподнимает голову.

Я уже видела ее где-то. Недавно, не могу вспомнить…

Я бросаюсь к ней, снова падаю на колени. Мои юбки из тонкой ткани жадно впитывают кровь.

— Я здесь, — говорю я. — Сейчас…

Вдруг я ее узнаю, и у меня перехватывает дыхание. Это девушка с постоялого двора, с которой флиртовал Рейз, та румяная голубоглазая брюнетка, восхитительная и веселая. Теперь лицо у нее белое как мука, волосы заляпаны кровью — своей или чужой? Впрочем, не важно.

— Сейчас… — Я не могу сказать, что помогу ей, потому что это неправда.

Девушка смотрит на меня, ее грудь тяжело вздымается в попытках вдохнуть. Она тянется ко мне, и я хватаю ее слабые бледные пальцы. Она влажно кашляет, и из уголка рта течет кровь. Кажется, ее ранили в какой-то жизненно важный орган, но в этом сумраке не разглядеть. Горячие слезы застилают мне глаза.

— Что здесь случилось? — прорезает воздух мой хриплый шепот.

Она вот-вот потеряет сознание. Голубые глаза на секунду задерживаются на мне, а потом закатываются. Она беззвучно шевелит губами.

— Ты можешь встать?

Она беспомощно смотрит на меня.

Я ничего не могу сделать.

Как она тут оказалась? — мелькает у меня в голове вместе с сотней других вопросов, но сейчас это не имеет значения.

Растерявшись, я тянусь к ней и глажу по голове, убирая пряди с лица. Так всегда делала Мами, когда я болела. Ладонь у меня мокрая от крови, но мне все равно. Я мягко утешаю ее, поглаживая влажные волосы.

— Мне так жаль, — шепчу я. Слезы катятся по щекам — глупые, эгоистичные слезы, вызванные той болью, которую мне причиняют ее страдания. — Мне так жаль.

— Не надо, — говорит она. Ей все сложнее дышать, ее легкие наполняются кровью.

Должен быть способ ее спасти. Пусть я не целительница, как Олани, но ведь наверняка могу сделать что-то — что угодно, — чтобы эта девчонка с постоялого двора в маленьком городке на побережье, которая вообще непонятно как сюда попала, не умерла. Я зажимаю пальцами ее рану, пачкая пальцы в крови. Магия отступает, но я зову, тяну, как будто могу заставить ее вылечить девушку, понять, как быть с порванными сосудами и раздробленными костями.

Но она не знает. И я тоже.

Меня переполняют отвращение и страх, молнии трещат в воздухе и дугами искрят на моей коже.

Вдруг рядом появляется Госсамер. То ли он незаметно следовал за мной, то ли просто возник здесь. У него обеспокоенное лицо, которое по человеческим меркам можно было бы даже назвать скорбным. Он не спрашивает, кто она и что случилось. Он сразу переходит к делу:

— Ты хочешь ее спасти?

Я разражаюсь рыданиями, до боли в груди. Не могу ни ответить, ни кивнуть.

Госсамер воспринимает это как согласие. Он двигается как призрак, проскальзывая мне за спину, и кладет руки поверх моих. Их контуры накладываются так, что на моих кистях как будто лежит бледная тень — пальцы длиннее, ногти острее.

— Я в силах все исправить, — шепчет он. Его губы так близко к моему уху, что по шее бегут ледяные мурашки. — Тебе нужно только передать мне контроль.

Я напрягаюсь, предчувствуя подвох в духе фейри.

И он это ощущает.

— Сили, у нас мало времени.

Девушка еле дышит. Ее трясет, глаза расширяются. Там, где руки Госсамера встречаются с моими, ожидаемо покалывает магия.

— Нужно работать вместе, — настаивает он.

Я не могу пойти на такое — не могу, и всё. Я не могу позволить ему захватить и меня, и мою магию. Я и так уже слишком глубоко залезла — так глубоко, что вот-вот утону.

Но она умирает.

— Мне… — начинаю я, зная, что не смогу договорить. Слезы падают на бледную холодную кожу девушки.

— Просто отдай мне контроль! Быстрее! — Голос Госсамера звучит отчаянно и напряженно.

— Сили! — Эхо шагов из коридора заставляет меня поднять голову.

Это голос Рейза. И его шаги.

— На помощь! — кричу я.

— Тихо! — пытается заткнуть меня Госсамер, но уже слишком поздно. Он отдергивает руки, я больше не ощущаю его присутствия. Тень накрывает все вокруг.

И трупы исчезают. Исчезают лужи и пятна крови, даже с моих рук. Все растворяется в воздухе — кроме девушки. А потом пропадает и она.

У меня чистые и сухие ладони, но слезы все еще бегут по лицу. Я свирепо вытираю их и в замешательстве поворачиваюсь к Госсамеру. Кожа зудит так, словно хочет оторваться от плоти и выброситься в окно.

— К-к… кто это был? — я едва ухитряюсь говорить между судорожными глотками воздуха. — Ч-ч-что это бы…

Тела были ненастоящими. И резня тоже. И кровь ненастоящая. И девушка, умиравшая у меня на руках. А значит…

Обман, кричит мой разум. Подлая хитрость. Видение, созданное специально для того, чтобы я подчинилась ему.

Самое страшное, что я почти сделала это.

А Госсамер закрывает глаза и смеется. Звук чистый и звонкий, как холодный горный ручей. До скорой встречи, Сили.

И исчезает.

В дверном проеме появляется Рейз, весь красный и запыхавшийся. А я пытаюсь стереть из памяти кровь на моих руках и юбках, пребывая в шоке от повисшего в воздухе звука моего имени, смеха фейри и всего, что я увидела и сделала.

Он видит меня, в оцепенении замершую посреди пустой комнаты, целую и невредимую, и сразу же расслабляется.

— Ты кричала, — говорит он. — Что?..

Я не раздумываю. Я бросаюсь к нему в объятия, в его удивительно крепкие, теплые руки из плоти и крови, и зарываюсь лицом в плечо.

На мгновение он замирает, забыв о своем вопросе. Затем обхватывает мое маленькое дрожащее тельце. Я складываю руки и прижимаюсь к его груди. Его сердце бьется сильно и ровно, я слушаю этот стук через теплую ткань его мягкой нижней рубашки.

Меня бьет дрожь, слова не идут. Я даже плакать не могу. Мне в жизни не было так страшно, как случается только при встрече с неизбежным.

— Ты в безопасности, — шепчет Рейз снова и снова, и его слова успокаивают, пусть и не являются правдой.

Надо сказать ему, что тут произошло.

Но я не могу. Он не сможет относиться ко мне как раньше, узнав, что теперь в моей голове живет фейри. Он не станет мне доверять — и никто не станет. К тому же я сама во всем виновата, я опять поддалась своей глупости, и мне просто стыдно признаться.

Я позволяю Рейзу прижаться подбородком к моей голове — и сама себя за это ненавижу.

Не припоминаю, чтобы была так близка с кем-то за пределами семьи, — кроме того раза на лошади. Мне должно быть гадко от ощущения, что я будто заперта в клетке.

Но мне не гадко. Мне нравится, что он рядом. Я рада его огромным рукам и нежной силе, рада, что мне удалось настолько облажаться, что они с Олани стали моими друзьями. Именно поэтому я должна держать в тайне всю историю с Госсамером.

Я прижимаюсь к Рейзу до тех пор, пока не начинаю дышать ровно, пока не стихает дрожь и не рассасывается ком в груди, но он и после не отпускает меня.

— Все хорошо, — говорит он, осторожно разжимая объятия, но все еще держит меня за плечи — мягко и свободно, чтобы взглянуть мне в лицо. — Что случилось? — спрашивает он и протягивает руку к моей щеке, как будто собирается смахнуть уже высохшие слезы, но решает, что лучше не надо. Я не так чтобы специалист по социальным границам, но это, кажется, уже перебор.

Через боль в груди я нащупываю голос.

— Это м-место меня разыгрывает, — бормочу я и, по сути, не вру. — М-мне кое-что показалось, но э-это был морок. — Тоже правда.

— Ты не пострадала? — спрашивает Рейз, осматривая меня на предмет видимых ранений.

— Нет, — лгу я и отстраняюсь. — Просто испугалась. — Я улыбаюсь фальшивой улыбкой, натянутой поверх настоящего смущения. Не могу поверить, что позволила ему увидеть себя в момент слабости. Не могу поверить, что бросилась к нему.

— А тебе…

— Уже все в порядке.

Похоже, он мне не верит, но убирает руку с плеча и берет меня за кисть. Легонько пожимает и отпускает.

Я поворачиваю к нему ладонь. Он смотрит на нее внимательно.

— Чары! — ахает он. — Они исчезли!

Я могу только кивнуть и прижать руку к груди.

— Мы… похоже, мы у цели.

Рейз неуверенно нависает надо мной с грустным щенячьим взглядом. Он как будто ждет, что я снова разрыдаюсь. Но я этого не делаю, и его лицо светлеет.

— Я кое-что нашел, — сообщает он, сдерживая волнение. — Перед тем как услышал тебя. — Он покачивается на месте, будто намереваясь снова погладить меня, но в итоге выглядит так, словно просто не знает, куда девать руки.

Я киваю и в последний раз шмыгаю носом:

— Показывай.

Однако прежде чем я успеваю отвернуться, выпрямиться и сосредоточиться, он все же протягивает руку и слегка касается рукава моей куртки с чужого плеча.

— Погоди, — говорит он. — Возможно, это не совсем то, чего мы ожидали. Тебе стоит подготовиться.

— В каком смысле? — огрызаюсь я, не успев собраться, чтобы выразиться помягче. Не представляю, как я выдержу еще одну неприятность. Мы должны найти сокровища. Не может же все быть зря.

— Ты получишь свою долю, — обещает Рейз. — Я об этом позабочусь. Просто… Ну, в общем, тебе лучше все увидеть самой.

— Так вот я и говорю: показывай. — Я знаю, что он старается быть любезным, а я к нему несправедлива. Но грубость — единственная броня, что у меня осталась.

Рейз задерживает на мне взгляд, потом резко выдыхает и срывается с места. Он ведет меня по коридору — как мне кажется, в направлении, противоположном тому, откуда я пришла, но это не точно. Я слегка теряюсь, и в целом мне уже все равно, куда мы идем.

Кошмар какой-то.

Наконец мы оказываемся в пустом помещении с гигантским окном. Я даже слепну на мгновение, когда медный предсумеречный свет разливается по гладким белым стенам. Я моргаю. Это не окно. Это широкая распахнутая дверь, ведущая на балкон.

Мы стоим на головокружительной высоте, с той же стороны горы, с которой пришли, и смотрим на ослепительные просторы белого камня. Я перевешиваюсь через резные перила, но с такого угла Исольда и Олани не видны, а видна только ровная площадка. Слева вдоль стены поднимается винтовая лестница.

Я поднимаюсь по ступеням вслед за Рейзом.

Они закручиваются еще более тугой спиралью, чем лестницы на нижних ярусах, а от перил тут одно название. Поскользнусь — и все, конец. Рейза, разумеется, высота не смущает — видимо, это естественно для человека, у которого по команде отрастают крылья.

Сердце быстро стучит, и не только из-за крутого подъема. Мы так близки к развязке. Как только мы заберем сокровища, как только мне заплатят, как только я вернусь домой — все сразу наладится. Я найду способ избавиться от Госсамера и удержать Исольду рядом. И буду в безопасности.

— Рейз, — начинаю я, но извинение замирает на моих губах. Я врезаюсь головой в его плечо. Мы стоим на самом верху лестницы, а я и не заметила.

— Смотри.

Я протискиваюсь мимо него и чуть не отскакиваю обратно на ступени.

На меня смотрит дракон. Зубы цвета слоновой кости скалятся в пасти, которая могла бы вместить меня целиком.

Точнее, не дракон, понимаю я, и сердце встает на место. Скелет дракона.

Высокие колонны шипастого позвоночника, выбеленные, как камни, на которых он покоится, витком спирали огибают грудную клетку размером с дом моих родителей. Структуры, бывшие когда-то его лапами, со временем разрушились, но я вижу, что они поджаты так, как во сне их поджимает Бирч.

Дракон умер тихо.

Мы выходим на закрытую площадку на крыше, изгибающуюся полумесяцем вокруг купола здания. Единственная стена открыта всем ветрам, вдоль нее тянутся узкие арки. Закатное солнце окрашивает пространство оранжевым огнем.

Но сосредоточиться на архитектуре сложно, потому что весь пол занимает огромный драконий скелет.

В угасающем солнечном свете что-то поблескивает. Я ожидаю увидеть ложе из золота и драгоценных камней, однако в этом драконьем гнезде ничего нет — кроме одной светящейся точки. Она почти не заметна, но когда мне удается разглядеть в ней драконье яйцо, кажется, что не заметить его невозможно.

Однажды я видела огненный опал; он был вставлен в брошь, которую Исольда у кого-то стащила. Он как будто светился изнутри, цветные вихри и крапинки искрились и танцевали как живые. И не шел ни в какое сравнение с тем, что я видела сейчас.

Яйцо надежно спрятано под одним из изгибов драконьего скелета. Оно размером с дыню, но рядом со взрослой особью выглядит крошечным. Поверхность его розовато-бежевая, покрытая оранжевыми, красными и зелеными искорками — такими яркими, что почти больно смотреть. Свет играет на скорлупе с непринужденностью старого друга. Когда на месте пустот еще были чешуя и плоть, яйцо пряталось у дракона под сердцем.

Вероятно, те же чары, которые охраняют книги в комнатах с окнами без стекол, на протяжении многих веков защищали от воздействия стихий и это маленькое пространство. Если не можешь защитить детеныша сам или передать его в надежные руки, то лучшего потайного места, чем эта крыша, и не представить.

— Я туда не пролезу. — Когда Рейз подает голос, я не сразу соображаю, о чем речь. Он наклоняется ко мне, указывая пальцем на скелет. — Ребра соединены между собой. И мне туда не протиснуться. — Он делает паузу, позволяя мне самой догадаться. Потом заканчивает: — А вот ты могла бы.

Я отшатываюсь от этого предложения:

— Ты хочешь, чтобы я залезла в скелет, как ребенок — в домик на дереве?

Рейзу едва удается сдержать вздох разочарования:

— Не идеальный вариант, конечно, но другого выхода я не вижу.

— А это не будет… проявлением неуважения? — Даже в виде груды костей дракон вызывает благоговение. Он излучает магию. Я в жизни насмотрелась на ручных драконов, но ручные — не такие огромные. И не дышат огнем.

Не сворачиваются калачиком на крыше, чтобы умереть, укрывая собой единственного наследника.

Причем это не обычный дракон — это огнедышащий фаердрейк. Был, во всяком случае. И потому маленькое сияющее яйцо — сокровище неизмеримой ценности. Сколько можно выручить за последнее живое яйцо фаердрейка?

Рейз высказывает ту же мысль:

— А не будет ли неуважением оставить его здесь, вообще лишив возможности жить по-настоящему? Или уйти с пустыми руками?

В ушах звенят слова Исольды. Я не верю, что ты хочешь сидеть на месте до конца своих дней.

— С пустыми руками? — переспрашиваю я. В голове гудит. — Я… должно быть что-то еще. Хоть что-нибудь. Это же просто яйцо.

— А это — просто библиотека! — Его голос отражается от камней и пустот в тех местах, где когда-то были драконьи глаза. — Не крепость и не сокровищница! Мы можем хоть неделю тут рыскать, но что имеем, то имеем, Исилия. И у нас не появится ничего получше только потому, что нам так хочется.

Я лихорадочно пытаюсь соображать:

— Мы… Мы можем вынести отсюда свитки. Ты сказал, они зачарованные. Может, там есть заклинания. За них будут платить. Заберем столько, сколько сможем…

Рейз качает головой:

— Пустая трата времени. Может, они чего-то стоят, а может, нет, но без помощи Лейры нам все равно не найти покупателей. В наших руках это просто куча старых пыльных бумажек. А вот это, — он кивает в сторону дракона, в глазах вспыхивает огонек, — вот это действительно чего-то стоит.

Мои взятые взаймы сапоги скрипят по камню.

— Я не возьму оплату яйцами, Рейз. Мне нужно золото.

— И оно у тебя будет, — обещает он. — Я это устрою. Что ты знаешь о фаердрейках?

Я вздыхаю, но ругаться с ним, похоже, бесполезно.

— Они дышали чистой магической энергией. Любили золото и драгоценные камни. Последнего видели лет двести назад. Этот лежит здесь уже неизвестно сколько веков, и не факт, что яйцо еще живое.

— А вот и нет, — говорит Рейз, глядя на скелет через мое плечо. — Драконьи яйца живут тысячи лет. Им не нужна мать. Никто даже толком не знает, отчего они вылупляются.

— То есть детеныш может вылупиться хоть завтра?

— Или никогда. — Он пожимает плечами. — Но если он так долго продержался, то ему, наверное, нужен какой-то дополнительный уход, чтобы появиться на свет. Вот и узнаем.

Я складываю руки на груди.

— И что потом? Продадим его тому, кто больше заплатит, и пусть живое существо станет оружием в чьих-то руках?

Мне все равно. Мне все равно. Мне все равно. Я это делаю только ради денег. Ради семьи. Мне не важно, что будет после, потому что меня это никак не касается.

Рейз внимательно смотрит на меня, пока я старательно отвожу взгляд от его лица.

— Возможно. — Он снова тянется к моей руке. — Или… мы вырастим это яйцо, и тогда у нас будет дракон. Я заберу у Лейры и поместье, и все остальное. Против такого она будет бессильна. А когда я стану новым главой рода Уайлд… — Я, даже не глядя на него, чувствую, как разыгралось его воображение. — …Я дам тебе все, что ты пожелаешь, — мягко договаривает он.

Может, дело в заразительном волнении в его голосе, но мысль соблазнительная. Придется, конечно, подождать, когда дракон вырастет и станет опасным, — год или сколько там? Но я буду вознаграждена сполна. Став таким влиятельным, как сейчас Лейра, Рейз облагодетельствует меня. А вместе мы сможем защитить остальных подменышей — таких же детей, какой была я.

Он снова смотрит на яйцо — или на самого дракона.

— Я не знаю, как мы поступим дальше. Думаю, спросим совета у Олани и Исольды, когда вернемся. Но я знаю, что оставлять его здесь нельзя.

Вот тут он точно прав. Мы зашли слишком далеко, чтобы вернуться с пустыми руками.

— Ладно, — говорю я. — Забираем. Я полезу в скелет. Но ты у меня в долгу!

— Я и так у тебя в долгу, — с прежней легкостью отзывается он. Приятно осознавать, что некоторые вещи не меняются.

— Ты у меня в долгу уже раз пять или шесть, — мрачно говорю я, подбирая свои нелепые, замызганные, драные юбки и делая шаг вперед.

Он расплывается в дурацкой ухмылке:

— Мы считаем тот случай, когда ты сожгла мне брови? Потому что это тянет на неплохую компенсацию.

Вот тут не поспоришь.

Скажу честно: какая-то детская часть меня надеется, что останки дракона оживут, едва я прикоснусь к ним, оживут и зарычат. Его неподвижность не менее страшна, она осуждает меня могильной холодностью. Я вспоминаю детские сказки о сокровищах, которые полагаются только достойным, о коварстве фейри и наказаниях за проступки.

Я знаю, что не гожусь на роль героя. Я просто подменыш, которому рост позволяет протиснуться меж драконьих ребер.

Кость гладкая и теплая на ощупь, будто в ней еще держится огонь. Мне приходится упереться в нее обеими руками, чтобы пролезть. Если бы я не знала, что это кость, то, возможно, по коже не ползли бы мурашки, — но я-то знаю.

— Прости, — шепчу я, хотя почти уверена, что дракон меня не слышит. Я опускаюсь на колени внутри его грудной клетки и тянусь за яйцом. Поверить не могу, что я так близко — к нему, к развязке, к таинственному будущему.

Едва я касаюсь скорлупы, как в пальцах отзывается гул самой жизни, мягкий и теплый, полная противоположность чарам Госсамера. Я дрожу, поднимая яйцо на руки, как неповоротливого малыша.

От тяжести трясутся руки, и я с ужасом представляю, как роняю его и разбиваю.

— Лучше ты возьми, — говорю я Рейзу.

Он косо на меня смотрит:

— А ты не думаешь, что я сейчас вцеплюсь в него и убегу куда глаза глядят?

— Теперь — думаю.

Он тянется ко мне, я аккуратно проталкиваю яйцо через ребра и передаю в его здоровенные руки.

— Все будет хорошо, — говорит он, обнимая яйцо, как младенца. Непонятно — он обращается ко мне, к яйцу или к самому себе.

Я выбираюсь обратно и оглядываю раскинувшуюся под нами расщелину, залитую золотистым светом.

— Надо поторопиться. — Я дрожу. — Не хотелось бы торчать здесь ночью.

Вот и все. Я все жду чего-то: выходки фейри, засады, — но ничего не происходит. Конечно, все не так просто, как хотелось бы, но вскоре я вернусь домой со своей долей золота.

И потеряю Исольду.

Я качаю головой. Она передумает. После случившегося она не может рассуждать как раньше. Все будет хорошо; и буквально на секунду мне хочется, чтобы тяжесть упала с моих плеч. Хочется легкого головокружения от облегчения.

Я отрываю от своих обширных юбок широкую полосу ткани и делаю из нее перевязь для Рейза. С примотанным к груди драконьим яйцом он выглядит как отец, который идет на рынок с новорожденным, и это так забавно, что я хихикаю.

Он хмурится, прикрывая руками округлый сверток.

— Давай-давай, смейся. К следующему лету любой уважающий себя джентльмен заведет себе перевязь для драконьего яйца.

От этого заявления я хохочу еще громче, почти истерически, а потом замечаю, как доволен собой Рейз, и мгновенно умолкаю.

На прощание я касаюсь драконьего черепа, молча обещая, что мы не позволим сокровищу, которое он так долго хранил, стать орудием страданий. Из здания мы выходим той же дорогой, которой пришли. Я поглядываю через плечо, ожидая, что вот-вот появится Госсамер, или откуда-то выскочит монстр, или нас поразит проклятие и мы обратимся в камень. Даже переступая порог туннеля, я готова к тому, что злая магия навеки заточит нас в каменных стенах библиотеки.

Вокруг подозрительно спокойно.

Я последний раз оборачиваюсь и шагаю в темноту.

Огненно-оранжевый свет заливает книжные ряды, окрашивая их в закатные тона. Жутко, безжизненно, красиво. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем глаза людей снова увидят это место?

А потом я вспоминаю, что какими бы человеческими ни были мои глаза, я все равно не одна из них.

Нет, не из них.

Я вздрагиваю. Последние несколько недель мне удавалось не обращать внимания на этот голос — как будто он исчезнет, если его игнорировать.

Это худшая из моих мыслей или каких-то других?

Нет — каких-то чужих?

— Сили, идем, — ласково торопит Рейз. — Нас ждут.

Он берет меня за руку — чтобы безопаснее было идти по темному туннелю — и ведет обратно к выходу из горы.

Трудно сказать, как долго мы бредем по туннелю. Минуты сливаются в часы, мы уже не считаем ни шаги, ни повороты. Я иду впереди; наши руки по-прежнему сплетены. Ладонь Рейза гораздо крупнее моей, я растопыриваю пальцы, чтобы было удобнее держаться, но руку не отпускаю. Чувствую, как она снова становится липкой, как учащается его дыхание.

— Ты боишься темноты? — тихо спрашиваю я, столько раз прокрутив в голове этот вопрос, что ни о чем больше не могу думать.

Рейз напрягается:

— С чего ты взяла, что я боюсь?

Мы идем медленно, путь каменистый и неровный. Я бьюсь носком о небольшой выступ, потом шагаю на него.

— Тут ступенька, — сообщаю я. — Насколько я разбираюсь в поведении людей, учащенное дыхание, потные ладошки и нетипичная молчаливость обычно являются признаками страха. Нет?

Он пытается вырвать руку из моей, но я держу крепко.

— Не отпускай, а то потеряешься.

— Не такие уж они и потные, — ворчит он.

— Переводишь тему. — Я снова что-то задеваю ногой; на этот раз — камешек, который со стуком укатывается вперед. Рейз перестает дергать рукой.

— Я не люблю… гм… замкнутые пространства, — признается он. Ну разумеется. Я должна была и сама заметить, еще до того, как он рассказал о том, что с ним делала Лейра. Я крепче сжимаю его руку. — Я их прямо ненавижу, если честно. Потею, меня мутит… Короче, если вдруг мой обед окажется в твоих волосах — считай, я тебя официально предупредил.

Я морщусь от отвращения, чего он, разумеется, не видит. Но руку не отпускаю все равно.

— А Судьба?

Он фыркает:

— Ты думаешь, почему я превращался в птицу, когда мы ехали по несколько часов подряд? Энергозатраты колоссальные, но так я мог размять крылья. А здесь — просто ужасно. У вашего треклятого вагончика хотя бы окна были.

Каков нахал!

— Эй! Судьба — самый лучший из всех волшебных вагончиков по эту сторону Драконьих земель! Тебе вообще повезло путешествовать в такой роскоши!

— Конечно, — соглашается он и усмехается. — Прощу прощения.

Еще несколько минут мы идем молча, если не считать стука шагов и тихих ругательств, с которыми мы врезаемся в валуны или стены.

— Кстати, — вдруг говорит Рейз, — а что ты собираешься делать с деньгами?

— Э… — Я останавливаюсь. С чего бы мне перед ним отчитываться? У меня был ответ на этот вопрос, но Исольда все поставила с ног на голову. — А что ты собираешься сделать с драконом?

— Я первый спросил, — говорит он. — Ну давай. Отвлеки меня. Дай подумать о чем-то, кроме внезапного обвала, который приведет к нашей безвременной кончине.

— Ты истеричка, — возмущаюсь я, шагая аккуратнее, потому что тропа идет под уклон. Все равно мы больше не увидимся, после того как провернем сделку с фаердрейком. Хуже не будет. Я вздыхаю. — Отправлюсь домой, — мягко говорю я. Так больно это признавать: я отправлюсь домой. Не мы. — Наши родители… живут в деревне на северо-восточном берегу Харроу. Я их три года не видела.

Пальцы тянутся к флакону на шее, но его там больше нет.

— Пора вернуться?

Я прикусываю губу, но все равно продолжаю:

— Нас в некотором роде… выгнали из города. После того как все узнали правду обо мне. — И я рассказываю ему про Кассиуса Редбрука, про зелья и чары, про мои вопли, вывихнутые запястья, про огонь. Про то, как дышит умирающий человек. Про все.

Я, кажется, никогда никому об этом не рассказывала, и потому меня саму удивляет каждая озвученная мною подробность. Только Исольда все знает. Я никого больше не подпускала к себе настолько близко, чтобы делиться своей историей.

Рейз все время застает меня врасплох, и это опасно. Мне просто нужно продержаться еще немного. И тогда нам больше не придется встречаться.

Вот так я хочу. И всегда хотела.

Впереди виднеется сероватое пятно.

— Мы почти пришли, — говорю я и сжимаю руку Рейза.

На этот раз выход из туннеля не встречает нас ярким белым светом. Рейз не отпускает меня до тех пор, пока не становится достаточно светло, чтобы разглядеть окрестности в голубом сиянии луны, и только тогда он со вздохом облегчения расслабляет плечи. Мы почти вышли во внешний мир, и ветерок оттуда впивается в мои плечи холодными пальцами.

Теперь я готова присесть и выдохнуть. Снова увидеть сестру, похвастаться драконьим яйцом, обменяться шутками с Исольдой, Олани и Рейзом. Собраться с мыслями, всем вместе решить, что делать дальше, а потом отправиться домой.

Я выхожу под сверкающий полог неба с синими звездами.

И вдруг — укол в глубине подсознания: что-то не так. Даже если Исольда и Олани решили на всякий случай не высовываться, все равно здесь слишком тихо, темно и спокойно. Должны быть какие-то признаки их присутствия, а не глухая тишина, которую нарушает только мое дыхание и свист ветра в вышине.

— Исольда? — осторожно зову я.

Молчание.

На фоне скал, почти вне поля зрения, я замечаю какое-то движение. Я оборачиваюсь, но там никого нет.

Тревога нарастает, я срываюсь с места.

— Исольда!

— Сили, стой! — Рейз догоняет меня, прикрывая перевязь с драконьим яйцом. Я не обращаю на него внимания.

— Исольда!!!

Кажется, я различаю какой-то звук, потому останавливаюсь, чтобы прислушаться. Вот, опять: сдавленный писк, как будто кто-то скулит через кляп.

Я оборачиваюсь в тот момент, когда на белом камне каньона расцветает световое пятно. Я вскидываю руку, чтобы прикрыть глаза, которым больно после долгого пребывания в темноте, но все равно всматриваюсь. Свет не такой уж и яркий — ненамного светлее, чем было бы на закате, — и струится он из висящего в воздухе белого шара.

Этого хватает, чтобы разглядеть Исольду, сидящую в десяти-пятнадцати метрах на поваленном столбе спина к спине с Олани. Они связаны по плечам и запястьям. Лицо сестры бледное, а рот перевязан туго стянутой тряпкой, чтобы не кричала. Ее раненая нога неловко вытянута вперед; видно, что еще болит. Олани без сознания. И без посоха.

А рядом с ними, с посохом в руках, стоит обладательница тонкого заостренного лица, которое я надеялась больше никогда не увидеть. Зеленые глаза сверкают в магическом свете.

— Как приятно, что теперь и ты к нам присоединилась, подменыш, — мурлычет Арис.

Я изо всех сил борюсь с порывом подбежать к сестре, развязать ее, защитить.

В каньоне стоят еще несколько человек. Некоторых я смутно помню по стычке на постоялом дворе. Но тут — ни обрыва, ни отвлекающих факторов, никакой помощи от Исольды и Олани.

Нам конец.

Рейз стоит за мной, обхватив руками сверток, словно это поможет его скрыть.

— Арис, — говорит он с отвращением, даже не потрудившись напустить на себя привычную любезность. — Как ты нас нашла?

Его глаза бегают, и по напряжению плеч я считываю второй невысказанный вопрос: где Лейра?

Арис складывает руки на груди.

— За тобой тянется такой след катастроф и некомпетентности, что выследить тебя несложно, Рейз.

У меня голова идет кругом. Мы нырнули и вынырнули из мира фейри, оказавшись в укромном месте в глубине Западного Хребта. Не представляю, о чем она. Мы даже повозку потеряли в лесу фейри — вместе с Бирчем. Рейз весь подбирается:

— Что ты сделала с Олани?

— За нее не беспокойся, — ухмыляется Арис. — Лучше на своих перышках сосредоточься. — Напоминание о его ограниченных магических способностях не похоже на дружескую поддевку, как в устах Олани. Это целенаправленный укол.

— Хватит, Арис. — Из-за спины одного из здоровяков-приспешников выходит Лейра в сопровождении двух сверкающих драконов. Возможно, это те, из поместья, изящные и мускулистые; они двигаются синхронно, как будто их тренировали с рождения. Лейра привычным жестом кладет руку дракону на шею, приминая гребень. В другой руке у нее компас. Не тот, зачарованный, а вполне материальный, из стекла и металла. Он сияет в белом свете, и я чувствую магию, исходящую от его корпуса.

Олани стонет, выгибая шею. Она очнулась. Благодарю судьбу, что она жива.

Я нащупываю голос, хотя по позвоночнику и бежит дрожь:

— Отпусти их.

Лейра бросает на меня жалостливый взгляд, но снова обращает внимание на своего племянника:

— Ох, Рейз, — разочарованно тянет она. — Рейз, Рейз, Рейз. Где я ошиблась? Мог бы хоть немножко усложнить мне задачу. Нет же — стоило помахать колечком у тебя под носом, и ты немедленно в него вцепился.

Рейз машинально трогает тусклое кольцо, которое забрал у Лейры на горной дороге, — кольцо отца:

— Ты наложила на него заклятие слежения!

Я, конечно, помню, что они родственники, что она его вырастила, но все равно поражаюсь, насколько он иногда похож на обиженного ребенка.

— Вам удалось спрятаться на несколько дней — это весьма неплохо. Но едва вы вернулись в мир смертных, как я точно знала, где тебя искать.

Несколько дней? Я думала, мы провели в мире фейри не больше одной ночи.

Она хотела, чтобы он забрал кольцо. Хотела дать нам уйти. Все это — все наши жертвы — было впустую.

— Я… я была не нужна тебе, — говорю я, потирая место на ладони, где был компас.

За спиной Лейры Олани, моргая, медленно приходит в себя. Один из драконов принюхивается, слегка приподняв губу, словно ждет ее полного пробуждения, чтобы напасть. Исольда все еще слабо брыкается. Первое потрясение потихоньку сменяется гневом. Что они с ней сделали?

Лейра так на меня смотрит, будто на мгновение забыла о моем существовании. Зеленые глаза хищно блестят, словно она — змея, а я — маленькая вкусная мышка.

— А что мне до тебя? Я лишь позволила вашей банде потешных неудачников проделать всю грязную поисковую работу, чтобы поджидать вас в конце. И кстати, — она протягивает руку, как в тот вечер в лесу, но на сей раз — не ко мне, а к Рейзу. — Яйцо отдай.

Рейз прикрывает драконье яйцо руками. Его широко распахнутые глаза на мгновение встречаются с моими, и мы оба испытываем шок и замешательство.

Откуда Лейра знает про яйцо?

— Ой, да ладно, — рявкает она, и самодовольный тон наконец сменяется нетерпеливым. — Почему ты все еще думаешь, что я такая же невежда, как и ты? Я изучала этот компас дольше, чем ты живешь на свете, докапываясь до знания всех матриархов прошлых поколений рода Уайлд. Вы даже не представляете, во что ввязались.

Рейз ведет себя не так, как всегда, и я не понимаю почему. Он должен сказать что-то умное, наглое или сморозить абсолютную глупость, главное — сделать что-то неожиданное и вырваться из этой передряги.

— Я… Я точно знаю, что делаю, — заикается он вместо этого. — И в основном — пытаюсь от тебя избавиться.

Лейра прижимает руку к сердцу:

— О, какая прелесть. — Ее умильный тон мгновенно меняется, становится резким и жестким. — Повзрослей, Рейз. Если бы у тебя было хоть немного ума, ты бы давно понял, что дружить со мной гораздо выгоднее, чем дружить против меня.

Он пятится. В его голосе — едва сдерживаемые эмоции, кулаки сжаты:

— Ты сама меня вышвырнула!

Она отвечает, даже глазом не моргнув:

— И в какой же момент ты решил, что слишком хорош, чтобы покаяться? Кто тебя вырастил? Кто учил тебя использовать свою силу, хотя у тебя…

— Ты запирала меня в клетке! — Крик Рейза, почти всхлип, эхом мечется среди камней. Сочувствие переполняет мое сердце, я почти готова утешительно погладить его по руке.

— Но ведь ты научился, не так ли? — рычит она.

— Видимо, плохо научился. Иначе давно бы понял, кто ты такая. Я был ребенком!

— Ты был — и являешься — чародеем! — Руки Лейры дергаются, и я гадаю, какие кары она готова на нас обрушить. — Ты был слаб. Жалок. Без моего наставничества ты бы остался пустым местом! Позор! — фыркает она, склонив голову набок. Ее драконы тоже фыркают. — Я-то думала, из тебя еще выйдет толк. Я надеялась, что мы сможем решить проблему, не прибегая к насилию. А теперь отдавай яйцо, иначе я убью твоих подруженек.

По команде Лейры Арис достает сверкающий серебряный кинжал и приставляет его к горлу моей сестры.

— Нет! — Из моей груди вырывается крик, и я понимаю, что держу руки перед собой с обращенными вверх ладонями. Над ними танцуют два сгустка пламени, не причиняя мне никакого вреда. Я не собралась вызывать огонь, но все равно не опускаю рук, чтобы выглядеть более грозно. Как будто я знаю, что делаю.

Исольда округляет глаза, а несколько стражников делают шаг назад. Драконы рычат, обнажая острые зубы, и я вижу, как напрягаются их мышцы в ожидании разрешения на бросок. Глаза Арис тоже расширяются, я вижу, что кинжал едва заметно дрожит. Она пытается это скрыть, но я понимаю: она все еще боится меня. Арис бросает взгляд на Лейру и снова делает невозмутимое лицо.

Лейру моя выходка нисколько не впечатляет.

— Стоп! — говорит Рейз. Я смотрю ему в глаза и пытаюсь понять. Мне кажется, я догадываюсь, о чем он думает: взрослый огнедышащий дракон может стать страшным оружием. А тот факт, что подобных ему не осталось, делает его практически несокрушимым. И человек вроде Лейры Уайлдфол не должен обладать такой мощью.

А мы — эгоисты, ужасные, неисправимые эгоисты. Потому что готовы променять жизни тысяч безликих жертв, обреченных страдать под пятой Лейры, на Исольду и Олани.

В одно мгновение.

Рейз делает шаг вперед, распуская перевязь. Он медленно идет к своей тетке. Ткань сползает, открывая драконье яйцо. Оно весело сверкает в искусственном свете.

Какая гадость. Мне становится тошно от чувства вины: я ведь знаю, как Лейра издевалась над Рейзом, и понимаю, что она поступит точно так же с новым несчастным созданием, лишь бы оно дало ей то, что она хочет.

Но у нас нет выбора.

— Спасибо, Рейз, — спокойно говорит Лейра, будто обращается к непослушному ребенку. Она берет яйцо обеими руками, не тронув перевязь. В ее глазах светится жадность, а драконы вытягивают длинные жилистые шеи и с любопытством принюхиваются к яйцу.

Рейз молчит. Я прямо чувствую, как он скрежещет зубами, хотя стоит ко мне спиной.

— А теперь отпусти их. — Я сама удивляюсь силе своего голоса. Я не отвожу глаз от Исольды и от Арис, опускающей кинжал.

Во взгляде Лейры на мгновение мелькает растерянность, но она исчезает в блеске улыбки:

— Боюсь, мне пришлось немного покривить душой.

Солгала. Ну разумеется, она солгала. Потому что она человек и может лгать, а значит, заключать с ней сделки в некотором смысле даже опаснее, чем с фейри. Мы только что отдали наш единственный козырь, и остается уповать только на ее милосердие.

Лейра поглаживает драконье яйцо, как любимого питомца.

— Арис.

— Арис! — Я с удивлением слышу тихий голос Рейза, вторящего тетке. В нем звучат умоляющие нотки. Они же выросли вместе. История сложная, но она у них общая. Может быть, их связь достаточно глубока, чтобы убедить ее поступить правильно.

Она так же удивлена мольбой Рейза, как и я, даже замирает на секундочку. Арис переводит взгляд с Рейза на Лейру, и на мгновение во мне загорается огонек надежды.

Лейра сжимает зубы и бросает короткий взгляд на свою племянницу. Ей даже говорить ничего не нужно.

Нож Арис, прижатый к горлу моей сестры, вспыхивает на свету. Исольда, слишком крепко связанная, чтобы вырываться, просто вздрагивает. Ее округлившиеся глаза влажно блестят.

— А теперь, — ласково говорит Лейра, обнимая яйцо, — поступим следующим образом. Мы покинем это убогое место. А вы не попытаетесь нас остановить — ни магией, ни каким-либо иным образом. Если я увижу хоть одну искру, почувствую малейшую дрожь земли — Арис убьет обеих девиц. Обнаружу вас за спиной на дороге в Аурмор — Арис убьет обеих девиц. Попытаетесь строить очередные хитроумные, но непроработанные планы — ну, вы поняли.

В горле стоят слезы, но я глотаю их. Огонь в моих руках гаснет, они безвольно опускаются.

— Ты не посмеешь, — хрипло говорит Рейз. Но застывает на месте, как и я.

Лейра закатывает глаза. Потом отворачивается, эффектно взмахнув шлейфом длинной парчовой юбки.

— Уже можно прощаться. До свидания, Рейз.

Драконы смыкаются за ней непроницаемой стеной чешуи и подрагивающих хвостов.

Приспешники Лейры резко начинают шевелиться. Все происходит очень быстро. Олани в полубессознательном состоянии, ее просто утаскивают, не успеваем мы сказать хоть слово.

— Сол… — кое-как выдавливаю я сквозь слезы.

Теперь тащат и ее, ставят на ноги. Исольда грубо вырывается, извиваясь всем телом — не для того чтобы освободиться, а чтобы двигаться самостоятельно. Тряпичный кляп сползает. Измученная полуулыбка искажает ее окровавленное лицо, и тут же чья-то тяжелая рука хватает ее за шею.

— Все хорошо, — говорит она, даже сейчас успокаивая меня. — Мы скоро увидимся. Обещаю.

Что-то хрустит под сапогами человека, который ее утаскивает. Я кое-как сдерживаю слезы, пока их не скрывает темнота, наступающая, когда лошади и повозки уходят по горной дороге, а в расщелине не остается даже отблеска света Арис.

Рыдания накатывают волной, и я буквально валюсь под их тяжестью. И только когда мои колени ударяются о камень, я вижу, что на месте, где стояла Исольда, где она сражалась перед тем, как попасть в плен, что-то поблескивает.

Моя подвеска, разбитая на тысячу осколков.

Сухие цветы — воспоминания родителей о нас, слишком синие, чтобы их можно было принять за настоящие, — медленно тают в воздухе. Они превращаются в пыль, потом в дым, и ветер уносит их прочь.

Внутри меня что-то обрывается и умирает.

Кажется, я уже целую вечность лежу, свернувшись калачиком, на камне и дрожу. Рейз молча дает мне выплакаться, пока во мне не остается ничего, кроме пустоты.

— Тебе больно? — спрашивает он, испугав меня. Как давно он сидит рядом? — Сили?

Я поднимаю голову, успеваю отрицательно ею помотать и снова утыкаюсь лицом в ладони. Не могу сейчас на него смотреть. Все правила человеческого поведения, которые я так старательно изучала, кажутся невнятными и недоступными для понимания. Я машинально поднимаю руку, чтобы поправить подвеску, но пальцы хватают лишь воздух.

Я снова начинаю плакать.

Рейз больше ничего не говорит. Он сперва задевает меня рукой, а потом его ладонь ложится на мое плечо жестом, обещающим объятия.

— Нет, — отстраняюсь я.

— Прости, — быстро отвечает он. Еще днем меня нужно было обнять; сейчас же меня трогать не надо. Да, я такая — сперва убегаю, а потом сижу на земле и рыдаю. Наверное, Рейз считает меня ненормальной.

— Прости, — вторю я, приглушенно всхлипывая. — Прости. Прости. — Я шмыгаю и киваю. У меня течет из носа, мне неловко. Не хочу, чтобы Рейз видел, как я вытираю сопли рукавом.

— Сили… — Его рука зависает над моим локтем, но он ее отдергивает. За минуту он уже дважды назвал меня привычным именем, а значит, что-то еще не так. — Перестань извиняться. Все в порядке. Ты имеешь право плакать.

Рейз разговаривает спокойно, но не слащаво, и мне просто хочется, чтобы он продолжал говорить. Он откидывается назад, наклоняет голову. Думаю, он специально на меня не смотрит. Ценю.

Я заставляю себя поднять на него взгляд и встретиться с ним глазами. Они у него опухшие, усталые, с темными кругами. Нос краснее, чем обычно, как будто он тоже плакал, но тихо, чтоб я не заметила. Почему правила нашей дружбы должны меняться?

— Рейз, — бормочу я. Он смотрит на меня выжидающе.

Мне нечего сказать. Но он пытается меня утешить, и я должна поступить так же. Я неуверенно протягиваю руку и касаюсь его плеча:

— Ты как?

Он не отвечает.

Что ж, я попыталась. Он не обязан со мной откровенничать, если не хочет.

— Нам бы поспать, — предлагаю я.

— Да, — соглашается он. — Надо бы.

Он разочарован — или огорчен, — но я не понимаю чем. Я сделала все, чтоб он мог мне довериться. Я прикоснулась к плечу, все такое. Внятно дала понять, что готова поддержать его.

Я уже намереваюсь отодвинуться, но тут он делает глубокий вдох.

— Сили, подожди. — От этого ласкового голоса я замираю. Моя рука касается его руки. Конечно, он сейчас рассердится и оставит меня тут одну. Вместо этого он говорит: — Не очень. В смысле, я — не очень.

Я вроде бы перестала плакать. Но чувствую липкие следы от слез на лице.

Немного выпрямляюсь. Потом кладу голову Рейзу на плечо.

Он не отодвигается.

Мы так и сидим, пока на щеках не остаются только сухие и зудящие соленые пятна. Мысли мечутся по кругу.

Наконец я нарушаю молчание:

— Ты так беспокоишься об Олани.

Лицо Рейза кривится, будто он пытается не заплакать опять.

— Да, — подтверждает он. — Очень беспокоюсь. Она… она самый близкий друг, который у меня вообще был.

Убедительно. Олани не особо любит поговорить по душам, но я видела, как они общаются. Как оберегают друг друга, понимают друг друга, подбадривают. Они настолько разные, их близость так неожиданна, но они дополняют друг друга.

— Раньше… — Его голос срывается, он замолкает, откашливается и продолжает: — Когда я жил у Лейры, я… Нас особо не выпускали из поместья. Олани начала на нее работать два года назад. Лейра дала нам задание на двоих. Ничего важного, такое задание, которые даже я бы не провалил. Это была проверка.

Я смотрю сквозь ресницы на наши руки. Рейз трогает свое кольцо, крутит его на пальце.

— И все равно я облажался. — Он горько усмехается. — Олани постаралась исправить все самостоятельно, но от Лейры мне все равно досталось. Наорала на меня и заперла в комнате. Олани ухитрилась взломать замок, просила прощения за то, как со мной обошлись. А ночью увела меня из дома. — Я слышу, что он улыбается. — И пельмешками накормила.

Я задумываюсь над услышанным. Лейра — наниматель Олани, но та, рискуя навлечь на себя гнев, все равно решила помочь Рейзу. Интересно, к нему до этого хоть кто-то проявлял доброту? Неудивительно, что он так о ней заботится.

— После этого мы постоянно куда-то убегали вместе. В такие ночи я был свободным, мне казалось, что мой мир больше, чем то, чего от меня требовала Лейра. Олани ведет себя жестко, но…

Но она всего лишь человек и сейчас нуждается в защите так же, как когда-то нуждался сам Рейз. И я так же нужна Исольде. А мы застряли здесь и не можем им помочь.

Снова повисает молчание, но я слышу короткие резкие вдохи: Рейз хочет сказать что-то еще, но сдерживается. Я вздыхаю, но не убираю голову с его плеча.

— Говори, что еще не так.

Он пытается скрыть удивленную ухмылку, по его лицу, как облака, пробегают противоречивые эмоции.

— Я думал, того факта, что Лейра отняла у нас всё и что нам нечего есть и некуда идти, вполне достаточно.

— Рейз.

Я вызывающе поднимаю на него взгляд и достаточно долго смотрю ему в глаза, чтобы он понял, что я не шучу. Достаточно долго, чтобы от дискомфорта у меня начала зудеть шея.

Рейз вздыхает:

— Ладно. Ты же не отстанешь.

На осеннем ветру в тонкой рубашке довольно прохладно, но Рейз такой теплый. Я подвигаюсь чуть ближе и жду его ответа.

Он снова страдальчески косится на меня:

— В общем… Она же моя тетка. И видеть ее такой… Короче, я был не готов. — Он вытягивает перед собой руку, сжимает ее в кулак, рассматривает, как будто это очень интересное зрелище. — Я знаю, какой она бывает, когда сильно чего-то хочет. Но я все равно… — Он резко замолкает с каким-то то ли смешком, то ли всхлипом.

Я не знаю, что делать. Протягиваю руку и неуклюже накрываю его запястье. Он сперва склоняет голову, разглядывает мои пальцы, потом по-птичьи поворачивается и смотрит мне в лицо.

— Я нелепый, — говорит он, и в его голосе проскальзывает нотка горечи. — Не делай вид, что это не так.

— Я специалист по нелепости, — бездумно заявляю я — и почти наверняка зря.

Но Рейз смеется.

— Ты в хорошей компании, — говорит он, пока улыбка не сошла с его лица. — Понимаешь… она же вырастила меня. Я не воспринимаю Лейру как мать или как-то так, но… Родителей-то я вообще не помню. Только ее.

Я вдруг очень остро чувствую пустоту в том месте, где должен висеть флакончик на шнуре. Но дело не во мне — дело в Рейзе и его непутевой родне, которая пыталась нас убить. Я кое-как ухитряюсь собрать слова:

— Я… мне так жаль, Рейз. Тебе… тебе, наверное, очень тяжело.

— И что теперь будет с этими воспоминаниями? — спрашивает Рейз после паузы.

Я смотрю на разбитое стекло, на порванный шнур. Там нечего спасать. Горло сжимается, я долго не могу подобрать ответ.

— Понятия не имею.

Лейра с Исольдой и Олани давно ушли, но преследовать их еще рано. Вряд ли Лейра рассчитывает, что мы останемся здесь гнить, но сколько выжидать, прежде чем отправиться в путь, — не знаю.

Как скоро вылупится дракончик? Сколько времени пройдет, пока Лейра отпустит пленников и забудет о нас?

Рейз некоторое время изучает меня ласковым и непонятным взглядом.

— Слушай, твоя сестра и Олани — два самых одаренных человека, которых я встречал в жизни. Они сумеют постоять за себя, пока мы ищем дорогу домой. Ты обязательно вернешься к своей сестре. Я тебе обещаю.

— Такое невозможно пообещать. — Я обнимаю колени и пытаюсь подавить зевок.

— Ты невозможная.

Я стараюсь дышать медленно и ровно, чтобы замедлить бушующие мысли. Он прав, Исольда и Олани могут о себе позаботиться. Не может быть, чтобы я в последний раз видела свою сестру, когда мы ссорились. Нет, так не будет.

— Знаю, — отзываюсь я и снова зеваю. — Прости, просто…

— Все нормально. — Его голос странно спокойный, но у меня сейчас нет сил разбираться. — Нам действительно нужно поспать. А утром подумаем, как быть. Да?

Надо бы с ним поспорить. Настоять, что план нужно разрабатывать прямо сейчас и претворять его в жизнь как можно скорее.

Но я уже почти сплю, а рыдания отняли у меня все оставшиеся силы. Поэтому я киваю и снова укладываюсь на землю. Чувствую, как он устраивается в метре от меня.

Я ворочаюсь и мечтаю о хлебе. И жареных грибах, и большой миске горячего риса, и кофе, и медовике, и яблочном сидре, и о всяком разном. Я почти уверена, что сплю, что вижу сны. Сны о полном желудке еды, сухом жаре очага или хотя бы одеяле, знакомом звуке дыхания спящей рядом Исольды.

Глаза закрываются, и я как будто падаю. Потом меня настигает знакомое ощущение, и я снова настораживаюсь, борясь с собственным утомленным телом и не давая ему провалиться в сны, которыми Госсамер владеет уже несколько недель. Я представляю свой разум в виде большой комнаты и осматриваю все ее углы на предмет наличия фейри. Чего угодно чуждого.

В голове роем носятся мрачные непрошеные мысли, и я в итоге сдаюсь. Сажусь, подтягиваю к груди колени, сжимаю кулаки.

Так нечестно. Мы через столько всего прошли, и это еще не конец. Сейчас мне кажется, что судьба просто наказывает нас.

Или смеется над нами.

В груди вспыхивает гнев, в венах бурлит магия. Я быстро ее подавляю, чтобы не натворить непоправимого, и просто сижу сиднем, как бы официально признавая, что от сна я на сегодня отказываюсь.

Не сейчас, умоляю я. Магия ползает по моей коже, кусает, как шерстяная одежда, собирается в лужицы на ладонях, когда я бесконтрольно шарю руками. Чтобы ее угомонить, я позволяю кончику одного пальца выпустить огонек, маленький, как пламя свечи. Я задуваю его и зажигаю еще один. Потом еще.

Один за другим.

Я способна контролировать свою силу.

— Ты говоришь совсем как они, — раздается за спиной веселый голос. — В смысле, как смертные.

Я мгновенно вскакиваю и оборачиваюсь, уже вытянув перед собой руки. Над тихо спящим Рейзом стоит Госсамер и разглядывает его с любопытством и отвращением, как ребенок — копошащегося у ног слизня.

Я строго смотрю на него и прижимаю к губам палец. Ругаться с призраком я не хочу, потому что ни в коем случае не собираюсь будить спящего Рейза.

— Расслабься, Сили. — Его ленивые аристократичные интонации с каждым словом бесят все сильнее. — Твой смертный крепко спит.

Я не выказываю уверенности, и тогда он скрещивает пальцы над сердцем, напуская на себя исключительно невинный вид. С его бледной кожей, слегка поджатыми пухлыми губами и умоляющим взглядом из него вышла бы славная мраморная статуя героя-любовника. Если бы не эти острые зубы.

Отворачиваюсь. Может, если делать вид, что его здесь нет, он уберется? Но я уже отвлеклась, и высечь пальцами огоньки не получается.

— Ты не сможешь игнорировать меня вечно, — дразнит фейри, растягивая слова. — Мне ведь есть что рассказать. Я провел в облике статуи… многие столетия? За такое время накапливается уйма тем для беседы. А ведь я даже не знаю, как сейчас выглядит мир людей. Та заурядная дама, перевертыш — как ее зовут? — наверняка вселяет в других ужас, но в мое время на нее бы даже внимания не обратили. Вы, смертные, так быстро меняетесь.

Удивительно, но его голос отражается эхом от камня, как будто звучит не у меня в голове, а снаружи. Но я-то знаю. На самом деле его тут нет.

— Почему тебя заточили, Госсамер?

Он почти вздрагивает, когда я зову его по имени, и изящно взмахивает рукой. У него длинные заостренные холеные ногти — ненастоящие, естественно, как и длинные волосы, босые ноги и тонкий рукав, задевающий мою руку.

— Да уж и не помнит никто.

Что-то мне подсказывает, что он как раз помнит, но я ни слова из него не вытяну, как бы ни хотела.

— Что тебе нужно? — злобно шиплю я.

Невинный взгляд сползает, как плохая театральная декорация, и сквозь кулису виден проблеск раздражения. Он шагает — почти перетекает — вперед.

— Тебя разве никто не научил, что грубить фейри — неразумно?

На мгновение меня накрывает страх, но я заставляю себя одуматься. Ответ очевиден.

— Если бы ты хотел что-нибудь со мной сделать, то уже сделал бы.

Госсамер останавливается, прищуривается:

— А ты чрезвычайно уверена в себе, Сили.

Наверное, не стоит зацикливаться на том, что, не опровергнув мои слова, он подтвердил их.

Правда — коварная штука.

Я прислоняюсь к скале и настороженно наблюдаю за фейри. Он стоит в паре метров от меня, изучая, будто я — бабочка, которой самое место в его коллекции. От ледяного взгляда бледных глаз я вздрагиваю.

— Если тебе не хочется думать о себе, то, может быть, стоит подумать о твоих противных друзьишках? — Он многозначительно глядит на Рейза. — Жаль, если что-то случится с ним… или с остальными. Та смертная, которую ты зовешь сестрой, — она интересная. Я таких раньше не видел.

— Их — не трогай, — бормочу я, не решаясь повысить голос. — Просто объясни, что тебе нужно. И почему ты в моей голове.

Госсамер почти по-человечески вздыхает. Он сокращает расстояние между нами, вставая почти нос к носу со мной, а затем садится рядом и тоже прислоняется к камню.

— Когда ты меня освободила, Сили… Я хотел уйти. Я пытался вернуться в свое царство, где мог бы набраться сил. Но оказалось, что я связан с тобой и твоей магией. — Он поворачивается ко мне, слишком близко склоняется к моему лицу. — Спрашивай о чем хочешь, крошка-подменыш. Я же знаю, что ты тоже все чувствуешь.

По коже бегут мурашки, неприятно покалывая чужой магией. Он сказал это вслух, и я теперь тоже ощутила связь между нами. Даже если бы он находился по ту сторону расщелины, внутри горы, я бы все равно чувствовала его присутствие, как сейчас. Как будто он — часть меня, как магия или пальцы. Я сглатываю, стараясь не трястись, и старательно выговариваю:

— Ты хочешь уйти. Может, мне просто освободить тебя?

— Нет! — слишком поспешно отвечает Госсамер. Магия накрывает мою шею и испещренные шрамами руки ледяным покровом. — Все не так просто, — добавляет он, и в его тоне звучит что-то мрачное и горькое.

Я делаю вдох, грудь сжимается. Нервно касаюсь пальцами того места, где должна висеть подвеска.

— Я тебе нужна, — выдыхаю я. На этот раз — моя очередь смотреть в глаза Госсамеру в поисках хоть каких-то проблесков истины.

Он опять приваливается к скале и хмуро глядит на звезды.

— И тебе нужна моя магия, — продолжаю угадывать я. — Потому что твоя…

— Я не смог бы с этим покончить, даже если бы хотел, — огрызается Госсамер. — Думаешь, мне нравится привязка к смертному телу? Ты же хрупкая. Ты можешь в любой момент умереть, и куда тогда денусь я?

В кои-то веки от фейри исходит искренность. Он в такой же ловушке, как и я; он тигр, царапающий клетку моего разума. И если будет царапать достаточно сильно, то однажды сломает ее.

— Понятия не имею.

Он обмякает — наполовину исполненный ленивой силы, наполовину поверженный.

— Я даже управлять тобой толком не могу. С тем же успехом я мог бы быть обычным заклинателем.

Часть меня требует, чтобы я бежала подальше от этого фейри. Его неспособность завладеть мной — сомнительный повод для сочувствия. Однако любопытство берет надо мной верх.

— Значит, магия, которая, как ты сказал, была тебе недоступна… — Я так мало об этом знаю, что не представляю, как сформулировать вопрос, чтобы он не звучал глупо. — Это моя магия?

— Вместе мы можем дотянуться до моей истинной силы, — с отчаянием произносит он. — Одному она мне недоступна.

— Какая жалость, — язвительно шепчу я, хотя по коже пробегает холодок. Но мысли все равно пускаются в галоп. Мы можем использовать его истинную силу. Вместе. Если я сейчас использую свою магию — насколько она будет моей, а насколько — его? Если наши силы свяжутся, смогу ли я освободиться — или же с каждым разом буду отдавать все больше и больше себя?

Другая часть меня спрашивает уже тише: на что я способна с его силой?

Это я игнорирую.

— И как долго это будет продолжаться? — Я стараюсь не выдать свой страх. Будь Госсамер человеком, он бы заметил, как плохо мне это удается. Я не человек, но все равно умираю со стыда.

Его кварцевые глаза вспыхивают раздражением, а губы кривятся, обнажая острые зубы:

— Что за странный вопрос? Насколько я знаю, такого никогда не случалось. Наша ситуация совершенно уникальна. Так же уникальна, как ты сама, крошка-подменыш.

— Не подлизывайся, — тихо огрызаюсь я. Я не против, чтобы мне напоминали, кто я есть. Я давно это приняла, само слово меня уже не обижает. Тем не менее в устах Госсамера оно звучит так, словно он вкладывает в него дополнительный, неизвестный мне смысл.

Острые зубы блестят, лицо Госсамера расплывается в улыбке:

— О, но тебе же нравится. Что с тобой сделали эти смертные, подменыш! Не забывай: я чувствую то же, что чувствуешь ты. Ты меня, разумеется, ненавидишь, но тебе льстит моя похвала. — Он задирает подбородок, приподнимает белые брови. — Это так по-смертному. Даже миленько.

Неужели мне правда нравятся комплименты Госсамера? Вряд ли — хотя он не мог бы заявлять подобное, не будь это правдой. Я подавляю странное ощущение внутри, какие-то теплые искры, которые без моего внимания становятся все горячее и горячее.

— Ты прав, — вскипаю я. — Я тебя действительно ненавижу.

— Убийственно, — бесстрастно бурчит Госсамер. Он постукивает ногтями по камню в нервирующем ритме. — Но, боюсь, тут ничего не поделать. Разве что…

Цок.

Цок.

Цок.

Наконец я сдаюсь. Крепко сжимаю кулаки.

— Разве — что? — спрашиваю я.

Госсамер торжествующе ухмыляется. Каждый мой шажок навстречу — его победа.

— Я, пожалуй, смогу придумать, как это прекратить. — Голос, который он не потрудился приглушить ради моего спящего компаньона, становится тише, когда он наклоняется к самому моему уху. — Но всему есть своя цена.

Я чуть не смеюсь. Какой немыслимый бред.

— Ты думаешь, я рискну заключить с тобой еще хоть одну сделку? Не надейся. Тебе это нужно так же, как мне. Я не собираюсь идти на уступки, лишь бы только ты исчез. Должен быть другой способ.

Он пожимает плечами, натянуто улыбается. Как бы продолжает: это еще не конец.

— Возможно, если ты вернешь меня в царство фейри… В мире магии я смогу набрать достаточно сил, чтобы обрести собственную плоть.

Я уже искала пристанища в царстве фейри, и у меня нет никакого желания туда возвращаться. Я и так оттуда еле выбралась, и то благодаря сделке с фейри.

С другой стороны — у меня нет выбора. Госсамер возьмет у меня все, до чего дотянется. Единственный способ это прекратить — уничтожение хоть моей магии, хоть разума, хоть меня самой. Но если я правильно разыграю свои карты, то смогу избавиться от этого фейри еще до того, как кто-то узнает о его существовании. До того как он нанесет непоправимый урон.

— Почему бы и нет? — вздыхаю я. — У меня уйма времени.

Госсамер внезапно хватает меня за запястье, и мне даже становится легче — после того напряжения, которое я испытывала, когда он почти неощутимо стоял рядом и лишь касался меня рукавами. Он как будто ждал момента вцепиться в меня и зашептать прямо в ухо.

— Я рад, что мы наконец нашли общий язык, Сили. Коль скоро мы так связаны, можно извлечь из этого пользу. Давай только договоримся не играть друг с другом в игры, ладно?

— Нет, — отвечаю я, беря себя в руки. Я не хочу дрожать — несмотря на то, что он прижимается ко мне, а его острые ногти впиваются в нежную кожу запястья. Он ненастоящий, ненастоящий. Я не желаю оказаться в ловушке сделки с фейри, по глупости заключив соглашение. — Ты, конечно, неспособен лгать, но это не значит, что я однажды рискну тебе доверять.

— Какой умненький подменыш, — хвалит Госсамер. Его улыбка сверкает, как лезвие ножа за секунду до того, как перерезать горло. Потом он медленно меня отпускает и растворяется во тьме. Отступает в глубину моего сознания.

Я трясущейся рукой обхватываю свое запястье и рассматриваю его.

На гладкой загорелой коже виднеются бороздки — в тех местах, где в меня впивались острые ногти Госсамера.

Каким-то образом я проваливаюсь в сон. Проходит, наверное, несколько часов, прежде чем я просыпаюсь на рассвете от шепота «Исилия!», хотя мне кажется, что я только-только задремала. Я вскакиваю, не открывая глаз, ничего не соображая, и с размаху врезаюсь в нос Рейза.

— Я не сплю! — шепчу я. — Отвали!

— Да конечно, — ехидно говорит Рейз.

Я сажусь, зеваю, разминаю плечи. Я поспала на камне, и теперь у меня еще сильнее болит… в общем, все, что только может болеть. И есть хочется.

— Я несколько дней ничего не ела. — Я игнорирую тот факт, что Рейз не обращает на меня внимания и не двигается, даже когда я встаю, хотя сидит так близко, что я чувствую тепло его тела. — Должен понимать, что меня в таком состоянии лучше не бесить.

— Ты разговаривала во сне. Кошмары?

Я пытаюсь соображать, но не знаю, что ответить, чтобы себя не выдать:

— Все нормально у меня.

Мы сидим молча. Солнце подсвечивает камни розовым. Надо срочно добыть воду и какую-нибудь еду. Нельзя же вечно тут торчать.

И мы не знаем, куда идти.

Правда, никто из нас не готов это признать, так что мы просто сидим. Я судорожно тереблю в пальцах вышивку на платье фейри и сожалею, что волшебный народец не снабдил меня чем-то более полезным.

Когда дракон вылупится, Исольда и Олани будут больше не нужны Лейре. Наверное, она их отпустит. Вряд ли она станет убивать просто так, несмотря на свои угрозы. А мы можем однажды вернуться в Аурмор и отыскать их, когда убедимся, что она не видит в нас потенциальной угрозы своим планам.

Но даже если мы вернемся… то все равно останемся ни с чем. У нее будет драконье яйцо, наследие рода Уайлд, единственное сокровище, которое действительно чего-то стоит, и детеныш из него может вылупиться со дня на день.

Смириться с этим я не могу. Должен быть какой-то выход, можно же как-то вернуть яйцо, пока дракон не оказался в руках Лейры… ну или хотя бы получить за него плату.

Но рисковать и следовать за ними мы не можем. Ни за какие деньги.

— Может, тебе туда полететь? — спрашиваю я. — Среди ночи, например.

Рейз качает головой:

— В птичьем теле мне его не унести. А даже если мне и хватит сил, яйцо точно охраняют, и ни у кого не возникнет сомнения, что это за гигантский орел его утащил. К тому же если я отправлюсь туда один, то ты не сможешь помочь Олани и Исольде. — Он не договаривает: а значит, она их погубит.

Он прав. Оно того не стоит. Надо дождаться, когда Лейра решит, что мы точно сдались, что она победила, что яйцо в безопасности. Тогда она отпустит своих наемников и ослабит бдительность.

Рейз хмурится. Он измотан, а его лицо совсем скукоживается, когда он задумывается.

— А что, если мы сумеем попасть в поместье раньше них? Ты можешь сделать портал?

Идея хороша, но я понимаю, что в прошлый раз у меня это получилось только благодаря Госсамеру, что мою магию направлял его невидимый толчок. Это с его помощью я смогла сделать то, что смертным не под силу. Может, получится еще раз?

— Надо подумать. — Я стараюсь не реагировать на этот голос, но все равно вздрагиваю и оглядываюсь, замечая Госсамера краем глаза. Он молча наблюдает за мной, холодно и скучающе оценивая мои действия. — Сделай мне хорошее предложение.

Магия раздраженно вскипает, обдавая холодным ветерком мою и без того озябшую кожу. Я вообще не склонна к насилию, но для фейри готова сделать исключение.

— Что ты делаешь? — спрашивает Рейз, и до меня доходит, что он все еще сидит на земле, а я уже стою.

Я вожу руками по воздуху, нащупывая потоки магии:

— Я, наверное… Я не знаю, как сделала это тогда. — Не говорю правду, но и не совсем лгу.

Его лицо озаряется всепоглощающей надеждой. Он вскакивает на ноги, быстро и тревожно шагает вокруг меня:

— Это… это было бы замечательно. Мы подождем ее на месте, и, пока они будут несколько недель добираться, мы успеем все спланировать. Можно дождаться, когда она спрячет яйцо в той самой комнате — она же наверняка сделает именно так, да? Тогда мы утащим его и заберем Исольду и Олани до того, как Лейра заметит пропажу.

— При условии, что она сдержит обещание и не прикончит их по пути, — бормочу я. При мысли об усталом, осунувшемся лице Исольды, о ее широко распахнутых глазах, о том, какой уязвимой она выглядела, меня охватывает тревога.

— Или если они к тому времени не удерут, — с улыбкой говорит Рейз. — А они точно это сделают, если их раны успеют зажить.

— Хорошо, — говорю я, разминая руки. Сердцебиение ускоряется в такт мыслям. На сердце тяжело, но это не та тяжесть, которая давила на меня всю ночь. Эта кажется подъемной. — Хорошо. Ладно.

Осталось только убедить Госсамера помочь.

Рейз хватает мою руку и взволнованно сжимает:

— Сили, у нас… У нас, возможно, есть шанс.

Я моргаю. Он снова зовет меня привычным именем. Не представляю, что это значит.

Но его волнение заразительно. Помимо страшного беспокойства за Исольду, во мне просыпается надежда. Надежда, что мы спасем их и заберем яйцо. Что мы с сестрой вернемся домой.

В лучах солнца сверкают осколки стекла. Домой — или в то место, что осталось от дома.

Я медленно киваю — Рейзу, а также Госсамеру:

— Думаю, я смогу.

Чего ты хочешь, с неохотой мысленно спрашиваю Госсамера.

— Боюсь, все не так просто, — отвечает он вслух. Я чувствую, как фейри кружит вокруг меня, но смотреть на него не собираюсь.

Я скрежещу зубами, готовая передумать. Даже если все получится, я увижу Исольду через несколько недель. Могу ли я допустить, чтобы она так долго страдала в плену?

Могу ли я рискнуть и поступить иначе?

Смогу ли вынести ее разочарование, когда мы уйдем с пустыми руками и она будет строить все более и более рискованные планы, чтобы найти нечто столь же ценное, как то, что мы уже потеряли?

Нужно спасти ее и от Лейры, и от себя самой. Это единственное, что я точно знаю. И мне плевать, чем я за это заплачу.

— Даже собственной магией? — нарочито небрежно спрашивает Госсамер. — Ну, раз уж тебе плевать на цену.

— Нет! — вслух говорю я.

Рейз наклоняет голову:

— Что?

— Я… Я думаю, — заикаюсь я, пытаясь игнорировать смешок Госсамера. — Тсс! — обращаюсь я непонятно к кому из них.

Мне нужно назначить справедливую цену. Что-то, что он оценит, но не пожелает в избытке. Что ему нужно? Что я отдавала раньше?

Видимо, доступ к магии. В обмен на твою помощь в создании портала — на время действия заклинания и ни секундой больше.

— Договорились, — соглашается он и исчезает.

В воздухе мгновенно что-то меняется, но сейчас разрыв между моей магией и силой Госсамера более значителен. Мои руки двигаются не так плавно и уверенно, взмахивая, собирая магию из воздуха и создавая связь между мной и камнем.

Что мне с этим делать? Такое ощущение, что я держу в пальцах веревки, но не знаю, к чему их привязать.

Я чувствую, что Госсамер во мне разочарован; он как будто мысленно отпихивает меня в сторону, чтобы полностью взять контроль на себя. Если фейри по природе своей умеют создавать порталы, как он сможет меня научить? Смогла бы я объяснить кому-то, как дышать? Думай, куда ты хочешь попасть. Думай, чего ты хочешь и что тебя с этим связывает.

Я думаю об Исольде, о каменной громаде поместья Уайлдлайн в сердце Аурмора, о его роскошном убранстве и о том, как я хочу, чтобы все получилось, потому что мне нужно вернуться домой.

Домой.

Что-то напрягается в груди, и на секунду мне кажется, что я не справлюсь. Я стараюсь сильнее, и Госсамер старается вместе со мной. Что-то острое и холодное пронзает ребра, и с одним резким вдохом напряжение спадает. Та самая связующая нить, которую я ощущала в лесу фейри, снова завязывается вокруг меня, а другой ее конец уходит куда-то в неизвестность.

Рейз тоже все чувствует, хотя портал едва заметно мерцает в воздухе. Его потряхивает, он протягивает мне руку, растопыривая пальцы, чтобы мне было удобнее.

— Ты уверена?

Нет, думаю я, закатывая глаза, но беру его за руку. Во всяком случае, я буду не одна.

— На счет «три», — говорю я, надеясь, что это прозвучало жестко, как приказ. Как если бы это сказала Исольда. — Раз…

Мне не нравится, как Рейз на меня смотрит — с благоговением и страхом, — но обдумывать это некогда, потому что портал я долго не удержу. У меня нет времени на размышления, все ли я сделала правильно и не подвел ли меня Госсамер.

Все это не имеет значения. Важно только спасти Исольду, спасти яйцо, спасти все.

— Два…

Рейз крепче сжимает мою руку.

— Т…

Рейз прыгает, утаскивая меня за собой.

Мы падаем дольше, чем должны были, и я понимаю, что мы совершили ошибку. Секунда дезориентации — я наполняю пространство своим криком, машу руками и ногами, словно пытаюсь взлететь.

Вместо камней я падаю на воду, и она поглощает меня.

Мой высокий крик резко обрывается вместе с рокотом гор, который я даже не замечала, пока он не стих.

Я ничего не вижу.

Я ничего не слышу.

Я не могу дышать.

Рейз все еще держит меня за руку. Почему он не всплывает?

Вокруг меня кружат пузырьки, откуда-то доносится его искаженный голос. Я дергаюсь вверх, но он не движется к поверхности и не отпускает меня.

Что-то хватает меня за лодыжку. Я пытаюсь освободиться, но оно не живое. Течение воды свивается вокруг меня.

Но я же чародейка. Я могу менять и форму воды.

Я пытаюсь мыслить ясно, воображаю, как вода отпускает нас — или, что лучше, выталкивает на поверхность. Чувствую, что течение поддается, подчиняется моей воле.

Но почему тогда мы продолжаем тонуть?

Чем упорнее я стараюсь, тем быстрее нас затягивает.

Хватка Рейза ослабевает, будто он теряет сознание. Я крепче вцепляюсь в него. Не уверена, что смогу вытащить его из воды, но утонуть ему тоже не позволю.

Я теряю магический контроль над водой, и нас тянет ниже, ниже, ниже.

У меня сводит спину, когда я вдруг слышу знакомый голос.

Ты думала, что утонешь? — тихо спрашивает Госсамер. Я не дам тебе умереть, подменыш. Он не настоящий, я в сознании, но чувствую, как его палец касается моего лица. Не сейчас, когда я застрял здесь. Мы связаны. Со мной ты можешь ничего не бояться.

Ощущение его прикосновения задерживается надолго.

А потом я оказываюсь на поверхности. Подо мной — земля, под руками и лицом — земля, я наполовину лежу в воде, наполовину — на суше. Рядом Рейз, выкашливает воду.

Живой. Мы оба живы.

Чушь какая-то. Я не чувствовала, что течение переменилось, я не чувствовала, что двигаюсь вверх, только вниз, вниз, вниз.

И вот мы снова дышим.

Я встаю на четвереньки, упираясь ладонями в мягкий песок. Песчинки у меня на лице и волосах, забрались под одежду.

Не знаю, где мы, но это не поместье Уайлдлайн.

Я открываю глаза, кашляю водой. В груди все дрожит от натуги. Рейз трогает меня за руку, словно проверяя, на месте ли я.

— Рейз… — хриплю я, сплевывая очередную порцию воды, и ползу, пока не доползаю до него. Вода капает с распущенных волос ему на щеки. — Рейз, смотри.

— Я помню дом… не таким, — захлебывается он. Потом поворачивает голову, смотрит на меня сквозь мокрые ресницы. На его лице быстро, как фейерверки в Ревелнокс, сменяются эмоции: растерянность, облегчение, страх и — торжественным завершением — снова растерянность.

Растерянность перед синим небом над головой и белым песком внизу. Перед зеленой травой, и буйством деревьев, и сияющим серебром воды, из которой мы вынырнули.

Рейз приподнимается на локтях — колени нелепо торчат в разные стороны — и выплевывает мощную струю воды.

Я тоже сажусь, постанывая, но наконец перевожу дух.

Мир гладких острых вершин и неумолимого камня исчез. На его месте красуется идиллический пейзаж: бескрайнее озеро, гладкое и блестящее, как стекло, его поверхность пестрит фиолетовыми кувшинками, вокруг — мягкие песчаные берега, а за ними простираются луга, переходящие в лес.

— Здесь все по-другому, — замечает Рейз спокойным тоном, который граничит с паникой.

Ни скал.

Ни пещер.

И никакого пути назад.

Густой воздух наполнен магией, как весенней пыльцой. Она забивается в горло, я ощущаю ее запах, я слышу ее в шуме ветра. Я знаю правду — еще до того, как на краю поля зрения появляется Госсамер, хмурый, как напыщенный мраморный истукан.

Это не поместье Уайлдлайн. Это даже не мир смертных. Я не понимаю — дело в моей ошибке или во вмешательстве Госсамера, но мы каким-то образом оказались в царстве фейри.

Опять.

— Полагаю, есть как хорошие новости, так и плохие, — безразлично замечает Госсамер.

— Где это мы? — Я поднимаюсь на дрожащих ногах и, медленно поворачиваясь, осматриваюсь. Мы как будто на курорте. Как будто на этих одиноких берегах не хватает только шикарных домов.

— Не знаю, — говорит Рейз, а Госсамер в то же время отвечает:

— Я бы сказал, но ответ тебе вряд ли понравится.

Тем самым подтверждая то, о чем я подозревала — и чего боялась: даже здесь, в царстве магии, только я могу видеть и слышать этого фейри.

Но место, в котором мы очутились, не похоже на зачарованный лес. Тут все резче, темнее, суровее. Солнце более яркое и горячее, тени более контрастные.

Не знаю, как я себе представляла пейзажи Неблагого Двора, но точно не так.

Рейз, похоже, тоже не может поверить своим глазам. Он разглядывает все то ли растерянно, то ли разочарованно. Потом тоже поднимается на ноги и встает рядом со мной.

Может, мы вернемся так же, как и пришли? Мне без труда удается прочесть эту мысль — потому что сама думаю о том же. Разница только в том, что я знаю, где мы, и меня парализует страх.

Рейз делает широкий шаг обратно в озеро, как будто намеревается нырнуть и плыть в глубину — либо пока не окажется в мире смертных, либо пока не лопнут легкие.

— На твоем месте я бы не пускал туда своего питомца, — лениво комментирует Госсамер, прислонившись к высокой серебристой осине.

— Рейз, стой!

Он оборачивается на мой крик, челюсти решительно сжаты.

В ту же самую секунду из-под ряби вокруг его ног раздается звук, похожий на треск ломающегося льда. Десятки бледных, не совсем человеческих рук взмывают над поверхностью озера. Они тянутся к нему, умоляюще зовут к себе. Их ногти черны от водорослей, а вдоль вен тянутся темные росчерки плесени.

Рейз вопит неожиданно высоким голосом и быстро карабкается на берег, спотыкаясь и падая к моим ногам.

— Что… Как… Где…? — задыхаясь, спрашивает он. Руки ныряют обратно, гладь озера становится безмятежной, как бассейн с ртутью. — Это что было вообще??

Я прикусываю губу и протягиваю ему руку.

— Мне… — Ох, как же не хочется произносить это вслух. Но он должен знать. — Мне кажется…

Рейз, уже привычный, ждет, пока я соберусь с мыслями, стаскивая тем временем один ботинок и переворачивая его, чтобы вытекла вода.

— Кажется, я совершила ошибку. — Мне наконец-то удается сообщить это максимально спокойным голосом — ну, по моим меркам. — Это… Мы… Это…

Но продолжать я не в силах. Голос срывается, слова застревают в горле. Наверное, рановато я себя похвалила.

— Царство фейри? — заканчивает за меня Рейз, стряхивая воду с волос. Мокрыми они кажутся темными, почти бронзовыми. Он принимает новость весьма спокойно.

Я киваю, тяжело сглатываю. Дрожа, когда холодные капли скатываются по позвоночнику, убираю мокрые пряди со своего лица.

— Исольда, — говорю я. — И Олани. — Это не вопрос, это несуразное утверждение, но он меня понимает.

— Мы к ним вернемся. — Рейз поднимает руку, но сразу опускает. — А ты не можешь сделать еще один портал?

— Запросто, — вклинивается Госсамер. — Возможно, если ты сделаешь мне достойное предложение, я помогу тебе добраться куда нужно.

То есть это все-таки он испортил заклинание. Разумеется, он. Я никогда не доверяла ему, но, видимо, в нынешнем отчаянном состоянии слишком нечетко обозначила условия.

— Не могу, — говорю я Рейзу, делая вид, что не слышу фейри. — Я же… Я же могу отправить нас невесть куда. Прямо в море или в лагерь Лейры. Слишком опасно.

И дорого мне обойдется.

Если у меня только два варианта — сделка с Госсамером или вечные скитания по Неблагому Двору в поисках портала назад, — то я рискну. Рейз вздыхает:

— Я понял. Мы поищем другой путь.

Лучше бы он не был таким спокойным. Ситуация во всех смыслах складывается против нас. Мы — мыши, которые сидят и гадают, кто же их сожрет — лиса или змея.

— А что дальше? Вдруг мы не выберемся? Лейра будет их мучить или вообще… Да что угодно может случиться, Рейз, а я… мне нужно… я…

— Сили, остановись. — Он смотрит мне в глаза, и я ничего не понимаю. Он должен злиться. Я все испортила, угробила наш последний шанс, сделала наше положение в тысячу раз хуже. Он вообще нормальный?

— Почему ты не паникуешь? — выпаливаю я. Мне холодно, мокро, и я вся трясусь.

— Не знаю. То есть мне страшно, конечно, но… За прошедшие дни бывало и хуже. И я знаю, что ты не сдашься, пока не доберешься домой. Или пока не получишь оплату. — Он улыбается, но мы оба знаем, что в последнем предложении есть только доля шутки. — Я просто хочу сказать, что… ну, мы вместе справимся. А если нет, если будет совсем плохо, тогда опять попробуешь сделать портал.

Я тупо киваю, пораженная его неуместной верой в меня.

— Ладно. Во-первых, нужно понять, где мы. Меня, конечно, учили всякому о царстве фейри, и, по идее, я должен легко определить, какой это из Дворов, но… Кажется, учителя не думали, что однажды я могу оказаться по ту сторону портала. Так что…

Я слушаю его бубнеж и с трудом подавляю желание навсегда заткнуться. Мне надо произнести одно слово. Всего один раз. Один раз — это выполнимо.

Мой слишком тихий голос дрожит от непролитых слез и едва протискивается сквозь горло, но одно нужное слово мне все-таки удается выдавить:

— Неблагой.

Глаза Рейза округляются, но он старается держать лицо.

— Так, — медленно и осторожно говорит он, как будто обращается к дикому зверю. — И что ты хочешь делать дальше?

Я хочу вернуться.

Я хочу домой.

Я хочу извиниться перед Исольдой.

Я хочу есть.

Я хочу сидеть на своей койке и слушать, как металл звякает о металл, пока Исольда сортирует ворованное добро, и чтоб Бирч мурлыкал у очага.

— Я хочу высохнуть.

Мы отходим от воды к самой высокой осине с ярко-зелеными листьями — никогда не видела таких высоких осин. Я сажусь у корней, подтягиваю колени к груди и сижу, заложив руки за голову, слушаю урчание в животе. Капли — одна за другой, одна за другой — стекают по моей коже.

— Ты так никогда не просохнешь.

Я поднимаю взгляд на Рейза, собираюсь спорить, но молчу. Он уже снял и повесил на ветку свою рубаху. Ботинки и носки лежат в нескольких метрах на солнышке, а он остался в одних штанах.

Я смущаюсь и быстро отвожу взгляд. Как на одном человеке может быть столько веснушек? Они усыпают его плечи, сползают по рукам и покрывают широкую грудь. А еще на нем множество шрамов — не меньше десятка, мелких и неровных, больших, с мой палец, и мелких, с камешек гальки. Я всегда понимала, что Рейз — парень сильный, но только сейчас могу разглядеть мускулы — выразительные даже при всей его мягкости.

Он хмурится в мою сторону, сложив руки на груди.

— Я не то чтобы пытаюсь тебя раздеть, Исилия, но, если не дать всем этим слоям нормально просохнуть, они начнут вонять, как те плесневелые утопленники.

Скрежещу зубами. Он прав.

Я молча встаю, аккуратно развязываю узел куртки.

— Не глазей!

Он поднимает руки в примирительном жесте и отворачивается лицом к озеру.

Я раскладываю куртку на траве возле его носков, расправляю складки, потом сама встаю спиной к воде и, всей кожей ощущая взгляд Госсамера, отдираю от себя потрепанные останки бального платья, оставаясь лишь в тонком нижнем белье фейри.

Он же сам фейри, напоминаю я себе. Одежда для них — лишь глупый человеческий конструкт.

От этого, правда, не легче.

Потом я снимаю сапожки и носки. Лучше умереть, чем признаться Рейзу, что ощущение свежего воздуха и солнечного света крайне приятно после кусачей мокрой одежды.

— Ладно, — говорю я, медленно обходя дерево и становясь рядом с Рейзом. Я стесняюсь, и нижнее белье, которое прилагалось к платью фейри, не спасает. У нижней рубашки без рукавов — завязки спереди, а над короткими тонкими штанишками виден живот. Такое ощущение, что все мои шрамы громко требуют к себе внимания. — Не смотри на меня.

Рейз усмехается уголком рта.

— Так нечестно, — заявляет он, рискуя взглянуть на меня краем глаза. — Ты-то имела возможность отлично меня разглядеть.

Я шлепаю его по руке.

— Эй! — Он поворачивается ко мне лицом, с чрезмерной обидой потирая то место, куда я его ударила — не так уж и сильно, между прочим.

— Ты не предупредил, что раздеваешься, — говорю я, чувствуя, как теплеют щеки. Он, кстати, не пялится, ничего такого; вполне сносно. — Ты меня… отвлек. Кстати, откуда у тебя столько шрамов?

— О! — Лицо Рейза озаряется, несмотря на обстоятельства, несмотря ни на что.

Я почему-то тоже улыбаюсь.

Он указывает на маленький шрамик на правом плече:

— Это я в четыре года на бегу врезался в стол. — Потом переходит к шраму под мышкой, размером с пуговицу. — А вот это я пытался приручить бродячего кота. — Дальше идет серебристая царапина поперек ребер. — А это я вывалился из окна таверны. — Он извивается, чтобы достать до еще одного сморщенного шрама. — Это Олани учила меня обращаться с ножом, это я неудачно разделывал рыбу, это я падал с лошади, а это…

— Хватит! — хихикаю я. Не смеяться невозможно. Может, меня просто прорвало от напряжения, но как же приятно хоть на секунду перестать тревожиться и просто похохотать. — Я все поняла!

Рейз удовлетворенно усмехается. Его кривая ухмылка — самонадеянная, искренне довольная — напомнила о нашей первой встрече. — А вот это, — указывает он на маленький неровный ожог в том месте, где плечо переходит в грудь, — оставила мне одна знакомая девушка, заклинательница небесных молний.

Мой смех стихает. Эту метку я бы узнала где угодно. Она чуть меньше и чуть бледнее, чем точно такие же шрамы на моей собственной коже. Это моя отметина.

— Уверена, ты ее заслужил, — мягко говорю я, все еще улыбаясь.

— Спорный вопрос.

В воздухе повисает уютная тишина. Мы стоим и смотрим вдаль, на линию горизонта. Ветерок — вроде бы вызванный не мной — колышет воздух, заставляет меня дрожать, и я подвигаюсь поближе к Рейзу — не вплотную, но почти.

Нервно сплетаю пальцы.

— И что дальше? — наконец спрашивает Рейз, мягко задевая меня, когда поднимает руку, чтобы убрать с лица подсохшие волосы. Не уверена, случайное это прикосновение или нет.

Я напряженно сглатываю, отворачиваюсь от озера и поднимаю голову, чтобы видеть его лицо.

— Надо думать, как мы вернемся обратно.

Рейз вздыхает:

— Я надеялся на более конкретные предложения.

— Лично я рекомендовал бы двигаться на север, если ты категорически не намерена со мной договариваться.

Я передергиваю плечами. Как я могла забыть о Госсамере? Его голос донесся из-за моей спины, а теперь и сам он материализовался позади Рейза.

Я скрежещу зубами и стараюсь не перебегать взглядом с лица моего компаньона на фейри.

— Не знаю, — говорю я, толком не определившись, кому из них отвечаю.

Рейз что-то рассказывает о своих учителях и прогулянных уроках, но пока Госсамер наматывает вокруг нас круги, я не могу внимательно слушать.

— Я бы предложил помощь, подменыш, правда, я бы помог. Но просто… — Фейри протягивает руку, чтоб заправить мокрые волосы мне за ухо, и я отшатываюсь. — Если ты покинешь Неблагой Двор, то и я вместе с тобой. Разве что ты сделаешь мне предложение, от которого я не смогу отказаться.

Прошлой ночью он говорил, что в царстве фейри сможет набрать силу и оставить в покое мой разум, мою магию и мое тело. Как ни странно это признавать, несмотря на глубокое, ноющее чувство ужаса, проникающее в меня из самой земли, непредвиденная смена маршрута может спасти нас обоих.

— Время тянешь, — необдуманно брякаю я.

Рейз озадаченно склоняет голову:

— У тебя все хорошо? Ты дернулась.

— Время тянешь, — повторяю я, в этот раз прямо и, наверное, слишком настойчиво глядя на моего спутника-человека. — Потому что ты не в курсе, куда идти. — Я позволяю себе перевести взгляд на озерную гладь. — Что находится к востоку отсюда?

— А я откуда знаю? — говорит Рейз уже не озадаченно, но раздраженно.

— Королевский суд Неблагого Двора, — с готовностью отвечает Госсамер. — Ты нас забросила к черту на кулички, но если тебе удастся выжить и добраться до цивилизации, ты наверняка сможешь найти портал, чтобы попасть в свой смертный мирок. В идеале — без меня.

Значит, идем на восток. Во всяком случае, пока не найдем решение получше. Пока я не избавлюсь от Госсамера. Меньше всего мне хочется оказаться у фейри при дворе, но вариантов особо и нет.

— Сили? — Рейзу хватает наглости сделать обеспокоенный вид. — Что с тобой происходит?

— Ничего, — говорю я и отворачиваюсь. — Мне просто кажется, что нам надо на восток. Тут все как-то странно. И магия… другая.

Жалкое оправдание, но он, похоже, купился. Во всяком случае, сейчас. Если скажу Рейзу правду, то он, боюсь, перестанет мне доверять. Откажется следовать за мной, и мы оба погибнем в волшебном мире. А если Госсамер будет продолжать в том же духе, у меня не получится долго держать в секрете своего непрошеного гостя.

Однако я упряма.

Так что я упрямо сжимаю кулаки и не обращаю внимания на фейри, пока моя одежда сохнет на солнце.

Потом я упрямо иду вместе с Рейзом километр за километром по узкой избитой тропе, тянущейся через переменчивый ландшафт мира фейри.

И упрямо отмахиваюсь от его заботы.

И еще упрямо раз за разом повторяю себе, что однажды снова увижу сестру. Чего бы это ни стоило.

Поначалу лес кажется бесконечным. Моя свежевысохшая одежда совсем не кажется чистой. Она жесткая, морщит в подмышках и неудобно путается в ногах. Впрочем, недолго: вскоре повисает туман, и вещи становятся сырыми и холодными. Снова.

Вот оно. Вот как я представляла себе Неблагой Двор: призрачный лес из шепотом шелестящих над головой, наполовину погруженных в плотный туман осиноподобных деревьев с бледной корой и серебристыми листьями. Что-то в этом месте не так, но я не могу понять, что. Может, дело в запахах, в магии, сочащейся из деревьев, тумана и почвы, свежей и пряной, как сосновая смола. А может, дело в том, что кожу покалывает, как будто за мной следят.

И тут что-то мигает в поле зрения. Да, за мной точно следят.

Я ахаю и разворачиваюсь с вытянутыми вперед ладонями. Все открывшиеся на стволе дерева глаза — жуткие, почти человеческие — мгновенно закрываются.

— Что? — Рейз тоже оборачивается, одним движением доставая нож. — Что там?

Я останавливаюсь и стараюсь дышать медленнее.

Он не опускает нож.

Я снова всматриваюсь, но не вижу ничего, кроме медленных завихрений тумана. Потом нерешительно отвожу взгляд от дерева, которое на меня смотрело:

— Деревья. Они… следят за нами.

Рейз, слегка расслабившись, выдыхает:

— Ну… — Несмотря на старания, голос его еще слегка дрожит. — Я в целом не могу предъявлять им претензии.

Мы останавливаемся, ждем, когда наступит тишина. Прислушиваемся — вдруг за нами наблюдает кто-то еще.

— Сили, — говорит Рейз, поворачивая нож в руке. — А ты… Ох, я не знаю, как это сказать.

Он что, решил сейчас смущаться? Каждая впустую потерянная секунда может стоить нам жизни. Я не могу сдержать раздражения:

— Да говори ты уже!

Он неловко переступает с ноги на ногу:

— Ты чувствительна к железу?

Я вздрагиваю, отгоняя детские воспоминания о том, как меня дразнили, бегая за мной по берегу реки с кусками железа, пока я не падала без сил.

— У меня от него сыпь, — отвечаю я, нащупывая голос.

— Тогда будь аккуратнее. — Рейз плавно вскидывает нож и протягивает его мне рукоятью вперед.

— Зачем?

Он недоуменно разводит руками:

— Бери. Может пригодиться для самозащиты.

Я отталкиваю нож, что-то глубоко внутри кипит, возмущаясь и смущаясь, что он вообще посмел такое предложить.

— У меня есть магия.

— Мы на территории Неблагого Двора, Исилия. Тебе нужно железо.

— А тебе? — Я скрещиваю руки и упрямо выпячиваю подбородок.

Рейз вздыхает, сует мне в руку этот несчастный нож и что-то ищет на другом боку:

— У меня есть второй. Как насчет «Спасибо, Рейз. Я знаю, что ты хочешь меня защитить, Рейз. Я так рада, что ты идешь со мной через этот кошмарный лес, Рейз»?

Я обхватываю рукоять кинжала. Она прохладная, обтянута гладкой кожей и увесистая, хоть и небольшая. Я пробую, как непривычная тяжесть ложится в руку, смотрю на тусклый блеск железа.

Он какой-то… знакомый.

— Это же тот нож, который ты приставлял к моему горлу, да?

Я не жду ответа; мы оба знаем, что это он. Рейз ошарашенно хлопает глазами, когда я обхожу его и иду впереди, выставив клинок как предупреждение всем волшебным существам, которые могут нам встретиться.

В землях Неблагого Двора ночь не наступает. Она пьяно шатается туда-сюда, цепляясь потемневшими пальцами за синее небо. Отчаянно и голодно.

Вот оно голубое, подернутое белыми пушистыми облачками.

Вот вдруг чернильно-черное, усыпанное бриллиантами звезд.

В первый раз мы замираем в ужасе, задрав головы вверх, к небу, спрятанному за серебристой листвой, а потом это повторяется снова и снова. Здесь не бывает розовых полос заката или прохладных сумерек цвета индиго, как в лесах Благого Двора. Здесь небо мерцает, как внезапно гаснущая свеча. Здесь день и ночь как будто бьются за власть.

Наконец ночь побеждает. Над деревьями расстилается ровный безлунный покров, и нас поглощают синие тени.

Мы все идем, решив пройти как можно больше, прежде чем свалимся без сил. Спать в волшебном лесу нам обоим не хочется.

Если днем здесь просто неуютно, то ночью страх пробирает до костей. С высоты за нами наблюдают светящиеся глаза деревьев. Молча и пристально они следят за нашим перемещением. Туман тускло мерцает, подсвечивая дорогу, но я все равно вызываю шар пламени, чтобы использовать его как фонарь. Скрываться нет смысла. Лес и так знает, что мы здесь. И фейри наверняка в курсе.

Рейз придвигается ко мне так близко, что мы соприкасаемся плечами. Пламя в моей руке отбрасывает на его лицо призрачные тени, подчеркивая круги под глазами. Они не идут к его дружелюбному мальчишескому лицу.

В ветвях раздаются странные звуки — то ли уханье совы, то ли тявканье лисы. Они носятся вокруг нас, и я не могу определить, насколько далеко находится их источник. Звуки похожи на человеческие крики, стоны и смех, беспорядочно рассекающие ночную тишь. К ним примешивается еще что-то совершенно невнятное: низкий гул, вой ветра, скрип петель — не разобрать, что именно.

Я крепче сжимаю кинжал.

Не представляю, сколько мы уже так идем по этому лесу — прижавшись друг к другу, вздрагивая от каждого хруста. Всего час — а может, целый день? Мы здесь меньше суток, да?

Время уже теряет форму.

Но я не могу об этом думать. Я не могу считать каждую ускользающую от меня секунду — именно так и сходят с ума. Я просто должна идти вперед, двигаться в том направлении, которое кажется мне восточным.

Левой.

Правой.

Левой.

Правой.

Не смей считать!

Левой.

Правой.

Новый звук отвлекает меня, выдергивает из раздумий. Этот звук точно издает человек, где-то вдалеке. Это скулеж? Плач? Я смотрю на Рейза, чтобы понять: он тоже его слышит?

Мой спутник в замешательстве.

Мы продолжаем путь.

Голос все ближе, он как будто движется впереди нас. И я понимаю, что слышу не плач.

Это песня.

Чем она ближе, тем отчетливее я разбираю мелодию. И слова, очень знакомые слова, которые я миллион раз слышала прежде на городских улицах. Такое привычное чувство — что-то мягкое и ясное, чистое и теплое. И голос, голос — так поет человек, который знает свой голос и умеет с ним обращаться. Пусть он берет ноты не идеально, но у него такой тембр и страсть, что не вслушиваться невозможно.

— Я знаю этот голос.

Я испуганно смотрю на Рейза. Он отстал на несколько шагов, но не замечает этого. Его взгляд устремлен вдаль, и в нем — боль. Точнее, страдания разбитого сердца.

Его рот слегка приоткрывается, а лицо становится потерянным, как будто он сам не понимает, что слышит — или что чувствует.

Он шагает вперед так, будто его что-то тянет. Через секунду я вспоминаю, что у меня есть голос.

— Рейз?

Кажется, он меня не слышит. Его ноги заплетаются, цепляются за растущую вдоль тропинки траву. Он просто бездумно идет на звук.

Я подхожу к нему вплотную, едва не забыв погасить огонь, прежде чем схватить его за рукав:

— Рейз, остановись!

Призрачное чувство безопасности исчезает вместе с тусклым золотистым светом.

Рейз мотает головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение, моргает, смотрит на мою руку, накрепко вцепившуюся в ткань его рукава, на шрамы на этой руке, потом мне в глаза. Морщится, словно пытается сосредоточиться, вспомнить, кто я. Пение не прекращается. Голос — как солнечный свет, совершенно неуместный в этом лесу. Он вездесущ.

Я снова дергаю Рейза за рукав:

— Не уходи с тропы. Давай, идем со мной.

Он отвечает тусклым и бесцветным голосом, устремляя взгляд в чащу:

— Я же помню… голос отца. Он пел мне. Вот так.

Я-то думала, что голос кажется знакомым, потому что это проделки фейри. Но нет: он просто очень похож на голос Рейза. Трюк не так прост, как кажется, он темный, обернутый слоем правды, но это трюк. Его родителей здесь нет. Рейз вырывает рукав из моих пальцев:

— Я должен…

— Тебе нечего там делать! — Отчаяние наполняет меня. Я тащу его за руку, продираюсь через кусты. — Рейз, Рейз, услышь меня!

Если он и слышит, то не подает виду. Он тянет на себя, пользуясь тем, что крупнее и сильнее, увлекая меня в заросли.

Мои сапоги елозят по мягкой скользкой почве, когда я пытаюсь упереться каблуками. Я сую нож за голенище и тянусь к лицу Рейза свободной рукой:

— Сюда смотри!

Прижимаю ладонь к его веснушчатой щеке и заставляю посмотреть на меня. Щека колет мне руку рыжей щетиной.

— Слушай меня! — требую я, видя тот же пустой взгляд и умоляя судьбу вернуть ему самообладание. — Я не знаю, кто тебе там представляется, но это не по-настоящему! Пожалуйста, вернись со мной на тропу. Я тебя умоляю.

Когда я разворачиваю Рейза к себе, что-то на секунду вспыхивает в глазах, на которые падают рыжие пряди.

— Я…

Пение прекращается. Я задерживаю дыхание, рукав Рейза выскальзывает из моих пальцев.

Певец снова заводит ту же песню. Голос звучит вроде бы в стороне, но недалеко.

И Рейз снова выключается.

Его голубые глаза стекленеют, шея напрягается, он бросается в сторону, судорожно, как зверь в капкане, пытаясь добраться до источника звука.

Но я его так просто не отпущу.

— Рейз! — Хватаю его за руку, тащу в противоположном направлении. — Да стой ты!

Бесполезно. Он стряхивает меня, грубо выдергивая руку — я и забыла, что он на такое способен. Я снова пытаюсь в него вцепиться, но он попадает мне локтем по ребрам — так сильно, что у меня сбивается дыхание и я теряю равновесие.

Я отшатываюсь, цепляюсь ногой за ногу и валюсь на мягкий дерн. Отчаянно тянусь к Рейзу, и он вдруг останавливается. На миг мне кажется, что он пересилил чары.

Затем я замечаю, в какой неестественной позе он замер — как брошенная игрушка.

Пальцы впиваются в грязь, я, пошатываясь, встаю на ноги. Ковыляю в его сторону…

— Можешь прекратить представление.

Этот тембр пригвождает меня к месту. Он знаком мне гораздо лучше, чем голос Госсамера. Узнавание ощущается как воткнувшаяся в грудь стрела, и я забываю, как дышать. Я медленно поворачиваюсь лицом к говорящей и на мгновение забываю и о Рейзе, и о тропе, и о пении вдалеке. Забываю обо всем, кроме нее.

Она стоит в пятне золотистого света и держит в руках сияющий фонарь, разгоняющий тьму. Он освещает лицо — такое же родное, как лицо Исольды или мое собственное. Более того, оно поразительно похоже на наше, только кожа чуть светлее и брови тоньше и сильнее изогнуты. Ее каре-зеленые глаза встречаются с моими и вспыхивают золотом в свете фонаря.

Пение стихает, меня обнимает тишина — удушливая, холодная, темная. Я слышу только стук крови в ушах.

Сердце подкатывает к горлу, руки сжимаются в кулаки. Не могу поверить в то, что́ вижу перед собой, но трепетное слово само срывается с губ:

— Мами?

Рука сама взлетает к горлу, хватая пустоту на том месте, где раньше висел флакон. Не понимаю. Чем упорнее я стараюсь осознать, что именно здесь не так, тем сильнее у меня кружится голова. Откуда в царстве Неблагих взялась моя мама?

Вдруг ее лицо искажается. Она упирается рукой в бедро и рассматривает меня со смесью торжества и отвращения:

— Госсамер. Надо же, тебе хватило наглости сунуть сюда свой нос. Или… вот этот нос, чей бы он ни был.

Моя голова мгновенно проясняется. У стоящей передо мной фейри лицо моей матери, голос моей матери, ее нежные морщинки, от нее даже пахнет теми же травами. Мне страшно хочется броситься в объятия ее тонких рук, почувствовать, как шершавые ладони гладят меня по спине.

Но это не моя мама.

Гнев, печаль, обида и некоторое разочарование чуть не сбивают меня с ног. Меньше всего мне хотелось бы, чтобы моя мама оказалась здесь, но на один нелепый миг, один удар сердца во мне блеснула совершенно детская надежда, что она пришла и теперь все будет хорошо. Она склоняет голову, и ее глаза вспыхивают пунцовым маковым цветом, как в ночь Ревелнокса. Красные глаза, жестокая улыбка знатока: это та самая фейри, которая подмигнула мне в толпе, которая превратила охранника в осла.

Как давно она идет по нашему следу? Я пытаюсь сосредоточиться, но ясно мыслить не могу. Я словно пьяна. Точнее, околдована. В лесу Благого Двора я не знала, что на мне лежат чары, но едва поняла это, как они разрушились.

Почему так не происходит сейчас?

Я не могу оторвать глаз от фейри. Конечно, я очень давно не видела маму, но… но у меня просто не поворачивается голова. И глаза не двигаются.

Рука дергается и опускается против моей воли.

Я не Госсамер, пытаюсь сказать я, но слова не выговариваются. Я знаю, как бывает, когда ничего не можешь сказать, но сейчас… все иначе.

К горлу подступает паника. Я чувствую, как губы кривятся в бесконтрольной ухмылке.

— Бриар, — слышу я собственный голос. — Какой сюрприз.

Это не мои слова, не мои мысли, но я их ощущаю.

О небо. О нет.

Госсамер.

Попытка сформулировать каждую мысль похожа на липкий и вязкий ночной кошмар.

Что-то пошло не так. Что-то позволяет Госсамеру пользоваться моим голосом, моим лицом, моими руками.

Я хочу вдохнуть, но тело не слушается. Грудь болезненно сжимается.

Интересно, хоть она-то еще моя?

Глаза фейри — Бриар — снова вспыхивают алым, когда она опускает фонарь. Он растворяется в тумане вместе с желтым свечением. Хотя фейри выглядит как моя мама, выражение ее лица совершенно чужое.

— Тебя изгнали, — говорит она. — И, как я слышала, заточили в мире смертных. Я думала, даже у тебя не хватит смелости сюда вернуться после всего, что ты натворил. Как минимум, не в смертном теле. — Ее глаза сужаются. — Что ты затеял?

Я хочу развернуться и убежать, но не могу даже взгляда отвести.

— Уверяю, это временно, — слышу я свой голос. Госсамер презрительно вскидывает мой — свой — наш подбородок. — И полагаю, мне следует тебя поблагодарить. — У него специфическая манера так выделять слова, что создается впечатление, будто каждое несет в себе дополнительные смыслы, которые собеседник просто не в состоянии уяснить. С моим высоким голосом это звучит несуразно.

На лице, которое фейри одолжила у моей матери, вспыхивает выражение довольства, но в глазах по-прежнему сохраняется что-то не вполне человеческое, не мамино:

— О, так ты в ловушке. Надо же, как все просто.

Вдали слышится вой. Рейз стонет, напоминая, что он еще здесь, пусть даже я не могу обернуться и посмотреть на него. Интересно, он уже очнулся или все еще пребывает в прострации, слушая музыку в собственной голове?

Мои губы растягиваются в напряженной улыбке, и всплеск гнева разжигает в груди липкое отчаяние.

— Был в ловушке, пока ты не оказала мне любезность, завладев разумом подменыша. А теперь… — он поднимает нашу руку и разглядывает ногти, изящно сгибая пальцы. — …теперь у меня не будет проблем.

Улыбка перерастает в оскал, обнажая мои обычные человеческие зубы.

— Могущественный Госсамер. — Бриар с нечеловеческой грацией движется вперед, останавливается, трогает тонким загрубевшим пальцем наш подбородок. — Столько краденой силы, и все равно ты в итоге оказываешься в заточении у смертных, унижаясь до этого. И не можешь подчинить себе даже разум — одного — несчастного — подменыша. — С каждым словом она касается подбородка, скулы, щеки, носа. Игриво и нежно. — Любопытно, как так вышло?

Я отдергиваюсь от ее руки. Во всяком случае, пытаюсь. Тело не двигается. От леденящего страха и отвращения я теряю концентрацию и остатки контроля над собственным сознанием.

Надо держаться. Надо бороться.

Теперь, когда в ловушке оказалась уже я, когда чары заточили меня в собственном разуме, я еще сильнее ощущаю связь с Госсамером. Интересно, чувствовал ли он то же самое. Если я потеряюсь в своих эмоциях, в страхе, то вообще исчезну.

Но страшно здесь не только мне.

Госсамер смотрит фейри в глаза — глаза моей мамы. Смотрит тяжело, не моргая, так долго, что меня начинает мутить.

Наши губы изгибаются, снова открывая зубы. Я пытаюсь сдержать слова, но безрезультатно:

— Мне хватит сил признать свои ошибки, Бриар. Но ты за меня не волнуйся. Я никогда их не повторяю.

Однако под напускным спокойствием у меня живот сводит от усилий, которые прилагает Госсамер, чтобы удержать надо мной контроль.

— Нет, конечно, — отвечает Бриар, не понимая, какая борьба идет буквально в паре сантиметров от нее. Она отодвигается, давая мне дышать. — Сомневаюсь, что ты успеешь получить второй шанс. На тебя охотится весь Двор, Госсамер. С момента твоего прибытия мы учуяли твою магию и вонь смертных, которых ты с собой привел. Думаю, того, кто тебя сюда доставил, стоит как следует наградить. А после — тебя разорвут на части. Но в этот раз твоя армия предателей тебя не спасет.

Кажется, это сильно задевает Госсамера. Внезапное осознание того, насколько он сейчас беззащитен, ныряет ему в душу тяжелым камнем, волной поднимая горе и ярость. Этого хватает, чтобы я смогла вдохнуть — резко, рвано и полностью самостоятельно.

Ледяные когти впиваются в мой разум и снова тянут меня в глубину. Я сопротивляюсь, но пока чары Бриар на стороне Госсамера.

А так я его не одолею.

Лицо Бриар расплывается в ухмылке, а холодный взгляд шарит по нам, словно мы — головоломка, которую она намерена разобрать:

— Что, сопротивляется? Какой славный экземпляр.

Боль пронзает нашу грудь. Госсамер пытается вернуть самообладание и поддержать разговор, одновременно борясь с яростными внутренними тычками и воплями, которыми я пытаюсь изгнать его из моего разума и тела.

— Твоя работа? — мягко спрашивает он. Мне удается издать стон, и Госсамер вздергивает нашу руку к груди, будто физически пытается удержаться на месте.

Бриар вежливо улыбается, наблюдая за нами так, как можно было бы наблюдать за подергиваниями тонущей мухи.

— Не мой стиль, — отвечает она. — А вот та, вторая…

— Та? — ахаю я, возвращая контроль над собственным ртом, хотя Госсамер пытается сдавить наше горло нашей же рукой. — Вторая?..

Туман свивается вокруг Бриар. Она мерцает, контуры текут, как краска, попавшая в воду. В тени ее новое лицо видно плохо, но я в любом случае его узнаю́.

Это мое лицо. Только волосы короче. И одежда черная.

Бриар расплывается в улыбке моей сестры:

— Да, лучшая из моих работ. За ней было так интересно наблюдать все эти годы, хотя она до сих пор не знает, кем является. Такая тонкая работа. Такая… человечная.

Я задыхаюсь, убираю руку с горла. Вдох, два шага назад — прежде чем Госсамер снова начнет управлять ногами. Я по-прежнему не до конца понимаю, о чем говорит Бриар, но не могу одновременно вдумываться в ее слова и сражаться с Госсамером.

— Ну, — огрызается Госсамер, — у меня толком не было выбора. А эта… — он стонет, изгибается моим телом, чтобы удержать меня. — …Эта меня освободила.

При чем здесь моя сестра? Я отдаю Госсамеру и тело, и руки. Я должна вернуть себе способность говорить; сейчас это важнее, чем дышать. Но он не отпускает. Его устраивает только полное и безраздельное владение мной.

Тьма мерцает, и я не понимаю, магия ли это, или тени серебристой листвы, или я просто теряю сознание. Деревья мигают нам, и что-то направляется к нам через лес — продираясь сквозь ветки, завывая и пронзительно вопя.

Я понимаю: они идут. Они — кто угодно — петляют вокруг нас, ожидая, когда Бриар покончит со своей добычей. Я вижу их мельком: клыки, горящие глаза, насекомообразные лапы, сверкающие когти. Рейз, должно быть, тоже их видит. Откуда-то из-за спины слышно его кряхтение, но он не может пошевелиться.

Лучше им его не трогать. Не знаю, что я с ними сделаю, если они посмеют, но…

Темнота колышет контуры Бриар, окутывая ее пеленой ночи, проскальзывая под проворными пальцами. Она смотрит на нас глазами Исольды, бесстрастно и несколько самодовольно, даже когда мы падаем. Наши тощие коленки вязнут в грязи, мы с Госсамером боремся за контроль, не обращая внимания на впивающиеся в нежную кожу камешки и сучки.

И я не понимаю, кто побеждает.

Мы скребем пальцами мягкую гниющую листву, спина выгибается, скручивается, я не знаю, кто что делает.

Но я… я должна…

Наконец я обретаю голос:

— Но Исольда — человек. Я…

Я кашляю, реплика обрывается придушенным криком.

Воздух наполняется жутким звуком. Сперва я думаю, что это орут существа с деревьев, но потом понимаю, что вопль раздирает наше горло.

Я в отчаянии.

И Госсамер тоже.

Потом мы умолкаем, а крик затихает до скулежа, и Бриар опускается на колени, запуская пальцы в наши волосы. Я хочу сопротивляться, но Госсамер не дает. Слезы затуманивают глаза.

— Разумеется, крошка-подменыш. — Зубы Бриар сверкают в головокружительно знакомой улыбке, она резко дергает нашу голову назад. — Такой же человек, как и ты.

Это полная чушь. Я знаю, кто я. И знаю, что Исольда…

Непостижимая.

Нечеловечески быстрая и грациозная.

Почти волшебная.

Осознание жалит. Воздух выходит из наших легких, и я не могу наполнить их вновь.

Исольда.

Моя двойняшка.

Моя человеческая половина.

Выходит, не такая уж и человеческая? Но и не такая, как я, — с магией и сверкающими в темноте глазами. Так кто же она?

Я теряю хватку. С каждым новым витком паники Госсамер получает все больше власти. Наше трясущееся тело кое-как успокаивается, и мы смотрим на Бриар с собственным непокорным блеском в глазах.

— Что тебе нужно?

— Тсс, — мягко говорит она, проводя пальцем по обнаженной коже нашего горла. — Я еще не закончила.

Я могу держать все в своих руках. Надо просто отодвинуть в сторону эмоции и все остальные ощущения, накрывающие меня хаосом. Главное — дать отпор Госсамеру. Я представляю, как скатываю свои переживания в шар и убираю подальше.

— Эта, — говорит Бриар, берясь за нашу безвольно повисшую кисть и поднимая ее, — человеческое тело с искрой духа фейри. Вторая — волшебное тело, в котором живет человеческая душа. Они обе — люди. И обе — фейри. Обе — и дети своей матери, и нет. Понимаешь, я видела, как твоя мать играла в нашу игру. Это я создала то тело, в котором человеческая душа твоей сестры вернулась в Царство Смертных. Или это была твоя душа? Ну, хотя вряд ли: она же никогда не касалась этого тела, правда?

Она беседует сама с собой, как бы не понимая, что своими пояснениями сейчас разрушила все, что было для меня истиной. Мы с Исольдой действительно две половины одного целого; как минимум, были ими. Семнадцать лет разной реальности, разного опыта — и вот мы уже два совершенно разных человека. Останься мы одним, мы не смогли бы стать собой.

Я слишком долго пробыла в мире Неблагих, или в этом рассуждении действительно есть смысл?

Бриар наклоняет голову, продолжая нас разглядывать:

— Я никогда не видела ничего подобного тому, что сделала ваша мать. Однако вот ты здесь, в нашем царстве. Ни одна из вас не могла бы стать такой, как она надеялась, потому что вы обе — настоящие. А настоящие существа, — признается она, отпуская мою руку, и та безвольно падает, — гораздо труднее поддаются контролю, чем воображаемые.

Я беспомощно таращусь в лицо сестры, заливаясь слезами. Значит, это правда: наша мама действительно добралась до мира фейри, ведомая любовью к нам.

Или любовью к тому образу, который она нарисовала в своей голове. И которому мы никогда не соответствовали.

Горе заполняет меня, смывая остатки самоконтроля. Это горе не скатать в шар, не впихнуть в коробку. Оно огромное, бесформенное и неуправляемое.

Госсамер снова зарывается нашими руками в землю и ухмыляется, даже когда лоб покрывается потом.

И не двигается с места.

— Чего… — повторяет он сквозь стиснутые зубы, хотя сейчас, когда меня саму отбросило на задворки сознания, ему легче. — …ты хочешь от меня?

Бриар уютно щурится, мягко покачиваясь на носках, как делает Исольда, когда взволнована:

— Надо было тебе оставаться в твоем любимом Царстве Смертных, Госсамер. Я же сказала: ты предстанешь перед судом. А потом я брошу твою ручную крошку-подменыша собакам. — Возня и нетерпеливое рычание в деревьях становятся громче. — А меня наградят.

Наши клыки так глубоко впиваются в прикушенную губу, что выступает кровь.

— С чего бы мне на это соглашаться?

— По той же причине, по которой ты не сопротивляешься мне сейчас, — говорит Бриар. — Я могу развеять свои чары из сознания этой смертной, и тебе конец. Придется тебе зубами выгрызать право на контроль над подменышем и возможность хоть как-то пользоваться магией. — Она наклоняется ближе и снова хватает нас за волосы. — А тебе этого не хочется, правда?

В горле булькает разочарование Госсамера. Эта фейри права. Он не будет с ней бороться — пока контролирует и мое тело, и магию.

Но я тоже не могу торчать взаперти, ожидая, когда Госсамер наберется сил и полностью подчинит меня себе. Он говорил про суд Неблагого Двора и портал, но вряд ли его стоит понимать буквально. Может, он думал пробраться туда тайком, а может, не понимал, что за срок его заточения отношение к ему переменилось. Не важно. Важно то, что я не могу отдать им Рейза. И мне в любом случае нужно освободиться.

— Я так и думала. — Бриар торжествующе похлопывает нас по щеке. С таким лицом Исольда обыгрывала меня в карты, сбивала с ног более сильного забияку, показывала новую блестящую добытую безделушку.

Возможно, я больше никогда не увижу этого выражения ее лица — настоящего лица. И никогда не смогу рассказать ей правду о ней самой.

В груди ноет от тоски, которая сменяется вспышкой ярости.

Ты обещал, что я не умру, вспоминаю я тот шепот под водой. Нас обоих убьют. Я привыкла к обману фейри, но этим словам — поверила. Я всегда понимала, что Госсамер обидит меня, но знала, что он не даст мне погибнуть.

В нем мелькает раскаяние. Рука дергается — моя рука.

Она тебя убьет, напираю я. Я могу тебя спасти. Я могу заключить с тобой сделку. Дай мне спасти нас.

Щелкают зубы, шуршат ветки. Чудовищам не терпится. Их время пришло.

Хватка на моих членах ослабевает, Госсамер уступает. Он не может нарушить данное слово, и, несмотря на свою гордость, знает, что я права. В нашем сердце снова загорается его жажда торга, его потребность в моей магии.

Я не обращаю на него внимания и тянусь к кинжалу за голенищем. Бриар не позволила нам встать с земли, так что юбки скрывают движение руки. Сперва я касаюсь лезвия, и боль от прикосновения к холодному железу пронзает нас. Но Госсамер не огрызается. Не сейчас.

Темные глаза Исольды на лице Бриар наполняются смятением, когда мы стонем и дрожим, а потом до крови прикусываем язык. Я не свожу с нее взгляда, даже когда слезы начинают заливать глаза.

Мы так крепко сжимаем кожаную рукоять, что рука трясется.

Ее глаза сужаются, как у Исольды, когда я утаиваю от нее часть правды. Темные растрепанные волосы колышутся у лица.

— Что ты задумал, Госсамер?

Глаза Исольды, лицо Исольды, звонкий голос Исольды, ее изящные кисти и сильные руки.

Это не Исольда.

Но она так на нее похожа.

Боль снова вспыхивает в моей груди, и я позволяю себе прочувствовать ее. Меня снова захлестывает гнев: что бы я ни сделала, я все равно ее потеряю.

Не Исольду.

Не мою сестру.

Мы медленно двигаем рукой.

Это не моя сестра.

Она не настоящая.

Я поднимаю руку, не давая себе опомниться…

И бью свою сестру прямо в сердце.

Не сестру.

Кинжал движется с непривычной мне скоростью, стремительный и злобный, как молния. Он втыкается с душераздирающим всхлипом, разрывая тонкую кожу между ребрами, безжалостно рассекая мышцы.

Мы в унисон кричим от боли.

Глаза Бриар расширяются с почти человеческим удивлением.

Она отпускает меня, поднимает обе руки к ране, к пахнущей магией крови, свободно вытекающей из созданного ею тела Исольды.

Но уже поздно.

Нож сделан из чистого, холодного железа, и ни одна фейри этого не переживет.

— Я не Госсамер, — шиплю я, и кровь фейри капает на мои руки.

Глаза фейри стекленеют, пальцы отпускают рукоять. Обмякнув, Бриар падает на черную землю.

Все замирает — даже волшебные твари, даже ветер. На одну страшную секунду мне кажется, что я смотрю на мертвую сестру: вот посеревшая кожа Исольды, темные и пустые оленьи глаза, черные волосы ореолом разметались вокруг осунувшегося лица. Вот руки Исольды и залитая кровью грудь, из которой все еще торчит мой кинжал.

Потом личина вздрагивает, и магия Бриар умирает вместе с ней.

Остаточный туман испаряется из моей головы. Я вижу бледную кожу мертвой фейри, рубиновые губы, ногти с алыми кончиками, слепо распахнутые багровые глаза. Жуткое и красивое сочетание.

Мои мысли снова принадлежат мне, но присутствие Госсамера ощущается остро, как никогда. Еще одна слеза катится по моей щеке, я свирепо ее вытираю. А потом вспоминаю, что на моих руках — кровь и я только что размазала ее по лицу.

Что-то рычит.

Я обхватываю пальцами рукоять кинжала и тащу. Лезвие с некоторым усилием выскальзывает из раны в сопровождении порции крови, горьковато пахнущей магией и сосновой смолой.

Аромат крови взрывает недоуменную тишину. Я отползаю от тела, и тут же с деревьев к нему слетается рой бесят-импов со стрекозиными крыльями; их кожа и волосы блестят, будто разлитое по воде масло. Что-то крупное и темное — не разобрать — пробирается вперед, припадая к крови.

Я слышу, как кричу «не подходи!», но не уверена, что сознательно. Не важно. Я оборачиваюсь к оставшемуся позади Рейзу. Он лежит в грязи без сознания. Человекоподобное существо с козлиными копытцами с любопытством принюхивается к нему, и я бросаюсь вперед, оскалившись и выставив кинжал:

— А ну отвали!

Неведомая тварь отскакивает, я подбегаю к Рейзу. Не отводя глаз от мельтешащих теней, проверяю, дышит ли он. Ко мне подлетает имп: он так близко, что я даже могу разглядеть его острые зубки и сверкающие черные глазки. С рычанием отмахиваюсь от него кинжалом.

Грудь Рейза поднимается и опадает под моей рукой. Он еще жив. Однако с учетом того, что в моей голове сидит фейри, а вокруг кишат Неблагие твари, нам недолго осталось.

— Госсамер! — истерически вопит кто-то вдалеке.

Я медленно встаю над Рейзом. Я уже даже собственного сердцебиения не ощущаю. Не могу ни думать, ни чувствовать. Мое сознание еще переплетено с сознанием Госсамера, так что освободиться не выходит.

— Ты не сказал мне, что тебе и тут не рады.

И тут Госсамер встает рядом, прикрывая мою спину — будто это не он только что пытался меня убить.

— Я не знал. За время моего отсутствия многое изменилось.

Белая кожа фейри слегка мерцает в темноте, но мне кажется, что никто из волшебных тварей его не видит. Они все кружат вокруг тела Бриар, наполняя воздух тошнотворными звуками рвущейся плоти и ломающихся костей.

Желудок сводит. Существо, похожее на волка, бросается на меня, и я вслепую тычу в него ножом. Удар неглубокий, таким не убить, но ожог от железа посылает тварь обратно в лес с поджатым хвостом. Она по-человечески воет от боли.

Мало времени. Мало времени.

Если Рейз проснется, мы сможем убежать, но далеко ли? Фейри и прочие волшебные создания знают, что мы здесь и — самое страшное — что нас ищут.

Меня, по крайней мере.

— К слову, о сделке, — говорит Госсамер.

У меня голова идет кругом — я машу ножом, отбивая атаку за атакой. Я могу предложить ему еще одну сделку. Та извращенная часть меня, которая связана с фейри, готова торговаться.

Нет, говорю я себе. На лице проступают капли пота. Я хочу выжить. Я хочу рассказать Исольде правду.

Госсамер хватает меня за плечи и резко разворачивает, вонзая нож в гигантского белого ворона, пикирующего на меня со спины. Птица падает, растопырив когти и раскинув крылья.

— Не лги себе. — Госсамер стоит прямо передо мной, всматривается в кровавые полосы на моей щеке. — В стремлении к власти нет ничего постыдного.

Рейз стонет, я переключаю внимание на него. Он просыпается? Такое впечатление, что ему больно, но травм я не вижу.

Стоило мне отвлечься, как что-то впивается мне в ногу. Я стряхиваю его, но успеваю почувствовать, как сапог наполняется кровью. По идее, это больно, но я в таком состоянии, что боли не чувствую. Должен быть какой-то выход.

Это ведь не конец.

За деревьями мелькают бледные тени, снова выкрикивая имя Госсамера. Они приближаются.

Существо с головой оленя и человеческим телом отворачивается от трупа Бриар. С его носа капает кровь. Оно нюхает воздух, и его глаза встречаются с моими.

Я толкаю Рейза ногой:

— Просыпайся!

Он и ухом не ведет.

— Рейз, пожалуйста!

Слезы в моем голосе привлекают внимание нескольких существ, и мне приходится остановиться и сделать глубокий вдох. Вокруг меня, уворачиваясь от ножа, носится имп: хватает за плечи, дергает за волосы.

Еще какая-то паукообразная мелочь ползет по ноге Рейза, потом по спине.

— Ядовитый, — лениво сообщает Госсамер, внимательно следя, не показались ли за деревьями стражники Неблагих. — Лучше не… О-о-о, опоздала.

Я смахиваю паука, но вижу кровь в том месте, где он цапнул Рейза. Глаза моего спутника распахиваются, и он пытается сесть, хватая ртом воздух.

Из-за деревьев к нам мчится фейри верхом на лошади. Оленеголовый встает и, пошатываясь, идет в нашу сторону.

Рейза начинает трясти.

— Мне нужен портал! — говорю я. Руки дрожат от страха, но голос тверд. — Условия те же, что и в прошлый раз.

— Госсамер! — снова кричит кто-то.

Госсамер вздрагивает, и я понимаю, что ему это нужно не меньше, чем мне. Это безопасно — насколько вообще можно говорить о безопасности.

— Я не могу.

Мимо нас проносится стрела.

— Можешь! Делаешь портал, а я даю тебе магию, пока длится заклинание! Ничего нового!

Госсамер кладет руку мне на шею, слегка задевая ногтями кожу.

— Я не могу, — повторяет он. — Я не могу совершать неравноценный обмен, а тебе портал сейчас нужнее, чем раньше. Значит, цена будет выше. Предложи мне что-то другое.

Имп кусает меня за руку, я отрываю его от себя и отшвыриваю. Рейз задыхается. По моему разорванному рукаву течет кровь, привлекая чудовищ, которые копошатся у трупа Бриар.

— Быстрей! — орет Госсамер. Его голос мгновенно становится резким, и я не могу понять — из-за эмоций, из-за грозящей нам опасности или из-за жадности. Наше время на исходе.

— Что угодно! — не сдержавшись, отвечаю я.

Я ожидаю от Госсамера победного вопля, насмешек, хоть чего-то. Но он исчезает, лишь обмахнув ледяным ветром мою шею.

Но это не совсем исчезновение. Я чувствую его головой, руками. Они двигаются как тогда, в другом волшебном лесу, взметаясь в странных, но знакомых жестах.

Я пообещала ему что угодно. С тем же успехом можно было обещать вообще все. Я уже ускользаю. Я никогда не смогу помириться с Исольдой и снова заставить ее смеяться.

Может, хотя бы Рейз выживет.

Госсамер как будто даже разочарован тем, как быстро я сдалась, и его хватка немного ослабевает.

И вдруг я понимаю, что не готова сдаться. Я не готова отдавать ему ни разум, ни магию, я не готова прекращать борьбу. И в этот конкретный момент мы с ним — на равных.

Я внимательно отслеживаю тот миг, когда его магия сплетается с моей и с магией леса. Я замечаю, как его сила течет сквозь мои руки и свивает в воздухе портал.

Я отпускаю рукоять железного ножа и перехватываю его за лезвие.

Боль взлетает вверх по руке, когда холодное лезвие впивается в ладонь.

Железо ранит глубоко, и Госсамер начинает терять хватку. Я чувствую его гнев и возмущение предательством, и это только помогает металлу изгонять его. Я крепче сжимаю лезвие, и с каждой секундой боль нарастает, а вместе с ней и облегчение. Но его магию уже не остановить. Я позволяю ей течь сквозь меня, выпускаю из кончиков пальцев и в конце концов начинаю управлять ею сама.

И, хоть это недоступно смертным, вдруг понимаю, как именно создается портал.

Я еще никогда не ощущала такой силы.

Портал начинает мерцать прямо под моими ногами, на палой листве.

Госсамер сопротивляется, запрокидывает мою голову, выгибает плечи, но он уже проиграл. Я крепче сжимаю клинок. По ладони течет кровь и падает, горячая и темная, на землю.

Фейри щелкают зубами.

Рейз кое-как очнулся, готов отбиваться, он уже пытается смахнуть с себя целый рой импов, потея и дрожа. Они цепляются за его одежду, впиваются зубами в неприкрытые участки кожи.

Я должна снова увидеть Исольду.

Мои руки двигаются, творя заклинание.

Сили, идиотка, яростно кричит в моей голове уязвленный Госсамер. Его голос затихает. Ты уничтожила нас обоих. Твое смертное тело не потянет столько магии. Ты умрешь. Мы…

Я изо всех сил впитываю магию из источника. Позволяю ей течь в меня, сквозь меня, искриться в воздухе. Это больно; на мгновение мне кажется, что Госсамер прав и я не могу ею управлять.

Я должна снова увидеть Исольду.

Почти получилось, но не до конца. Я чувствую, что магия ускользает, что я не могу как следует сформировать портал. Но я отказываюсь сдаваться.

Одного желания спасти сестру недостаточно. Нужно что-то еще.

Я мысленно тянусь к драконьему яйцу. Его магия еще заключена в скорлупу, она пока дремлет, но в ней может таиться что угодно. Достанется Рейзу — возможно, мы все выживем. Лейре — мы обречены. Но в первую очередь, дракон — живое существо, и я намерена его спасти, чтобы он не испытал все то, через что прошел Рейз.

Его магия — чистый потенциал. Моя — ненаправленный взрыв. Мы нужны друг другу.

Я со вздохом раскидываю руки, дугой разбрызгивая кровь, и напряжение спадает. Теперь я понимаю: портал — это связь между двумя точками. Один конец я привязываю к себе, второй — к Исольде, обматывая также вокруг драконьего яйца для надежности. В этот миг я осознаю только себя, портал и текущую через меня магию.

В голове тишина.

Рейз проваливается в портал вместе с импами. Он как раз успевает окончательно проснуться, заорать, и тут звук обрывается, и он исчезает.

Ко мне тянутся холодные руки, но я горю, я сияю, охваченная магией фейри. Я неприкосновенна.

Все такое яркое, и я падаю, падаю, падаю, крепче сжимая кинжал. Портал разлетается на осколки и взрывается надо мной ослепительным белым пламенем.

А потом свет поглощает меня.

Моргаю, чтобы избавиться от огненных пятен в поле зрения. Я лежу на спине, пространство залито белым и золотым. Вокруг полыхает пламя, однако я не горю. Тревожно кричат какие-то люди, но звук далекий — по сравнению с тем, что находится со мной рядом, в огне, в пульсации чистой волшебной энергии.

С тем, что откликнулось на мой зов и дотащило меня до самого дома.

Яйцо уже треснуло посередине, его поверхность расходится зигзагами, из которых бьет свет, и его обитатель выбирается наружу.

Огонь гаснет, и мы с дракончиком падаем на пол, покрытый мягким толстым ковром. Зрение затуманивается, сознание ускользает. У меня на груди лежит что-то тяжелое.

Золотые глаза с огромными черными зрачками. Блестящая пепельная мордочка тычется мне прямо в нос, и новорожденный обладатель этой мордочки смотрит на меня с абсолютным обожанием.

А потом его забирают. Кто-то выхватывает еще липкий от крови нож из моей руки.

Магия ослепительно вспыхивает под закрытыми веками и поглощает мои разум и тело. Я чувствую, как она настойчиво бьется под кожей. Искрит на кончиках пальцев.

Я не могу пошевелиться.

Я слышу знакомые голоса, но не понимаю, откуда они доносятся. Они затихают, замолкают, и не ясно, как надолго.

На краю сознания корчится Госсамер, едва живой после встречи с железом. Но он безвреден — даже в моем нынешнем жалком состоянии.

Однако я чувствую, как он свирепеет — медленно, как умеют только бессмертные.

Прохладная сладкая вода струйками стекает в мое пересохшее горло.

Пространство за глазами пульсирует, снова и снова пронзая болью.

Нежные руки убирают с лица потные волосы. Наверное, у меня жар.

Все погружается во тьму, потом свет снова возвращается, наполняя голову болью, а потом снова гаснет.

Рейз. Я еще не пришла в себя, но вдруг вспоминаю о нем: как он корчился на палой листве, пока в его крови растекался яд фейри. Ему нужен целитель. Кто-то обязательно должен привести к нему целителя.

— Рейз, — бормочу я. Во всяком случае, пытаюсь. Я плохо чувствую собственное лицо, и получается какой-то вялый рык. — Рейз, — снова с отчаянием повторяю я. Может, он вообще уже мертв. Он должен знать, что я рядом, что я спасу его. — Рейз!

— Я здесь. — Теплые руки — слишком теплые, как и все вокруг — ложатся на мои плечи. — Тсс, все хорошо. Я здесь.

На умирающего вроде не похож. Я разлепляю один глаз, но все вокруг расплывается. Трудно сказать, но вроде бы я лежу на огромной кровати в освещенной свечами комнате. В углу потрескивает камин, разгоняя осенний холод. Рейз сидит рядом, возле моих коленей, продавливая матрас. Его лицо — размытое пятно в медно-красном ореоле, но я почти уверена, что он смотрит на меня с тревогой.

Я вытягиваю руку вперед, но отдергиваю, шипя от боли. Рейз нежно ловит ее, переворачивает вверх ладонью и осматривает рану. Она забинтована, но еще болит, причем сильнее, чем когда я стискивала кинжал.

— Где мы? — спрашиваю я. Голос звучит странно, тихо и надсадно. — Яйцо! Я же видела… дракон… — Я быстро оглядываюсь по сторонам, но никакого дракона нет. Может, привиделось?

Рейз вроде немного отодвигается и не спешит с ответом. Наконец, после достаточно долгого, чтобы считаться неловким, молчания он говорит:

— Мы в безопасности. Я потом расскажу, ладно? Ты мне доверяешь?

По идее, я должна забеспокоиться, но вдруг с удивлением отмечаю, что и правда ему доверяю. Я бы кивнула, но боюсь, что такое движение только растрясет мой больной мозг, поэтому просто моргаю в надежде, что он поймет.

Рейз, похоже, замечает, что все еще держит мою руку, и внезапно роняет ее так, будто она его обожгла:

— Ты как себя чувствуешь?

Интересно, он знает, что на этот вопрос невозможно ответить?

С одной стороны, Госсамер больше не давит на меня, и я как будто впервые за долгое время могу дышать. Я ощущаю стук собственного сердца — ушами, головой, руками, — и электричество магии все еще бурлит в моих сосудах. Чувство неуязвимости пока не прошло.

С другой — слабость такая, что мне даже с постели не встать. Мне так больно, что глаза не открыть, из-за повышенной температуры я страшно потею, а ладонь жжет, будто в ней все еще торчит нож.

— Как будто я пробила в ткани реальности дыру для двоих человек, — говорю я наконец. Мне хотелось, чтобы реплика прозвучала легко, но с моим хриплым голосом затея сомнительная.

Рейз, однако, хихикает.

Случившееся вспоминается урывками, которые забываются, едва появившись. Хватаюсь за проблески мысли, чтобы они не ускользнули, не обращая внимание на ноющее чувство, что упускаю что-то еще.

— Исольда, — говорю я. Создавая портал, я выбирала направление именно на нее. Она должна быть где-то здесь. В груди нарастает тревога. — Где…?

— С ней все нормально, — успокаивает меня Рейз. — Ты привела нас к ним. Хочешь, я схожу за ней?

Я вспоминаю, каких гадостей мы наговорили друг другу. Как я грубо ее оттолкнула. Помню, как вонзила нож в существо с лицом Исольды.

— Нет.

Я слишком устала, чтобы сейчас распутывать свои чувства и разбираться с ее. Слишком измотана, чтобы объясняться с ней. Еще успеется.

Смотрю на Рейза сквозь ресницы. Ему всегда шел свет костра. Даже сейчас, когда он такой бледный, а под глазами залегли круги. Огонь окрашивает его щеки в теплые тона и добавляет меди волосам. Он сводит брови, смотрит в пустоту, будто подыскивая слова. Наконец он на одном дыхании произносит:

— Сили, ради всего святого, прости меня. Я подверг тебя опасности, а сам не принес никакой пользы. Я даже не помню, что случилось, я помню только, как проснулся, как ты меня спасла, и я поверить не могу…

Я хмурюсь, и он умолкает.

— Тебя заколдовали. Опять. И ты ничего не мог с этим сделать. — Я пытаюсь улыбнуться, да так и зависаю. — И мне, кстати, нравится тебя спасать.

Он вроде бы улыбается в ответ. Двигает руками, словно не знает, куда их деть. Через мгновение он откашливается и говорит:

— Тебе… тебе бы стоило отдохнуть.

Он встает, матрас распрямляется, и тут меня настигает мысль — она давно металась где-то внутри, но только сейчас мне хватит смелости ее озвучить.

— Подожди. — Я протягиваю здоровую руку, хватаю его за рукав.

Рейз возвращается, приседает рядом с кроватью. Он теперь достаточно близко, я отчетливо вижу его лицо, и он ждет, когда я заговорю. В камине что-то щелкает, я с трудом глотаю, в горле пересохло, в голове гудит, и меня немного напрягает ощущение, что магия ищет выхода. Я закрываю глаза и пытаюсь взять себя в руки.

— Прости меня.

Он наклоняет голову, волосы падают ему на лицо и касаются моей щеки.

— Что?

Я замолкаю, чтобы оформить мысль в слова. Это же просто тренировка. Мне ведь еще извиняться перед Исольдой, и от одной этой мысли хочется удавиться. Я в сомнении хмурю горящий лоб.

— Это я виновата, что мы попали в беду. Портал был мой. Ты чуть не погиб.

Рейз слегка вздрагивает, как будто нервничает. Потом его лицо смягчается, и он берет меня за руку, глядя прямо в глаза, словно намеревается сообщить что-то такое, что другим способом сообщить просто невозможно.

— Я прощаю тебя. И смею надеяться, что ты тоже меня простишь.

Он говорит это так, что у меня почему-то кружится голова. Если у нас теперь есть фаердрейк, значит, он стал на шаг ближе к тому, чтобы вернуть себе место в семье и разжать железную хватку Лейры. В таком случае его щедрость вполне объяснима. Я облажалась по всем фронтам, и если у нас еще остался шанс на победу, то это не благодаря моим действиям, а вопреки им. Однако он смотрит на меня так, как будто все еще уверен, что я ему помогаю.

Между нами что-то переменилось. Не знаю, когда именно, но я осознала, что мы теперь не просто сотрудничаем, что наш союз не связан рамками обещанного вознаграждения. Нас связывает все, через что мы вместе прошли, и я понимаю, что, даже если он мне ничего не заплатит, я все равно буду за него. От такого у кого угодно нутро сведет — как будто сердце пытается угнездиться на новом месте.

Рейз смеется над моим ошарашенным лицом. Вот не упустит он возможности меня побесить! Не могу понять — это он покраснел или его лицо само по себе такое розовое?

Я хмурюсь, пытаюсь понять, в чем дело.

— За что тебя прощать?

— За то, что… Понимаешь, когда мы только встретились, ты для меня была просто рядовым волшебным существом, вроде дракона. Ну, там, обычный подменыш.

Я морщу нос, вспоминая костры в Гилт Роу. Я тогда решила, что он улыбается, чтобы меня очаровать, а участие проявляет, потому что флиртует.

— Красивый подменыш, — поправляю я невнятно.

Рейз фыркает, но удерживается от комментариев:

— Я ошибся. Теперь я это понимаю. Я недооценил тебя. Думал, в тебе мало человеческого, но, Сили, ты…

У меня внутри все сворачивается, пока он подыскивает слова, и потому я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться на звуке.

— Ты человечнее, чем кто бы то ни было, — удивляет он меня наконец. Когда я осмеливаюсь на него взглянуть, Рейз как-то странно улыбается. — Ты страстная, ты смешная, ты восхитительная и пугающая. Ты все время беспокоилась, что будет с драконом, воспринимая его не просто как оружие. Ты умеешь чувствовать и видеть гораздо больше меня. Ты вообще ни на кого не похожа, и…

На этот раз он не заканчивает предложение. В кои-то веки Рейзу не хватило слов.

Теперь мой желудок выделывает целые акробатические номера. Магия покалывает руки, сердце бешено колотится.

Все, что он сказал, — не обо мне. Дело в самом драконе: он живой, он все чувствует, он не заслуживает таких страданий, как выпали Рейзу. На секунду я думаю, все ли хорошо с драконом, но полагаю, что да. Рейз сказал, что все в порядке. И тем не менее…

Мне никто никогда не говорил ничего подобного.

— Я… — Кажется, любые слова будут неуместны. — О боги, — слабо жалуюсь я. — Тебе обязательно всегда быть таким занудой?

Что ж, красноречие — не мой конек.

Рейз так хохочет, что ушам больно, ну и пускай. Я делаю вид, что отталкиваю его дрожащей рукой, и притворяюсь обиженной. Свет вычерчивает золотые линии его ресниц, когда он запрокидывает голову. Я не могу удержаться и вяло смеюсь вместе с ним.

Потом понимаю, что, пока мы тут оба хохочем, я откровенно на него глазею, и потому быстро отвожу взгляд.

— Нет, не обязательно, — говорит Рейз, все еще усмехаясь. Когда он замечает, что я отвела глаза, он берет меня за здоровую руку и снова заставляет посмотреть на него. Его улыбка теперь представляет собой нечто среднее между намеренно вызывающей и очаровательной. — Но тебя дразнить очень весело, Исилия.

Я понимаю, что сейчас плохо соображаю, что я слаба и смущена, но при этом я сильнее и увереннее, чем когда-либо прежде. И почему-то, не сумев удержаться, я протягиваю руку и беру Рейза за подбородок, а потом поворачиваю его лицо так, чтобы в свете камина разглядеть, как же ужасно он на самом деле выглядит. Мы так много пережили.

— Знаешь, тебе не обязательно дружить со мной, — говорю я, непроизвольно поглаживая его пальцем по щеке. — Все равно ведь придется заплатить.

— Знаю. — Губы Рейза изгибаются в подобии улыбки. Я, кстати, никогда не обращала внимания на его губы, кроме того случая, когда они неуклюже прижимались к моим. А они красивые. Ничего сверхъестественного, просто пропорциональные губы. С виду мягкие.

Никогда ни в чьи губы не всматривалась.

Прежде чем я успеваю задуматься, почему вообще обратила внимание на такой странный объект, Рейз полностью накрывает мою кисть своей. Его ладонь, теплая и знакомая, слегка касается костяшек моих пальцев.

— Я тут вспомнил… — говорит он. — Мы же не погибли. Ты выиграла.

Кажется, что тот дурацкий уговор в лесу Благих был сто лет назад, хотя на самом деле прошло всего несколько дней. Я совсем о нем забыла.

— Как жаль, что мы выжили. — Сердце подскакивает к горлу, когда я вспоминаю наши нелепые условия. — По договору ты должен мне пятьдесят процентов.

— Тридцать пять и обещание. — Он торгуется непринужденно, с очаровательной улыбкой.

Да, вспоминаю я с замиранием в животе. И… оно тоже.

Я приподнимаю брови, призывая его продолжить. Надеюсь, он не заметил, как вспотела моя рука.

Проходит много времени, прежде чем он начинает говорить — мучительно много, — и вот уголки его губ слегка расходятся в стороны.

— Сили, — Рейз произносит мое имя так тихо, что, если бы он хоть на сантиметр отодвинулся от моего лица, я бы его не услышала. — Я обещаю, что тебе больше никогда не придется меня целовать. — Его лицо немного напрягается, словно за этим последует какое-то «но».

Кровь шумит в ушах.

Такое ощущение, что Рейз бросает мне вызов, пытаясь провернуть фокус, когда смотришь на кого-то и точно знаешь, о чем он думает. Но я так не умею.

Я могу только смотреть на наши почти соприкасающиеся носы, пока мы внимательно и неуютно глядим друг другу в глаза. Молча. С прижатыми к его подбородку моей и его руками. Будь на месте Рейза кто-то другой, я бы решила, что он хочет быть ко мне еще ближе. Тепло его дыхания обдает меня, когда он улыбается еще шире.

Но это же Рейз, к нему неприменимы обычные правила человеческого поведения.

Я перевожу взгляд с его небесно-голубых глаз на свою раненую руку, пластом лежащую на одеяле, и все — момент упущен. Я снова возвращаюсь к стуку в голове и магии в крови. Хочется закрыть глаза.

— Тебе действительно нужно отдохнуть, — ласково говорит Рейз, и я чувствую, как проваливаюсь в темноту.

— Да, — соглашаюсь я, едва шевеля губами и внезапно раздражаясь на него по необъяснимой причине. — Уходи.

И перед тем как выйти, перед тем как дать мне снова провалиться в беспокойный бредовый сон, он, как мне кажется, тихонько смеется и мягко гладит меня по лицу.

На этот раз я просыпаюсь одна и в полной темноте. Все свечи догорели, комнату озаряет только слабое красное мерцание углей.

Я резко — так, что меня начинает мутить — сажусь на кровати, разбуженная кошмаром. В миг между слепой паникой и полным пробуждением волна магии захлестывает жаром, светом, ревом в ушах. Из кончиков пальцев вырывается пламя, и я едва успеваю направить его в камин.

Сердце бьется тяжело, медленно, внутри поднимается тошнота, когда я вижу, как желтый огонь с треском пытается ухватиться за уже выгоревшие поленья. Я могу это контролировать.

Еще мгновение я держу в памяти последнюю сцену сна: ощущение, как под ножом скрипят сухожилия, когда я собственной рукой вонзаю его в сердце сестры.

Это не моя сестра.

Я падаю обратно на подушки, приходя в себя, тяжело дыша. Это существо не было моей сестрой, несмотря на полное сходство. Но ее путаные откровения все еще эхом звучат в моей голове.

Все, что люди считали правдой о подменышах, оказалось ошибкой.

Все, что я считала правдой о подменышах, оказалось ошибкой.

Не было ни похитителей-фейри, ни украденных из колыбели младенцев. Был только обычный ребенок с искоркой духа фейри. Исольда — не награда, которую отняли у наших родителей.

Она — подарок. И я тоже.

Я — то дитя, которое родила моя мать. Но это не важно: мы обе — ее дети. Обе — люди. Обе — подменыши.

Надо рассказать Исольде, оцепенело думаю я. Надо рассказать всем.

Но не сейчас. Я даже пошевелиться не могу, хотя больше всего хочу встать. Вдруг под моими пальцами что-то крошится и осыпается, и я понимаю, что успела поджечь одеяло. Хотя я только что справилась со струей огня, магия все еще переполняет меня, отчаянно требуя выхода.

Я жду, что в голове вот-вот зазвучит возмущенный голос Госсамера, но фейри пока так и не появлялся. Не смею даже надеяться, что это навсегда. Я буду ждать его, я буду готова к его появлению.

Но на этот раз сила будет на моей стороне.

Я шевелю здоровой рукой, судорожно сжимая покалывающие пальцы. Интересно, как долго я спала и когда снова приду в себя? В целом, меня все устраивает — прежняя я волновалась бы гораздо сильнее: где я, как я сюда попала, где моя сестра, что происходит; что за странное напряжение между мной и Рейзом; куда делся дракон; как избавиться от Госсамера насовсем. Я привыкла бояться всего — каждого изгиба пути, каждого поворота за угол.

Но я просто больше не могу постоянно жить в страхе. Все образуется. Сейчас я в безопасности; да, я устала, меня лихорадит, но все будет хорошо.

И будет так же хорошо, если я позволю себе еще немного поспать.

На этот раз мне удается какое-то время отдохнуть без сновидений, пока не приходят кошмары.

— Не трогай ее!

Меня будит знакомый раздраженный голос, сопровождаемый хлопаньем дверей и стуком шагов. Даже с закрытыми глазами я вижу, что уже светло — значит, сейчас день. Это сбивает с толку.

Я стону, но глаз не открываю. Я еще не готова видеть Исольду. И вообще мне кажется, что никогда не буду готова.

Она входит, продолжая на кого-то кричать:

— Ей нужен отдых, ясно? Просто дождись…

— Я не сплю.

Я изо всех сил зажмуриваю глаза, медленно потягиваюсь. Подушки под головой влажные. Почему же эта лихорадка никак не проходит?

— Сили!

От неприкрытого восторга в голосе Исольды я открываю глаза. То, что я вижу, заставляет меня в тревоге вскочить и переползти на другой край этой бескрайней кровати.

Исольда покачивается на носках, едва сдерживаясь, чтобы не броситься ко мне в объятия, но тут я вижу лицо стоящего между нами человека и замираю.

Арис делает шаг вперед и останавливается, только когда мои выставленные в защите руки вспыхивают золотым пламенем. Она сжимает губы и внимательно смотрит на меня своими зелеными глазищами.

— Отойди от нее! — рычу я, впервые внимательно оглядывая комнату.

И тут до меня доходит, что стоило еще при первом пробуждении присмотреться повнимательнее и поинтересоваться, где это я. Потому что это и не постоялый двор, и не дом, и не Судьба. Я не представляю, где нахожусь, потому что прошлым вечером Рейз отвечал пространно и неопределенно. Я таких комнат никогда не видела: потолки — хоть воздушного змея запускай, кровать с балдахином размером с остров, арочные окна во всю стену. На полу — роскошный цветастый ковер, по стенам — золотые виноградные лозы, и еще пахнет розами.

Исольда не выглядит испуганной и определенно не собирается нападать на Арис. Она просто закатывает глаза и говорит:

— Видишь? Я предупреждала.

За ними в дверях появляется Олани. Она ни капельки не хромает и выглядит бодрой и здоровой — но это же невозможно! Разве что они нашли другого целителя. У нее озабоченное лицо, а в волосах мерцают золотые бусинки.

Я пытаюсь отползти еще дальше, но ноги запутались в одеяле. Кажется, у меня бред, потому что никакого рационального объяснения происходящему я не нахожу.

— Г-где я? Что происходит?

Я стараюсь, чтобы голос не дрожал, пытаюсь говорить грозно, но инстинкт подсказывает, что лучше просто испепелить Арис на месте, поджечь эту роскошную комнату, и пусть она сгорит дотла. Но я могу только сдерживать огонь, который все ярче и жарче разгорается у меня в руках.

— Рейз не сказал? — спрашивает Олани. — Это в его стиле, да.

— Мне некогда! — рявкает Арис. — Она проснулась. Она нужна. Идем.

Исольда мягко отталкивает Арис и идет ко мне. Она говорит с преувеличенным спокойствием, но я вижу по глазам, что ее переполняют чувства. Они блестят, словно она вот-вот расплачется, а рот растянут в дрожащей улыбке:

— Сили, все в порядке. Мы в поместье Уайлдлайн.

У меня голова идет кругом. Как? Этого не может быть. Огонь гаснет, как свеча, оставляя дымные струйки, когда я кое-как встаю на ноги. Мы не можем находиться в поместье Уайлдлайн. Там живет Лейра Уайлдфол — Лейра Уайлдфол, которая все отняла у нас, которая чуть не убила Исольду. Я видела дракона. Почему мы не убежали? Почему мы здесь? Почему Исольда и Арис не убивают друг друга? Почему Рейз мне ничего не сказал?

Сожги здесь все, говорит не самый тихий голос внутри меня. Можно. Но это было бы слишком просто.

Я отстраняюсь от этой мысли, от вспышки горячей агрессии, проснувшейся во мне. Нужно убраться отсюда. Я не могу дышать.

То, что я приняла за высокие окна, оказывается дверями — стеклянными створками в затейливых железных рамах, ведущими на балкон. Я спотыкаюсь о низкий столик, слышу за спиной звук бьющегося стекла. На пол брызжет вода — это разбилась ваза с цветами, бледно-розовые лепестки полетели вниз.

— Сили, подожди! — зовет Исольда.

Я распахиваю двери, чтобы ветер отсудил мою разгоряченную кожу. На мне ночная сорочка — точно не моя, — и шелковистая ткань прилипает к влажной коже. Я покачиваюсь, крепко хватаюсь за каменные перила балкона и наклоняюсь так низко, что вполне могу свалиться.

Это не лучший исход, поскольку подо мной — несколько этажей и район Гилт Роу. Днем он выглядит иначе. Мне кажется, сейчас раннее утро, потому что на улице никого нет, несмотря на приятную прохладу и всего несколько серых облачков. Домики, выкрашенные в пастельные тона, жмутся друг к другу ровными рядами, бледная мостовая идеально гладкая и чистая. Все какое-то ненастоящее. Как я могла оказаться здесь — после всего случившегося? Неужели все было зря?

Тревожный, полубредовый ветер пробегает между моих пальцев и треплет рукава. Он сдувает волосы с лица, студит кожу и свистит в ушах. И я больше не могу сдерживаться.

Забинтованная рука еще болит при каждом движении, но я все равно ее поднимаю и прижимаю к ноющей пустоте в груди, призывая магию. Через белую ткань проступает кровь. Я не могу сосредоточиться, но магия уже здесь, она свободно течет по жилам, белая раскаленная сила пробивается через пелену боли.

Ветер обвивает меня, задевая по пути бурые листья плюща на балконе, рвется, кружит, обрушивается в пустоту.

— Сили! — Исольда снова зовет меня, но я не оборачиваюсь, не опускаю рук. Слишком много всего — слишком много эмоций, слишком много магии, слишком много смятения. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь! — кричит моя сестра.

Нет. Не знает.

— Прости меня за все, пожалуйста! Я… Пожалуйста! — Не понимаю, о чем она просит. — Я так по тебе скучала! Я думала, что больше тебя не увижу. А потом ты раз — и просто явилась, и я не знаю, что ты сделала, но яйцо ожило, и…

— Прошло всего два дня! — кричу я. Нам обеим приходится орать, чтобы перекричать ветер.

— Два месяца! — Голос Исольды наконец срывается, разбивая мне сердце. Я слышу, что она плачет. — Рейз рассказал, что с вами случилось, но для меня, в мире смертных, прошли недели, Сили! Я думала, ты погибла. Лейра не отпускала нас, потому что боялась вашего возвращения. А когда она поняла, что вы не вернетесь, то предложила нам работу. Но это было не заманчивое предложение, Сили. Мы все еще ее пленники, только без кандалов!

Месяцев? Но этого… не может быть. Я считала часы в Царстве Неблагих. Я вернулась так быстро, как только могла. И все это время Исольда страдала, но не сомневалась во мне. Ей даже в голову не пришло, что я не захочу — или даже не смогу — вернуться к ней. По моей щеке бежит слеза — такая же, как и по ее.

— Я так старалась для тебя. Я хотела тебя спасти. Спасти нас.

— Я знаю. — Исольда делает еще шаг, берет меня за запястье. — Все будет хорошо.

Ветер равнодушно овевает меня, щиплет глаза, вызывая слезы, а небо начинает темнеть от густых туч. Может быть, она права — а может быть, нет никакой разницы, что мы делаем. Мы по-прежнему в ловушке, просто перешли из одной тюрьмы в другую. Холодная капля падает у моих ног, вторая — на кончик носа.

Магия горит во мне — сильнее, сильнее. Сильнее, сколько бы я ни отдавала грозе. Кажется, она никогда не иссякнет. Она ошеломляет — но именно так, что мои чувства пробуждаются, а каждая секунда тянется дольше, чем должна.

— Сили, я хочу узнать обо всем, что случилось. Но ты можешь, пожалуйста, вернуться в комнату? Дракон никого к себе не подпускает. Они думают… они там думают, что ему нужна ты. Что он ждет тебя. Я пыталась убедить их дать тебе отдохнуть, но меня никто не слушает. Я не знаю, что они сделают, если ты не…

— Нет!!!

Завеса облаков расходится, и на землю обрушивается ливень, холодный и сладостный. Он несет облегчение, как будто каждая капля — частичка меня самой и мне не нужно впихиваться в слишком маленькую для меня коробочку. Я так устала от того, что кому-то нужна, что мне все время велят что-то делать, что меня гоняют туда-сюда случайные прихоти судьбы.

Исольда смотрит вверх, как будто только сейчас заметила дождь, а потом — на меня. По идее, такое не в моих силах, и она это знает. Но я не позволю магии жестоко и целенаправленно вырваться из меня и ранить ее. Больше никогда.

Я медленно опускаю руки. Дождь поливает мои волосы и сорочку. Дыхание все еще неровное, но магия в крови почти поддается управлению.

В небе сверкает яркая белая молния.

Я могу это контролировать.

Исольда аккуратно отпускает мое запястье и кладет голову мне на плечо. Я вздрагиваю от ее прикосновения. И все становится каким-то другим.

— Тебе не нужно стараться все исправить, Сили, — говорит она. Мокрые волосы липнут к ее лицу, на ресницах повисают капли дождя, но она просто моргает и стряхивает их. — Мы… мы теперь вместе. И мы живы. А остальное не так уж важно.

Я позволяю ей меня обнять. Несмотря на все обуревающие меня чувства, мои плечи расслабляются. За молнией следует раскат грома, низкий, протяжный, как будто кто-то задержал дыхание, а теперь делает долгожданный выдох. Исольда не в курсе, что она подменыш, а я не в курсе, через что она прошла, пока меня не было. Многое переменилось, и я не знаю, сможет ли все снова стать таким, как было раньше.

Но что я точно знаю — и это звучит безмолвным обещанием, пока она крепко обнимает меня своей тощей рукой, — так это что она по-прежнему моя сестра. Мой самый близкий друг. И что бы ни случилось, что бы ни переменилось, мы всегда будем любить друг друга.

И всегда возвращаться друг за другом.

Я обнимаю Исольду, притягиваю ее к себе. Знаю, мы с ней еще будем ссориться, и, возможно, весьма скоро. У нас будут причины для разногласий, много причин. Мы будем с трудом выражать свои чувства и приводить друг друга в ярость.

Но несмотря ни на что, мы сестры. Подменыши или нет — мы половинки одного целого.

Я еще раз сжимаю ее в объятиях, а потом отпускаю, дрожа. Я еще в бреду, в лихорадке, меня переполняет магия фейри, но, пока гроза терзает город, я не испытываю ничего, кроме восторга.

Мы придумаем, как вырваться из-под власти Лейры, но сперва — дракон. Он, как и все мы, — в руках врага. Женщины из рода Уайлд, которой ни при каких условиях нельзя доверять. Если я могу помочь, но не помогаю, — чем я лучше нее?

Капли воды собираются в лужицы на моих руках, а под кожей еще дышит магия. Это — сила. Это — свобода.

— Я согласна, — говорю я. — Показывай, куда идти.

Исольда замирает, смотрит на меня. Потом кивает и пропускает к двери.

Дождь струится по коже, и, прежде чем последовать за сестрой, я делаю шаг к перилам. Босые ноги шлепают по холодной воде, ветер льдом ложится на замерзшие, покрытые шрамами руки. Я снова выглядываю с балкона, чтобы ветер омыл меня и я почувствовала, как его магия мягко подталкивает мою собственную.

Возможно, мы узники, но дракон верен мне. Моя магия — та самая, от которой я всю жизнь бежала, которая бесчисленное количество раз спасала меня, мою сестру, моих друзей, — связывает нас. Пусть мы в плену, но Лейра даже не представляет, на что я способна.

— Ты выглядишь как-то по-другому, — тихо говорит Исольда с порога.

Я взмахиваю здоровой рукой, и в ответ раздается раскат грома. Мои губы изгибаются в улыбке:

— Потому что я — другая.

Затем я вскидываю вторую руку, и молния рассекает потемневшее небо.