— Просто думала, тебе будет интересно, что у моего окна поет зяблик — заливается дешевыми трелями и бодрыми каденциями, — пристроившись на округлой ветви…

— Хотя песня, если прислушаться по-настоящему, на самом деле скорее визгливая…

— Просто думала, тебе будет интересно…

— Другими словами, се очередное письмо, о да, быть может, я забыта, но, увы, не пропала — и вот письмо летит — письмо несется — о, письмо прекращает движение, — но се правда, вот они мы, снова вместе, прямо в твоих жарких ладошках — и это хорошо, очень хорошо вернуться, именно теперь, к тому, что считается за прикосновение…

— Но если, в отличие от меня, отличное предание о зяблике кажется неправдоподобным, то позволь скорей уверить: се правда — ибо я, похоже, каким-то образом вновь переехала — да, теперь я решительно живу где-то — на деле твоя покорная слуга теперь обитатель съемного дома (и если одно это не смело тебя с ног, прибавлю, что вообще-то снимаю только верхний этаж) в решительно непретенциозном городке Эмпория — да, там, — где все еще встречают улыбкой почтальоны и аптекари, где недавно выписали штраф за превышение скорости ребенку на велосипеде и где словно дремлет само время — иными словами, здесь достаточно хорошего, чтобы хватило на подкрепление кому угодно, в том числе среди прочего, могу добавить — и добавлю, — ива, всячески атмосферная и прелестная, у реки Мехеррин, одинокий лесок, на вид словно бы поставленный в сотрудничестве с Артуром Рэкхэмом…

— Но отчего столь решительный съезд и переезд, можешь задаться вопросом ты, — что ж, все началось несколько месяцев назад, когда позвонила добрая подруга — представь себе, тоже по имени Робин, — и в ходе потехи ненароком упомянула, что маленькое миленькое предприятие в этих палестинах ищет административную помощь, — и сказала, что предприятие зовется «Апейрон» и что это крохотный, но растущий дистрибьютор нетоксичных принадлежностей для рисования, — ну, разумеется, все это казалось достаточным стимулом смотать шмотки и снова перелицевать личности — ибо самость и тождественность, видишь ли, не самотождественны, — в конце концов, что хорошо одному, не всегда хорошо одинокому, — и вот я здесь, снаряженная очередной новой, просторной собой — впрочем, с этой последней мной, стоит добавить, вроде бы можно научиться сосуществовать, мне даже хотелось бы узнать ее поближе, — и потому, думаю, я так и сделаю — здесь, в преобильном покое Эмпории, где я могу принимать активное участие во всей его бурной деятельности, — женщина, конечно же, есть остров, но пока что я, похоже, искренне желаю посвятить время самой себе — или, скорее, развитию той своей разновидности, что умеет сговориться со старой доброй тиранией времени…

— Не то чтобы моя пора с Хомским не была сплошь хохохомской — поскольку была, определенно была — и будет еще столько, сколько мне хватает морфем, чтобы это передать, — в конце концов, он же одно из наших сокровищ нации — буйный борец за чистую правду, — хотя большинство из тех, за кого он борется, об этом никогда не узнают, — хотя, должна сказать, сейчас о Хомском мне вспоминается даже больше его страстного отстаивания наипросвещеннейших идеалов его неотъемлемая мягкость, его рассудительное и решительное спокойствие — его неуклонное желание сохранять благородную скромность, — более того, однажды он сам об этом говорил, быть может, четыре месяца назад, на одном из наших коллоквиумов в институте — просто на очередных еженедельных посиделках, — как обычно, нас присутствовало человек восемь за круглым столом, в зале для семинаров за лестницей, — увенчанные дымом, строчащие в открытых блокнотах, не упуская ни единого его слова, — в тот день мы говорили о книге Нэнси Дориан «Смерть языка», и помню, в какой-то момент низкий, интеллигентный, мелодичный голос Хомского произнес слова Мы должны признать, что наше понимание нетривиальных феноменов чрезвычайно ограничено — да, так я услышала, — и потом продолжил Мы понимаем лишь фрагменты реальности и можем быть уверены, что любая интересная и значительная теория в лучшем случае правдива лишь частично, — вот видишь, я запомнила — его антидот от самодовольства — и помню, как сидела и слушала, поражаясь его могущественной скромности, — и вдохновилась на мысль, что единственные достойные гордости качества есть те, что ведут к тотальному ощущению скромности, — что ж, из уст столь своевольного человека эти слова тронули меня так, будто я слушала исполнение позднего Шуберта Джульярдским квартетом — и, если подождешь секундочку, я раскопаю блокнот, чтобы перепроверить цитату и тем самым воздать должное доброму Хомскому…

— Ладно — итак — нашла — он был прямо под лампой в задней комнате — итак — так вот, если правильно разбираю собственный почерк, затем класс перешел к кое-чему интересному — действительно релевантному и интересному — к дискуссии о том, что Хомский назвал «контрдоказательством» — это его термин для фактов или открытий, которые не встраиваются в то исследование или эксперимент, что проводит человек, — ну знаешь, все то, что не согласуется с твоей теорией — такая ситуация возникает практически постоянно, — так вот, Хомский сказал, как я здесь вижу, что При проведении настоящего исследования обычно встают серьезные вопросы об отношении к видимым контрпримерам — С какого момента, продолжал он, их следует принимать всерьез, — и потом сказал В естественных науках видимыми контрпримерами часто пренебрегают на том основании, что с ними каким-то образом разберутся позже, — после чего в классе последовали немалые дебаты — дебаты о таких вещах, как фактичность и достоверность, — и о том, что бы на все это сказал старый добрый Томми Кун, — но Хомский далее добавил, если я правильно разбираю почерк, что Подобное отношение к контрдоказательствам является вполне здоровым настроем, в разумных пределах, потому что это непременное условие для любого значительного прогресса — то есть, если я правильно понимаю нашего Хомса, нужно учиться жить с капелькой контрдоказательств и даже напрочь о них забывать, иначе мы вообще никуда не уедем — потому что всегда будет парочка странноватых моментов, и просто нельзя позволять им нас тормозить, — но на этом месте, увы, мои заметки о дне кончаются — и что за печальная-печальная белизна зияет в горьком низу страницы блокнота…

— Отношение Хомского к контрдоказательствам, могу добавить, не стараясь вступать в особые контры с ним, для него-то очень удобное, потому что с ним он может оправдать свою более спекулятивную лингвистическую работу — это дает больше пространства для маневра в его теориях, видишь ли, — но Хомский, такой молодец, применяет эту идею и в других областях, вне царства науки, во всяческих ситуациях, — если с ним на что-то и можно рассчитывать, так это на принципиальную последовательность, — и более того, через некоторое время после коллоквиума Хомский опубликовал в «Фениксе» (а как же: «Глоуб» к нему и близко не подойдет) статью, спикировавшую ровно в эти самые темы, — статья была, с великолепной предсказуемостью, экскориацией операции «Иран — контрас» и ее проведения, запоротого по всем фронтам, — ведь, хоть, очевидно, все дело «Иран — контрас» является, по описанию Хомского, опасным извращением правосудия, демократии и общественного доверия, страна это переставала замечать, увязнув в контрдоказательствах — се в общем и целом тоже правда — в контрдоказательствах в виде показного патриотизма, которым щеголял фотогеничный преступник, — и в виде мифической неподотчетности бюрократии — и в виде неуязвимого дружелюбия парикмахера[28] — scusi[29] — просто кровь так и вскипятилась — и я тебе скажу, статья была эффективная, очень хлесткая, и после ее публикации мы все поздравляли Хомского одобренным способом — нашими запатентованными двух-, трех- сложными похвалами с каменным лицом, в духе пробормотанного Отлично, профессор, — со славой, видишь ли, Хомский не то чтобы в ладах, — должно быть, для его личности это теперь скорее контрпример…

— Однако когда статья вышла, с ней кое-что вышло — даже довольно интересное, — потому что в местном бюро CBS[30] ее кто-то прочитал и, видимо, увидел в ней какое-то зерно, — потому что через несколько дней раздался телефонный звонок — только подумай: телефонный звонок! — телефонный звонок с вопросом, не интересно ли доброму профессору появиться ни много ни мало в «Лицом к нации», чтобы обсудить написанное, — теперь присядь поудобнее, если не против, и подумай, что это значит: двадцать лет с тех пор, как Вьетнам вышел из моды, Хомский был парией в мейнстримных СМИ — столь же полно отсутствовал на американском телевидении, сколь Чаушеску присутствовал на румынском, — другими словами, Хомский практически лишен голоса, практически запрещен на имеющих весь вес каналах этой страны, несмотря на то, что он из кожи вон лезет, чтобы не, — он стал отвергнутой альтернативой — отвергнутой криками о свободе слова от людей, вцепившихся в микрофоны мертвой хваткой, — так что когда раздался телефонный звонок, это был, скажем так, чуть больше чем курьез — в конце концов, зазывала одна из телесетей, предвещая национальное вещание — и повсеместно уважаемое национальное вещание причем, с прайм-часом в воскресенье утром, — так что после получения предложения Хомский просто заперся у себя в кабинете, делая заметки, — раз уж его приглашают на «Лицом к нации», он придет во всеоружии, — и, хотя весть о предложении разнеслась по факультету почти немедленно, Хомский не забронзовел, сообщил нескольким из нас лишь вскользь, почти ненароком — более того, лично мне он об этом рассказал, когда мы пересеклись на лестнице института, и то только после своих мыслей насчет моей статьи о свободе словопорядка в языке вальбири…

— Но потом, несколько дней спустя, меня ждал сюрприз — нешуточный сюрприз, — когда Хомский, к моему адреналиновому восторгу, позвал меня к себе в кабинет и попросил — ага, меня самую, — сопровождать его на интервью, — вот так так, подумала я, — но потом пояснил — он сидел за столом и пояснил, что интервью запланировано на следующее воскресенье и что он решил ехать ради него в Вашингтон, а не транслироваться из Города Бобов[31], — довольно спокойно сказал, что хочет сидеть рядом с ведущим передачи, что хочет находиться с ним в одном помещении — почему-то казалось, что это имеет значение, — и еще он думает, сказал он, что в путешествии ему не помешает союзник, — например, помочь с чем-нибудь, коль придется, — ну, для меня это звучало вполне правдоподобно, — хотя я не собиралась отказываться, даже если бы это не звучало правдоподобно, — так что, конечно, я согласилась не сходя с места…

— В следующее воскресенье днем CBS организовала для нас перелет и заселила в отель «Амбассадор» — в отдельных номерах, конечно же, — наш союз строго подчинительный, а не соединительный, — и я с превеликим удовольствием адаптировалась к очаровательному элегантному шику — и особенно к чудесному душу — м-м-м… — тем вечером мы ходили в приличный итальянский ресторан в нашем квартале — Хомский не из тех, кто бронирует столик в «Сфуцци», — и за беседами о фонологии прогуливались до самого Томас-серкла, — но потом легли пораньше, поскольку лимузин, как понимаешь, должен был приехать на следующее утро в восемь, — в тот самый день мы с ним встретились в вестибюле, были в свою очередь встречены водителем, на диво пунктуальным, — Хомский сошел в повседневном пиджаке и галстуке, оба — бежевые и совершенно друг к другу не подходящие, тогда как я старалась выглядеть непримечательно, — поездка до студии была короткой, по улицам по большей части безлюдным, не считая нескольких отбившихся такси, — и ох, а богачи любят вытянуть ноги в салоне — в CBS, ровнехонько в центре города, в здании 2000 на М-стрит, водитель сопроводил нас в вестибюль, где нас встретил парень с большой улыбкой и любовью к рукопожатиям по имени Чак, — затем Чак провел нас через несколько больших дверей в длиннокоридорное здание и доставил прямиком в комнату ожидания для гостей — где сказал, что мы можем, цитирую, пока просто прохлаждаться, и затем поспешил прочь…

— Комната была прямоугольником скромного размера, с мягкими креслами почти по всему периметру — на столе вдоль одной стены предлагались маффины, бейглы, кофейник, одноразовые стаканчики и тому подобное, а на другом столике в противоположном углу приютились «Сандей Пост», «Нью-Йорк Таймс» и телефон со множеством кнопок, — тем временем большой телевизор на массивном черном металлическом кронштейне, торчащем с длинной стены, поливал нас прямым эфиром CBS — и так мы приступили к ожиданию, — как и я, Хомский просматривал разные рубрики «Таймс» — и в основном притих, — хотя я после десятиминутного буферного интервала рискнула и нерешительно установила контакт с одним черничным маффином на столе — со вкусными крошками сверху, — за этим исключением в комнате было тихо, хотя в коридоре снаружи хватало туда-сюданий, — наконец я встала и выбрела из комнаты, чтобы малость оглядеться, — на удивление, никто и междометия не сказал, — вероятно, потому, что смотреть там особо было не на что, не считая коридоров и пары темных студий, — так что я вбрела обратно, и мы ждали — и читали — и ждали — и еще читали — и один раз я видела, как Хомский глянул на свои наручные часы — и на самом деле правильно глянул — время подходило к эфиру — на самом деле подходило совсем близко, — но я рассудила, что для такого интервью особой подготовки и не требуется, — так что просто откинулась, уступив — пожалуй, неизбежно — ящику, — хотя Хомский продолжал читать газету или просто глядеть куда-то вдаль, совещаясь с собственными мыслями, — и тут в комнату заскочил молодой парень, совсем не Чак, который нас привел, — приятно мускулистый, и с планшетом, и какой-то бледноватый, — и начал со слов Э-э, мистер Хомский? — Прошу прощения, мистер Хомский? — и потом, прочистив горло, сказал, что кое-что поменялось — спустили решение, сказал он и опустил глаза, — решение выбрать другого гостя, который непредсказуемо оказался свободен как раз в самую последнюю минуту, — решение о том, что так шоу получится своевременней, сказал он и потом закашлялся, — новостней, сказал он — и потом перешел к сути, да, к тому самому слову, — простите, сказал он, — я взлетела с кресла, но не успела ничего выпалить, как Хомский прочистил горло и сказал в полном спокойствии, что это нестрашно, — и практически не сдвинулся с места — так и сидел с руками на коленях, — тогда не-Чак выдохнул и сказал спасибо, спасибо за понимание — большое спасибо, сказал он, — мы это ценим, сказал он, — нам жаль доставлять неудобства, сказал он, но такое бывает то и дело, — такова натура новостного бизнеса, сказал он, — понимаю, сказал Хомский, — еще раз, бывает то и дело, сказал анти-Чак, — понимаю, сказал Хомский — и наконец встал…

— Глядя в ковер, нуль-Чак сообщил, что машина будет готова по первому требованию, потом еще раз извинился за, цитирую, любые неудобства, — Хомский снова его заверил, что это нестрашно, нет ничего страшного, — и потом спросил насчет мужского туалета пред уходом, — и его увели, — оставив меня наедине с болботящим ящиком, просто трясущуюся от противоречивых эмоций — от чувств гнева, вступивших в битву с чувствами подтверждения догадок, вкупе с жалкой щепоткой стыда, — в смысле, я не могла поверить, просто не могла поверить в то, что сейчас произошло, — в эту наглость, бесстыдство, — и, пока я опиралась одной рукой на банкетный стол комнаты ожидания, меня трясло, меня просто трясло, — тело выражало то, чего я не разрешала себе выразить словами, — и вот вскоре мне тоже пришлось искать туалет, — другими словами, я просто больше не могла там находиться, — так что побрела по коридору в поисках, куда себя деть, и прошла несколько темных дремлющих студий, — и, замедляясь и заглядывая через толстое, сероватое, акустически укрепленное стекло, могла разглядеть блики и патины бездействующих пультов — и всяческие ручки настроек, провода и экраны, — и все это казалось таким таинственным, таким компьютерным, таким интригующим, завлекательным и могущественным, — другими словами, студии — это в точности те места, где тебе всегда хотелось побывать, — но все же я шла дальше и искала туалет — миновала двери, и простенки, и трубу для пневмопочты, — потом зашла еще глубже, — но найти его никак не могла, туалет, — казалось, в округе в принципе быть не может туалета, — поэтому я решила свернуть в очередной коридор, в направлении потише, — думая, что в той стороне мне повезет больше, — и забрела в темную область здания, и продолжала искать на дверях соответствующую эмблему, — но натыкалась только на таблички, предлагающие мне «Дублирование» и «Постпродакшен», — и тут, без предупреждения, я увидела в темной нише стены Хомского, — он просто стоял, спиной к коридору, лицом к плотным штабелям картонных коробок, — полагаю, пустым, выставленным на выброс, — но Хомский просто приткнулся среди них, один, в темной нише, с очками в левой руке — и в какой-то сутулой позе, — и я коснулась его рукава, и он быстро развернулся, и сказал Ой — и тогда вышел из ниши, надевая очки, — и тогда быстро взял себя в руки, снова стал собой, — Вот, сказал он тогда, глядя дальше по коридору, — Вот: кажется, то, что ты ищешь, вон там — хотя, стоило мне услышать в его голосе дрожь, внутри меня что-то растворилось, — я позволила ему проводить меня в молчании — и показать дверь — очень любезно, — потом он отвернулся, когда я зашла, — и потом, когда я закончила, у раковин не оказалось бумажных полотенец, так что нельзя было вытереть руки…

— Мы вернулись в отель и договорились вылететь первым же самолетом — все это время делясь словами только по делу и держась как-то формально, — мне, конечно, хотелось поговорить с ним серьезнее, но еще хотелось уважать его молчание, — потому что, теперь я это сказать могу, я просто кипела — кипела из-за того, что произошло, я бушевала, — такое обращение с ним, думала я, попросту непростительно — немыслимо грубое — что, пожалуй, и надо было предвидеть, — но на миг, всего на миг мы думали, что нашли брешь в обороне, — мы действительно думали, что нам дали возможность — понюшку шанса, — но структура, как всегда, исправляет саму себя, — она оборонялась дополнительными линиями защиты — рядами запасных СОИ[32] — шумоподавителями против грозного биоразнообразия, — какой-то продюсер, большая шишка с деловых ланчей, выдумал целый трехдневный мини-сериал для прайм-тайма, только чтобы запугать кого надо и получить правильный костный мозг для сына, больного апластической анемией, — это я услышала на следующий день, — а Хомский не может даже… — в смысле, ни разу, ни слова — ни гребаного фрикатива — гребаные СМИ — гребаные коммуникации, — но достаточно — достаточно об этом — в смысле, достаточно…

— На самом деле ровно только это я все время и думала: достаточно — вот что за слово звенело у меня в голове еще несколько дней после того, как мы прибыли обратно в Бостон, — вот что за слово меня преследовало, осаждало, неустанно, как будто навязчиво, — слово, что было рядом, пока я сидела в своей кабинке в библиотеке — и ждала в очереди на кассу супермаркета — и подолгу сидела за кухонным столом без скатерти в своей двухкомнатной квартире в Соммервилле, — достаточно, думала я, — достаточно — достаточно этих внутренних противоречий — достаточно внутренних противоречий, существующих в ситуации Хомского — и сплетающихся во мне, — достаточно, этого — больше чем достаточно, — потому что невыносимо видеть, как инстинкт борьбы за правду игнорируют, — потому что жизнь в постоянном ужасном напряжении от того, что ты прав, но нерелевантен, увечила, разъедала, — потому что воочию видеть, как свободами демократии пользуются как поводом для войны с демократией, просто ужасно, — и я просто лопалась от гнева, совершенно разваливалась…

— И все же, и все же — и все же Хомский, знала я, просто вернется в свой кабинет и продолжит работу, — на следующий день, знала я, он снова будет за столом прилежно писать стопку за стопкой рассудительных аргументов — все еще продолжать, будто у него есть какой-то шанс иметь значение, — обеспечивать костный мозг, кому надо — и кому хватает оборотливости его найти, — потому что Хомский знал, что так правильно и так надо — просто упорствовать, продолжать — с вялой, омерзительно устаревшей надеждой на то, что правота, что справедливость наконец будут признаны, — что их обязаны признать, — а его страсть, его великолепная страсть, она казалась столь крепче моей — столь крепкой и взвешенной — и так прочно стоящей на моральных и интеллектуальных источниках, — тогда как мое участие, что становилось очевидно, в первую очередь основывалось на эмоциях — и потому казалось таким несущественным — и, как я начинала опасаться, таким хрупким и страшно скоропортящимся — не надежнее паутинки, — или, иными словами, просто недостаточным для работы — для того, что требуется, — и поэтому его превосходство, начинала понимать я, заодно является и мерой моей слабости, моей непригодности для этого вызова, — его разжигающее сияние подсвечивало трещины и хлипкость моего участия, — его пример, несравненный, недостижимый, показывал меня такой, какая я есть, — со всеми моими недостатками, — ибо если он ядерное предложение, то я всего лишь трансформ, — и потому стало трудно видеть, как мой образец вдруг становится уроком о моей неполноценности, моей деривативности, — потому что через него я видела, что я — не источник, а лишь отражатель — отражение — оптический обман, — и, хотя я все еще обожала Хомского, ставила выше всех, тут мне пришла мысль, что еще я на него обижаюсь и даже ненавижу, потому что я не он — и никогда не смогу им стать, — и это, видела я, и есть разница, и есть расстояние, и я сама не знала, смогу ли его выдержать или поддерживать, — и тогда я поняла, охваченная этими наждачными мыслями, поняла, что Хомского придется оставить в прошлом — сделать частью прошлого — создать расстояние другого порядка — иными словами, бороться с болезнью близости, — потому что его принципиальное превосходство стало слишком тяжким бременем — потому что слишком трудно отвечать требованиям, поставленным самим фактом его существования…

— И вот так через одиннадцать дней я ушла — собралась, и поговорила, и объяснилась, и взяла академ, и ушла — свела две комнаты пожитков в несколько набитых и заклеенных картонных коробок, разбросанных среди куч мусора, что когда-то я считала основой своей личности, — но я должна была уехать — должна была — Соммервилл, Кембридж, они стали непригодными для жилья — я ненавидела их улицы, когда по ним ходила, — ненавидела даже названия городов — потому что, видишь ли, я стала бесполезна — да: бесполезна — бесполезна не только для Хомского, но и для себя — потому что попросту начала сомневаться — да: сомневаться, — а это невозможно вытерпеть, — потому что я знала, что стоит мне даже раз хотя бы подумать, что борьба безвыигрышна или просто того не стоит, как я уже не гожусь для борьбы, — больше того, сразу исключаюсь из рядов, — потому что первое поражение, видишь ли, заодно и решающее — то есть у нас есть всего один шанс — всего один — иными словами, как ты сама уже понимаешь, они победили — меня они победили — они победили, — а я слишком устала для сопротивления — слишком устала для всего, раз уж на то пошло… — так что делать? — куда податься? — в каком направлении отступать? — потому что выбора не осталось: куда можно деться? — либо прокрустово ложе, либо центрифуга, выбирай, — а меня не привлекает ни одна из этих технологий — нет, вовсе нет — это совсем не мой путь — и вот я здесь… — прямо здесь — в обществе с зябликом — выглядываю в деревянное окно — на деревья — стою одна — слушаю, просто слушаю — терпеливо слушаю — и чувствую себя кочевником за игрой в музыкальные стулья — выхожу из игры, когда осяду…

— Вот, как говорится, и все, — хотя это «все», увы, обо мне: я свой источник, но я же и своя растрата — вот и все, — но что теперь ждет старую добрую меня, можешь задаться вопросом ты? — и что, когда и где в будущем? — ну, пока сказать невозможно — на данный момент пока все та же чушь — очевидно, что мой вояж в Эмпорию и работа в «Апейроне» — явления временные, как ни весело копаться в картотеках, — но все мы знаем, что долго это не продлится, — так что я навострила усики, приложилась ухом к земле, — среди прочего, да будет тебе известно, я вопреки Рабле задумывалась вступить в монастырь бенедиктинцев, или уж бенедиктинок, — ибо у них есть парочка традиций, что мне кажутся весьма даже ничего, — такие традиции, как скромность, молчание и возделывание земли — ну а почему бы и нет? — тоже себе святая троица, — а другая заманчивая перспектива, да будет тебе известно, — то, что, по-моему, должно тонизировать меня без меры, — отправиться куда-нибудь и изучать резонирующий, приводящий в порядок ум труд самого знаменитого ученика Юнга — то бишь старого доброго Пиаже, — чтобы немного узнать о недотепистом человечестве, пока оно не… — но не будем торопиться завершать эту мысль, хорошо? — в этой межштатной депеше ругательств не будет…

— Более того, я бы очень хотела продолжить свое погружение в Пиаже, которое несколько неформально начала за несколько месяцев до бегства из Кембриджа, — но здесь, надо сказать, исследовать доброго исследователя довольно непросто, — и кому знать, как не мне, я же пробовала, — более того, несколько недель назад, вскоре после своего славного водворения в этот заштатный городишко, я вышла на охоту за каким-нибудь неопробованным Пиаже, — давненько я уже не обращалась к чему-нибудь новенькому, — так что выехала в одну книжную лавку в городе, на главной улице, что закрывается в обед на два часа и заодно торгует открытками и украшениями для вечеринок, — но у них, увы и ах, не было ничего, — так что в следующую субботу, когда выдалось побольше времени, я направилась продолжить исследования в «Гриззард», но в универмаге нашелся только аэропортовый ассортимент, — а в, видимо, дописьменном «Кэпроне», куда я обратилась дальше, книги не продавали вовсе, — что ж, должна сказать, это уже начинало чуточку раздражать — даже весьма и весьма, — и лучше не стало, когда в следующую среду я отправилась в Лоуренсвилл, где наконец нашла книжный с отделом психологии, а потом увидела, что все две полки на восемьдесят процентов укомплектованы селф-хелпом, — последующая вылазка в Роанок-Рапидс обнаружила христианский книжный, и он на самом деле очень удобно расположен, — вот только вся литература мира в нем набита в один шкафчик и расставлена по алфавиту…

— Наконец я поняла, что придется пойти на то, чего я страшилась с первых же дней этого пиажевского начинания: предпринять экскурсию в «Питерсбург Молл», — да, знаю — отлично знаю, — но я была уверена, что там будут магазины нескольких сетей, так что смогла набраться смелости — отправилась в вечер солнечного вторника, как только закруглилась в «Апейроне», и умудрилась найти парко-место сравнительно близко — на самом деле так близко, что, выйдя из машины, даже не видела восточный и западный концы двухэтажной махины молла — и все же я шагала дальше — бормоча Си-14, Си-14 — зону парковки, — и, как всегда, стоило войти, на меня накатило старое доброе гормональное ощущение перехода: подсознательное физическое пробуждение, когда сменяешь неуправляемость на порядок, непланируемое на целеустремленное, а теплый порывистый воздух — на неподвижную, охлажденную, дышимую свежесть, — и все это завернуто в подарочное одеялко супермаркетовской музыки — я прошла по первому коридору и тут же миновала ювелирку, сигарный магазин, продавца орехов и несколько других заведений с яркими витринами — тут я попала на перекресток, где в поле зрения рос второй этаж молла над многосторонним двором с пластмассовыми скамейками, горшками с прочными кустарниками, нерабочим фонтаном и светом, преломленным и мягким, пока он не попадает на металл и не становится лазерным, — между тем по всему этому режиссированному пространству кишели гармоничные сотни людей, глядя в витрины, катая коляски и попивая газировку из банок в круглых рукавах для охлаждения, пока рядом плелась или юркала их изобильная детвора в больших кроссовках, — а звучащий кавер Let It Be от струнного ансамбля с высоким содержанием холестерина придавал всему этому ощущение безразличной хореографии Нижинского, — затем я последовала к противоположной стороне зала, где нашла карту-схему молла — черно-белую монтажную плату, где по прямоугольничкам цветов «Кэндиленда» и цифровому справочному аппарату смогла определить, что тут на самом деле в наличии два книжных магазина, — но можешь даже не спрашивать: оба — в противоположных концах этого чудовищного места — впрочем, к счастью, оба на первом этаже — уже победа! — и вот я пустилась в путь…

— Сперва я прошла мимо обувного, кафе с йогуртами, «Джей Си Пенни»[33], множества аутлетов женской одежды, магазина смешных открыток и сексуальных плакатов, нескольких галантерей с манекенами, питомцев Ноттебома[34], небольшого отдельно стоящего киоска, где делали гравировки, и очередных обувных заведений, — а потом они уже как бы сливались в одно пятно, — тем не менее люди в них входили, выходили, патрулировали округу, и все функционировало плавно — некоторые явно нашли здесь свое место, — и среди слегка дезориентирующих простора и разнообразия непрерывная и почти подсознательная музыкальная дорожка напоминала мне об исламской мысли, что заблудиться невозможно, потому что бог повсюду, — пробиваясь вперед, я решила не пробовать благоухающие подносы «Калифорни Куки Компани» и с легкостью прошла мимо печеного картофеля с начинкой в лотке, в котором как будто работали только дети, — затем немного погодя я нашла «Уолденбукс» — его наманикюренная презентабельность, сплошь пастельные оттенки и мягкость тут же вызвали в уме картину настольных ламп и мягких тапочек, — в начале магазина была набитая до отказа полка журналов, а также столики с бестселлерами, стоящими раскрытыми на торцах, — с красными объявлениями «Распродажа!» в виде закладок в каждом томе в поле зрения — там же, в начале, на нескольких столах пошире, находились тематические календари и календари со знаменитостями по пятнадцать штук в стопке, а среди промотабличек с завитыми шрифтами, захламлявших длинную стойку, сидела продавщица девчачьей внешности с пустым выражением лица, — я неторопливо вошла и нашла у стены в конце магазина отдел психологии — к счастью, там полки не разочаровали, достойный выбор Фрейда и Ролло Мэя, — но, увы, плохой улов Пиаже: только учебник Филлипса и, что приятно, «Понимая каузальность», — и я знала, что меня ждет, знала слишком хорошо: придется совершить долгий марш-бросок через весь молл во второй книжный — и да, на выходе из «Уолденбукс» я заметила целую стену компьютерных игр…

— Затем — вшух — я снова снаружи и смотрю на довольную процессию молловского народа, гуляющего с таким видом, будто присутствует в священном месте, — с моей точки обзора на краю самого потока пестрые гуляющие зеваки воплощали неприятную комбинацию: одновременно столь знакомые и столь чужие, — но, впрочем, тут я снова оказалась среди них, лавировала дальше, и последовательность возобновилась: обувные, магазин фотокамер, картины в рамках, «Снукс», женская одежда, сладости и сушеные фрукты, магазин домашней электроники под названием «Отдел 731» — и, клянусь, в противоположном направлении ни один из этих магазинов я не проходила, — затем, впрочем, я наткнулась на магазин с напольными лампами занятного вида — высокими и бронзовыми, красивыми и фигурными, — так вышло, что я искала что-то в этом ключе для своей передней комнаты, — так что решила выломаться из потока покупателей на расследование, когда бум — я с силой во что-то врезалась, — и встряхнуло меня неслабо: плечо и подбородок онемели, я ужасно напугалась, в ушах аж заревело, — и тому, с кем я столкнулась, клетчаторубашечнику лет тридцати, тоже досталось: его отбросило через ближайшую пластмассовую скамейку, и он распластался в прилегающих горшках с кустарниками — видимо, он тоже не смотрел перед собой, — так что я наклонилась над ним — и поспешила со всяческими извинениями и пожалуйста-проститеми, естественно, забыв о своей боли из-за его, — но он был милым и джентльменским: покачал головой и отмахнулся, пробормотал что-то утешительное, — и все же я ужасно себя чувствовала из-за того, что так сбила его с ног, и, пока он перегруппировался и отряхнулся, я подняла его «Волкмен», отлетевший из-за столкновения, — к счастью для меня, он казался все еще целым, — но, чтобы в этом убедиться, я поднесла наушник к уху и послушала — и была изумлена, — я имею в виду, изумлена до глубины души, — поскольку тут же услышала, что «Волкмен» играет то же самое, в точности то же самое, что играет в молле, — та же запись, с точной синхронностью, — две были едины, — и я просто изумилась, — я имею в виду, я приложила «Волкмен» к уху и убрала, потом повторила это еще несколько раз и просто слышала то же самое — что внутри, что снаружи, — музыка была абсолютно непрерывна, какая-то приторная, известная мелодия на одних и тех же духовых и струнных, в точном тандеме — иными словами, идентичные дозировки, — экзо мешалось с эндо — совершенный союз, — не осталось никакого лежачего полицейского, — сомнений быть не могло, — и голосок внутри меня издал слабое Упс! после чего я вернула «Волкмен» и произнесла еще несколько лепечущих извинений, — а затем, к счастью, удалилась — с радостью снова слилась с толпой — возможно, слегка ошарашенно, потирая плечо — и совершенно позабыв про виденную напольную лампу, — а кто знает?: у нас с ней могло и срастись…

— В остальном же, как говорится, жизнь идет своим чередом, — я процветаю вопреки себе — там, сям, где угодно, — еще остались неуслышанные деревья и неувиденные песни, — и на самом деле я как раз заметила, что ария зяблика за окном стала не на шутку нежнее, чем раньше, — что ж, браво, пернатый песенник, — но что до меня, то я по-прежнему умудряюсь умудряться, — хотя ума не приложу, как я это умудряюсь, — но вообще-то достаточно обо мне — или лучше сказать, достаточно о «я» — ну в самом деле, достаточно — больше чем достаточно, — и, подозреваю, в этом от тебя возражений не последует, — потому что, пока ты еще на линии… — то есть поскольку ты здесь, я понимаю, что это особая возможность — да-да, редкая и особенная, — потому что, пока ты здесь, должна сказать, что нередко задумываюсь о тебе — да-да — задумываюсь — задумываюсь, как ты поживаешь — как находишь свою жизнь — что, как говорится, происходит? — так что рассказывай… — рассказывай, что у тебя происходит… — правда, рассказывай, — но эй: что это за молчанка?.. — в смысле, почему ответ отрицательный? — потому что, знаешь ли, больше необязательно сдерживаться — правда необязательно — в смысле, все кончено — все те дни ушли — и теперь ты правда можешь все отпустить — да: ты — вот именно, ты — ты, с этим золотцем в руках, — так что давай, рассказывай, — ну правда, времени утекло немало, мне интересно, — в смысле, ни о чем не переживай, просто выкладывай, — так что давай, рассказывай, дай послушать… — эй: давай…

— А… ну знаешь…; да все нормально…

— Да?..; точно?..

— Ну да…; в целом точно…

— Потому что… ну, ты уж извини, но я видал и получше…

— Ну…; будет и получше, знаешь…

— Ну тогда хорошо…; это хорошо…; рад слышать;

— Ага, будет и получше…; ну знаешь…

Откуда ни возьмись справа от нас протиснулся маленький «седан» и пронесся вперед; очевидно, торопился; я на рефлексе взял немного левее, хоть мчащийся «седан» уже и показывал бампер:

— Понял, сказал тогда Арчи;

Мы скользили по I-58 на дорожной насыпи — наша половина шоссе в сторону востока была по меньшей мере на семь метров выше дороги на запад; разделительный травяной склон между двумя заасфальтированными полосами был таким крутым, что и горный козел не нашел бы удобной опоры; к тому времени уже смеркалось, лесополоса вдоль шоссе сливалась с туманной темнотой, а на дороге впереди сокращалась видимость; я включил фары, и они высветили силуэтами пятнышки от насекомых, заляпавшие лобовое стекло, испестрившие лучи света; так что я выжал ногой стеклоомыватель из машины, — понадобилось три хороших нажатия, чтобы жидкость брызнула, — и завел дворники; вскоре остатки жуков превратились в очертания открытой книги, размазанной по лобовому; ночь стояла теплая и приятная:

— Ну, а как тебе ярмарка? спросил тогда Арчи, положив ладони перед собой на приборную доску и медленно вытянув руки; это он сопровождал кряхтеньем от потягивания:

— А, да ничего, ответил я: собственно, мало что видел, но вроде так ничего; просто это не мое;

— Ага, сказал Арчи.

— Там стоял большой галеон Васко да Гамы, он ничего такой, сказал я: покрашен в красное и оранжевое, и как он взмывал на высоту, взад-вперед, — с ума сойти…

— Ага, сказал Арчи и зевнул: как-то это странно: сперва продают тебе сосиски в тесте, а потом приглашают на десятиборье для пищеварительного тракта;

На самом деле я остановился на ярмарке, чисто чтобы размять ноги; день был долгий, — я встал уже в 6:15 и выехал в пределах часа — после чего все время находился в дороге, не считая двадцатиминутной остановки на обед; так что, увидев на обочине шоссе табличку ярмарки — двойной рекламный щит, но без человека между половинками, — решил исследовать краснобуквенное предложение Больше 80 аттракционов; съезд показался где-то через десять минут, после чего я ехал шесть километров по низинам, мимо продолжающейся последовательности направляющих знаков, которые чем дальше, тем больше теряли лоск и воодушевление (от раннего Фантастическое веселье! до Славное времяпрепровождение и окончательного Просто продолжайте ехать); парковка оказалась лугом, населенным шеренгами грузовиков, машин и пикапов, и, запирая дверь, я уже слышал из-за ряда деревьев залпы лопающихся шариков, выстрелов и нестройной музыки; я пошел на звуки и немного погодя оказался на расстилающемся поле с игровыми киосками — все аляповатого, темно-оранжевого оттенка; точь-в-точь сюрреалистический вестерн-городок в осаде собственных обитателей — на ярмарке, куда ни глянь, люди стреляли из ружей, бросали метательные снаряды и участвовали в бессмысленном гаме, пока остальные заходили в «Отели ужаса» или прижимались к маленьким стеклянным будкам и скармливали им монеты; я прогуливался по когда-то зеленой тропинке, стоптанной до каменистой иловатости, среди звуковых эффектов — свистков, сирен, колокольчиков — и очередей посетителей; в конце концов, наткнувшись на лоток без очереди, я расщедрился и купил сладкую вату; затем продолжал прохаживаться; в какой-то момент мимо прошел контингент хеви-металлистов в рваном черном и сапогах, издеваясь надо всеми аттракционами; но потом трое внезапно схватили в одном киоске пистолеты, лежащие на столбиках, и устроили притворную перестрелку, выворачивая пистолеты, чтобы изрешетить друг друга невидимыми пулями; при этом они хохотали, но тут же замолкли, быстро бросив игру; дальше я легко преодолел искушение автодрома, но меня чуть не заманила огромная круговая горка — должно быть, метров десять в высоту; впрочем, в конце концов я решил, что стоит ограничиться в путешествиях только автомобильными, и направился назад; я как раз делал пару приседаний, перед тем как сесть за руль, когда из-за деревьев возник Арчи и спросил, не еду ли я куда-нибудь в сторону Саффолка; было немного неловко, но я решил — отчего нет; голос у него был интеллигентный, сам он — в футболке с Ронни Гилберт, так что я, вопреки своим желаниям, поймал себя на том, что приглашаю его сесть:

— Между прочим, сказал я потом, потому что это только сейчас пришло в голову: как ты туда добрался?; я имею в виду, на ярмарку;

Слева от нас прокряхтела фура:

— Автостопом, сказал Арчи, как-то так развалившись на кресле: причем быстро обернулся; вторая же машина довезла меня туда, откуда я уже смог дойти пешком;

— М-м, сказал я:

— Ага, сказал Арчи и слегка выпрямился: автостоп — со всех сторон хорошая штука;

— Хм, сказал я;

— Правда, сказал Арчи: и на бензине экономишь, и встречаешь самых разных людей, а когда люди знают, что больше тебя никогда не увидят, им правда свойственно раскрываться;

Я рассмеялся:

— Но это правда, сказал Арчи: когда путешествуешь автостопом, можно говорить серьезные разговоры;

— Хм, сказал я;

— Ага, сказал он: знаешь, они думают А зачем сдерживаться?; Где обычный стимул сдерживаться? и тогда видишь, как им это даже нравится;

— М-м, сказал я;

— Правда, сказал он: вот один раз меня подобрал один мужик на старом «форде эконолайне»; белая машина, и он сказал, 75-го года, и он сам оборудовал заднюю часть фургона как спальню, с матрасом, столом и всеми делами, чтобы можно было спать; и вот я сажусь, и мы едем, и мужик прям заводит какую-то херню насчет своего отца, прям сходу: начинает рассказывать, как старик избивал его безо всяких причин, реально колотил и таскал за волосы, и как отец обзывал его тысячедолларовым уродом, потому что слышал, что столько стоит воспитать ребенка…

— Ух, сказал я:

— Ага, сказал Арчи: это правда интересно; и потом мужик рассказал, что отцу принадлежал ресторан тако по франшизе, и дела дома приняли совсем крутой оборот, когда франшиза разорилась; тогда отец начал бросаться на сына из-за каждого пустяка, разок поймал на том, что он играл во фрисби крышкой от масленки, — за это, сказал тот мужик, ему устроили невероятный разнос; и он мог схлопотать каждый раз, когда не получал пятерку за контрольную в школе;

— Хм, сказал я;

— Ага, правда, сказал Арчи, поерзав в джинсах: но мужик мне сказал, что его сестре приходилось еще хуже, если можешь представить; с ней тоже жестоко обращались;

— М-м, сказал я;

— Но она это пережила, сказал Арчи: по крайней мере, похоже на то; мужик рассказал, что его сестра нашла Иисуса; увидела Иисуса в телефонной будке;

— В телефонной будке? переспросил я и рассмеялся, но потом одернулся;

— Слушай, таков автостоп, сказал Арчи;

Мы пролетели под табличкой поворота на Кортленд; сразу за ней, намного ближе к земле, висели информационные знаки, обозначающие больницу, точки общепита, возможности поспать и справочную; теперь движение было сравнительно редким, хотя звезды еще не расцвели полностью; и все же сочащаяся тьма густела и начинала напускать свою обычную смесь просторности и близости; к сожалению, луна была не ахти; я слегка приподнял окно со своей стороны:

— Да уж, это практически единственная причина, почему я стал бы водить, сказал Арчи, глядя в свое окно: подбирать автостопщиков; все время бы ездил чисто ради этого;

— Но по возрасту тебе уже можно? спросил я; он выглядел на двадцать четыре — двадцать пять;

— О да, сказал Арчи;

— Ну и…

— Ну и я бросил, сказал он и сделал глубокий вдох: где-то уже, ох, года два назад; постоянно нервничал;

— М-м;

— Ага, сказал Арчи и выглянул в окно: в смысле, тут везде трехрядки — ну знаешь: что делать?; в каком ряду ехать?..

— М-м;

— В смысле, на правый ряд въезжают машины, иногда — после остановки, а в левом все давят на газ, там сплошь скоростное движение; а в центре — по бокам от тебя машины и при необходимости придется с ними пересекаться; ну и, понимаешь, где ехать?; что логичней?; ну я и подумал — блин, да ну, с таким настроем я, скорее всего, сам аварию устрою; уж лучше бросить это дело;

— Хм, сказал я;

Хотя дорога была пустая, я сместился слегка налево, потом направо, при этом оставаясь в своем ряду; затем вернулся на свое место в центре ряда и почему-то почувствовал себя комфортнее; однако потом почувствовал, что пришло время сливать жидкость, и решил остановиться при следующей возможности; но потом вспомнил, как видел перед последним съездом знак, объявляющий Последний туалет на 30 километров вперед; тогда я привстал на сиденье и высвободил левую штанину, зажавшую бедро; потом снова устроился на месте:

— Ну а тебе как? сказал я;

— Что как? спросил Арч;

— Ярмарка, сказал я: как она тебе?..

— А, ну знаешь, ответил Арч: тоже что-то не мое;

— М-м;

Впервые за несколько минут в зеркале заднего вида появились фары:

— Ну, извини, что спрашиваю, но зачем тогда было ехать? сказал я: я имею в виду, если уж…

— Зачем я поехал? сказал Арчи;

— М-м, сказал я;

— Хм, Арчи поерзал; я поехал, потому что Эрвин умер;

— М-м, сказал я;

Сбоку от нас появились фары, а после периода растущего шума заново возникли уже габаритными огнями:

— Кто такой Эрвин? спросил я;

— Моя песчанка, ответил Арч: моя бывшая песчанка;

— М-м, сказал я;

— Что-то подцепил, дней восемь назад, продолжил Арчи: просто заразился по воздуху;

— Хм, сказал я: сочувствую;

— Ага, сказал Арчи: тяжело было; жил с ним семь лет;

— М-м;

— Целую вечность, сказал Арч; кажется, с самого детства; раньше я звал его песчанковой сущностью;

— М-м, отозвался я;

— И ведь он такой классный был, сказал Арч: правда умный: перебегал с ладони на тыльную сторону, когда я ее переворачивал, и ел чайные листья оранж пеко;

— М-м, сказал я: похоже, он был милый;

— Ага, сказал Арчи и поерзал: я по нему правда скучаю; он для меня много значил; как бы, я правда расстроился, когда он умер, просто-таки удивительно расстроился, когда вернулся домой и нашел его…

— М-м, сказал я;

— Как бы, меня, типа, напрочь выбило из колеи; всю ночь проплакал и не мог уснуть, а на следующий день не смог выйти на работу; как бы, речь же об Эрвине, да?; и даже после того, как его похоронил, было тяжко; я положил его в старую коробку из-под ассорти «Уитмен» и отнес к ручейку недалеко от себя, но после этого словно никак не мог его забыть; не мог отпустить; как бы — Эрвина больше нет…

— М-м…

— И такая херня тянулась целыми днями, сказал Арчи; сердце у меня так и ныло и все никак не проходило; я взял еще два дня отгула, а потом, когда вернулся, все равно не мог сосредоточиться, а ночное время, как бы, целиком посвящалось ему…; как же было херово…

— Ого, сказал я;

— Но потом, ну знаешь, несколько дней назад — кажется, в четверг, — я задумался, ну знаешь: минуточку… погодите минуточку; как бы, это же песчанка, всего лишь сраная песчанка, давайте говорить как есть…

— М-м, сказал я;

— И больше того, это только одна конкретная песчанка; как бы, что тут такого особенного — в случае с одной этой песчанкой, с одним этим конкретным животным?; ну знаешь, все умрут, умирают сто тыщ раз в день, так на фига убиваться из-за одного произвольного животного?; как бы, ну правда…

— Да, но…

— Как бы, он не так уж радикально отличался от любой другой песчанки, ну и что тут такого особенного? сказал Арчи: и тогда я задумался, ну знаешь, что на самом деле сердце-то ноет не по нему — то есть не по Эрвину, — а по мне, потому что это я что-то о себе возомнил; и тут до меня дошло, что я слишком ведусь на собственную пропаганду, и сердце у меня ноет потому, что я возомнил, будто у меня особенная ситуация, раз я вложил в это животное что-то от себя; и тогда это показалось таким, не знаю, таким эгоистичным, таким, ну знаешь, иерархическим…

— Хм;

— Ага, сказал он: как бы, все это, как мне показалось, происходит из-за моей центричности — из-за того, что я превратил какое-то случайное событие во что-то с особым значением; ну правда, вот в чем дело, вот в чем правда дело; и тогда я взглянул под другим углом…

— Понимаю, о чем ты; и все равно…

— Но знаешь, я тут недавно читал об относительности — то бишь о специальной теории относительности, 1905 год, — и Эйнштейн-то кое в чем соображал, и один из главных постулатов специальной теории относительности — что абсолютных центров нет, ни об одной точке нельзя сказать, что она определяет другие;

— Хм;

— Но, если так задуматься, еще это значит, что каждая точка претендует на какую-то центричность; другими словами, теперь, когда все точки свободны от общей архитектуры, любая одна точка может претендовать на то, что она — центр всего, не меньше любой другой точки; то есть действительно буквальное толкование специальной теории относительности позволяет, например, вернуться к геоцентризму — заявить, что вселенная правда вращается вокруг Земли; теперь это совершенно обоснованно; и теория позволяет зайти еще дальше — заявить, что на самом деле центр всего космоса — ты…

— Нет уж, спасибо…

— Ага, вот да, рассмеялся Арчи: но теория это допускает: все учтено или типа того; но потом я такой, ну знаешь: минутку, быть такого не может; как бы, кому это надо-то?; это же прямая дорога ко всяческому говну — например, зачем голосовать?; как бы, вот мне, типа, в таком мире жить не хочется…

— М-м;

— Как бы, я не хочу знать об этой херне, ни в каком виде; ну и тогда я решил вскоре испытать эту теорию — это единственный способ проверить: научный метод, эмпирические данные, выйти и увидеть самому; вот тогда мне в голову и пришла ярмарка;

— Ярмарка? переспросил я;

— Ага, сказал Арч: я думал, там может что-нибудь пригодиться; и вот сегодня я доехал автостопом и добрался к 16:30; и потом просто огляделся, на киоски и все такое; и потом увидел аттракцион, и решил — подойдет; он называется «Центрифуга», у колеса обозрения, — ты наверняка видел; короче, я дождался в очереди и купил билет, и потом меня повели по металлической лестнице на сам аттракцион: это такой, где большая крутящаяся тарелка, где-то метров двадцать пять в поперечнике, и по ее периметру крутится стенка; и вот я поднялся на большой диск, где от центра расходятся черные линии, как спицы, и меня поставили на обозначенное место у внешней стены; и после того как людей расставили вдоль всей стены, когда весь круг целиком расписали людьми, работник свинтил и аттракцион завелся: что-то где-то зажужжало, и потом огромный диск стал поворачиваться; сперва он был плоским и двигался очень медленно; но потом начал набирать скорость — и я, ну знаешь, двигался по кругу, раз за разом, прям как маленький Антуан Дуанель, все быстрее и быстрее; но специальная теория относительности гласит, понимаешь, что есть другой совершенно верный взгляд на вещи — будто это я неподвижен, а вращается мир вокруг, что все вращается вокруг стоячего меня, — и мне хотелось проверить, так ли это; и вот диск вращается дальше, и все быстрее, и когда я смотрю наружу, ярмарка расплывается в красочные пятна и полосы света, и я чувствую, как меня вжимает в металлическую стенку аттракциона; и тут я начинаю нервничать, знаешь, чувствую комок в горле, потому что мы кружимся реально быстро, и тут внезапно аттракцион реально начинается — как бы, движется быстрее и быстрее, невероятно быстро, и я могу видеть только точки и мутные кляксы цветов и слышать рев двигателя; и тут я закрываю глаза, настолько они слезятся, — и тут замечаю, что мне стало трудно двигаться, а потом — что я вообще не могу шелохнуться: более того, едва могу мускулом пошевелить, меня вжимает в стенку в почти полном параличе; как бы, даже головой уже не управляю, все кажется тяжелым и свинцовым — и тут аттракцион начинает подниматься с одной стороны, весь вращающийся диск начинает крениться, и вот нас мотает по этому поднятому кругу в небесах, высоко-высоко, и мы не привязаны, а только мощно прижаты к месту, это чувствуется даже в подбородке, и все несется невероятно быстро, и понятия не имеешь, какого хрена происходит, — и тогда я заставил, заставил себя это сделать, открыть глаза, и открыл, сумел, и увидел только слезящиеся полосы света и мелкие пузырьки красок, после чего опять пришлось их закрыть, закрыться; так что не может быть, этого не может быть, просто невозможно, что все вот это двигалось вокруг меня, Эйнштейн ошибался…

Он впал в молчание, потом положил руку на приборку для опоры; вернув взгляд на дорогу, я подумал, что его пока лучше оставить в покое; даже приподнял ногу с газа, чтобы помочь, чем смогу; и по-прежнему мимо проносилась ночь, окутывала нас; я посмотрел вперед и увидел, что скоро мы переедем подвесной мостик, и приготовился; без радио было хорошо и тихо:

— В общем, наконец сказал Арчи, придя в себя: прости…; меня что-то замутило от одного только пересказа;

— Без проблем, сказал я;

— У меня всегда была удивительная эмпатия к себе, если ты меня понимаешь…

— Ага, сказал я: иногда и сам себя так чувствую…

— Ага, сказал Арч;

— Если ты меня понимаешь…

Мы оба рассмеялись:

— Ну и вот, это мое доказательство, сказал Арч: я с трудом выжил, чтобы его получить, но вот; это моя история об Эрвине;

— М-м, сказал я;

Немного набрал скорость:

— Ну а ты? сказал Арчи и прочистил горло;

— Не понял?..

— Что тебя сюда привело? сказал он: как бы, зачем остановился, если ты не…

— А, сказал я: ну знаешь; просто хотел передохнуть;

— Ага, сказал Арч;

— Я в дороге уже пару дней, знаешь, вот и подумал — разомну ноги; может, перекушу вкусностями с ярмарки;

— Ты с этим полегче, сказал Арчи: меня и так уж малость тошнит…

— Ага, сказал я и улыбнулся: прости…

— Эй, сказал тогда Арчи и подвернул под себя ногу: а ты видел там парочку, на костылях? старички такие?..

— Вроде бы нет, ответил я;

— Ага, сказал Арчи: они там были самым лучшим; такой живой аттракцион…

— Хм, сказал я;

— Ага, сказал Арч и опустил ногу: они правда были прикольные; я их застал чисто случайно, когда спустился с аттракциона, «Центрифуги»;

— М-м, сказал я;

— М-м, сказал Арчи: ну знаешь, я на тот момент чувствовал себя хреново, мне нужно было чутка перегруппироваться; и вот я сел на ступеньках будки скибола, почему-то закрытой… никогда не замечал, как приятно пахнет от этих будок?.. в общем, сижу я там, жду, пока успокоятся внутренности, и случайно взглянул на аттракционы, и там эта парочка такое вытворяет: пара маленьких коренастых старичков, наверняка под шестьдесят, и он — в старомодной федоре, а она — в меховой шубе; и они оба какие-то инвалиды: у обоих что-то не так с ногами; так что они сообразили себе такую систему: ходят, держась за руки и передвигая вперед одну пару костылей — вместе, в одном движении, как на больших качелях; и ведь получалось, очень даже хорошо, они вдвоем — между одной парой костылей: топали большими шагами и реально могли дойти куда надо, причем очень быстро; отвечаю, было очень круто…

— Ага, сказал я;

— М-м, сказал Арчи: правда то еще зрелище;

Я взглянул на спидометр и увидел, что мы уже подбираемся к ста десяти; так что слегка отпустил газ — не то чтобы на такой скорости есть настоящий риск, копы всегда дадут скидку в пяток км/ч, — но просто мне так было комфортнее; хорошая была ночь:

— Так куда едешь? сказал Арчи;

— А, ответил я: Вирджиния-Бич;

— Да? сказал Арч: у меня там родственники, несколько двоюродных братьев; все музыканты; если ты там задержишься, могу узнать для тебя телефонный номер, типа того;

— Да не, сказал я: ну, любезно с твоей стороны, но я туда ненадолго; но спасибо;

— Нормально, сказал Арчи;

— М-м, сказал я;

— Ну и что тебя туда ведет? спросил Арчи;

— А, ответил я: работа; совсем ненадолго;

— М-м;

— Там есть Арт-центр, сказал я: вот я в него;

— Хм, отозвался Арч: впервые слышу;

— Ага, сказал я: я там надеюсь поговорить с одним куратором; вроде бы он знает свое дело; так что…

— Значит, проводишь исследования;

— Вроде того, сказал я: в каком-то смысле;

— Интересно;

— Не особенно, сказал я: в основном это личное; надо кое-что проверить;

— М-м, сказал Арч;

— Ага, сказал я и глянул на спидометр: несколько месяцев назад умерла моя мать…

— Хм, сказал Арчи: сочувствую;

— Ну, да, спасибо, ответил я: но все нормально, все было не так плохо;

— М-м, сказал Арч;

— В общем, она ушла в марте, и, когда она умерла, мне позвонили от секретаря городского совета, что, сам можешь представить, немного странно…

— М-м, сказал Арчи;

— Ну и мне пришлось съездить туда, где она жила, разобраться с вещами — не самое приятное занятие; и еще пришлось убрать ее квартиру, ее три комнаты, а туда, ну знаешь, шестьдесят лет набивали хлам; так что я позвонил в службу, и мы устроили гаражную распродажу с ценниками — чисто на выходные, я не хотел тянуть с этим больше двух дней;

— Конечно, сказал Арчи;

— И мы распродали почти все, продолжил я: даже ее кровать, даже ее старомодные нейлоновые чулки; потом я попросил распорядителя просто увезти все остальное;

— М-м, сказал Арчи;

— Ну и все, сказал я;

— Ага, сказал Арчи;

— Вся жизнь продана, сказал я: на этом поставлена точка;

— Хм, сказал Арч;

— Поставлена точка, сказал я;

— М-м, сказал Арч;

— Но потом, знаешь, через несколько дней мне кое-что пришло в голову, продолжил я: я имею в виду, я понимал, что все это время меня что-то гложет, и наконец однажды вечером, вернувшись домой и сидя в гостиной, я вспомнил, что: у матери был такой, типа, фотоальбом, изначально принадлежавший ее отцу…

— Да? сказал Арчи: правда?..

— М-м, сказал я: но потом, знаешь, когда он умер, альбом хранился у нас дома; и я понял, что его-то я и не увидел, вообще на него не натыкался…

— А точно не…

— Я имею в виду, я определенно его не проглядел, когда вычищал квартиру, потому что перебрал все как минимум пару раз, чтобы убедиться, что нигде не спрятаны деньги и мать ничего никуда не заныкала; так что я уверен, что не мог просто его пропустить…

— Да уж, сказал Арчи;

— Но не могу и представить, чтобы она его выкинула или что он — не знаю — не дожил до нашего времени или что-то в этом роде: это тоже невозможно; это просто немыслимо…

— Ага, сказал Арчи и с шипением выдохнул: в таких ситуациях приходится непросто…

— М-м, сказал я: типа, и что теперь?..

— М-м, сказал Арчи: ну а у тебя есть семья, братья или сестры, которые могли заехать и…

— Нет, сказал я: никого; вообще больше никого не осталось;

— Тогда, может, его кто-нибудь позаимствовал, или, может…

— Да не, сказал я: ничего подобного; быть не может; мать редко с кем виделась…

— Хм, сказал Арчи;

— М-м, сказал я;

— Ну и — как бы, ты думаешь, он может быть в Вирджиния-Бич? спросил Арчи;

— Не совсем, сказал я: в смысле, уверен, что его там нет; но, знаешь, могут быть какие-нибудь наводки, или информация, или… не знаю…

— М-м, сказал Арчи и отвернулся к окну: видимо, все сводится к той же старой истории: почему так долго ждал…

— Ага, сказал я: твоя правда…; в точку…

— Так оно и бывает, сказал Арчи и зевнул; так всегда и бывает…

Мы проехали темный универсал, с парой перевернутых велосипедов на багажнике, словно с рогами; потом оказались за большим пыхтящим фургоном «Снукс»; я ускорился, чтобы обогнать монстра, потом замедлился, когда увидел, как он сигналит для следующего съезда; скоро он свернул; Арч рядом со мной поднял ногу на сиденье; потом потянулся хорошенько, выгибаясь поверх подголовника:

— Но знаешь, сказал я тогда, возвращаясь взглядом на дорогу, чтобы следить за притягивающим светом моих фар: однажды я как бы осознал, что все-таки его искал…

— Да? спросил Арч;

— Да, сказал я: хоть сам этого и не понимал, я его искал, все время…

Арч ничего не ответил;

— Но почему-то, знаешь, поиски, не знаю, вроде как выскальзывали из мыслей, сказал я: это как-то вылетало из головы…; я отвлекался или был занят чем-то другим…

— М-м, сказал Арч;

— Правда, сказал я;

— М-м, сказал Арч и снова зевнул: ну раз так…

— Я не знаю, сказал я;

— Значит, надо заглянуть глубже, сказал он: нельзя все сводить просто к охоте, к бесконечной погоне;

— Нет?;

— Ни в коем случае, сказал он: дело совсем не в этом;

— Тогда расскажи, в чем;

— И штука не просто в насилии и боли, хотя, конечно, этого достаточно, этого там на всех хватит…

— Ну уж…, сказал я;

— В смысле, люди же должны возвращаться раз за разом…

— Ну уж;

— На самом деле суть в выживании, сказал он: умении не сдаваться;

— Думаешь?..

— Определенно, сказал он: каждый фильм, если задуматься, просто последовательность отдельных маленьких фильмов, и каждый пересказывает, по сути, одну и ту же историю;

— Ладно…

— Как Койот что-нибудь пробует, но в результате сам себя убивает;

— Ладно…

— Все они воспроизводят одну и ту же микродраму навязчивого самоуничтожения, бесконечно повторяющуюся;

— Конечно;

— Разумеется, в этих мультфильмах может происходить и что-то еще, но из всех возможных маршрутов к юмору Койот предпочитает всего один;

— Потому-то он и Койот;

— Именно; более того, из раза в раз Койот как будто не извлекает никакой урок; после каждой сцены опять берется за свое, решительно настроенный прикончить себя еще раз; для него, типа, «с видоискателя долой, из сердца вон»; валун и пропасть ничему его не учат; спустя кадр он все забывает;

— Смешно;

— И умнее он не становится;

— М-м;

— В общем, да, это важный момент, сказал он: но для меня здесь весомей то, что каждый раз Койот просто возвращается: мир каким-то образом разрешает ему второй шанс; у него всегда есть вторая попытка, как будто он только что себя не прикончил; вот что в этих мультиках главное;

— Хм;

— Ты видишь горку праха, но он просто возвращается с очередным, идентичным сюжетом, и все начинается по новой; и вот поэтому я считаю эти мультики буквально чудесными: это истории о патологически повторяющихся чудесах, где все насилие и разрушение не имеют особого отношения к центральному допущению — этой чудесной способности возвращаться;

— Понимаю;

— Так что мультики вовсе не о добровольном самоуничтожении или сизифовых неудачах Койота, а на самом деле они повествуют о его воскрешении — способности возвращаться, как бы его ни угораздило; это правда истории о воскрешении…

— Аллегории непрерывности;

— Не без этого: наше непознаваемое, но предположительное постоянство; все то же отрицание или иллюзия, на которых выросла христианская драма;

— М-м;

— И если на то пошло, то и миф Вико, и все теории о ритме возвращений в человеческой истории, будь то Тойнби, Сен-Симон, Тертуллиан или Ницше, кто угодно…

— То есть, несмотря на всю боль и фрустрацию, мультики вообще-то на редкость оптимистичные, сказал я;

— Конечно;

— Ориентированные на будущее;

— Даже если будущее точно такое же, как и прошлое: фигачащий тебе по башке валун;

— Ага, сказал я; хотя, учитывая альтернативу, это даже неплохо;

— М-м, сказал он: но в некоторых последних мультиках о Койоте, если я правильно помню, великий оркестр «Уорнер Бразерс» заменили на реально нелепую музыку из фонотеки; не знаю, захочется ли мне возвращаться к такому;

— Ни за что, сказал я;

— О чем и говорю, сказал он: помни: слово Muzak[35] произошло от сочетания слов «музыка» и «Кодак»;

— Еще раз?..

— Это происхождение термина, сказал он;

— М-м ответил я: кстати говоря: мне казалось, они называются «Мультики о Дорожном бегуне»…

— В целом, говорит он: в смысле, наверное…

— Ну и…

— Ну и это просто пиар, сказал он: мультики очевидно и неопровержимо о Койоте;

— Ага, сказал я: это ясно…

— Кстати говоря, сказал он: к слову о воскрешении… откуда люди знают, что Иисус был евреем?..

— Чего-чего? переспросил я: а; а…; откуда?..

— Он жил дома до тридцати, а в юридическую школу не пошел только потому, что его прибили к месту гвоздями…

— Ага, сказал я и улыбнулся: этот я слышал;

— А, сказал он: прости;

— Ничего, сказал я: все равно смешно;

— М-м, сказал он: тогда давай возьмем анти-воскрешение: слышал когда-нибудь историю о саморазрушающейся «хонде сивик»…

— Ага, сказал я: блин, это жестко…

— Типа, господи — мне придется вернуться в кампус до 7:30 завтрашнего утра, чтобы машину не эвакуировали…

— Блин…, сказал я;

— И с охраной там шутки плохи, сказал он: знаю одного парня, который выбежал и увидел замки на колесах, когда проспал всего на десять минут…

— Круче копов на кампусе только горы…

— А все из-за обостренного понимания важности практичности, которое у них там вырабатывается…

— Так ты понял, что там случилось? спросил я;

— Откуда я знаю, ответил он: выхожу с фильма, как и все остальные, сажусь к себе в машину, как и все остальные, а потом просто сижу, давлю на газ и кручу ключ, пока все остальные давно укатили и бросили меня на стоянке; довольно унизительно…

— М-м, сказал я: так завтра утром…

— Типа, просто так странно: машина сдохла напрочь, ни единого признака жизни; а ведь по дороге из дома урчала, как котенок;

— Слушай, сказал я: тоже бывает…

— Может, машина стала плюралистом и решила стоять на своем, продолжил он: может, решила, что на кампусе подавляют историю Мертвых синих «хонд», их культуру, традиции и вклад в мейнстримное общество…

— Может быть;

— Особенно когда увидела, насколько прочно в канон вошли лежачие полицейские…

— Ну все уже, все, сказал я;

— Ага, сказал он: прости…

— Но ты просто скажи мне, тогда предложил я: знаешь, я завтра еду обратно в Гран-Джанкшен и, знаешь, если надо подбросить…

— Правда? сказал он;

— Конечно, ответил я;

— Было бы здорово;

— Конечно, сказал я: могу встать для тебя пораньше…

— Просто здорово, спасибо, сказал он: избавишь меня от хлопот;

— Запросто;

— Можем встретиться на шоссе, где ты меня и высадишь;

— Еще бы;

— Ну, здорово, сказал он: было бы отлично;

— Без проблем, сказал я: приеду;

— А ты, значит, преподаешь в университете Месы? спросил он;

— Я? сказал я: нет, вообще нет;

— А;

— Никакой связи;

— Хорошо, сказал он: а то мне что-то показалось, что ты тот проф, который когда-то вел психологию у моей подруги; ее описание — внешнее — вроде совпадает;

— Нет, сказал я: никакой связи;

— Тем лучше, сказал он: она от него была не в восторге; в смысле, подруга у меня хорошая — и, между прочим, вылитая копия Синди Шерман, — но, говорит, этот проф был настоящим республиканцем-супрематистом, который любил вставать перед классом в позу и плохо пародировать Стэна Лорела;

— Просто очаровательно;

— И не говори;

— Я только пользуюсь библиотекой, сказал я: провожу исследования;

— Ты вроде бы из Ломы? спросил он;

— Вообще-то из округи Миннеаполиса, сказал я: в Ломе живу только потому, что все отели в Гран-Джанкшене уже забронированы; там проходит какая-то конференция производителей оконных рам или что-то в этом роде;

— Ага, сказал он: я слышал; рядом с кампусом даже в ресторан не войдешь, все забито;

— А ты? сказал я;

— Что? сказал он;

— Ты студент? спросил я,

— Ага, ответил он: второй курс; хотя в прошлом году уходил на семестр, так что немного выпал из жизни;

— Ну а что изучаешь? спросил я;

— Способ нормально отвечать на этот вопрос, сказал он;

— Не понял?;

— Ну, похоже, я уже сильно затянул с выбором основной специальности, сказал он: мой куратор сказал, что уже устанавливает для меня горячую линию…

— Да уж, ответил я: помню я этих кураторов…

— Но вообще-то сегодня вечером может быть прорыв;

— Правда? сказал я;

— М-м;

— Ну рассказывай, сказал я;

— Ну, знаешь, сегодня показывали еще один фильм — после Койота, — и я решил, отчего тогда не остаться и на него; и это был ранний регги-фильм «Тернистый путь»;

— Помню-помню, сказал я: помню, когда он вышел;

— Ага, сказал он: ну знаешь:

Чем они выше взлетают,

Тем больнее падают

Все до одного…

— Ага, сказал я: хорошая песня;

— И фильм хороший; режиссер — Перри Хензел, о котором больше никогда не слышали; так или иначе, действие фильма, кароч, ман, — прости: не могу удержаться от изумительного ямайского акцента после того, как он засел в голове, — так или иначе, действие фильма происходит в трущобах Кингстона, где квартал на квартале просто невыносимых лачуг; как бы, нам показывают бесконечные ряды хижин и хибар, склепанных, типа, из досок и гофрированной жести, вместо дверей — рванина, и везде просто горы и горы мусора — настоящая экзема на лике Земли; настоящий образ кошмарного футурополиса — целый город, который выглядит так, будто построен из говна и палок; но местные на фоне всей этой ужасающей нищеты говорят с изумительным мелодичным акцентом, напевным и…

— Могу представить;

— Вот да: у них голоса, которые то взлетают, то опускаются; на самом деле, по-моему, Хензел, чтобы придать фильму какую-то аутентичность, не брал профессиональных актеров — не считая, понятно, Джимми Клиффа;

— Хм, сказал я;

— Но штука в том, что акцент настолько сильный, что у фильма даже есть субтитры, чтобы их можно было понять, — по крайней мере, в той копии, которую смотрел я; другими словами, люди говорят на английском, но в то же время их переводят в субтитрах на их же собственный язык;

— Забавно…

— И знаешь, после фильма, когда я вышел и шел через стоянку, меня вдруг осенило…; и я подумал — Эй, типа, Эй: вот же оно; вот ответ; скажу своему куратору, пусть отправляется на лето лазить по пещерам со спокойной душой; я знаю, чем хочу заняться в жизни: я хочу переводить с английского на английский;

— Ха, сказал я;

— Ага, ответил он;

— Тогда почему…

— Эй, берегись того поворота, сказал он;

— Что-что? сказал я;

— Берегись того поворота;

— Где?..

— Вон, сказал он и показал вперед: вон там; выглядит довольно опасно;

— Хм, сказал я;

— Эй, глянь, сказал он;

— Ага, сказал я: ты только глянь на…

— Глянь на все это…

— Боже, и так идет через весь район…

— Но, наверное, возвращается…

— Ага: кажется, заворачивает обратно;

— Возвращается…

— Вообще-то — в смысле, глянь…

— Ага: глянь…

— Но когда она выезжает из-за угла Честнат, сидя на заднем сиденье кабриолета Мерла Нормана, такая красивая, с уложенными волосами и в белом шифоновом платье, — ну, тут я просто ничего не могу с собой поделать, совсем ничего; и я подаюсь вперед, просто автоматически делаю шаг, чтобы разглядеть, подойти ближе к тротуару, чтобы разглядеть ее получше — и сталкиваюсь с женщиной, которая там ела фруктовой лед, пожилой женщиной; и она его выронила, бедняжка, лед, к сожалению, оказался на тротуаре; тогда я предлагаю купить ей другой, но на душе все равно остается осадок, потому что она наверняка напугалась…

— А потом на глаза попался тощий мальчишка из оркестра школы № 44, и ему почему-то поручили здоровый басовый барабан, он нацепил на грудь огромный круглый барабан, и, пока ревели трубы, громыхал в него палкой с большим набалдашником; а когда оркестр ненадолго остановился у Стоун-стрит, ну, парень наклонился и просто поставил барабан на тротуар, а потом просто навалился на него, чтобы разгрузить плечи; должно быть, он выдохся, поэтому просто развалился на своем барабане, прижался к внешней части и обхватил руками; но потом, когда оркестр снова сдвинулся, он застрял: ему не хватало сил взвалить басовый барабан обратно, так что он вообще не мог сдвинуться, просто барахтался поверх своего большого круглого барабана…

— И следом ехали пожарные машины, одна за одной, и все такие чистые, ни пятнышка, так и блестели, и на хроме и наконечниках шлангов бликовало солнце, прямо в глаза, и глаза слезились, но солнце стояло высоко, почти полдень, так что было видно, что у людей на параде нет теней, почти никаких теней…

— И толпы были по всей Ист-Мейн, и еще народ бродил по всей Мидтаун-плазе, покупал мороженое и газировку, гулял везде, а всем лицам на Тотемном шесте на Мидтаун-плазе привесили галстуки-бабочки, у каждого — своя бабочка, просто очаровательно…

— Но потом проехали шрайнеры, в кузове своего пикапа, играя на писклявых флейтах и рожках, а их предводитель размахивал огромным изогнутым мечом, чертил восьмерки в воздухе; а потом помню грузовик с большим ковшом, где висел стяг «Ассоциации дубоводов», а потом — машину с растяжкой на решетке «Комитет по планированию округа Кроуфорд», а потом — а потом все ехали и ехали остальные…

— Хотя, конечно, платформа «Озарка» была великолепна, просто великолепна — и гиацинт, и крестовник, и шток-роза, и все в виде очаровательной веранды, и там в креслах-качалках, увитых цветами тысячелистника, сидели Андерс Косби с женой, они просто мило качались, улыбались и помахивали под большим ярким, желто-красным стягом с надписью «В 88-м все отлично»; по-моему, просто великолепно, вне конкуренции, самая красивая платформа, вне конкуренции…

— А потом был всадник «Пони Экспресс», с почтовыми сумками и шляпой с загнутыми полями, и мне захотелось пойти за ним, просто пойти рядом, хотя казалось, что ему не нравится идти так медленно, а, свернув за ним за угол и пройдя по Эксчейндж-стрит, я вижу, как возлагают венок на мемориал Жертвам войны, как вокруг стоят люди в черных костюмах…

— Потом мимо проезжает машина с Падденхедом Уилсоном, сидящим на крыше, и он мне улыбается и машет, Падденхед, улыбается во всю ширь, а потом машина проезжает и я вижу на противоположной стороне Эксчейндж подростка, как он идет в другую сторону…

— А потом был Джесси Джеймс, со всей Бандой Джеймса, они шли по Эксчейндж с пистолетами наголо и винтовками наперевес, со злобным видом, выглядывая в округе законников, но все же, ну понимаешь, с улыбочкой; а потом я вижу за ними парня, как он идет не в ту сторону…

— Прямо навстречу людям на другом тротуаре, даже не глядя на них, даже как будто не замечая, помню, он как бы погрузился в себя, шел в противоположном направлении…

— И он пронесся мимо машины Тома Сойера, просто уходил куда-то в темно-зеленых штанах, помню, причем так и выплакивал глаза…

— Но он правда рыдал, прямо надрывался, у меня тоже на глаза слезы навернулись, у меня тоже…

— Заломив руки перед животом, будто в настоящем трауре, как мне показалось, или стараясь держать себя в руках…

— И, хоть его плач заглушил оркестр школы № 38, даже тогда, несмотря на всякие тромбоны и глокеншпили, его видели все — и я тоже…

— Прямо такие выворачивающие, телесные рыдания, из горла, хрипел весь его организм, просто выкручивался, даже глаз не отвести…

— И в самом деле выглядело так, что ему от этого больно, правда…

— Но куда он идет, было интересно мне, куда он…

— Потому что, когда мимо прошла платформа «Снукс», он уже пропал из виду…

— Не то чтобы температура почвы такой уж критичный фактор, хотя можно представить, что некая отдаленная корреляция существует; слушайте — кто знает?; и все же мне самой это до сих пор странно: выходить с градусником и втыкать в почву; потому что люди, ну знаете, скажут Что это она — полоумная какая-то? замеряет температуру собственного заднего двора?; но я это обожаю, обожаю в этом все: ощущение почвы, упирающейся в колени, или глинистые ароматы, что порывами доносятся с огорода, или просто видеть белые прямоугольники карточек с данными, торчащие у моих побегов, — обожаю, обожаю все; вот для чего, по-моему, и нужен задний двор, так что оставьте меня в покое; очевидно, я занята тут делом, своей сиренью: я разговаривала с Грегом, хозяином «Флауэр Бокс» на Мидтаун-плазе, и он тоже так считает; я давала ему пару образчиков, чтобы они их культивировали у себя в ростовой камере; там есть контроль и температуры, и влажности, там есть ксеноновые дуговые лампы, и Грег сказал, что для горшечных культур они применяют особую смесь хелатированных металлов, которая не на шутку раскочегаривает растительный процесс, так что, может, они доведут сиреневый цвет дальше; но и так никто здесь не видел ее настолько темной, настолько насыщенной: просто роскошный цвет; на самом деле возможно, что она первая с таким темным оттенком, хотя Грег и сомневается, что это считается за новый культивар; и бог с ним: все равно надеюсь отправить ее на Фестиваль Сирени в следующем мае — это было бы прекрасно; вот это действительно было бы прекрасно; потребовалось восемь поколений, чтобы дойти до такого, получить такой цвет, и это очень здорово; но я выводила ее аккуратно, даже скрупулезно; весь трюк на самом деле в том, чтобы выманивать доминанты и закрашивать рецессивы; только к этому все и сводится — идти наперекор проявляющимся тенденциям цветка и потом позволить времени довершить свое изощренное дело; это живой обмен, ведущий к красоте, уходящий корнями к поре, когда еще Джон Данбар впервые привез в город сирень почти сто лет назад; тогда он прибыл сюда со своими знаменитыми двадцатью разновидностями, причем некоторые произошли от сортов с Балканских гор, завезенных первыми колонистами; и теперь вся эта родословная пришла к такому экстраординарному сиреневому цвету…; хотелось бы верить, что Томас Хант Морган и даже аббат Мендель гордились бы моей любительской работой по скрещиванию: гороховина, плодовые мушки — а теперь сирень; кто знает, до чего они дойдут — два этих прекрасных потока, сирень и генетика, слившихся воедино здесь, где традиция сплетается с традицией…; право, от этого захватывает дух…

— А я к нему подойду и спрошу, вот так просто: подойду и прямо спрошу; он освобождается из «Гэллери Кафе» около 14:30, потом переходит Принс-стрит в «Мейгс», там-то я и буду поджидать; все будет нормально, но еще я ему дам понять, что для меня это не нормально: я использую свою нервозность, направлю так, чтобы она работала на меня; и легенда простая, совершенно обычная: мне тут с моей подружкой Риной достались билеты на концерт, но ее брат попал в больницу, так что ей приходится оставаться дома с дедушкой, который обозначает, что ему надо в туалет, чавкая губами; и мне кажется, ему понравится, что я приглашаю его — такой он человек; мне правда кажется, что ему понравится — уже так и вижу эту улыбку с моноямочкой; он будет меня за это уважать; я надену свою желтую футболку и заставлю себя говорить медленно, а когда дойду до угла, прямо на Принс, заставлю себе подумать: так, все, помни: ты — не ты; теперь ты кто-то другая; просто притворись, что ты — не ты, и вперед…

— Но если я продам «Говорящую собаку», то вместо нее можно поставить «Бедствие»; наверное, тогда будет немножко неуравновешенна каминная полка, без «Бедствия», но, пожалуй, этот пробел можно заполнить какой-нибудь фотографией; и это разумно, это нормально: в наше время хорошая «Говорящая собака» уйдет за шестьсот долларов, и никого в мире не озаботит, что мне пришлось ее продать, никто даже не узнает; но, конечно, утрату почувствую я, я-то знать буду: без «Говорящей собаки» в комнате останется пустота, невидимая бездна, притягивающая мое внимание, точно гравитация, к серванту, где она стояла; я зайду — и сразу же почувствую, что чего-то не хватает, и буду туда тянуться, чувствовать это всасывающее отсутствие…; но все же факт остается фактом, ремонт в подвале нужно закончить; наверное, больше с этим тянуть нельзя; я хочу сказать, я и так уже долго откладываю: правда пора закончить, и шестьсот долларов как раз покроют стоимость, если ориентироваться на приблизительные расценки; и все же собачка так виляет хвостиком и хлопает пастью, когда бросаешь монету, — это точно мое любимое произведение от «Шепард Хардвейр», никаких сомнений; для меня она даже наравне с лучшими вещами от «Дж. энд И. Стивенс», включая «Великий велосипедный подвиг профессора Пага Фрога»; там-то простое ручное перемещение монеты в открытую корзинку — красиво, но простецки; для меня «Шепард» по-прежнему главное недооцененное имя на рынке механических копилок, хотя в последнее время их «Шалтай-Болтай» привлек некое внимание (и хотя я сам под давлением все же признаюсь в приязни к кое-чему от «Стивенс», особенно периода, ох, ну, «Хрюшки на высоком стульчике» или «Несчастного случая»); надо сказать, у такого ветерана-коллекционера, как я, то, что в последнее время творится с ценами, вызывает действительно смешанные чувства; да, цена моих вещиц пошла в гору, зато теперь и я едва ли могу себе позволить купить что-то новое; и теперь в копилки никто уже ничего не кладет, они слишком дорогостоящие, чтобы ими пользоваться; все сплошь и рядом только демонстрируют механизм копилки на пластмассовых фишках из-под покера или на гальке; вот тебе и все; копилки теперь ценнее того, что в них хранится; я имею в виду, мне-то эта ситуация очевидна с самого начала, но скажи это кому угодно в каких-нибудь 1880-х, когда эти вещицы делались, и вам бы расхохотались в лицо; копилки производили, конечно же, для того, чтобы хранить то, что в них кладешь: в этом была их цель — накапливать деньги; но теперь нам лучше знать: теперь контейнер и есть сосредоточение ценности; теперь на них люди тратят больше, чем влезет в любую копилку; (но, конечно же, сейчас большинство покупает копилки в качестве инвестиции, чтобы в конце концов обратить копилку обратно в доход и положить его в другую копилку;) но, видимо, так уж устроен рынок, и хотя бы в каком-то отношении ценность копилок признали; они уже не просто искусные подергивающиеся оболочки; это, конечно, вопрос редкости: никто бы не выложил две тысячи долларов за «Отдыхающего китайца», когда их клепали, как видеокамеры; зато теперь их осталось мало, очень-очень мало; содрогаюсь от одной мысли — сколько же их бездумно выкинули за годы; такая утрата — пропали плоды целой отрасли; в свое время их недооценивали; теперь они недоступны; кто б мог предвидеть?; контейнер дороже своего содержимого; это и чудо, и простое умудрение, — и, смею сказать, я не могу позволить какому-то затянувшемуся ремонту вмешаться в такие процессы; выйти из этого мира, даже всего разок, того не стоит, и особенно не стоит ремонта в чертовом подвале; к тому же я в него почти и не хожу, и не стану ходить чаще, даже если он станет презентабельнее; не сказать, что сейчас внизу красиво, но жить можно; я это точно переживу…

— Нет, я ответил Элисин, что дело не в этом: я регистрировался не потому, что хочу получить что-то конкретное или направить щедрость наших гостей, ничегошеньки подобного (и, конечно, не потому, что там работает моя тетя — хотя ее положению это явно не повредит); я знаю, некоторые думают, что регистрироваться — это какое-то чудачество, но я зарегистрировался в «Лернере» по другим причинам (хотя у них в продаже правда есть хороший «Веджвуд»; ясно? — не скрываю); я решил зарегистрироваться потому, что это мило — милый момент в общем процессе; в смысле, когда ты женишься — со всеми церемониями, ритуалами и прочим — и должен сертифицировать брак у государства, чтобы его узаконило официальное агентство, то ты как бы приглашаешь в свой брак широкую публику — всех; или это как написать о нем всем на обозрение, обнародовать декларацию о том, что вливаешься в общество, и это хорошо; общество дает нам место, а мы за это помогаем обществу выжить, публично в него вливаясь; вот я и решил, что зарегистрироваться — что-то в этом духе: публично влиться в бизнес-сообщество, обнародовать, что мы входим в него, входит наша коммерческая жизнь, тоже очень важная; слушай, а что делать: в такой период никуда не деться от сентиментальности…; а кроме того, что говорить, «Веджвуд» в «Лернере» правда хорош…

— И ты знаешь Малыша: встаем мы на углу Плимут, и в автобус начинает карабкаться старая-старая бабка; и вот Малыш пролезает под турникетом и выходит ей помочь, как всегда; и у старушки с рук свисают полиэтиленовые пакеты, и шея кривая, как у стервятника, и ползет она еле-еле, но Малыш все равно остается с ней, поддерживает под локоток и терпеливо заводит; и тут сзади сигналит какой-то парень; и вот я оглядываюсь, и это просто какой-то большой бордовый «линкольн», но Малыш старушку вообще не торопит; и когда она наконец заходит и расплачивается — целую вечность — и Малыш возвращается за руль, тогда парень сзади нас снова гудит; но Малыш просто гудит в ответ; и потом такой смотрит в зеркало заднего вида автобуса, и улыбается, и говорит в пустоту: я тоже гудеть умею…

— Уже, сказал я пустому магазину, когда вышел и увидел; в смысле, ведь только в понедельник повесил табличку — и уже; но, наверное, чего еще ожидать, когда пробуешь что-нибудь новое; в смысле, что здесь вообще знают о бейглах в нью-йоркском стиле?; сперва людей надо убеждать — это само собой разумеется; потом, может, если повезет, создашь нишу; и если все получится, и ты станешь известен, и отождествишься со своей нишей, тогда и появляется возможность: можно открыть вторую точку, может, третью: твое имя запомнят; но чудес не жди, зато жди сопротивления; но вот это — должно быть, это сделали, когда я пошел на склад, подмести; но кто знает? — может, так уже висит два дня; Бейглы, Сделанные Руками, такую я написал табличку; и вот они взяли фломастер и заменили «Р» на «П»; ну очень смешно…; но чего еще ожидать — это не последний раз; ну и бог с ним; но, с другой стороны, всегда остается шанс, что это будет еще не самое худшее в бизнесе…; слушайте — кто тут скажет наверняка; и все же в следующий раз повешу табличку повыше — может, вон туда, над холодильником…

— Черт, подумал я, когда открыл письмо: да — наконец-то эти жмоты раскошелились!; и ты знаешь, что праздновать я отправился прямиком в «Миллрейс»; четырнадцать месяцев клянчил, писал заявки и копил межведомственные одобрения, и — и сволочи наконец расщедрились!; твою мать! — я имею в виду, я сперва даже не поверил своим глазам!; ты знаешь, факультет антропологии в университете Роллы не назвать ведущим — у него бюджет наверняка одна пятая химического, одна двадцатая того, что дают компьютерному центру, — так что две тысячи зеленых — это большая победа; но разве они могли устоять?; лодочники, или их предки, трудились в этих краях веками — изучить их вполне логично; практически непаханая нива, а значит, идеальный материал для направления «устная история»; со времен индейцев люди в округе зарабатывали, предоставляя речной транспорт; это исторически традиционный заработок, с происхождением сродни почтовым станциям и дилижансам, но теперь в основном посвященный туристической деятельности: они перешли от торговцев-осейджей, занимающихся бартером племенного скота, к современным внутренним туристам на речных экскурсиях, по шесть штук на буксире; всего лишь управляя судном или сдавая его — сегодня в основном каноэ и гребные лодки — лодочники сводят вместе так много всего, подлинный инфаркт бинарных противоположностей: суша и вода, прошлое и настоящее, приезжие и местные, движение и покой, коммерция и отдых, вечное и преходящее, — и кто знает, что я там еще раскопаю; когда я обсуждал возможность исследования лодочников с профессором Д’Ачерно, он согласился, что они отвечают практически всем критериям исторического сословия — причем их приречные традиции и практики торчат у нас прямо под носом, и мы даже усом не ведем: эти люди практически не задокументированы; так что, когда я сидел с профессором в его кабинете, — ну, мне, без ложной скромности, правда показалось, что я совершил переворот (и добавлю, я в это верил и потом, даже когда проект устной истории Национального фонда поддержки искусств отказал моей заявке на похожий грант); смотря у кого спросить, у южной Миссури насчитывают около тридцати пяти полноценных русел; но я сосредоточусь на водных артериях нагорья Озарк-Уошито, чтобы исследование оставалось локальным и конкретным: Куртуа-Крик, Мерамек-Ривер, Хазза-Крик, а может, доберусь и до Минерал-Форк или Литл-Пайни; думаю, на таких мелких ручейках много времени для обычаев, много времени для рефлексии, они должны подойти; я уже поговорил с владельцем «Проката Каноэ в Мисти-вэлли» в Стилвилле и знаю Джо Шиллера из «Каноэ у Джо» в Лисбурге, и они оба вроде бы в деле, поэтому думаю, что у меня все получится; надеюсь начать в течение нескольких недель, когда закончу другую свою работу; целью, значит, будет записать всех этих людей на кассету как можно естественней и откровенней, чтобы они просто рассказывали — о своей жизни, о своей работе, о себе: пусть будут сами себе тестами Роршаха; применю метод Малиновски, когда вмешиваешься как можно меньше: ведь мне не хочется гейзенбергнуть исследуемых в странное поведение; и все же это правда, это неизбежность: само присутствие диктофона выбьет опрашиваемых из колеи; необратимо помешает им вести себя или говорить так же, как когда диктофона нет; несмотря на непрерывные попытки решить проблему, еще ни один этнолог или антрополог с ней не совладал: ты неминуемо меняешь то, что пытаешься изучить; стоит только прийти — и то, что хочется запечатлеть, уже пропало; иногда это раздражает, но так уж мутирует информация; профессионалы все больше и больше смиряются с ситуацией и при этом осознают, что никакая интерпретация не спасает; но забавно: как раз сейчас у меня есть друг в Университете Роллы, его отец работает в фирме добычи драгоценных металлов, с офисом в Сент-Луисе; где-то дважды в год его отец ездит в Японию с чемоданом, набитым слитками, и он предлагал, когда поедет в следующий раз, привезти мне новенький цифровой диктофон, которые у них там продаются; в Соединенных Штатах они еще не совсем законные — спасибо давлению коммерческих протекционистов, — но для этнолога это настоящий подарок: они гарантируют абсолютно вечные записи с немыслимым, как мне говорили, качеством; у них, как у компакт-дисков, безумно высокое соотношение сигнал/шум, они практически не шипят; ну, понятно, мне бы такой очень хотелось — это беспримесная вечность; но забавно: похоже, эти два направления документирования и транскрипции к совершенству движутся противоположно друг другу: как только появляется идеально точная запись, повсеместно считается, что записываешь ты что-то совершенно неточное; другими словами, прогресс означает приближение к ошибке, выдвижение на первый план экспериментальной зыбкости; мы находим, что не можем найти ничего; мы все яснее видим, насколько неисправимо ошибаемся; самодовольство технологий доказывает необходимость эпистемологической скромности; ну, как можешь представить, для человека в моей области это несколько неудобно; мы-то привыкли окутывать свою неточность невинностью, но это больше не пройдет; и теперь наша демонстрация неудач совершенна и вечна — на что можно ответить только Хм-м-м-м…; и все же деваться некуда: надо работать по мере сил с тем, что доступно, что возможно; а потом просто надеяться на лучшее; это отрицание или негативная способность? — у меня ответа нет; так что просто прешь дальше, надеясь, что, может, в нас, как получателей информации, биологически встроены дешифровщики, компенсирующие повреждение данных, и поэтому, несмотря на все искажения — ненамеренные, неизбежные или любые другие, — мы каким-то образом можем уловить смысл происходящего, что-то искреннее все же находит дорогу; потому что ведь так и бывает время от времени: просто вспомним, как Барток и Кодай в начале этого века скитались по лесам Венгрии и Румынии с эдисоновским фонографом с большим рупором, чтобы записывать восточноевропейские народные песни; Барток издал почти две тысячи песен, и, хоть они упиханы в формализм западной музыкальной нотации, в них все же пробивается какая-то аутентичность, пусть и только в виде аллювиального веера; полагаю, слышишь достаточно и каким-то образом получаешь представление — тут опять пошел Гейзенберг, отец статистического человека; может, это не запланируешь, может, не докажешь, но все-таки что-то, надеешься ты, пробьется, и, таким образом, фальсифицируется сам старик профессор Поппер; и тогда ты — с географическими картами в карманах и с магнитофоном в рюкзаке — готовишься в путь; а там уже не спрашиваешь зачем, не задумываешься о тяготах или недостатках: просто делаешь свое дело…

— Пусть другие будут завтра, а сегодня я хочу такие же; так для них правильно — в этот первый раз есть одно и то же, и не потому, что мне так меньше работы, а потому, что так правильно; да, это начало, но еще и продолжение, и его нужно подобающе отметить; я предполагаю, они будут есть вместе, в этот первый день, — ведь куда еще пойдет Том, если не к своему отцу; и поэтому сегодня вечером, вернувшись домой, они вдвоем могут меня укорять, говорить, что я ленива или незаботлива; ну и пусть: они поймут, когда я объясню; и оценят, когда поймут; потому что у меня свои резоны, и они уважительные: я не собирала Тому с собой обед с тех пор, как он учился в средней школе, и вот собираю снова; даже так же складываю верх пакета, я горжусь его коричневой аккуратностью и резким хрустом, я делаю то, что делала раньше, и это хорошо; это значит, раньше я все делала правильно, раз меня просят сделать это снова; и это хорошая гордость, потому что она относится к непрерывности; я горжусь не собой, а тем, в чем я участвую; сегодня Том станет представителем четвертого поколения семьи, которое зарабатывает себе на хлеб на том же предприятии, в тех же границах и стенах; мы с Грегом всегда думали — и всегда надеялись, — что Том пойдет по стопам Грега, и отца Грега, и деда Грега, и все сбылось; и потому мы гордимся; пока Том рос, мы надеялись, что он почувствует, что он поймет: в мире его что-то ждет — свое занятие и свое место, — и потому он найдет подтверждение своего выбранного курса; теперь же он, в свою очередь, подтвердил наше доверие, и это хорошо; правильное порождает правильное; мы надеялись, что он вырастет, зная, что может приобщиться к чему-то важнее себя и важнее нас, и что это неоспоримо хорошо; много лет назад, с намеком на что-то в этом роде, я показывала Тому собор в Бове, Франция; я держала его за руку на солнцепеке, глядя с ним с площади Верите на великолепный храм — на арки контрфорсов и витражи, на резные башни и великолепный тимпан северного портала; стоящий на все еще живых вере и амбициях, этот высочайший из всех готических соборов подарен нам — через поколения, через века, из прошлого, когда был возведен, отодвинутый на задний план, но не молчащий; взмывающий, просторный и великолепный — призыв совершенства и времени; и оттого, благодаря лишь совершенству и времени, серые камни и радужные витражи словно бы отрываются от земли, разрастаются вне земных пропорций и становятся чистейшей концепцией; и я дала ему посмотреть, дала ему увидеть, и здесь, сегодня, я вознаграждена…

— Первая позиция, конечно, скорее всего, еще ничего: надо же верить, что в инструмент встроена хоть какая-то корректность; но вот дальше наверняка непросто: скажем, к третьей позиции, когда рука у раструба, интонация наверняка сбоит, а к седьмой позиции, когда рука тянется туда, где размываются все различия, — тут уже все, инструмент должен фальшивить вовсю; уже сама кулиса полна изъянов и шероховатостей (сколько ни лей масла для клапанов), есть флуктуации в апертуре и амбушюре, а единственное, на что можно полагаться, когда водишь рукой, — это грубая механика мышечной памяти; я вообще-то поражаюсь, что тромбон хоть где-то слышимо стройный, а нас в отделении двое…; ох, тромбон-тромбон: инструмент, с которым совершенство невозможно, — впрочем, эту мысль лучше держать при себе; у меня сегодня концерт с «Нонет Минус Один» в Озарк-холле — обычный тамошний кутеж в честь Дня памяти, — и только еще не хватало, чтобы эти идеи влезли в мое исполнение: это и правда может сбить; с нашим-то названием — «Нонет Минус Один» — мы, наверное, похожи на какую-то странную группу для записи минусовок в альбомах; но вообще-то мы неплохая традиционно-диксилендовская группа, каверим некоторые стандарты Бурбон-стрит, избранные похоронные плясовые, тому подобное: бодрые вещи; мы не профессионалы, но толпу раскачать умеем, это факт; и даже сейчас, каждый раз, когда наступает затишье и я слышу, как моя труба забирается выше кларнета, потом плывет над трубой Джейка и ритм-секцией, — блин, вот где меня забирает: вот в чем вся суть; так и представляю себя стариком Билли Уотрусом, и это так прекрасно…; конечно, наверное, я слегка не попадаю в ноты, может, даже вообще не попадаю, — но, с другой стороны, если задуматься, я не один такой; это вам скажет любой музыкант: скрипки с их безладовыми грифами, гобои с их чувствительными к погоде двойными тростями, пианино с заигранными клавишами — ничто не исполнит настоящую A440; все слегка расстроены, все наперечет, все ансамбли — это этюды в неточности; но все же, спроси кого угодно, хоть музыканта, хоть нет: люди все равно слушают; толпа все равно вскакивает на ноги; звучать все равно может совершенно прекрасно…

— Но, если спросите меня, для здания можно придумать еще миллиард всего намного интереснее, чтобы сделать городок новым и другим; на самом деле у меня уже давным-давно вертятся свои мыслишки: почему бы не устроить в этом здании Международный институт десертов, где будут собирать, изучать и подавать в уютно обставленном Salon de Thé[36] всяческие сладости, какие только найдут, в рамках настоящей научной группы по исследованию и консультации в области — и вот их слоган — «Яствествоведения»; или еще лучше — Музей «Вечернего шоу», настоящие хранилище и архив; здание большое, в нем все уместится, можно легко получить поддержку от KSDK[37] на местном уровне и от NBC[38] — на национальном, а то и от Стива Аллена и Джека Пара, почти наверняка — от самого Джонни: вряд ли он еще проработает долго, так что наверняка жаждет увидеть осязаемый памятник своему труду, какой-то долговечный мемориал (а как иначе: вспомним «Салон Эда Макмахона»); на такие аттракционы в Шредер-хаус будут приезжать — даже делать крюки — тысячи посетителей из мест за сотни километров отсюда; ну, что ж…; я отправлял эти две идеи, одну — где-то прошлой осенью, а вторую — прямо в апреле, но на обе получил из отдела связей с общественностью «Озарка» одинаковую вежливую отписку: спасибо, ценим, рассмотрим…; но все-таки хотелось бы, чтобы они решились; в прошлом «Аперчер» выходила статья про то, что из Шредер-хауса, возможно, сделают, как они выразились, учебно-методический центр домашнего видео с проекторными, просмотровыми, с конкурсами и конвентами — всем таким; до этого дойдет еще не скоро, но они все равно просили присылать предложения, что можно устроить в здании; ну и почему нет — я продолжу над этим работу; что еще остается; и кто знает — может, я пробьюсь; и правда было бы здорово, если бы выбрали какую-нибудь мою идею; вообще-то было бы даже изумительно…

— Упс… погоди… только секундочку…; другое дело…; другое дело…; хорошо; м-м; спасибо…; просто надо было мазнуть вот тут, видишь, прямо под подоконником; говорят, краска на эмалевой основе устойчивей к погоде, будет держаться гораздо дольше; вот я и решил попробовать, хоть она и стоит на пару баксов дороже стандартных красок для экстерьеров, которыми я пользуюсь; слушай, ну неплохо же выглядит, очень приятный бирюзовый, а что такое пара баксов, если она продержится столько, сколько обещают, да и все лучше, чем когда, как говорит мой пацан, дом похож на рекламу псориаза…; так — ладно, на сегодня хватит, теперь пойду, в Хьюстоне через пару минут играют «Кардс», О’Нил против Дарвина, надо успеть к телевизору…

— Но меня удивило, что у них там теперь есть: как заходишь, слева добавили стоечку, где можно купить маффины, конфеты, газировку и все такое, очень хорошо выложено, чистота и порядок; просто показываешь карточку работника и — как и в киношке, и со всем остальным — тебе скидывают минимум тридцать процентов; ну, меня это очень обрадовало; в смысле, сам подумай: где еще в этом мире найдешь диетическую колу за тридцать пять центов…

— А их новая программа «Купи себе день», которую ввели в нескольких отделах, — Дори мне говорила, это есть в бухгалтерии, вроде бы дошло до каких-то исследовательских секций, — ну, мне это нравится; сама идея очень нравится; девять дней прирабатываешь лишние сорок пять минут — утром или после пяти, на твой выбор, — и тогда на десятый день можешь отдохнуть — то есть трехдневный выходной каждую вторую неделю; и это отлично; объем работы тот же, зато экономишь на машине, экономишь на бензине, получаешь лишний стимул в виде свободной пятницы или свободного понедельника — хотя мне говорили, некоторые даже берут выходной посреди недели (бывают же странные люди); не суть — я обеими руками за; и Фрэнк на вопрос, введут ли программу у нас в отделе, сказал, что уже видел служебную записку, это решается наверху…

— Но теперь я не знаю, куда его вести, куда взять, что делать…; уже много лет, семь лет мы поднимались по Пуллман, потом сворачивали на Астер, потом возвращались через Стеко, и все было хорошо, он все делал как надо, каждый раз — на одном из своих семи-восьми мест; но теперь он нездоров, серьезно, с ним что-то не то; ничего не происходит; я его выгуливаю, все жду и жду, гуляю дольше — во вторник мы обошли маршрут два раза; но впустую, а потом среди ночи он гадит в столовой, у двери, хотя один раз — в углу прихожей; но спрингеры же чистые, очень чистые животные, особенно Джереми, он всегда был очень чистый, а потом ему вообще не понравилось, когда мы сменили маршрут, когда гуляли по другим кварталам, когда пытались сделать хоть что-то…; и мне не хочется выставлять его во двор на всю ночь, я просто не могу, он будет плакать, я знаю, он будет плакать, а я не выдержу, он всю ночь будет плакать…

— Значит, нужно выдавать минимум треть акра, не меньше: я за, я целиком за, это усилит те черты района, которые у нас были всегда и которые мы хотим здесь сохранить; новая постройка должна отвечать характеристикам округи, во внутреннем кольце без того хватает коричневых таунхаусов друг у друга на головах; минимум треть акра — это абсолютный минимум, это должно быть конкретно прописано в кодексе…

— В теории мысль хорошая; с этим я могу согласиться; в районе есть дети, молодежь, им всегда нужно чем-то заняться: отвлечься после школы, сходить в какое-нибудь безопасное место — естественно; физические занятия всегда предпочтительней часов за телевизором, а игровой комплекс, как писали в газете, будет размером в пятьдесят шесть акров, то есть совсем немаленький; в самом недавнем предложении, которое мне попадалось в «Репабликан и Хроникл», говорилось, что в комплекс войдут поле для бейсбола, игровой городок и другие вещи, чтобы лазать, подтягиваться и висеть; еще будет несколько баскетбольных кортов и, если мне не изменяет память, несколько футбольных полей, а также просто лужайка для разных игр; судя по всему, это замечательный, всесторонний план, хорошо прописанный и продуманный; вообще-то заявку, как я понимаю, подала та же архитектурная фирма, которая строила «Айрондеквойт-Молл», а он, конечно, очень красивый; больше того, в той же газетной статье писали, что у проекта все еще широкая поддержка — это показал опрос общественного мнения; оно и понятно: место находится в центре — прямо на углу Риджвей и бульвара Маунт-Рид, — и вдобавок к тому, чтобы подарить участок безвозмездно, компания также предложила оплатить смету и взять на себя расходы по ежедневному надзору за строительством; а как иначе — с этим в «Озарке» всегда был полный порядок; но это им делать ни в коем случае нельзя; как минимум мне это точно совсем не по душе; нет, это делать совершенно нельзя…

— Потому что они в этом хороши: всегда надежны, всегда ответственны, обо всем заботятся и работают на благо своих; Матушка «Озарк» — так здесь говорят местные, так же к ним отношусь и я; у меня есть опекунша, защитница, та, кто обо мне печется; если просыпаюсь по ночам, всегда могу уснуть со спокойной душой; это меня согревает; я не из тех, кому приходится закупаться «Соминексом»; у меня есть гарантии; так я и говорю своей подруге Джули; говорю Где еще такое найдешь — потому что если есть проблема, какая угодно, я знаю, что компания разберется; уж на это можно положиться, это опора; Джули стоило бы прислушаться…

— Но у них играл музыкальный аппарат и казалось, что там хорошо сидят, если ты меня понимаешь, там были люди, получали удовольствие, если въезжаешь, вот я и решил заскочить; в смысле, по вечерам вторника «Стейт-Стрит Бар» обычно нормальный, там до десяти двойные дайкири за полцены, поэтому обычно ко времени, когда я туда добираюсь, местное население настроено уже довольно дружелюбно; и вот я заехал и взял «Молсен» у Билли Веларди, подменявшего за стойкой Рона, и пробился через дым к музыке, и вот тут реально удивился тому, что они поставили такой ящик, который играет диски; чтоб меня, думаю, вы только посмотрите: и впрямь прогресс; типа, теперь в машине целые альбомы, и все названия набраны на карточках, и сами диски, типа, сделаны из яркого-преяркого серебра, и прямо сияют; ну, я отслюнявил пару четвертаков на Хендрикса и даже погладил бок аппарата, когда отходил; и потом вернулся к стойке и стоя ждал, пока доиграет песня, но после нее завелся не мой Purple Haze, так что я просто присел у конца стойки; и тут увидел, что рядом сидит Курт Уайт, весь янтарный из-за люстры над головой, и смотрит в зеркало за стойкой, но мало что видит, если ты меня понимаешь; в смысле, я Курта знаю и знаю, что он не дурак выпить — совсем не дурак; и вот он мне рассказывает, что у него все хорошо, все очень-очень хорошо, но вот у его сестры Джинни беда с ребенком — тоже подсел на «Мальборо», а она не очень-то рада; так что теперь ей самой пришлось бросать, чтобы подать пример, и это оказалось труднее, чем она думала; так что я сказал, что заеду домой к Джинни подержать ее за руку, пока она бросает, — конечно, в обмен на все сигареты, которые ей больше не нужны; и Курт такой улыбается, говорит — Ага; потом отворачивается и отпивает из высокого стакана; но тут, знаешь, я сижу и вижу, как Курт начинает тереть глаза, в смысле, реально размазывает ладонями, облокотившись на стойку; ну, сперва я отворачиваюсь, потом говорю Эй, мужик, ты в норме?..; но Курт только, мол, Ага, и машет перед собой рукой; но тогда опять начинает — тереть, тереть глаза, — и я говорю Эй, Курт — Отвянь, отрезает он, а потом говорит Накурили тут просто до фига; А! говорю и жду; но, когда Курт оборачивается ко мне и улыбается, я вижу, что глаза у него прямо-таки слезятся и ярко-ярко красные, прямо переливаются, страшные на вид; ну и я, мол, Эй, мужик, ты чего…; но Курт отворачивается и не отвечает; и я тогда говорю Эй, Курт, ты чего; и тогда, пока он все еще молчит, говорю: Слушай: у меня при себе капли для глаз, если надо, у меня есть «Мурин»; но тогда он оборачивается, смотрит на меня в упор и говорит Слушай, мужик, все окей…; и вот мы переглядываемся, и тогда он мне, мол, Ну правда — это просто раздражение, окей?; Я натирал машину воском, когда вернулся домой, вот и все…; и потом несильно бьет в плечо и говорит Окей?..; и я киваю и жду, и тогда Курт улыбается; и тогда говорит: Что пьешь?..

— Ну и я говорю Что, как бы, Что ты имеешь в виду?; а потом говорю Нет, дело не в этом, не в этом, вообще не в этом…

— Тогда скажем так: зачем нам кусать кормящую руку — вот что меня интересует; у нас есть жизнь, причем хорошая, вот и все: прощай; прощай…

— Но я знаю одно: без них Изауры не будет — и точка; они наш хлеб с маслом; они почти всем здесь приносят пользу; это уже наш образ жизни…

— Если бы не дымили трубы, в этом городе сидела бы куча голодных сукиных детей; это чертовски хороший городок; я хочу сказать, здесь надежная экономика, потому что эти трубы приносят немалые деньги; здесь получка во вторник, среду и четверг, потому что невозможно привезти такую прорву денег в город за один день…

— И слушай: ведь это же хорошо, то есть чертовски хорошо, когда в этой жизни хоть раз для разнообразия на твоей стороне есть трехсоткилограммовая горилла…

— И помни: не думаю, что у них там что-то опаснее того, чем мы и так дышим; в наши дни что ни делай, все вредно для здоровья; как ни посмотри, «Озарк» — замечательный работодатель; там требуют надевать защитный костюм; у них очень строгая техника безопасности; слушай — в городе должна быть промышленность, а значит, приходится с чем-то мириться…

— Ой, глупости: это благодаря им здесь так красиво; они совершенно экологичные; у них в глубине Озарк-парка есть футбольное поле, куда пускают всех; там устраивают пикники некоторые наши отряды скаутов; потому что мы знаем: случись что — и они об этом позаботятся: естественно, об этом позаботятся, уберут и отчистят, как всегда; я по-прежнему хожу в магазин, езжу на машине и поливаю газон, как и всегда; не вижу ничего плохого…

— Мне уже семьдесят восемь лет, и я живу в доме 808 по Рэнд сорок шесть лет; здесь у меня выросли пятеро детей, три дочери и два сына, и теперь на подходе уже девятый по счету внук; у нас все замечательно, и мне очень нравится «Озарк» и очень-очень нравится Рэнд-стрит…

— Ну, значит, я традиционалист: как бы, Сперва Докажите; я живу здесь всю жизнь, в детстве — на Платт, потом мы переехали на Эмерсон, и я хочу тебе сказать, что ничего страшного не случалось ни до, ни после; я живу здесь и живу отлично; за восемь лет — ни единого пропущенного дня на работе; так что если что-то и происходит, то с кем-то другим, не со мной; ну знаешь, во времена неопределенности иногда полезно просто не забывать о своих традициях; так что да: Сперва Докажите…

— Да, я каждое утро вхожу с улыбкой — это правда; мне радостно там находиться, радостно, что у меня это есть; только представь, что там происходит каждый день, — сколько продуктов, сколько услуг разлетается по всей стране и за ее пределы, сколько людей получает чуточку того, что им хочется от жизни, — и сам факт, что это может продолжаться, каждый день, в таких масштабах и назло неизбежным проблемам, поломкам и всему такому, — ну, как же тут не гордиться; уже одна эффективность предприятия, то, что вся эта тонкая работа выполняется по очень разумным конкурентным ценам, — уже одна эффективность не может не впечатлять; и мы повредим этой эффективности, вообще ничего в итоге не сделаем — ничего, ничегошеньки, — если будем сидеть и выяснять, что там безопасно, а что нет…

— Потому что в любом деле есть риск; даже на улицу выйти — уже риск; но с ним надо смиряться; в этой области риск сам собой разумеется; за него тебе и платят — за него я и получаю чек каждую неделю; а за что еще, по-твоему, мне платят…

— Да, а какая еще причина, к чему еще это может идти?; его немногословность, его уважительность — уже одно это для меня почти что достаточная причина, чтобы продолжать; ведь он сразу же сказал, что не сделает ничего, чего не хочу я; и он сопротивлялся на каждом шагу, он был готов не продолжать; и это — уважение, это — доверие, и я ему доверяю, я ему доверяю всецело, а доверие, да, должно вознаграждаться; потому что в этой мощной груди, под зябью ребер, лежит доверие, и тепло лагуны его шеи честно и прекрасно, и теплая упругость связок его шеи чудесна и тверда; он был спокойным, теплым и заботливым, когда впервые прижался ко мне, не торопясь, обожая это, одно уже это — наши объятья, пока моя рука скользила по его спине вниз и снова вверх, потом снова вниз и на более мягкую твердость ниже; и он колебался, он ласкал, плавая поверх меня, наши поцелуи были любящими и укрепляющими, языковыми и сладкими, пока мои руки блестели вверх-вниз по его твердым зыбящим бокам; и он был таким теплосияющим и нежным, что я прижала его к себе ногами, обхватив каждой каждую его, и почувствовала его твердого и горячего у меня на животе; и тогда дала ему понять, дала понять, прижала к себе, и он мягко поднялся, и медленно, словно не зная, поднялся на колени, пока верхние части его ног не оказались у меня над головой; тогда я взяла его, и он слегка привстал на коленях, его твердый живот изогнулся у меня над головой, и я охватила его сзади, и поднесла к себе, дрожжевой запах, соленый вкус, я прильнула к его жару; и игралась с ним; отстранялась и возвращалась, отстранялась и возвращалась, язык терся снизу, потом вокруг, потом прижал во рту к щеке, где неожиданно почувствовалось его тепло, потом придавил к нёбу — для вспышки жара; и было хорошо, было сладко, его тело двигалось надо мною, как лес, благодарное, но не давящее; и здесь мы вместе, мы взаимность, мы дополняемы, я получаю от него уверенность, он не требует ничего вне доверия, и поэтому я его отпускаю, отпускаю, и опускаю ниже и все ниже, беру за ребра и опускаю, и тогда вижу его лицо, и хочу, чтобы он видел мое, и даю ему знать, даю ему знать, хоть у нас ничего нет, никакой защиты, и теперь мы знаем; и я поднимаюсь ему навстречу, выгибаюсь, чтобы принять в себя, и теперь он там, и он опускается, обнимая меня, и он на мне, и он со мной, и он — да — он во мне…

— Потому что так должно быть; у меня есть клиенты, покупатели, и они этого ожидают; так устроен мир; я должен быть с ними вежлив; должен быть любезным; могу чем-нибудь угостить — этого они ожидают; я должен быть благодарен, что им что-то нравится в моих коричных булочках или яблочных пирогах; если хотят нарезанный хлеб с кунжутом — тогда я рад положить батон в аппарат для нарезки и подождать, пока перестанет жужжать, а потом завернуть ломтики в вощеный пакет; и я обязан улыбаться вместе с ними, когда они смотрят на витрину и улыбаются при виде моего клубничного слоеного торта и когда мычат в предвкушении; так живется жизнь, и я рад всему этому — всему, и другим чувствам здесь места нет; не могу даже выдумать причин для других чувств…

— Потому что, епт, ну да, они здесь были всегда, с самого начала Изауры; Изаура выросла вместе с компанией, это из-за компании о нас вообще знают; когда они начали работу или стартовали — не знаю, сто лет назад?.. да, точно: 1880-й; сто восемь лет они были океаном для нас, рыбешки, они были городом, а город — ими; поэтому мы нужны им, потому что они и есть мы, поэтому в их интересах приглядывать за нами; и это ни за что не изменится…

— Все указывает на это; как тот раз, когда я упал, пока спускался по лестнице в корпусе 53, — меня отправили в лазарет, хоть я и говорил, что не пострадал, и там медсестра налила мне кофе и приложила компресс на вздутие у лодыжки, хотя это была форменная ерунда, — и потом она позвонила Рэю и сказала, что если я отпрошусь, то могу пойти домой; и меня отпустили без вопросов, когда моему парню попали мячом в голову в школе, и отпустили в день, когда у меня немного закружилась голова; они заботятся, они не забывают о своих: всегда чувствуешь поддержку…

— Я знаю, что разницы нет, но все равно не могу остановиться: столько времени тратишь, столько их режешь и вырываешь, а экономишь сколько — дай бог тридцать долларов за весь год?; теперь-то я знаю, что это почти не стоит трудов, но тем не менее не бросаю; не спрашивай почему: почти такое ощущение, что иначе нельзя, несмотря на очевидный обман; на самом деле даже помню как-то раз, какое-то время назад, захожу в «Вегман» с пятидесятицентовым купоном на Все, который так и прожигает дырку в руке; купон на гигантский размер, то есть почти пять килограммов; взваливаю в тележку огромную коробку и вдруг чувствую, как в правой руке что-то стрельнуло, над самым локтем; было довольно больно, но потом я ловлю себя на мысли Ой, чего ты: ты же экономишь пятьдесят центов! (хотя тогда мне даже не нужно было моющее средство); и потом прихожу на кассу и вижу, что обычную цену задрали на шестьдесят пять центов!; так что пожалуйста; и все же, надо добавить, это меня не остановило; коробка уже в тележке, я — уже у кассы, что уж теперь; впрочем, на выходе, в электрической двери, меня из-за этого разобрал смех; хотелось хихикать вслух, так это было смешно — в смысле, настолько очевидно, — но тут я сталкиваюсь с соседкой Бекки, которая как раз входила; ну и, конечно, Бекки спрашивает, в чем дело; это, если я правильно помню, было скоро после нашего случая, и она сказала, что приятно слышать чей-то смех; так что я объясняю, что случилось, но не знаю, может, это только мне смешно, потому что Бекки просто смотрит на меня и говорит, что давно отказалась от купонов, и больше того — на прошлой неделе выкинула целую пачку; так что я просто смотрю на нее, понимаешь, просто смотрю и прямо распекаю ее про себя; а потом говорю Эй, ты чего, брось…; все закончилось, все прошло; все уже закончилось…

— Везде, типа, вчера ночью — просто, нафиг, везде; мой друг Эдди — он работал в вечернюю в «Ривервью Кафе», так что я зашел, и мы вместе забили у них на кухне косячок; потом я встретился в «Биг Бопперс» с Биллом, и мы вышли и еще чутка дунули на стоянке; в «Бопхаусе» народу ни хрена не было, так что Билл свозил меня к каким-то своим друганам на Эверилл, там был приятный мужик по имени Эррол, и при нем был XTC, который он дегустировал и который скоро мы уже все на фиг задегустировали, годная дурь, и потом друг Билла Джимми — водитель, который живет на Юниверсити, — потом мы застали его сразу перед тем, как он перешел на герыч; и Джимми приколист, реально нафиг приколист, сразу после герыча присосался к «Абсолюту» и смотрит на нас с такой лыбой, весь развалился на диване, и смотрит, и говорит, медленно, с большущими горящими глазищами и большущей зубастой лыбой, еле сдерживая смех, говорит Без химикатов невозможна сама жизнь…

— По-моему, наоборот — и не только сейчас, но и тогда, в прошлом; где бы мы были без их помощи, вот что я говорю; вот как на это надо смотреть; они увидели ситуацию, быстро ее распознали, разумно оценили и затем добросовестно действовали; на всем протяжении они искренне переживали и были очень открыты, взяли ситуацию под контроль и сдержали свои обязательства; нет, они во всем действовали ответственно…

— Более того, если помнишь, это был их работник, это работник «Озарка» обнаружил ситуацию; я помню что-то типа, что однажды вечером он уходил с работы, однажды вечером, сразу после Рождества, и что-то почуял…

— По-моему, говорили, он почуял в воздухе растворитель…

— И потом, помню, они сразу нашли источник, проследили до трубопровода под Вест-Ридж-роуд…

— Прямо между Вудсайд-стрит и Десмонд-стрит, я помню, там это и случилось, там был прорыв, прямо между Вудсайд и Десмонд, под Вест-Ридж-роуд…

— Труба между перегонкой «Озарка» на западном конце Озарк-парка и заводом для основы фотопленки на Оутман-авеню, если я правильно…

— Но слушай, серьезно, слушай: это было не больше чем в пятидесяти метрах от школы № 41…

— Не больше пятидесяти метров, в смысле, всего пятьдесят метров…

— В смысле, это же начальная школа — начальная школа…

— И это только одна из двадцати двух труб, которые там проходят, если я правильно помню: в смысле, их там таких двадцать две…

— Они почти сразу предложили целую кучу вариантов: сорили деньгами налево и направо, делали то, что считали нужным; разослали нам письма со всеми подробностями, хотя и не обязаны; и помню, раздали детям яблоки в карамели: завернули их в целлофан рубинового цвета и перевязали ленточками, и, когда дети вернулись в школу, на каждой парте лежало по яблоку…

— Где-то писали, что в зачистке участвовали шестьдесят человек, работали круглосуточно, день и ночь, отскребывали, а это наверняка двойная или даже тройная плата за переработку, если попадаешь в смену на 4 часа утра; и компания предложила оплатить сиделок на дни, пока дети находятся дома, чтобы родители знали, что они под присмотром…

— Даже когда узнали, что хлорметан становится безобидным — что он развеивается в закрытых пространствах, так, кажется, сказали, — даже тогда школу не открыли, и дети сидели дома три дня подряд; они не рисковали; а потом, помню, когда уроки возобновились, тесты все равно продолжались еще три недели, пока они не убедились…

— И это еще не все: они еще выкопали, как они сказали, тестовые колодцы: я помню, пробурили прямо на месте десяток колодцев, чтобы проверить воду, воду под землей…

— И еще заменили — они сказали, что немедленно заменили шесть из двадцати двух труб, которые проходят там под землей, я помню…

— Да, не сомневаюсь, что они очень переживали; химикат используется для производства пленки, так что компания наверняка приняла это близко к сердцу; и они продолжали следить за ситуацией; вызвали эксперта, человека, который следит за всем округом Кроуфорд, какого-то чиновника, и он сказал, помню, Можно смело известить жителей Изауры, что никаких оснований для беспокойства о здоровье нет; помню, это напечатали в «Репабликан и Хроникл»; и там же, в газете, он еще сказал, что запах еще не причина для волнения, и это тоже полезный факт…

— А потом выступил Джордж Фобель, сам Джордж Фобель, и сказал Мы убеждены, что эта ситуация не создала рисков для работников «Озарка» или наших соседей, хотя мы понимаем и сожалеем, что вызвали тревогу и переполох; мне это попадалось в «Р энд Х»…

— И сразу после этого, когда «Озарк» предложил жителям в округе школы № 41 займы на улучшение жилищных условий с очень, очень хорошей ставкой — сколько там было, два процента? почти ерунда, — ну, кажется, мало кто согласился; мне кажется, люди решили, что это ни к чему; здесь все понимали, что такое бывает — что-то когда-то да случается; а «Озарк» уже сделал достаточно, больше чем достаточно…

— Разумеется, подобные системы, включающие множество параметров, неизбежно периодически сталкиваются со стрессом или, как я это называю, со встроенными рисками; подобные динамические системы, сочетающие бессчетные составляющие, как человеческой, так и механической природы, непременно сталкиваются с неучтенными при разработке элементами и тогда проявляют в ответ на подобные переменные неадекватную реакцию; в первую очередь это происходит из-за прописанной в системе, как я это называю, интерактивной «жесткости» — в технологические процессы системы не встроено достаточно «податливости» или «свободы» как для автокоррекции, так и для фазовой компенсации; результат называют несчастным случаем, хотя он не случаен и в каком-то смысле, разумеется, предсказуем…

— И, конечно, они сразу же сказали — они настаивали, — что дойдут до сути, пресекут проблему на корню; пожертвовали кучу денег, чтобы все убрать, и, помню, сказали, что сокращения и все прочее будут минимальными; они действительно действовали грамотно…

— Потом эта их идея, строительный проект — ну, меня тронуло, меня впечатлило, что местные не согласились; в смысле, в пещеры Мерамек и так приезжает много туристов — это же, на минуточку, самая крупная пещерная формация в мире, а кто-то приезжает посмотреть, потому что там прятался Джесси Джеймс и его логово обустроили так же, как оно выглядело в 1870-х; и еще по всему заповеднику есть кемпинг, аттракционы и все такое, на любой вкус; так что чего еще желать?; но в «Озарке» объявили, что хотят его отстроить, превратить в какой-то настоящий туристический центр или парк развлечений, сказали, что это пойдет на пользу всем в округе; полагаю, кому-то такая мысль пришлась по душе, особенно в Стэнтоне, но это случилось сразу после аварии, и поэтому большинство жителей Изауры просто сказали Не тратьте деньги, Оставьте себе; У вас сейчас хватает своих забот, кроме строительства; и это было мило, это было хорошо; публиковали статью про петицию, для которой кто-то собирал подписи, чтобы отправить начальству «Озарка» и сказать, что они сделали для нас достаточно, и я жалею, что не смог ее подписать; потому что я это одобряю, я правда одобряю…

— Хоть я и знал, что они бы никогда не согласились, но все-таки прислал предложение, когда только эта идея пришла в голову, и сейчас предложил бы то же самое; они показали себя с лучшей стороны, совершенно сознательными, так почему им нельзя гордиться собой; Шредер-хаус — чуть ниже по Стейт-стрит от головного офиса «Озарк», так что место идеальное; не могу придумать места лучше для музея компании или мемориального зала; сейчас у них всего-то пара стендов в зале ожидания Административной башни, а этого, очевидно, мало; город приветствовал бы должное признание роли «Озарка» в американской жизни и их места в культуре; и, не сомневаюсь, получилось бы очень, очень красиво, потому что компания умеет строить такие вещи и заслужила этого как никогда; сейчас, сидя дома некоторыми вечерами, я до сих пор думаю, с кем бы поговорить, чтобы нам преодолеть корпоративную скромность и вынести это предложение на суд общественности…

— И есть твердый тон, и твердый знак, и твердый сыр; и твердые согласные, и твердые знания, и твердые привычки; и есть твердые данные, и твердая фантастика, и твердая валюта, и — и я буду продолжать до конца подхода: так я себя подгоняю, преодолеваю слабость, — и поэтому твердая линия… и твердый удар… и… теперь… твердая… победа!..; фух! — отлично; двенадцать удовлетворительных повторов; теперь — расслабимся…; знаешь, все эти ребята, эта компания, которая торчит на дорожке, что-то там тянет и напрягает, — на что они могут рассчитывать, кроме минимальных мышц?; эти приседания и блоки — для ленивых, для мягких; уже скоро, если они к этому относятся серьезно, то все поймут: ничто не заменит гантели, — вот где результат, все просто; по молодости я видел монстров из журнала «Масл Билдер», — ну, они были размером с лайнбэкеров, только без формы; такие здоровые — в одних только своих мускулах; резные, точеные — они сделали себя неуязвимыми; потом, когда я впервые пришел в зал — свой первый зал, «Голд» на Ридж-роуд, еще в 81-м, — это казалось такой недостижимой целью; я смотрел на себя, на свою тощую, жалкую, дряблую хлипкость, и мне хотелось плакать; так что потребовалось время, потребовались часы: день за днем, месяц за месяцем, год за годом изолировал мышечные группы, наращивал сопротивление, добивался дефиниции, следил за диетой — и посмотрите теперь: грудь — 120 сантиметров, бица в 50 сантиметров, бедра в 60 сантиметров; так что иди в жопу, зеркало: я победил; вот он я: и для этого были нужны твердый характер, и твердолобость, и твердый взгляд, и…

— А теперь я тоже не могу уснуть; ну, в конце концов все же проваливаюсь в сон после стаканчика согретого в ладонях «Курвуазье», который чувствую пáром на лице, сразу перед сном; но потом вскакиваю при малейшем шорохе и сажусь, и я в ужасе, настороже; иногда непонятно, я правда что-то слышала, или мне только приснилось; тем не менее итог один: сна ни в одном глазу, нервно выслушиваю его стресс; или, когда не могу уснуть, просто лежу и вытягиваю звуки из тишины, выдергиваю ниточки шума из пустоты ночи; и потом, когда неизбежно что-то улавливаю, я пугаюсь и теряю подвижность настолько, что даже подушка у уха не шуршит, прислушиваюсь что есть мочи ради подтверждения, из-за которого помчусь к нему бегом; часто я боюсь шелохнуться в постели, даже чуть-чуть поворочаться, из страха, что пропущу начало его проблем; в других случаях, когда еще очень тихо и поздно, я укоряю сердце за его болтливые помехи; он говорит, ему снятся самолеты с горящими крыльями, падающие кувырком; или иногда ему снится, как растягиваются стены и прогибаются полы, поддаются под его ногами, как скользит мебель, рушатся здания; но я не могу туда добраться — туда, где все это происходит, где расходится их страх; так что, когда его брыканья и удары призывают меня в комнату, мне остается только обнимать его, крепко, сильно прижимать к плечу и успокаивать задыхающийся плач, бросая в бой другие звуки — такие как Все хорошо…; все хорошо…; все уже кончилось…; все прошло… это неправда…

— Ой, ну как можно нести такую ересь, говорю я ему; но он же не слушает, а потом все просто гонит и гонит — хоспади, умеет же он трепаться; да хватит, говорю я ему, дошло уже до меня — ну прорвало трубу у школы, ну и что такого?; радуйся, что тебя рядом не было, — и ведь у него даже детей нет; иногда, когда я на веранде, слышу его через окно, как он с кем-то треплется по телефону, — я хочу сказать, хренов придурок сам себе на голову проблемы придумывает: да он на этом повернутый, на хрен; теперь вот заявляет, что переезжает в Альбукерке; а куда это у нас уже делся Гранд-Рапидс? спрашиваю; там слишком холодно, говорит; да пофиг — на следующей неделе у него уже будет луна; слушай, бог с ним; я и так вчера не подошел к двери, когда увидел, как он идет; как бы, ну и что, если он знал, что я дома, — дальше-то что?; может, я занят; может, я перед теликом уснул, да?..

— Видимо, придется найти какое-то другое занятие; в смысле, я принял решение — и все тут; и буду этого решения держаться: так уж я устроен; бег — это было хорошо и чудесно приятно все эти годы, и говорить не о чем; но после стольких лет надо задуматься о коленях и о других стресс-синдромах; я уже один раз повредил хрящ в левом колене, и еще был шинсплинт, и каждый раз приходилось несколько недель отлеживаться; наверное, это спорт для молодых, и все тут; просто придется научиться с этим жить; впрочем, завтра куплю велосипедный тренажер и, надеюсь, привыкну к нему; я так думаю: буду продолжать делать хоть что-то, и к тому же будет чем заняться в 17:30, когда я возвращаюсь домой; на самом деле даже интересно, пойдет ли прогресс на велосипеде так же, как когда-то на дороге, — начнутся ли те же, как я их называю, сжатия, это всегда было интересно; я имею в виду, когда я начал бегать — по своему первому маленькому маршруту с Лили на Клей и потом на Мэйджи-авеню, — вся дорога занимала около полумили; и когда я тащился домой по первости, то был без задних ног, весь потел, задыхался и чуть ли не падал на кухонный стул; но потом, значит, я продолжал бегать, день за днем, и расстояние как будто стало уменьшаться — то есть уменьшаться физически; а через несколько недель стало казаться, что это вообще ничто, раз плюнуть; и вот тогда я понял, что могу немного увеличить расстояние; так и пошло, сперва две трети мили, потом полная миля; а потом я перескочил сразу на две мили — просто однажды решил попробовать и не почувствовал особых сложностей, — а потом две с половиной, а потом увеличил до трех — и каждый раз, когда маршрут начинал казаться слишком коротким, слишком быстрым, я понимал, что пора идти дальше; на каждой стадии происходило одно и то же: расстояние сжималось, пока мне уже не становилось мало; я проносился мимо домов и перекрестков, даже их не замечая, просто думая о чем-то своем; и в то же время я не так сильно чувствовал даже новые дистанции: пробегал свои три мили, возвращался и все еще подскакивал в душе, пока по волосам и голове струилась вода…; но в конце концов я ограничился тремя милями, потому что это лучше всего; я читал в «Раннерс Ворлд», что три мили — хороший предел для человека моего возраста и веса, поэтому дальше не зашел; лучше, наверное, не перестараться, не переусердствовать; и теперь я не хочу переусердствовать с самим бегом; мне ведь и правда не так уж трудно бросить, и даже, наверное, со всех сторон лучше, если я просто оставлю бег в прошлом; просто однажды, наверное, понимаешь свои пределы — во всем надо знать, когда лучше бросить…

— И этот момент настал: уже хватит; с меня хватит; я все это слушаю, я об этом знаю — и хватит: такова ситуация, так чего еще тебе надо?; все есть как есть; слушай — я за всем слежу и думаю, что самое лучшее — оставить это позади…

— А — вот: 23:30: Мерв; сейчас, Мерв; может, «Принглс»?; до самой кухни, до самой кухни; потом еще попить: вкусно; «Клюквенно-яблочный»: хороший, сладкий; но из стакана, и помыть — потом обратно; обратно до конца; хм…; винил теплый; хороший, теплый; потом, а, Сегодня вечером на…

— Прошло уже сколько, девять месяцев?; срок немалый, достаточно времени, чтобы делать выводы; и ничего такого не случилось, ничего страшного; ты покажи, если я ошибаюсь, но вроде бы ничего не случилось, ничего такого, что я назвал бы чем-то страшным…

— Но что они знают?: они же не эксперты; почему хоть кто-то, почему я должен их слушать; Мона не эксперт; какого хрена Мона понимает?; всякое может быть со всяким, так что ей не стоит торопиться с выводами; нужно, чтобы прошло время, и тогда принять все в расчет, прежде чем говорить что-то с уверенностью; а иначе они только доказывают, что лишь гадают, — что сами ни хрена не знают; в общем, все очевидно: эти люди сами не знают, о чем говорят…

— Слушай: даже лаборатория не подтверждает результаты: так говорят; должно быть, данные какие-то неоднозначные; должно быть, лаборатория понимает, что полученные цифры, количества или что там — не реалистичные, и не может сказать ничего определенного; такова наука — у нее есть обязательства, это вопрос доказательства; и, если доказательств нет, они не могут ничего заявить; репутация частной лаборатории зависит от надежных результатов, так что, если они их не подтверждают, сразу понятно, что данные неубедительны; иначе бы они разорились в двадцать минут…

— Но, как я понимаю, подземные воды по пути наверх фильтруются; фильтруются природным образом в слоях вулканической или осадочной почвы, являющихся природным барьером; иногда вода проходит все лежащие над ней естественные фильтрующие страты много лет, и общий эффект очистки в том, что все неблагоприятные частицы удаляются раньше, чем причиняют кому-нибудь вред; это поразительная система природной защиты…

— И всю дорогу она обрабатывается — наверное, десятки раз; я уж думаю, они все продумали, чтобы точно не было никаких проблем; для этого они и существуют, для этого они работают; следят, чтобы в поток не попали никакие газы, и очищают, добавляют фторид для зубов, все стерилизовано, и кто знает, что там еще делают на больших фабриках; у них для этого есть огромные аппараты; ты же не видишь, чтобы из крана выпала птичка или веточка, да?; просто представь, какого размера водохранилище, но я что-то не слышу, чтобы кто-нибудь нашел во рту перышко после того, как почистил зубы…

— Пусть тесты проведет государство, соответствующие агентства штата или страны; все остальное — безответственно; у властей есть ресурсы, чтобы проводить такие исследования, чтобы проводить их как положено и больше не забивать этим голову; это же их работа, черт подери, за это я и плачу налоги, именно за такую уверенность; а иначе переменных слишком много; должен быть какой-то окончательный судья; безответственно даже думать о проведении подобных текстов без участия государства или хотя бы его одобрения; это, очевидно, дело рук тех, кто не подумал о последствиях…

— Ну слушай, естественно, если взять пробу прямо у самой фабрики — а они, говорят, так и сделали, — то среди примесей найдешь хлорметан — этого и следует ожидать; в «Озарке» же сами сказали, что им пользуются, правильно?; значит, надо ожидать его примеси, если замерять вплотную; на подошвах, рукавах и всем таком всегда разносятся какие-нибудь крохи, а ты как думал; это же не такой ядерный материал, который надо охранять настолько, что даже притронуться нельзя, когда все ходят в специальных защитных костюмах, и не дышат, и хранят его в герметизированных камерах; этот метан — обычный этап процесса, хранится в чанах, открытых, совершенно спокойно…

— Расслабься, а?; ты не забывай, что хлорметан встречается в природной подземной воде; это природный компонент водной экосистемы нашей области, поэтому в небольших количествах он от природы присутствует в каждой капле воды, которую ты льешь; это все лишь одна из тысяч микропримесей, и они были с нами всегда и будут всегда, но в количествах, которые не оказывают значительного эффекта; смотри на это так: они были с тобой всю жизнь — в каждой чашке кофе, что ты пьешь, в каждой курице, что ты моешь, в каждом завтраке быстрого приготовления, что ты завариваешь, и в стакане, что всю ночь напролет стоит у тебя на прикроватной тумбочке, — но они никогда ничего не делали и никого не трогали; это как я еще в школе слышал: в каждом глотке чая есть крошечные частички тела святого Петра; и все эти незаметные фрагменты — они только придают воде из-под крана сладковатый привкус, который ты любишь и привык ожидать…

— Мне нравится покупать апельсины и бананы, потому что у них хорошая твердая кожура, и еще я беру почти любые неочищенные орехи; но вот с овощами сложнее, потому что большая их часть, кроме, может, авокадо, просто настолько обнаженная; в общем, я стараюсь как можно чаще покупать натуральные продукты, но здесь выбор натуральных овощей очень ограниченный: на Парк есть «Нейчерал Аппроуч» — практически единственный магазин натуральных продуктов в округе, хотя и там многое выглядит больно уж тощим; но жить надо, надо питаться, так что я стараюсь покупать, что могу, без консервантов, или красителей, или разрыхлителей, или прочей гадости; и вот как я делаю: я ищу, я просвещаюсь; я читаю этикетки дольше, чем…

— И это было мило, это было приятно слышать: писали, что городская управа Изауры только что издала постановление — вся управа собралась и решила раз и навсегда, что этот чертов хлорметан не вреден; по их словам, он не представляет никакого вреда для здоровья человека; и значит, можно расслабиться, потому что он безопасен; можно просто выкинуть его из головы, вот что это значит; а то, надо сказать, меня это стало немного беспокоить; понимаете, кожа на ладонях стала морщиниться чуть больше нормы, прямо под костяшками, и как-то непонятно, что об этом думать; непонятно, купить крем или просто отмахнуться, просто ничего не делать…

— Потому что, если верить тому, что говорят, вещество находится глубоко, в так называемом водоносном слое, а на днях говорили, как «Озарк» заявил, что если дихлорметан и повлиял на воду, то на глубине пяти-десяти метров под поверхностью…

— И потом они сказали, помню, они сказали в официальном заявлении, что Люди так глубоко просто не живут, так что и воздействия нет…

— В конечном счете, как я теперь понимаю, ситуация не опасна; нужна очень высокая концентрация хлорметана, чтобы начинать волноваться, и ее просто нет; как и со всем остальным, это вопрос дозировки; если ешь слишком много соли, то умрешь, если передышишь кислородом — тоже прости-прощай…

— Вот именно, я хочу сказать — вот именно; я хочу сказать, если вода вредная, то и черт бы с ним: жить тоже вредно…

— Так что примиряешься с ситуацией, только и всего; а потом просто вспоминаешь о действительно важном; на самом деле буквально вчера я решился добраться до починки лесенки со двора на кухню; под дверью всего-то одна ступенька, но за годы так ее обиваешь, что бетон начинает крошиться; и вот я буквально вчера решил, что она уже достаточно запаршивела, вся рассыпалась и облезла, и пора бы уже что-то делать; ну, я чинить не мастер, но сходил в «Сирс» за инструментами — в частности, мастерком, — и там услышал, что в заборной воде выявили еще два химиката, два новых, про которые даже не знали; и вот я стою с торчащим из сумки мастерком и думаю Что: что я здесь делаю…

— Хотя, как они туда попали, никто как будто не знает; может, от автомобилей, ходит такая версия, накапало из множества двигателей; хотя еще говорят, они просачиваются из гудрона и макадама, которыми покрывают дороги; но откуда бы они ни взялись, узнать надо, потому что…

— Да что в них такого страшного, спрашиваю я вас; как послушаешь, это примерно все то же, что мы изучали в школе на химии: ацетон и метанол, простые вещества, наверняка простые органические соединения, только и всего; можно радоваться, что у них нет невероятно длинных непроизносимых названий, как у настоящих убийц…

— Вот тут смотри: все черным по белому, просто и ясно, все, что нужно знать; в сегодняшней газете, в особой рамочке, чтобы не проглядеть; в общем, вот — начинается здесь: вот что надо знать: …Алармизм в любых его обличьях или ипостасях совершенно не оправдан; в обществе могут случаться и утечки страха, и их последствия по меньшей мере нежелательны и разрушительны; более того, избыточная реакция на слухи обязательно помешает уже идущим более основательным исследованиям, отвлекая внимание и ресурсы от работы, где они действительно могут понадобиться; в мире, полном непредсказуемого, реакция нашего сообщества — причем на явно временные трудности, не будем упускать это из виду, — должна быть предсказуемой; мы должны вести себя ответственно, как ученые и специалисты, которые трудятся ради нашего блага; и нам лучше прислушаться к их совету и бороться с неоправданной тревогой; иначе непредсказуемыми станут последствия для Изауры — как социальные, так и экономические… — и на этом кончается; вот видишь, все понятно; стоило прочитать, как руки сами потянулись это вырвать и повесить на холодильник, под магнитик, чтобы не потерять…

— Иногда я вижу себя богом воды, полноценным эквивалентом Пача Камака, Анапоса, Тефнут, ундины, Мелюзины; параллельно с круговоротом конденсации, осадков и испарения я провожу влагу через интегрированную систему — свой организм, — чтобы она его питала и поддерживала; в совершенно естественных ритмах происходят притоки, фильтрация и истоки, а я — я, физическое существо — и есть та структура-существо, что позволяет происходить этим естественным ритмам; это я придаю воде сущностные характеристики, обуславливающие ее ценность как воды, это я позволяю ей реализовать свой водный потенциал функционально; это я пью местную воду уже двадцать лет; все это время я циркулирую ее в себе с помощью этого постоянного круговорота; но проблем у меня никогда не было; и не будет; моя вода так себя не ведет…

— Но сама мысль, что такое могли бы допустить, нелепа во всех отношениях; задумайся о ставках, задумайся о последствиях — они вполне очевидны, а ведь я простой обыватель, который живет на Мэдисон; тогда как в «Озарке» над техникой безопасности работают на полную ставку сотни людей, специально обученных, с дипломами, кому платят за то, чтобы они только об этом думали; так что это невозможно; они бы все перехватили; это не могло произойти…

— Но что существенней, настаиваю я, так это что компания не позволила бы этому случиться; никогда бы не позволила…

— Ой, брось…; ну серьезно, прям уж их там много?; там не может быть огромного количества, которое вдруг всплыло; они были там всегда; но теперь эти химикаты обнаружили и отделили от остальных, вот они и нагоняют страху — конечно; они страшные, если смотреть только на них, на сами по себе, да еще и увеличенные, — положи под микроскоп мороженое, и оно тоже похоже на какой-то кошмар; но в своем обычном виде они все часть целого, они в контексте, задуманном для них и естественным образом нейтрализующем их негативный потенциал; конечно же существуют природные предохранители: поэтому в мире все держится вместе; существует равновесие, а следовательно…

— Мона всегда была чудаковата, и не стоит об этом забывать; это же она возмущалась, что у Берримен расширяют шоссе 8, потому что его прокладывали слишком близко к сосновой роще, это она подняла шумиху, и я помню, как она целую зиму проходила в шляпе с торчащим из-за ленточки перышком; так что пойми, с кем ты тут имеешь дело, — учти ее характер; и вот она заявляет, что больше не может молчать: ну ладно, говори, пожалуйста; никто тебя не затыкает; но тогда она начинает болтать и среди прочего говорит, что нашла какие-то там старые топографические диаграммы, по которым видно, что коренная порода под городом седловидная; и Джимми мне это пересказывает, а я просто начинаю ржать; а когда наконец успокаиваюсь, отвечаю И вот это она так рвалась рассказать?; вот это?..

— Но что важнее, так это что правительство, в конце концов, просто бы не позволило этому случиться; и я говорю не об одной мэрии, но и о Джефферсон-Сити; у них есть привилегии, но есть и обязанности; и прежде всего — я хочу сказать, прежде всего…

— Я сижу в ландромате на Черч-стрит, в одиночестве; в стиралке крутятся две корзины белья от семьи, а я листаю «Вог» с раскладного столика — ну, или мне кажется, что это был «Вог»: ты знаешь, журналы сейчас то и дело меняют форматы и не предупреждают; так или иначе, кто-то оставил один выпуск, а может, это его положило начальство — не поймешь; там была статья — причем хорошая, с роскошными снимками — о Венеции, но меня она что-то не зацепила; и тогда я просто брожу по знакомому уютному дискомфорту «Элитного ландромата»: пыльно-хлопковый запах от сушилок, пробивающийся через более бодрое покалывание в носу от чистящего средства; и уходящая вдаль череда дверец-иллюминаторов стиральных машин, открывающих вид на качание, мыльное плескание и верчение; среди черточек от обуви на бело-сером полу — черные катышки, словно разлагающиеся насекомые; табличка с инструкциями, где указан каждый шаг, как запустить машины, но всегда остаются неотвеченные вопросы; объявления о блошиных рынках и передвижных распродажах, приклеенные на рябую стену грязным скотчем; теперь говорят, что хлорметан — это канцероген, что он вызывает рак; вот как теперь говорят: канцероген; хлорметан — это канцероген; от одного слова грудь спирает, такое ощущение, будто через меня что-то вечно падает; но при этом у меня всегда такое ощущение, что я не понимаю по-настоящему, что это слово значит, потому что, когда пытаюсь уловить смысл, слово выскальзывает, как выскальзывает из пальцев помидорное зернышко; и потом вместо смысла я вижу Образ: прогибающийся внутрь клочок салфетки; вот что я вижу; и я живу с этими падениями, и с этими образами, живу с ними в настоящий момент и постоянно; живу с ними, а потом осмысляю остальные слова; и вот какие слова я осмысляю: теперь обнаружено, что нечто настоящее и постоянное может убить всю мою семью; теперь обнаружено, что нечто может убить всю мою семью…

— Но все равно я тебя спрашиваю, какова вероятность: сколько людей это реально затрагивает; одного на миллион?; одного на два миллиона?; ты просто задумайся о таких цифрах — рассмотри реалистично, объективно…

— Потом пойми, что это в первую очередь вопрос дозировки, единиц вещества относительно размера, веса и набора других переменных, большинство из которых мы не знаем и не понимаем; так что я не теряю голову; болезни развиваются даже не у всех мышей, накачанных через край ДДТ и чем еще только не; на самом деле только у небольшого процента…

— Смотря с чем родишься — вот определяющий фактор; шансы чем-то заразиться определяет генетика; либо у тебя хорошие гены, либо нет, и я не думаю, что на это особо влияет хоть что-то в мире…

— Но если спросите меня, главный вопрос еще остается открытым; где факты?; покажите мне надежные данные; я слышу только завиральные фантазии, ничего не подтверждено, и я знаю, что меня сплетни не потревожат — иначе бы меня видели в Хайленд-парке с бритой башкой и табличкой, до сих пор приветствующей Когоутеку; несмотря на все сенсации, ничего конкретного еще не сказали, — а когда и если скажут, уверен, все тут же и успокоится; хотя бы посмотрите, как работает «Репабликан энд Хроникл»: со здравым подходом и жесткой объективностью — вот вам образец; «Р энд Х» правильно сказали, что не станут публиковать предполагаемые лабораторные результаты, из-за которых началась шумиха, потому что лаборатория не разрешает печатать свое название; ну и о чем это нам говорит?; факты либо есть, либо их нет: в науке третьего не дано; кто знает — может, это все бизнеса-уловка или пиар-прием лаборатории; по крайней мере, это так же вероятно, как и все остальное; но в конечном счете просто приходится признать: ничего такого у нас тут нет…

— О, нет-нет — вздор; теперь ты говоришь глупости; здесь прошла вся моя жизнь, и никакого рака у меня нет…

— А еще были гексахлорофен, и микроволны, и самолеты DC-10, а еще радиальные шины, и цикламаты, и это самое свечение от гребаного цветного телевизора, и сахарин, и хлопья краски, и фасоль пинто, и красный краситель № 2, а теперь тампоны, и стресс, и — и так что выкинь из головы, просто выкинь из головы, слышишь?; все они одинаковы; все это взрывается — а потом забывается…

— Но, думаю, на этом все; думаю, пора признать, что больше я просто не смогу; может, доложу еще в открытку пять долларов: может чек побольше ее отвлечет, и она не заметит, что чего-то не хватает, — а если заметит, не будет особенно возражать; и все равно мне будет трудно смотреть на левую сторону открытки перед тем, как убрать ее в конверт, — левая сторона такая голая!; но я надеюсь, она не расстроится — и не подумает вдруг, что я забыл!; о господи, надеюсь, этого она точно не подумает; тогда она точно расстроится; но, увидев мой почерк — там, где мне все-таки пришлось кое-что черкнуть, ведь надо же написать свое имя, хотя бы так, — надеюсь, тогда она поймет; подозреваю, тогда она увидит, что мне уже сложновато писать; думаю, это будет понятно; и это плохо, конечно, потому что в этом году у меня получился неплохой; вот неплохой из этого года:

Может, зачитаю ей по телефону — и в этот раз плевать на тариф; зато какой будет сюрприз: звонок, и Мэрилин торопит ее к телефону, и я говорю алло, потом узнавание, после чего она наверняка запищит — и руки у меня будут трястись от радости, для разнообразия; о, не сомневаюсь, ей это понравится, — а еще она сама услышит, что я не совсем старая развалина, по крайней мере, не настолько, как может показаться по почерку в открытке; в ее возрасте, понятно, это еще трудно осмыслить; но хотя бы после звонка и моего голоса у нее сложится впечатление, что голова у меня еще работает, что моя беда — где-то внутри меня, еще не я; она, надеюсь, еще научится различать меня и мое тело; она, по сути, увидит, что мое тело не есть я; она это увидит, я не сомневаюсь, и тогда поймет, что я не совсем старая развалина…

— В прошлом мне казалось, ему больше нравятся мои лимонные песочные печенья, чем мой песочный бисквит: когда он поднимался мне навстречу из-за своего большого деревянного стола, при их виде улыбался шире; но теперь я думаю, может, лучше вообще ничего не приносить; это покажется странным, наверняка, — приходить после стольких лет с пустыми руками, но я просто уже не знаю, как лучше; и все же мне нужно с ним свидеться, и он ответил, что его можно посетить завтра в 16:30; так что будет жаль его огорчать, но отец Кёртин должен отвлечь меня от этих неправильных мыслей…

— Но ты ошибаешься, понимаешь, ошибаешься, говорю я ему; это я ему сразу даю понять: Мона просила штат проверить подземные воды, она ездила в управление здравоохранения в Джефферсон-Сити, поехала в такую даль, только чтобы встретиться лично, но ей там наговорили кучу слов, наговорили, что тестирование нельзя проводить по инициативе физического лица…

— Хотя так уже давно, довольно давно; конечно, не с самой покупки — на тот момент цвет был красивый и желтый; и стаканы с тарелками всегда отмывались до чистоты и блеска, не было никаких проблем; но, понимаешь, теперь я радуюсь, что обычно не приходится ее открывать, когда кто-нибудь приходит, потому что мне будет стыдно, я правда странно себя почувствую, если кто-нибудь увидит, как посудомойка потемнела внутри, какие стенки теперь лиловые и грязные…

— Ну, я работаю в отделе сортировки, понимаешь, я принимаю по телефону рекламу и отсылаю в наборный цех, для печати; еще я говорю расценки и прошу у клиента реквизиты для предъявления счета, занимаюсь еще кое-чем нужным; но со мной работают еще два человека, а суть в том, что каждый день идет такой поток рекламы — почти немедленно забываешь, что ты загружаешь в систему; так что, когда мне позвонил Милт и попросил связаться с клиенткой, я, само собой разумеется, так и сделал; вернулся за стол, и набрал клиентку, и объяснил ей, что, как мне сказал Милт, реклама не подходит ни к одной нашей рубрике — что для нас она неформатная; и клиентка меня спрашивает, что это значит, и я объясняю заново и говорю, что такое бывает, время от времени тексты не подходят, как в этом случае; потом я успокоил, что мы порвем ее чек от «Визы», чтобы ей не пришлось платить; и она поблагодарила и повесила трубку, вполне спокойно; и я зашел в систему, чтобы удалить рекламу, и только тогда увидел, что это текст о детской лейкемии, что если вам известны случаи, звоните по такому-то номеру…

— И вот, знаешь, поеду я по Риджвей-авеню, у поворота на 390, в магазин, или уже обратно с продуктами, или просто возвращаясь домой с работы, и тогда вижу трубы, разбросанные по Озарк-парку, растущие надо всеми корпусами, и трубопроводы, и конвейерные системы на всех квадратных милях их площади; и у них, уходящих ввысь, такой знакомый вид — просто часть округи, такие тихие и знакомые, всегда рядом, просто тянутся и целуют небо; они часть нашего района, к ним привыкаешь, и поэтому они придают ощущение, что жизнь продолжается, что промышленность работает, но промышленность в другом понимании: что люди — множество людей вместе — делают дело, с продуманной организацией; и видишь, как мягко клубится или рассеивается дым из труб, и тогда можешь ехать дальше, воображать, что происходит под трубами, что там, как обычно, трудятся люди, сообща прикладывают усилия; и появлялось ощущение, что сочащийся дым — признак того, что все в порядке, что он символизирует процветание…

— Хотя я тут слышу, — вчера кто-то беседовал у химчистки, и я там слышу, что восемьдесят процентов всего городского водопровода, которым пользуются восемьдесят восемь процентов жителей всей Изауры, целиком зависит от подземных вод из колодцев…

— Нет, обычно не читаю, там всякие статьи про свадьбу уборщиков или про то, как какой-нибудь отдел перевыполнил план, и всякие объявления о конференциях или о том, как дети инженеров получили какие-то стипендии, и все такое прочее; это восемьдесят пять процентов того, что печатают в «Аперчер», и через какое-то время это поднадоедает; но я все равно ее беру — привычка не дает выйти с фабрики, не прихватив по дороге газету, если я вижу, что у дверей на парковку лежит свежая стопка; и все-таки надо сказать, что в июльском выпуске что-то было про слухи, и там сказано черным по белому, что между химикатами на производстве и теми проблемами, о которых мы могли слышать или воображать, нет никакой связи; и вот это я читаю, факт, такую статью я читаю…

— И мне попалась у них статья со специалистом, по имени Маккарстон, независимым от «Озарка», и он сказал, что уровень страха и реакции на дихлорметан просто не оправдан…

— Хотя я видел в «Аперчер», что они поговорили с главой экологического отдела большой химической компании — совершенно отдельной от «Озарка», — и он сказал, прямо черным по белому, он сказал, что нет никаких научных данных, связывающих воздействие дихлорметана с любыми серьезными долговременными последствиями для здоровья; и еще он сказал, что нет никаких данных о том, что здоровье подвергавшихся воздействию химикатов в чем-то отличается от здоровья неподвергавшихся…

— И вот я читаю дальше и тут вижу, под конец, что они сказали так, прямо там: что в представления «Озарка» об экологической ответственности входит, вдобавок к полному соблюдению всех государственных стандартов, обязательство реагировать на беспокойство в сообществе; да? — так там и сказано…

— Но дошло уже до того, что я вовсе бросила: раньше обязательно доставала расческу раз в неделю — ведь апсо, конечно же, длинношерстные, и в книжке о них сказано, что это нужно, что для них это как упражнение, — но теперь всю расческу забивает шерсть, и белая шерсть липнет к дивану, где я его расчесываю, а это же коричневая кожа, и в прошлый раз, когда я взяла Пашу на руки, обнаружила на лапке место вообще без шерсти, вся выпала, место голое, розовое и раскрытое, сзади, где мягко, но сказать он ничего не может, не может ничего поделать, просто дышит, как обычно, но я же вижу, все сама вижу, и обнимаю его, и просто-таки ни черта не знаю, что же делать…

— И я просматриваю «Р энд Х», ну знаешь, листаю, и вижу статью о спортивном комплексе, который хотят построить на Риджвей и Маунт-Рид; «Озарк» снова заинтересовался этим проектом — видимо, сделали новые заявки и даже получили рекомендацию от какого-то социолога, из Гарварда или чего-то в этом роде, какого-то ученого, который написал, мол, что такие штуки в сообществе полезны для детей, что доказано, будто они лучше учатся в школе, не пробуют наркотики и все такое; и я-то не против, знаешь, я живу на Мерсер, и было бы неплохо иметь тренажерчик прямо за углом, тогда тоже можно время от времени ходить туда расслабиться; и вот я читаю, знаешь, читаю статью — и тут, не знаю, может, отвлекаюсь мыслями на секунду, но тут включаюсь, включаюсь обратно в статью и вижу, что Фобель, сам Фобель говорит Несмотря на все слухи, мы очень озабочены экологией; и тут я останавливаюсь, просто бросаю читать, как только это вижу, отрываюсь от статьи и ловлю себя на мысли Ну конечно, Джордж, ну конечно: рассказывай-рассказывай…

— Потому что я хочу заметить, знаешь, что есть и другая сторона медали; в смысле, я тут вчера слышу по радио — по независимой станции с полной свободой и без своей повестки, — я слышу, мэр Стоктон сказал, что данных недостаточно, чтобы оправдать панику…

— Но хотя бы, слава богу, поддержат они; в смысле, представь, если бы больше не к кому было обратиться — где бы мы были тогда; потому что на прошлой неделе, теперь я могу сказать честно, мне что-то наконец приспичило, стало неспокойно, и тогда я наконец решаюсь что-то сделать: нахожу телефонный номер, и звоню, и наконец нахожу человека в управлении здравоохранения округа, который выделил время, чтобы мне все растолковать, и он меня заверил, что это в худшем случае вредные условия, но далеко не серьезная угроза; и это приятно слышать; сразу приводит в чувства; но представь, если бы у меня никого не получилось найти, попробуй представить, где бы мы были тогда…

— И я стою с Риччи в очереди в столовой, и женщина за стойкой подает ему то, что он просил, тарелку тушеного мяса с горохом и картофельным пюре, и вид у тарелки такой, будто она ее несла под долгим серым ливнем; и тогда Риччи смотрит в глаза Тони, который стоит в очереди сзади него, задорно улыбается и говорит М-В-У-К-Н; ну, я особо не вникаю, даже смеюсь вместе с ними, раз смеются они, потому что, ну знаешь, прикольно же, но потом я натыкаюсь на Джина в подвале корпуса 31; он перевозил стол в Административную башню, и глушит двигатель и начинает мне рассказывать, как Бентли хочет его привлечь со следующей недели красить какие-то офисы; ну и ты знаешь, Джин у нас такой приколист, начинает пародировать Бентли с реально низким влажным голосом — и если ты не против, э-э, Джин, если ты не против, — а когда Джин снова заговаривает своим голосом, то пожимает плечами и повторяет мне то же самое — М-В-У-К-Н; и я спрашиваю, Эй, как бы, что это значит-то? я уже раньше слышал; и он говорит А ты не в курсе? — мы все умрем когда-нибудь…

— Я выставила пирог с крошкой, и печенье «Лорна Дун», и все чашечки, блюдечки и тарелочки, такого милого вида, расставила их среди журналов, которые я разложила на кофейном столике; потому что я очень рада видеть Сьюзан, понимаешь, у нее такое замечательное чувство юмора, и она действительно следит за всем, что происходит в семье; это она поддерживает связь со всеми двоюродными братьями и сестрами; Слушай, сказала она мне как-то раз: все жалуются, что у них нет времени поговорить, но если позвонить им, то время всегда находится, а чтобы набрать номер, требуется от силы две секунды; такая уж Сьюзан, вечно отмачивает что-нибудь в этом роде; так что очень приятно, когда она приезжает из Салливана; и, когда она приехала, мы сидели в гостиной и болтали, пили кофе и просто болтали о делах двоюродных братьев и сестер, как там учится Джимми в юридической школе да как Эми справляется с тем, что опять осталась одна, и вдруг я слышу, как на кухне шумит вода из крана, и слышу, что Сэнди, дочь Сьюзан, наливает себе стакан, чтобы попить; и я застываю, я просто застываю, замолкаю, мышцы напрягаются, и я не знаю, вскочить или закричать, чтобы она прекратила, бежать к ней или просто надеяться, что все в порядке, и не портить день, — и я правда не знаю, не знаю, что делать, ведь Сэнди шесть лет, ей всего шесть лет…

— Но хвала богу за «Репабликан энд Хроникл», за то, как они, знаешь, стоят на своем; я радуюсь, когда читаю у них об этом; например, сегодня они снова на коне, у них статья об официальном представителе «Озарка», его зовут Рональдсон, и вот, посмотри: он говорит Мы не верим, что существует угроза или риск для здоровья нашего сообщества; нам приходится принимать решение, сообщать ли местным жителям о том, что им не повредит, но тем не менее вызовет необоснованную тревогу; и это хорошо, знаешь, это хорошо, что они так думают…

— А сегодня у них статья о какой-то экспертной группе «Озарка», группе из шестнадцати ученых, изучающих дихлорметан; и я видела, один из них, Марвин Андерсон, токсиколог ВВС с базы «Райт-Паттерсон» в Дейтоне, он говорит прямо вот тут, что Я уверен: опасность дихлорметана преувеличена…

— Точно-точно: там писали, что приезжал врач из ВВС и наконец заговорил по делу; сказал, что EPA[39] просто пренебрегает тем, что нам известно о биологии…

— Сказали, что метилен не считается известным канцерогеном, потому что не вызывал рак ни у одного подопытного животного; и потом я читаю: эта экспертная группа пришла к выводу, что раковые опухоли и прочее, что они обнаружили у мышей и крыс, не имеют большого отношения к опухолям у людей…

— И они красивые, знаешь, окошки в задней двери, очень хорошо, что у меня наконец дошли руки их протереть, потому что они маленькие — легко залениться и не обратить на них внимания; и вот я наконец их полирую — все четыре в виде такого прелестного ромбика; но чтобы два раза не вставать, знаешь, я решаю заодно протереть экранную дверь, потому что, ну знаешь, — тоже пачкается; и вот я складываю тряпку на пальце — и, черт возьми, стоит прикоснуться, и экран так и поддается, будто я втыкаю палец в кусок мюнстера…

— О, а ты как думаешь, на что она будет жить, ты как думаешь, вечно за ней волочится какой-нибудь субчик, и дверь-то придерживает, и ручку-то на спину кладет, и сигарету ей вечно закуривают, и, конечно, поэтому она все это и затеяла, вот и вся причина, потому что она встречалась с каким-то начальником, с самой верхушки «Озарка», сохла по нему, с ума сходила, а потом он ее бросил, не хотел больше ее видеть и вроде даже сказал, что она чокнутая, слишком неотвязчивая и чокнутая, вот почему она все это затеяла, вот и вся причина — отомстить ему, она такая чокнутая, что уволилась с работы, чтобы ничто не отвлекало от мести, понимаешь теперь, какая эта Мона чокнутая…

— Кладу я сумку с бельем на большие металлические весы, работник ее слегка подвигал, чтобы выровнять; потом подождал, пока иголка перестанет вибрировать и задержится на цифре, назвал вес; потом вернулся к себе за стойку выписать квиток; но стоило мне назвать свой адрес, как он отказался принимать мою сумку; напрочь отказался принимать мое белье; смотрит мне прямо в глаза и просто говорит Не-а: ни за что…

— Вот именно, ни за что; как президент Ассоциации домовладельцев Изауры я не собираюсь сидеть сложа руки: потому что эти жалобщики, эти жалобщики нарушают покой и гармонию в районе из-за жупела, которого просто не существует…

— И знаешь, до меня все это уже доходило, недавно Даг Хасбро повторял все это слово в слово; а потом я слышу кого-то по радио, какого-то официального представителя, и он говорит — нет абсолютно никаких доказательств, что участок «Озарка» покидала подземная или наземная вода с превышением допустимой концентрации веществ; и поэтому я…

— Нет, я должен продолжать; я уверен; я уверен, что должен продолжать жить как ни в чем не бывало; я должен выйти во двор, взять доску для обшивки и прибить к следующей доске, ведь не может она стоять на кирпичах вечно; я три года мечтал, два года трудился — и теперь она наконец обретает вид, наконец на что-то похожа: мои двенадцать метров речной свободы, построенной доска за доской, доска за доской; я помню, как часами валялся в постели, потерявшись в мечтах о ней — о том, как стою на ней и смотрю, как мимо на берегах проплывают здания, о том, как почувствую качку и движение воздуха; но пока что — о том, как лягу рядом с ней, лягу на землю, потому что внизу старнпоста нужно прикрутить рулевой штырь, а потом положить настил из тика, на что уйдут целые дни, — я подхожу к задней двери во двор, и смотрю на нее, на такой неподвижный скелет, всего в дюймах от земли, и просто не могу; я просто не могу; я чувствую тревогу, сопротивление в животе и руках; они как будто дрожат — и я не могу, не могу выйти, не могу, и захлопываю дверь, сижу дома…

— И я тебе говорю, в жару становилось хуже — намного хуже; когда принимаешь душ, пар скапливается, и тогда начинаешь чувствовать пары; это ужасно; кружится голова; ты этим пропитываешься; а потом забываешь и делаешь кубики льда из…

— Ощущение, что нужно что-то делать, что какая-то проблема требует внимания, — это ощущение проявляется всегда; проступает постепенно, неумолимо, и его не остановить; и то же самое с идеей о внесении в кодекс требования, что новые дома нужно строить минимум на двух пятых акра; эту идею я полностью поддерживаю, обеими руками за — потому что это правильно, это соответствует здравому смыслу и всем нашим потребностям…

— В эти дни, сидя на задней веранде, просто тихо прохлаждаясь среди шлангов, велосипедов и складных стульев, я время от времени закрываю глаза или гляжу на старые, почерневшие от почвы горшки в грязных углах веранды, и меня охватывает такое неверие, что я и пошевелиться не могу, — я не верю, что с нами могли так поступить, при любых обстоятельствах, что правительство штата и округа могли бы им это позволить, даже если бы они этого хотели…

— А иногда, выйдя из автомобиля и пройдя по дорожке ко входной двери, машинально покручивая ключи в руке, я мешкаю перед тем, как переступить через порог; стою и думаю: я буду там, в этих комнатах, много часов, почти четырнадцать часов, буду двигаться, сидеть и спать; это дольше, чем любой работник химической промышленности проводит на любой фабрике, — причем без защиты: без очков, без респираторов; и мне страшно, мне ужасно страшно…

— И этот самый Рональдсон, в газете, мне попадалось, как в газете он сказал, что Местные жители сомневаются в нашей репутации, и нас это огорчает…

— И мне захотелось съездить во Флориду, в гости к родителям, потому что мы не виделись несколько лет, а в голове было только одно — в течение всей поездки в голове было только одно: надеюсь, пока меня нет, дом сгорит…

— А теперь я слышу, что Лоис Риггс что-то раскопала, что она обнаружила какой-то документ, что ли, и в нем сказано, будто в «Озарке» знали о химикатах уже с 1973 года…

— Я хочу сказать, они, предположительно, знали обо всех трех — о хлорметане, ацетоне и метаноле…

— С 1973 года, как говорят: она заявляет, в «Озарке» знали обо всех трех, что их находили в почве и подземной воде под корпусом 329 в Озарк-парке и что «Озарк» признавался: химикаты туда попали во время прорывов труб и утечек в корпусе 329 — другими словами, у них уже было много прорывов труб и утечек…

— Другими словами, они все отлично знали целых восемь лет и все равно ничего не сделали, а теперь я слышу, что Лоис все это рассказала Моне…

— И стоило увидеть письмо, как у меня заколотилось сердце, просто билось и колотилось, прямо с момента, как я достаю его из ящика, потому что я понятия не имею, что в нем ждет; мне было страшно, серьезно, жутко открывать, но, с другой стороны, это могло быть что-то важное, может, то, что важно знать, потому что письмо пришло из управления здравоохранения округа Кроуфорд, и я даже не знаю, откуда у них мое имя; и вот я возвращаюсь в дом, сажусь за стол, кладу руку на горло, чтобы унять сердце, и потом открываю письмо и читаю, что жители Изауры, извлекающие из подвалов своих домов чужеродные химикаты и утилизирующие их в канализационную систему, будут преследоваться округом по закону и караться штрафами от двадцати пяти долларов за каждое нарушение…

— Он думал, я псих! — сказал, может подсказать хорошего психиатра в Дэвисвилле!; но я сказал Доктор Мазлин, пожалуйста: я ничего не придумываю!; в смысле, я сижу у него в кабинете на столе, раздетый до трусов, у меня везде сыпь с обратной стороны рук и ног, сверху на ступнях, и даже в чертовых ушах есть гнойники, — а он говорит, мне нужно лечиться у психиатра!; и знаешь, я просто смотрю на него и говорю Доктор, сэр: знаю, я не специалист, но я и не псих!; да вы сами на меня посмотрите…

— Если говорить по существу, то трудно найти группу, которая заботится об экологическом и экономическом благополучии Изауры так же, как «Озарк» (Реклама)…

— Но при таких открытиях в генетике, при таком прогрессе в реверсии фенотипа рекомбинантной ДНК в голову приходит, что они могут что-нибудь найти, какой-нибудь генно-модифицированный агент, который мог попасть туда, в водоносный слой, и, не знаю…

— И зачем я в него заглядываю, зачем открываю конверт, если каждую неделю там одна и та же сумма, вплоть до пенни; но, наверное, я не могу удержаться: все равно приятно знать, что чек действительно на месте, а на чеке — мое имя и круглая сумма, приятно подтвердить, что он снова вернулся; или, наверное, мне хочется убедиться, что с чеком ничего не случилось, что в сумме нет никаких ошибок; и я надрываю конверт, и вместе с моей зарплатой выпадает зеленая бумажка, такого же размера, как и чек; а на этой бумажке — записка от Боба Росса из службы информации, и там сказано, что он пишет нам, чтобы заверить: прежде всего «Озарк» хочет поступить правильно…

— И я кипячу; я хочу сказать, так-то я не сомневаюсь, что воду из-под крана можно пить спокойно, но ведь не знаешь наверняка, что за чертовщина туда может попасть, так что я кипячу все, что принимаю внутрь: все, с чем готовлю, все, что пью; все, с чем мою посуду или чищу зубы; и стараюсь не открывать рот, когда принимаю душ: рот на замок, и дышу только — только — через нос…

— И вот, когда кончается первый период, я спешу к киоску, но увидев, как там взвинтили цены, решаю ничего не брать, — в смысле, я не уверен на сто процентов, но такое ощущение, что хот-доги как минимум на двадцать центов дороже, чем в прошлом сезоне; в смысле, не так уж они мне и нужны, есть не хочется, просто на стадионе так принято, так что я просто сходил в туалет и все; потом, когда возвращаюсь на трибуну, все вокруг стоят, или разминаются, или прогуливаются, а на поле на свой маршрут вышли машины — в медленный улиточный танец, срезающий лед, — и ни с того ни с сего я слышу, как в нескольких рядах выше поднимается шум; и там женщина в парке — не знаю, кто такая, но она стоит перепуганная и злая, кричит на девушку, которую, кажется, звали Тоня, кричит, что Тоня против Изауры, что она очевидно против Изауры, потому что у нее какие-то там дела с Моной, и что она, очевидно, хочет опорочить Изауру; и это было скверно, все вокруг смотрели, такое напряжение…; и Тоня, знаешь, бедняжка Тоня…

— Там, где это принесет пользу, «Озарк», будучи добрым соседом, пойдет дальше требований закона (Реклама)…

— Ну и что еще мне остается — только оттирать; и вот я оттираю все коридоры на первом этаже, потом оттираю подвал; лью ведра и ведра «Аякса», то и дело мою и ополаскиваю щетки; оттираю на четвереньках, и тут мне становится плохо; потом на мои руки, пока я лежу, на руки как будто что-то давит, а потом это ощущение распространяется, распространяется в ноги и в спину — что-то давит, словно пожар и давление, как будто меня буквально давят; тогда я обращаюсь к врачу, прохожу лечение стероидами — и ничего не помогает; тогда я снова иду к специалисту, и он не знал, что со мной случилось, ничего не выписал, а теперь это давящее ощущение перешло в левое бедро, и врачи, эти сраные врачи, они все боятся раскрыть рот, лишь бы не лишиться лицензии…

— А соседи бесятся из-за моего звонка в управление здравоохранения; но меня интересовала всего пара вопросов, хотелось кое-что узнать, но там ничего не смогли ответить, а соседи теперь со мной не разговаривают — видят на улице и поворачивают в другую сторону; и я так скажу, это теперь чертовски бесит меня, и более того, хочется у них спросить, откуда они-то, черт возьми, узнали, откуда они-то услышали про мой звонок…

— Так что теперь я помалкиваю, не говорю ни слова; как бы, у нас все помалкивают, никто никому не говорит ни слова; так что я просто делаю свою работу, просто, как всегда; например, только что разобрался с пептидом по Кьельдалю, и там все хорошо, хотя по нему редко выходят прямолинейные результаты; а на прошлой неделе мне дали гравиметрический анализ хлорида — оказалось, AgCl, — это попросили сделать срочно, но уложиться в срок было несложно, и даже приятно; все как и сказал Джим: мы компания маленькая, всего лишь маленькая лаборатория; у нас маловато других регулярных клиентов, и надо радоваться, что они решили сотрудничать именно с нами — доверять нам; следовательно, и мы должны доверять им; более того, Майкл мне говорил, что от месяца к месяцу от них зависит от шестидесяти до семидесяти процентов нашей прибыли — мы постоянно отправляем к ним результаты или образцы через весь город; в общем, все как и сказал Джим: мы не можем себе позволить их потерять; нельзя, чтобы даже показалось, будто мы в чем-то выступаем против них; и я ценю его честность, правда…

— Легко ненавидеть большую химическую компанию (Реклама)…

— И я вижу по телевизору репортаж о городке в Техасе, где сошел с рельсов поезд с отходами, идущий с завода по переработке нефтехимических материалов, и вагоны загорелись, весь город накрыло дымом; и ведущий говорит, это как затмение, районы города потемнели и некоторые люди надевали налобные фонарики, пока бежали домой или эвакуировались в заброшенный бойскаутский лагерь в шести километрах от западного конца городка; и местная больница уже перегружена, надо ждать четыре часа, чтобы тебя приняли, и этот телеведущий сидит на фоне черепов и костей, позади него парят под разными углами черепа и кости, некоторые — размытые или в расфокусе, и Билли, мой восьмилетний сын Билли, сидит прямо перед телевизором, смотрит все это, сидит и смотрит, не двигаясь, совершенно не двигаясь…

— И вот наконец они что-то сделали, поднялись с жопы и что-то сделали, так я слышал, когда остановился заправить «форд», мол, штат наконец велел департаменту охраны окружающей среды взять пробы воды; вот видишь, что-то они сделали, что-то они делают…

— И я чувствую себя виноватой, правда, я убиваюсь из-за чувства вины, ведь это все я: это я уговорила мужа купить этот дом; это я, это все моя идея, и это из-за моих требований мы перевезли сюда детей и отравили…

— В одной унции зубной пасты гораздо больше хлороформа, чем в 300 000 литров воды из озера (Реклама)…

— Но это только из-за штата, из-за того, что штат Миссури сказал в газете…

— Что они не были уверены, что они не знали концентрации химикатов и есть ли повод их опасаться, но из-за того, что «Озарк» сейчас печатает в газете, мне просто хотелось знать, знать хоть что-нибудь, так что я…

— Звоню в мэрию, звоню им, но как только мужчина по телефону услышал, насчет чего я звоню, он будто разозлился, отвечал резко и нетерпеливо, и не давал задавать вопросы, и оборвал на полуслове, и сказал, что для меня это слишком сложная техническая информация…

— Но главное, что у меня не идет из головы: Будут ли нормальные дети у моих детей?; что станет с ними?; что внутри них, что они в себе переносят?; потому что это же я — это я их каждый день отправляю гулять на улицу, никто же не знал, нам ни разу не говорили, и вот мне…

— Страшно становиться дедушкой: что у них родится?; надо ли попросить своих детей не иметь детей — или надо прямо им сказать, что я, что они могут быть…

— Навсегда заражены тем, что может проявиться, а может и не проявиться, а может прождать еще восемь поколений и только потом всплыть? — но когда пытаешься с этим справиться, как-то уложить это в понятную форму, когда я…

— Звоню в региональный штаб EPA в Канзас-Сити, и наконец мне ответил тот, кто мог сказать что-то внятное, он заявил, что у него куча папок с другими делами намного хуже, чем то, что я рассказываю про Изауру; и заявил, что EPA не планирует расследовать ни одно из них, что они не намерены предпринимать ничего, вообще ничего…

— В картофеле 150 различных химических веществ; одно из них — мышьяк, смертельный яд (Реклама)…

— А потом он сказал, мол, среди моих друзей высокий уровень заболеваемости раком; так он и сказал, а это, на минуточку, комиссар здравоохранения округа, начальник, это его цитата в «Репабликан энд Хроникл», но потом он сказал, комиссар здравоохранения округа сказал, что это ничего не значит, что рак у его друзей вообще не имеет отношения к…

— Ее работе, потому что она молодец, она была хорошим референтом, Джим никогда не жаловался, а Лоис всегда гордилась тем, что работает референтом у секретаря городского совета, ей там очевидно нравилось, она всем была довольна, со всеми отлично уживалась, чувствовалось, как она жалеет, когда заканчивался рабочий день; но, оказывается, Мона попросила ее позвонить на канал KMOV в Сент-Луисе, потому что у нее там работает оператором родственник, в новостях, и Лоис взяла и позвонила, она сама в этом признается, но это же вряд ли причина — я знаю, что это не причина ее отпускать, ее увольнять, ее…

— Винить во всем, но это все я, я этого хотела, я думала, это правильно, естественно и прекрасно, что это создаст и закрепит меж нами близость, какой не добиться иначе, и сам образ, когда я о нем задумывалась, был столь прелестным, столь нежным, столь трогательным — его крошечность и мое отдавание, и как я прижимала его к себе, у себя, и слабое посасывание, отдавание самой своей сущности, — но что я ему отдавала? что я давала; я пила эту воду двадцать два года так что ответьте что я ему давала…

— Потому что теперь они переобуваются, говорят, «Озарк» меняет данные…

— Говорят, им пришлось изменить… кто-то что-то обнаружил, и они были вынуждены изменить данные…

— Потому что, когда все случилось, помню, они говорили всего две тысячи литров…

— Я помню, сперва они говорили — от семисот до двух тысяч литров…

— Но на следующий день, помню, они выступили и изменили данные об объеме химиката, разлившегося у школы № 41…

— Именно: на следующий день я уже читаю, как они выступили и сказали, что на самом деле было пять тысяч литров…

— Именно — они тут же изменили данные; помню, как они изменили объем разлившегося из трубы дихлорметана…

— Почти сразу же, помню, они сказали, что разлилось пятьдесят тысяч литров…

— Ну слушайте, сперва пять тысяч, а потом сразу пятьдесят…

— И слушайте — пятьдесят тысяч литров, пятьдесят тысяч литров хлорметана прямо под территорией школы № 41…

— И при все этих изменениях, слушайте — при всех этих изменениях…

— Потому что теперь, как говорят, они заявляют о двухстах тысячах литров, теперь они снова исправились и заявляют о двухстах тысячах литров…

— И утечка, перед тем как ее обнаружили, длилась двадцать семь часов, ну слушайте…

— Двадцать семь часов, ну слушайте…

— И из-за этого в почве вокруг школы высокое содержание токсичных растворителей, говорят, там провели тестирование и обнаружили в почве токсичные…

— И что пять тысяч литров разлившихся химикатов попали в реку Джинеси, говорят, они без обработки выливались прямо в…

— И что одного работника с зачистки пришлось срочно везти в больницу Парк-Ридж, говорят, ему обожгло легкие, когда…

— Говорят, он всего-то вдохнул пары в районе Озарк-парка, и у него воспалились легкие…

— И говорят, что Мона его навещала…

— Говорят, она пыталась встретиться с работником в больнице…

— Потому что он работал в районе, куда она не могла попасть, я так понимаю, ее не пускали в Озарк-парк…

— Продолжать ее тестирование, потому что, как я понял, она обошла большую часть территории вокруг Озарк-парка…

— Говорят, она замеряла концентрацию каждые несколько кварталов…

— У нее есть оборудование, и она с кем-то сотрудничает, и, по-моему, она…

— Проводила всякие тесты, и, говорят, на углу Меррилл-стрит и Лейк-авеню…

— Говорят, в воздухе на углу Меррил и Лейк она обнаружила дихлорметан…

— Нашла там в воздухе офигенно высокую концентрацию дихлорметана, так говорят…

— Как бы, она нашла дихлорметана в пятьсот раз больше, чем допускает ГОСТ штата…

— В пятьсот раз, и я…

— В пятьсот раз, и я просто…

— А я ведь живу прямо за углом, на Росс…

— Но потом штат, говорят, штат вмешался…

— Точно, говорят, что штат участвует в деле…

— Говорят, что в Джефферсон-Сити объявили…

— Говорят, они решили повысить допустимый уровень дихлорметана в воздухе…

— Была, как говорят, одна часть на миллиард, а теперь какое-то агентство штата заявило, что разрешено вплоть до шестнадцати частей на миллиард…

— И теперь штат хочет, говорят, повысить допустимый предел…

— Я имею в виду, хотят повысить…

— Они хотят повысить до шестнадцати частей на миллиард, и я…

— И «Озарк», знаешь, «Озарк» заявляет, что штат не должен это делать, что так менять предел нельзя, предел должен быть двести частей на миллиард, и я…

— «Озарк» хочет поднять предел до двухсот частей, и я…

— И этому нет конца, просто нет конца, и я…

— И я как бы посреди всего, которое везде, и во всех направлениях, и во всем…

— и без прошлого, и без конца, но есть…

— постоянство, и вековечность, и ощущение, что я, что оно…

— никогда не исчезнет и никогда не не вернется в каком-то скрытом проявлении или скрытом направлении, а я хочу, чтобы оно просто ушло, и забылось, и умерло, и…

— просто ушло, и я…

— Невозможно заснуть — все кружится и кружится, и встаешь, и кажется, будто сейчас взлетишь, и так каждую ночь, каждую чертову ночь, и я…

— так себя чувствую, будто я на своей яхте в Айрондеквойт-Бэй, иду на гроте против убийственного ветра, и он бьет в лицо и хлещет одеждой, и я тянусь к снасти и чувствую, как она рвется и обжигает руку…

— и слышу рев, и стон дерева, и стонущий металл, и мощные порывы все свистят и хлещут…

— и это не прекращается и не замирает, и я…

— и мои горящие руки куда-то несут, и меня тянут, забирают…

— и это похоже, я хочу сказать, это в точности похоже, словно тебя подстрелили, а потом не потрудились добить…

— Друзья; соседи; добрый народ Изауры, сказал он: члены нашего сообщества; а потом поднял глаза от речи и — до сих пор это стоит перед глазами — медленно окинул публику взглядом, почти блаженным…

— И да, сегодня вечером я вижу немало знакомых лиц, — помню, сказал он: лиц, вместе с которыми я жил, работал и молился больше тридцати лет; лиц, с которыми я заседал в городских комитетах; лиц, которые почти привык считать своими отражениями…

— А потом у меня вырвался вздох, когда он наконец после долгой паузы произнес Приветствую; приветствую вас всех…

— Я пригласил вас всех присоединиться ко мне этим вечером, потому что мне нужна ваша поддержка, помню, говорил он: мне нужна ваша поддержка перед лицом испытания, которому подверглось наше сообщество; да, перед нами стоит испытание, но оно, заявляю я вам прямо, скоро уйдет…

— Но еще это испытание нужно встретить сообща, помню, сказал он, когда фотограф перед сценой начал щелкать с другого ракурса: потому что, вопреки некоторым заявлениям, это испытание для всех нас, вместе…

— Мужчина в зеленых вельветовых брюках рядом со мной опустил взгляд на колени и погладил свои длинные ноги; другой в двух рядах впереди снял белую кепку, похожую на малярскую; но у меня не получалось заставить себя двигаться, даже — несмотря на то, что хотелось, — раздавить свой бумажный стаканчик со столиков с «Пепси» и «Хай-Си Оранж», накрытых у дверей в зал; для меня все еще шло время молчания…

— И все же, друзья, я прошу вас задуматься о мощности фундамента, с которым мы встретим это испытание, помню я его слова: о нашей силе, которую мы черпаем из наших общих ресурсов; у нас есть традиции; у нас есть история; у нас есть единство цели; всего, что мы хотим достичь, мы, уверяю вас, достигнем…

— Как вам хорошо известно, в корпорации «Озарк» трудоустроена почти пятая часть всей рабочей силы Изаурского региона, помню, говорил он: мы самый крупный работодатель и налогоплательщик в городе, выплачивающий около тридцати шести процентов налога Изауры за недвижимость; в среднем мы каждый год вкладываем свыше четырнадцати миллионов долларов в местные образовательные учреждения и еще пять миллионов — в благотворительные, общественные и культурные организации района; мы второй в мире производитель и обработчик пленочных, фотографических и изобразительных продуктов…

— Но — как, уверен, вам известно — это только статистика, всего лишь цифры, помню, говорил он: а связывают нас, даруют нам связь преданность и чувства, порождающие все эти цифры, преданность и чувства, образующие самый их фундамент; и эти преданность и чувства — уверен, вы согласитесь, — обходят по важности любые цифры: их вовсе нельзя подсчитать…

— Вот почему мы хотели встретиться с вами сегодня здесь, в школе № 41, где около десяти месяцев назад и началось наше испытание, помню, говорил он: потому что здесь же мы увидим, что нашу ситуацию нужно рассматривать не только как испытание, но и как возможность; да: возможность вновь убедиться в мощности и прочности нашей связи…

— И по залу что-то зашуршало, будто провели пальцем по натянутому сарану; но, помню, раньше, чем все затихло, он продолжил, перекрывая шуршание: и я приглашаю вас, друзья и соседи: я приглашаю вас укрепить эту связь вместе со мной…

— Перед нами стояла проблема, раскатывался голос Фобеля поверх микрофона к зрителям; а потом, помню, он сказал — в точности так и сказал, — но на самом деле это вовсе не проблема…

— Ибо в конечном счете наша проблема — это страх, помню, говорил он: и бороться нам нужно со страхом — бороться так же, как с любой иррациональной стихией, грозящей нарушить покой и процветание нашего сообщества; и этим вечером у меня только одна цель: с вашей помощью заместить страх, парализующий и иррациональный страх, фактом…

— Затем, помню, он произнес, взмахнув руками: так позвольте же мне представить вам план «Озарка» для полной защиты из восьми шагов — не более чем план по освобождению нашего сообщества от напасти страха…

— Затем из-за него на сцену вышел помощник в темном костюме и поставил сбоку мольберт; на мольберте висела стопка больших листов кремового оттенка; на верхнем были эмблема «Озарка» и, если я правильно помню, напечатанные большими черными буквами слова Восемь шагов к полной защите…

— И тогда Фобель объяснил, что «Озарк» уже обещает выделить не меньше ста миллионов долларов на следующие пять лет, чтобы избавиться и предотвратить, как он выразился, все и каждое обстоятельства, которые могут вызвать общественную тревогу…

— И помню, на следующем листе говорилось Наше Обещание…

— И помню, на следующем листе говорилось 100,000,000.00 долларов…

— И помню, как он объяснял, что «Озарк Лабс» уже начали программу по замене, ликвидации или обновлению всей тысячи подземных резервуаров для хранения химикатов за свой счет, несмотря на то, что все резервуары уже отвечают или превосходят промышленные стандарты как безопасности, так и долговечности….

— И что в то же время они заново отремонтируют все объекты по утилизации и установят в них изоляцию из особых укрепленных бетона, глины и — как, по-моему, говорилось на листе — новых сплавов, специально разработанных японскими специалистами по переработке отходов как раз для этих целей…

— И что «Озарк» перестроит всю систему дымоходов, в том числе поставит у Лейк и Оутман-авеню совершенно новые трубы, что привело меня в полный восторг…

— И что часть программы — за следующие три года снизить на треть случайные выбросы в атмосферу, помню, говорил он, а в следующие три года — еще на треть…

— И что «Озарк» создаст, как он, по-моему, сказал, подземный барьер, чтобы не выпускать подземные воды из резервуарного хранилища у корпуса 115…

— И что они установят в областях вокруг Озарк-парка новую систему всестороннего мониторинга качества воздуха, помню, говорил он…

— И что «Озарк» уже внедряет передовые технологии, чтобы продолжать производство лучше, чище и эффективнее, помню, говорил он…

— В том числе, помню, говорил он, новую углеродную систему фильтрации для всех газовых выбросов с производства основы фотопленки…

— А также систему ресайклинга закрытого цикла, которая будет восстанавливать больше девяноста семи процентов всего использованного дихлорметана, помню, говорил он…

— Со сверхзадачей снизить выбросы дихлорметана на полные восемьдесят процентов в течение пяти лет, помню, говорил он…

— Более того, в «Озарке» теперь на полную ставку работают восемь инженеров-химиков, — помню, как говорил он, — чтобы создать новую, революционную пластиковую основу для фотографической пленки, для которой не требуется дихлорметан в качестве растворителя…

— Благодаря чему от него полностью избавятся, помню, говорил он…

— И публика слушала и переваривала, молча, почти не двигаясь, не двигаясь вообще; и я помню, что человек рядом со мной расслабил хватку на ветровке, которую скрутил на коленях…

— И я помню, женщина за мной проронила О, слава богу…

— Короче говоря, настоящим я обещаю сделать все, что в наших силах, чтобы сократить или ликвидировать все и каждый источники беспокойства, помню, говорил Фобель: не просто обязательный минимум, не просто то, что нужно для дальнейшей жизни, а все, что только возможно, чтобы сгладить озабоченность сообщества…

— Далее, — помню, говорил он, — в рамках важной части программы по успокоению сообщества мы также предложим гранты в пять тысяч долларов на улучшение жилищных условий для домовладельцев в окрестностях Озарк-парка, а именно — в кварталах, ограниченных Ридж-роуд и шоссе 31…

— А также рефинансируем существующую ипотеку в этой области по ставкам ниже рыночных, помню, говорил он…

— И для некоторых семей, отвечающих условиям, мы подготовили пакет беспроцентных займов, говорил он…

— И, если вам интересно, почему мы все это делаем, я вам отвечу, что наши помыслы совершенно рациональны и чисты, помню, говорил он…

— Потому что для нас в «Озарке» это надежная инвестиция, говорил он: инвестиция в долгосрочную стабильность нашего сообщества…

— Потому что мы — с вами, помню, говорил он: мы — часть вас…

— Более того, мы и есть вы, помню, говорил он: границы нет…

— Да, друзья и соседи, сегодня наше послание звучит громко как никогда, помню, говорил он: экологическая ответственность — это основополагающая ценность «Озарка»; и мы подтвердим этот девиз скоординированными действиями…

— Мы в «Озарке» настроены войти в ряды добрых стражей Земли, помню, говорил он…

— И помню, на следующем листе говорилось Вперед, к высоким достижениям…

— И потом, помню, Фобель взял паузу; потом поднял чашку рядом со своей кафедрой и сделал глоток…

— И мне показалось, он говорил хорошо, и ответственно, и правильно…

— И мне показалось, может, надо похлопать, чтобы как-то ответить, растопить лед…

— И да, меня потянуло хлопать, когда начали хлопать некоторые другие…

— Но потом подумалось, что лучше сдержаться, перестать, раз аплодисменты так быстро прекратились…

— Но потом, когда Фобель пригласил на сцену представителя управления здравоохранения округа, я сказала сыну перестать возиться с раскрасками, которые разрешила ему взять с собой; просто положила ему руку на колено, чтобы не шуршал, а потом усадила ровно, чтобы он внимательно слушал…

— Но он был очень робким, этот чиновник из Стилвилла; долго плелся к кафедре в середине сцены, и потом мямлил, и было слышно, как он дышит в микрофон…

— И, помню, сперва он представился и сразу же начал читать с бумажки; но потом прервался, потому что забыл поблагодарить Джорджа Фобеля за то, что тот его представил; но когда он поблагодарил Фобеля и снова начал читать, то еще раз представился…

— По-моему, он сказал, что его зовут доктор Джо Ницер и что он директор управления здравоохранения округа; и зал затих, чтобы расслышать его, его робкий голос…

— И помню, он сказал Как вам известно, в течение нескольких месяцев штат направлял в Изауру специалистов по воздуху, воде и почве для изучения условий…

— Эксперты провели исчерпывающее исследование, и недавно у меня была возможность ознакомиться с его результатами, помню, говорил он…

— И первым делом надо заявить, помню, говорил он: что по всем общепринятым метрикам и стандартам статистическая вероятность болезней из-за уровня содержания веществ, обнаруженного в Изауре…

— Настолько низкая, что практически нулевая, помню, говорил он…

— Практически нулевая — это в точности его слова, я не сомневаюсь…

— Другими словами, помню, говорил он, все еще читая с бумажки: для большинства граждан проблемы практически не существует…

— Волноваться правда не о чем, помню, говорил он…

— И стоило это услышать, стоило услышать, как он это говорит, у меня чуть слезы не полились…

— Но не полились, мне же не хотелось выставить себя на чертово посмешище…

— И потом, помню, он сказал В частности предварительные тесты выявили, что, исходя из средневзвешенного состояния проб из шестнадцати мест бурения до глубины залегания водоносного слоя Изауры, расположенных через равные промежутки, в образцах воды содержится сорок девять частей дихлорметана на миллиард…

— Надо сказать, это слегка выше установленного штатом предельно допустимого уровня, помню, говорил он…

— Но в три тысячи раз ниже уровня, указанного в федеральных правилах техники безопасности, помню, говорил он…

— И потом, помню, он сказал Вдобавок тестирование показало наличие атипичного подстилающего шлейфа…

— Который мог временно завысить показатели, помню, говорил он…

— А я там сижу и думаю Что за белиберду он несет?..

— Другими словами, казалось, он хочет сказать, они нашли что-то хуже, чем положено…

— А это, если я правильно его понимаю…

— И потом он читал еще, новые цифры и новые нормы, голосом, который слышался с трудом…

— И потом внезапно сложил бумажки, и я думаю: что это он делает…

— И он поднял глаза, и я думаю: это что, все?..

— Он, другими словами, закончил, кажется, он закончил…

— И потом вернулся Джордж Фобель, и пожал ему руку, и поблагодарил за то, что пришел, и потом вернулся фотограф; но не успел коротышка отвернуться, как Фобель попросил — и вот его точные слова — сказать нам прямо, объяснить выводы простым языком; и как же здорово, как же здорово, что он об этом попросил…

— И врач из округа сказал Конечно; помню, как он сказал Конечно, пожалуйста…

— И потом сказал, что данные вполне ясно показывают, что статистическая вероятность значительного риска для любого человека, по сути, ничтожна; помню, так он и сказал…

— Он сказал, что все ничтожно, помню, так и сказал…

— И, знаете, я там сижу и думаю…

— Я просто думаю Как он мог?..

— И тогда Джордж Фобель поблагодарил его и, помню, отпустил обратно на его место…

— И тогда Фобель представил следующего спикера, мужчину намного крупнее, с копной седых волос, и меня удивило, что этот вышел за кафедру безо всяких заметок…

— Такой большой плечистый мужчина в галстуке-бабочке, и Фобель представил его как медицинского эксперта штата; по-моему, он сказал, что это руководитель медицинского исследования штата и что он приехал к нам из самого Джефферсон-Сити…

— Медицинское исследование штата?..; а что за…

— И он тоже доктор, это я помню точно, из преподавательского состава Университета Линкольна, и сотрудничает с какой-то больницей в тех краях…

— И он просто говорил — просто подошел к микрофону и говорил без бумажек, жестикулируя очками в правой руке; и казалось, он знает, о чем говорит, мне казалось, он в точности знает, о чем говорит…

— Вообще он держался очень дружелюбно, словно запросто ведет беседу; правда было такое чувство, будто он обращается прямо ко мне…

— И он произнес низким приятным голосом Друзья; жители Изауры; сограждане Миссури; я пришел сообщить, что вам нечего бояться; и мне показалось, он говорил очень приятно и открыто…

— И он сказал, что в последние месяцы его просили выступить в качестве консультанта эпидемиологического отдела управления общественного здравоохранения Миссури, где один из текущих проектов — Изаура, помню, говорил он…

— Он несколько недель изучал данные из широкой выборки источников, помню, говорил он, кипы сводок, систематически собиравшихся в местных больницах, клиниках…

— У врачей частной практики, в домах престарелых и других медицинских учреждениях, помню, говорил он…

— И еще он тщательно рассмотрел результаты программы анализа крови, проспонсированной медицинским отделом корпорации «Озарк», помню, говорил он…

— Укомплектованного настоящими экспертами, помню, говорил он…

— И потом, помню, он сказал И на основании проведенного со всей тщательностью исследования этой информации, отвечающей высочайшим эпидемиологическим стандартам, я могу вас заверить, что все результаты — негативные…

— Негативные?, и руки сами вцепились в подлокотники; но как же — тогда почему же…

— А у меня все не получалось взять в толк, какого черта остальные слушают так спокойно…

— Но тут, тут до меня дошло…

— Нет никаких признаков необычных проблем со здоровьем в городе, помню, говорил он…

— Уровень всех предполагаемых химикатов в сыворотке крови — нормальный либо ниже нормального, помню, говорил он…

— И на основании всей доступной информации, проанализированной по всем обычным матрицам эпидемиологического исследования, уровень смертности в городе Изауре, включая несколько его городов-спутников, находится в ожидаемых статистических пределах, говорил он…

— То же относится к общим уровням болезни, помню, говорил он…

— Иначе говоря, исходя из эпидемиологических норм мы ожидаем в среднем два случая заболевания раком в детском возрасте в сообществе, отвечающем демографическому профилю Изауры, помню, говорил он…

— Но время от времени встречаются очаги рака, помню, говорил он…

— Так что местный слегка завышенный результат, вероятно, является аномалией, помню, говорил он…

— Да, практически наверняка, помню, говорил он…

— Итак, в завершение, помню, говорил он…

— Выражаясь так, чтобы всех вас успокоить, помню, говорил он…

— Применив самые эффективные эпидемиологические модели в нашем распоряжении, помню, говорил он….

— Мы не можем выявить никаких проблем со здоровьем, помню, говорил он…

— И я это слышу и, знаете…

— Я это слышу и…

— И думаю: Слава богу…

— Думаю: Слава богу…

— И я думаю: Бог мой…

— Ни один из результатов и ни один из показателей не назвать иначе как нормальным, помню, говорил он…

— В этом я вам ручаюсь, помню, говорил он…

— И доклад, который я подготовил по Изауре, с перечислением и анализом всех наших существенных результатов, доступен для вашего внимания, помню, говорил он…

— Вообще-то я надеялся сегодня раздать копии доклада, помню, говорил он…

— Но, к сожалению, не успел добраться до копировального центра в Джефферсоне, помню, говорил он…

— Так что, если кому-то интересно почитать мою копию, можете подойти в конце сегодняшнего собрания, помню, говорил он: или запишите свое имя и адрес на бумажке, и мы вам его вышлем…

— И тут уже рядом оказался Джордж Фобель, пожимал ему руку, и благодарил, и что-то говорил, что было не расслышать…

— И еще одно, помню, добавил тогда этот приятный мужчина: только одно…

— Меня просили передать нашу признательность от имени штата Миссури за непредвзятость и великодушие, с которыми «Озарк» отреагировал на текущую ситуацию, помню, говорил он…

— Засвидетельствовать благодарность за обязательность, с которой они отреагировали на потребности наших граждан и экономики, помню, говорил он…

— «Озарк» проявил себя образцовой социально ответственной корпорацией, помню, говорил он: эта компания находится в авангарде экологических инициатив…

— И тут, помню, фотограф уже снова был у кафедры, с запасными объективами на шее, и совершенно не обращал внимания на аплодисменты…

— И потом, помню, Джордж Фобель провел представителя штата обратно к его месту в конце стола…

— Помню, они разговаривали и улыбались…

— Потом Фобель вернулся к микрофону в середине и, помню, что-то отпил из бумажного стаканчика…

— Мне показалось, стаканчик был побольше, чем те, что выставили на столики для нас…

— Видимо, стаканчик стоял на кафедре все это время…

— А теперь, помню, сказал он: теперь, друзья…

— Обе его руки, помню, лежали на кафедре…

— Уверен, у вас есть вопросы, которые вам не терпится задать, помню, говорил он…

— И немного погодя мы передадим слово вам, помню, говорил он: и мы просим любого, у кого есть вопросы или тревоги, выйти вперед; мы приглашаем к участию всех, потому что верим, что свобода речи и открытые дебаты обязательны для понимания…

— А ради этого мы в первую очередь и собрались, помню, говорил он: работать над пониманием…

— Развеять все оставшиеся неопределенность и страхи, помню, говорил он…

— Мы с коллегами, а также с доктором Ницманом и доктором Тарру, открыты для ваших вопросов, помню, говорил он: если мы чего-то не знаем, мы так и скажем, а если знаем, то ответим не тая…

— Потому что так же, как мы знаем, что мы — все мы вместе — сильнее этого, помню, говорил он…

— Я уверен и в том, что с вашей поддержкой и участием мы — наше содружество, наше сообщество — будем процветать, и более того — просуществуем дольше, чем петроглифы в Государственном парке Вашингтона, помню, говорил он…

— И потом слева от сцены вышли два человека и вынесли перед центральным проходом высокую кафедру; мягко опустили, а потом настраивали ножки, пока она не перестала шататься; и мне все казалось, один из них — новенький уборщик из корпуса 68…

— А потом один сбегал назад и вложил в держатель на кафедре микрофон; и помню, как он несколько раз обмотал держатель проводом, после чего подключил провод в розетку спереди сцены…

— Но люди как бы не торопились, просто сидели и ждали, пока кто-то наконец не встал и не пошел по проходу; потом в двух местах от меня поднялась женщина, извинилась и пролезла мимо меня, и потом я оглядываюсь и понимаю, что те, кто стоял в конце зала, тоже выходят вперед…

— А оглянувшись и увидев столько людей на местах, и стоявших плечом к плечу вдоль стен зала, и выглядывающих из-за колонн, и всех втиснувшихся позади, кое-где — в три ряда, столько людей…

— Я гадал, где же все, почему здесь не весь город, как кто угодно мог это пропустить…

— И помню, как некоторые выстраивались перед кафедрой с бумажками в руках, записками для себя…

— А Джордж Фобель просто ждал за кафедрой на сцене, всем улыбаясь; и, помню, он сказал Милости прошу, все в порядке: у всех будет шанс, мы рады всем…

— И к очереди по-прежнему присоединялись люди, когда он сказал Ну ладно; и потом помню, как он сказал Хорошо, давайте приступим; можете обращаться с вопросом к кому пожелаете…

— Хотя первую в очереди разглядеть не получилось, потому что ее загораживал следующий, крупный мужчина в бушлате; но тут из динамиков раздался женский голос, слегка дрожащий и тихий голос; и голос произнес Да: мне хочется знать, будет ли еще хуже…

— И Джордж Фобель улыбнулся, и потом усмехнулся, и сказал На этот я отвечу сам; и потом, помню, сказал Во-первых, мэм, если вы не против, что я так к вам обращаюсь, ваш вопрос основан на ложной посылке; ваш вопрос подразумевает, что сейчас все плохо, а это совершенно не так…

— Это подтвердили все эксперты, выступавшие перед вами этим вечером, помню, говорил он…

— Далее, как я вкратце очертил перед этим, мы обновляем или заменяем практически весь наш цикл утилизации отходов, ставим на каждую фазу обработки передовые технологии, помню, говорил он…

— Цистерны из уплотненной глины тройного усиления — каждая будет работать при поддержке двух отдельных емкостей для сбора щелока, — газоочистители, раскислители, термолиз высокого давления, — у нас будет все, помню, говорил он: это потрясающая система нейтрализации отходов; следовательно, я уверен, что говорю от лица всех собравшихся, когда заверяю, что у вас никогда не будет повода для беспокойства…

— И можете на это рассчитывать, помню, говорил он: это будет последнее слово в безопасности населения…

— Спасибо, помню, сказала женщина…

— И вам спасибо, помню, сказал Фобель и поправил бутоньерку, которую он всегда носит на лацкане: Да, сэр…

— Да, мистер Фобель, у меня вопрос, помню, сказал следующий: Сэр, вы уже говорили о грантах для улучшения жилищных условий, пять тысяч долларов для тех, кто живет между Озарк-парком и Ридж-роуд; ну, у меня такой вопрос: я живу на Хитт-роуд, всего в двух кварталах от Ридж, и я не думаю, что эти два квартала должны на что-то… ну, я знаю, что моему алюминиевому сайдингу не помешает…

— Сэр, помню, перебил Фобель: сэр, благодарю за вопрос, потому что вопрос хороший; на самом деле даже важный…

— Знаете, помню, сказал он: все это время мы осознавали очевидную сложность выбора границ для некоторых наших административных решений, поскольку кому-то границы могут показаться произвольными или эксклюзивными…

— И все же, после долгих и серьезных размышлений, мы не можем в отдельных ситуациях найти альтернативу границам, и потому всегда старались быть щедрее в тех, которые все же признавали, помню, говорил он: тем не менее мы понимаем, что индивидуальные исключения неизбежны и должны быть приняты в расчет; так что, если вы мне напишете — в мой офис — и вкратце ознакомите с сутью ваших затруднений, мы обязательно уделим вам всецелое внимание…

— Спасибо, сэр, помню, сказал мужчина: спасибо…

— И вышел из начала очереди, и я помню, как он мял в руках кепку…

— И я помню, как после этого вопроса из очереди вышло еще двое…

— Но потом задал вопрос следующий мужчина в очереди; и, кажется, он прямо сказал, что хочет обратиться к чиновнику из округа…

— И тогда выступавший коротышка, который мямля, он поднял глаза от длинного стола и, помню, сказал Э-э, хорошо…

— И, помню, положил руку на микрофончик перед собой…

— И человек в очереди сказал — по-моему, он начал со Спасибо; а потом сказал Вы говорили нам о хлорметане, но, думаю, многим из нас интересно насчет других химикатов, которые обнаружили под землей…

— Вы не могли бы рассказать о них побольше, точно так он и сказал…

— Обо всех остальных химикатах, по-моему, сказал он…

— И мямлящий, этот мямлик, помню, он ответил Да, конечно, могу…

— Потом пролистал свой блокнот, и, когда нашел, что искал, помню, он сказал На всех опытных точках найдено двенадцать химикатов и пять тяжелых металлов…

— Но не более чем в виде следовых количеств, помню, говорил он…

— И потом, помню, он сказал Иначе говоря, эти химикаты, хотя и наличествуют в обнаруживаемых концентрациях…

— Но позвольте, позвольте сказать мне, помню, заговорил Джордж Фобель…

— Разрешите пояснить, помню, сказал Фобель…

— Знаете, подобные химикаты и в подобной концентрации присутствуют от природы во всех водоносных слоях на такой плотной горной породе, как наша, помню, говорил он…

— Особенно в карбонатных породах вроде известняка и доломита, как у нас, помню, сказал он…

— Все это может показаться немного заумным, помню, говорил он…

— Но это всего-навсего значит, что все хорошо, помню, говорил он…

— То есть на основании всех свидетельств и экспертных мнений мы не считаем, что какие-либо из этих элементов представляют угрозу или риск для здоровья нашего сообщества, помню, говорил он…

— Да, помню, сказал тогда мямлик: совершенно верно…

— Но как насчет слухов, что вам об этих химикатах известно уже лет восемь, помню, спросил следующий в очереди…

— Это чертовски долго, помню, сказал он…

— Да, значительный период времени, помню, сказал Джордж Фобель: и это хороший вопрос…

— Но в течение этого времени, хотя нам действительно было известно о наличии этих химикатов, помню, говорил он…

— Мы не считали, что они выходят за границы нашей собственности, помню, говорил он…

— Не было ни повода, ни признаков для того, чтобы считать, что имеет место значительная миграция элементов, помню, говорил он…

— То есть у нас действовали системы сдерживания и переработки, помню, сказал он: и мы…

— Но, но позвольте добавить пару слов, заговорил тогда человек слева от Фобеля, и я помню, что он положил руку на микрофон…

— То есть позвольте добавить здесь одну мысль, помню, сказал он…

— И потом представился, назвал, кажется, имя и сказал, что он какой-то там старший вице-президент «Озарка»…

— И говорил он очень спокойно и, пожалуй, очень уверенно…

— И потом сказал Знаете, когда-то давно многие компании не знали об опасности этих отходов, помню, сказал он…

— И мы на тот момент тоже об этом не знали, помню, сказал он…

— Другими словами, помню, сказал он: мы, конечно, знали о наличии этих химикатов — мы их использовали или производили — но мы никогда…

— Если позволишь, Джон, если можно добавить один пустяк, сказал тут Джордж Фобель и тут, помню, закашлялся…

— Если ты не против, Джон, по-моему, на ситуацию можно взглянуть так, помню, сказал он…

— Знаете, по нормам штата и страны, действовавшим в 1970-х и существующим поныне, мы не обязаны извещать власти штата об этих аспектах нашего производства, помню, сказал он…

— Этого не требует ни один закон, помню, говорил он…

— Мы неукоснительно подчинялись существующим стандартам штата и страны по раскрытию информации, помню, говорил он: и уверен, доктор Тарру здесь меня поддержит…

— Совершенно верно, помню, сказал со своего конца стола мужчина из правительства — который крупный, с седыми волосами и галстуком-бабочкой: наши нормы о документации и уведомлении были ясны и…

— И, разумеется, после тщательного исследования мы не нашли законных оснований для обязательного раскрытия подобной деятельности, помню, сказал он…

— Происходящей на частной территории, помню, говорил он…

— Более того, много лет у нас не существовало механизма оценки подобной информации, помню, говорил он…

— В этом отношении не будет судебных разбирательств, помню, говорил он…

— Вам может быть интересно, что в действительности «Озарк» уже со времен своего основания вел то, что сейчас называется экологически приемлемой практикой, безо всякой законодательной необходимости, помню, сказал Фобель…

— Более шестидесяти лет назад мы ввели масштабное сокращение объема отходов и их переработку, помню, сказал он: и мы расширяли эту программу, и в наши дни перерабатываем более 19 тысяч тонн материалов в год…

— На самом деле сегодня во всех наших инвестициях и решениях отражается все более беспримесная экологическая ответственность, помню, говорил Фобель: и с каждым годом мы делаем для охраны окружающей среды все больше, и занимаемся этим лучше, с повышенным пониманием важности…

— И тогда эта тетка, реально толстая тетка в широких шаркающих джинсах и мятой рубашке, напоминающей складки парашюта, тогда на кафедру поднялась она; но она была такая низенькая, что мужчине позади нее пришлось отцепить микрофон и подать ей, и еще, помню, она читала по бумажке…

— И помню, она сказала Добрый вечер; меня зовут Альма Уокер, и я живу на Олд-Велл-роуд с мужем и четырьмя сыновьями уже двадцать четыре года; до этого я жила в Изауре с восьми лет; сейчас я хотела бы знать, как вы могли это допустить…

— И Джордж Фобель, знаете, Джордж Фобель аж подскочил; так навалился на кафедру, что та сдвинулась и заскрипела, и тогда, помню, он перебил со словами Мэм?; миссис Уокер?; прошу меня простить, но мне кажется, это не совсем справедливо…

— Видите ли, вы предполагаете виновность с нашей стороны, хотя это просто безосновательно, и представляете нам в виде свершившегося факта то, чего попросту нет, помню, говорил он…

— Мы действовали исключительно в рамках закона, но вы все же продолжаете цепляться за слухи, будто мы в чем-то виноваты, помню, говорил он…

— Другими словами, вы продолжаете идти по опасному курсу — реагируете на страх, а не на факт, помню, говорил он…

— И потом, помню, он сказал Мэм, вам и всем присутствующим нужно понять, что химикаты являются неотъемлемым побочным продуктом нашего индустриального общества и побочным продуктом будничной жизни каждого гражданина этого общества…

— Другими словами, в каждом из вас, помню, сказал он…

— Во всем, что вы делаете, и во всем, что вы видите, неизбежно есть химическая основа, помню, говорил он…

— Химикаты есть в том, что мы производим, и в том, что вы покупаете, помню, говорил он…

— Следовательно, существующая ситуация — общественного толка, и механизмы реагирования на нее должны отражать этот социальный характер, помню, говорил он…

— Так что невозможно обойти тот факт, что все мы — все мы — в одной лодке, помню, говорил он…

— И если мы в «Озарке» реагируем на события по мере их развития благоразумно и подобающе, то и вы должны поддержать нас благоразумно и подобающе, помню, говорил он…

— Но тут, помню, следующий мужчина в очереди, сразу за толстой теткой, он взял у нее микрофон и сказал Но в Лав-Канале[40]…

— У нас не Лав-Канал, сказал тогда Фобель и стукнул по крышке кафедры: их ситуация и наша неравнозначны, помню, сказал он…

— В Лав-Канале химическую корпорацию «Хукер» признали виновной в чудовищных нарушениях закона, помню, сказал он…

— Годами, десятилетиями эти люди совершали вопиющие преступления против здоровья общественности, помню, сказал он…

— Сбрасывали химикаты почти без разбора, без задней мысли о здоровье и безопасности населения, помню, говорил он…

— В огромных количествах, десятками тысяч протекающих бочек, помню, говорил он…

— Поскольку это была их специализация, помню, говорил он…

— Исключительно и конкретно — производство химикатов, помню, говорил он…

— Более того, «Хукер» участвовал в производстве химикатов особой вирулентности и токсичности, помню, говорил он…

— Настоящих и известных убийц, помню, говорил он…

— Химикатов, не имеющих ничего общего с веществами, с которыми имеем дело мы, помню, говорил он…

— Я хочу сказать — жители Изауры слышат о дихлорметане и тут же слетают с катушек, помню, говорил он…

— Вы психуете, помню, говорил он…

— Когда на поверку — и доктор Ницман здесь меня поддержит — до сих пор не установлены никакие конкретные последствия дихлорметана для здоровья, помню, говорил он…

— То есть после долгих и неоднократных исследований дихлорметан ни разу не назвали канцерогеном однозначно, помню, говорил он…

— Более того, кому-то из вас может быть интересно, что дихлорметан, тот самый дихлорметан, помню, говорил он…

— Является важным компонентом аэрозольного лака для волос, помню, говорил он: и в этой распространенной форме концентрация дихлорметана в тридцать один раз превышает все, что когда-либо выявляли в Озарк-парке или в прилегающих районах…

— И кому-то из вас может быть еще более интересно, что дихлорметан, наш дихлорметан, помню, говорил он…

— Применяется корпорацией «Норелко» в производстве фильтров для их коммерчески успешного водоочистительного аппарата, помню, говорил он…

— Другими словами, дихлорметан в этом продукте используется для очистки воды, помню, говорил он: для того чтобы она была беспримесной…

— Для того чтобы очистить питьевую воду от примесей и защитить людей от заражения, помню, говорил он…

— И эти аппараты и фильтры очень успешны на рынке, помню, говорил он: и до того успешны…

— Что продаются даже сотнями тысяч единиц, помню, говорил он…

— Э-э, Джордж, Джордж, если позволишь, помню, раздался тут другой голос…

— И помню, на другом конце стола заговорил тот, кто все это время сидел молча: Джордж, пожалуй, я тут мог бы кое-что добавить…

— И потом, помню, он назвался другим менеджером из «Озарка», членом совета попечителей; и по нему это было видно — весь в запонках, в хорошем темно-синем костюме…

— И, помню, он сказал Знаете, передо мной находится то, что может стать содержательным вкладом в сегодняшнюю дискуссию…

— И вот я слушаю, и смотрю, но он просто сидел с локтями на столе, с небольшой стопкой документов между руками…

— И вот что это такое, помню, тогда продолжил он; и потом медленно взял бумажный стаканчик под рукой…

— Да, вот это, помню, сказал он: стакан обычной воды, наполненный в комнате для мальчиков не более сорока минут назад…

— Другими словами, это хорошая изаурская водопроводная вода, помню, сказал он: только что из-под крана, как у всех вас дома…

— И потом он поднял стаканчик на свет и смотрел на него несколько секунд; а потом опустил, и — я четко помню — медленно поднес к губам, и выпил до дна…

— Она чистая, помню, сказал он потом, когда допил: в ней ничего нет…

— И после этого зал, знаете, сперва замолк; а у меня была мысль, знаете, как же хорошо, что он пошел на такой жест…

— Но потом женщина, знаешь, довольно молодая, помню, она подошла к микрофону и наклонилась прямо к нему, в упор, и заговорила прямо в него…

— И помню, у нее были какие-то бумаги в руке…

— И помню, она сказала Доктор Ницер, ранее вы говорили о количестве дихлорметана, которое штат Миссури допускает в питьевой воде, и назвали концентрацию сорок частей на миллиард…

— И тот, который мямлил, коротышка за столом, который мямлил, помню, он ответил Да: совершенно верно…

— Но потом, помню, эта девушка сказала Но в штатах Вермонт и Вашингтон допустимый предел — только двадцать частей на миллиард…

— И тут кто-то, какой-то мужик в конце зала, он крикнул Хорош уже, Мона; и помню, многие рядом со мной оглянулись на него…

— А потом, помню, другой крикнул Работу себе найди…

— Но девушка стояла на своем; в смысле, несмотря на то, что все вертели головами, шумели и переругивались, помню, она просто смотрела Джорджу Фобелю в глаза…

— И не знаю, как он терпел ее, как терпел то, что она нарушает порядок, что из-за нее все болтают и спорят; но он очень спокойно ответил из-за кафедры Да, это правда…

— И Мона, эта чертова Мона во всем черном, — сомневаюсь, что она такое ожидала, такой прямой ответ в лоб…

— Но она вперилась в него, помню, как она в него просто-таки вперилась…

— И тогда Джордж Фобель продолжил, и я видел, что он не теряет самообладания…

— И помню, он сказал Да, в индексах различных штатов бывают вариации…

— Но, насколько нам известно, пределы, установленные управлением здравоохранения Миссури, могут быть занижены в шесть раз, помню, сказал он…

— Действительно, я ознакомился с послужным списком управления Миссури и обратил внимание, что ему свойственно перестраховываться, помню, сказал он…

— Так ей, Джордж, помню, выкрикнул кто-то…

— Например, если бы вы почитали свой список до конца, то увидели бы, что Нью-Мексико допускает уровень вплоть до шестидесяти пяти частей на миллиард, помню, сказал Фобель…

— И что нам остается думать, Мона, когда стандарты варьируются подобным образом, помню, сказал он, просто спокойно продолжая поверх всех разговоров…

— К чему мы должны стремиться — наш абсолютный стандарт, если угодно, — это к соблюдению норм, которые для нас установили правительственные органы с юрисдикцией в нашем сообществе, помню, сказал он: вот чему мы обязаны подчиняться…

— Но это нелепо, помню, сказала девушка: вы и сами это знаете; подчинение — не то же самое, что безопасность; вы можете безнаказанно убивать, пока подчиняетесь всем…

— Вот именно… скажи ему!, помню я выкрик…

— А потом еще больше насмехались, и обзывали, и освистывали, везде, по всему залу; но я видел, что Фобель, подняв руки, чтобы унять шум, попятился только тогда, когда встал чиновник из Джефферсон-Сити…

— Мисс… мисс… если позволите, помню, сказал мужчина с галстуком-бабочкой, который выступал раньше…

— А потом, помню, когда зал начал затихать, этот высокий мужчина сказал Провозглашенные в штате Миссури стандарты прошли строжайшую проверку группой медицинских экспертов на соответствие национальным нормам…

— Эти решения не взяты с потолка и не имеют политической мотивации, помню, сказал он: они обусловлены только необходимостью установить порог действий, чтобы наше общество могло продолжать функционировать…

— И их единственная цель, их сверхцель — защищать благополучие наших граждан, помню, сказал он: вот для чего установлены нормы…

— Аминь, помню, сказал тогда Джордж Фобель: это нормы безопасности, а не максимально допустимых объемов производства…

— Следовательно, этих стандартов мы и придерживаемся, помню, сказал Фобель: они представляют собой наш закон; и потому, придерживаясь их, мы по определению вели себя как социально ответственная корпорация…

— А потом, помню, женщина сказала Но разве вы не…

— Но разве вы не считаете, что должны уступить место у микрофона следующему в очереди? помню, сказал Фобель…

— Но я же только что…, помню, сказала девушка…

— Вы всегда можете снова вернуться в очередь, помню, сказал Фобель…

— Да, помню, сказала следующая женщина: Я слышала, как вы рассказываете про химию в водоснабжении, про крошечные объемы и пятое-десятое, столько-то частей на миллиард, но вопрос у меня такой, это опасно или нет?..

— Да… Да!, помню я выкрики…

— Вот именно!, помню я выкрики…

— Прошу, люди, прошу, помню, сказал Фобель: прошу вести себя спокойно, чтобы мы цивилизованно обменивались информацией…

— О-о… помню я…

— Так, мэм, сказал, как я помню, Фобель: прежде чем ответить на ваш вопрос, думаю, важно определиться с некоторыми реалиями современной жизни…

— Ответь нам, Джордж, помню я выкрик….

— И под этим я имею в виду, что нужно поместить понятие риска в какой-то содержательный контекст, помню, сказал он…

— Потому что важно держать в уме, что практически все влечет некий риск, помню, сказал он…

— Ответь нам хоть что-нибудь, Джордж, помню я…

— Например, помню, сказал Фобель: недавно мы заказали прогноз риска; и при текущей концентрации всех химикатов вместе взятых, обнаруженной в водоносном слое города, мы ожидаем, если люди в среднем пьют два литра воды в день, 1,6 смерти от рака на каждые сто тысяч человек с семидесятилетним сроком жизни…

— Ну и что вы с этим сделаете! помню, закричал кто-то…

— Но не забывайте, просто не забывайте об одном, помню, сказал тогда Фобель: за тот же семидесятилетний срок ДТП уносят жизни почти тысячи восьмисот из каждых ста тысяч человек, а курение всего одной пачки сигарет в день убивает четыре тысячи из ста тысяч только одним респираторным раком…

— Кончай, Джордж! помню я…

— Но на этот риск идем мы сами, помню я…

— Эй — брось, помню я…

— Прошу, люди, — прошу, помню, сказал тогда Фобель…

— Прошу, помню, тогда сказал Фобель: тем не менее эти цифры позволяют увидеть совершенно крошечный, незначительный риск от следовых соединений в правильной перспективе…

— Итак, мэм, возвращаясь к вашему вопросу, помню, сказал тогда Фобель: риск существует, как и почти во всем; но, в сравнении с другими повсеместно принятыми рисками, риска от следовых веществ практически нет…

— Ага, услышал я: но этот риск для нас создаете вы…

— Послушайте, послушайте, помню, вклинился чиновник от штата: факт прост: если вы всерьез заинтересованы в снижении риска, то сами можете сделать куда больше, чем любой совет директоров или законодательное собрание в истории…

— Ну понеслась, помню я…

— Например, помню, сказал он: страховая статистика по стране показывает, что число смертей от сердечно-сосудистых заболеваний в год более чем на двести двенадцать процентов выше, чем от злокачественных образований, — больше чем в два раза; но сердечно-сосудистые болезни, и это известный факт, напрямую коррелируют с диетой…

— Так что задумайтесь об этом, помню, сказал он: и задумайтесь еще раз, когда в следующий раз потянетесь за картофельными чипсами…

— Да пошел ты!, помню, выкрикнул кто-то…

— Верно, верно, это вам слышать не нравится, помню, сказал чиновник от штата: потому что вы уже решили для себя, что это приемлемый риск, хотя он в тысячи раз опаснее любого риска от изаурских водоемов…

— Так что проблема здесь — настоящая проблема — в том, что вы реагируете на свои восприятия и решения, а не на факты как они есть, помню, сказал он…

— Именно, помню, сказал человек, сидящий в другом конце сцены: но риск существует не в восприятии, а в мире…

— И пока вас заботит только первое, мы обязаны думать о втором, помню, продолжил он…

— Например, помню, рассуждал он: нет никаких сомнений, что здесь и сейчас, при существующих условиях, для вас куда вероятней заражение воды из-за ваших собственных отстойников, чем от чего угодно, что проскакивает мимо систем утилизации корпорации «Озарк»…

— И все же этот факт вы напрочь отказываетесь признать, помню, сказал он…

— Бред, помню, сказал кто-то: это какой-то бред…

— Да вы спятили! помню, сказал кто-то: вы на хрен спятили!..

— Другая противоположность свободы — это власть! помню я…

— Дайте человеку сказать, помню я выкрик…

— А потом Фобель, Джордж Фобель, он снова встал, и поднял руки, и попытался унять толпу; и помню, он сказал посреди шума Люди…; люди…; прошу…

— Прошу, давайте продолжим с каким-то порядком и приличиями, помню, сказал он, потому что если мы не, если вы не…

— И из каждого угла слышались разговоры, споры и гул, и кто-то даже смеялся, головой не успеваешь вертеть…

— А потом, помню, с самой галерки выкрикнули Вы сами сказали, что хотите нас услышать…

— Да, помню я крик: да!: вы сказали, вы…

— Так слушайте, помню я голос: слушайте, что мы…

— И тогда раздалось Люди…

— И тогда со сцены раздалось Люди, прошу…

— И тогда, помню, человек со сцены взял микрофон, и поднес ко рту, и широко открыл глаза…

— И сказал очень уверенно и громко Люди… люди…, помню, сказал он: наша проблема здесь — не слишком мало демократии, а слишком много…

— А потом я…

— Но вот наконец, наконец на кафедру поднялась следующая женщина в очереди — помню ее голос из динамиков, он был тихий, и зал чуть-чуть примолк, когда она заговорила…

— И помню, она сказала Да; меня зовут Жанетт Бейлог, и я живу на Рига-стрит…

— Рига?; но где — в смысле, какая еще…

— Может, желтый — может, тот маленький домик в тупичке, где я…

— Я из филиала «Озаркское наследие» Ассоциации виноделов Миссури, и меня просили задать всем вам следующий вопрос, помню, сказала женщина: учитывая хрупкие химические процессы в каждом аспекте качественной винокультуры, можете ли вы гарантировать нам, уже испытывающим на себе пагубные последствия после усиленной разработки свинцовых рудников в Потоси и Вибурнуме, что наши виноградники не испытают дополнительный стресс из-за ваших…

— Так, мэм, помню, сказал тогда Джордж Фобель, и помню еще, он вытянул и опять расслабил губы: повторяю еще раз, и надеюсь, в последний…

— Знаешь, Джордж, помню, тогда сказал другой мужчина, на середине стола: Джордж, должен сказать, уже доходит до того, что я не верю своим ушам…

— И он назвался директором анализа продукта «Озарка», и помню, как он сказал Знаете, мне пришло в голову, что здесь творится какой-то химический маккартизм — полное возвращение маккартиевской ментальности …

— И потом, помню, этот из «Озарка» сказал С моей стороны очевидно, что на эти химикаты просто набросились без разбора, что их репутацию порочат, не глядя на факты…

— Ах так? помню, выкрикнул кто-то: Ах так?..

— Эй, бросьте, помню, раздалось со сцены: люди, пожалуйста, просто примолкните…

— Но поймите меня правильно, помню, сказал тогда тот мужчина: поймите правильно; мы считаем, что дихлорметан — очень важный символ; если мы проиграем сейчас, это будет значить, что американский народ отбросило на пару сотен лет в эпоху охоты на ведьм, только в этот раз ведьмы не люди, а химикаты…

— Вот в чем важность этого вопроса, помню, сказал он: это не имеет никакого отношения к «Озарк Лабораторис» или к дихлорметану…

— Но тут вдруг поднялась волна шума, все говорили, жаловались и ссорились, и помню, люди выкрикивали Чушь! и Лжецы! и Вы сами себя послушайте, а…

— И помню, как женщина рядом со мной, с седыми волосами, уложенными в волнах, как в салоне красоты, и еще в ветровке и клетчатой рубашке, и вот она сидела, уронив лицо в ладони, она плакала…

— И помню, кто-то кричал Конечно — там, где живете вы…

— И потом другой мужчина за столом, который еще не говорил, помню, он вклинился и заявил Знаете, вы тоже должны задуматься о вашей роли…

— Вы там на хрен спятили?, помню я…

— Вот именно, о вашей роли, помню, сказал он…

— Я хочу сказать, мы в этом бизнесе только из-за спроса со стороны потребителей, помню, говорил он: мы производим только то, что люди активно хотят…

— Бред! помню я выкрик…

— Люди хотят убийц?, помню я выкрик…

— Да, вот именно, помню, сказал он: речь о спросе на наши продукты целой страны, целого мира; это и ваш спрос — спрос на конкурентную зарплату в индустрии, где конкуренция жестока, а регулирование — нескончаемо…

— Вы там на хрен спятили? помню я, и…

— Ты кому это рассказываешь?, помню я: ты с кем, по-твоему, разговариваешь?, и…

— Я не экстерналия!, слышал я…

— Все в порядке, Майк, помню, сказал тогда Фобель: Майк, все в порядке…

— Брось, Майк, просто оставь, помню, сказал он…

— И, знаете, один из полицейских в зале, один из полицейских у двери, помню, тут он опустил руки, которые до этого скрестил на груди…

— И доктор от штата, здоровяк в очках, он пару раз треснул кулаком по столу, очень громко, и снял очки; и все уставились на него, и шум чуть утих, и тогда он заговорил в свой микрофон…

— Знаете, люди, помню, сказал он: знаете, вы себя ведете прямо как избалованные дети — прямо как избалованные дети, когда они слышат ответы, которые им не нравятся…

— Точно, помню, сказал человек в синем костюме: когда вы не слышите простых утешений или решений, пока мы стараемся вести себя ответственно и объективно объяснить…

— Да вы же ничего толком не говорите!, помню я…

— Вы просто втюхиваете нам одну и ту же херню!, помню я…

— Дело не в том, что МЫ не хотим слышать, а в том, что ВЫ недоговариваете!, помню я…

— Ну хорошо же… хорошо!, помню, сказал тогда Джордж Фобель: хорошо!..

— Если этого вы хотите, тогда мы расскажем вам все, что недоговариваем, помню, сказал он…

— И помню, что Фобель весь блестел, он стоял с микрофоном в одной руке, и второй рукой опирался на кафедру, и весь блестел…

— Да, тогда мы вам расскажем, помню, как сказал он…

— Мы расскажем, что у нас шестнадцать человек работает на полную ставку над требованиями нормативных документов, помню, говорил он…

— И их тоже к черту, помню я выкрик…

— Городские нормы, нормы штата, федеральные нормы, помню, говорил он: нормы хранения и нормы транспортировки; нормы ограничения утечек, и герметичности, и жаровыносливости, и вязкости веществ…

— А потом нормы, которые проверяют, что мы подчиняемся всем нормам, помню, говорил он…

— А потом мы расскажем вам о «Маршалл Фото», помню, сказал он: помните таких? на севере, в Лэнсинге? один из наших главных конкурентов?.. компания, которая после тридцати четырех лет работы обанкротилась из-за того, что их, по их собственным словам, зарегулировали…

— Потому что они не могли и записку переслать, не заполнив шесть отчетов об исполнении, помню, сказал он…

— И мы расскажем о том, как этот наш инцидент произошел в тот момент нашей стооднолетней истории, когда валовый доход впервые начал снижаться, помню, сказал он: и о том, что с третьего квартала 1980 года наша прибыль упала на восемнадцать целых и восемь десятых процента…

— И расскажем о только что вышедшем исследовании «Дан энд Брэдстрит», помню, сказал он: и о том, как исследование выявило, что к середине августа этого года закрылось более десяти тысяч и ста американских предприятий — это на сорок один процент больше относительно того же периода в прошлом году…

— И о том, что, по прогнозу, ставка по ипотеке поднимется до семнадцати процентов, помню, сказал он: из-за этого жилищное строительство по всей стране упало на такой низкий уровень, который мы с 1948 года наблюдали всего три раза…

— И о том, как с апреля по середину сентября этого года Доу-Джонс рухнул больше чем на семнадцать процентов, помню, говорил он: больше чем на сто шестьдесят пунктов — из них больше чем на половину в месяц после введения президентом новых налогов и бюджетных сокращений…

— И о том, что прайм-рейт теперь находится на почти рекордных двадцати процентах с половиной, помню, сказал он…

— И о том, что многие экономисты опасаются возобновления двухзначной инфляции, помню, сказал он…

— Довольны? довольны?, помню, сказал он: как вам такие недоговоренности…

— А теперь сложите это с тем, что мы говорим, помню я его слова: что в разгар всего этого мы запускаем программу по контролю отходов и помощи сообществу монументального масштаба, требующую миллионы и миллионы долларов ради вашего же блага…

— Программу, которая, согласно всем опрошенным консультантам и экспертам, не нужна, помню я…

— Для которой не существует законодательных требований, помню я…

— Задумайтесь! помню я: мы потратим больше ста миллионов долларов на программу реконструкции и реновации, только чтобы вы спали спокойно…

— На огромную программу, помню я: всеохватную и огромную…

— Потому что мы чувствуем, что должны помнить о вас и о ваших потребностях, даже о ваших психологических потребностях, какими бы безосновательными или иррациональными они ни были…

— И все же мы считаем, что мы должны принимать все это в расчет — что это наша ответственность…

— Хоть законодательно это и не требуется, помню я…

— Но вы не задумываетесь, чего нам это стоит, — что нас это убивает?..

— Не задумываетесь, что для нас на Стейт-стрит будет еще труднее, чем сейчас?, услышала я…

— Иначе говоря, если мы вам недоговариваем о нашей новой директиве заново использовать фальцованную бумагу вместо блокнотов, это что, значит, что мы не оптимизируем расходы, где можем?..

— Если мы не хотели вас беспокоить публичным объявлением о переходе с бумажных стаканчиков на полистироловые в наших столовых, потому что они чуточку дешевле, это что, значит, что мы не столкнулись с реальными финансовыми трудностями прямо сейчас?..

— Потому что мы столкнулись: нам сейчас очень тяжело…

— И все же мы выделяем больше ста миллионов долларов ради вашей безопасности…

— Мы не хотим из-за этого обанкротиться…

— Мы не хотим стать банкротами…

— Мы сомневаемся, что это обрадует хоть одного человека в зале…

— Нет, вы этого тоже не хотите…

— Потому что невозможно представить, к чему это приведет…

— И если мы хотим минимизировать потерю рабочих мест — неизбежную из-за нынешнего кризиса…

— Из-за нашей приверженности безопасности…

— И из-за этого спада экономики…

— И бремени избыточного регулирования…

— Тогда нам придется рассчитывать на вашу поддержку…

— На понимание…

— На участие всем, чем возможно…

— Ради всех нас…

— Иначе настанут неизбежные сокращения рабочей силы…

— По-другому нельзя…

— Это будет неизбежно…

— И мы не можем заранее сказать, сколько человек уволим…

— Или «Озарк Лабс», несмотря на свою многолетнюю историю в этих местах, «Озарк Лабс» придется отправиться в другое место…

— Мы будем вынуждены переехать…

— Перенести корпоративный штаб и основное производство…

— Убраться!..

— И, может, оставить только небольшую администрацию…

— Просто чтобы проследить за закрытием!..

— Потому что, если мы не можем остаться, значит, мы не можем остаться…

— Несмотря на сто один год существования здесь…

— Если мы не можем продолжать работу в этой местности, значит, мы не можем продолжать работу в этой местности…

— Вот так все просто…

— Более того, мы уже начали переговоры с другими городами на Среднем Западе, которые будут только рады нашему присутствию…

— Очень рады…

— О чем они говорили сами…

— Совершенно не скрывая…

— Некоторые уже наперебой предлагают налоговые льготы и другие стимулы…

— Де-Мойн предложил спонсировать постройку целого промышленного парка площадью в двадцать квадратных километров…

— И доктор Тарру, который тесно сотрудничает с мэрией Джефферсон-Сити, обязательно все это вам подтвердит…

— Да, это правда…

— «Озарк Лабс» сообщили управлению торговли, что компания изучает альтернативные месторасположения…

— Все это можно подтвердить…

— Так что хорошо, хорошо, сказал Фобель…

— Пожалуйста…

— Все как есть…

— И это только доля того, о чем мы не хотели вам говорить…

— Только проба…

— Только начало…

— И теперь мы уверены, вы понимаете, почему…

— Почему мы воздерживаемся от того, чтобы кое-что говорить…

— Кое-что важное…

— Потому что не хотим посеять разлад…

— Распространять ненужную тревогу…

— Именно этого мы и не хотим…

— Потому что мы в одной лодке…

— Все мы, вместе…

— И поэтому должны работать вместе…

— Мы должны усердно работать вместе…

— Чтобы сохранить, что имеем…

— Чтобы продолжать расти…

— Чтобы поддерживать наши традиции…

— Чтобы не дать развалиться тому, что мы имеем…

— Потому что есть риск…

— Есть опасность…

— Мы столкнулись с непредсказуемой угрозой…

— И это вы в конечном счете понесете бремя последствий этой непредсказуемой угрозы…

— И это ваша жизнь, ваши дома пострадают в результате внутренних разногласий…

— И отбить эти опасности мы сможем только благодаря повышенному и неусыпному бдению…

— Ну вот и все…

— Вот и все!..

— Вот и все!..