Утром в первую годовщину смерти старшей сестры Лео просыпается, смотрит на мятые, сбившиеся в комок простыни — и ударяется в слезы.

В доме тихо, даже слишком тихо, словно он таит какой-то секрет или, как все они, до сих пор скорбит по Нине и его стены скучают по тем дням, когда она с грохотом сбегала по ступенькам, оглушительно хлопала дверью, а несколько часов спустя так же шумно врывалась обратно и звонкое эхо ее голоса отражалось от потолочных балок. Что-то похожее Лео испытывала, когда ее отец после развода с мамой съехал от них, но незримо остался в доме, будто тень умершего, хотя на самом деле был вполне здоров и вместе с новой женой, мачехой Лео, жил почти по соседству.

— Лео?

Лео приподнимается на локтях, откидывает с лица волосы, вытирает слезы. Шторы на окнах задернуты, однако она уже чувствует, что день будет жарким и сухим, без капли дождя.

— Да? — Голос со сна чуть охрип, она прокашливается. — Входи!

Мама открывает дверь. Волосы тоже торчат во все стороны, халат плотно запахнут, в руках кружка с чаем.

— Проснулась?

— Ну, глаза у меня открыты, значит, можно считать, что да, — отвечает Лео и подвигается, чтобы мама могла присесть к ней на кровать.

Денвер, их корги, просовывает нос в дверной проем, ковыляя уточкой, заходит в комнату, трижды крутится вокруг своей оси и наконец устраивается на куче грязной одежды Лео.

— Как ты? — спрашивает мама.

Лео молча пожимает плечами.

— Вот и я тоже, — вздыхает мама. — Ждала этого дня и одновременно его боялась.

— Худший результат в истории, — констатирует Лео. Ее слова вызывают у мамы слабую улыбку.

— Твой отец с утра прислал эсэмэску. Он и Стефани привезут малышку пораньше — хотят попробовать уложить ее у нас поспать.

При упоминании трехмесячной сводной сестренки у Лео на миг замирает сердце: ребенок-сюрприз стал для нее неиссякаемым источником радости.

— Отлично, — говорит она. — Ист тоже обещал прийти пораньше — на случай, если понадобится помощь.

— Очень мило, — рассеянно кивает мама. Ист — парень, с которым встречалась Нина. — Ну, тогда попросим его перенести розовый куст на задний двор.

Они долго не могли решить, как лучше почтить память Нины, хотя тут что ни выбери, все равно будет мало. Отец предложил выпустить в небо воздушные шарики, но и Лео, и ее мачеха Стефани сразу отвергли этот вариант. «Как неэкологично», — сказала Лео, а Стефани подошла к вопросу с практической точки зрения: «И кто же привезет нам две сотни шаров, а?»

В итоге сошлись на розовом кусте и для его покупки встретились в модном садовом магазине. Лео и вообразить не могла, что сортов роз так много, но в конце концов общий выбор — ее, мамы, отца и Стефани — пал на «Дух отваги», сорт с очень красивыми, пестро окрашенными цветами. «Идеально», — заявила Лео, едва услышав название, и взрослые вполголоса ее поддержали.

С ними была и малышка, привязанная к животу Стефани с помощью хитро перекрученного куска ткани, и, когда с сортом определились, она тоже пискнула в знак согласия, а потом уснула.

Теперь яма, выкопанная на заднем дворе, ждет памятного саженца. Лео видно ее из окна.

— Сегодня будет прекрасный день. — Мама перегибается через спинку кровати, чтобы отодвинуть занавеску.

Лео кладет голову на мамино плечо.

— А я бы так и не вылезала из-под одеяла.

Мама сочувственно улыбается, ласково похлопывает дочь по коленке.

— Я тоже, солнышко.

Для поминок мама заказала кейтеринг, дом сияет чистотой, поэтому Лео запрыгивает на велик и едет к отцу присмотреть за сестренкой, пока они с мачехой будут собираться.

— Не представляешь, как я рада тебя видеть, — говорит Стефани, распахнув дверь. Половина головы в термобигудях, на руках младенец, с подозрением взирающий на Лео. Уже в доме Стефани интересуется: — Ты как, нормально? — и пожимает предплечье Лео.

Входит отец. Он выглядит уставшим, но все равно улыбается и заключает Лео в объятья. Она обнимает его в ответ, после отстраняется и, глядя на Стефани, сообщает:

— Я принесла кое-что для детской. Ты говорила, вы искали фото, но не нашли подходящее.

— О, замечательно! — радуется Стефани. — Давай оставим эту маленькую террористку твоему папе и пойдем наверх.

Лео вряд ли привыкнет к тому, что отец сюсюкает с малышкой дурацким тоненьким голосом, какой бывает, когда ради забавы надышишься гелием из воздушного шарика.

— Он так воркует над ней, — шепчет Стефани, пока они поднимаются по ступенькам.

— Как будто умом тронулся, — отвечает Лео, тоже шепотом.

— Ага, это так мило.

Детская, разумеется, отделана с большим вкусом, в серых и кремовых тонах с небольшими вкраплениями розового. Лео видит старый комод, за которым они ездили в прошлом марте; гладкий и отполированный, теперь он выглядит как новенький.

Стефани ведет популярный канал в Инстаграме[1] — @SweetHomeBySteph. У канала больше трехсот тысяч подписчиков, и в основном он посвящен мебели в стиле рустик, «модной во все времена», поэтому в доме Стефани постоянно появляются бесплатные предметы интерьера, коврики, домашняя утварь, а однажды был даже секционный диван. Тут не увидишь ни кучу обуви у парадной двери, ни шерсть корги, тонким слоем покрывающую все поверхности. «А где же пыль?» — заходя в гости, всякий раз недоумевала Нина.

— В общем, надеюсь, тебе понравится, — продолжает Лео. — Если нет, так и скажи, я нисколечко не обижусь. (Само собой, она страшно обидится, но сейчас ей некогда об этом волноваться.)

— Уверена, я буду просто в восторге, — заверяет Стефани.

Лео набирает полную грудь воздуха и вытаскивает подарок из сумки.

— Завернула в бумагу, чтобы не поцарапать, — говорит она.

Стефани осторожно разворачивает тонкую папиросную бумагу и видит фото в рамке, то самое, которое сделал, напечатал и в канун Рождества подарил Лео Ист, — то, которое заставило ее расплакаться.

Глаза Стефани мгновенно увлажняются.

— Снято в этот день, ну то есть в этот день год назад, — поспешно объясняет Лео. — Снимал Ист. Он подарил фотографию мне, но я подумала, лучше пускай будет здесь, чем в моей комнате.

На фото сияет ослепительной улыбкой Нина.

— Потрясающе, — выдыхает Стефани и тянется снова обнять Лео. — Правда. У Иста настоящий талант. Только посмотри! — Лео молча кивает, глядя, как Стефани ставит фотографию на полку рядом с набивным слоником в балетной пачке. — Идеально, — бормочет Стефани.

Лео развлекает младенца, пока отец принимает душ, а Стефани одевается. «Развлечение» заключается в том, что Лео закрывает глаза ладонями и потом их открывает, а малышка с укором смотрит на нее, словно говоря: «Ты меня совсем за дурочку считаешь?»

— Послушай, — сдается Лео, — если бы решала я, мы бы с тобой просто смотрели «Нетфликс», но от телевизора дети глупеют. Не я тут устанавливаю правила, — прибавляет она, когда малышка подозрительно прищуривается. Лео даже рада ее скептическому настрою: самый подходящий способ отдать дань уважения Нине.

Наконец все собрались, и отец грузит велосипед Лео в багажник своего авто, чтобы отвезти ее домой.

— Езжайте, я буду следом, — говорит Стефани. — Только сперва накормлю зверя.

В гараже отец кидает Лео автомобильный брелок.

— Соображай быстрей, — говорит он, и Лео быстро соображает. — Кто у нас сегодня за рулем?

После смерти Нины Лео ни разу не водила машину, и брелок оттягивает ей ладонь.

— Ты же знаешь, я езжу медленно, — говорит она.

— Ничего страшного.

— Ты сам говорил, что я еле тащусь. Вожу как пенсионерка.

Отец пожимает плечами:

— У нас в запасе час, расстояние — две мили. Успеем.

Лео смотрит на авто, затем переводит взгляд на брелок.

— Ладно, — соглашается она, садится в водительское кресло, берется за рулевое колесо. Оно гладкое, совсем не такое, как в машине Иста, думает Лео и спрашивает себя, откуда ей это известно.

Отец занимает место переднего пассажира.

— Готова?

— Всегда готова.

— Отлично. — Он улыбается. — Только на клаксон не жми.

Лео тоже не сдерживает улыбки. Отец пристегивается ремнем безопасности. Этот звук, жесткий металлический щелчок! Лео ежится, улыбка сползает с лица.

На поминках Лео мутит. Пришли все: парень Нины, Ист, и его отец — оба в строгих рубашках, оба печальные; подруга Лео, Мэдисон, с родителями; Кай, Эйдан и Дилан, на котором так и виснет его подружка Софи; тетя Келли и дядя Дэвид с целым выводком отпрысков — кузенов Лео; парочка Нининых одноклассниц; соседи. Денвер тоже тут — красуется в своем ошейнике в шотландскую клетку и вертится под ногами у гостей, окруживших сырную тарелку. Лео замечает даже Брайдена с его мамой, но поздороваться не выходит — он стоит далеко. Лео решает, что позже напишет ему в личку.

Ист бросает на нее вопросительный взгляд с противоположного конца двора и показывает поднятые вверх большие пальцы, но Лео отводит глаза и делает вид, будто занята. Она пока не готова посмотреть на него.

Мама и отец выходят вперед и благодарят всех собравшихся. Лео не видела их вместе с той ночи, когда случилась трагедия, и от этого ею овладевает странная опустошенность.

— Мы также хотим поблагодарить всех, кто поддерживал нас на протяжении этого года, — срывающимся голосом продолжает отец. — И, конечно, Стефани, моя жена, и Элеонора — Лео — тоже ко мне присоединяются.

Лео беззвучно стонет, чувствуя, как головы всех подруг точно по команде поворачиваются в ее сторону.

— Элеонора? — одними губами произносит Мэдисон и хихикает, прикрыв рот ладошкой.

Нет, Лео определенно поговорит с отцом.

Они высаживают розовый куст в землю, и все аплодируют, что кажется одновременно и нелепым, и естественным. Далее следуют напитки и угощение, слезы и объятья, улыбки и смех. Ист делает несколько снимков на свою чудо-камеру. Лео почти все время общается с подругами. На закате тревога в ее душе начинает пульсировать, будто сердечный ритм, и не отпускает даже тогда, когда Лео, немного понянчив сестренку, подходит к маме и они вместе едят овощи, макая их в соус.

— Ты в порядке? — спрашивает мама.

— В полном, — отвечает Лео.

Она идет наверх, опирается руками на холодную столешницу в ванной и дышит. Минул год, а горе до сих пор накатывает волнами, то приближая, то отдаляя память о Нине. А казалось бы, к этому времени Лео должна увереннее чувствовать себя в этих водах.

Подняв глаза на зеркало, она видит лицо Нины. Ждет, пока снова увидит в отражении себя, и спускается обратно во двор.

Уже почти темно, когда большая часть гостей расходится. Мэдисон напоследок крепко прижимает Лео к груди, и Лео терпеливо замирает.

— Завтра напишу, — говорит Мэдисон, уткнувшись ей в плечо. — Приготовься к шквалу эмодзи.

Лео так же крепко обнимает ее в ответ.

— Всегда готова.

Опускается ночь. Во дворе остались только Ист с отцом и кое-кто из соседей. Стефани и отцу Лео нужно ехать домой, укладывать ребенка. На прощание Лео целует нежный рыжеватый пушок на лбу сестры.

— До встречи, енотик, — шепчет она.

В ответ малышка срыгивает.

Отец Иста разговаривает с мамой Лео. Ист сидит на скамейке в лесопарковой зоне сразу за забором, смутный силуэт на фоне темно-лилового неба. Лео нашаривает ступнями туфли, делает глубокий вдох и выскальзывает за ворота.

— А, привет, Элеонора, — говорит Ист.

— Привет, Истон, — парирует она.

— По крайней мере, мое имя — это всего-навсего девичья фамилия мамы, — произносит он, когда Лео садится рядом, однако его голос звучит глухо.

Лео помнит прошлый раз, когда они вот так же сидели на заднем дворе. Интересно, запомнился ли тот вечер Исту? Некоторое время они молчат, потом Лео наконец собирается с духом:

— Ну как, записался на курсы?

— Да, да, — кивает Ист, и Лео догадывается, что он не меньше нее рад обычному разговору, возможности подумать о чем-то еще, кроме Нины и того страшного дня. — Буду заниматься онлайн, начало через две недели. Литературное мастерство, испанский, тригонометрия и фотосъемка. — Опустив голову, он прибавляет: — Меня взяли на продвинутый уровень.

— Здорово, — говорит Лео. — Ужасно за тебя рада. Твой отец, конечно, тоже доволен.

— Просто в восторге, — скупо улыбается Ист, но вспыхнувший между ними лучик света гаснет, едва они вспоминают повод, по которому сегодня собрались. Рука Иста находит руку Лео, их пальцы переплетаются. — Я все думаю о том, что мы делали в это самое время ровно год назад, — после паузы признаётся Ист. — О том, сколько всего перед нами открывалось, понимаешь? Мы были так счастливы тем вечером. Наверное, это мне и запомнится — ощущение счастья. — Он поворачивается к Лео: — А ты помнишь?

Глаза Лео наполняются слезами. Они оба знают ответ: в отличие от Иста, Лео помнит не все. В ее памяти о том вечере есть прореха, дыра, а вокруг — осколки стекла, крик, волосы, облепившие лицо из-за сумасшедшего ветра.

Она держит Иста за руку и размышляет: вот что-то было, а потом — раз, и исчезло, но место, которое это что-то занимало в твоем сердце, все равно остается занято, и эта вечная дыра постоянно напоминает тебе о том, что было и чего уже не вернуть.

— Эй, — тихонько говорит Ист и, когда Лео поднимает на него взгляд, ласково ей улыбается и крепче сжимает ее пальцы.

Нина была права, думает Лео. Насчет его улыбки.

Все разошлись, остатки угощения убраны со стола, цветы в вазах слегка увяли. Лео поднимается к себе кое-что взять, затем спускается обратно. Мама сидит за кухонным столом.

— Привет. — Мама снимает очки для чтения. — Как ты? С Истом поболтали?

— Да, все хорошо. Можем поговорить?

— Конечно, солнышко. Что случилось?

Лео достает из кармана пропавший мобильник Нины, кладет его на стол.

— Зачем мне твой… Погоди, это телефон Нины?

Лео садится за стол.

— Прости, что соврала, будто бы не знаю, где он. Я просто хотела на время оставить себе что-то от Нины, сохранить ее частичку только для себя. Но Нина — не моя собственность, понимаешь? — Лео трет глаза. Она очень, очень устала. — Забирай, если надо. Очисти данные, откажись от номера — в общем, делай что хочешь.

Мама рассеянно обводит узоры на чехле телефона. На ее лице написана нежность, палец скользит по розовым спиралям и золотым звездам.

— Кажется, я видела ее каких-нибудь пять минут назад. — Она резко отодвигает стул от стола и простирает руки к Лео. — Иди посиди со мной. — Лео взбирается к маме на колени, устраивается поудобнее. Мамина рука обвивает ее талию. — Я так счастлива, что ты со мной, доченька, — тихонько говорит мама. — Ты ведь знаешь, правда?

— Да, — шепотом отвечает Лео, потому что к горлу вдруг подкатывает болезненный комок. — Всегда знала.

— Вот и хорошо. — Мама прижимается губами к ее виску, затем берет со стола телефон.

— Я в него давно не заглядывала, — признается Лео. — И ни разу не открывала папку с фотографиями. Не могла…

Мама упирается подбородком в макушку Лео, притягивает дочь еще ближе.

— Хочешь, вместе посмотрим? — предлагает она. — По-моему, сегодня для этого хороший день.

— Давай, — соглашается Лео. — Ты первая.

Мама включает телефон и вместе с Лео хохочет: на заставке — Денвер в дурацкой короне, и вид у песика весьма унылый.

— Это ты! — кричит Лео Денверу, а мама поворачивает телефон дисплеем к нему, но пес не поднимает головы со своей лежанки: сегодня был долгий день охоты на оброненные вкусняшки.

Лео без запинки вводит код доступа, находит иконку фотогалереи, и ее палец нерешительно зависает.

— Готова? — спрашивает она у мамы.

— Нет, — отвечает та. — Но все равно поехали.

Лео жмет на иконку, и перед ними открывается Нинина жизнь. У обеих перехватывает дыхание.

Лео, Ист и их друзья Кай, Эйдан и Дилан находятся на узкой дороге, предназначенной для проезда спецмашин. Сидя на корточках в пыли, Лео помогает Исту установить стационарную камеру и старательно проверяет конструкцию на устойчивость, поэтому, когда ее мобильник коротко тренькает, уведомляя о сообщении, она игнорирует сигнал.

— Еще раз! — рявкает Ист Дилану, который бредет назад по дороге со скейтбордом в руке.

Ист жестом показывает, мол, начинаем, Дилан выставляет поднятые вверх большие пальцы и занимает исходную позицию. Позади них — тонкая голубая линия океана, над головой — огромное небо.

Телефон снова тренькает.

— Лео! — вопит Дилан. — Да ответь ты уже!

— Скорее всего, это Софи, которой нужен ты! — кричит в ответ она.

— Мы расстались! — громогласно заявляет Дилан, и все они — Кай, Эйдан, Ист и Лео — многозначительно переглядываются.

— Ой-ёй, — вздыхает Эйдан.

— Ну еще бы, — бормочет себе под нос Ист, склонившись над объективом.

— Вообще-то я все слышу! — кричит Дилан.

Телефон Лео вновь уведомляет о входящем сообщении, и она уже собирается посмотреть, кто ей пишет, но тут мобильник начинает звонить, и, когда она наконец выуживает его из рюкзака, на экране отображается фото отца.

— Ох черт, — бросает она и дрожащим большим пальцем нажимает на кружок ответа.

— Ли? — В папином голосе слышится ликование, смешанное с ужасом. — Началось, детка. На этот раз по-настоящему.

Предполагаемый срок родов Стефани уже прошел, и Лео с отцом неоднократно возили ее в больницу, причем Стефани утверждала, что родит буквально через тридцать секунд, а врачи уверяли, что схватки ложные. Лео несколько раз заглядывала к мачехе домой и всегда приносила в подарок фруктовый лед. «Благослови тебя бог, — вздыхала Стефани. — Обожаю тебя. Ты в курсе? Правда-правда».

— Лео? — встревоженно спрашивает отец. — Ты на связи?

— На связи, на связи, — говорит она. — А это точно? Прямо по-настоящему?

— Ну, если верить медикам, то да, а я им верю. — Отец нервно смеется. — Никогда не думал, что снова окажусь в родильном отделении.

— Ладно, я еду, — говорит Лео. — И, пап…

— Что?

— Ты справишься. И Стефани тоже.

— Спасибо, милая. Люблю тебя. Напиши, как войдешь в вестибюль.

Когда Лео убирает телефон, Дилан уже летит вниз по склону, раскинув руки в стороны, и, глядя на него, она начинает плакать и смеяться одновременно.

— Что стряслось? — Кай решительно встает рядом, готовый отразить любую угрозу.

— Моя мачеха рожает!

Она впервые видит, чтобы четверо парней-подростков двигались так стремительно. Прошло меньше минуты, а Ист уже погрузил все свое съемочное оборудование в багажник отцовского автомобиля. Лео прыгает на переднее пассажирское сиденье, а Кай, Эйдан и Дилан плюхаются сзади.

— Думаешь, ребеночек родится до нашего приезда? — спрашивает Кай. — Облом будет, если ты не успеешь.

— Уверяю вас, это дело небыстрое. — Ист заводит мотор, берется за рычаг коробки передач. Внешне он спокоен, однако Лео достаточно давно с ним знакома, чтобы не расслышать за этим непоколебимым тоном едва заметное волнение.

— Да что ты! И сколько же у тебя самого детишек? — поддевает Кай.

Телефон Дилана пищит, все головы в салоне поворачиваются в его сторону.

— Что? — недовольно бурчит Дилан. — Это наверняка мама.

— Проверь, — настаивает Ист, ведя машину под уклон.

— Ладно.

Снова звякает телефон Лео. Она бросает взгляд на экран: это не отец. Лео и рада, и разочарована.

— Мэдисон просит передать, что Софи интересуется, почему ты не отвечаешь на ее сообщения.

Кай гогочет, Дилан заливается краской.

— Я думал, мы расстались, — объясняет он. — И значит, отвечать необязательно.

— Тут нет четких правил, — комментирует Ист и, пока Кай продолжает подначивать Дилана, смотрит на Лео. — Ты как? В порядке?

— В порядке. — Лео улыбается. — Честно.

Лео определенно не в порядке. Ист ведет себя очень мило и тоже ждет в вестибюле, как и она, сидя в неудобном кресле. Он болтает ногой, а Лео беспрестанно проверяет телефон. Она написала маме, но та пошла в кино с тетей Келли на какой-то эпический фильм о Второй мировой, так что вряд ли ответит, пока союзники не одержат победу, а это потребует времени.

— Волнуешься? — опять спрашивает Ист. Он уже десять раз задал этот вопрос в разных формулировках.

— Не знаю, — отвечает она. Где-то воет сирена, и Лео гонит от себя воспоминания о той ночи. — Но если честно, лучше бы это была другая больница.

Ист кивает, стряхивает ниточку со своих потертых джинсов.

— Понимаю, — говорит он. — Я подумал о том же.

Через два часа ожидания, нервной ходьбы взад-вперед и бесконечного обновления экрана Ист решает спуститься в кафетерий.

— Тебе что-нибудь взять? — интересуется он, однако Лео качает головой. Доза кофеина — последнее, что ей сейчас нужно. От бурлящей в ней энергии и так можно запитать электричеством небольшой город. А вдруг что-то плохое случится с ребенком или со Стефани? Вдруг отец грохнется в обморок и ударится головой, как всегда бывает с мужчинами по телеку и в кино? Вдруг начнется землетрясение и они все окажутся погребены под обломками? А вдруг, а вдруг, а вдруг… И конечно же, как только за Истом закрываются двери лифта, на телефон Лео приходит сообщение.

Лео несется по вестибюлю с такой скоростью, что даже забывает сообщить хорошую новость Исту. Отец уже ждет Лео у лифта.

— Привет, — говорит он и бросается ее обнимать. Он взволнован, но не напуган, и Лео изо всех сил стискивает его в ответных объятьях. — Ну как, готова увидеть сестру?

До Лео не сразу доходит, что он имеет в виду вовсе не Нину, но, шагнув назад, она все равно кивает и говорит:

— Идем.

Стефани лежит в кровати, на носу у нее очки, волосы заплетены в длинную косу. Выглядит усталой, радостной и немного ошалевшей — все эти чувства, написанные на лице Стефани, у Лео сейчас в душе.

— Привет, — шепотом произносит Стефани, и только теперь Лео замечает у нее на руках крохотный сверток из одеял. — Тут кое-кто хочет с тобой познакомиться. — Сверток начинает шевелиться, Лео замирает. — Все хорошо, — тихонько подбадривает ее Стефани. — Не бойся, делай что хочется.

Лео делает глубокий вдох, шагает вперед и берет малютку. Она впервые видит новорожденного. Ребенок почти невесомый, с припухшим красным личиком. Кажется, Лео за всю свою жизнь не держала в руках ничего более хрупкого.

— Здравствуй, — шепчет она. — Это я.

— Ее зовут Опал, — говорит отец. Он стоит возле Стефани и держит ее за руку, на щеках у обоих блестят слезы.

— Здравствуй, Опал, — говорит Лео. — Я твоя старшая сестра.

Опал открывает глаза, смотрит на нее, потом хмурит лобик, и Лео разбирает смех. Она почти год не видела эту насупленную гримаску, почти год не видела этих серьезных глаз, и теперь ей ясно, что Нина не умерла, что она здесь, в этой комнате, в маленькой Опал, и в Лео, везде и нигде, и сердце Лео взмывает ввысь и ухает в пятки. Ей хочется столько всего невозможного, и в то же время она обладает таким богатством, о котором даже не мечтала.

— Вообще-то мы должны были прийти сюда вдвоем, — шепчет Лео малышке, которая продолжает сердито хмуриться. — И как ни жаль, но тебе придется меня потерпеть. Но я буду очень-очень стараться, слышишь? Потому что мне было у кого поучиться. — Опал все так же смотрит на нее. — Это значит «да»? Думаю, это «да», — обращается Лео к отцу и мачехе. Плачут уже все трое, и тогда Опал, которая с самого рождения не намерена оставаться за кадром, издает громкий крик, и все смеются. — Да начнется твой путь, — шепотом произносит Лео. Она бережно прижимает к себе сестру. Держит ее крепко.

Стефани устраивает предрожденчик на квартире своей лучшей подруги Лизы, которая живет в двадцати минутах езды в шикарном кондоминиуме с такими благами цивилизации, как консьерж-сервис и бассейн с подогревом. Дом — современная конструкция из стекла и металла, и, когда Лео с мамой подъезжают к нему около трех часов дня, он словно бы объят огнем — так ярко сияет солнце, отражаясь от стен и окон.

— Не самое доброе предзнаменование, — шутит Лео, но мама лишь нервно барабанит ногтями по рулевому колесу.

— Уверена, что мне не надо пойти с тобой? — спрашивает она, не оценив шутку.

— Мам, все нормально. Там будет только Стефани с подругами, и это всего на два часа. Не волнуйся.

Мама кивает, однако ей все равно не по себе, Лео это видит.

Официальные приглашения прислали две недели назад. В любом другом случае мама просто прикрепила бы конверт магнитиком к холодильнику, но в этот раз так не сделала. Свое приглашение Лео убрала в ящик прикроватной тумбочки, где хранит всякие важные вещи. Оно оформлено строго и с большим вкусом — сразу узнается стиль Стефани.

— Я так и сказала Лизе: никаких конкурсов, — сообщила Стефани в пятницу вечером, когда Лео приезжала на ужин к отцу. — Никаких.

— А что плохого в конкурсах? — поинтересовалась Лео.

За спиной Стефани отец яростно замотал головой и жестом изобразил перерезанное горло.

— Конкурсы на предрожденчике — сплошной кошмар! — воскликнула Стефани. — Они вообще никому не нравятся. Люди приходят поесть капкейков, выпить вина, поахать над подарками для малыша, и всё. — Она выглядела какой-то взбудораженной и явно была не в духе, поэтому Лео быстренько сменила тему на сериалы «Нетфликса».

— Это просто переутомление и стресс. По ночам ребенок толкается и не дает ей спать, — объяснил отец, когда отвозил Лео домой. — Поверь, она с нетерпением ждет праздника.

— Она и маму пригласила, — сказала Лео, зная, что для отца это не новость и что Стефани, скорее всего, спрашивала его совета по этому поводу.

— Я в курсе. — Перестраиваясь в соседнюю полосу, отец бросил взгляд в боковое зеркало.

— И мама решила пойти, — прибавила Лео, однако отец ничего не ответил и до конца поездки молчал.

Сейчас, сидя в машине перед кондоминиумом Лизы, Лео знает всю правду.

Утром она зашла в мамину спальню, держа в каждой руке по вешалке с нарядом, вся в сомнениях. Выбрать торжественный стиль или свободный? Что вообще надевают на предрожденчик? Может, нужны определенные цвета? Лео понятия не имела.

Мама сидела на постели, глядя в окно, и Лео немедленно пожалела, что вошла. Она и раньше видела на мамином лице эту тоску и одиночество. Впрочем, услышав шаги, мама обернулась, и недавнее выражение сменилось на более спокойное, расслабленное, чуточку фальшивое.

— Доброе утро, солнышко, — произнесла она. — Что хотела?

Лео вытянула руки с вешалками:

— В чем пойти на праздник?

— Какой праздник?

Лео заморгала.

— Ну, предрожденчик…

— Ах да. Гм. — Мама прищурилась, затем покачала головой. — Ни то, ни другое не годится. Тебе нужно платье.

Лео застонала.

— У меня всего одно платье, и то старое! — Она не стала упоминать, что раньше платьев было два.

— Зато в нем ты чудесно выглядишь.

Как объяснить маме, что желание хорошо выглядеть не всегда занимает верхнюю строчку в списке приоритетов шестнадцатилетней девушки? Лео решила не развивать тему и просто закатила глаза.

— Ты же идешь? — спросила она. — Нам через час выходить.

— Прости, — начала мама, и Лео ощутила глухую панику, которая охватывала ее всякий раз, когда она видела маму, сиротливо свернувшуюся клубочком на кровати Нины, когда мама подолгу, неотрывно смотрела в окно на кухне, когда внезапно казалась чужим, незнакомым человеком, а вовсе не мамой. — Милая, я очень рада за Стефани и за тебя тоже, но я… не могу. Мне очень жаль. Там ведь будут твои тетя и двоюродная сестра, верно? Я напишу Келли, чтобы присмотрела за тобой.

— Все в порядке, — сказала Лео и, когда мама простерла к ней руку, подошла и присела на краешек кровати, склонив голову маме на плечо.

Мама больше не выглядела такой истаявшей и хрупкой, как тогда, сразу после аварии. И обнимать ее было уже не так страшно. А в первое время из-за этой болезненной хрупкости Лео боялась, что, если обнимет маму покрепче, та просто рассыплется.

— Я помню обе своих «беременных» вечеринки. — Непонятно, с кем разговаривала мама, с Лео или с самой собой. — Оба раза предрожденчик устраивала тетя Келли. Было просто замечательно. Такое счастливое время… На второй праздник мы привели Нину. Ей было два годика. Она стащила со стола пачку шоколадного драже, и потом у нее болел живот. — Мама тихонько засмеялась. — Странно, что в памяти остаются всякие мелочи. Что-то важное забывается, а пустяки — нет.

— Тебе это кажется странным? — брякнула Лео и осеклась.

— Что именно? То, что Нина объелась конфетами?

— Нет. — Лео вжалась лицом в мамино плечо, пытаясь вернуть ощущение покоя. — То, что я не помню аварию.

Мама крепче обняла ее, притянула к себе.

— Нет, я не думаю, что это странно. И тебя странной тоже не считаю.

— Я же должна помнить, — продолжала Лео. — Каждая минута той ночи должна врезаться мне в память, понимаешь?

Мама поцеловала ее в лоб и сказала:

— Может, это не те воспоминания, которые тебе нужны. Может, достаточно и тех, что у тебя есть.

Лео не ответила, а просто осталась сидеть как сидела. Солнечный свет проникал в спальню через окно и падал им на колени — тихое тепло, которое в конце концов ушло и рассеялось.

Пока эскалатор едет вверх, Лео крутит на пальце Нинино кольцо и делает медленные вдохи-выдохи. В руках у нее подарок; она сама все упаковала, красиво завязала ленту и закрепила уголки скотчем, но выбирали его они вдвоем с мамой. На Лео платье — черное, с цветочками вдоль треугольного выреза и коротким широким подолом, «платье фигуристки», так оно называется на сайте магазина, — и черные сандалии. Лео даже слегка накрасилась и, наклонившись поближе к зеркалу, с помощью подводки очень-очень осторожно нарисовала на веках «стрелки».

Вполне ожидаемо, квартира у Лизы великолепная; негромко играет джаз, в глубине гостиной устроен бар с шампанским. Лео узнаёт кое-кого из женщин — все они разодеты дальше некуда — и радуется, что послушалась маминого совета и надела платье.

— А я ведь говорила, что Стефани залетела, — фыркает кто-то за спиной Лео. Обернувшись, она видит старшую двоюродную сестру. На губах кузины играет усмешка. Поймав взгляд Лео, Герти ей подмигивает, и Лео чувствует, как тугой узел в груди чуть-чуть ослабевает.

Эта самая двоюродная сестра и Нина родились с разницей в тринадцать месяцев и с тех самых пор, как научились толкаться в манеже, стремились во всем превзойти друг друга. Причина соперничества крылась даже не в них самих, но это уже не имело значения. Перчатка была брошена еще тогда, когда кузина, появившись на свет первой, по семейной традиции получила право носить имя бабушки с материнской стороны и возненавидела его с момента выдачи свидетельства о рождении.

— Гертруда, — шипит тетя Келли, пихнув дочь локтем в бок. — В самом деле! О, привет, котик, — обращается она к Лео и заключает племянницу в объятья.

— Привет, тетя Келли, — здоровается Лео. — Привет, Герти.

— А что, разве я не права?

— Права, — подтверждает Лео, и Герти с легким самодовольством улыбается.

— Лео! — радостно восклицает Стефани и спешит к ней обняться. — Это мне, да? Ты просто прелесть, но не надо было тратиться! — Склонившись к уху Лео, она шепчет: — Кэролайн бесит меня до чертиков!

Лео со смехом отстраняется. Кэролайн, мать Стефани, сейчас на кухне, и Лео уже видит, что Стефани поставила нескольких подруг на «боевое дежурство». Нина всегда восхищалась Кэролайн и ее способностью напрямую высказывать все, что думает. «Ну, сейчас пойдет жара», — бормотала себе под нос Нина, едва завидев Кэролайн в дверях или за праздничным столом. Когда матери не было поблизости, Стефани называла ее исключительно «Кэролайн», как если бы та была просто знакомой, и Лео находила это весьма показательным.

— Мам, Лео пришла, — объявляет Стефани, и Лео моментально стискивают в бурных объятьях. Кэролайн благоухает густым цветочным парфюмом; Лео старается не дышать слишком глубоко, но аромат остается на ее коже и после того, как она наконец высвобождается из хватки.

— Ну как ты, бедняжечка? — спрашивает Кэролайн, повиснув на ее плечах, словно лучшая подружка, словно чужая кухня — то самое место, где Лео захочет излить горе от утраты старшей сестры.

— Я в порядке. — Лео употребляет свое любимое выражение и чувствует, как кожу словно бы покалывает иголочками. — А вы как поживаете?

— Готовлюсь стать бабушкой, — морщится Кэролайн. — Звучит по-старушечьи, правда? Так и представляется седая бабуля в целлофановом чепчике-дождевике. Между прочим, Стефани, — поворачивается она к дочери, — некоторые вместо «бабушка» говорят «гламурушка». Остроумно, да?

Стефани с такой силой сжимает в руке банку с минералкой, что у нее белеют костяшки пальцев.

— Остроумно, — повторяет она.

Лео подозревает, что Стефани уже слышала этот вариант.

— А где же твоя мать? — Кэролайн вновь обращается к Лео. — Я надеялась ее увидеть.

— Она, гм… — Лео опять крутит кольцо. — В общем, она не смогла. Сказала, напишет тебе позже, Стеф.

— Ничего страшного, — любезно улыбается Стефани, а вот Кэролайн явно разочарована.

— Какая жалость! Я думала, мы поболтаем. Знаешь, недавно в «Точке зрения»[2] как раз говорили о горе, и я сразу поняла, что непременно должна рассказать об этом Николь, потому что…

— Лео, ты знакома с Лизой? Идем, я представлю вас друг другу, — перебивает Стефани. Взяв Лео под локоть, она ловко уводит ее с кухни. — Прости, пожалуйста, — шепчет она, когда Кэролайн их уже не слышит. — Разрешаю дать ей по башке, если она еще что-нибудь ляпнет.

Лео смеется, но кожу все так же неприятно покалывает.

Предрожденчик проходит хорошо, хоть и скучновато, однако Лео за последние четыре года была всего на трех праздниках и после каждого плакала, так что, пожалуй, в этом вопросе ее суждению доверять не стоит. Она запивает капкейк игристым сидром, беседует с Лизой об обязанностях консьержа и слушает разговор двух дизайнерок, приятельниц Стефани, об их любимых каналах на ютьюбе. Но в мозгу у нее только одна мысль: здесь должна быть Нина, и эта мысль пульсирует во всем теле, точно мигрень, и каждый новый толчок боли чуть сильнее предыдущего. Лео видит: вот тут Нина могла бы стоять, там — сидеть, вот с этими людьми она бы общалась, тех — избегала бы. Присутствие старшей сестры ощущается так остро, что, выйдя на кухню попить, Лео почти ожидает встретить Нину.

— Лео? — в дверной проем с улыбкой заглядывает Лиза. — Сейчас будем дарить подарки!

— Иду, — отвечает Лео. Облокотившись на прохладную мраморную столешницу, она старается выровнять дыхание, потом идет в гостиную и усаживается рядом с Герти. Ей почти удается справиться с собой.

— Ты как? — интересуется кузина. — Может, тебе чего покрепче налить? У меня в сумочке есть клевая штука.

Лео мотает головой:

— Все норм.

Подарки — сплошная милота: крохотные комбинезончики, мягкие игрушки и невесомые одеяльца. Герти вручает Стефани пару малюсеньких «конверсов», и все гости, и даже Лео, охают и ахают.

— Было бы куда проще, если бы ты сказала, кого ждешь — девочку или мальчика! — укоризненно замечает Кэролайн, на что Стефани лишь пожимает плечами:

— Подожди, скоро сама узнаешь. — Как только Кэролайн отворачивается, Стефани с улыбкой подмигивает Лео. Наконец она берет в руки подарок Лео: — Ух ты, тяжеленький! — И Лео пронзает страх: вдруг она ошиблась и ее выбор никуда не годится? Лучше бы она купила футболочку с надписью «Берегитесь шалостей!» или чем-нибудь подобным. Но когда Стефани разворачивает подарок и в ее глазах встают слезы, все сомнения Лео рассеиваются: она угадала.

— Что это, Стеф? — интересуются подруги, и Стефани показывает гостям рамку с паспарту, в которую заключено винтажное фото октябрьского ночного неба.

— Снимок сделан в тысяча девятьсот третьем году, — слышит Лео собственный голос, — но в салоне мне сказали, что положение звезд с годами не меняется, и я знаю, что ты любишь винтажные вещи, а еще октябрь, ну, как бы важный месяц в нашей семье или был важным, и… в общем, вот.

Стефани кивает, утирая слезы.

— Лео, это так красиво, так красиво! — Подруги тоже кивают и негромко поддакивают, и даже Лиза промокает уголки глаз бумажной салфеткой. — Мне не терпится повесить фото в детской.

— Только над колыбелькой не вешай, — хихикает Кэролайн. — Эта стеклянная рамка — опасное дело!

Звон разбитого стекла, оно повсюду, осколки блестят на земле.

— Мама, — тихо, угрожающе произносит Стефани.

— А что я такого сказала? — пожимает плечами Кэролайн.

— Просто помолчи. — Стефани прожигает мать взглядом.

— Где здесь ванная? — Лео испытывает острую потребность выйти из этой комнаты, где на нее давят стены и не хватает воздуха.

— Слева по коридору, — отвечает Лиза и вручает Стефани следующий подарок: — А это от меня! — бодрым тоном прибавляет она, стараясь разрядить атмосферу, и за спиной Лео вновь слышатся восхищенные шепотки, а она на подгибающихся ногах бредет по коридору мимо санузла, входит в гостевую спальню и захлопывает за собой дверь.

То же самое случилось с ней в октябре: в горле встал комок, голова сделалась тяжелой и одновременно закружилась, в глазах потемнело. Сев на кровать и согнувшись пополам, Лео чувствует, что вот-вот завалится, но все-таки сохраняет равновесие. Подняв глаза, она видит на ладонях размазавшуюся подводку и вспоминает, как пользовалась ею в последний раз, как руки Нины осторожно касались ее макушки и лица, когда сестра аккуратно вела вдоль ее века тонкую черную линию.

Не накручивай себя, эхом шелестит в памяти призрачный голос Нины, и Лео делает глубокий вдох.

Герти и Стефани стучатся в комнату, с тревогой спрашивают из-за двери, все ли у нее хорошо, и Лео выдавливает «да». Через какое-то время она слышит, что гости начали расходиться, но с кровати не встает. Кто-то в третий раз стучит в дверь, и, не дожидаясь вопроса, Лео кричит:

— Я в порядке!

— Лео? — Это отец. — Можно войти? — От изумления она лишается дара речи и тем самым дает отцу шанс открыть дверь и заглянуть внутрь. — Привет, детка, — произносит он таким знакомым и ласковым голосом, что Лео мгновенно заливается слезами.

Отец терпеливо сидит рядом с ней на кровати, обнимает ее за плечи, а Лео все плачет и плачет.

— Знаю, милая, — говорит он, и она собирается возразить — нет, не знает, даже не представляет, но тут слышит: — Сегодня и мне без нее особенно плохо, — и рыдает еще горше.

— Стефани за меня так стыдно, — произносит Лео, совладав наконец с эмоциями, но с кровати не встает.

— Ничего подобного, — уверяет отец. — Кроме того, тебе надо очень постараться, чтобы перещеголять Кэролайн. — Лео грустно усмехается, и он крепче стискивает ее плечо. — Она сегодня прилично держалась или опять чуть не довела Стефани до белого каления?

Так себе, жестом показывает Лео.

— Бывало и хуже.

— А ты-то сама как? — интересуется отец. — Тебе нелегко, да?

— Просто у меня такое чувство, что она тоже должна быть здесь, понимаешь? — По случаю праздника отец надел рубашку, воротничок которой мягко трется о щеку Лео, будто наволочка. — Нина тоже должна быть здесь, должна со всеми общаться, помогать Стефани готовиться к появлению малыша, я просто не могу поверить, что Нины с нами нет. И больше никогда не будет.

Отец долго молчит, продолжая обнимать Лео. Она набирает полную грудь воздуха и медленно выдыхает.

— Знаю, Нина хотела бы, чтобы я была счастлива, — продолжает Лео, — и, когда происходят хорошие события, я действительно испытываю счастье, а потом вдруг накатывает вина. Да, Нина не хотела бы видеть меня грустной, но я почему-то не умею быть счастливой без нее.

— Ох, детка, — вздыхает отец. — Я тебя понимаю, так понимаю. Все это время, пока ты была здесь со Стефани, я представлял, что бы Нина сказала о сегодняшнем дне, о малыше, о том, как Стефани обустраивает детскую, — в общем, обо всем.

— Ты с ней разговариваешь?

— Постоянно. Каждый день. Бывает, что и каждый час.

— Я тоже, — шепчет Лео. — Правда, иногда это трудно, потому что она не отвечает. Я даже не знаю, слушает ли она. — Лео слегка приподнимается и проводит рукой по глазам. — Как думаешь, она нас слышит? Там, где сейчас находится?

Губы отца чуть-чуть растягиваются в улыбке.

— Солнышко, я не знаю, какие в тех местах правила, но уверен, что наша Нина прямо сейчас их нарушает.

Лео смеется: так и есть.

— И ее, наверное, за это наказывают, — говорит она, и тогда отец тоже смеется и она чувствует, как смех рокочет в его груди.

— Да уж, — соглашается он. — И еще я точно знаю: она не хотела бы, чтобы мы, все вместе и по отдельности, опускали руки. Нина всегда стремилась вперед, верно? Поступление в колледж, переезд — она всегда думала о будущем. И очень-очень любила тебя и хотела бы, чтобы ты тоже двигалась дальше.

— Мне трудно, — шепотом произносит Лео, — невероятно трудно быть одной. Да, я не одна, но…

— Но заменить ее не сможет никто? — догадывается отец, и Лео кивает. — Понимаю, о чем ты. — Они еще немного сидят молча, оставив посередине местечко для Нины. — Мы уже это обсуждали, — вполголоса произносит отец, — но мы с твоей мамой действительно считаем, что тебе пора с кем-то поговорить. Но не с нами или Истом. Это должен быть специалист.

— Я подумаю, — говорит Лео, и отец оставляет эту тему. — Люблю тебя, пап.

— И я тебя, детка. Мы справимся, обещаю. Как бы сложно ни было.

Она снова кивает и крепко обнимает его за шею, и на секундочку ей кажется, будто она слышит смех Нины — совсем рядом, за дверью, и где-то в недосягаемой дали.

К понедельнику Лео и Мэдисон должны подготовить презентацию на испанском. Это устная презентация — диалог на одну из тем, предложенных учителем.

— Это будет полный провал, — стонет Мэдисон в пятницу, когда они встречаются, чтобы сделать задание.

— У нас все получится, — с фальшивым оптимизмом заявляет Лео и коротко встряхивает руку Мэдисон. — Я слышала, как ты говоришь на испанском; по-моему, отлично.

— Да, но стоять перед всеми… Я сразу превращаюсь в оленя в свете фар, Лео. В очаровательного маленького олешка, ослепленного очень ярким светом. В общем, с выступлениями на публике у меня плохо.

Лео придерживает дверь в «Старбакс», пропуская подругу вперед. Мэдисон предложила встретиться в ближайшей кофейне, той, что прямо напротив школы, но Лео помнит, как приходила туда в прошлый раз и как все были к ней добры. Нет, во второй раз она этого не вынесет. «Там всегда зажимают взбитые сливки», — сказала она и порадовалась, когда Мэдисон не стала задавать вопросов или упираться.

Тут много народу, у стойки выстроилась очередь, и Лео с Мэдисон приходится подождать. Большинство столиков заняты одиночками, и только в дальнем углу зала сидит компания из трех подростков: склонив друг к другу головы, две девушки и парень о чем-то болтают. В бокале у одной из девчонок торчит пожеванная соломинка, и ее друзья над этим подшучивают.

Лео отворачивается, гонит мысли о том, что Нина уже никогда над ней не пошутит, никогда не встанет ровно на пороге комнаты Лео и в ответ на истеричное требование убраться вон не засмеется: «А я к тебе и не заходила!» Лео, мечтавшую побыть наедине с собой, до чертиков бесило ухмыляющееся лицо сестры, а сейчас она отдала бы что угодно, лишь бы снова увидеть Нину в дверях своей комнаты.

— Лео, — Мэдисон легонько толкает ее в бок. Подошла их очередь, а Лео зазевалась.

— Ой, извини, — спохватывается она, делает шаг вперед, поднимает взгляд на бариста и оказывается лицом к лицу с Брайденом.

Он мгновенно узнает Лео: глаза у него округляются, и сейчас он скорее похож на маленького мальчика, чем на урода с той злосчастной рождественской вечеринки.

— Привет, — брякает она. — Мэдисон, давай сперва ты закажешь… Я пока не выбрала…

Уговаривать подругу не нужно.

— Чайный латте со льдом, — одним духом выпаливает Мэдисон. Она не отрывает взгляда от холодильника — никак не может решить, взять печенье или нет, и Лео про себя молится, чтобы Мэдисон не вспомнила Брайдена.

— Ни хрена себе! — Да, Лео иногда решительно не везет. — Ты же Брайден! — восклицает Мэдисон, и Брайден покрывается красными пятнами, как будто его неожиданно накрыл приступ аллергии.

— Угу, — выдавливает он. — Какой объем?

— Мм-м, гранде. — Мэдисон оборачивается к Лео. — Помнишь Брайдена?

Лео считает Мэдисон едва ли не самой милой девчонкой на свете, и в целом она против насилия, но в эту минуту мечтает треснуть подругу по башке лопатой, чтобы та наконец заткнулась.

— Привет, — повторяет Лео.

— Привет, — только теперь отвечает Брайден, но встрече он явно не рад, и Лео его понимает.

— Так что ты тут делаешь? — спрашивает Брайдена Мэдисон и, не дождавшись ответа, обращается к Лео: — Выбрала?

— Я только недавно… — бормочет Брайден.

— Я ничего не хочу, — перебивает Лео.

— Как это? — изумляется Мэдисон. — Да ладно тебе! Что за радость прийти поесть, если кроме тебя никто ничего не заказывает? — Она собирается сказать что-то еще, но тут компания из трех подростков освобождает столик. — Чур, я занимаю место! — восклицает Мэдисон, бросает на стойку двадцатидолларовую купюру и скачет к столику, точно белка, завидевшая орех.

Лео и Брайден неловко глядят друг на друга.

— Гм, — произносит она.

— Что сегодня закажешь? — механически и в то же время вымученно спрашивает он.

— Охлажденный латте. — Ей кажется, что напиток, который обычно заказывала Нина, называть нельзя (вдруг Брайден вспомнит), а вот мама всегда берет охлажденный латте — не может же он быть совсем невкусным?

— Объем? — Судя по тону, Брайден предпочел бы сейчас сидеть на приеме у дантиста.

Лео прикрывает ладонью глаза.

— Да без разницы. Все равно, правда. — Брайден набирает на кассе заказ, берет протянутую Лео двадцатку. — Слушай, — наконец решается она, — мы можем поговорить или?..

Он вздыхает, горбит плечи и из маленького мальчика превращается в изможденного старика.

— У меня через десять минут перерыв, — сообщает он. — Обычно я выхожу на задний двор покурить.

— Отлично, — оживляется Лео, хотя курильщиков терпеть не может. — Так я…

Брайден кивает, но без энтузиазма. Лео аккуратно отделяет одну из купюр, выданных на сдачу, и кладет ее в банку для чаевых. Со стороны выглядит как проявление щедрости, но она-то знает: это не щедрость, а покаяние.

— Как думаешь, зачем он сюда устроился? — шипящим шепотом интересуется Мэдисон, как только Лео бросает на столик рюкзак и садится.

— Зачем сюда все устраиваются? — Лео пожимает плечами. — Либо он любит деньги, либо в них нуждается.

— Нуждается. В прошлом году его матери пришлось продать дом, чтобы расплатиться с адвокатами.

Лео убеждена, что отец Брайдена получил по заслугам, и все же, глядя на парня, стоящего за прилавком в замусоленном фартуке, она хорошо понимает причины его подавленности.

— Хочу поговорить с ним, когда он выйдет на перерыв, — говорит она.

Мэдисон гневно взирает на нее из-за ноутбука:

— Серьезно? Кинешь меня ради Брайдена?

— Тс-с! — шикает Лео, и в этот момент жужжание кофемолки заглушает их разговор. — Я не собираюсь тебя кидать, просто быстренько с ним переговорю. Мы… э-э… не все выяснили.

— Боже, вы что, успели замутить на рождественской вечеринке?

Лео роняет голову, несколько раз стучит лбом о стол и сразу жалеет об этом: столешница ужасно липкая.

— Нет, мы не мутили. Брайден и Ист подрались.

— Я что-то такое слышала, — кивает Мэдисон. — Но все пропустила.

— Да уж. — Лео вспоминает, как Мэдисон с всклокоченными волосами и размазанной помадой спускалась по лестнице, а парень за ее спиной выглядел гордым и ошалевшим одновременно.

Мэдисон вздергивает брови.

— Estaba ocupada[3], — заявляет она, открывает ноут и нажимает кнопку питания.

Как только Брайден отходит от кассы, Лео выскальзывает в боковую дверь и направляется к тому месту, где вдоль обочины выстроились в ряд мусорные баки. Он уже там; сложив ладони лодочкой, прикуривает сигарету, затем выпускает облако дыма, а когда замечает Лео, его выдох превращается в шумный вздох.

— Что? — вскидывается он. — Пришла добить? У меня, если что, вторая почка осталась.

— Эм-м-м-м… — Лео водит носком по асфальту. — Я как раз об этом и хотела поговорить. Короче, мне ужасно жаль, что так вышло. Честное слово. Я повела себя отвратительно — просто взбесилась и, ну, приревновала, что ли.

— Приревновала? — Брайден со смехом опускается на бордюр. Чуть выждав, Лео присаживается рядом. Брайден ее не гонит, и тогда она подкладывает под бедра ладони. Спине холодно.

— Я понятия не имела, что вы с Ниной встречались, — тихонько произносит Лео. — Она мне не говорила, так что я узнала только в тот вечер.

Брайден качает головой, переваривая информацию.

— Так ты тоже в меня вкрашилась?

Часть благожелательности Лео тут же улетучивается.

— Нет! — отбривает она. — Я приревновала тебя к Нине, потому что ты, как выяснилось, знал о ней то, чего не знала я. Я считала ее лучшей подругой и думала, что в курсе всех ее секретов. Наверное, мне просто не по себе от мысли, что в сердце Нины оставались какие-то потаенные уголки, в которые мне никогда не проникнуть, понимаешь? И в одном из таких уголков она прятала тебя.

Отповедь произвела на Брайдена должное впечатление; медленно кивая, он затягивается. Ему хватает вежливости выдыхать дым в противоположную от Лео сторону, и она это отмечает.

— Можно вопрос?

— Да, я устроился сюда, чтобы помочь маме платить за жилье, — с нажимом произносит Брайден.

— Да нет, это меня не волнует, то есть волнует, но я о другом хотела спросить. — Брайден молчит, и тогда Лео отваживается: — Почему вы расстались?

Брайден скупо улыбается — впервые за все время, что Лео его видит.

— Имеешь в виду, почему она меня бросила?

Лео испытывает легкий прилив сестринской гордости.

— Ну да.

— Ей не нравилась моя машина. Типа, слишком пафосная. — Его улыбка делается чуть шире.

У Лео рождается мрачная шутка, и она решает ею поделиться:

— Какая ирония. Нина бы оценила.

— Ага, наверное, — соглашается Брайден. — По крайней мере, она не стала бы из-за этого меня пинать. В отличие от остальных.

Лео не знает, как реагировать, поэтому молчит. Брайден снова выпускает дым, водя носком кеда вдоль бордюра. Ждать, когда он заговорит, — все равно что наблюдать за нарастающей волной, и Лео ждет.

— Вот что я тебе скажу, — после паузы произносит Брайден. — Нина была… Я не был в нее, типа, влюблен, ничего такого, но рядом с ней… Короче, она просто была особенной.

— Рядом с ней ты чувствовал себя особенным, — говорит Лео.

— Понятное дело, в этой ситуации я выгляжу полным кретином, но ей больше нравился тот, другой чувак. Вест или как там его. — Конечно же, Брайден прекрасно знает имя Иста, но Лео его не поправляет. — Он просто нравился ей больше, что тут поделаешь. — Брайден пожимает плечами. Лео кажется, что сейчас он говорит не с ней, а с самим собой. — А потом она села с ним в гребаную машину и разбилась, вот и все. Этого не изменить. А знаешь, я ведь приходил, — продолжает он, и Лео, вновь вспомнившая яркий свет фар, крики, глухие толчки СРЛ[4], вздрагивает. — На похороны, — прибавляет Брайден. — Стоял позади всех, потому что опоздал, но я там был.

— Зря не подошел, — говорит Лео, однако Брайден лишь отмахивается, и дым от сигареты в руке прочерчивает в воздухе зигзаг.

— Не, я не по этой части. Просто хотел почтить ее память.

— Я рада, что ты был на похоронах, — едва слышно произносит Лео. — И мне жаль насчет всего остального. Правда.

Брайден опять пожимает плечами и затаптывает окурок пяткой.

— Забей. Жизнь — отстой, да?

— Временами.

Брайден фыркает и уходит обратно в кофейню.

— Увидимся, Лео, — бросает он на прощанье.

Лео так и сидит на тротуаре, пока не подходит Мэдисон.

— Целовались? — требовательно вопрошает она, уперев руки в бока.

Лео закатывает глаза.

— Ты слишком хорошо о нем думаешь, — говорит она и, пропустив подругу вперед, вместе с ней возвращается в зал.

Когда на экране высвечивается имя и фото Стефани, у Лео падает сердце — примерно на уровень коленок. Кто в наше время звонит, а не пишет в мессенджер, тем более на приличном сроке беременности?

— Привет! — звучит запыхавшийся, взволнованный голос Стефани, и сердце Лео окончательно уходит в пятки. — Ты дома? Занята?

— Да — дома, нет — не занята. — По идее, Лео должна готовиться к понедельничному тесту по литературе, и, значит, сегодня ей обязательно нужно прочесть «Бегущего за ветром»[5]. Мама и тетя Келли отправились на экскурсию в какой-то ботанический сад. «Она что, забыла, что у меня дикая аллергия на все растения?» — пробормотала мама, когда Келли написала ей об этой поездке, однако запаслась антигистаминным и все-таки поехала. Лео планировала побыть дома, большую часть времени посвятив просмотру каналов на ютьюбе и соцсетей в телефоне, поскольку, по ее мнению, именно так и нужно проводить воскресенья. — У тебя все хорошо? — спрашивает она у Стефани. — Куда, черт побери, подевался отец? Разве на этом сроке он не должен круглосуточно находиться рядом с беременной женой? Каким же нужно быть нерадивым мужем, чтобы…

— О, все просто замечательно, котик. Извини, извини, мне просто пришлось подняться наверх, и я немножко запыхалась. Уф-ф! — выдыхает Стефани в трубку и коротко смеется. — А ты подумала, что я уже рожаю или что-то вроде того?

— Что-то вроде того. — Лео специально не углублялась в список всех жутких вещей, которые могут случиться с беременной женщиной за сорок, и надеется не знать о них как можно дольше.

— Еще раз извини. Но! Как бы мне уломать тебя сгонять со мной в Сан-Диего посмотреть кое-какую мебель? В местный антикварный магазин только что привезли комод, и он просто офигенный! Хозяин магазина позвонил мне и забронировал эту красоту за мной, но только если я приеду сегодня, а его ассистента как назло нет на месте, поэтому мне нужен помощник, чтобы погрузить комод в машину, а твой папа играет в гольф и… ох. — Стефани опять шумно пыхтит. — Честное слово, этот ребенок использует мои ребра как гимнастическую стенку!

Лео оглядывается на свой ноутбук, на книжку, которую она, скорее всего, не откроет раньше восьми вечера, и то не прочтет как положено, а лишь пробежит глазами. Эта книга — Нинина, из списка для чтения в десятом классе, и снабжена аннотацией, хотя и бесполезной. На полях то и дело мелькает комментарий: «Скукотаааа!», и Лео абсолютно уверена, что вопросы из разряда «Понравилось ли Нине данное произведение? Если да, то почему? Если нет, то почему?» на завтрашнем тесте ей не попадутся.

Стефани продолжает щебетать:

— Понимаю, я не предупредила тебя заранее, у тебя свои планы, бла-бла-бла, но если не откажешь, с меня ланч! Можем заехать в то мексиканское кафе, которое ты любишь.

— «Ла Сирена», — мгновенно подхватывает Лео. — Я согласна!

— Заеду за тобой через полчаса! — бодро говорит Стефани, и, перед тем как нажать кнопку отбоя, Лео слышит ее ликующий вопль.

Полтора часа спустя Стефани и Лео уже в кафе, на столике перед каждой — тако с лососем на гигантской тарелке и жареная картошка с гуакамоле. В кафе людно — как-никак воскресенье, — но им удается занять местечко на солнечной веранде, и, усевшись, Лео обхватывает ножки лодыжками.

— Ну, и какими же увлекательными делами ты намеревалась заняться до того, как я нарушила твои планы? — интересуется Стефани.

— Да особо никакими, — пожимает плечами Лео. — Мама и Келли уехали в ботанический сад, а я собиралась делать домашку — подтянуть хвосты.

— Не благодари, — улыбается Стефани. — А я вообще-то думала, что у твоей мамы аллергия на все, что растет из земли.

— Видимо, Келли об этом «забыла». — Лео возвращает свое тако на тарелку (лепешка немедленно разворачивается) и изображает пальцами кавычки. — Она старается почаще вытаскивать маму из дома, и это хорошо. Но в следующий раз пусть лучше будет музей.

— Как вообще мама? — спрашивает Стефани. — Если, конечно, ты не против об этом поговорить. Но если не хочешь — не надо.

Лео нравилось это свойство характера Стефани: она всегда дает возможность выбрать, сказать «да» или «нет».

— Все в порядке, — отвечает она. — И мама тоже в порядке. — Лео вспоминает день, когда мама заехала за ней в школу, вспоминает Сочельник и то сообщение, которое высветилось на дисплее маминого телефона пару дней назад: запись на 15:30 в следующий вторник. Лео предположила, что речь о приеме психолога. — Я так часто говорю «все в порядке», что это выражение, кажется, потеряло смысл, — прибавляет она.

— У меня то же самое было со словом «пластик», — кивает Стефани. — И я рада, что у твоей мамы…

— …все в порядке, — заканчивает за нее Лео. — Погоди, а разве беременным можно есть лосося?

— Изредка и понемножку. Но спасибо, что заботишься обо мне и малыше.

Лео не уверена, что ею движет забота, но вслух об этом не говорит.

— Как успехи в математике? — Напускная небрежность в тоне Стефани подсказывает Лео, что это лишь подготовка к более серьезному вопросу.

— Неплохо. Дифференциальные исчисления оказались сложнее, чем я ожидала.

— Я думала, твой отец лопнет от гордости, когда ты прошла отбор в этот класс. — Стефани улыбается, и Лео неожиданно испытывает прилив благодарности: хорошо, что рядом с папой есть кто-то, кто видит его улыбку, запоминает его моменты счастья. — В математике ты всегда была маленьким гением.

Лео отмахивается от комплимента:

— Просто цифры. Любому под силу.

— Ну хорошо. — Стефани медленно отпивает воду из бокала, глядя в сторону. — Ты не рассказала, как прошла вечеринка на роликах. — Так Лео и знала. — Во что был одет народ? Ты оттянулась по полной или там собралась кучка древних динозавров вроде меня и твоего отца?

Иногда Лео очень хочет сказать Стефани, что ей не обязательно так сильно стараться.

— Ты не древняя, — уверяет Лео, хотя на самом деле Стефани, пожалуй, чуточку старовата. — И да, было весело. У Мэдисон крутой папа. — Она вспоминает, как Мэдисон отзывалась о своем отце, и испытывает странное тянущее чувство, похожее на жалость.

Дождавшись, пока Лео управится с тако, Стефани произносит:

— Твой отец говорил, что, когда забирал тебя, видел на парковке Иста.

— Да, он там был, — неохотно подтверждает Лео.

— Как мило.

— Стефани.

— Лео.

— Может, ты хочешь что-то узнать об Исте?

— Не знаю. А ты хочешь что-то о нем рассказать?

Лео со вздохом скрещивает на груди руки.

— Боже. Отец Мэдисон просто нанял его в качестве фотографа. Я даже не знала, что он там будет.

— Не сомневаюсь, для Иста это хороший заказ.

— Наверное.

— Здорово.

— Здорово.

Ломтиком жареной картошки Стефани указывает на тарелку Лео.

— Будешь доедать гуакамоле? — спрашивает она, и Лео, у которой пропал аппетит, пододвигает тарелку к ней.

— Между мной и Истом ничего нет, — выпаливает Лео уже в машине, когда Стефани выезжает на Пятое шоссе и направляется на юг. Справа блестит Тихий океан, вдоль горизонта пунктиром тянутся пальмы. — В смысле, ничего такого.

— Понятно, — негромко отзывается Стефани. — Лео, я просто спросила. Я тебя не обвиняла.

— Я бы ни за что не стала встречаться с парнем Нины, — с жаром говорит Лео, хотя сомневается, можно ли до сих пор так его называть. — С бывшим парнем. — Это тоже звучит коряво. — Короче, ты поняла.

— Поняла.

— Конечно, нельзя сказать, что мы друг друга ненавидим, — продолжает Лео. Сжимая руль обеими руками, Стефани неотрывно смотрит на дорогу, и от этого Лео немножко легче. Когда говоришь о таких вещах, как любовь, глядеть кому-то в глаза просто невыносимо. — То есть я вовсе его не ненавижу. Он мой друг и… Возможно, больше чем друг, но не в романтическом смысле.

— Я мало что знаю, — говорит Стефани. — Нина со мной на эти темы не общалась, но, кажется, Ист прекрасно подходил ей как парень, так что, уверена, и друг он тоже замечательный.

— Ты не понимаешь. Думаю… — Умолкнув, Лео считает проносящиеся мимо пальмы. Солнечные лучи отражаются от поверхности океана, и Лео вспоминает зеркальный диско-шар, вспоминает вечеринку на роллердроме, звучащую песню и потную ладонь Иста, которую она крепко сжимала в своей ладони. — Думаю, я люблю Иста, — признается она после десятой пальмы. — Мы оба были там… — она тяжело сглатывает, — в ту ночь. Он единственный знает, каково это. А если еще вдобавок учесть, что мы оба любим одного и того же человека, все становится совсем сложно. Но у меня к нему не любовная любовь. Я любила, то есть люблю Нину, и он тоже ее любит. Все эти чувства должны иметь какое-то выражение, и, возможно, раз Нины теперь нет с нами, мы просто разделяем их между собой, а не отдаем ей. Я имею в виду, любовь ведь не улетучивается после того, как человек покидает этот мир, так? — Стефани молчит, и тогда Лео поворачивает голову и видит, что Стефани вытирает глаза под солнцезащитными очками. — Черт. А беременным можно плакать?

— По-моему, только это беременным и можно — грустно, с полувсхлипом смеется Стефани. — И знаешь, твоя точка зрения просто прекрасна, Ли. Серьезно.

— Ладно. Только, пожалуйста, не начинай рожать, пока рядом нет никого, кроме меня. Дождись хотя бы моего отца или какого-нибудь медика, — просит Лео.

— До родов еще далеко, — заверяет Стефани. — Но я тебя услышала.

Комод выглядит пыльным и обшарпанным, как будто лет двадцать простоял в гараже, однако и Стефани, и антиквар в экстазе обсуждают палисандровое дерево, литые ручки и сквозные шипы. Лео вежливо улыбается и очень надеется, что, став взрослой, не будет вести себя так нелепо.

— Я уже вижу, какая красота получится, когда я приведу его в порядок! — Стефани хлопает в ладоши, затем кладет ладонь на живот. Ее взгляд полон нежности. — Он пойдет в детскую, так что это совершенно особенная вещь.

Лео разглядывает комод. Она бы и близко не подпустила ребенка к этой грязной развалине, однако сегодня от нее требуется только физическая сила. Вдвоем с антикваром они — «раз-два-взяли!» — грузят комод в багажник паркетного джипа, Стефани стоит неподалеку и поддерживает их фразами, полезными скорее в теории, чем на практике.

— Гас, спасибо вам огромное, — благодарит она антиквара, который утирает взмокший лоб и, судя по виду, мечтает о таблетке от головной боли.

На улице неожиданно стало жарко, и Лео уже предвкушает, как врубит в машине кондиционер и насладится диетической колой, припасенной с ланча. Именно это она и делает — во всяком случае, в первые полчаса.

Автомобиль сворачивает на Пятое шоссе, Стефани безмятежно мурлычет себе под нос, подпевая радио, и Лео первой замечает белый дымок, поднимающийся из-под капота.

— Эй, Стеф…

— Что? О нет!

Стефани заезжает на придорожную площадку для отдыха с видом на океан. Лучше бы здесь поставили пятизвездочный отель или модный ресторан, думает Лео, чем устроили парковку для кучки людей, которым нужно всего-навсего пописать и размять ноги. Во всяком случае, здесь хотя бы тенек, и Стефани, сдвинув темные очки на макушку, глушит двигатель.

— Почему воняет, как от ядовитого теста для оладий? — брезгливо морщит нос Лео.

— Мотор перегрелся, — вздыхает Стефани. — Вот гадство. Кажется, нам придется… Лео, прекрати на меня так смотреть!

— Как «так»?

— Как будто я собираюсь родить прямо тут. Я в порядке, проблема с машиной, а не со мной. — Как всегда спокойная и уравновешенная, Стефани звонит в дорожную помощь, а после пишет отцу Лео в мессенджер. — Твой папа спрашивает, нужно ли ему бросать клюшку для гольфа и мчаться нас спасать, — удивленно говорит она.

— Нет уж, спасибо, — фыркает Лео.

— Яростно плюсую, — соглашается Стефани, быстро набирает ответ, а затем опускает стекла, и в салон врывается океанский бриз. — Вот и приехали, — констатирует она. — Две девушки, поломанное авто и норвежский комод в багажнике.

— Абсолютно нормальная ситуация, — поддакивает Лео. — Нечего глазеть, проезжайте мимо.

Несколько минут Лео листает ленту в телефоне, Стефани просматривает комментарии в инстаграме[6] — в ответ на одни одобрительно бормочет, в ответ на другие с досадой закатывает глаза. Внезапно она ойкает, хватается за живот, и, глядя на нее, Лео думает, что, возможно, сейчас срочно потребуется что-то сделать, а она понятия не имеет что.

— Просто пинается, — успокаивает ее Стефани. — Из этого ребенка вырастет профессиональный боксер или как минимум любитель подраться. — Она склоняет голову набок: — Хочешь потрогать?

Сперва Лео рефлекторно хочет отказаться, но в следующее мгновение уже вытягивает руку и прижимает ладонь к огромному животу Стефани. Она ощущает под пальцами какое-то трепыхание… пауза… и опять что-то всколыхивается, как будто из глубины, толкая друг дружку, к ней всплывают пузырьки.

— Ли? — тихонько окликает ее Стефани, и только тогда Лео понимает, что плачет.

— Прости, — отзывается она и вытирает мокрые щеки, но слезы всё катятся, и Лео думает о том, до чего устала от горя, до чего ненавидит этот мешок, набитый самыми худшими эмоциями. Как можно есть тако и смеяться, а через час уже рыдать на придорожной стоянке? Она вспоминает Нину, ее смех, осанку, волосы и кожу; вспоминает, какой сильной Нина казалась со стороны и какой невероятно хрупкой была в действительности; думает о том, что жизнь в который раз оказывается чередой крайностей. — Что, если я не… — Лео осекается, закрывает рот ладошкой, чтобы не произнести эти ужасные слова, но они все равно вырываются наружу: — Что, если я не вытяну?

— Не вытянешь? — Стефани смотрит на нее, нахмурив брови. — Ты о чем? Что не вытянешь?

— Я не сумела спасти Нину. Я, ее сестра, была рядом с ней, рядом, понимаешь, но ничем не смогла ей помочь. И вот скоро я опять стану сестрой, и… Что, если это повторится снова? Что, если я не смогу защитить или помочь? Если не вытяну… Если… — Лео хватает ртом воздух, грудь ходит ходуном, — опять потеряю сестру или брата? — К самой поверхности всплывает еще одна черная мысль: Что, если я причиню малышу вред?

Стефани сгребает Лео в охапку, прижимает к себе и заставляет умолкнуть. Она ничего не говорит, просто позволяет Лео уткнуться ей в плечо и плакать сколько угодно. Когда Лео отстраняется, то испытывает и облегчение — наконец-то она произнесла это вслух, — и неловкость.

Стефани роется в бардачке, находит упаковку бумажных салфеток, сует их Лео.

— И давно ты так думаешь? — спрашивает она. Лео пожимает плечами. Объяснить правду гораздо сложнее. Это мысль, которая возникает на периферии сознания посреди ночи, неуловимая, как окончание сна, темный дымок, что вьется и жалит, словно кнут. — Вот что я тебе скажу. — Стефани подается назад и берет Лео за руки — не сжимает их, а просто держит: так, чтобы Лео не сдуло ветром, не унесло течением. — Ты прекрасная сестра, Лео. Лучшая из всех сестер на свете. У тебя огромное сердце, и я знаю… — Теперь настает очередь Стефани быстро-быстро моргать и сглатывать комок в горле. — Нет, на самом деле я не могу знать, как много вы с Ниной значили друг для друга. Это то, что навсегда останется только между вами. Зато я знаю, как сильно ты ее любишь, знаю, какая ты добрая и отзывчивая, какое отличное у тебя чувство юмора, поэтому моей доченьке уже очень-очень повезло, что рядом с ней будешь ты.

— Доченьке? — Лео замирает.

Стефани хлопает себя по губам.

— Черт.

— Значит, это девочка?

— Твой отец жутко на меня рассердится.

Лео улыбается, пускай глаза еще и не просохли от слез.

— У тебя будет девочка? Точно?

На лице Стефани расцветает робкая улыбка.

— Так нам сказали. — Лео продолжает улыбаться, хотя подбородок у нее чуточку дрожит. Должно пройти время, прежде чем слово «сестра» перестанет сотрясать все ее нутро. Лео надеется привыкнуть к нему до рождения малышки. — Но я понимаю, о чем ты, — продолжает Стефани. — Да, мы с моей матерью не очень ладим. — И это еще мягко сказано, мысленно отмечает Лео. — Она через многое заставила меня пройти, и порой я смотрю на этот живот, на этого ребенка, и думаю: а какая мама получится из меня? — Стефани прижимает ладони к глазам. — Что, если все, на что я способна, — это сделать свою дочь несчастной, потому что сама не видела иной жизни? Что, если я не справлюсь?

— Из тебя выйдет чудесная мама, — возражает Лео. — Серьезно. Ты всегда была очень добра и ко мне, и к Нине — к Нине особенно.

Стефани коротко усмехается:

— С твоей сестрой иногда бывало по-настоящему нелегко.

— Вот, видишь? Об этом я и говорю. Ты не обозлялась на нее, просто любила, и все.

Стефани кивает, теперь и у нее дрожит подбородок.

— Я до сих пор слышу Нину, ощущаю ее присутствие в нашем доме.

— Я тоже, — признается Лео, и они со Стефани вновь обнимаются, но уже не так горестно, как в прошлый раз, и Лео кажется, будто крохотная часть горя залечена, будто сделан первый короткий стежок, стягивающий прореху на сердце.

— Э-э-э… прошу прощения, мэм.

Лео и Стефани поднимают глаза: снаружи у водительской двери стоит специалист из службы дорожной помощи, на глазах у него солнцезащитные очки.

— Что, никогда не видели двух женщин, рыдающих в поломанной машине? — смеется Стефани.

Лео возвращает ей пачку салфеток.

Мужчина улыбается — широко, добродушно и уверенно:

— Поверьте, мэм, я видел все.

Они едут домой; и кроссовер Стефани, и норвежский комод надежно закреплены на эвакуаторе. Лео берет Стефани за руку, снова считает пальмы и дышит.

— Ладно, ты красотка, только, пожалуйста, не убивай меня, — первое, что выдает Мэдисон, когда Лео появляется на роллердроме.

Лео резко останавливается.

— И тебе привет, — отвечает она.

Музыка так гремит, что ей приходится почти кричать; девчачья поп-группа бодро призывает не то держать ритм, не то качать в такт — что-то в этом духе. Под потолком подвешен настоящий диско-шар, одну стену украшают гигантские нарисованные пальмы, выкрашенные светящейся краской, с площадки доносятся возбужденные крики и смех катающихся.

Несмотря на приветствие Мэдисон, Лео слегка взволнована. Она не была на деньрожденных вечеринках уже… скажем, давно, а на роликах в последний раз каталась в шесть лет. Однако сильнее всех разволновалась Стефани. Когда на прошлой неделе Лео, как обычно по пятницам, пришла на ужин в дом отца и рассказала, куда собирается, Стефани в буквальном смысле завизжала от восторга и захлопала в ладоши.

— Это же моя эпоха! — воскликнула она. — Тебе нужен наряд? Заколки? Может, лак для волос? Да-да, без лака просто не обойтись.

— Хорошо, что-нибудь возьму, — пожала плечами Лео.

— Поверить не могу, что старик Мэдисон на свой пятидесятилетний юбилей собирается привязать к ногам колесики, — удивился отец. — Рискованно как-то.

Стефани закатила глаза и отодвинула тарелку.

— Ты зануда, с тобой скучно, — сказала она мужу и протянула руку к Лео. — Тебе как минимум понадобятся неоновые тени для век. — Вставать из-за стола Стефани было уже тяжеловато, и, опираясь на руку Лео, она издала негромкое «уф-ф». — А волосы мы уложим в боковой хвост, — прибавила она по пути к лестнице.

— Пап, я боюсь, — сказала Лео.

— Понятное дело, — спокойно ответил отец. Прожевав кусочек стейка, он произнес: — С Богом, детка.

Стефани с необыкновенным энтузиазмом взялась за образ Лео: она нарядила падчерицу в полосатые легинсы, свитшот с открытыми плечами на пару размеров больше положенного и, чтобы зафиксировать прическу, вылила ей на голову почти полфлакона лака для волос. Кроме того, она заставила Лео надеть массивное ожерелье, которое страшно оттягивало шею.

— За что я должна тебя убить? — уточняет Лео.

— Где отхватила такие легинсы? — вместо ответа спрашивает Мэдисон. — Это винтаж?

Лео не уверена, что Стефани было бы приятно слышать в свой адрес слово «винтаж», поэтому она ограничивается уклончивым:

— Ну, типа.

Мэдисон, конечно же, завязала боковой хвост; на ней видавшая виды балетная пачка, ремень с заклепками и старая майка с изображением Мадонны.

— Это мамина, — показывает Мэдисон на майку. — Идем, подберем тебе ролики. Какой у тебя размер?

— Постой, сначала ответь на мой вопрос.

Мэдисон лишь улыбается. Лео скрещивает на груди руки.

— Клянусь, я ничего не знала до сегодняшнего дня, — начинает Мэдисон. — А сегодня ничего не сказала, потому что испугалась, вдруг ты не придешь и мне придется торчать тут одной с папой и его старперской компанией — выслушивать их воспоминания о «славных деньках». — Мэдисон с ужасом и отвращением изображает пальцами кавычки.

— Ой, а пончиковый автомат не работает? — волнуется Лео. — Если так, то ты права, жизнь меня к такому не готовила.

— Что? А, нет, его запустили, еще когда мы пришли сюда в первый раз. Хлоя, моя старшая сестра, настояла. Она будет диджеить. — Мэдисон жестом указывает на диджейский пульт в дальнем углу площадки, где девушка с длинными каштановыми волосами и в огромных наушниках напряженно всматривается в компьютерный дисплей. — На самом деле наушники ей не нужны, — прибавляет Мэдисон. — Это для понта.

— Ну, если с пончиковым автоматом все в порядке… — многозначительно произносит Лео.

Мэдисон нервно покусывает губу.

— Я не знала, клянусь!

— Мэдисон! Говори уже.

— Ист тоже здесь. — Желудок Лео падает в пропасть и останавливается где-то в районе обтянутых гетрами щиколоток. — Знаю, у вас с ним какие-то крупные терки или что-то такое, но папа нанял его вести фото-слэш-видеосъемку, — объясняет Мэдисон, и Лео, проследив за ее взглядом, видит Иста: в черной рубашке и рваных черных джинсах, с видеокамерой и стабилизатором он скользит по площадке, лавируя между роллерами, часть из которых, честно говоря, катается лучше остальных.

После той громкой ссоры Лео целых шесть недель с ним не разговаривала и видела его только в школьных коридорах. Ей невыносимо признавать, что она скучает по Исту, она ненавидит себя за то, что при взгляде на него ее сердце на миг останавливается. Однако вслух она говорит лишь:

— Ист умеет кататься на роликах?

— Видимо, да, — отвечает Мэдисон. — Значит, ты меня не убьешь? — Она сцепляет пальцы в замок и укладывает на них подбородок; вид у нее одновременно виноватый и дерзкий.

— Убью, но не сегодня. Эти шмотки я взяла напрокат у мачехи, не хочу испортить наряд.

Мэдисон радостно хлопает.

— Класс! Ну, надевай ролики и погнали!

Пару минут Лео привыкает к роликовым конькам, потом выходит на каток и на одно опасное мгновение чувствует, что все важные части тела куда-то разъезжаются, но затем Мэдисон хватает ее за руку и приводит в равновесие. Ист по-прежнему на площадке, серьезный и немного смущенный; заметив Лео, он спотыкается и чуть не падает. Лео отводит глаза, не зная, как начать разговор под сверкающим диско-шаром, а тем временем Принс поет об «этой штуке, что зовется жизнью».

Лео делает несколько кругов, потом забывает об Исте, о своем наряде, тяжелом ожерелье, о сестре и входит во вкус. Друзья родителей Мэдисон отрываются на всю катушку, даже те, кто почти не умеет кататься, из динамиков льется громкая музыка — отличная, надо сказать, музыка, несмотря на хмурую девушку-диджея.

— Следующий, кто закажет «Отель „Калифорния“» группы «Иглз», будет удален с катка, — предупреждает Хлоя, после чего ставит трек «Кьюэ».

Лео смутно узнает песню — отец постоянно слушает ее в машине, где радио настроено на волну ретромузыки, и композиция вполне симпатичная, однако толпа на катке буквально взрывается восторгом.

— Мать твою, я просто балдею от этой песни! — ревет один из роллеров, проносясь мимо, и Мэдисон с Лео, хохоча, пытаются не отставать.

— Это мой папа! — перекрикивает музыку Мэдисон.

— Тогда понятно, почему он в короне! — кричит в ответ Лео, и Мэдисон энергично кивает.

Ист в центре катка — в центре событий. Правда, никто, кроме Лео, не обращает на него внимания, и, нарезая круги, она чувствует, как между ними сгущается напряжение, и у нее уже вспотела шея и пересохло во рту. На первых нотах медленной композиции («А сейчас — песня для всех влюбле-е-е-енных!» — мурлычет в микрофон Хлоя.) Лео покидает площадку и отправляется в снек-бар, берет замороженную газировку с вишневым вкусом и пончик, усаживается за пластиковый столик и переводит дух.

Чуть позже к ней присоединяется Мэдисон. Обмахиваясь рукой, словно веером, она наливает из автомата колу, плюхается рядом с Лео и смотрит на катающихся, время от времени поднимая бокал в безмолвном приветственном тосте.

И пока Мэдисон следит за роллерами, Лео следит за Истом. Несколько раз он бросает взгляд в их сторону, и Лео, опустив глаза, тут же принимается жевать пончик, восхитительный, как все пончики на свете. В какой-то момент Ист подъезжает к прокатной будке, меняет оборудование и вновь выезжает на каток уже с другой камерой. Он петляет между парочками и снимает человеческие эмоции, а гости вечеринки улыбаются в кадр и складывают пальцы буквой «V», показывая знак мира. За работой Ист выглядит иначе — он не похож на того Иста, которого Лео считает своим другом, если, конечно, они все еще друзья. Перед Лео профи, он действует четко и собранно, и уже сейчас в нем можно разглядеть высококлассного специалиста, которым он станет в будущем.

— Дамы! — К ним подгребает отец Мэдисон. Пластмассовая корона немного съехала набок, на шею ему кто-то успел повесить бусы в цветах Марди-Гра — зеленом, золотом и фиолетовом, и весь он запыхавшийся и счастливый, теперь официально пятидесятилетний. — Вы только посмотрите, как потрясающе справляется Хлоя!

— Она первая с тобой согласится, — отвечает Мэдисон, но, когда отец чмокает ее в лоб, не сдерживает нежной улыбки.

Именинник обращается к Лео:

— У вас все хорошо? Ничего не нужно? Кстати, я Майк, папа Мэдисон!

— Здравствуйте, — вежливо говорит Лео. — Я Лео. С днем рождения. Спасибо, что пригласили.

— Чем больше народу, тем веселее, верно? Пончики уже пробовали?

Вместо ответа Лео демонстрирует скомканную, в жирных пятнах вощеную бумагу.

— Отлично! — Отец Мэдисон кладет руки на плечи дочери. — Схожу за «Спрайтом» для твоей мамы, она изнемогает от жары, — объявляет он и, грохоча роликами, укатывается прочь.

— Ух ты, твой папа такой… — Лео вдруг понимает, что не знает подходящего слова, чтобы описать эту кипучую энергию.

— Он бывает разный, — с печальной улыбкой говорит Мэдисон.

— Нет-нет, я хотела сказать, что он чудесный.

— Чудесный, — соглашается Мэдисон. — Во многом.

При помощи ложечки на конце соломинки Лео вычерпывает из стакана остатки напитка.

— Ты говорила, несколько лет назад он серьезно болел?

— Да, я тогда училась в средних классах, а Хлоя заканчивала школу. — Мэдисон встряхивает стакан с колой, звенят кубики льда. — Проблема со щитовидкой. Он здорово всех нас напугал. — Она нервно усмехается. — Прости, мне неловко рассказывать тебе об этом после… истории с Ниной.

— Все нормально, — говорит Лео, и это правда. — Я рада, что твой папа жив.

— Я тоже рада. Но после выздоровления он, по его собственным словам, начал «говорить жизни да». Уволился с работы, занялся виндсерфингом, все такое.

— Ничего себе. — Лео представляет своего отца на доске для серфинга или на роликах. Нет, невозможно. — Это же здорово, что он открыт всему новому.

— Ага, — подтверждает Мэдисон, однако в ее голосе сквозит скрытая боль, и Лео это чувствует. — Только иногда он… перегибает палку, что ли. Он и вправду отлично умеет мотивировать и меня, и Хлою, и он прекрасный отец, но порой… — Она умолкает и вновь встряхивает кубики льда в стакане. — Порой хочется иметь такого папу, который поймает тебя, если ты прыгнешь со скалы, а не прыгнет вместе с тобой, понимаешь?

— Да, — кивает Лео и думает о своем отце, который сейчас, скорее всего, сидит дома на диване и вместе со Стефани смотрит «Нетфликс» — какой-нибудь сериал десятилетней давности, который все уже видели. — Понимаю.

— Я плохой человек? — переживает Мэдисон. — Я ведь, типа, люблю папу. На самом деле люблю. Он лучший.

— Ты обычный человек, — успокаивает ее Лео. — И твой папа тоже обычный человек, просто другой. Нам всем нужно уметь объезжать других людей. — Она пожимает плечами. — Вот как тут, например. — Подруги смотрят, как двое роллеров едва не сталкиваются, хватаются друг за дружку и за стену. — Нет, все-таки не так, а получше.

Мэдисон смеется, встряхивает лед в стакане.

— Так значит, Ист — обычный человек, которого ты объезжаешь стороной?

Лео прожигает ее гневным взглядом и вносит ясность:

— Сегодня Ист — нанятый работник.

— И что? — Мэдисон снимает со своего стакана пластиковую крышечку и указывает ею на администратора роллердрома, который медленно ездит по кругу, приглядывая за посетителями. — Этому парню тоже сегодня заплатят, но после праздника Хлоя стопудово собирается его склеить.

— Серьезно?

Мэдисон протягивает ладонь:

— Спорим на двадцатку? Я свою сестру знаю.

Лео принимает пари.

Вскоре праздник достигает высшей точки: все поют хором, потрясают кулаками в такт, будто снова стали школьниками на дискотеке. Мэдисон и Лео подпевают, когда знают слова, а когда не знают, то вдохновенно мычат.

— Разве не нужен тебе тот, кто полюбит тебя-я-я? — горланит Лео как раз в тот момент, когда мимо проезжает Ист. На волне воодушевления она активно жестикулирует, но, проводив взглядом Иста, останавливается, чувствуя себя идиоткой. Ей стыдно. Ист, сосредоточенный на съемке, никак на нее не реагирует, и она не знает, хорошо это или плохо.

Она снова берет тайм-аут и, прислонившись к стене в компании Мэдисон, приветственно машет катающимся, а они машут в ответ. Ритмичная композиция подходит к концу.

— И последний на сегодня медленный джем для всех вас, безбашенные вы мои! — объявляет Хлоя — и да, она определенно строит глазки тому самому администратору. Придется Лео у кого-то занять двадцать долларов.

Звучит «Снова и снова» в исполнении Синди Лопер, и из груди Лео как будто вышибает весь воздух: на нее накатывает воспоминание, которого прежде не было; воспоминание, которое она считала утраченным, внезапно заполняет каждую клеточку, переносит обратно в прошлое.

— Лео? Что с тобой? — Мэдисон дергает ее за рукав.

Нина поет. Ее красавица сестра сидит в машине Иста и улыбается. На долю секунды Лео почти физически чувствует ее, чувствует счастье тех мгновений, проведенных вместе. Громко играет музыка, Ист тоже смеется, и они поют об уходящем времени, потерявшихся людях и просьбе не спешить…

Мэдисон что-то говорит, но сейчас она где-то далеко-далеко. Лео закрывает глаза, отгораживаясь от света и звука, прижимает ладони к стене, обитой мягкой тканью, и ощущает теплый бриз, врывающийся через открытые окна машины. В воздухе пахнет эвкалиптом, автомобильным выхлопом и хлоркой, ветер треплет Нинины кудри, так что ей приходится их придерживать, и Лео тянется к сестре, чтобы коснуться ее волос, почувствовать близость сестры в этом воспоминании, в этом моменте.

Лео смутно соображает, что Мэдисон придерживает ее за талию; чей-то голос бормочет: «Да понял я, Мэдс, понял», и Лео это мешает, потому что сейчас она разговаривает с Истом, и он смотрит на нее, а потом переводит взгляд на дорогу и смеется от того, что Нина сует ему под нос воображаемый микрофон, Нина жива, и сердца всех троих бьются в едином ритме. Сердце Лео стучит быстро-быстро, прямо колотится.

— Лео!

Она открывает глаза. Ист стоит перед ней, он уже не за рулем, хотя Лео до сих пор ощущает внутри вибрацию басов, до сих пор слышит звонкий смех сестры.

— Ист, — шепчет она, пугаясь собственного дрожащего голоса. — Ист, я ее вижу… — Мэдисон убирает руку и удаляется, оставив Лео и Иста посреди катка — наедине, в окружении незнакомцев. — Мы пели эту песню, — продолжает она и тянется руками к Нине, но перехватывает их Ист.

— Пели, — кивает он. Его глаза сияют — ярко, слишком ярко, и Лео задается вопросом, причиной тому диско-шар или что-то другое. — И были вместе, все трое.

— Мы были по-настоящему счастливы… — Лео улыбается, но ее щеки и губы мокры от слез. Она не слышит ничего, кроме песни. Она вдыхает аромат Нининых духов, чувствует, как ветер взлохмачивает ей волосы, видит мигающие красные огни. Острота ощущений невыносима, и Лео понимает, что вот-вот сорвется.

— Это нормально — все помнить, — говорит Ист, но теперь и его голос дрожит, в широко распахнутых глазах плещется смятение. — Лео, это нормально.

Лео трясет головой. Она словно пробудилась ото сна, ласкающая сокровенность воспоминаний тает, оставляя за собой лишь несколько скупых кадров — коротких сцен, которые не понять тому, кого не было рядом.

А Ист был. Он рядом и сейчас. Лео крепче сжимает его ладонь, стискивает железной хваткой, чтобы он остался с ней, чтобы не отпускал от себя, чтобы не дал ей исчезнуть.

— Может, выйдем на улицу? — предлагает он. — Подышишь воздухом, а?

— Нет. Я должна слушать, — противится Лео, и музыка вихрем проносится мимо обоих, точно потерявший управление автомобиль — нечто такое, чего ни одному, ни другой не остановить.

— Хорошо, хорошо, — говорит Ист. Он подзывает Мэдисон, отдает ей камеру — Мэдисон молча ее забирает, — берет Лео за руку и ведет к середине площадки.

Лео все еще плачет и сознает это, но ей все равно. Ист не позволит ей потеряться. Его ладонь теплая и влажная, и он держит ее так крепко, что Лео чувствует биение его пульса и тоже крепко-крепко вцепляется в его пальцы, страшась их выпустить, страшась снова его потерять. Она поднимает на него взгляд, однако Ист смотрит прямо перед собой и лишь коротко пожимает ее ладонь, и она отвечает тем же. Взаимные извинения принесены и приняты, Ист и Лео кружат по площадке, купаясь в мерцающем свете фальшивых звезд.

На лице Иста блестят капельки влаги. Слезы или пот? Лео не знает, да это и не важно. В конце концов, вся соленая вода одинакова.

Когда они покидают роллердром (прежде чем сотрудник катка забирает у Хлои микрофон, она успевает громко объявить: «Домой идти не обязательно, главное, не останьтесь здесь!»), ночной океанский воздух на контрасте с волглой духотой помещения кажется ледяным. Вокруг тишина, как в гостиничном коридоре или как в машине, когда садишься в нее после оглушительного грохота концерта. Отсутствие шума давит на уши; после трех часов на роликах подошвы кроссовок кажутся Лео непривычно гладкими, так что до парковки можно не просто дойти, а доскользить.

Ист выходит вместе с ней, через плечо перекинута сумка с камерой. Лицо у него высохло — проводив Лео к бортику, он украдкой вытерся рукавом. Мэдисон смотрела на них вытаращив глаза, но, когда Ист поблагодарил ее за то, что приглядела за камерой, лишь молча кивнула. Едва он укатился обратно, Мэдисон сгребла Лео за руку и прошипела:

— Это что вообще было?

— Это… между нами. — Лео постаралась произнести это как можно небрежнее, однако сердце продолжало ухать в груди, а пальцы до сих пор ощущали прикосновение теплой крепкой ладони.

Мэдисон больше ничего не сказала, но Лео почти что слышала ее мысли.

Подруга остается на катке помогать родителям с уборкой — во всяком случае, так она объясняет, — и на прощание обнимает Лео.

— Я так рада, что ты пришла, — говорит Мэдисон.

— Я тоже, — отвечает Лео и не лукавит.

Она повеселилась, это правда, и впервые за много месяцев провела больше тридцати минут, не думая о Нине и о том, как ее безжизненная рука свисала с носилок. Лео крутит кольцо на пальце, судорожно сглатывает и пытается выдавить из себя улыбку.

На выходе Ист придерживает перед ней дверь, друзья именинника со смехом и шутками прощаются, и Лео представляет, как их возгласы окутывают ее и Иста небольшим облачком. Толпа рассеивается, в сонном пригороде постепенно воцаряется прежний покой, Лео и Ист стоят на тротуаре.

— Ты как, нормально? — спрашивает он, и внутри у Лео вспыхивает крохотная искорка радости: Ист заговорил первым.

— Да, — говорит она. — Просто на минутку что-то нашло.

Ист смотрит на нее как на лесного зверя. С чего бы? Не то чтобы она никогда раньше перед ним не плакала.

— А… еще что-нибудь помнишь? — осторожно интересуется он.

— Нет, только песню, — отвечает Лео и прибавляет: — Отец скоро подъедет.

— И мой тоже, — кивает Ист. — Я на всякий случай сказал приезжать к одиннадцати.

Лео бросает взгляд на телефон. Без трех минут одиннадцать.

— Ты без машины?

— Наказание пока никто не отменял. — Ист пожимает плечами. — Еще неделя осталась. Отец отпустил меня сюда только потому, что это оплачиваемая работа.

— А, здорово. В смысле, здорово, что тебе заплатили. Удалось сделать хорошие кадры?

Ист усмехается, опустив голову, трет шею.

— Лео, что мы будем…

— Прости, — выпаливает она. Будь мягче, звучит в голове голос Нины, удивленный и раздраженный одновременно. — Серьезно, Ист. Мне ужасно жаль. Я просто сорвалась на тебя, и та наша ссора… Я ничего не соображала. На самом деле меня не касается, чем ты занимаешься. Если это приносит тебе счастье.

В свете фонарей на парковке глаза Иста блестят.

— Счастье, — повторяет он. — А ты счастлива, Лео?

— Я не… — Она умолкает, размышляя, как ответить на такой вроде бы простой вопрос. — Кажется, я перестала понимать, как это — быть счастливым, поэтому — не знаю.

Ист внимательно смотрит на нее, уголки его губ расслабляются.

— Ты права, — кивает он. — Такое чувство, будто счастья больше не существует. Не так, как раньше.

— Теперь все не так, как раньше. — Лео думает об округлившемся животе Стефани, мокрых волосах Нины. — Но ведь если бы все было как раньше, она не была бы такой особенной. Мы должны меняться, верно? Если ты остаешься таким же, как прежде, тогда какой был смысл влюбляться?

Ист долго молчит, сверлит взглядом асфальт, потом трет глаза большим и указательным пальцами.

— Да, — наконец выдыхает он, сгребает Лео в охапку и прижимает к груди. — И ты меня прости, — говорит он.

Лео и не подозревала, как сильно ей не хватало Иста, пока вновь не прикоснулась к нему, не ощутила его торопливый пульс и запах пота, впитавшегося в рубашку, пока не почувствовала, насколько он живой. Она так скучала по всему общему, что их связывало: теперь лишь они двое во всем мире знают, о чем была та песня, потому что только они слышали ее под звездным небом в сияющем идеальном мире. У Лео мелькает смутная мысль: неужели горе сильнее любви? Неужели любовь сильна именно потому, что утрата ее так горька?

Они так и стоят, обнявшись, и не размыкают объятий, даже когда подъезжает отец Иста. Он выходит из машины, и его лоб прорезает хмурая складка — то же выражение лица было у него на похоронах Нины, припоминает Лео.

— Истон? — неуверенно окликает он сына.

Ист всхлипывает, выпускает Лео и бросается на грудь к отцу.

— Ну-ну, тише, — успокаивает его тот, обнимая и гладя. — Тише, приятель.

Лео узнает огни фар: вот и ее отец. На парковке осталось буквально несколько человек, запоздалых посетителей роллердрома. Все они увлечены собственными разговорами и нисколько не обращают внимания на двух мужчин, постарше и помоложе, которые покачиваются из стороны в сторону. Ист плачет — громко, навзрыд, и, робко помахав ему, Лео идет к машине отца, чтобы тот не подъезжал слишком близко.

— У Иста все хорошо? — спрашивает отец, как только Лео садится в салон.

На нем старомодные джинсы в духе восьмидесятых и футболка с эмблемой Калифорнийского университета, его альма-матер. И то, и другое донельзя ветхое и заношенное (в придачу спереди на футболке темнеет жирное пятно), так что в другие дни эти лохмотья приводят Лео в бешенство, но сегодня знакомая одежда греет ей душу.

— Да, — отвечает Лео и поворачивает ламели автомобильного обогревателя к себе. — Просто иногда все наваливается сразу, понимаешь?

Отец смотрит на нее с грустной улыбкой — улыбаются губы, но не глаза.

— Понимаю, — шепотом говорит он, и Лео собирается рассказать ему о том, как вспомнила прекрасное мгновение, как ее сердце наполнилось одновременно и счастьем, и болью, но в этот момент отец произносит: — Картошки-фри хочешь? Стефани просила купить. — И момент упущен.

— Не откажусь, — говорит она. — Я буду с солью.

— Хорошо провела время?

— Ага. — Лео насмешливо косится на отца: — Кучка старперов каталась на роликах под старперскую музыку, а в остальном все было супер.

— Эй, полегче! — Он притворяется обиженным и ерошит ей волосы, а она смеется. — Все по классике! А Бон Джови крутили? В старшей школе я слушал его без перерыва.

— Ну да, тридцать лет назад! Говорю же, старперы.

— Зато вы, молодежь, с этими вашими клипами в тиктаке или как там его…

— Боже, пап.

Лео смотрит в зеркало заднего вида: Ист с отцом выезжают с парковки, их автомобиль становится все меньше и меньше и наконец растворяется в темноте. Лео отрывает взгляд от зеркала, тянется к руке отца и накрывает ее своей.

— Ты чего? — озадаченно спрашивает он.

— Так… ничего, — отвечает Лео и, когда отец выразительно изгибает бровь, отворачивается.

— Ладно, — говорит он, его рука под ее пальцами напрягается, и они уезжают.

— Ты просто обязана прийти на юбилей моего отца, — сообщает Мэдисон, энергично жуя сэндвич с индейкой.

Лео сидит напротив нее на кирпичном парапете и ковыряет свой хумус с морковью, который с утра почему-то всегда выглядит гораздо аппетитнее, чем во время школьного ланча.

— Я серьезно. — Мэдисон проглатывает кусок сэндвича. — Если не придешь, тогда там будем только мы с сестрой, наши родители и толпа стариканов на роликах. — Она театрально ежится.

— Ну, если ты так ставишь вопрос, — поддразнивает Лео и смеется, когда Мэдисон кидается в нее обрывком салатного листика. — Эй, осторожно, волосы! Сто лет не каталась на роликах.

— Я тоже, — говорит Мэдисон. — Зато там будет снек-бар.

— Годные вкусняшки? — выгибает бровь Лео.

— Может даже автомат с пончиками.

— Ни слова больше. Встречаемся у входа, — заявляет Лео и улыбается в ответ на довольный смех Мэдисон. У нее так давно не было подруг, и это здорово — обедать не в одиночку.

— Класс! — радуется Мэдисон. — Сброшу тогда тебе всю инфу.

— Круто, что твой папа хочет закатить деньрожденную вечеринку, — замечает Лео. На последний отцовский день рождения они с Ниной и Стефани преподнесли ему торт-мороженое, а потом все вместе посмотрели фильм.

— «Как-никак юбилей», — явно пародирует отца Мэдисон. — Кроме того, он просто жаждет «праздновать жизнь», особенно в этом году, когда ему стукнет пятьдесят.

— А что насчет Софи и Оливии?

— Их я тоже пригласила. — Мэдисон вытаскивает из сэндвича дольку помидора, подцепив ее накрашенными розовым лаком ногтями. — Но Оливия проводит уик-энд со своей мамой, а Софи сказала, что в эту субботу у них с Диланом праздник — полгода вместе.

Лео не слишком огорчена этой новостью.

— Мило, — говорит она. — А Дилан в курсе?

Мэдисон хихикает.

— А я про что! Если выкинуть все время, когда они ругались и не разговаривали друг с другом, окажется, что вместе они не шесть месяцев, а, типа, шесть дней. — Она качает головой. — Но сердцу не прикажешь.

— К сожалению, да, — соглашается Лео и начинает жевать яблочные дольки. Не сказать, что она обожает зеленые яблоки, но их любила Нина, и Лео подозревает, что мама покупает их просто по привычке. А у Лео не хватает мужества ей об этом сказать.

— Ну-у-у-у, — делает заход Мэдисон, — так ты общаешься с Истом или как?

— Ты очень тактична.

— Угу, извиняй, деликатность — это не мое. Но в этом семестре ты каждый божий день обедаешь со мной, а раньше как минимум половину времени тусовалась с Истом. Вы были практически не разлей вода. Расстались?

— Что значит «расстались»? — вспыхивает Лео. — Мы не встречались, чтобы расставаться! Уже пошли сплетни?

— Никаких сплетен, — успокаивает ее Мэдисон. — Все только и обсуждают сегодняшнюю утреннюю ссору между Диланом и Софи. Слышала? Говорят, она запустила ему в голову огромный стакан смузи.

— Ого.

— Прикинь! Она промазала метра на два из-за того, что была без очков, но все-таки. Их обоих оставили после уроков, так что, видимо, в четыре часа они выйдут из школы вместе.

— Ох уж эта любовь, — вздыхает Лео в надежде, что Мэдисон отвлеклась и забыла о ней.

— Так почему вы с Истом больше не тусите?

Значит, не отвлеклась.

— Мы… э-э… поссорились? — В устах Лео это звучит как вопрос, а не свершившийся факт. — Но мы не пара, ничего такого. Он парень… был парнем Нины, а не моим. Мы просто друзья. Или были друзьями. Короче, все сложно.

«Все сложно» — это еще мягко сказано. Лео и Ист прекратили разговаривать после той жуткой ссоры в парке, что произошла в начале месяца, и с тех пор в школе обходят друг друга за километр. Гнев, который охватил тогда Лео, угас и превратился в глухое упрямство, и, судя по молчащему телефону и нежеланию Иста даже смотреть в ее сторону, им владели те же чувства.

— Н-да, отстой. — Мэдисон отхлебывает воду из бутылки. — Но вы помиритесь. Я верю.

— Ну, хоть кто-то верит. Не любишь помидоры?

Мэдисон корчит брезгливую гримасу.

— Будешь? Угощайся!

— Эй, Лео!

Лео поднимает глаза и видит, что к ней направляется Кай: большие пальцы засунуты за лямки рюкзака, вид — застенчивый, почти глуповатый. Они не виделись с той кошмарной рождественской вечеринки, на которой она (если уж по-честному) повела себя с ним грубо.

— Привет, — говорит она, и при виде ее улыбки Кай улыбается в десять раз шире. — Куда идешь?

— Так это… домой.

— И я домой. — На душе у Лео до сих пор неприятный осадок после вечеринки, поэтому она прибавляет: — Не хочешь проникнуть в расположение противника и составить мне компанию?

Взгляд Кая теплеет:

— А, да, конечно.

Какое-то время они идут в неловкой тишине, молчат и на перекрестке, потом вместе переходят дорогу. Ближе к дому Лео наконец решается заговорить:

— В общем, извини, что нагрубила тебе тогда на вечеринке.

— Нагрубила? — Кай хмурит лоб. — Не помню.

— Я вроде как на тебя наорала…

— Да нет, ничего такого. Вот на Иста ты еще как орала, а я не в обиде. — Кай шаркает подошвами побитых кед по тротуару. — Я же в тот вечер должен был за ним приглядывать.

— Ладно, как скажешь. — Лео разглядывает носки собственных кроссовок. — Как у Иста дела?

Кай молчит, после негромко произносит:

— Сама знаешь…

— Нет, не знаю, — пожимает плечами Лео. — Мы не общались уже… — Она делает вид, будто прикидывает в уме, хотя совершенно точно знает, сколько прошло дней, — давно, кажется?

— Ни фига себе, — выдыхает Кай, и Лео от смущения принимается еще внимательнее разглядывать свои кроссовки. — Я догадывался, что что-то не так, — не дождавшись ответа, добавляет Кай. — Он перестал говорить о тебе. Если честно, он вообще перестал разговаривать.

Ист говорил о ней? Вот это новость.

— Он рассказывал тебе о…

— Угу, — Кай грустнеет, и Лео понимает почему.

— Его отец взбесился до безумия — ой, прости, прости, до чертиков.

Лео безуспешно пытается спрятать улыбку.

— И не без причины.

— Думаю, Ист просидит под домашним арестом до самого выпускного.

— Отец посадил его под домашний арест?

— Да, за вранье. Он дико удивился, когда Ист рассказал ему всю правду.

— Кстати, я тоже. Ну, и наговорила Исту глупостей. В пылу ссоры, что называется.

— Все мы время от времени говорим глупости, — пожимает плечами Кай.

— Я еще и Нину приплела.

— Ох.

— Угу. — Щеки Лео пылают от стыда. — Я сильно злилась.

— Злиться — это нормально. Ты уже извинилась?

Лео качает головой:

— Вряд ли Ист сейчас захочет со мной разговаривать. И вообще, надо ли мне подходить к нему?

— Если тебе от этого станет легче, то знай: он сейчас ни с кем не хочет разговаривать, не только с тобой.

Лео делает вид, что обдумывает услышанное.

— Засчитано наполовину, — объявляет она.

Кай смеется. Красивые зубы, мысленно отмечает Лео и тут же обзывает себя дурой.

Вот и ее дом.

— Тут я живу, — жестом показывает она и вновь чувствует себя глупо: ясное дело, Кай и так знает.

Кай всматривается в окна и озадаченно хмурит лоб:

— А что это там торчит?

Лео видит над подоконником два небольших и аккуратных мохнатых треугольника.

— А, это Денвер, наш корги. Он у нас коротыш.

— Как мило, что он тебя ждет.

— Он не меня ждет, а своего злейшего врага, почтальона. Просто в бешенство приходит каждый день, как только его видит. Поначалу мы пробовали отвлекать Денвера, но потом сдались и теперь просто позволяем ему лаять, пока не охрипнет.

За стеклом мохнатые треугольники собачьих ушей подрагивают от нетерпения.

— Было бы здорово как-нибудь познакомиться с Денвером, — говорит Кай.

— Спрошу, что он об этом думает, — улыбается Лео. — Не могу за него обещать.

Кай опять смеется и медленно уходит. Может, надо было предложить ему войти? Но Лео не знает, дома ли мама, и понятия не имеет, как себя вести, когда в гости приходит парень. Нина никого из знакомых не приглашала, предпочитая встречаться где-нибудь на нейтральной территории и проводить время активно, а не сидеть в четырех стенах на глазах у мамы и младшей сестры.

— Ладно, увидимся, — говорит Кай.

— Увидимся, — отзывается Лео, однако медлит у порога, дожидается, пока Кай скроется за углом, и только тогда открывает дверь и входит в дом.

Лео всегда считала Новый год самым депрессивным праздником — в основном потому, что он, как правило, знаменовал окончание каникул, и, откровенно говоря, мысль о возвращении в школу после двух недель обмена подарками, рождественских огней и поздних подъемов без будильника вгоняла в тоску. В отличие от некоторых, Лео никогда не предвкушала, как в полночь поднимет бокал с шампанским и будет веселиться, надев бумажный цилиндр и дурацкие новогодние очки, купленные в мини-маркете за углом. Нина, которая охотно праздновала бы и День сурка, позволь ей родители, конечно же, Новый год обожала. Ровно в полночь она заявлялась к Лео в комнату и будила ее, и Лео помнит, как брыкалась и отмахивалась от сестры, а та все равно ухитрялась чмокнуть ее в макушку и шутливо обзывала кайфоломщицей.

Но не в этом году.

В этом году Лео не легла спать, а сидела с Нининым телефоном в руках и нетерпеливо ждала, когда цифры на дисплее покажут 00:00. Наконец это произошло, и Лео всплакнула, хотя в реальности ничего не изменилось и новый год отделила от старого всего секунда. Наступил первый год, который Лео предстояло провести без сестры, и она хотела «сорвать пластырь» — начать новый этап жизни, пускай даже без карты, плана и энергии.

Школа в январе тоже наводила уныние: все праздничное убранство сняли, вокруг лишь голые шлакоблочные стены, в библиотеке — скучные выкладки книг. Даже учителя и другой персонал казались мрачнее обычного; все и вся выглядело каким-то посеревшим и более хмурым, чем две недели назад. Погода тоже не прибавляла настроения: три дня кряду небо затягивали черные тучи и лил дождь. В близлежащих городах опасались селей, и почти весь месяц Лео шлепала по лужам, набирая воду в конверсы — рождественский подарок отца и Стефани.

Рождество тоже далось не просто, но ближе к вечеру Лео почувствовала, что дышать стало чуточку легче. Лео с мамой кое-как пережили сочельник, минуло рождественское утро, и во второй половине дня, когда Лео приехала к отцу, ей мысленно виделся развевающийся клетчатый флаг — финиш гонки. Еще немножко, и худший сезон праздников закончится!

Лео, отец и Стефани вручили друг другу подарки, среди них и картонная книжка «Баю-баюшки, Луна»[7], которую для будущего малыша выбрала Лео. Подарок мог показаться шаблонным, однако стоило Лео в магазине полистать страницы и прочесть текст, как ноги сами собой понесли ее к кассе. И Стефани, и отец были растроганы. «Это будет наша первая книжка!» — сказала Стефани. Она все круглела и круглела: лицо, живот, руки и даже пальцы как будто бы постепенно распухали, и выглядела она утомленной, но счастливой. У отца вид был просто усталый, и Лео замечала его потерянный взгляд, который он старательно смаргивал, общаясь со Стефани. Лео хорошо знала этот взгляд, ведь она провела столько времени, изучая его в собственных глазах.

После того как подарки были открыты, все отправились на прогулку, а потом ели индейку со сладким соусом чили. На стол накрывали Лео с отцом, а Стефани отдыхала на диване, листая ленту в телефоне. Она наняла новую помощницу для ведения соцсетей, которая занималась ответами на комментарии подписчиков, и Лео слышала, как Стефани недовольно цокала языком, читая их.

— Возьми на работу меня! — предложила Лео. — Я буду отвечать на самые интересные комменты.

— И расписывать каждый ответ на полстраницы, — засмеялась Стефани.

— Нина просто ставила бы под любым комментарием блюющий смайлик, — заметил отец, шинкуя лук. Лео терла сыр и изо всех сил старалась не стереть при этом пальцы. — Даже в переписке от нее максимум, чего можно было дождаться — это эмодзи с поднятым вверх большим пальцем.

— Да, она предпочитала личное общение, — согласилась Лео, потом отставила терку в сторону, подошла к отцу сзади и обняла его за пояс, задав безмолвный вопрос: ты чего?

Отец не противился объятьям, лишь по позвоночнику пробежала дрожь, когда он попытался справиться с эмоциями. Раньше Лео было странно видеть в его глазах печаль или слезы. Он никогда не относился к несгибаемым стоикам, живущим по принципу «Настоящие мужчины не плачут», однако был очень сдержан в проявлении чувств — в полную противоположность Нине.

— Стефани у нас такая трудяга, — всхлипнул он. Чуть погодя совладал с собой, вытер глаза и сказал: — Проклятый лук.

Лео снова взялась за сыр и, когда отец, протянув руку, погладил ее по волосам в молчаливом жесте благодарности, не отпрянула.

За ужином Стефани задала вопрос, который висел в воздухе весь день:

— Ну, как вы с мамой провели сочельник? Сильно?..

Лео вспомнила все, что произошло накануне. От ее волос до сих пор попахивало дымом и гарью.

— Хорошо, — сказала она. — Все прошло хорошо.

В первый понедельник нового года Лео плетется по школьному коридору и, несмотря на болтающийся за спиной рюкзак, прижимает к груди стопку учебников. Новенькие конверсы поскрипывают при каждом шаге. Все говорят друг другу «привет», Лео тоже несколько раз здоровается на ходу.

— Лео! — слышится сзади. Стоя перед своим шкафчиком, она оборачивается и видит спешащую к ней Мэдисон. На улице дождь и не то чтобы очень холодно, однако Мэдисон надела и шарф, и шапку с помпоном и огромным сердечком, вывязанным спереди. — Привет! Как провела каникулы?

На праздниках Мэдисон писала ей в мессенджере, и Лео вежливо отвечала и даже один раз отправила сообщение, целиком состоящее из эмодзи — Нина могла бы гордиться младшей сестрой. Мэдисон предлагала встретиться, однако Лео отвертелась: «Спасибо, но сейчас мне лучше побыть с семьей», на что Мэдисон отреагировала бурным «Господи, как я тебя ПОНИМАЮ», сопроводив эту фразу дюжиной розовых сердечек.

И вот теперь Мэдисон стоит перед ней, напоминая плюшевого медведя из больничного сувенирного киоска. Нина украдкой закатила бы глаза и, скорее всего, отпустила бы ехидный комментарий насчет сбежавшего из лесу Бэмби, а вот Лео Мэдисон нравится все больше и больше. Она не оставляет попыток общаться с Лео, и это, по мнению Лео, уже немало.

— Привет, — говорит она. — Симпатичная шапочка.

— Ага, спасибо. — Мэдисон с нежностью гладит помпон. — Бабуля связала к Рождеству. Несмотря на артрит, представляешь? — Она снова улыбается, на этот раз теплее. — Серьезно, как праздники прошли?

— Норм. — В одной из брошюр по проработке горя (как раз перед тем, как она сгорела) Лео прочла, что слово «норм» может быть сокращением от «неприятно, отвратительно, раздражающе, мерзко», и решила взять аббревиатуру на вооружение.

— О, чудесно! — На лице Мэдисон появляется такое неподдельное облегчение, что Лео чувствует себя виноватой, как будто это ей должно быть стыдно за все гримасы, которые скорчила бы Нина. — Как дела у родителей?

Последнее, о чем Лео хотелось бы говорить, — ее родители и их настроение. Между тем на расстоянии трех шкафчиков Джейми Мастерсон и Эви Энгельс обнимаются так, словно не виделись со Дня благодарения.

— Эм-м, в порядке, — бормочет Лео, и Мэдисон участливо кивает.

— Понимаю, понимаю, — говорит она. — Боже, ты слышала новость? Элис досрочно приняли в Гарвард!

— Ух ты, — вяло восторгается Лео, хотя даже не знает, кто такая Элис.

— А наша консультантка так радуется, будто сама в Кембридж поступила. — Мэдисон слегка закатывает глаза, и у нее это выходит в десять раз обаятельнее, чем у Нины. — Но все равно супер, правда? Элис — така-а-ая няшка!

— Счастлива за нее, — отвечает Лео, и, как ни странно, это типа правда. Если с кем-то происходит что-то хорошее, она ничего не имеет против. «Приятно, когда приятным людям приятно», — часто повторяла Нина, и эта поговорка сестры вспоминается Лео по пути на урок английского. Элис — молодчина!

К полудню, однако, Лео вдруг понимает, что: а) не видела Иста целый день, даже на математике, куда они ходят вместе, и б) он не сказал ей, как обстоят дела с досрочным поступлением у него самого. Разве не собирался Ист писать в целую кучу колледжей — Род-Айлендскую школу дизайна, Нью-Йоркский университет и Институт Пратта? Разве не таков был его план, точнее, его и Нинин план? Может, получил плохие новости? Может, ему всюду отказали? Или у него депрессия после каникул, а Лео просто нагнетает — изводит себя этаким мысленным думскроллингом? Она быстро отбивает сообщение: «Ты как???»

На перемене Лео проверяет телефон, но ответа от Иста нет. Стефани присылает фото полусобранной детской кроватки и отца Лео, который с озадаченным и удивленным видом сидит среди груды планок и реек. «Мой герой», — подписала фотографию Стефани, и Лео моментально отсылает реакцию: хохот до слез. Правда, сейчас у нее нет настроения ни плакать, ни смеяться.

Придя домой после школы, Лео бросает рюкзак на кухонный стол и идет к Исту.

Дождь прекратился, однако небо все еще затянуто низкими серыми тучами, которые грозят вот-вот опять пролиться. Окрестные холмы, покрытые переросшей травой, обычно выжженной беспощадным солнцем, благодаря сегодняшнему редкому ливню сверкают изумрудной зеленью. Цвет до того сочный, что Лео, кажется, способна его вдохнуть. Ноги, конечно, опять промокли, а уж что творится у нее на голове, и подумать страшно.

Она дважды стучит в парадную дверь. Наконец Ист открывает; на нем спортивные брюки и рубашка с длинным рукавом, щека помята ото сна.

— Привет, — здоровается Лео. — Ты не отвечал на мои сообщения.

— Ой, прости. — Ист шумно выдыхает и трет ладонями лицо. — Наверное, телефон разрядился.

Лео хмурит лоб. Он вполне мог написать ей с компа.

— А, понятно, — говорит она. — Ты как, в порядке?

— Ну да.

Лео настораживается:

— Точно?

— Лео, с чего ты… — Ист умолкает и обреченно машет рукой. Дом за его спиной погружен в зловещую тишину, от которой Лео не по себе. Она жила в похожей тишине — после смерти Нины, — и от сгустившегося в воздухе напряжения ее пробирает дрожь. Она больше не хочет здесь оставаться. И чтобы Ист оставался здесь, тоже не хочет.

— Пройдемся до парка? — предлагает Лео.

Ист огорченно смотрит на нее.

— Я не могу… ох, черт, — не сдерживается он, видя вытянувшееся лицо Лео. Они как будто в ссоре, хотя на самом деле нет. Он принес ей рождественский подарок, обнял ее маму. Люди в ссоре так не делают… верно? — Сейчас буду, — обещает Ист и захлопывает дверь перед носом у Лео прежде, чем она успевает открыть рот. Она смотрит на свои мокрые ноги и вздыхает. Надо было хоть резиновые сапоги у него попросить.

Через несколько минут дверь снова открывается. Ист переоделся в нормальные брюки и неизменное розовое худи, копну волос прикрывает низко натянутая бейсболка, из-под которой почти не видно глаз. Ист запирает дверь и шагает прочь, не дожидаясь Лео.

Незадолго до того, как мама и отец окончательно расстались, они всей семьей собирали пазл: Большой Каньон, тысяча деталей. Пазл был разложен на кофейном столике, собирали его вечером, после ужина, но на заключительном этапе выяснилось, что днем, пока все четверо были на работе или в школе, Денвер уже потрудился над картинкой и сгрыз несколько центральных кусочков. «Это самый дорогой пазл в нашей семье», — вздохнул отец, когда Денвера (вместе со счетом за услуги) привезли домой из ветеринарной клиники. И хотя при взгляде на изображение было понятно, что это Большой Каньон, отсутствие элементов придавало ему какой-то ущербный, почти пугающий вид.

Примерно то же Лео испытывает сейчас: она вроде бы понимает, что происходит, но нескольких деталей пазла не хватает. Ист шагает широко и быстро, а она старается поспеть за ним, будто цирковой пони. Не самое приятное ощущение.

— Чего бежим-то? — шутливо интересуется она, и Ист немного сбавляет темп, но его лицо под козырьком бейсболки все равно остается каменным.

— А Денвер где? — спрашивает он, когда они останавливаются у светофора на перекрестке.

— У него плановое мероприятие. — Лео хочет вызывать у Иста улыбку, но в итоге чувствует себя дурой. Вот Нина при всей своей шумной энергичности и разговорчивости всегда знала, когда нужно помолчать. Почему же у Лео так не получается?

В парке немноголюдно — волна школьников схлынула около часа назад. Рядом с игровой площадкой по дорожке прогуливается немолодая чета, и Лео с Истом следуют за ней. Сделав полный круг, Лео наконец останавливается. Ист, погруженный в себя, автоматически движется дальше и лишь спустя несколько секунд оборачивается.

— Что случилось? — недоумевает он.

— Это ты мне скажи. На мои сообщения не отвечаешь, школу сегодня пропустил и вообще ведешь себя так, будто я сделала тебе что-то плохое.

Ист на мгновение зажмуривается.

— Я же говорил, у меня телефон…

— Нет, не разрядился, — перебивает Лео. — Ничего подобного. И сейчас я рядом. Тебе не нужен мобильник, чтобы поговорить со мной.

Ист отводит глаза.

— Я с утра неважно себя чувствовал. Как там в школе?

— Как обычно, — пожимает плечами Лео, потом решает чуточку подколоть Иста: — Кое-кому пришли подтверждения о досрочном зачислении в универ.

Ист кивает.

— Элис приняли в Гарвард?

— Да! Стой, откуда ты… Что, об Элис вообще все знают?

— Она мечтала о Гарварде еще с детского сада. Ну или, во всяком случае, ее родители мечтали. — Ист опять смотрит в сторону, словно ищет, куда бы приткнуть взгляд. — Короче. Я на тебя не злюсь.

— Ладно, тогда какого черта происходит? — Лео выразительно всплескивает руками. — На Рождество ты даришь мне офигенный подарок, а потом… пустота?

— Лео, — едва слышно выговаривает Ист. — Дело не в тебе, ясно?

Лео обжигает стыдом, она вдруг осознает, что ведет себя как надоедливая малявка, повсюду таскающаяся за старшими братьями и сестрами.

— Ист, — робко произносит она, ненавидя тоненькие жалобные нотки в собственном голосе, — что случилось? Ты не… Ты никуда не поступил?

Ист коротко усмехается, хотя Лео от этого не легче, а потом падает на скамейку и закрывает лицо ладонями.

— Нет, — сдавленно произносит он. — Я никуда не поступил.

Тяжесть этого признания обрушивается на Лео, и она бессильно опускается рядом. Она вспоминает фотографию — рождественский подарок Иста, вспоминает, как он снимал видео на спецдороге, как обсуждал с Ниной поступление в колледж и их совместное будущее, и все это с огромной любовью, заботой и талантом. В инстаграме[8] Лео видела много снимков, сделанных любителями, особенно ребятами вроде Иста, но никто из них и близко не дотягивался до его уровня, ничьи больше работы не вызывали столько эмоций.

— Никуда? — брякает Лео. — Совсем?

Ист смотрит на нее в упор:

— Совсем. Фраза «Я никуда не поступил» именно это и означает.

— Да нет, я понимаю, просто… — Что бы Лео ни сказала дальше, все будет не то, однако она все равно говорит: — Ист, ты прекрасный фотограф.

— Лео. — Ист вжимается лбом в подушечки ладоней и глухо рычит, точь-в-точь как Денвер при приближении почтальона: совершенно пустая угроза. — Лео, — повторяет он. — Я никуда не поступил, потому что никуда не поступал.

— Неправда, — возражает Лео. — Ты готовил портфолио, я сама видела.

— Готовил. — Он устало смотрит на нее покрасневшими, воспаленными глазами. — Но так и не отправил.

— Но почему?!

— Потому что! — срывается Ист, и только в этот момент до Лео доходит, что она тоже кричит. — Потому что я сомневался! Что, если бы мои работы посчитали шлаком? Если бы изучили портфолио и сказали: да куда этот кретин лезет! — Ист изображает экзаменатора. — Его мать — фотограф Слоун Истон, верно? Тогда почему у этого парня такие кривые руки?

— Никто бы так не сказал! — негодует Лео, вспоминая фотографии авторства матери Иста, те, что висят на стене в его комнате, напоминая безмолвный алтарь. Не помня себя, Лео вскакивает и нависает над Истом, дрожа от холода в своих промокших конверсах, но в полной готовности сражаться против всех невидимых недоброжелателей. — Но ведь еще есть время, правда? Ты же можешь податься с основным потоком, не обязательно делать это досрочно. — От этой мысли она немного успокаивается. Ничего, еще не поздно все исправить.

Ист, однако, лишь качает головой:

— Нет, Лео. Я не буду подавать документы. Я перегорел.

Внезапно Лео охватывает ярость. Такой пульсирующей, раскаленной добела ярости она не испытывала с того самого случая на рождественской вечеринке.

— Но ты же планировал…!

— Мы планировали, — поправляет он тихо, но его тон совсем не успокаивает. Это другое «тихо». Так же тихо было в больнице после смерти Нины и в Нининой комнате, когда мама потеряла сознание на ее кровати. Так бывает, когда иссякли последние силы. — Мы планировали, — повторяет Ист. — Нина поступает в универ в Лос-Анджелесе, я — в Нью-Йорке. Мы постоянно говорили об этом, обсуждали, как все будет. А теперь если я подам документы, то, не знаю… Черт, получится, что я ее предаю.

Ощутив, как ногти вонзаются в ладони, Лео понимает, что ее руки сами собой сжались в кулаки.

— Нет! Ты двигаешься дальше, Ист! Вперед. Это как…

— Не указывай мне, что я должен чувствовать, Лео.

— Ты должен подать документы!

— Знаешь что? — Ист тоже вскакивает. — Ничего я не должен, ясно? И уж тем более я не обязан поступать по-твоему и делать что-то только потому, что Нина этого уже не может!

Злые слова бьют Лео наотмашь, но она даже не морщится.

— Ты прав! — кричит она. — Нина уже не может, зато ты можешь! Я-то думала, ты сам этого хочешь!

— Все, чего я хочу, — шипит Ист, — это перестать по ночам видеть во сне искореженное тело Нины на дороге и рядом с ней — тебя, Лео! Черт, я же думал, что вы обе… что ты… — Он судорожно хватает ртом воздух и прежде, чем прячет руки в карман худи, Лео успевает заметить, как они трясутся. — Мне так ее не хватает! Я не могу просто взять и заняться тем, что мы планировали делать вдвоем, ведь я только и буду думать, что делаю это в одиночку! Тогда, после вечеринки, ты сама сказала, что я — единственный, кто все помнит, — продолжает Ист. — Но я не знаю, что хуже — помнить или не помнить. Мне так тоскливо быть единственным в мире человеком, в чьей памяти сохранился этот момент. — Ист сдергивает с головы капюшон, следом — бейсболку, приглаживает волосы, а затем, кряхтя, натягивает бейсболку обратно. — Все, чего я хочу, — это уехать и в то же время никуда не уезжать, и это полный отстой.

Лео часто дышит, как будто это она сейчас кричала. Пожилые супруги, которые прогуливаются по парку, беспокойно поглядывают в их сторону.

— Ну, прости, что разочаровала, — желчно бросает она. — Прости, что у меня, на хрен, непорядок с мозгами и я не могу вспомнить самые страшные минуты в моей жизни.

— Стой, что? Лео, мы же об этом говорили! — снова кричит Ист. — Это несправедливо!

— Да, несправедливо! — в ответ кричит Лео. — С той ночи вообще все несправедливо, и от того, что ты никуда не уедешь, лучше не станет!

— Ладно, допустим. Ну, а ты сама чем занята? Безвылазно сидишь дома и скроллишь Нинин телефон?

— Я не сижу дома «безвылазно»! — возмущается Лео, и, ох, старики на парковой дорожке встревожены уже всерьез, да и мамочки на игровой площадке тоже начинают на них коситься. Если подумать, парк — все-таки не лучшее место для этого разговора. — Я выхожу! Забыл рождественскую вечеринку? С которой мне тебя пришлось вытаскивать? Ту самую, куда ты мне советовал не ходить, помнишь?

Щеки Иста вспыхивают алым, кончики ушей становятся густо-малиновыми.

— Я говорил, что…

— Нина уже никогда не осуществит никаких планов! Никогда, Ист!

— Да без тебя знаю!!

— Но ты-то жив, ты столько всего можешь сделать, ты можешь все, а вместо этого сидишь сложа руки? Господи, как тупо! — Лео гневно топает ногой, хоть и понимает, что выглядит как трехлетка. — Нина не хотела бы этого от тебя услышать. Она бы… она бы рассердилась. Ты бы ее разочаровал.

Одна из мамочек на площадке делает несколько робких шагов в их сторону, напоминая оленя, который вот-вот угодит в расставленную охотником ловушку. Спасайся, мысленно говорит ей Лео.

— Лео. — Ист стоит так близко, что она чувствует аромат геля для стирки, которым пахнет его рубашка. — Прекрати. Блин, ты меня просто раздавишь. Я не могу одновременно держать вас обеих.

Лео плачет.

— Да пошел ты… — всхлипывает она. — Больно тебе, да? А мне, по-твоему, не больно? Я просила тебя только об одном, но ты мне этого не дал! Не захотел помочь мне вспомнить! А теперь еще отказываешься от того, чего так хотела бы Нина. Ты… ты все портишь! — Лео ненавидит себя за эти слова, ведь на самом деле она ничего такого не думает. Она хочет обнять Иста и держаться за него — свою единственную опору, но, кажется, мир между ними разлетелся на кусочки и часть из них потеряна, словно в огромном пазле, который уже не собрать.

— Эй, у вас все хорошо? — интересуется мамочка, и Лео на пару с Истом показывают ей поднятые вверх большие пальцы, хотя лица у обоих мокры от слез. Мамочку их жест убеждает не слишком.

— Я иду домой, — заявляет Лео. — А ты можешь оставаться здесь или отправляться куда угодно. Все, я пас.

— Лео.

— Ты растрачиваешь жизнь зазря! — кричит она, почти не отдавая себе отчета. Голова у нее тяжелая и одновременно какая-то пустая.

Домой она приходит, вымокнув насквозь: небеса таки снова разразились дождем. Мама хлопочет на кухне — наводит порядок в холодильнике, чистит контейнеры, громоздящиеся на столе. Подняв глаза от ящика для овощей, она спрашивает:

— Что случилось?

— Зонтик забыла, — бурчит Лео и ныряет в постирочную за полотенцем.

— Иста видела? — вслед кричит мама, и Лео замирает. Как лучше ответить?

— Да, — наконец выдавливает она.

— Сегодня мне звонил его отец. — Мама, словно в доказательство, демонстрирует мобильник. — Сказал, что пришел с работы, а Иста нет дома. Ушел и записки не оставил, и телефон у него выключен.

— Наверное, просто разрядился, — говорит Лео.

— Ты в курсе, что Ист не подал документы ни в один колледж? Его отец только вчера об этом узнал. Он серьезно волнуется за сына. — Мама достает из холодильника пластиковый контейнер и испытующе смотрит на Лео. — Когда у нас были эти спагетти с фрикадельками? — бормочет она себе под нос, отправляет содержимое контейнера в мусорное ведро, потом оглядывается на Лео и испуганно округляет глаза: — Солнышко, ты чего плачешь?

Лео не представляла, как в этом году пройдет Сочельник. Нет, она понимала, что все будет, мягко говоря, не так, как раньше, но вот приезда пожарной бригады точно не ожидала.

Закопченный камин и окутанная дымом гостиная огнеборцев не впечатляют. Денвер встречает толпу у парадной двери, отчаянно виляя хвостом и всем задом. Лео подхватывает песика на руки, пожарные осматривают гостиную. Если кто и замечает следы того, что горело в камине, то никак это не комментирует.

— Простите, простите, — твердит мама. — Я просто забыла открыть дымоход. Мне так неловко, что вам пришлось ехать на вызов в Сочельник.

Лео невольно думает, что, случись это год назад, они непременно предложили бы пожарным печенье, горячее какао или что-то подобное. Так у них было заведено, когда они отмечали Рождество с мамой: печенье, какао и новенькие пижамы для Лео и Нины, два одинаковых комплекта, которые сестры частенько носили до глубокой весны, пускай даже сезон одежды с праздничной символикой давно закончился. А еще каждый год они фотографировались у камина. Эти фото не вешали в рамочках на стену и не пересматривали каждый день, но Лео знала, что все они бережно хранятся в одном альбоме, начиная с самой первой, той, где Лео еще безволосый младенец, а Нина, сияя улыбкой на камеру, держит свою растопырившуюся младшую сестренку на руках.

В этом году о пижамах не вспоминали. Перед камином не фотографировались. Какао не варили, печенье не пекли. А сейчас их камин осматривают трое пожарных в светоотражающих комбинезонах.

— Такое каждый год случается, — обращается один из них к маме. — Вы уверены, что не надышались дымом?

Лео и мама синхронно качают головой, Денвер энергично виляет задней частью туловища, дожидаясь, когда его почешут за ушами. Несколько минут спустя, когда пожарная бригада покидает дом, его терпение вознаграждено. Слава богу, машина уезжает без мигалок и сирены, от воя которой у Лео до сих пор сводит зубы и все тело застыло в напряженном ожидании какой-то уже свершившейся катастрофы.

После того как пожарные уехали и мама, натянув свитер, вышла на лужайку и успокоила встревоженных соседей — все в порядке, ничего страшного, просто забился дурацкий дымоход, — они с Лео стоят в прихожей и смотрят друг на друга. Дымом они не надышались, но в доме до сих пор воняет, словно вблизи костровища в разгар туристического сезона.

— Ну что, — мама упирает руки в бока. — Может, переночуем в гостинице?

Лео улыбается.

Часом позже они стоят в вестибюле отеля «Вестин», мимо которого проезжали раз триста, а внутрь не заходили ни разу. Возле стойки регистрации установлена рождественская елка, вся в праздничных огоньках, негромко играет джазовая композиция — Лео старается вспомнить ее название, пока мама общается с администратором. Денвер, в ошейнике и на поводке, стоит между ними и оглядывается по сторонам с выражением беспримесного собачьего счастья. Лео не может сказать наверняка, то ли он в восторге от перспективы познакомиться с целой толпой новых людей (которые, вероятно, почешут ему пузико), то ли просто рад вырваться из провонявшего гарью дома.

— «Радуйся, мир!» — восклицает осененная Лео. И мама, и администратор удивленно оборачиваются. — Простите, это песня… Я пыталась… просто… А, нафиг.

Свободны лишь номера с одной двуспальной кроватью, а значит, Лео и маме придется спать вместе, но когда администратор передает им ключи со словами: «Доставка еды и напитков работает до полуночи», Лео чуть вздергивает брови.

Разумеется, Лео не предполагала проводить Сочельник в отеле и угощаться закусками из ресторана, однако если она что и усвоила за прошедший год, так это то, что предполагать грядущие события не имеет смысла: Вселенная все равно заберет бразды правления и сделает по-своему.

Вот так и выходит, что Лео и мама в одинаковых белых махровых халатах сидят на огромной двуспальной кровати, уплетают жареную картошку с палочками моцареллы и смотрят на канале «Холлмарк» фильм про дух Рождества. Мама заказала бокал вина, Лео — колу; газировку приносят в стеклянной бутылке, которая смотрится гораздо круче жестяной банки. Если обычно они просто отрывают от рулона бумажные полотенца, то сегодня пользуются льняными салфетками, и это тоже шаг на уровень вверх.

Обмакнув ломтик картошки в соус, похожий на ранч, Лео кидает его в рот. Денвер свернулся калачиком в изножье кровати, голову уложил на лапы. От него пахнет арахисовым маслом, которое прислали из ресторана после того, как официант, доставивший их еду, сказал, что Денвер напоминает ему пса из детства. Сегодня Денверу впервые отдельно подали арахисовое масло, и Лео подозревает, что песик будет разочарован, вернувшись домой к ежедневному сухому корму и редким лакомствам для очистки зубов.

— Это явно снимали в Калабасасе![9] —Лео указывает на телеэкран палочкой моцареллы.

Мама, сменившая контактные линзы на очки в роговой оправе, приподнимает брови.

— Да уж, снег выглядит абсолютно ненатуральным. — соглашается она. — Актеры, должно быть, вусмерть зажарились в своих шарфах и шапках.

— Мы с Ниной всегда тайком вылезали из кровати и приходили смотреть телевизор, а вы с папой дрыхли на диване и ничего не слышали.

— И сколько же вам тогда было? — улыбается мама.

— Не знают, может, восемь и шесть. Это все Нина. Она считала старые фильмы романтичными.

Мамина улыбка становится шире.

— Она обожала все, связанное с любовью, верно? Девочка с большим сердцем… — Мама смотрит на Лео: — А тебе эти фильмы нравились?

Лео макает палочку моцареллы в соус маринара, откусывает и приходит к выводу, что сырные палочки даже в холодном виде — это невероятно вкусно.

— Думаю, нам больше нравилось не ложиться спать и всю ночь тусить вместе, и неважно, что там показывали по телевизору. Это был наш… — медленно произносит Лео, словно ее губы впервые пробуют выговорить эти слова, — секрет, и кроме нас никто про него не знал. А теперь знаю только я… то есть до этого момента. Но у нас с Ниной было еще много всего общего, разных приключений, и теперь мне не с кем делить эти воспоминания. Знаешь, именно об этом я больше всего тоскую, когда думаю о Нине: мне не хватает разговоров о ее старых приключениях! И ожидания новых приключений.

Лео не знает, отчего блестят мамины глаза — это слезы или просто свет от телеэкрана?

— Я понимаю, о чем ты, — после долгой паузы говорит мама. — Нина и сама была приключением с той самой минуты, как появилась на свет. Когда она родилась, то просто таращилась на нас. Молча. Не сомневаюсь, она оценивала нас с папой. И не без причины. — Мама мягко усмехается. — Мы понятия не имели, что делали. Да и сейчас не всегда понимаем.

Лео отпивает немного газировки.

— Мам…

— А?

— Стефани беременна.

Лео не собиралась произносить этих слов, они вырвались помимо воли и теперь повисли в воздухе, так что Лео почти видит их, заключенные в мультяшное диалоговое облачко.

Мама моргает раз, второй. Рука с бокалом застыла на полпути ко рту. Мама ставит бокал на тумбочку, потом снова берет его и делает большой глоток.

— Та Стефани, о которой я думаю?

— Папина жена, Стефани. Да, получается, она.

Мама снимает очки. На экране телевизора актриса в намеренно дурацком парике кричит на другую актрису.

— Ну… это… новость. Когда ты узнала?

— Пару недель назад, — говорит Лео, хотя это правда лишь технически: пару недель назад отец и Стефани сообщили ей об этом, а узнала она вовсе не тогда. — Я собиралась сказать тебе раньше, но… — Она взмахивает рукой, имея в виду все, что произошло между ней и мамой за последний месяц. — Никак не выпадал подходящий момент. Зато сегодня — в самый раз, — прибавляет она. Актеры на экране восторженно вздыхают, осененные рождественской благодатью.

Мама грустно улыбается, оценив попытку дочери пошутить, и Лео становится чуточку легче: ощущение, что их автомобиль сейчас сорвется в пропасть, слабеет.

— А ты что об этом думаешь? — интересуется мама.

Лео пожимает плечами и тянется за очередным ломтиком картошки фри. Картофель порезан соломкой, Нине эта разновидность нравилась меньше всего. «Почему я должна класть в рот пять крохотных кусочков вместо одного нормального?» — недовольно ворчала она. Лео тем не менее ест и не жалуется.

— Не знаю, — отвечает она на мамин вопрос. — Наверное, это здорово. — На самом деле ничего и не здорово, и Лео прекрасно знает, какие чувства испытывает, только описать их — задача куда сложнее. Все слова, которыми обозначают эмоции — счастье, печаль, злость, утомление, — черно-белые, но как опишешь серость? Как объяснить, что Лео переживает все эти чувства одновременно, и ни одно из них не то что не противоречит другому, но даже не умаляет остроты?

Мне больно, вот как она бы это сформулировала, если бы не боялась, что таким ответом причинит боль и маме. В телевизоре два главных персонажа обнимаются.

— Уже известно, кого ждут, девочку или мальчика? — спрашивает мама. — И кстати, твой отец вообще планировал мне об этом сообщить?

— Кого ждут, не знаю. И да, папа вроде собирался тебе сказать.

Мама открывает рот (и по морщинке между ее бровями Лео понимает, что сейчас она произнесет в адрес отца что-то совсем нелестное), но в это мгновение Денвер, окончательно разомлевший от арахисового масла и бурного вечера, поворачивается во сне и скатывается с кровати на пол.

Палочки моцареллы и картофельная соломка фонтаном летят вверх: Лео и мама вскакивают будто ужаленные. С песиком все в порядке: он стоит как ни в чем не бывало и лишь слегка смущен. Скормив ему ломтик запрещенной картошки, Лео усаживает его к себе на колени. Денвер ничего не имеет против, а Лео с мамой смотрят «Субботний вечер в прямом эфире» и к теме больше не возвращаются. Да и что тут обсуждать, думает Лео.

Они готовятся ко сну — по очереди умываются и чистят зубы, тоже почти не разговаривая, — а после укладываются в постель. Денвер пристраивается между ними. Будь они дома, пса наверняка сослали бы на пол, но сейчас и мама, и Лео слишком устали, чтобы его прогонять.

Они лежат в темноте. Кажется, что странная тишина гостиничного номера куда громче привычной домашней тишины.

— Я слышу, как ты думаешь, — через некоторое время говорит мама.

— А я — как ты, — отзывается Лео. — Чур, ты первая.

После долгой паузы мама вздыхает:

— Никак не пойму, из-за чего мы с Ниной поссорились. Тогда, помнишь? — Лео помнит. — Нет, правда, зачем я устроила этот скандал? Какая вообще мне была разница? Так глупо вышло, и я… я просто позволила ей уйти. Думала, позже разберемся. Не знаю… мне не хотелось бы вываливать это на тебя, Ли. — Лео вспоминает тот вечер, последний Нинин вечер, тусовку, разговор с Истом на кухне — университеты, клятвы, будущее; это будущее казалось таким ясным и определенным, что сейчас Лео даже смешно. Просто смех, какой глупой она была, считая, что все их планы гарантированно сбудутся. Она хочет поделиться с мамой тем, что на вечеринке сказал ей Ист, но мама перебивает: — Ну, а тебя какие мысли терзают? Выкладывай.

Лео молчит. Денвер вздыхает во сне, как умеют только собаки.

— Знаешь, Нине понравилась бы сегодняшняя ночь. Пожарные, отель, эмоции и все такое. Она поставила бы это Рождество на первое место в топе.

Соседняя половина кровати начинает мелко трястись, и Лео в ужасе замирает, решив, что мама плачет. Ну вот, она таки довела мать до слез, и они не дома, а в чужом месте, и Лео нужно срочно придумать, как все исправить. Затем слышится глубокий вдох, и до Лео доходит, что мама не плачет, а смеется.

— Сто процентов понравилась бы! — соглашается мама. — Нина уже через пять минут перезнакомилась бы со всеми пожарными.

— И о бесплатной доставке еды договорилась бы, — подхватывает Лео, и они обе довольно хихикают.

— Я хочу, чтобы ты знала… насчет той вечеринки… Да, не надо было нам туда идти, но… Нина выглядела так шикарно и была так счастлива… Я многого не могу вспомнить, но хорошо помню, что она была невероятно красива. — Мама шевелится в темноте, потом кладет на матрас вытянутую руку. Лео берет ее пальцы в свои. Мама пожимает их три раза, коротко и уверенно. — В тот вечер Нина была по уши влюблена в Иста и болтала со всеми подряд, и мы сидели на трамплине, и она улыбалась и была такой живой… Понимаешь, она стоит у меня перед глазами, и она настолько живая, что мне не верится, что ее больше нет. Это просто невозможно. Как случилось, что все промелькнуло так быстро? — Мама вновь стискивает пальцы Лео. — Мне нравится, когда мы с тобой говорим о ней, — продолжает Лео, глядя в чужой темный потолок. — Это помогает мне убедиться, что она существовала в реальности.

— Я тоже люблю о ней говорить, — произносит мама. — И она навсегда останется реальной.

— С Рождеством, мам, — шепчет Лео. — С Рождеством, Нина.

Мама крепко сжимает ее руку. Тишина больше не кажется такой громкой.

— Мама! Мам! — Лео торопливо взбегает по лестнице. — Мам, ты где?

Мама выходит из спальни. Веки немного припухли, но она не плачет, и это хорошо. Сегодня был тяжелый день. Конечно, в этот Сочельник Лео не ждала праздника. Она чувствовала себя примерно так же, как в тот день, когда, увязавшись за Ниной и ее друзьями, впервые попала в парк аттракционов. Она тоже хотела покататься, но стоило ей увидеть крутые изгибы «русских горок», как внутренности скрутило узлом и большую часть времени она просто дожидалась остальную компанию у огороженных выходов с каруселей. На этот раз, однако, от поездки на карусели никуда не денешься. Сочельник официально начался.

Под елкой сиротливой кучкой лежат подарки, наспех упакованные и кое-как перевязанные лентами. Два из них предназначаются Денверу (новые ошейник и поводок), оба купила Лео. За подарки песику раньше отвечала Нина и каждый год даже клала в чулок с его именем игрушки-пищалки, поэтому, сколько бы страданий и боли ни принес Лео этот год, ее сердце просто не выдержит, если в Рождество Денвер останется без подарков. Она надеется, что новенький поводок — красный, с изображением отпечатков лап — придется ему по вкусу. Нина бы точно одобрила.

Правда, Лео ничего не кладет Денверу в чулок — просто понятия не имеет, где он. В этом году они почти не украшали дом к празднику. Елку поставили, но не нарядили. Огоньки горят, но исключительно потому, что елка искусственная и лампочки в ней встроенные. Есть даже специальная кнопка, с помощью которой можно регулировать яркость и скорость мигания, а еще делать так, чтобы огоньки постепенно затухали. Денвер отчего-то очень любит спать, улегшись на эту кнопку, так что иногда елка мигает как сумасшедшая, словно на какой-то отвязной рейв-вечеринке. В этом году у Лео и мамы не поднимается рука отгонять его от елки, так что сейчас в комнате бушует световая буря.

— Ого. — Мама слегка откашливается — верный знак, что она только что плакала в ванной. Лео делает вид, будто не замечает. — Куда бежим? Что горит?

— Мне только что написал Ист, — сообщает Лео. — Кажется, он приготовил для меня подарок. Можно он к нам зайдет? Всего на минутку. Он будет встречать Рождество у дедушки — пойдет на полуночную мессу и все такое. — Мама молчит, слова Лео тяжело повисают в воздухе. — Мам, — отваживается она, — просто маленький подарок.

— Ладно, — наконец отвечает мама. — Конечно. Пускай заходит.

— Но у меня для него ничего нет! — От волнения Лео, как обычно, ковыряет кутикулу.

Мама автоматически разнимает ее руки, спускается по лестнице и подходит к елке. Денвер покинул свой пост, поэтому она нажимает кнопку, и на ветвях вспыхивают крошечные серебристые огоньки.

— Уверена, Ист не обидится, — говорит мама.

— И я не буду выглядеть гадиной?

— Ли. — Мама отрывает взгляд от елки. — Ты в жизни не была гадиной.

— Неправда, — упрямится Лео. — Помнишь, как в детском саду я толкнула девочку и она упала носом в песочницу?

— Агата Перкинс этого заслуживала!

Мамин ответ вызывает у Лео улыбку.

— Пожалуй, — соглашается она. — Агату Перкинс знала вся округа, и, когда перед началом третьего класса она с семьей переехала в другой город, никто из соседей не рыдал.

— Ты не гадина, Ист не обидится. Случайно не видела пульт от телевизора?

— Под подушкой на диване, — говорит Лео и, видя вопросительно изогнутую мамину бровь, добавляет: — Я спрятала, чтобы Денвер его не грыз.

Денвер в это время шумно и жадно, как верблюд, пьет воду из своей миски и даже ухом не ведет. Вот уж кого не волнует, гад он или нет, думает Лео.

Они с мамой собирались разогреть замороженную пиццу и включить какое-нибудь нерождественское кино — настроения смотреть задушевные фильмы о любви и семейной сплоченности не было. Если конкретно, они планировали пересмотреть «День независимости». Выбор сделала Лео, и тот факт, что в Сочельник мама безропотно согласилась на фильм о космических пришельцах, многое говорил о ее внутреннем состоянии. Лео ожидала протестов, но мама лишь рассеянно спросила: «Это там, где президента играет Билл Пуллман?», и Лео сказала «да», хотя точно не знала и ей пришлось лезть в базу IMDB (все верно, Билл Пуллман).

Чуть раньше Лео по видеосвязи пообщалась с отцом и Стефани. Оба держали в руках бокалы с газированным сидром и выглядели счастливыми, хотя в улыбках чувствовалась напряженность, и несколько раз всем троим пришлось притворяться, что тягостные паузы между репликами вызваны задержкой вайфай-сигнала, а не их собственным неумением поддержать разговор. «Люблю вас, ребята, — на прощание сказала Лео. — Вас всех». Улыбка Стефани потеплела, стала более естественной.

Лео до сих пор не поделилась с мамой новостью о беременности Стефани. Лучше всего сделать это завтра, думает она, а потом «завтра» превращается во «вчера», и вот завтра уже Рождество, и хоть Лео и не эксперт, но точно знает, что сегодня для этой новости явно не самое удачное время. Пожалуй, она поговорит с мамой когда-нибудь на странной неделе между Рождеством и Новым годом, когда все уже немножко сдулись и устали, но дух веселья еще не выветрился. Лео старается не думать, какую реакцию словосочетание «дух веселья» вызвало бы у Нины.

— Во сколько зайдет Ист? — Мама ищет пульт в диванных подушках, и от этого ее голос звучит глухо.

Лео заглядывает в телефон.

— Наверное, в ближайшие пятнадцать минут.

Обе оглядываются по сторонам. Буквально все поверхности покрывает тонкий слой собачьей шерсти. Кофейный столик заставлен грязными стаканами, возле парадной двери валяются пять башмаков — нет, не пять пар обуви, а пять отдельных ее предметов. Рождественская елка стоит криво, с наклоном влево, хотя с момента установки и мама, и Лео как минимум раз в день вспоминают, что нужно ее поправить. На лестничных перилах болтаются брошенные куртки, в мойке высится гора грязных тарелок, а комки пыли на половике уже основали целую колонию.

— Я за пылесосом, — говорит Лео.

— Я на кухню, — говорит мама.

Ист появляется через восемнадцать минут, как раз когда Лео буквально заталкивает пылесос обратно в шкаф, а мама захлопывает посудомоечную машину.

— Мы с тобой прямо-таки отчаянные домохозяйки, — шутит Лео, немного запыхавшись после их с мамой спринтерского рывка.

— Елка так и стоит криво, — вздыхает мама.

— Считай, в этом ее фишка. — Лео закрывает дверцу шкафа в прихожей и торопливо заправляет за уши пряди волос. — И это же Ист, ему все равно, убрано у нас или нет.

— Мне не все равно, — к удивлению Лео, говорит мама и включает посудомойку. Агрегат мгновенно пробуждается к жизни, его привычный гул создает в доме почти ту же атмосферу, что прежде; посудомойка трудится вместе со всеми обитателями дома, вносит свой вклад в создание уюта. Лео уже и не помнит, когда ее запускали в последний раз. Весь последний месяц, если не больше, Лео ела кашу из одной и той же плошки, которую потом споласкивала и оставляла сушиться на подставке, чтобы на следующее утро не тянуться за ней в шкаф.

У Лео вибрирует телефон. «Черт, надо же, расчувствовалась из-за какой-то посудомойки», — мысленно корит себя она. С таким настроением в Сочельник от Рождества и подавно не стоит ждать ничего хорошего. Если так пойдет, все кончится тем, что она будет рыдать, прижавшись к терморегулятору.

Лео открывает сообщения на телефоне. «Привет-привет», — написал Ист, и она почти слышит, как он произносит эти слова, вполголоса, с легкой улыбкой. Она поднимает взгляд на маму: та тоже поспешно заправляет волосы за уши. За последние месяцы мама заметно поседела. Внезапно Лео кажется, что время летит слишком быстро, что мама стареет и как будто бы отдаляется от нее…

— Ист пришел, — только и произносит она.

— Он стучал? — хмурит лоб мама, и Лео, покачивая рукой, демонстрирует ей телефон. — А просто позвонить в дверь нельзя было?

— Мам, никто давно уже не звонит в дверь. Это тебе не ситком. — Лео и не помнит, как вообще звучит их дверной звонок. — Я открываю? В доме порядок, Ист знает, что у нас есть собака и она линяет. Он не решит, что шерсть Денвера — это декорации к фильму.

Уголком глаза Лео замечает, как мама запихивает в ящик кухонного буфета пачку нераспечатанных писем.

Ист не соврал: он и в самом деле стоит у двери. Выглядит хорошо, волосы не падают на лицо, а зачесаны назад. Лео приходит в голову, что так причесался бы какой-нибудь дедуля перед походом на праздничную мессу. На Исте синяя рубашка, застегнутая на все пуговицы, серая кофта на молнии и — Лео знает не глядя — закрытые черные туфли. Строгая обувь, не то что его всегдашние клетчатые вансы и Нинино худи. Сестра Лео сейчас беспощадно затроллила бы Иста за этот временный вид. Но Лео — не Нина.

— Мило выглядишь. — Она отступает назад, пропуская гостя в дом. — И рубашка милая.

— Спасибо, — благодарит он. — Мне нравится ваша елка.

— Она кривая, — в один голос произносят Лео и мама.

Лео и забыла, что мама тоже здесь. Она оглядывается. Ей кажется, или мама вправду нервничает? Внезапно Лео вспоминает ту ночь в отделении неотложной помощи, вспоминает, как скрипели колеса каталки, как ярко светили флуоресцентные лампы, как мама, задыхаясь, влетела в коридор и как гулко разносились по коридору рыдания Иста.

— Здравствуйте, миз Стотт, — голос у Иста такой же напряженный, как мамино лицо. — Простите, что пришел в самый Сочельник, я просто хотел отдать это, — он показывает коробку, которую держит в руках, — Лео.

— Нет-нет, все в порядке, — говорит мама. — Рада… рада встрече, Истон.

— И я.

Мама первой подходит к Исту и прижимает его к груди. Он осторожно обнимает ее в ответ. В глубине кухни посудомоечная машина делает паузу, потом вновь с энтузиазмом принимается за работу, а Лео вдруг охватывает желание влезть между мамой и Истом, однако она понимает, что сейчас в их объятье места для нее нет.

Мама что-то произносит — так тихо, что Лео не может разобрать слов, — Ист кивает и отстраняется. Лица у обоих мокры от слез, мама со смехом торопливо утирает глаза рукавом, щеки Иста горят алым.

— Ну, не буду вам… — начинает мама, но Ист не дает ей договорить:

— Знаете, папа спрашивал, не могли бы вы подойти к машине, всего на минутку. Он просто хотел поздороваться. — Забыв, что волосы уложены, Ист проводит по ним рукой и только разлохмачивает шевелюру. Лео едва не бросается их пригладить. — Но если вы откажетесь, он поймет.

— Нет-нет, я выйду. — Мама поплотнее запахивает кардиган, и Лео обращает внимание, как похудела она с прошлого Рождества. Никто другой этого бы не заметил, но теперь, когда они остались вдвоем, Лео видит то, что раньше ускользало от взгляда.

Как только мама выходит за дверь и по подъездной дорожке направляется к машине, Ист смотрит на Лео.

— Привет, — говорит он. — Извини, что выгляжу как чувак из каталога одежды.

— У тебя очень милый вид, — уверяет Лео. — Честное слово.

— За последнюю минуту ты трижды сказала «милый».

— Вообще-то мы в честь тебя уборку сделали, — поддразнивает Лео. — И даже посудомойку загрузили, так что будь милым.

— Четыре.

— Ист! — хрипло восклицает Лео. Из-под елки показывается голова Денвера, а сама елка начинает бешено мигать огоньками.

— У вас там вечеринка, — Ист указывает на елку, и Лео догадывается, что он, наверное, просто тянет время. От смущения? За последние четыре месяца она видела Иста всяким, но смущенным — ни разу. Интересно, что у него там, в этой красивой обертке?

— Так ты пришел полюбоваться нашей диско-елкой или?..

— А, да. Да, прости. — Ист прокашливается, и Лео неожиданно чувствует себя старшей сестрой, хотя по факту младше его на два года. Не эти ли чувства Нина испытывала по отношению к ней — раздражение и одновременно желание защитить? — Короче. — Ист протягивает ей коробочку. — С Рождеством тебя. Прости, упаковал как сумел.

— Ага, изолента. — Лео крутит ее в руках. Подарочная бумага выбрана красивая, но из-за серебристой изоленты презент смотрится немного угрожающе.

— Ну да, у нас кончился скотч. — Пожав плечами, Ист опять проводит по волосам. Если продолжит в том же духе, люди решат, что на мессу он мчался в кабриолете во время урагана. — Ничего другого не нашлось.

— Не страшно, — говорит Лео. — Можно открывать?

— Да-да, конечно. Извини. Само собой. Я… гм… я очень надеюсь, что тебе понравится, а если нет, я выкину все это в мусорку и мы сделаем вид, что ничего не было.

Лео улыбается. Забавно наблюдать, как он переминается с ноги на ногу. Она-то привыкла видеть Иста-Крутого-парня, однако эта версия нравится ей едва ли не больше.

— Сто процентов мне зайдет, — уверяет Лео и рвет обертку прямо посередине, раз уж отлепить изоленту все равно не выйдет. Сперва она видит лишь заднюю сторону фоторамки, но как только ее переворачивает, весь воздух куда-то пропадает, и Лео невольно хватается за грудь, пытаясь заставить легкие задышать снова. На черно-белом фото она и Нина на вечеринке. Обе сидят на трамплине для прыжков в воду, Лео склонила голову к сестре, как будто хочет расслышать ее слова. Обе засняты в профиль, улыбка Нины сияет жизнью в неярком освещении бассейна. Размытые силуэты людей на заднем фоне лишь резче подчеркивают профили сестер, точно кто-то обвел их тонкой линией.

Не дождавшись реакции Лео, Ист принимается тараторить:

— Это серебряно-желатиновая фотопечать. Я напечатал один снимок на пробу, и получилось здорово. Я и сам не знал, что у меня есть этот кадр. Наткнулся на него пару дней назад. — Он нервно откашливается. — Знаю, тебе нужны воспоминания о том вечере. Мне он запомнился таким. До всего, что… — Ист умолкает, а Лео, стиснув рамку, вглядывается в фотографию, словно желает раствориться в ней, вернуться в прошлое, туда, где еще все хорошо. — Это мое воспоминание, Лео, — вполголоса произносит Ист. — Я хочу, чтобы оно было и у тебя.

Сердце Лео бьется гулко и часто, будто кто-то сжал его изнутри.

— Ист, — произносит она, когда к ней возвращается дар речи, — это изумительно. Это…

— Я вспомнил, что ты говорила о ее лице, — добавляет Ист. — Надеюсь, теперь ты сохранишь его в памяти.

Лео кивает, на глаза наворачиваются слезы. В этом году она столько плакала и все равно иногда сама не понимает, от горя плачет или от счастья. Сейчас, кажется, и от того, и от другого.

— Потрясающе, — говорит Лео, обнимает Иста свободной рукой и так крепко стискивает, что он едва не падает. Покачнувшись, он все-таки удерживает равновесие, затем, в свою очередь, обнимает Лео. Снаружи доносится мамин голос, тихий, но спокойный, и Лео, зажмурившись, пытается представить, что все хорошо, что Нина в комнате наверху, а Ист пришел без предупреждения, чтобы сделать ей сюрприз — подарить прекрасную фотографию, от которой она будет в восторге.

— Ей бы тоже очень-очень понравилось, — шепчет Лео, плечом чувствуя кивок Иста.

Прежде чем переступить порог, мама вежливо покашливает, Ист и Лео размыкают объятья.

— Привет, — говорит Лео, сама не понимая зачем. — Мы в порядке.

— Отлично, — улыбается мама. — Ист, твой отец так рад, что ты поступаешь в колледж. Только и говорил о твоих перспективах. Сказал, что через неделю-другую придут ответы на твои заявки, верно?

Ист неловко топчется на месте, и Лео подозревает, что он чувствует себя виноватым, поскольку подал заявления в одиночку и на выпускной церемонии Нины не будет с ним рядом — ее вообще не будет на свете, если на то пошло.

— Да, — подтверждает он, смущенно кашлянув. — Он вроде как гордится.

Мама переводит взгляд на Лео:

— Так, и что же тебе подарили?

Лео без слов протягивает ей фотографию. Нахмурив брови, мама берет рамку и отодвигает ее чуть подальше от глаз, чтобы лучше рассмотреть. Очки у мамы на макушке, но Лео не решается на это указывать.

— О, — произносит мама. — О, — сдавленно повторяет она. Поднимает глаза на Иста, потом опять смотрит на дочь. — Снято на…

— Да, — быстро отвечает Лео, зная вопрос. Ист опять неловко переминается, на его лице — опасливое выражение ребенка, подозревающего, что сейчас его будут ругать. — Снято в тот день. На вечеринке. — Пожалуйста, только не плачь, мысленно прибавляет она.

Мама не плачет, лишь смотрит на Иста увлажнившимися глазами. На ее губах появляется тень улыбки.

— Прекрасное фото, Истон, — говорит она. — Ты снимал?

Ист стоит, сцепив пальцы в замок.

— Да, — отвечает он. — И печатал тоже я.

Кивнув, мама возвращает фоторамку Лео, затем тянется к Исту и обнимает его. Жест до того простой, что поначалу никто, и в первую очередь Ист, этого не осознаёт, но затем он отвечает на объятье, и Лео видит, как дрожит и сморщивается его лицо, когда мама крепче обхватывает его плечи.

Прощение может наступить по-разному, в самые неожиданные моменты. Лео изо всех сил заставляет себя не думать, что со смертью бывает точно так же.

Ист и мама отстраняются друг от друга только после того, как он, усмехнувшись себе под нос, жестом показывает на ступеньки, где высится стопка книг о горевании и преодолении утраты. Книги лежат там аж с сентября, думает Лео, а все потому, что и мама, и она сама упорно не желают признавать их необходимость.

— У нас тоже такие были, — сухо произносит Ист. — Когда мама умерла.

— О да. — Мама понимающе улыбается в ответ. — Нам присылала их моя сестра, тетя Лео. И еще кое-кто. — Она пожимает плечами. — Что ж, люди делали это из добрых побуждений.

— Там еще был дурацкий сборник упражнений, — вставляет Лео.

Ист, прищурившись, всматривается в корешки.

— По-моему, нижняя до сих пор стоит у отца на полке. Кстати, неплохая. Без всяких там упражнений или контрольных тестов.

Лео и мама одновременно и одинаково прыскают, и этот черный юмор, резкий короткий смешок, похожий на собачий лай, расслышит лишь тот, у кого был повод смеяться так же. Ист слышит и узнаёт, и его глаза на миг вспыхивают.

— Да, очень многие поступают из добрых побуждений.

Вскоре после этого он уходит. Лео машет вслед автомобилю и, обхватив себя руками, смотрит, как красные огоньки фар растворяются в темноте. Сегодняшняя погода пришлась бы Нине по душе — холодная и бодрящая, но не промозглая, с легким дыханием морозца, характерным для зимы в Южной Калифорнии. «Зима с большой буквы», — говаривала Нина убежденным тоном человека, чье самое близкое знакомство со снегом ограничивалось заказом «строганого льда»[10], который им каждое лето доставляли в термофургоне.

Лео оставляет входную дверь открытой. Сейчас мама велит ее закрыть, сейчас скажет, что Лео выпускает тепло наружу, что электричество стоит денег и все остальное, что сказала бы Нине, будь та здесь. Но мама почему-то молчит. Лео оборачивается и видит, что мама стоит возле лестницы и разглядывает книжки. Их штук пять-шесть, одни тоненькие, другие толстые, как старый Нинин учебник по биологии углубленного уровня, который она забыла сдать в библиотеку в конце прошлого лета. Учебник так и лежит на столе в ее комнате, и с его обложки смотрит скользкая на вид зеленая лягушка с выпученными холодными глазами.

— Мам? — окликает Лео, но мама не слышит, и Лео захлопывает дверь, стукнув ею чуть сильнее обычного. Вздрогнув, мама выходит из задумчивости. — Прости, она сама, — лжет Лео.

— Келли на самом деле хотела как лучше. — Мама указывает на книги. — А эти еще и стоили наверняка недешево.

— Наверняка, — соглашается Лео, хотя о цене книг не имеет ни малейшего представления. Она все еще держит подарок Иста, словно боится, что драгоценное фото исчезнет, если она выпустит его из рук, исчезнет так же, как Нина. — Ты, кажется, хотела посмотреть фильм?

— Что? Ах да. Про пришельцев. Конечно. Давай посмотрим.

Они разжигают в камине искусственные поленья, разогревают замороженную пиццу (сколько бы Лео ни колдовала с температурой в духовке, начинка все равно получается еле теплой), наливают в бокалы безалкогольный сидр и переносят все это на кофейный столик. Лео успевает первой перехватить пульт и сэкономить не меньше десяти минут, в течение которых мама жала бы не на те кнопки или случайно переключала канал вместо регулировки громкости.

Поначалу все вроде бы хорошо, однако постепенно Лео ощущает в комнате едва уловимую напряженность. Лео один за другим съедает два кусочка пиццы, а вот мама почти не ест, да и к сидру не притронулась. На экране происходит много всего захватывающего — инопланетяне уничтожают Лос-Анджелес, Уилл Смит произносит громкие, пафосные фразы, но Лео мысленно тянет к маме, как ребенка — к полкам в магазине игрушек.

«И зачем только Ист ляпнул про эти книжки?» — думает она. Они с мамой были так близки к тому, чтобы пройти это чудовищное испытание праздником: посмотрели бы фильм, поели пиццы, а потом Лео поднялась бы к себе, заперла дверь и скроллила бы Нинин телефон, притворяясь, что это обычная ночь и Нина, обложившись учебниками и тихонько чертыхаясь себе под нос, корпит внизу над домашкой. Лео понимает, что такого рода притворство вредно для психики (и в каждой из книжек, пылящихся на лестнице, одна-две главы непременно посвящены отрицанию), но по ночам, в одиночестве, Лео может позволить себе притвориться, и это то, благодаря чему она выживает днем.

Пришелец на экране только что разгромил лабораторию, и в этот момент мама протягивает руку за пультом.

— Можно я… — начинает она, и Лео дрожащими пальцами передает ей пульт. Как всегда, сперва мама путает кнопки и нечаянно увеличивает громкость, но затем все-таки нажимает на паузу, прервав оглушительный грохот, с которым пришелец крушит все подряд.

— Мам… — Съеденная пицца камнем лежит в желудке. Как глупо, как все это было глупо! Надо было просто пойти к отцу.

Мама, однако, встает с дивана и пересекает гостиную с решительностью, какой Лео не замечала в ней со времен «до». Лео торопится следом, гадая, не сломалась ли мама окончательно и не случится ли у нее нервный срыв прямо сейчас, когда на экране телевизора космический пришелец, питающийся людьми, застыл на середине трапезы. Может, еще не поздно вызвать такси, поехать в церковь на мессу и встретиться там с Истом и его семьей?

Мама идет прямиком к лестнице, спускается на несколько ступеней, сгребает в охапку все книжки о горевании, одну или две отдает Лео. На обложке верхней из тех, что остались у мамы, Лео видит печальную женщину, которая задумчиво смотрит в окно, завернувшись в шаль. «Сказать „Прощай“», — гласит напечатанный округлым шрифтом заголовок.

— Получается, так я должна выглядеть? — спрашивает мама, потрясая книгой перед носом Лео. — Как эта женщина?

— Ну, это больше похоже на обложку дешевого любовного романа, из тех, что продаются на кассе в продуктовом, — высказывает мнение Лео, и на мамином лице появляется улыбка.

— Какая чушь, — вздыхает она, проходя мимо Лео обратно в гостиную. Денвер мгновенно вскидывает голову, треугольники ушей, словно два маленьких радара, поворачиваются следом: покормит или наругает? — И о чем только Келли думала? Как будто книжками тут поможешь! — Мама обводит широким жестом весь дом, однако Лео понимает, о чем она. Ничто не способно заполнить пустоту, образовавшуюся после смерти Нины. Не успевает Лео и глазом моргнуть, как мама швыряет книжку в огонь.

— Мама! — испуганно восклицает Лео.

— Что там у тебя? — спрашивает мама, не обращая внимания на ее реакцию. Языки пламени принимаются лизать уголок «Сказать „Прощай“». Женщина на обложке продолжает печально и кротко смотреть в окно, в то время как ее лицо съеживается и превращается в пепел.

Лео разглядывает одну из тех книг, что мама вручила ей. Тяжелая, хоть и в мягкой обложке.

— «От скорби до сумрака», — озвучивает она заглавие.

Мама отходит в сторону и показывает на камин, жестом приглашая Лео повторить ее действие:

— Туда ей и дорога, детка.

В средних классах Лео читала «451 градус по Фаренгейту» — не целиком, но смысл уяснила, и теперь подобный шаг кажется ей… неправильным? По закону вообще можно жечь книги? Нина бы знала, безотчетно думает Лео, однако Нины больше нет, она уже не ответит — да или нет, верно — неверно, законно — незаконно, и как раз таки это во многом объясняет нынешнюю ситуацию.

Лео швыряет книгу поверх горящей, мама издает победный вопль и вскидывает в воздух кулаки. Так странно наблюдать, как мама веселится, прыгает по полу в носках и смеется. С одной стороны, Лео рада видеть маму счастливой, но с другой стороны, ей не по себе от того, что мама ведет себя совсем не по-родительски. Как бы ни проводили этот вечер отец и Стефани, ничего похожего они не вытворяют, уверена Лео.

— Ты говорила про какую-то рабочую тетрадь. Где она? — интересуется мама и делает большой глоток сидра. — Еще осталась у тебя?

— Нет, я выбросила ее в мусор, — признается Лео.

Мама — ее мама! — закатывает глаза и залпом допивает свой сидр, словно настоящее шампанское. (Честно сказать, Лео уже подумывает, не подменила ли мама свой безалкогольный напиток на что-то посерьезнее, пока дочь отвернулась.)

— Контрольные тесты, — качает головой мама. — С ума сойти.

Следующая на очереди — книга под названием «Шестая стадия», сразу за ней в камин летит «Пробиваясь сквозь скорбь». Обложка скручивается от жара, а мама жует пиццу, ее глаза мерцают, и это мерцание — не просто отблески пламени, разгоревшегося уже не на шутку.

— Еще скажите, что эти ваши мудацкие наставления когда-нибудь кому-нибудь помогли, — бормочет мама себе под нос.

Это второй раз в жизни, когда Лео слышит от мамы нецензурное слово.

Несколько минут они стоят бок о бок, глядя, как пламя в камине поднимается все выше, а комната постепенно наполняется дымом.

— Мам, — чуть погодя обращается к ней Лео.

— А?

— Ты открыла ту штуку в трубе, как ее там…

— Дымоход?

— Ага. — Закашлявшись, Лео разгоняет дым ладонью. — Именно.

Мама задумывается, после медленно качает головой.

— Гм, не помню.

Лео хочет что-то сказать, но ее неожиданно прерывает пронзительное верещание пожарной сигнализации.

Мама сидит на кухне и ждет Лео из школы. После пятничной ссоры они почти не разговаривали, все выходные в доме висело тяжелое молчание. Лео планировала рассказать маме о беременности Стефани в воскресенье вечером, дать время переварить новость до Рождества, а вместо этого весь день просидела в своей комнате. Уже после того как мама разогрела в микроволновке остатки еды и ушла наверх, Лео спустилась на кухню и приготовила себе на ужин хлопья с молоком. С утра, когда Лео уходила в школу, мама была в душе, и, только закрыв за собой дверь, Лео ощутила, что впервые за три дня может вздохнуть полной грудью.

Но когда, вернувшись из школы, Лео видит в гараже мамину машину, от облегчения не остается и следа и перед глазами проносится жуткое слайд-шоу из самых худших версий. Что-то со Стефани? С папой? У мамы рак? Тетя Келли попала в больницу?

Лео влетает в дом, и выражение ее лица, должно быть, говорит само за себя, потому что мама тут же спешит ее успокоить.

— Все хорошо, — говорит она, и Лео хватается за сердце, точно героиня мелодрамы, а не реальный человек из реальной жизни. — Прости, прости, все в порядке, просто я решила уйти с работы пораньше и полдня поработать удаленно.

На столе перед ней раскрытый ноутбук, в руке телефон.

Теперь, когда страхи Лео развеяны, на смену панике приходит раздражение.

— Может, в следующий раз начнешь с хороших новостей? — Лео ставит рюкзак у стола. Обычно мама сразу напоминает, что рюкзак нужно отнести в комнату. Обычно, но не сегодня.

— Прости, — снова извиняется мама. — Как дела в школе?

— Нормально.

— Тебе что-нибудь приготовить, или… Кажется, в кладовке завалялось несколько батончиков мюсли.

Лео опускается на стул. В последний раз мама готовила ей перекус после школы, кажется, классе в первом.

— Мам, что случилось?

Глядя в окно, мама набирает полную грудь воздуха.

— Нам надо поговорить.

Лео молчит. Учитывая, как прошел предыдущий разговор, сейчас ей хочется этого меньше всего. Надо было взять батончик мюсли и рвануть наверх.

— Ты сказала… — мама осекается, затем делает вторую попытку: — В общем, сегодня я созвонилась с психологом. Келли нашла подходящего специалиста. Он работает с теми… кто потерял близких.

— Ясно, — сухо отвечает Лео. Ужасная, наверное, работа — с утра до ночи выслушивать чужие истории об умерших возлюбленных, рассуждения о собственной смерти — бесконечный поток черных мыслей и невысказанных слов.

— Первая консультация на этой неделе. Я просто… хотела, чтобы ты знала.

— Ты не обязана… — начинает Лео, но мама перегибается через стол и берет ее ладони в свои.

— Я хочу, чтобы ты знала еще кое-что, — продолжает она. — Часть из того, что ты наговорила мне в пятницу, верно, но остальное… Лео, знай, это неправда и никогда не будет правдой. — Сейчас им обеим полагается заплакать, встать, обняться и пообещать быть добрее друг к другу, однако глаза Лео сухи, горло не перехватывает, губы плотно сжаты. Она хочет забыть об этом разговоре, но на самом деле запомнит его навечно. — Никогда, — повторяет мама. — Я люблю вас обеих, всегда буду любить, и я бы ни за что… — она замолкает. — Ты же знаешь.

— Знаю, — шепчет Лео, и это действительно так. Мамины глаза полны боли, и Лео жалеет, что тогда не сдержалась и выплеснула все свои чувства.

— Когда той ночью я приехала в больницу, мне было известно лишь, что вы обе попали в аварию, и я не знала… Я думала… — Мама часто-часто моргает и отворачивается в сторону, закусив губу. Лео ни разу не задумывалась, каким образом мама узнала об аварии, как в панике помчалась в больницу. Голова Лео пухнет от собственных тяжких мыслей, обрывков воспоминаний, которые, словно вспышка, будят ее среди ночи, вырывают из сна и грез, однако сейчас, сидя за столом вдвоем с мамой, она вдруг сознает, что та ночь отпечаталась в памяти каждой по-разному. — Не представляю, что бы со мной было, если бы я потеряла вас обеих, — наконец произносит мама, и Лео опускает взгляд на руки, не находя сил смотреть ей в лицо. — Нина была… и есть моя дочь. Как и ты. Прости, что в этой ситуации я оказалась плохой матерью.

— Ничего и не плохой, — спорит Лео. — В такой ситуации вообще сложно быть хорошей, согласна?

В ответ мама грустно улыбается.

— Да, наверное. — Она отпускает руки Лео, и та мгновенно жалеет, что тепло прикосновения растаяло.

— Я знаю, в пятницу ты разозлилась из-за Иста и поездки, — выпаливает Лео. — Ты тоже меня прости.

Мама вздыхает.

— Разозлилась. И сейчас немножко злюсь, если честно. Просто я запаниковала, когда увидела, как ты выходишь из его машины. — Помолчав, она тихо добавляет: — Ты была так похожа на Нину, и я испугалась. — Мама вновь накрывает руки Лео своими. Кончики пальцев у нее прохладные, но Лео благодарна за прикосновение, за покой, который оно приносит. — Иногда мне кажется, что я все еще слышу ее. На лестнице или наверху, в комнате.

— Я все время слышу в голове ее голос, — признается Лео. — Она постоянно говорит мне, что делать. И довольно громко.

— Выходит, она не совсем покинула этот мир? — улыбается мама. — И частичка ее жизни осталась с нами?

— Может быть. — Лео смотрит на мамины пальцы поверх своих. — Может, она и к Герти приходит.

Обе хохочут.

— Если так, то Герти нам об этом непременно доложит, — говорит мама.

— А еще я сказала папе и Стефани, что в этом году хочу провести Сочельник и рождественское утро с тобой. — Ожидая маминого ответа, Лео принимается до боли расковыривать пересохшую кожу вокруг ногтей. Отважившись наконец посмотреть на маму, она видит ее расширившиеся глаза и в них — ни слезинки.

— Милая, я ведь уже объясняла: ты не обязана думать обо мне, — говорит ей мама.

— Да, но я сама так захотела, — отвечает Лео.

Мама выдыхает и долгую-долгую минуту смотрит в окно.

— И папа одобрил эту идею?

Лео кивает, стараясь не вспоминать все, о чем еще они с отцом говорили в тот вечер. Она сама не знала, что чувствует по этому поводу и чувствует ли что-то вообще. Она разберется с этим в следующем году, не сейчас.

— Он сказал, все в порядке. Он понял.

Мама подавляет желание закатить глаза.

— Ладно, — говорит она. — Это очень хорошо, Ли. Правда. И, будь добра, перестань ковырять кутикулу. — Мама встряхивает пальцы Лео, и у той мелькает мысль, что весь этот заряд доброты сейчас исчезнет, но мама вдруг встает из-за стола и притягивает ее к себе. Что бы в жизни ни изменилось, от мамы, как и раньше, пахнет мылом, стиральным порошком и стильными сухими румянами от «Сефора», которые Нина у нее постоянно таскала. Это не пустяк, и Лео обнимает маму в ответ, благодарная за эту привычность, возможность зацепиться за что-то постоянное.

Так они стоят с минуту, а потом Лео поднимает голову от маминого плеча и смотрит в окно, выходящее на дом соседа.

— Ма-ам.

— А? — Мама ласково гладит ее по волосам.

— Мистер Грейер поливает газон.

— И что?

— Кажется, он забыл надеть штаны.

Мама немедленно разнимает руки.

— Так, пора заказывать жалюзи!

К их компании присоединяется Денвер — радостно вывалив язык, песик энергично виляет хвостом и цокает когтями по полу, — и впервые за много месяцев дом кажется не таким опустевшим.

Когда Ист высаживает Лео у дома, над крыльцом вспыхивает фонарь. Лео поднимается по ступенькам, но ключи ей не нужны, потому что мама уже отпирает дверь. Ист уезжает. Лео машет ему на прощанье и, слегка поежившись, входит с сырого вечернего воздуха в теплый дом. Теперь, без Нины, в нем пахнет иначе. Нинин шампунь, духи, мятная жвачка — все это исчезло. Теперь дома пахнет разогретой в пятый раз едой, сухим собачьим кормом и пылью, которая лежит на всех поверхностях. Даже искусственная рождественская елка — и та заваливается набок. Дом словно бы погрузился в сон, ожидая возвращения Нины, уснул, будто красавица-принцесса, разбудить которую способен лишь поцелуй любви.

— Кто тебя привез? — спрашивает мама, еще не закрыв дверь. — Мама Мэдисон? — По язвительному маминому тону ясно: она отлично знает, что это определенно была не мама Мэдисон.

— Нет. — Лео ставит сумочку на столик у двери. Раньше здесь стояла фотография Нины, Лео и Денвера — и сестры, и пес широко улыбались в объектив. Лео не знает, куда делось фото, а спрашивать не хочет, почти боится.

— Так кто это был? — Под халатом на маме фланелевая пижама, Нинин подарок к Рождеству. Нина подарила ее маме три года назад и с тех пор частенько одалживала. Принт на пижаме — улыбающиеся кружки с горячим кофе — кажется таким родным и привычным, что Лео опять едва сдерживает слезы.

Ей хочется обнять маму, рассказать про вечеринку и скандал, про то, что все от нее отвернулись, потому что не знают, как реагировать на случившееся. Лео хочет рассказать маме, как это тяжело — ничего не помнить о последних мгновениях Нины, и как страшно думать о том, что когда-нибудь память о них вернется. Лео хочет рассказать, как пугают ее грядущие каникулы, как сильно она боится, что Рождество принесет одну лишь боль, как страшно испытывать эту боль и сознавать, что все, кто тебе дорог, тоже от нее страдают, и что все вокруг стало чужим, даже родной дом. Вместо этого Лео говорит:

— Меня подвез Ист, — и начинает рассказывать о ссоре, о Кае и Эйдане, Дилане и Софи, о том, как у Брайдена за долги отобрали его «Ламборгини», но мама перебивает:

— Ист. — Она вопросительно изгибает бровь. На щеке — вмятина от подушки, но телевизор в гостиной еще работает. — Тебя привез Ист.

Лео охватывает острое чувство, что она где-то накосячила.

— Ну да, Мэдисон еще не собиралась домой, поэтому…

— Ты села в машину к Исту.

Ох, думает Лео.

— Лео, отвечай! — рявкает мама. — Почему ты поехала с Истоном?!

— А что, нельзя? — огрызается Лео.

— Я тебе разрешала ездить с ним? — кричит мама. Ее широко распахнутые глаза полны гнева, и Лео с ужасом вспоминает больницу и мамино лицо, когда она бежала по коридору.

— Он просто подвез меня до дома! — кричит Лео. — Все остальные пили, и…

— У вас был алкоголь?!

В этот момент Нина бы громко вздохнула и, глядя на сестру, изобразила бы жест «рукалицо».

— На вечеринках всегда бывает алкоголь! — выпаливает Лео и только потом понимает, что лишь глубже себя закапывает. — Думаешь, там все вышивают крестиком и пьют лимонад?

— Ты тоже употребляла? Вместе с Истом?

Судя по интонации, мама не вопрос задает, а как будто требует от Лео подтвердить ее худшие опасения. Лео выходит из себя и от этого теряет способность ясно соображать; ей страшно; она злится, что Нина опять ее бросила, опять заставила разгребать все это в одиночку. В глубине души Лео понимает, что не права, но сейчас ей плевать.

— Я не пила! — лжет она. — И Ист не пил! Вот почему он отвез меня домой!

На мгновение мамины глаза вспыхивают, и Лео становится чуточку не по себе от невольной мысли, что вот сейчас, впервые с того чудовищного августа, мама ожила.

— А теперь послушай меня. — Мама делает шаг вперед. — Мы устанавливаем новые правила. Прямо. С этой. Минуты.

Лео не может удержаться от смеха:

— Зачем? Я нигде не бываю, ничем не занимаюсь. Как ты меня накажешь? Посадишь под домашний арест? Не разрешишь выходить из комнаты? — Закатив глаза, Лео хочет обойти маму. — О нет, только не это.

Внезапно мама перерезает ей путь к лестнице.

— Впредь я запрещаю тебе садиться в машину к Исту. Ясно? Строго-настрого запрещаю! — Мама наставляет на Лео дрожащий палец.

— Мам, Ист не убивал Нину! — в отчаянии выкрикивает Лео. — Он просто был за рулем!

— Потому что вез вас с вечеринки…

— На которую хотела пойти Нина!

— …на которую я категорически запретила идти вам обеим!

— То есть теперь и я виновата?

Мама колеблется и молчит. Кружка, наполненная дымящимся латте, весело подмигивает Лео. Лео ненавидит эту пижаму, ей тошно от того, что мама до сих пор ее надевает.

— Ты не виновата, — наконец произносит мама. — Я такого не говорила, но…

— Но, по твоим словам, Ист все-таки виноват, хотя не пил ни капли? Знаешь, кто был пьян? Тот водитель, который врезался в нас, вот кто! Вот кто во всем виноват!

— Да, но!..

— И вот что еще я тебе скажу: я устала держаться ради тебя! У меня больше нет сил! Такое чувство, что я должна двигаться дальше, иначе все развалится. Думаешь, мне не хочется проваляться весь день в кровати, Нининой кровати? Или на диване перед телевизором? Я не могу себе этого позволить — из-за тебя. — Лео думает об отце и его новой жене, об их важной новости и мягко округлившемся животе Стефани. — Мы все только и ходим вокруг тебя и оберегаем твои чувства, и нам приходится двигаться дальше, всем, кроме тебя!

— Лео, ты не обязана…

— Знаешь что? — не унимается Лео. Много позже, будучи уже взрослой, лежа в другой постели, в другом доме и даже в другом городе, она вспомнит этот момент и съежится от стыда. Воспоминание заставит ее просыпаться среди ночи и мучиться бессонницей до утра, будет с шипением виться вокруг ее уха: Помнишь, что ты сказала в тот вечер своей матери? Оно так въелось в кожу, что стыд растекся внутри, пустил глубокие корни и цепью привязал взрослое «я» Лео к Лео-подростку без какой бы то ни было надежды разорвать эти оковы и начать все с чистого листа. — Думаю, ты злишься на Нину за то, что она умерла, — бросает Лео, и мама изумленно шарахается. — Ты злишься, потому что умерла она, а не я!

Этот миг застывает в комнате, словно фото, навеки отпечатлевшееся в памяти. Лео видит, как светится праздничная иллюминация на крыше соседского дома, как Денвер, сидя на своей подстилке и склонив голову набок, встревоженно смотрит на них с мамой; звезда на макушке елки накренилась влево и выглядит так, точно со дня на день свалится, но посреди всего этого — мамино лицо, бледное, изумленное, окаменевшее. Господи, да лучше бы Лео ее ударила.

Прежде чем мама успевает открыть рот, Лео мчится наверх и, хлопнув дверью, скрывается в комнате. Теперь ей неуютно даже здесь, словно даже комната знает, какое Лео чудовище, какая ужасная дочь и никчемная сестра. Лео тянется к выключателю, но затем решает не зажигать свет и будто бы наказывает себя темнотой.

Лео долго лежит на кровати — мама давно выключила телевизор и ушла к себе, Денвер, тщетно поскребшись в ее дверь, уплелся по коридору в комнату Нины, тоже погруженную во мрак, а Лео все лежит. Экран телефона вспыхивает несколько раз, но Лео его игнорирует. Она лежит в позе эмбриона и не понимает, как вообще могла наговорить маме такое. В самом дальнем и темном уголке разума гнездится вопрос: это все правда?

Проснувшись, Лео обнаруживает себя в куртке и вчерашнем наряде. Ей жарко, душно, все давит и жмет. Не включая света, Лео стягивает с себя все шмотки и переодевается в спортивные штаны и старый отцовский лонгслив с полустершейся надписью «УКЛА»[11]. Она открывает дверь — ее встречает тишина дома, опустевшего во всех отношениях, — и идет по коридору к маминой спальне.

Мама спит, свернувшись калачиком на дальней половине кровати. Одна рука обхватывает талию, точно мама сама себя обнимает во сне.

— Мам? — шепотом зовет Лео, хоть и понятия не имеет, что должна сказать и, главное, как. Мама лежит неподвижно, и только ее грудная клетка поднимается и опускается в такт дыханию. Лео не знает, слышит ли ее мама, и все же делает еще одну попытку: — Мама?

Ответа нет. Лео прислоняется к дверному косяку. Сердце раздирает такая сильная боль, что иногда от этого становится даже страшно, но страшнее всего иное: сознавать, какую боль ты можешь причинить другому человеку.

— Лео, садись в машину! — уговаривает Ист.

Лео продолжает идти. На улице холодно, и не только из-за зимы, но и из-за тумана, наползающего с побережья, а еще потому, что на Лео нет куртки, однако она лишь крепче обхватывает себя руками и бредет дальше. Хмельная муть выветрилась, оставив после себя острые осколки, — они больно колют Лео при каждом шаге, напоминая о том, что она наговорила и наделала.

— Лео! — Кай вылез в проем пассажирского окна и машет ей, держась за крышу. Ист едет медленно, вровень с Лео, поэтому безопасности Кая ничто не угрожает, но ей жутковато видеть его снаружи автомобиля.

— Я пешком дойду, — сообщает она.

— Холодно же, — возражает Ист. На темной улице ни души, однако он все равно крутит головой, поглядывая то на Лео, то на дорогу.

Лео знает, что он готовится увидеть: вспышку фар, слепящий свет, блеск битого стекла.

— Я в порядке, — отрезает она.

— Да ладно, брось.

— Тебе поцапаться не с кем? — срывается Лео. Она страшно зла на Иста, и ей все равно, вправе ли она вообще злиться на парня своей погибшей сестры. У неё возникает желание схватить Иста за шкирку прямо через окно и трясти так, чтобы у него клацали зубы и глаза вылезли из орбит, пока ему не станет так же больно, как ей, и он не поймет, каково это.

Ссадина на щеке Иста выглядит хуже, чем полчаса назад, когда Лео уходила с вечеринки. Какого черта ее это заботит? Могла бы вообще не замечать.

— Понимаю, ты сердишься, — обращается к ней Ист. Кай все так же сидит на окне и с серьезным видом кивает, как будто понимает чувства Лео. Была бы у меня сейчас в руке вторая банка пива, думает она, и ее моментально обжигает стыдом. Кай здесь точно ни при чем. — Но, сама знаешь, не могу же я тебя тут бросить.

Да, Лео это знает. Она резко разворачивается. На лице Кая мелькает облегчение, однако Ист смотрит на нее с жалостью.

— Где Дилан? — задает вопрос Лео.

Кай жестом показывает назад:

— Софи в конце концов пришла, и он остался.

— Ясное дело, — бормочет Лео и устремляет взгляд вперед. У следующего перекрестка тротуар заканчивается, и значит, ей придется топать в темноте по обочине, а она посмотрела достаточно ужастиков и знает типичный финал подобного сценария. Не было ни одного фильма ужасов, который бы Нина не сопровождала сочными комментариями, как правило, в духе: «Боже, ну что за идиотка!», когда главная героиня без фонарика спускалась в темный подвал или осторожно открывала скрипучую дверь заброшенного особняка. Лео — кто угодно, только не идиотка. — Ладно, — говорит она, и Кай улыбается шире. — Но я сажусь назад и ни с кем из вас не разговариваю.

— Отлично, — соглашается Ист. — Садись скорее, мне надоело тащиться, как на гребаном параде.

Сердито зыркнув, Лео распахивает заднюю дверь, ныряет на сиденье, пристегивает ремень безопасности. Она видит, что Ист наблюдает за ней в салонное зеркало, однако, услышав щелчок ремня, он сразу переводит взгляд на дорогу. Как же хорошо и тепло в машине, думает Лео, ненавидя себя за это.

Сперва они высаживают Кая. Он снова улыбается Лео:

— Хоть ты со мной и не разговариваешь, я говорю тебе «до свидания».

На прощание стукнувшись с Истом кулаками, он выскакивает из машины. Когда Кай исчезает за парадной дверью, Ист оглядывается на Лео:

— Не хочешь пересесть вперед?

Лео упрямо смотрит в окно.

— Я похож на самого стремного таксиста в мире, — вздыхает Ист. — Давай, пересаживайся.

Лео наклоняет голову так, чтобы поймать взгляд Иста в зеркале заднего вида. Теперь уже она прожигает его глазами.

— Нет.

— Пожалуйста.

Это его «пожалуйста», произнесенное усталым, замученным тоном, подействовало. У Иста все болит после драки? Останутся синяки? Может, ему, как и ей, трудно дышать? Не говоря ни слова, Лео выходит из машины и пересаживается вперед. Сиденье теплое, и поначалу ей кажется, что его нагрел своим телом Кай, но после она замечает горящий индикатор подогрева, и ее благосклонность по отношению к Каю слегка меркнет.

— Спасибо, — благодарит Ист.

— Просто отвези меня домой, ладно?

Ист издает короткий саркастичный смешок.

— Если память мне не изменяет, именно это я и пытаюсь сделать весь вечер.

Они молча едут вдоль улиц, и с каждым новым перекрестком, отделяющим Лео от событий на вечеринке, невидимый обруч все туже стягивает ее грудь. Рука, которой она стискивала пивную банку, ноет; пульс бьется в такт с мельканием оранжевых фонарей, ритм сердца подстраивается под это мелькание, оранжевые всполохи, которые снова и снова освещают салон автомобиля.

Они одновременно замечают вывеску кафе быстрого питания, и внезапно Лео ощущает запах теплого клубничного коктейля на раскаленном дорожном покрытии, видит, как его струйки разбегаются по гравию, и в их блеске отражаются маячки скорой помощи. Лео крепче хватается за ремень безопасности, выпрямляет спину и чувствует на себе взгляд Иста.

— Молочный коктейль пролился, — говорит она. — Той ночью. Растекся по всей дороге.

Ист едва заметно вздрагивает. Поняв, о чем она, стискивает челюсти, и этого оказывается достаточно, чтобы плотный комок гнева в душе Лео растаял и из глаз покатились слезы, да еще таким ручьем, что она и сама не ожидала.

— Ох, черт, — испуганно бормочет Ист. — Сейчас, сейчас, дай мне минутку. Все хорошо, слышишь? Все хорошо.

Он сворачивает на парковку хозяйственного магазина — одного из немногих зданий в городе, с которыми у Лео не связаны воспоминания о сестре. Кафе осталось позади, липкий сладковатый запах еды развеялся, Лео расстегивает ремень, и этот резкий щелчок режет ей слух. Она поворачивается к Исту, пылая гневом и одновременно заледенев от горя, — и пламя, и лед жгут ее изнутри.

— Вот именно! — кричит она, наставив на Иста палец. — Ты знаешь! Ты — единственный, кто знает, единственный, кто был там вместе со мной, кто помнит, как она… — Спазмы сковывают горло, и Лео вытирает лицо рукавом, наплевав на то, как сейчас выглядит. — Во всем мире больше никто об этом не знает, Ист, даже я! А ты не хочешь мне ничего рассказывать!

Ист расстроен и смущен, он смотрит то на сложенные на коленях руки, то на стойку для тележек перед магазином.

— Прости, — помолчав, говорит он. — Ты не можешь вспомнить, знаю, а я не могу забыть. Иногда, — прибавляет он после напряженной паузы, заполненной хриплым дыханием Лео, — мне кажется, что тебе повезло. Если бы я мог стереть эти воспоминания из памяти, избавиться от них, я бы сделал это не задумываясь. Поверь, Лео, тебе это не нужно.

Признание Иста повисает в воздухе, его откровенность отрезвляет Лео.

— Мне паршиво от того, что ты подрался, — меняет она тему. Во-первых, это правда, а во-вторых, слова Иста — до боли жгучие и резкие, так что Лео кажется, будто она смотрит на слепящий свет, такой яркий, что ей приходится сморгнуть и отвести взгляд

Лицо Иста печально вытянуто, в больших глазах — сочувствие и отблески праздничной иллюминации.

— Лео, это просто дурацкая драка на дурацкой вечеринке, — мягко отвечает он. — Порой ребята приходят чисто позадирать друг друга. Да, глупо вышло, но все уже закончилось.

Автоматические двери хозяйственного магазина раздвигаются, из него выходит мужчина с полиэтиленовым пакетом. Наружу вырывается мелодия рождественского гимна «Вести ангельской внемли», потом двери смыкаются и звуки стихают.

— Ничего не закончилось! — спорит Лео. — В том-то все и дело. Это никогда не закончится! Народ на вечеринке просто игнорит меня, потому что не знает, как со мной говорить. Я не знаю, как с ними говорить. Сперва был ее день рождения, потом День благодарения, теперь Рождество, а тут еще мои родители и Стефани, и… Нины больше нет, она ушла навеки, но боль-то никуда не делась. Больно будет всегда! — Лео делает глубокий, судорожный вдох. — Это никогда не закончится. Будет длиться и длиться, и боли нет конца и края, и в одиночку я уже не вывожу, ясно? Мне нужно знать, что есть еще кто-то, кто может меня понять. — Она торопливо проводит рукой по глазам. — Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

Ист медленно кивает. Его взгляд обращен не на Лео, а на мужчину с пакетом, ковыляющего к своему авто; локоть выставлен из окна, пальцы тыльной стороной прижаты ко рту.

— Хорошо, — произносит он после того, как в магазин заходят еще двое посетителей, а какая-то женщина выкатывает на парковку тележку, заполненную листовой фанерой. — Хорошо. Ты права. Прости. — На этот раз в его голосе Лео слышит не раскаяние, а скорее печаль и обреченность.

— Стефани беременна, — сообщает Лео. — Срок еще совсем небольшой, но — да.

— Значит, все-таки сказали тебе?

— Угу. Ребенок должен родиться в мае.

Прежде чем ответить, Ист играет желваками. Трижды.

— Ух ты.

— Ага. — Забавно, какую бездну смысла порой несут самые короткие слова.

— И как тебе новость?

— Да какая разница. — Лео закусывает щеку изнутри и снова глядит в окно. — Ненавижу это чертово Рождество. — Тишина в салоне автомобиля, словно утяжеленное одеяло, придавливает обоих к сиденьям, так что нет сил даже пошевелиться.

— Знаю, — отзывается Ист.

— Не представляю, как его пережить.

— Это не имеет значения. Рождество наступит в любом случае.

Ист прав, поэтому слышать это еще тяжелее.

— Первый год — самый трудный, — продолжает он, все так же не глядя на Лео.

Его мама. Он потерял ее много лет назад, сколько точно — Лео не знает.

— А потом станет легче?

— Не легче. Но по крайней мере ты поймешь, насколько сильна твоя боль, и, не знаю, научишься ее терпеть. — Ист тянется к рычагу переключения передач и только теперь переводит глаза на Лео. — Отпустило?

Пожав плечами, Лео вытирает лицо манжетой свитера.

— Прости, что ввязался в драку.

— Прости, что сорвалась на тебя. Мне жаль, честно.

Ист улыбается уголками губ, и Лео спрашивает себя, сколько раз Нина видела эту улыбку, часто ли сидела на переднем сиденье рядом с Истом так, словно в целом мире есть лишь они одни.

— Можно вопрос? — осторожно интересуется Ист.

— Конечно.

Он шутливо изображает бросок:

— Кто научил тебя целиться в почки?

Лео невольно улыбается.

— А ты как думаешь?

— Следовало ожидать, — вздыхает Ист.

Лео со смехом кивает. Она и забыла, как это чудесно — смеяться после слез. Лео словно бы ощущает дуновение легкого бриза, который разгоняет тучи. Дышится легче, тиски, сжимающие грудь, немного ослабевают, и всю дорогу, пока Ист везет Лео домой, мелькающие оранжевые фонари озаряют машину, точно свет маяка, и эти спокойные, ритмичные сигналы указывают ей путь, ведут либо в порт, либо в шторм — Лео уже и сама точно не знает, куда.

Понимание, что затея плоха, приходит, как правило, слишком поздно — в этом и проблема, считает Лео, однако на то, чтобы сообразить, что появляться на этой рождественской вечеринке не стоило, ей хватает пяти минут.

Мэдисон стоит рядом, за спиной у нее — ангельские крылышки, над головой — закрепленный на проволоке пластмассовый нимб, хотя вечеринка не костюмированная и все остальные одеты как обычно. Мэдисон сияет, словно звезда на макушке праздничной елки.

— Круто, — одобрительно кивает она, едва они входят в зал. — Давай оторвемся.

И вообще это она притащила сюда Лео, что, пожалуй, многое говорит о способности обеих принимать рациональные решения.

На этот вечер у Лео не было особых планов, разве что в обнимку с Денвером посмотреть на ноуте сериал или перечитать десять раз читанную книжку. Получив от Мэдисон сообщение «Привет! Ева из моей группы по биологии сегодня устраивает вечеринку, идем? Если что, моя мама нас подбросит», дополненное четырьмя эмодзи с лицом Санта-Клауса, Лео аккуратно, чтобы не закрыть страницу, распластала книжку на спине Денвера и написала Исту.

На протяжении последних дней они почти не общались. Почему? Ну, Лео просто не знала, с какой стороны подойти к Исту после того дурацкого разговора, который и заводить не надо было. Зато теперь у нее есть повод.

Ответ пришел почти мгновенно.

Лео нахмурила брови.

Лео еще сильнее нахмурилась. Чего это он раскомандовался? С какой стати решает, что ей делать и чего не делать? Ответить она не успела, Ист вдогонку прислал еще одно сообщение.

Лео посмотрела на Денвера: пес мирно похрапывал.

«Ок», — написала она, потом встала и пошла к лестнице. Снизу доносилась музыка из передачи о домашнем ремонте, гостиную освещали лишь неяркий свет телеэкрана и огоньки их кособокой елки. Елка искусственная, и в первые пару дней от нее всегда пахнет затхлостью. Мама поставила ее две недели назад, с недовольным ворчанием собрав в одно целое все ветви со встроенными светодиодными лампочками. Без слов было ясно, что делает она это исключительно ради Лео: не будь здесь Лео, дом стоял бы неукрашенным и погруженным в сумрак, словно вдова в траурном одеянии, задернутые шторы — точно плотная вуаль.

Глядя на елку, Лео испытывала к маме щемящую нежность и одновременно сожаление: лучше бы она совсем ее не ставила.

— Мам! — позвала Лео, перегнувшись через перила и слегка оцарапав руку о колючую гирлянду. — Можно мне пойти потусить с Мэдисон?

— Кто такая Мэдисон? — после паузы донеслось снизу.

— Моя подруга, которая в тот раз пригласила меня в торговый центр, помнишь? — Лео решила не выдавать слишком много информации. — Ее мама может за мной заехать, тебе даже не нужно меня отвозить.

Часом позже Лео плюхнулась на заднее сиденье «Лексуса», в салоне которого еще не выветрился запах новенького авто.

— Привет! — прощебетала мама Мэдисон.

— Здравствуйте, — поздоровалась Лео. Мама Мэдисон разговаривала точь-в-точь как Мэдисон, и это звучало странно. — Спасибо, что заехали.

— Ну что ты, пустяки! — Она посмотрела на своих пассажирок в зеркало заднего вида и улыбнулась: — Это хороший способ узнать все сплетни.

— Боже, мам, — простонала Мэдисон, закрыв лицо ладонями. — Мы живем в самом унылом городе Америки, здесь даже сплетен не бывает.

— Не бывает так не бывает. — Мама Мэдисон с наигранной многозначительностью подмигнула, и Лео вдруг стало за нее так неловко, что щеки залила краска. Родители, которые слишком сильно стараются подружиться со своими детьми, еще хуже тех, которые не стараются вовсе. Лео подумала о своей собственной маме, в одиночестве сидящей на диване, и о темном, неосвещенном крыльце. Может, зря Лео вышла из дома? Может, она совершила ошибку?

Проведя пять минут в доме Евы, она убеждается, что это действительно так. Вайб вечеринки какой-то странный — напряжение в воздухе будто бы сулит Лео стать свидетельницей чего-то крайне неприятного. Публика тоже не такая, как обычно: старше, опытнее и опаснее на вид. Мелькает несколько человек, которых Лео видела в школе, но знакомых — тех, кого Лео реально знает, — нет. Рождественская елка сияет иллюминацией, но здесь она белоснежная, украшенная блестящими шарами, чужая и холодная. Лео с грустью вспоминает свою невзрачную, пропахшую плесенью кособокую елочку.

С леденящим душу ужасом Лео понимает, что Нина ни за что не пустила бы ее на эту вечеринку. Они с Мэдисон жмутся друг к дружке, держат в руках красные пластиковые стаканчики с каким-то кислым вином и, перекрикивая музыку, говорят о всякой ерунде. Кто-то включает композицию Мэрайи Кэри «Все, что я хочу на Рождество, — это ты», народ оживляется и начинает танцевать, но после первого куплета вместо нее ставят трек Бэд Банни, и все радуются еще громче. С кухни, где играют в пив-понг, периодически доносятся оглушительные вопли победителей и разъяренный рев проигравших, отчего волоски на затылке у Лео встают дыбом: вот так же, по-звериному, выла мама той ночью в больнице.

Но потом Мэдисон замечает хозяйку вечеринки, девушку, с которой вместе посещает уроки биологии, и уходит поздороваться, а Лео остается сидеть на лестнице. Она очень хочет выглядеть отрешенной, безразличной к мнению окружающих, от природы крутой и независимой, а не такой, какой чувствует себя на самом деле — одинокой, ничтожной и немного опьяневшей от вина. Ей вспоминаются ночевки у одноклассниц в младшей школе, когда, проснувшись среди ночи, она не узнавала тени на стенах и понятия не имела, где находится туалет. Лео прикидывает, не поздно ли потихоньку улизнуть и пешком пойти домой. Расстояние небольшое, всего пара миль. Свежий воздух еще никому не вредил, прогулка пойдет ей на пользу. В конце концов, в день нужно делать десять тысяч шагов.

— Господи боже!

Сначала она видит фотокамеру и уже после — его самого.

— Привет! — с нескрываемой радостью восклицает Лео. Сейчас она похожа на Денвера в тот момент, когда кто-нибудь достает из холодильника сыр, а когда Лео сравнивает себя со своим корги — это тревожный знак. Ист, напротив, радуется куда меньше.

— Я думал, ты дома, — говорит он. — Где Мэдисон?

Лео показывает в угол, где Мэдисон, рассеянно теребя свой пластмассовый нимб, болтает с каким-то парнем. С парнем, которого интересует определенно не ее нимб. Ист со стоном заслоняет глаза ладонью.

— Мне тоже приятно тебя видеть, — говорит Лео, вставая. Теперь она замечает за спиной Иста Кая и Дилана. При виде нее глаза Кая восторженно округляются, в то время как Дилан сосредоточенно строчит кому-то сообщение, и голубоватый свет экрана резче подчеркивает складку на его нахмуренном лбу. Лео опять вспоминает маму, одиноко сидящую перед телевизором.

— Привет, Лео! — Кай слегка взмахивает рукой, затем поспешно стягивает с головы колпак Санты и кидает его на пол.

— Привет, — отвечает она. Полминуты назад Лео была готова уйти домой, но недовольное лицо Иста непонятно почему разжигает в ней желание стать душой вечеринки. — Ты знаешь, где тут бар?

— Конечно. Идем, покажу, — воодушевляется Кай.

— Лео, — начинает было Ист, однако она прожигает его таким взглядом, что он сразу затыкается.

— Ты вроде как мне не начальник, — бросает Лео. Она готова поклясться, что слышит не собственный голос, а голос Нины. — Желаю отлично повеселиться.

Кай водит глазами, глядя то на нее, то на Иста, словно ребенок во время ссоры родителей, но когда Лео делает шаг в сторону и направляется на кухню, послушно следует за ней.

— Не обращай на него внимания, — советует он.

— И не собиралась, — чеканит Лео. Она плохо представляет, куда и зачем идет, однако на кухне Кай протягивает ей банку пива, которую выудил из наполненной кубиками льда мойки.

— Спасибо. — Лео не любительница пива, да и вообще не пьет, но держать в руке что-то холодное приятно. Память возвращает ее к Исту на другой кухне, где воздух плавится от августовской жары. Со стороны бассейна до них долетает смех Нины.

Лео открывает банку и наблюдает, как из отверстия, словно белый дымок, появляется воздушная пена. Сделав большой глоток, Лео тут же об этом жалеет. На последней вечеринке, где она была вместе с Ниной, сестра строго-настрого предупреждала ее никогда не принимать напитки из рук парней. Поздно, — думает Лео и отхлебывает еще.

— Хочешь совет? — Кай открывает свою банку. — На таких тусовках лучше не пить вино. Голова наутро… — он морщится.

Лео смеется и поднимает тост:

— За тебя.

— За тебя. — Кай чокается банкой о банку Лео. — Так как ты здесь оказалась?

— Меня пригласили, и я подумала, что это лучше, чем сидеть дома с мамой. А ты?

Кай подбородком указывает на дверной проем, туда, где был Ист.

— Просто решил кое за кем приглядеть.

В желудке Лео крохотным червячком шевелится тревога, ей становится не по себе.

— За Истом? С чего бы?

Кай подносит банку ко рту и, выгнув бровь, отпивает.

— Ему захотелось выпустить пар.

Неожиданно на кухне появляется Дилан в компании Эйдана, который протискивается между Лео и Каем и достает из мойки две банки пива, нарочно задев плечом Кая. Колпак Санты теперь на Эйдане, хотя на Кае он смотрелся лучше. По пути к выходу Эйдан подмигивает Лео и Каю.

— До скорого, детишки, — говорит он. — Меня не ждите.

Дилан тоже тянется за пивом. Он смотрит на Лео, и она считывает в его глазах свирепый взгляд защитника, тот самый, что вспыхивал в глазах Нины всякий раз, когда в школе кто-нибудь обижал Лео.

— Ист пришел нажраться в хлам, — сообщает Дилан.

— У него есть все шансы, — пожимает плечами Лео, хотя желудок опять скручивает узлом.

В ответ Дилан лишь закатывает глаза, и Лео вдруг сознает, что он впервые смотрит ей в лицо, а не на экран своего телефона, как обычно.

— Уже нет, раз ты пришла, — замечает он. — Давай без глупостей.

Лео переводит взор на Кая: тот делает щедрый глоток пива. Снова уткнув нос в телефон, Дилан удаляется. На щеках Кая проступает румянец. Интересно, он тоже потихоньку пьянеет, как и сама Лео? Освещение как будто бы сделалось более приглушенным, комната вызывает какую-то ностальгию, хотя раньше Лео здесь не бывала.

— Так это… — Кай смущенно откашливается. Даже кончики ушей у него пылают. — Вы с Истом… ну… вы… типа, целовались или еще там чего?.. — Слова сыплются из него торопливо, точно люди, в панике бегущие к выходу.

Лео берет паузу, потом отпивает пива и тщательно вытирает рот.

— Нет, — лжет она.

Стремная вечеринка.

Лео и Кай вспоминают, как учились в средних классах и как в коридорах всегда пахло залежалой едой из кафетерия — странно же, правда? Через некоторое время прискакивает Мэдисон, которая явно счастлива видеть Лео и Кая вместе, а потом Кай неохотно оставляет их и плетется во двор, к Исту и Дилану. На заднем дворе есть бассейн, но без трамплина.

Через час, когда нагревшаяся в руке Лео банка пива почти опустела, перед домом останавливается огромный пикап и из него выходят трое парней. Пикап — один из этих, с дополнительной ступенькой, увеличенными колесными арками и удлиненной кабиной. «Задница с ушами», — обязательно комментировала Нина, завидев такой автомобиль на дороге, и хихикала, точно отпускала эту шутку в первый, а не в сотый раз.

Никого из приехавших Лео не знает, однако воздух вдруг как будто электризуется. Чем-то похоже на тот случай, когда, включив светильник в розетку, Лео случайно получила удар током: от разряда ее тряхнуло, и потом до самого утра она ощущала болезненное покалывание и дрожь. Она ловит на себе взгляд Иста — он смотрит на нее через раздвижную стеклянную дверь. Лео отворачивается, но успевает заметить лицо Дилана: напряженное, каменное, почти злобное. В руке у него сигарета. Лео и не подозревала, что он курит. А Софи в курсе? И вообще, где Софи?

— Знаешь этих? — спрашивает она Мэдисон, когда трое парней вразвалочку проходят сквозь толпу, при этом кто-то здоровается с новоприбывшими, а кто-то, напротив, демонстративно их игнорирует.

У одного из троицы на губах играет кривая ухмылочка, словно те, кто его игнорит, нравятся ему больше тех, кто приветствует, и Лео неожиданно испытывает безотчетное, детское желание, чтобы старшая сестра была рядом. Нина знала бы, что́ тут творится и как нужно реагировать.

— О-о, — негромко выдыхает Мэдисон, и Лео бесит, что она вынуждена наклониться ближе, чтобы не пропустить сенсацию. — Брайден приехал.

— Что за Брайден? — спрашивает Лео шепотом, хотя музыка гремит вовсю и никто не подслушивает двух мелких десятиклассниц, жмущихся друг к дружке на диване, одна из которых сдуру вырядилась в карнавальный костюм, а второй хватило глупости вообще сюда прийти.

— Ну, Брайден. Тот самый. — Мэдисон таращит глаза, будто это каким-то образом может натолкнуть Лео на догадку. Лео, однако, глядит на нее все так же непонимающе, и тогда Мэдисон со вздохом поясняет: — Брайден Карлсон. Ну, вспомнила? Это его отца в сентябре арестовали за растрату. У них забрали дом, тот здоровенный особняк на холме у дороги, и все машины. Забрали даже «Ламборгини» Брайдена, пока он сидел на уроках, увезли прямо со школьной парковки, у всех на глазах. Он, кажется, пошел работать — в «Старбакс» или типа того.

Лео смутно припоминает: да, вроде бы какую-то крутую тачку забирал с парковки эвакуатор, — но сейчас она думает лишь о том, что Брайден лишился не только автомобиля, но и отца.

— И где сейчас его отец?

— В тюрьме, наверное, ждет суда, — пожимает плечами Мэдисон. — Говорят, он тот еще ублюдок.

— Шокирующий поворот, — высказывается Лео, у которой от вина и пива развязался язык, но Мэдисон она рассмешила.

Брайден и его прихвостни (Лео не может подобрать другого слова для двоих парней за спиной их вожака) проходят через весь дом, на кухне затариваются пивом, сгребают со стола ведерко картофельных чипсов и выходят на задний двор. Лео продолжает болтать с Мэдисон, но чувствует, что Ист смотрит на нее через стекло, что Брайден все ближе подбирается к Исту, словно хищник, медленно крадущийся к добыче. Внезапно она вскакивает и рывком поднимает Мэдисон, на миг теряет равновесие, однако Мэдисон ее удерживает.

— Идем, — решительно говорит Лео, — мне надо подышать.

Коленки точно ватные, после жаркой духоты помещения бодрящий воздух кажется особенно холодным. Мэдисон рядом с ней зябко ежится.

— Я за курткой. — Мэдисон шмыгает обратно в дом, но Лео не сбить с пути, она идет прямиком к Исту, хотя тот не сказать чтоб сильно рад ее видеть.

— Топай домой, — говорит он ей.

— Еще чего, — фыркает она.

Кай и Дилан на нее не смотрят, их внимание поглощено Брайденом, который теперь стоит буквально в двух шагах.

— Чё как, Ист? — первым заговаривает Брайден. Язык у него заплетается, взгляд мутный. Сколько он уже сегодня выпил?

— Здорово, — отзывается Ист. — Рад тебя видеть. На велике приехал?

Вокруг них собирается толпа — народ высыпает из дома, словно муравьи. Кай хватает Лео за руку и быстро оттаскивает в сторону.

— Эй, — робко окликает она Иста, но он даже не поворачивает головы, и тогда она понимает, что ситуация выходит из-под контроля.

— А ты на чем? — кривится Брайден. — На папашином рыдване? — Ист молчит и лишь косится на Лео, но ту захлестывают воспоминания: мягкая обивка салона, короткое «щелк!» ремня безопасности, музыка в динамиках радио, поток теплого воздуха, врывающийся в открытое окно жаркой ночью. — Я так и думал, — хихикает Брайден, не дождавшись ответа. — Ну, как живется без подруги?

— Тебе лучше знать, — парирует Ист. — Она ведь тебя первого бросила.

Лео как будто очутилась в телесериале, в котором пропустила первые три серии и теперь не понимает ни что происходит, ни кто кем друг другу приходится, но точно знает одно: главная звезда этого шоу — Нина.

Ее сестра встречалась с Брайденом? Нина вдруг кажется Лео такой далекой, что связь с ней обрывается. Может, Лео слишком много выпила и запуталась, а на самом деле все объясняется очень легко? Может, из-за алкоголя самые простые вещи кажутся ей чем-то непостижимо сложным?

— Ты прав. А если бы осталась со мной, так и до сих пор была бы…

— Брайден, завали, на хрен! — рычит Ист, и это так на него непохоже — не похоже на того Иста, которого Лео встретила в мультимедийной студии, парня в розовом худи, сгорбившегося на стуле.

— …до сих пор была бы жива! — Брайден брызжет слюной, его лицо и шея покрылись яркими красными пятнами, точь-в-точь как у мамы Лео на похоронах. Он почти вплотную приблизился к Исту, и Лео видит, как по лицу Иста пробегает тень. — Не сядь она в твою машину, не будь ты за рулем, может, она бы и не…

Ист бьет первым, а потом все превращается в сплошное мелькание рук и ног. Дилан и Кай подскакивают к дерущимся одновременно с приятелями Брайдена, и все, что слышит Лео, — это кряхтенье, короткие возгласы и поднимающийся откуда-то из глубины жуткий горестный вой. Кто так страшно воет? Неизвестно. Возможно, сама Лео. Ей этого никогда не узнать.

Глядя на потасовку, она вспоминает давний эксперимент по физике, который им показывали в младших классах: на магнит сыплют металлические опилки и смотрят, как они плотными кучками собираются на противоположных полюсах. В какой-то момент оказывается, что в драке участвуют уже все парни с вечеринки; они неуклюже лупят друг дружку, бейсболки, повернутые козырьками назад, летят на землю, а в центре заварушки по-прежнему пыхтят Ист и Брайден.

За полгода до роковой аварии Нина с друзьями побывала в центре общественных мероприятий на уроке самообороны и по возвращении домой была готова одолеть в рукопашном бою кого угодно.

— Смотри, — сказала она Лео, которая сидела на кровати, скрестив ноги, а рядом дремал Денвер, уложивший голову ей на колени. — Нужно, чтобы твой противник потерял равновесие, да? — Она присела, как будто собиралась схватить кого-то за пояс. — Вот так, видишь? — Лео кивнула. Ей все еще не разрешали гулять по выходным позже одиннадцати часов, а если бы и разрешали, заняться в их городе было нечем, разве что сидеть в «Старбаксе» до самого закрытия, пока не прогонят. Идея, что можно вывести из игры кого-то прежде, чем он тебе навредит, завораживала и слегка пугала. — Кроме того, — Нина с шумным выдохом встала, — целься в почки. Бей кулаком, коленом, пяткой, чем угодно.

— Ясно, — кивнула Лео, пытаясь вспомнить, где расположены почки. Где-то рядом с аппендиксом? А с какой стороны аппендикс?

— Почки находятся в нижней части спины, — сообщила Нина, будто прочитав мысли сестры. — Вот тут. Пускай тот, кто сделает тебе больно, мочится кровью, поняла, Лео?

И вот рядом с Лео идет драка, и ей больно, но это иная боль, какой она и вообразить не могла. Парни мутузят друг друга, словно щенки в загоне, противный тоненький скрип их кроссовок резко контрастирует с напряженным сопением и приглушенной бранью, и сквозь туман опьянения и растерянности Лео видит в руке стоящей рядом девушки нераспечатанную банку пива.

Дерутся уже совсем близко: перед глазами Лео — спина Брайдена, обтянутая футболкой, руки, вцепившиеся в Иста с такой силой, что побелела кожа. В груди Лео всколыхивается гнев, волна его нарастает, давит на нее изнутри. Лео — почти Халк, ее горе необъятно, и сдержать его не сможет ничто. Эти идиоты-мальчишки живы — легкие дышат, сердце бьется, кровь бежит по венам, — а ее сестра умерла! Пускай тот, кто сделает тебе больно, мочится кровью, поняла, Лео? И да, Лео сейчас очень, нахрен, больно!

Она выхватывает у соседки банку. «Эй!» — восклицает девушка, скорее удивленно, чем сердито, но Лео не обращает на нее внимания, отводит руку назад, чувствует, как в плече собирается весь ее гнев, и с размаху швыряет банку. Снаряд попадает Брайдену точно в спину.

— Блядь! — хрипло вскрикивает Брайден и разжимает хватку. Воспользовавшись моментом, Ист отступает на безопасное расстояние. Зрители в один голос ошеломленно ахают, и Лео вместе с ними. Она ведь за всю свою жизнь даже паука не убила.

Брайден снова матерится и ощупывает ту часть спины, куда угодила банка. Позади него Ист бешено сверкает глазами на Лео, как будто хочет силой взгляда переместить ее как можно дальше отсюда.

— Мать твою, ты еще кто? — выплевывает Брайден.

Внезапно Лео ощущает на себе взгляды всех собравшихся.

— Ее сестра, — отвечает она, стараясь, чтобы на втором слове голос не дрожал.

Плечи Брайдена никнут, взгляд изумленно распахивается:

— Лео?

Она непроизвольно вздрагивает. Ничего не может с собой поделать. Как вообще возможно, что кто-то в этом мире знал ее старшую сестру, но не знал ее саму? Из-за этого Нина кажется ей слишком чужой, слишком скрытной — слишком много кусочков пазла недостает, чтобы Лео снова могла собрать образ Нины целиком.

А рядом с Брайденом — Ист, и у него свои воспоминания, те, которые должны быть у Лео и которых у нее нет, и она вдруг испытывает непреодолимое желание швырнуть банкой пива, кирпичом, чем угодно, лишь бы потяжелее, и в него тоже. Ярость полыхает в ней так ярко и жарко, что могла бы напугать, если бы не пересиливала все остальные чувства, клокочущие в груди.

— Катись отсюда, Брайден, — подает голос Ист. Рукав порван, на скуле ссадина. — Не подходи к Лео!

Лео бросает на него испепеляющий взгляд:

— Спасибо, я сама могу за себя постоять.

Брайден с ухмылкой потирает челюсть.

— Да ты психичка, — говорит он Лео, — на всю башку больная.

Лео чудится в его словах едва ли не… восхищение? Внезапно между ней и Брайденом выскакивает Ист:

— Не смей называть ее психичкой! Это сексизм!

Лео прячет невольную улыбку. Прямо сейчас она не собирается показывать ему свою признательность.

— Проваливай, Брайден! — опять рычит Ист. — Убирайся!

Брайден стоит на месте, его грудная клетка тяжело вздымается и опускается, дыхание вылетает крохотными облачками пара. Первой разворачивается и уходит Лео. Ист что-то кричит ей вслед, в спину летит приглушенное бормотание Брайдена, однако она минует раздвижную дверь и входит в дом, пустой и замусоренный.

— Лео! — вновь окликает Ист и, подлетев сзади, берет ее за руку.

Он не стискивает ей пальцы, не причиняет боли, но Лео все равно рывком выдергивает руку.

— Не трогай меня! — вопит она. — Не имеешь права!

— Ладно, ладно, извини. — Он примирительно вскидывает ладони. — Только… не уходи. Прости, пожалуйста.

Лео не знает, что лучше: быть в эту минуту еще пьянее или, наоборот, трезвой как стеклышко. Она в каком-то промежуточном состоянии — чуточку заплетается язык и, чтобы сохранить равновесие, приходится все время переставлять ноги.

— Нет. — Шагнув назад, Лео наставляет на Иста палец. — Нет. Не смей извиняться за то, чего ты при желании вполне мог избежать.

Ист озадаченно хмурит брови, затем оглядывается через плечо. В ярком свете елочной иллюминации и переливчатых отблесках голубой воды бассейна он выглядит старше, изможденнее. Лео гадает, не выглядит ли и она такой же — потухшей и сгорбленной, точно горе придавливает ее к земле.

— Лео, — не отстает Ист, — прости меня. Брайден задел меня за самое…

— Они встречались? — спрашивает Лео. Ист кивает. — Она мне не говорила. Ты знал?

— Ну, многие знали, — начинает Ист, но Лео перебивает, снова нацелив на него палец:

— Стоп. Что еще ты о ней знаешь? Отвечай!

— О чем ты…

— Ты помнишь. — Голос Лео дрожит. Коленки тоже. — Ты все помнишь о той ночи, так?

— Я не хочу говорить о той ночи, — сухо и твердо произносит Ист. — Не сейчас, Лео. Не сегодня. Не при… — Он обводит жестом толпу за спиной, хотя большинство участников вечеринки в эту минуту разглядывают Брайдена, пропуская драму, разворачивающуюся у них на глазах.

— Мне все равно, — заявляет Лео.

— Ты пьяна.

— И что? От этого мои чувства ненастоящие? — Вопреки собственному запрету, Лео делает шаг к Исту. — Рассказывай. Я должна знать.

Закусив губу, Ист качает головой.

— Черт, ты ведь даже рассказывал мне о вашем с Ниной первом поцелуе! — Лео злится и использует запрещенные приемы. Ист резко вздергивает подбородок, и она понимает, что перегнула палку. — Ист. — К глазам подступают слезы, но у Лео нет сил сдерживаться. — Ист, прошу тебя. Пожалуйста. У меня уже не будет других воспоминаний о ней, я не могу… Мне нужно знать все. Все, что ты помнишь. — От выпитого алкоголя ей кажется, что измученная болью грудь уже лопнула, кровь заливает асфальт, с носилок свешивается безжизненная рука…

Ист вновь качает головой, затем шарит в кармане в поисках ключей от машины.

— Надо выбираться отсюда, — говорит он. — Я отвезу тебя домой, только надо найти Кая и…

— Ист! — пронзительно кричит Лео, и все головы разом оборачиваются в их сторону. — Расскажи мне! Расскажи, как все было! Прошу тебя, я должна знать!

Ист стискивает зубы, его губы вытягиваются в ниточку. Он вплотную приближается к Лео, чтобы никто другой не слышал его слов.

— Хочешь знать, что я помню? — Вместо злости в голосе Иста слышится надлом. — Ладно, слушай, но имей в виду: это мои воспоминания, Лео. Мои, а не твои, и они очень личные. Знаю, тебе нравится думать, будто ты одна любила Нину, но я тоже ее любил. Ты не единственная, кто по ней тоскует. И кое-что я сохраню только для себя. Если ты ее сестра, это еще не значит, что у тебя есть право заполучить ее всю, целиком.

В голове Лео мелькает слово «эгоизм», хотя она не уверена, к кому оно относится — к Исту или к ней самой. Она в гневе и скорби, а еще разочарована и пьяна, поэтому делает единственное, что можно сделать в чужом доме.

Лео разворачивается и идет к парадной двери. Она уже берется за дверную ручку, когда с лестницы скатывается Мэдисон: пластмассовый нимб съехал набок, волосы растрепаны. Наверху стоит какой-то парень, однако Лео не интересует, кто он. На сегодня хватит с нее людей.

— Что стряслось? — выпаливает запыхавшаяся Мэдисон. — Что я пропустила?

— Как тебе мясной рулет? — интересуется Стефани у Лео, которая возит еду по тарелке.

— Супер, — с улыбкой отвечает Лео и не врет, но улыбка выходит до боли натужной. Стефани обалденно готовит (гораздо лучше мамы Лео, если уж совсем откровенно), однако за столом ощущается напряжение, которого не было в прошлый раз, когда Лео ужинала у отца. Рождество приближается со скоростью поезда без тормозов, думает Лео, и этот праздник приходит для всех. — Очень вкусно, — уверяет Лео и в качестве доказательства съедает еще кусочек. Рулет из индейки — новый рецепт для пятничных ужинов; в прошлую пятницу тоже было что-то новенькое, как и в позапрошлую. Лео обратила внимание, что Стефани избегает готовить то, что обычно ела Нина, а ее любимые блюда — тем более. Совпадение? Лео не знает и выяснять не собирается.

Отец, сидящий напротив Лео, уплетает рулет с таким энтузиазмом, словно хочет наесться впрок перед тем, как объявить голодовку. Давняя привычка заедать стресс. У Нины она тоже была. А вот мама и Лео, наоборот, теряют аппетит, если что-то случается. За последние месяцы они обе похудели.

— Пап, слушай… — Лео кладет вилку. В нее больше не лезет. Отец наверняка доест ее порцию, когда будет убирать со стола. Раньше посуду всегда мыли Нина и Лео, но теперь отец настаивает, чтобы Лео оставалась со Стефани, так как он и сам может загрузить посудомоечную машину и отмыть противень. А Лео скучает по тем минутам на кухне, когда, очищая тарелки и загружая посудомойку, они с Ниной действовали синхронно. Ей не хватает движений сестры и точности, с которой Лео их предугадывала, ведь обе настолько привыкли к присутствию друг друга, что легко могли перемещаться хоть с закрытыми глазами. Теперь же пустого места так много, что Лео порой бывает трудно найти опору. А сейчас она создаст в пространстве еще одну пустоту.

— Что такое, милая? — Прежде чем посмотреть на нее, отец украдкой косится на Стефани. Лео привыкла к этой его манере, этому быстрому взгляду: «Ох черт, мы, наверное, опять обидели Лео».

— Кхм. — Лео вытирает рот салфеткой и отодвигает тарелку, зная, что Стефани ни словом не упрекнет ее за то, что она почти ничего не съела. Стефани добрая. — Я помню, что в этом году провожу Рождество у тебя. — Отец откидывается на спинку стула. Стефани подается вперед. Лео сидит не шелохнувшись. — И знаю, что этот год… тяжелый, сложный и все такое, но как ты посмотришь, если на Рождество я побуду с мамой? Или хотя бы, — поспешно прибавляет она, — проведу с ней Сочельник и рождественское утро, а после приду сюда? Я считаю, в этом году мне не стоит оставлять ее совсем одну. Ты, конечно, тоже не должен сидеть в одиночестве, но у тебя по крайней мере есть Стефани, а тетя Келли с дядей Дэвидом улетают в Вермонт, потому что Герти, кажется, хочет бросить колледж. В общем, да, если мама останется…

— Лео. Солнышко. — Стефани тянется через стол и накрывает ладонью руку Лео. Пальцы у нее прохладные, но почему-то кажутся теплыми. — Разумеется. Мы понимаем.

По отцу так не скажешь: поджатые губы превратились в тонкую ниточку. Вот сейчас позвонит бывшей жене и устроит скандал. Однако затем его выражение смягчается.

— Ну конечно, Ли, — кивает он. И все равно Лео паршиво — такое ощущение, что любой ее выбор в этот Сочельник будет жестоким и неправильным. Каждый год в подарок на Рождество тетя Келли присылает ей и Нине одежду, и еще ни разу эта одежда сестрам не подошла: то мала, то велика, то слишком колючая, а однажды — тот год им особенно запомнился — слишком оранжевая. Само собой, тетя Келли старалась, и племянницы всегда благодарили ее письмом, но сейчас Лео испытывает ровно те же чувства: как ни старайся она угодить, все зря, и чем больше усилий она приложит, тем хуже выйдет. — Все нормально, Лео, — повторяет отец, и на этот раз она верит ему чуточку больше. Губы у него так и так тонкие. — Договорились, придешь к нам на обед. Ты права, — добавляет он, не дождавшись от нее ответа. — В этом году… — Он прокашливается, и Лео замечает, как вздрагивает его подбородок. Стефани берет его за руку, являя собой безмолвную точку опоры для обоих, Лео и ее отца. — … будет нелегко. Тут никуда не денешься.

— Да, — говорит Лео. А что еще сказать?

— Гм, — произносит отец.

Лео настораживается: он никогда не говорит «гм». Стефани тоже выпрямляется на стуле.

Черт.

Черт.

— Мы со Стефани, — начинает отец, — хотим кое о чем с тобой поговорить.

Если бы только сейчас рядом была Нина, думает Лео.

— Недавно мы узнали… — медленно произносит Стефани, переводя взгляд с мужа на падчерицу и обратно, будто опасается, что кто-то ее перебьет. Нина обязательно перебила бы, в этом-то и дело. У каждого из них до сих пор сохранились в памяти ее привычки. — …что я беременна.

Из груди Лео со свистом выходит весь воздух. Буря эмоций, обрушившихся на нее, словно бы заставляет ее окаменеть. Видимо, отец и Стефани воспринимают это как плохой знак: вид у них встревоженный.

— Я знаю, — поначалу только и способна выдавить Лео. — Герти сказала.

— Герти? — эхом отзываются отец и Стефани.

Лео кивает, мысленно переваривая новость. Чтоб она скисла, эта Герти.

— А она-то откуда узнала? — недоумевает Стефани. — Ты первая, кому мы сообщили!

Лео открывает рот, но тут вмешивается отец:

— С этим потом разберемся.

— Мы просто не хотели говорить, пока не будем знать точно, — поясняет Стефани. Теперь уже у нее рот вытянулся в ниточку, и до Лео доходит, что на горизонте маячит новая потеря, которая грозит окончательно всех сломить. Со Дня благодарения, когда Герти обронила словечко, Лео не задумывалась, как отнестись к известию, и даже решила, что не желает над этим задумываться, тем более что все могло оказаться лишь болтовней, однако теперь, когда Лео поставили перед фактом, желудок у нее сводит так, как не сводило с той августовской ночи.

— Когда… когда срок?

— В мае, — в один голос отвечают отец и Стефани.

Лео кивает. Разум запрещал ей заглядывать дальше Рождества, не говоря уже о Новом годе, первом без Нины, и сегодняшняя новость вызывает еще меньше желания это сделать.

— Для нас это стало сюрпризом, — признается Стефани. — Мы рады и полны надежд, но в то же время нам очень грустно, что нашу радость нельзя разделить с Ниной.

И Лео, и ее отец не смотрят на Стефани. Отец снова прижимает к глазам большие пальцы, Лео сверлит взором хлебную крошку на полу.

— Это новый коврик? — спрашивает она.

— Да, — моментально отвечает Стефани. — Мне прислали его для рекламного поста.

— Симпатичный. — Совладав с собой, Лео поднимает взгляд. — Я за вас счастлива, — говорит она, и это правда, но кроме того, ей тоскливо и страшно, она устала, и внутри все сплелось в сплошной клубок, который не расплести, и вот он давит и давит.

— Любые твои эмоции естественны, — заверяет Стефани, и это звучит как цитата из книжки или интернет-статьи, присланная кем-то из подруг.

— Ясно, — пытается улыбнуться Лео.

Вскоре Стефани говорит, что хочет прилечь, и уходит наверх, а Лео с отцом убирают со стола. Сперва они молчат и тишину нарушает только небольшой транзисторный радиоприемник, настроенный на местную джазовую радиостанцию. До развода родителей этот приемник стоял в их общем доме, и теперь Лео странно видеть его на новой кухне при том, что мелодии из динамика звучат всё те же. Нина все время старалась сменить волну на что-нибудь посовременнее, все время возмущалась: «Пап, это же музыка для пенсов, зачем ты себя старишь?»

— Мне нравится эта песня, — произносит Лео, вытирая кастрюлю и наблюдая, как горячая вода испаряется тонкой струйкой пара.

— Правда? — подмигивает отец. — Или только так говоришь?

— Правда. — Она не обманывает.

— Это Джимми Форрест. Знаешь, каждый раз, когда включаю этого старичка, — отец жестом указывает на радиоприемник, — я ожидаю услышать другую станцию. Нина же все время переключала, помнишь? Вместо моего Билла Эванса звучал какой-нибудь Бибер. — Лео закатывает глаза, но от отцовской попытки подурачиться на душе у нее становится теплее. — Эй, — он слегка пихает ее локтем, — как ты вообще справляешься?

— Нормально, — отвечает Лео.

Хорошо, что отец не развивает тему. Он наверняка знает, что она имела в виду на самом деле — что «нормально» в действительности означает «Понятия не имею и сначала должна сама разобраться, а потом уже с тобой обсуждать». В этом плане он хороший отец. Нина — та любила демонстрировать свои чувства всему миру, словно билборд на Таймс-сквер. В этом отец и она схожи, но у Лео все иначе.

— Понимаю, тебе непросто, — говорит он, и Лео отворачивается — убирает кастрюлю в шкаф. Если сейчас она взглянет на отца, то провалится сквозь землю. — Но завтра я сам сообщу новость твоей маме. Не хочу, чтобы тебе пришлось…

— Боже, пап, нет! — Лео захлопывает дверцу шкафа сильнее, чем того требует вместилище посуды из «Икеи». — Если маме расскажешь ты, она взбесится!

Отец сдвигает брови:

— Ли, мы же не сможем скрывать это до конца ее дней.

— Я сама ей скажу, — заявляет Лео и, не слушая возражений отца, решительно качает головой: — Я серьезно. Я знаю, как с ней разговаривать. Ты вечно ее накручиваешь, и потом она просто ничего не хочет слышать.

Отец открывает рот, закрывает, через несколько секунд открывает снова.

— Уверена? — переспрашивает он.

— Абсолютно.

— Ладно. Но я официально подтверждаю, что буду рад поговорить с твоей мамой, если ты передумаешь.

— Прошу занести это в протокол.

— Кстати, как она там?

По напускной небрежности в тоне отца Лео догадывается, что он два часа собирался с духом, чтобы задать этот вопрос. Она лишь пожимает плечами и принимается вытирать стол, водя губкой по кругу. В конце концов, заметив ее механические движения, отец отбирает губку.

— Лео, милая, посмотри на меня. — Лео поднимает голову, но смотрит куда-то вбок. Она знает, что не выдержит контакта глаза в глаза, а ей надо, надо продержаться ради других. Осталась ведь только она. — Лео, — повторяет отец. — Что бы ни случилось, этот малыш ни в коем случае не станет заменой Нине, слышишь? Никто и никогда не сможет ее… — Лео молча кивает, вперив взгляд в радиоприемник. Отцовский голос дрожит, как и подбородок Лео. — Просто скажи, что ты это знаешь, — еле слышно просит он.

Лео продолжает кивать. Отец притягивает ее к себе и заключает в объятья, и тогда Лео зарывается лицом в его рубашку и закрывает глаза. Так легче притворяться, что никто из них не плачет.

— Не может быть.

Лео жмурится на солнце и ходит туда-сюда перед Истом, в буквальном смысле меряет шагами вытоптанный газон у школы. В руке она держит разрешение на выход в туалет — в виде пропуска ей выдали декоративную метелочку с ароматом корицы, — однако в туалет идти не собирается.

У Иста, наоборот, в руках ничего. С утра Лео написала ему капслоком: НАДО ПОГОВОРИТЬ, а он ответил: ОК ПОСЛЕ 3 УРОКА ФИГАСЕ РУБИШЬ КАПСОМ

— Не может быть, — снова повторяет Лео, хотя Ист еще ничего не сказал.

Он долго наблюдает, как Лео мечется туда-сюда, затем вскидывает голову.

— Что это такое? Метелка? Пахнет изумительно. Прямо-таки Рождеством.

Он протягивает руку, и Лео отдает ему метелочку.

— Сосредоточься, пожалуйста.

— Лео, ты уже десять минут твердишь «не может быть», и я пока не очень понимаю, на чем должен сосредоточиться, кроме этой штуки. — Ист помахивает метелочкой, втягивает ноздрями аромат. — Боже, это что, в магазине можно купить?

— Ист!

— Будущее уже наступило.

— Ист! Кажется, Стефани беременна.

Ист наконец проявляет интерес:

— Твоя мачеха?

Лео с округлившимися глазами кивает.

— Она сама тебе сказала?

— Нет, я была… В общем, это длинная история. Я узнала от двоюродной сестры, Герти.

Ист вопросительно поднимает бровь.

— Слушай, не хочу обидеть никого из твоих родственников, но, судя по тому, что рассказывала мне Нина, Герти — не самый надежный источник информации.

Лео взвывает от досады, не зная, согласиться ли ей с Истом или встать на защиту кузины. На нее с тревогой оглядываются двое ребят, репетирующих пьесу к весеннему фестивалю («Ромео и Джульетта», как оригинально!).

— Ладно, только… Да сядь ты уже, пока вся школа не решила, что это тебе рожать. — Ист тянет Лео за рукав, и она плюхается на траву рядом с ним.

— Этого не может быть, ясно? Ясно?

Помолчав, Ист осторожно произносит:

— Вообще-то есть много способов…

— Ист!

Он усмехается.

— Лео, когда двое по-настоящему любят друг друга…

— Ох, нет-нет-нет. Нет уж, спасибо, в эту тему углубляться не будем. — Обхватив голову руками, Лео делает глубокий вдох. Накануне она почти не спала. Уснув с вечера, видела во сне Нину — та смеялась, гуляла, болтала, но так и не повернулась к сестре лицом. Около двух часов Лео проснулась вся в поту и до самого утра маялась бессонницей, слишком перепуганная всем тем, что мог и чего не мог представить ее мозг. — Если она беременна, я… Даже не знаю.

— Отреагируешь так, как сейчас?

Лео испепеляет Иста глазами, и он в конце концов откладывает метелку в сторону, напоследок нежно ее погладив.

— Ну хорошо, допустим, твоя мачеха беременна. Это… прогресс.

— Мне они ничего не говорили. Как я должна реагировать? Сказать маме? Господи, мама этого не вынесет.

— Лео, это не самая худшая новость в мире.

— Ты серьезно? — Лео смотрит на Иста с изумлением. — Эта новость просто раздавит маму. Она и так еле живая, а если еще узнает, что у моего отца скоро будет новый ребенок… — Лео сглатывает подкатившую к горлу желчь. У нее возникает ощущение, что земля вращается слишком быстро, и она уже не знает, что хуже — сжиматься от страха ночью в постели, когда тебя никто не видит, или белым днем на глазах у людей.

— Что значит — еле живая?

Лео обреченно машет рукой.

— Она часто берет больничный, почти ничего не ест. Спит в Нининой кровати. А если узнает о… Боже.

— Ты с отцом о ней говорила?

— Нет, Ист! — взвивается Лео. — На минуточку, я только что узнала, что его жена, возможно, беременна! — Она вскакивает на ноги и опять принимается мерить шагами газон. — Отцу сейчас немножко не до этого!

— Вряд ли у твоего отца не найдется времени на собственную дочь, — начинает Ист, но Лео его не слушает.

— Может, мне спросить его напрямую? Это будет выглядеть плохо? Я хочу спросить.

— Лео, ты можешь не мельтешить? — Ист прижимает пальцы к вискам. — Честное слово, у меня от тебя голова кружится!

— От меня твоя голова кружиться не может, головокружение по воздуху не передается.

— Лео. — Ист вздергивает бровь. — Сядь.

Она садится.

— Что мне делать?

— Зачем ты меня спрашиваешь? — недоуменно смотрит на нее Ист. — Лично я понятия не имею.

— Но ты же умный! — Лео вспоминается последний вечер, проведенный с сестрой, и Нинины слова об улыбке Иста.

— Да, замечательно, спасибо, только я не в курсе, как нужно задавать вопросы о беременных…

— О беременных. Господи боже!

— …мачехах. У меня есть только отец, и, насколько мне известно, с ним беременность не случалась. Но, — продолжает Ист, прежде чем Лео успевает открыть рот, — как по мне, спрашивать точно не надо. Подожди, пока кто-нибудь не сообщит тебе эту новость сам.

Лео быстро моргает.

— То есть твой совет — ждать? И все?

Пожав плечами, Ист вскидывает ладони:

— Я сразу сказал, что понятия не имею. Совет бесплатный; за что платишь, то и получаешь.

Лео со вздохом валится на траву и устремляет взор на эвкалипты, слегка покачивающиеся на ветерке под безоблачным синим небом. Это зрелище навевает такой покой, что Лео даже злится. Она бы что угодно отдала, лишь бы жить в какой-нибудь дыре, где вечно льет дождь, грохочут грозы и шквальный ветер треплет деревья и крыши. Она хочет, чтобы снаружи, как и у нее внутри, было темно, хлестал ливень и бушевал ураган.

Несколько минут они сидят молча. В тишине до них доносятся обрывки фраз из пьесы, которую репетируют девятиклассники. Ромео на газоне драматично сопит.

— Блин, спойлер словил, — бормочет себе под нос Ист, но Лео убеждена, что он просто старается ее рассмешить, и попытку не засчитывает. — Эй, — он похлопывает ее по руке коричной метелкой. В самом деле, аромат восхитительный, однако сейчас Лео не намерена соглашаться с Истом хоть в чем-нибудь. — Ты еще здесь?

Лео перекатывается на живот. Наверняка в волосах застряли сухие листья, думает она и пробует вычесать их пальцами, но от прикосновения они лишь крошатся. Супер.

— Как у тебя получается все время быть таким спокойным? — спрашивает она Иста. — Всегда. Я тут наизнанку выворачиваюсь, а тебя занимает коричная метелочка.

— Как у меня получается быть таким спокойным? — повторяет он, и буря, которой жаждала Лео, внезапно сверкает в его глазах, темных и мрачных. — Лео. — Он шумно выдыхает, откладывает метелку, упирается ладонями в колени и смотрит в даль, в сторону парковки, в пустоту.

Лео ждет, что тучи разойдутся, а когда этого не происходит, отваживается произнести:

— Прости, я не это имела…

— Я не спокоен, — резко перебивает Ист. — Все ровно наоборот, понимаешь? Если я начну думать, если хоть на секунду задумаюсь о ней, обо всем, чего у нее уже не будет… — Он часто-часто моргает, борясь с соленой влагой, поднимающейся в глазах, словно прилив. — Лео, я просто рассыплюсь. Ты же знаешь. Ты все видела. — Он прочищает горло. — Ты вправду считаешь, что мне легко?

— Нет, нет, я бы никогда…

На заднем фоне Ромео с театральным стоном падает на землю и умирает. Как же Лео ненавидит эту пьесу.

— Может, это только внешне кажется, что мне на все плевать. Может, для меня все по-другому, ты же не знаешь. Поэтому я просто заставляю себя шевелиться, работать, кататься на коньках, пока меня не перестает терзать чувство, что я к хренам разобьюсь на тысячу осколков, если хотя бы вдохну поглубже. — С этими словами Ист встает, отряхивает от грязи потертые джинсы, подхватывает с земли рюкзак. — Мне пора. В этом семестре у меня многовато пропусков по экономике.

Он уходит, а Лео остается безмолвно сидеть. Ее терзает жуткое чувство, что она сделала больно тому, кому и так слишком часто причиняли боль, а над головой у нее по-прежнему шелестит листва, и девятиклассники продолжают репетировать.

— Останься, я пойду один! — восклицает первый. — Мне жутко! Предчувствую ужасную беду![12]

Лео забирает метелочку, рассеянно поглаживает мягкие прутики, ждет звонка на урок и не понимает, как могла так сильно ошибаться.

— Этот соус с карамелизованным луком лучше вводить сразу в вену, — бормочет Герти, проходя мимо Лео к столику с закусками, приготовленными на День благодарения. Лео стоит с пустой тарелкой и не может определиться, попробовать криво наструганные морковные палочки или все-таки фаршированное яйцо. — Рекомендую. — Герти принимает решение за Лео: шлепает ей на тарелку чайную ложку лукового соуса и горсть рифленых картофельных чипсов.

Хорошо, когда кто-то решает за тебя. Одной проблемой меньше в этот день — день всеобщей благодарности, в который Лео испытывает что угодно, только не благодарность.

Сегодня с утра Лео и мама перемещались по дому в молчании: принимали душ, одевались, каждое движение совершали с осторожностью, как будто от малейшего промаха сердца у обеих треснут и горе просочится сквозь трещины наружу. Лео включила телевизор, чтобы посмотреть праздничное шествие, и через пять минут его выключила. Мама трижды поднималась к себе переодеться, и с каждым следующим нарядом следы слез на лице проступали чуть явственнее. Лео тактично делала вид, что ничего не замечает. Так было проще.

Каждый год на День благодарения все собирались у тети Келли, так как ее гостиная была самой просторной, и все же казалось, что народу в дом набилось битком. Здесь были все кузины, дядя Дэвид со своей матерью, которую все называли Мими и у которой была деменция. На Рождество и День благодарения старушку на несколько часов забирали домой из частного пансионата. Сейчас она сидела на двухместном диванчике, и вокруг нее хлопотала сестра Дэвида, чье имя Лео вечно забывала и давным-давно бросила попытки запомнить. «Смотри, там эта, как там ее», — обычно шептала на ей ухо Нина по пути к столику с закусками. Лео это всегда смешило.

Отец и Стефани тоже приехали. После развода отцу Лео пришлось переиграть расписание: было решено, что сюда они заскочат на фуршет, а на ужин отправятся к отцу Стефани. (Стефани уже много лет не ездит к матери на праздники — говорит, так каждый год экономит несколько тысяч на психотерапии.) Лео и Нина проводили Сочельник по очереди то у одного, то у другого родителя. В этом году Лео должна встречать Рождество с отцом. Она пока не может заставить себя думать об этом.

Она позволяет Герти взять ее под руку и вывести на террасу, усадить в кресло и вручить диетическую колу.

— Мы же не хотим, чтобы было как в прошлый раз? — Подмигнув, Герти плюхается рядом, и желудок Лео слегка сжимается. Она не видела Герти с похорон Нины. Прошло всего три месяца, но кузина словно бы повзрослела, волосы с лиловой прядью отросли, черный лак на ногтях облупился по краям. «Ведет себя как утомленный жизнью мудрец, — пыхтела Нина после каждого семейного сборища, — хотя выросла в гребаном пригороде и ходила в частную школу. Ее папаша с мамашей до сих пор в браке». — Курить хочется пипец, — вздыхает Герти, и Лео прячет усмешку, представив, как бы сейчас вознегодовала Нина.

— Как тебе колледж? — Лео берет ломтик чипсов, но тут же кладет обратно. На пальцах остаются крупинки соли и жир, она тянется за салфеткой с рисунком индейки.

— Сильно переоцененное заведение, — закатывает глаза Герти. Ее приняли в Колумбийский университет, но она выбрала Мидлбери[13]. Узнав об этом, Нина взвилась под потолок: «Она вообще на лыжах стоять умеет?» — Жду не дождусь, когда закончится семестр, — вздыхает Герти, сдувая со лба челку.

— Ты же только поступила, — недоумевает Лео.

— Не дави на больное. — Угостившись луковым соусом, Герти пихает тарелку поближе к Лео. — Съешь что-нибудь, иначе моя мама увидит и накормит тебя силой. Приятного, конечно, мало, но мне лучше знать, уж поверь.

Вообще-то Лео нравится соленый вкус во рту, да и спазмы в желудке немного стихают. Она тянет шею, высматривая в гостиной маму, но видит только отца и Стефани, которые разговаривают с Дэвидом, дядей Лео; и у него, и у нее в руке по бокалу вина. Поймав взгляд Лео, Стефани вежливо улыбается и коротко взмахивает рукой, приподняв бровь в безмолвном вопросе: Держишься?

Лео молча кивает и украдкой показывает Стефани поднятые вверх большие пальцы. В этом году ее присутствие на семейном празднике отчего-то успокаивает Лео. Обычно на Дне благодарения у тети Келли Нине и Лео приходилось исполнять замысловатый танец — маневрировать между мамой и отцом, развлекать обоих и параллельно следить, чтобы они находились друг от друга на безопасном расстоянии, — однако в этом году у Лео нет желания заниматься чем-то подобным. Она не настроена танцевать без партнера.

— Стефани милая, — высказывается Герти, зачерпывая из тарелки Лео луковый соус.

Лео, нервничая непонятно с чего, придвигает тарелку к кузине.

— Милая, — соглашается она. — В лотерее мачех нам… мне повезло.

Герти тычет в сторону Стефани ломтиком картошки:

— Ты же в курсе, что она беременна?

Лео закашливается, поперхнувшись диетической колой. Когда к ней возвращается дар речи, Герти смотрит на нее едва ли не с жалостью:

— Только не говори, что я первая тебя просветила. Лео, все же очевидно.

— Ничего подобного! — вопит Лео, затем понижает голос: — Ты вообще о чем? Да ей… сорок четыре!

— Сорок четыре — еще не ископаемое, — смеется Герти и тычет в Лео новым ломтиком картошки. — У тебя проблемки со скрытой мизогинией, вот что я тебе скажу!

Лео пропускает реплику мимо ушей.

— Стоп, давай отмотаем немного назад. Это, конечно, неправда, но с чего ты взяла, что она беременна?

Герти переводит взгляд на Стефани.

— Она ходит с этим бокалом весь вечер и ни разу не пригубила вино.

— Можно подумать, ты за ней следила.

— Что ж, через пару месяцев выясним, — пожимает плечами Герти. — Но я-то знаю.

Лео вновь смотрит на отца с мачехой, и на этот раз ей машет отец. Сразу за их спинами Лео видна мама, которая стоит на кухне рядом с тетей Келли, и Лео пронзает внезапное и чудовищное прозрение: ей самой уже никогда вот так не стоять на кухне рядом с сестрой, Нина уже не станет взрослой, не будет собирать гостей на День благодарения, и Лео уже не доведется хлопотать на кухне вдвоем с ней, обмениваться только им понятными шутками, хохмить насчет бестолковых детей или после ужина тайком покуривать во дворе, как каждый год делают мама и Келли.

— Эй. — Герти наклоняется к Лео и кладет руку ей на колено. — Ты в порядке?

— Вообще-то нет. — Лео вдруг сознает, что впервые за долгое время ответила честно. Может, в конце концов Герти заменит ей Нину, станет подельницей во всех затеях на стремительном пути к взрослению? Эта мысль вызывает у Лео чувство опустошенности; ей очень одиноко.

— Оно и понятно, — тихо, с нехарактерной задумчивостью произносит кузина. — Господи, после всего, что ты пережила… Тебе, наверное, просто отстойно, да?

— Да, — помолчав, усмехается она. — Охренеть как отстойно, и я жутко устала притворяться, что все нормально.

— Как, разве луковый соус моей мамы и общество доброжелательных родственников волшебным образом не решили все твои проблемы? — В глазах Герти вспыхивает озорной огонек, и на долю секунды Лео готова поклясться, что перед ней Нина.

— Пока нет. — Лео берет свой стакан с газировкой и, подтянув ноги к груди, укладывает подбородок на колени.

Герти на этот раз молчит — просто позволяет тишине повиснуть между ними — и с хрустом уплетает чипсы.

Отец и Стефани, по обыкновению, уезжают ровно в ту минуту, когда тетя Келли достает из духовки индейку. Стефани стискивает Лео в объятьях, Лео старается не думать о выводе, сделанном Герти, не гадать, потолстела и покруглела ли Стефани с тех пор, как обнимала падчерицу в прошлый раз. Рядом прощаются отец и мама — кажется, более дружелюбно, чем в предыдущие годы, даже слегка обнимаются. Лео рефлекторно ищет взглядом Нину, чтобы одновременно с сестрой закатить глаза и чтобы Нина непременно сказала: «Эй, голубки, хватит ворковать», или «Может, вам уединиться?», или что-нибудь еще такое же фривольное и смешное. Лео не перестает изумлять собственная способность говорить за Нину.

Все сидят за столом, Лео — ближе к краю, между мамой и Герти. Напряжение ощущается почти физически, все старательно избегают комментировать тот факт, что в этом году стульев на один меньше, чем в прошлом. Дядя Дэвид читает коротенькую молитву, такую банальную, что Лео задается вопросом, не гуглил ли он перед ужином: «простенькая нейтральная молитва ко Дню благодарения». И даже если гуглил, Лео его винить не станет.

Воцаряется тишина; все знают, что последует дальше: каждый расскажет, за что возносит благодарность.

— В общем… — начинает тетя Келли.

— Келл, — тихо произносит мама Лео, накрывая ладонью руку сестры. — Все в порядке. Все хорошо.

— Уверена? — вполголоса переспрашивает тетя Келли, мама Лео кивает и пригубливает воду из чашки. — Ну ладно, — бодро говорит Келли, как будто ее диалога с сестрой никто из сидящих за столом не слышал. — Начнем с Дейва, и дальше все по кругу, идет?

Дядя Дэвид прокашливается, Лео смутно подозревает, что позже его ждет «объяснение» с женой. Дядя Дэвид благодарен за здоровье и стабильную работу; младший брат Герти, Томас, — за успехи в школе и подаренный игрушечный грузовик; Келли — за то, что у нее есть дом и семья, а еще — за то, что сегодня с утра в магазине ей досталась последняя банка клюквенного соуса, хаха-ха.

Наступает мамин черед. Тишина едва не до боли давит на уши Лео. Все терпеливо и вежливо ждут, когда мама что-нибудь скажет. Она открывает рот, потом закрывает, бросает салфетку на стол.

— Простите, — шепчет она, встает из-за стола и поспешно уходит.

Лео тоже начинает подниматься — нельзя оставлять маму одну, нужно пойти за ней, — но тетя Келли уже вскочила и машет ей:

— Сиди, сиди, я сама. Пожалуйста, начинайте есть, мы сейчас вернемся.

Лео неуклюже садится обратно. До нее доходит, что, хотя партия и окончена, ее очереди говорить никто не отменял.

— Я благодарна за Нину, — еле слышно произносит она, и на несколько секунд за столом все замирают. — Можно мне салата?

Помешкав, Томас передает ей салатницу. Под столом Герти сжимает ладонь Лео и долго не отпускает. Лео не сопротивляется. Мама и тетя Келли наконец возвращаются, от обеих явственно пахнет табаком, но этого как будто никто не замечает.

Ко всеобщему облегчению, семейный праздник не затягивается допоздна. Сестра дяди Дэвида пошла во двор прогреть машину, чтобы Мими не замерзла на обратном пути в пансионат. Герти и Томас из-за чего-то ссорятся наверху, их голоса долетают до Лео, окутывая облаком тоски, вызывая ностальгию по тем временам, когда Нина могла выбесить ее своим поведением. Мама, Келли и Дэвид разговаривают на кухне, так что в гостиной остались только Лео и Мими, уже одетые и готовые к выходу.

— Ну, так объясни, — поворачивается Мими к Лео, и та впадает в легкую панику, сообразив, что кроме них в комнате никого нет, — где твоя сестра. Почему в этом году не приехала?

Лео вспыхивает, но потом до нее доходит: Мими просто не помнит, что Нина умерла, и спрашивает вполне искренне.

Рядом никого. Никто не услышит.

— Она отмечает День благодарения с семьей своего парня, — улыбаясь, сообщает Лео. — Ей очень хотелось познакомиться с его близкими.

— Чудесно! — восклицает Мими. На ее лице написана такая неподдельная радость, что угрызения совести Лео чуточку стихают. — Мальчик-то хороший?

Лео стискивает зубы, чтобы унять дрожь в подбородке.

— Не такой хороший, как она, но в целом — отличный парень.

Мими подается вперед.

— Как обычно, — кивает она, и ее слова вызывают у Лео не слезы, а смех. — Ну, передай ей, что нам ее не хватало. Передашь?

Лео плотно сжимает губы, дает себе эти несколько секунд, в течение которых Нина жива и с сияющей улыбкой сидит за праздничным столом в доме Иста. «Я благодарна за картофельное пюре!» — наверное, сказала бы она и всех очаровала. Она всегда всех очаровывала. Потом Нина и Ист долго целовались бы на заднем дворе, и по возвращении домой от нее пахло бы морозным ночным воздухом и какой-то вкусной едой. Нина вернулась бы домой…

— Обязательно, — произносит Лео, когда вновь находит в себе силы говорить. — Обещаю.

На обратном пути Лео с мамой молчат. Они слишком измучены.

Накормив Денвера, потрепав его по холке, погладив по животу и почесав за ушами, Лео поднимается к себе и отправляет сообщение Исту.

Ответ приходит через несколько минут: Ист присылает селфи с отцом и братом: все трое на диване, на экране телевизора — футбольный матч. Отец и брат уже отключились, Исту и смешно, и досадно. «Триптофан наносит новый удар, — гласит подпись к фото. — А как ты?»

«Хорошо, — врет Лео. — Объелась. Свекровь моей тети спрашивала, где Нина. У старушки деменция».

Ист отвечает дольше обычного, три точки, обозначающие, что собеседник набирает текст, то появляются, то исчезают.

Ист отправляет ей эмодзи «хохочу до слез» и пишет: «Счастливого Дня благодарения, Лео». В ответ она шлет желтое сердечко, откладывает телефон и впервые за этот вечер испытывает подлинное чувство благодарности.

Когда Лео возвращается из школы домой, ее ждут две новости: хорошая в том, что мама встала с постели. Плохая новость: она опять лежит на кровати Нины.

— Мам? — шепотом зовет Лео, стоя в дверях. На стене над кроватью по-прежнему висят Нинины наградные розетки с соревнований по плаванию, яркие ленты выгорели на солнце. — Мам, у нас кончились продукты.

Мама переворачивается на спину и упирает взгляд в потолок.

— Деньги внизу, в ящике, — говорит она. — Или просто возьми в кошельке мою кредитку. Спасибо, милая. Люблю тебя.

В магазине Лео бесцельно бродит между рядами и, чтобы заглушить льющееся из динамиков жестяное звучание фоновой музыки, гоняет в наушниках Нинин плейлист. Нина всегда собирала хорошие плейлисты и заставляла Лео их слушать. «Музыка — это не только бойз-бэнды», — говорила она и ставила композицию Нины Симон, а следом — трек какой-то группы из девяностых, которую Лео, очевидно, полагалось знать, хотя на слух она ничем не отличалась от всех остальных классических рок-групп из обучающего списка Нины.

Именно поэтому, неожиданно услышав в плейлисте старую поп-песенку One Direction, Лео ощущает сладкий трепет. Грязные секретики старшей сестры, думает она, с улыбкой прибавляет громкость, заворачивает за угол и буквально налетает на Стефани.

— Ой! Лео! — выдыхает Стефани, отодвигая тележку в сторону. — Привет, солнышко! Как дела?

Лео вытаскивает наушники из ушей в тот самый момент, когда Зейн берет особенно высокую ноту.

— Привет, — здоровается она.

Как только Лео исполнится восемнадцать, она переедет жить в самый большой город в мире, чтобы не встречать в магазине знакомых.

— Что делаешь? — интересуется Стефани и суетливо толкает тележку за спину, будто бы старается кого-то пропустить, однако в проходе кроме нее и Лео — ни души.

— Может, покупки? — Лео указывает на свою корзинку.

— А, ну да, — смеется Стефани. — Схожу за тележкой побольше, ладно? Будем закупаться вместе. Так веселее.

Лео не видит в этом никакого веселья, однако ей недостает энергии и смелости, чтобы сказать об этом мачехе.

Минуту спустя Стефани возвращается с тележкой, которая при движении неприятно дребезжит.

— Кажется, эта подруга желает поворачивать исключительно налево, — снова смеется Стефани. — Я всегда выбираю худшие тележки, а на дороге встаю в самую загруженную полосу.

— Ничего страшного, — говорит Лео и высыпает содержимое корзинки в тележку. Пока что она взяла только шоколадное мороженое с орехами и зефиром, крекеры «Киблер» (эти ребята реально знают толк в печенье), клубничный йогурт и апельсины. Они с мамой давно уже не ели как положено. Такое ощущение, что обе поправляются после гриппа и способны запихивать в себя лишь пресные закуски.

От Стефани, конечно, это не укрывается.

— Как мама? — спрашивает она по пути к овощному отделу. — На днях твой папа звонил ей, но она не брала трубку.

— Она в порядке, — автоматически отвечает Лео. — Как-то так.

Стефани кивает, точно на самом деле способна что-то понять.

— Да, да. А ты как поживаешь? Как дела в школе?

— Вообще-то я бы предпочла поговорить о чем угодно, кроме школы, — говорит Лео.

— Все настолько плохо?

— Представь, что триста человек примерно твоего возраста целый день пялятся на тебя и ждут, не случится ли у тебя на уроке истории нервный срыв.

— Да, приятного мало, — соглашается Стефани. — Может, поболтаем о листовой зелени? Лично я могу говорить о ней с утра до ночи. Особенно о кудрявой капусте.

Лео невольно улыбается.

— Я больше фанатею по шпинату.

— Отлично! Идем. — Стефани пытается повернуть тележку влево, но та упорно едет вправо. — Видимо, придется нам самим топать за овощами.

Она кладет в тележку шпинат, молоко, яйца и две упаковки мультизлаковых хлопьев «Чириос» — знает, что это любимая марка Лео. Прочие покупки она тоже оставляет, что очень любезно с ее стороны, и на кассе платит за все сразу.

— Нет-нет, у меня есть наличные, — бормочет Лео, но Стефани небрежно отмахивается и проводит картой по считывающему устройству.

Лео грузит покупки и велосипед в кроссовер Стефани. Мачеха тем временем увлеченно рассказывает о буфете, который надеется приобрести через победу в аукционе на eBay.

— Одному моему клиенту он точно понравится, но вещь дорогая, так что вряд ли дело выгорит. Все хотят, чтобы их дом выглядел как картинка, а платить не хотят. — Стефани закатывает глаза и, дождавшись, пока Лео отойдет в сторону, захлопывает багажник.

Всю дорогу она щебечет без умолку. Лео привыкает к ее болтовне, как к белому шуму. Хорошо, что можно расслабиться на пассажирском сиденье и погрузиться в свои мысли, а в разговор достаточно изредка вставлять «да-да» и «надо же». Лео думает о маме на Нининой кровати, о секундной вспышке радости — Она вернулась! — которая мелькает у Лео всякий раз при виде лежащей женской фигуры.

— …но это искусственный бамбук, так что я пока не решила, — продолжает рассказ Стефани, тормозя у дома Лео. Лео жалеет, что с вечера забыла погасить фонарь над крыльцом. И траву давно пора подстричь. — Помочь тебе занести покупки? — предлагает Стефани, но еще до того, как она заканчивает фразу, Лео яростно мотает головой.

— Нет-нет, я сама. Только сначала вытащу велосипед, а потом все остальное. Я справлюсь, не беспокойся.

— Знаю, что справишься, котик, — мягко говорит Стефани, и Лео хочется уткнуться ей в плечо и долго, долго плакать, прямо как с мамой, только с мамой Лео этого сделать не может.

Она достает из багажника велосипед и прощается со Стефани, потом забирает покупки. Один из пакетов Стефани опасно накренился, и Лео хочет поставить его получше. В это мгновение ей приветственно сигналит проезжающая мимо соседка. Лео поднимает взгляд, машет соседке, не глядя поправляет пакет и закрывает багажник. Сверху в пакете лежит коробочка с тестом на беременность, но Лео ее не замечает.

— Иста не видела?

Закрыв дверцу школьного шкафчика, Лео видит Кая. На нем фланелевая рубашка, надетая поверх белой футболки, челка закрывает глаза, в глазах — беспокойство. «Знает ли он, какой сегодня день, и не поэтому ли ищет Иста?» — думает Лео.

— Гм, нет, — отвечает она.

Коридор заполнен учениками, спешащими покинуть здание, вырваться из бетонных стен. Кто-то говорит о костюмах, но Лео наряжаться не планирует. Насчет этого Нина предупредила младшую сестру еще в прошлом году, когда собиралась на вечеринку в честь Хеллоуина к подруге. Прислонившись к дверному косяку, Лео наблюдала, как Нина аккуратно наносит подводку для глаз. «Никто больше не наряжается в костюмы на школьный Хеллоуин, — фыркнула Нина, услышав вопрос. — Это же не утренник в детском саду. Прости, Ли, правила устанавливаю не я».

Кай недовольно бурчит себе под нос, затем откидывает со лба челку, которая тут же снова падает на глаза.

— Сегодня на ланче мы собирались пойти поснимать, а он не пришел и на сообщения не отвечает.

Лео опускает взгляд в телефон, хотя в последнее время ей не пишет никто, кроме Мэдисон, для которой, кажется, нет нелюбимых эмодзи. От Иста, конечно, ничего.

— Не знаю, может, он в компьютерном классе, монтирует?

Кай качает головой.

— Неа, я проверял.

— Просто забил на уроки?

— Может быть. — Кай смущенно кашляет. — А ты сама как? Ну, не в том смысле, что… В общем, ты поняла.

Если честно, Лео не поняла, но все равно улыбается:

— Нормально, а ты? На спецдорогу ездишь? — Она уже умеет увиливать от вопросов. Горе, как выяснилось, хороший учитель.

— Да, еще как езжу. В следующий раз надо опять взять тебя с нами. С тобой было прикольно.

Лео помнит тот вечер, помнит, как в розовато-оранжевом свете заходящего солнца растаяла тяжесть в груди, как хохотали мальчишки, до невозможности глупые и одновременно талантливые.

— Да, было бы круто.

— Ага, круто, — улыбается Кай. — Короче, если увидишь Иста, передай, чтобы ответил на мои сообщения.

— Хорошо, — кивает Лео и, прежде чем он успевает попросить о чем-то еще, уходит в класс.

Слова Кая, однако, не дают ей покоя весь урок, все пятьдесят три минуты. В самом деле, где Ист?

После звонка она забирает из шкафчика все необходимое и отправляется на поиски. В компьютерном классе, как и говорил Кай, Иста нет, нет его и в кабинете школьного консультанта по обучению (куда Лео после того скандала осторожненько заглядывает издалека). Не видно его и на беговой дорожке, где тренируются футболисты.

В среднем звене школы Нина пару лет играла в футбол. Лео помнит свои походы на матчи: запах травы, одинаковые банты на головах, надежда, что кто-нибудь из родителей захватит лишний пакетик сока и батончик мюсли для голодных младших братьев и сестер. Лео снова поднимается по холму в кампус, проходит мимо театра, потом возвращается. После осенней постановки в окнах театра темно, и, скорее всего, сейчас там никого. Она заходит внутрь.

Дежурное освещение сцены включено, горит свет и в мультимедийной студии наверху. Театр был совсем ветхим и обшарпанным, пока в их школу не перешла Лайла Макмилан. Ее отец, Мак Макмилан, считался местной знаменитостью и владел автомобильным салоном, однако в юности мечтал стать звездой экрана. Отец Лайлы взялся финансировать театр, который теперь может похвастаться такими современными штуками, как аппаратная и обтянутые бархатом кресла с откидной спинкой.

Лео крадется, вытянув шею, рюкзак болтается на одном плече. В мультимедийной студии она видит фигуру, сгорбившуюся за компьютером, — парня в розовом худи с капюшоном. Лео узнает его со спины. Она негромко стучит в дверь, выжидает несколько секунд и только потом входит.

— Привет, — здоровается Ист. Он удивлен, хоть и скрывает это. — А ты что здесь делаешь?

— Тебя Кай искал, — сообщает Лео. — Можно мне?..

— А, да, конечно. — Ист убирает со стула свой рюкзак, и Лео осторожно садится на краешек. — Извини, я собирался всем ответить, просто заработался с… материалом, который мы отсняли на спецдороге.

Лео понимающе кивает.

— И все-таки лучше отпишись Каю, он волнуется.

Ист вытаскивает из кармана телефон, быстро набирает текст и параллельно проговаривает его вслух:

— «Эй, дебил, я жив. Между прочим, кое-кто пытается поступить в колледж». — Ист убирает телефон. — Ты в курсе, что нравишься Каю?

Лео закатывает глаза. Мысль о том, что она в принципе способна кому-то понравиться, абсолютно убийственна.

— Ага, круть. И вообще, — под смех Иста меняет она тему, — зачем ты прячешься в театре?

— Не знаю. Наверное, здесь просто тихо. — Ист жестом указывает на стол. — Мистер Барнс иногда разрешает мне пользоваться монитором для монтажа. А иногда… — Он умолкает и тянется за компьютерной мышью. — Хочешь посмотреть ролик?

Его голос звучит непринужденно, однако выражение лица свидетельствует об ином: лоб нахмурен, нижняя губа закушена, палец уже жмет на кнопку открытия файла, хотя Лео еще не успела ответить. В придачу Ист трясет ногой — привычка, которая в других людях вызывает у Лео бешенство, а сейчас отчего-то кажется сигналом тревоги, обратным отсчетом перед срабатыванием бомбы замедленного действия.

«Передай, чтобы ответил на мои сообщения», — попросил Кай. Сообщения — во множественном числе.

— Конечно, — говорит Лео, скидывает рюкзак и ставит его у ног.

Ролик снят великолепно. Лео с трудом верится, что парни в кадре — те самые балбесы, с которыми она провела день. Благодаря монтажу и удачно подобранной музыке клип выглядит почти лирично: подростки плавно подлетают в воздух и благополучно приземляются, смеются и дают друг другу «пять», радуясь успеху.

— Ист, — произносит Лео после долгой паузы. — Это… невероятно. Тебя примут в любой колледж.

Ист лишь пожимает плечами и начинает трясти другой ногой.

— Это пока сырятина. Нужно еще поработать. Не могу добиться перехода вот… — он отматывает видео на несколько кадров назад и запускает опять, — здесь.

Лео всматривается, но не может сообразить, что не так.

— По-моему, все хорошо. Но это не мое портфолио для заявки в колледж, так что… — Ист бормочет что-то нечленораздельное, затем снова включает воспроизведение. Он рассеянно жует завязку от капюшона и так сосредоточенно вглядывается в дисплей, что у Лео возникает вопрос, не болят ли у него глаза, легче ли ему закрывать их по ночам, чем ей. — Ист, — помимо воли вырывается у нее.

— М-м-м? — Его взгляд прикован к экрану.

— Почему ты не отвечаешь на сообщения Кая?

— Потому… — Ист еще раз отматывает назад, вырезает крохотный кусочек, затем возвращает его обратно. — Потому что я занят.

Стены вокруг Лео как будто сдвигаются, студия теперь гораздо меньше, нежели пять секунд назад. Лео жалеет, что у нее нет шнурка от худи, который можно было бы пожевать.

— А.

— Требования к портфолио, Лео… Просто жесть. Знаешь, сколько по-настоящему одаренных ребят пытаются попасть на эти программы? И посмотри сюда, — Ист жестом указывает на дисплей, где Кай, запыхавшийся и счастливый, широко улыбается в объектив, и за его спиной виднеется океан. — Дерьмовый ширпотреб. Кто угодно может сляпать такое.

— Нет, не кто угодно, — решительно возражает Лео, и это правда. Она вспоминает слова Кая, сказанные ей тогда на съемках, — о том, какой Ист потрясающий фотограф. — Ты даешь верный ракурс. Другие так не видят.

Исто что-то бормочет себе под нос и хочет закрыть папку с видео.

— Пойдем уже… — говорит он, и в этот момент Лео ахает, заметив лицо сестры, мелькнувшее на экране секундой раньше. — Черт, прости. — Ист действует быстро: снова открывает видеоролик, в котором подростки катаются на скейтборде. От того, что Нина появилась и сразу исчезла, Лео испытывает что-то вроде удара в сердце: прилив адреналина и невыносимую боль.

— Нет-нет, все в порядке, — торопливо говорит она. — Все в порядке, Ист, честно.

— Блин, я так облажался! Лео, пожалуйста, прости, я знаю, что это ее…

— Ист. — Лео произносит это совсем тихо, но он замолкает. — Все в порядке.

Воздух вдруг сделался густым, плотным и тяжелым от груза всего, чего не сказать вслух. Лео встает, так как не знает, что делать, а делать что-то надо. У Иста, хоть он и продолжает жевать шнурок от капюшона, дрожит нижняя губа. Лео подходит к нему, но он резко поворачивается к ней спиной и накидывает на голову капюшон.

— Тебе лучше уйти, — говорит он, однако Лео провела слишком много тоскливых ночей у себя в комнате и знает, что Иста нельзя оставлять одного. Поэтому она подходит к нему сзади и, уложив подбородок на его плечо, одной рукой обнимает за пояс, а другой, свободной, тянется к мышке и молча запускает видео с Ниной.

Смотреть на нее снова — страшно и прекрасно. Этот ролик никто никогда не видел, ведь они собирались показать его на мотивационном собрании. «Прекрати, — смеется Нина и машет рукой перед камерой. — Зачем ты снимаешь все подряд? Нужно жить в моменте, Истон!» «Я и живу! — слышится голос за кадром. — Просто люблю запечатлевать моменты в памяти».

Ист весь дрожит, и Лео крепче его обнимает, прижавшись щекой к капюшону. Ист безмолвно плачет. В комнате звенит голос Нины; она со смехом убегает, вспугнув стаю куликов, которые рассыпаются в стороны. По щекам Иста текут слезы. Лео молчит. Ей нечего сказать. Она знает, почему он прячется в маленькой студии на втором этаже темного пустого театра. Иногда, прежде чем открыть альбом с фотографиями, услышать слова, воскресить воспоминания, необходимо ощутить, что ты мал и в безопасности. Чтобы, когда разобьешься вдребезги, знать: тебя окружает защитная оболочка, так что осколки не разлетятся безвозвратно, ты заново соберешь себя по кусочкам, и никто не узнает, как близок ты был к коллапсу.

Лео прижимается губами к макушке Иста и смотрит, как фигура сестры становится все меньше и меньше. Видео кончается, а слезы Иста — нет. На последнем кадре Нина бежит по пляжу, и до Лео вдруг доходит, что на сестре то же худи, в которое сейчас одет Ист, то самое, что он носит не снимая. Лео еще крепче обвивает рукой его пояс в надежде, что Нина тоже где-то здесь, обнимает их двоих.

Наконец Ист, всхлипнув и вздохнув, отстраняется, проводит рукой по лицу, трет глаза. Лео могла бы сказать, что стыдиться ему нечего, но опасается только сильнее его смутить, поэтому делает шаг назад, прислоняется спиной к столу и дает Исту время привести себя в порядок, вытереть лицо манжетами.

— Спасибо, — тихо говорит он и нервно кашляет. — Остальные-то не знают, какой сегодня день, понимаешь?

— Понимаю.

— И прости, что, ну… не написал тебе.

— А что бы ты сказал? — Лео пожимает плечами. — Что тут скажешь…

Ист переводит на нее покрасневшие, заплаканные глаза, и она не прячет взгляда. Горе — особый язык, на котором не обязательно говорить вслух. Горе говорит само за себя.

— Подвезти тебя до дома? — предлагает Ист.

— Ага. — Лео подхватывает рюкзак и закидывает на плечо, не обращая внимания на мокрое пятно под лямкой.

Всю дорогу до машины Ист не выпускает ее руки.

Ночь, думает Лео. Ночь хуже всего. Она предполагала, что труднее всего придется в школе, когда все будут на нее смотреть и спрашивать, как она, гадать, можно ли упомянуть ту или иную тему, и в итоге не говорить вообще ничего. Однако ходить в школу оказалось легко, не сложнее, чем перебраться по турнику с горизонтальной лесенкой, через который они с Ниной лазали в детстве, соревнуясь, кто быстрее. Цепляешься руками за перекладины — раз-два, раз-два, сперва туда, потом обратно. Лео двигается по привычке: переставляет ноги, тянется за книгами и карандашами, за сестрой, — и только потом осознает, что Нины нет, что она не ждет ее на другом конце турника.

Школа — привычка, необходимая Лео рутина. К школе она притерпелась. А вот ночи… Ночами ее окружают темнота, мрак и бесконечно долгие часы до рассвета. По ночам Лео просыпается, мозг сканирует все накопившиеся мысли и с зловещим шипением выводит на первый план самые черные: «Что, если…» и «А вдруг…»

Когда воображаешь худшее, проблема, по мнению Лео, в том, что каждая следующая угроза представляется не просто возможной, а до жути реальной, и, зная это, мозг кучей вываливает перед ней страшные картинки и делает это в два часа ночи, когда в темноте некому протянуть ей руку и успокоить.

А вдруг мама умрет? Вдруг отец умрет? Вдруг что-то плохое случится со Стефани или всеми троими сразу? Что, если они будут ехать в машине и Лео потеряет вообще всех?

Пожалуй, это и есть самое тяжкое, думает Лео, переворачиваясь на спину и накрывая ладонью глухо колотящееся сердце. Никто не может успокоить ее, сказать, что все будет хорошо и ничего плохого не случится, потому что плохое может случиться, и тогда Лео останется совсем одна. Нине полагалось быть рядом с ней всегда, но ее больше нет. Лео никогда не задумывалась о конечности существования сестры, о лимите времени, которые они проведут вместе, как и о том, что последние минуты Нининой жизни останутся для Лео тайной, скрытой в сумрачных глубинах серого вещества ее травмированного мозга. Это все равно что читать книгу, в которой вырваны последние страницы, а концовка настолько прочно связана со всеми остальными частями, что Лео вынуждена отчаянно рыться в памяти, пытаясь восстановить недостающие элементы.

Если Лео плачет, то тихонько, сотрясаясь всем телом и зарывшись лицом в подушку, чтобы не всполошить маму, которая поначалу ложилась спать в Нинину кровать, а после перестала ложиться вовсе и в три часа ночи бродила по кухне. Лео слышит, как она перемывает чистые тарелки, вытирает безупречно чистую столешницу, и, по идее, этот фоновый шум должен бы успокаивать, но не успокаивает. Лео пугается этих звуков так же, как в детстве пугалась призраков, представляя, как невидимая сущность, бесприютная и неприкаянная, скользит по дому и смотрит прямо на нее.

Начали приходить книги, о которых говорил Ист. Часть прислала тетя Келли, еще несколько — от друзей, которые, конечно же, хотели помочь. И Лео, и мама просто оставляли их у лестницы. Там они и лежали, собирая пыль и собачью шерсть, а Лео с мамой огибали их, старательно обходя горе стороной. На всех обложках непременно были изображены печальные, смирившиеся с судьбой люди, как правило, где-нибудь на улице, в окружении деревьев. Одна из книг, «Справочник по преодолению горя для подростков», предназначалась непосредственно Лео. Девушка, нарисованная на обложке, на Лео нисколько не походила.

Лео полистала книгу, увидела список упражнений и немедленно выбросила в мусорное ведро. Прочие так и лежат, обосновавшись на первом этаже, так же как мама Лео, излучая безмолвное горе и скорбь, вшитые под обложкой.

Лео опять переворачивается, теперь на бок, и чувствует, как печаль колыхается в такт ее движениям, словно вода в сосуде, принимает новую форму, заполняет собой все свободное пространство. Лео знает, что может написать Исту или даже Мэдисон, но о чем? Мне грустно, я скучаю по Нине. И что это даст? Лишний раз напомнит Исту об утрате, а Мэдисон — обо всем, через что пришлось пройти, когда ее отец лечился от рака? К чему их будить, зачем тянуть в свою темноту? Это эгоистично, думает Лео и закрывает глаза, а в груди опять волной накатывает тоска.

Проблема Лео заключается не просто в отсутствии человека, с которым можно поговорить среди ночи. Проблема в том, что раньше такой человек был, а теперь его нет. Лео остро понимает, чего лишилась.

Пожалуй, можно было бы позвонить отцу, но и он, и Стефани наверняка спят. Еще можно поговорить с мамой, тем более что она все равно бодрствует, но в их отношениях многое изменилось.

Лео видит, как ее мама идет по жизни — обреченно плетется, поникнув головой, — и не хочет прибавлять ей груза на плечах, морщин под глазами. По иронии судьбы, только мама способна понять чувства Лео, понять, как это, — когда в доме нет того самого человека, который был там всегда. Никто не цапается в ванной, никто не бежит занять место переднего пассажира, ты больше не разнимаешь ссоры и не становишься на чью-либо сторону. Есть только Лео. Тот факт, что Лео по-прежнему здесь, лишь подчеркивает, что Нины больше нет. Лео — постоянное напоминание родителям об утрате, а не о том, что у них осталось.

Лео осторожно втягивает воздух, пробует вдохнуть поглубже — не получается. Время 02:09, 29 октября. Нинин день рождения.

Сегодня ей должно было исполниться восемнадцать, формально — уже взрослая, а в реальности — девчонка, которая все еще носила кигуруми-единорога, писклявым голосом разговаривала с Денвером и иногда, на волне стресса или грусти, смотрела на «Нетфликсе» любимые детские мультики. Именинный торт со свечами, тихий праздничный ужин в семейном кругу, отвязная вечеринка с друзьями. Этот день сулил много радости. Много жизни. А вместо этого Лео лежит в кровати, наблюдает, как одеяло все быстрее поднимается и опадает в такт ее убыстряющемуся дыханию, и сердце колотится все чаще, и все сильнее давит тяжкая пустота, и на месте всего, что должно было быть, Лео видит черную дыру, в один миг поглотившую Нинино будущее.

Нина обожала Хеллоуин или, как она его называла, «второй день рождения». Это она развешивала по дому затейливые украшения, а фото ее резьбы по тыкве мгновенно взрывали инстаграм[14]. И хоть сама Нина на Хеллоуин больше не наряжалась, именно она купила Денверу его первый карнавальный костюм — комбинезон в виде гусеницы с ножками и усиками, который бедный корги носил с самым жалостливым выражением мордочки. Нина с огромным энтузиазмом готовилась ко всем праздникам, однако Хеллоуин всегда был особенным. Это был ее день.

В этом году день рождения сестры напоминает Лео звук выстрела — предупреждение о том, что неизбежная и невыносимая боль будет снова и снова терзать их всех в ближайшие два месяца: сезон осенне-зимних праздников.

Тревога выжигает легкие, взбаламучивает содержимое желудка. Лео снова пытается вздохнуть. Дышать больно.

До рассвета каких-то пять часов. Что еще ей остается делать, кроме как дожидаться солнца?

— Лео!

Лео отрывает взгляд от ланча. Сегодня он состоит из крекеров, морковки и пеперони с индейкой — это все, что она выгребла из холодильника утром, наспех промокнув полотенцем волосы, с которых текло на рубашку, и натянув синие носки, как позже выяснилось, разного оттенка.

Мама все воскресенье не вставала с постели и в понедельник не пошла на работу, сказавшись больной. После школы Лео приоткрыла дверь в спальню и, заглянув в щелочку, позвала: «Мам!», но мама не шевельнулась, и Лео понадеялась, что та спит. Продукты, правда, закончились, а еще на кухне начал подтекать кран, и бесконечное «кап, кап» буквально сводило и Лео, и Денвера с ума.

— А, Мэдисон. — Лео, щурясь, смотрит на нависшую над ней фигуру. Солнце светит вовсю — последняя волна жары перед приходом мягкой осени. «Без зарниц и последней жары октябрь не наступит», — говаривала Нина. — Привет.

Мэдисон обводит жестом кучу свободного места рядом с Лео.

— Можно присесть?

Лео определенно нужно обедать в более людном месте — за спинами легче спрятаться и все такое.

— Да, конечно, — говорит она и придвигает к себе крекеры.

Мэдисон садится, не вынимая рук из-под лямок рюкзака.

— Я просто хотела узнать, как ты после, ну… прошлой субботы.

Лео кивает, точно о прошлой субботе ей еще никто не напоминал.

— Гораздо лучше, ага. Просто съела что-то не то, вот мне и поплохело.

— Я писала тебе в субботу вечером, — говорит Мэдисон, и Лео чувствует себя так, будто нечаянно пнула щеночка. Она уже знает, что сейчас услышит. — Но ты не отвечала, и я, типа, волновалась.

Лео официально признали худшим созданием на планете. Нужно освободить на полочке место под гигантскую призовую статуэтку с надписью: «Ты настоящая дрянь!»

— О, извини. Воскресенье я провела с мамой, и все было… — Она умолкает, предоставляя Мэдисон самой заполнить пробелы.

Мэдисон, однако, лишь наклоняет голову набок, совсем как Денвер при звуке открывающейся банки с лакомством.

— А, понятно. Я просто хотела сказать, что если причина была серьезнее, то я все понимаю. — Округлив глаза, она добавляет: — Правда понимаю. — Лео молча заправляет за ухо прядь волос и решает больше никогда не ходить в школу, чтобы не вести таких неловких бесед, как эта. Ну да, решение немного поспешное, но для нее так будет лучше. К счастью, Мэдисон не слышит этого отчаянного внутреннего монолога. — В средней школе у меня были просто ужасные приступы панических атак. — Она по-прежнему держится за лямки, словно за спиной у нее не школьный рюкзак, а реактивный ранец, и Лео спрашивает себя, не хочется ли Мэдисон, как и ей самой, рвануть прочь из этого разговора на космической скорости. — Мой папа недавно перенес тяжелую болезнь. Сейчас все в порядке, он поправился, но вообще было жестко. Я уже, наверное, забыла, как это — проходить через сложные периоды. Вот это чувство, когда тебе хочется забиться в угол подальше от всех, а вместо этого приходится быть на людях.

У Лео сейчас выскочит сердце. Ей кажется, будто ее раздели и выставили на площадь, но она отвечает:

— Да, точно. По себе знаю.

— Ладно, проехали, — Мэдисон пожимает плечами и встает. Перед Лео снова знакомая бойкая девчонка. — Просто хотела тебе это сказать. Не хочешь как-нибудь погулять? Вдвоем, без компании. Можем не звать Софи и Оливию, если тебе так проще, или посидим где-нибудь в тихом местечке.

— Я не против, — отвечает Лео и на этот раз не обманывает. — Будет здорово.

— Супер! — Мэдисон подпрыгивает на носочках. — Я напишу!

— Супер.

После ухода Мэдисон Лео, к своему удивлению, обнаруживает, что немножко по ней скучает.

Субботним вечером после съемки Ист сообщает, что останется на холме поснимать закат. («Атмосферное видео, — одобрительно кивает Эйдан. — Круто».) Лео тоже решает задержаться: она пока не готова вернуться на землю и вдобавок не знает других способов добраться домой, кроме как с Истом, учитывая, что у остальной троицы из транспорта — только скейтборды.

Вокруг тихо, Лео и Ист, скрестив ноги, бок о бок сидят на брусчатке, солнце медленно опускается в океан, легкий бриз усиливается. Рядом с Истом на миниатюрном штативе установлена фотокамера.

— Прямо как домашний питомец, — улыбается Лео, жестом указывая на фотоаппарат. — Верная собачка-камера.

— Кстати, как там Денвер? — интересуется Ист. Он надел капюшон и так затянул завязки, что Лео видны только его челка, контур носа и выступ подбородка.

— Нормально, — отвечает она. — Наконец-то стал ночевать в моей комнате.

Не поворачивая головы, Ист кивает:

— Это хорошо.

— Да, наверное. — Между этими короткими репликами такая огромная дистанция. Лео не рассказывает, какой темной теперь выглядит комната сестры — темной, безмолвной и пыльной, словно запертое крыло в старом музее. Она не упоминает, что мама почти каждую ночь ложится на Нинину кровать, подложив под голову ее детское одеяльце. — Он ведь пес. Ему плохо. Он же не понимает.

— Да. Бедняга.

— Ты… — Лео осекается, выдергивает несколько длинных травинок, проросших между дорожными плитками, и начинает их рвать. — Ты часто ее сюда привозил? — Ист снова кивает и поворачивается к ней в полупрофиль, открывая нижнюю часть лица. Отец Лео иногда выглядит так же — будто нарочно стискивает челюсти, чтобы сдержать бесконечный вопль. — Мы… то есть… да, привозил. Много раз. Она прекрасно сдружилась с козлом Дейвом, как только привыкла к его суровому виду.

Лео хихикает и выдергивает из земли еще несколько травинок.

— Не знаю, шутишь ты или нет, но в любом случае я тебе верю.

Ист смеется, глубже натягивает на лицо капюшон и опять смотрит на заходящее солнце.

— Вообще-то здесь мы впервые поцеловались.

— Правда? — вырывается у Лео. Ист был первым парнем, в которого Нина по-настоящему влюбилась, чего же удивляться их поцелуям. И все же для Лео слова Иста звучат очень интимно, как будто она читает личный дневник сестры.

— Правда. — Ист показывает на дорогу. — Вон там. С того места лучше всего видно океан. Я подумал, будет, типа, охренеть как романтично. — Он грустно усмехается. — Так и было.

— Это тогда ты сделал фотографии, которые хотел включить в слайд-шоу?

— Да, в тот день. — Ист с минуту молчит, затем продолжает тихим дрогнувшим голосом: — Она все время заставляла меня перечислять, за что конкретно я ее люблю. Все время. Мне казалось, она просто дурачится или дразнит меня. Теперь я жалею, что не говорил ей об этом чаще.

Лео смотрит на солнце и смаргивает слезы.

— И за что же ты ее любил? — спрашивает она, когда вновь находит в себе силы говорить.

Ист со стоном трет глаза.

— Ну, Лео, это же личное.

— Ты сам начал! — смеется Лео, но голос ее выдает. — Я не виновата, ты угодил в собственную ловушку!

— Господи, стремно-то как, — рычит Ист, затем выпрямляет спину. — Ладно, ладно. В общем… иногда, когда она была счастлива, то… смешно морщила нос. И…

— Вот так? — с улыбкой перебивает Лео, морща нос.

— Да, — кивает Ист, и Лео читает в его глазах облегчение и боль. — Именно так.

— Я помню. Сейчас вспомнила. А еще она делала вот так, когда ела что-то вкусное. — Лео и Ист со смехом начинают двигать плечами вверх-вниз, идеально точно имитируя ту, которую любили больше всего на свете.

— Ага. Типичная Нина.

Лео ненадолго задумывается, потом лукаво смотрит на Иста.

— Но по временам она бывала ужасной засранкой.

Закрыв лицо ладонями, Ист хохочет так, что едва не валится на землю.

— Помнишь, как она устраивала разборки на дороге?

— Боже! — восклицает Лео и тоже заливается смехом. — Она реально сломала клаксон в маминой машине, потому что сигналила без конца. Он просто не выдержал! А еще она часто злилась, когда была голодной.

— Поверь мне, я знаю, — говорит Ист. — Я как-то предложил ей перекусить, чтобы…

— Это было ошибкой.

— Огромной. — Ист откидывается назад, опершись на ладони. — А в девятом классе она обозвала нашего учителя испанского сексистом. Поначалу они сцепились из-за спряжения глаголов.

— Очень на нее похоже, — соглашается Лео.

— И не говори. А потом это вылилось в грандиозную перепалку, и она сыпала цитатами вроде того, что равенство — это экономическая привилегия, а я был таким тупым, понятия не имел, о чем она, но… — Ист смешно изображает выпученные от восторга глаза, словно персонаж из мультика, встретивший любовь всей своей жизни. — Я просто обалдел. После той ее речи я бы пошел за ней на любой урок. Но прежде чем я набрался смелости с ней заговорить, прошло три года. Я помню еще миллион всяких вещей. Как она любила Денвера. Как любила тебя. Много всякого. Когда умерла мама, наши дебильные соседи прислали открытку с дебильным текстом о том, что только лучшие люди рано покидают этот мир, потому что слишком для него хороши. Я тогда разозлился, типа, какого хрена, но после Нининой… — Он делает глубокий вдох, потом медленно выдыхает. — Когда она умерла, в глубине души я подумал: получается, так оно и есть.

— Открытки — самая жесть, да? — Лео помнит их все, присланные в первые дни после аварии, перед похоронами, — размытое пятно приторных фраз, выписанных нарочито-изящными буквами.

— Нет, не самая, — со смешком возражает Ист. — Самая жесть — это книжки. Тебе уже надавали?

Лео задумывается. Сразу за дверью до сих пор лежат нераспакованные посылки неизвестно от кого.

— Не знаю, может быть. Мама в последнее время не разбирает почту.

— Подожди, еще надают. После смерти мамы жена одного из папиных друзей прислала нам с братом книжку под названием «Будем друзьями по горю».

— Фу, — понимающе морщится Лео.

— Так что я тебя предупредил. Скоро они и до тебя доберутся, подожди еще месяцок. — Ист вздыхает, подается вперед, срывает травинку и принимается ее жевать. — Окружающие заставляют тебя быстрее справиться с горем, чтобы им самим стало легче. Не позволяй им этого, ладно?

Лео кивает, представив, как встает у парадной двери с железным дуршлагом на голове и при помощи массивной кухонной лопатки отбивает все летящие в дом нелепые книжки о проживании горя, все открытки с красиво выведенными надписями.

— Не хочешь рассказать, зачем сегодня в «Старбаксе» пряталась в туалете? — спрашивает Ист.

— Вообще-то нет, — отвечает Лео, но Ист продолжает сверлить ее взглядом, и она сдается. — Мы с Мэдисон, Оливией и Софи пошли по магазинам…

— Офигеть. И вы сказали Дилану, что Софи с вами?

— Не специально, так вышло. Дерьмовая ситуация, да?

— Да уж. Давай дальше. Ты и крутые девчонки устроили шопинг…

Лео хохочет, звук разносится по каньону.

— Прекрати, они классные!

— Что? Крутые девчонки всегда классные. — В глазах Иста вспыхивает озорной огонек, и Лео легонько пихает его в плечо.

— Короче, — продолжает она. — Я пошла с ними и вдруг почувствовала себя… не знаю, в ловушке, что ли. Как будто я напрочь разучилась находиться среди людей. Понимаешь, о чем я?

Ист сочувственно кивает.

— Конечно, — говорит он уже без всяких шуток.

— И как будто бы все знают, что Нина умерла, но ее никто не упоминает, даже словечком, и от этого мне кажется, что я тоже не вправе об этом говорить, и вот я притворяюсь, что все в порядке, но все на меня глазеют, и я сознаю, что, по идее, должна вести себя одновременно как Лео-До и Лео-После, а как это сделать, если я даже не знаю, как быть той Лео, которая есть сейчас? Извини, это все ужасно глупо.

— Нет, Лео, не глупо. Я полностью тебя понимаю. Полностью.

Лео вздыхает, проводит рукой по волосам и жалеет, что не захватила свитер потеплее. Она не предполагала, что проведет вечер на вершине горы. Жизнь продолжает преподносить ей сюрпризы.

— Наверное, я просто думала, что мы с Ниной все будем делать вместе: взрослеть, выходить замуж, заводить детей, оставаться лучшими друзьями и все прочее. Перед нами открывалось это будущее, а теперь его… нет. — Солнце садится в океан, розовая полоса тает в синих волнах. — Но тяжелее всего… — Лео слышит в собственном голосе дрожь и старается ее унять, — то, что и прошлого тоже нет. Как будто все вещи, о которых ты говорил, исчезли. Все наши с Ниной шуточки, наши ссоры и секреты — их же ни с кем другим не повторишь, не разделишь. У меня больше нет сестры. Я больше не сестра. — Обхватив колени руками, Ист лишь кивает и ничего не говорит, даже когда Лео торопливо вытирает глаза рукавом. — Прости, — бормочет она.

— Если ты еще раз попросишь прощения, я натравлю на тебя козла Дейва, — не выдерживает он.

По крайней мере ему удается ее рассмешить, и она опять промокает глаза.

— Только не Дейва.

— Ты — сестра, Лео. И всегда ею будешь. Даже если Нина не с нами.

Лео качает головой:

— Нет, я так не считаю. Понимаю, что ты имеешь в виду, но — нет, уже нет. Мама и папа остаются родителями, Стефани остается мачехой, а я… — Она пожимает плечами. — На самом деле — уже нет.

Ветер усиливается.

— Знаешь, — после долгого молчания произносит Ист, — после смерти мамы я думал, что дальше все будет так, словно ее не было совсем. Что теперь у меня есть отец и брат, и всё. Но потом до меня стало доходить, что, хоть ее и нет рядом, я не чувствую себя менее любимым. Понимаешь?

Лео кивает:

— Меня до сих пор постоянно тянет поговорить с Ниной.

— Именно. Любовь не исчезает. Это так не работает. Люди уходят, но есть что-то большее, и оно остается. — После паузы Ист добавляет: — Я узнал это из книжки «Будем друзьями по горю».

Сохранить серьезное выражение лица ему, впрочем, не удается, и Лео тоже начинает смеяться вопреки себе, вопреки саднящей боли под ложечкой и комку в горле.

— Заткнись, — требует она. — Ты просто чудовище!

Ист смеется вместе с ней.

— Вообще-то это был какой-то дорогущий психолог. Отец заставлял нас с братом ходить к нему, пока не закончилась страховка, покрывающая расходы. И тем не менее об этом стоит помнить. В придачу из «Друзей по горю» получился отличный дверной упор, так что какую-то пользу эта книжка все же принесла.

— Во всем надо видеть плюсы, — подытоживает Лео. Несколько минут они сидят в тишине, наблюдая, как последние розовые лучи растворяются в разнообразных оттенках голубого и лилового. — Не думала, что когда-нибудь это скажу, — голос Лео почти уносит ветром, — но… мне очень жаль, что твоя девушка умерла.

Ист коротко выдыхает, вскидывает голову.

— Спасибо, — произносит он. — А мне очень жаль, что умерла твоя сестра.

— Спасибо, — тихо отзывается Лео.

— Готова идти?

— Нет.

— И я не готов.

Они спускаются с горы лишь после того, как небо становится густо-фиолетовым, над океаном восходит луна, а солнце удаляется светить в чьем-то еще небе.

Ист подвозит Лео к дому, она заходит внутрь. Снова негромко бормочет телевизор, в эфире шоу о выпечке и товарищеском духе. Мама окутана неярким голубым свечением телеэкрана, но сегодня, по крайней мере, в дополнение к нему горит свет на кухне и включен торшер-тренога. Лео научилась оценивать ситуацию по количеству зажженных светильников. Как насчет тех ночей, когда тускло светится лишь экран телевизора и, спустившись сверху, Лео застает маму в полумраке? В такие ночи тяжелее всего.

— Привет, — устало улыбается мама. — Как там подружки?

— В порядке, — отвечает Лео.

— Хорошо провела время?

Лео пожимает плечами и ставит сумочку на придверный столик.

— Нормально. А ты как съездила к тете Келли?

Теперь уже мамина очередь пожимать плечами.

— Нормально. — Она протягивает руку к дочери. — Посиди со мной. Смотри, они пекут круассаны.

Лео сворачивается калачиком у нее под боком.

— Я видела Иста в «Старбаксе», — говорит она.

На долю секунды в гостиной повисает напряжение, затем мама отзывается:

— О, чудесно. Как он поживает?

— Вроде нормально. — Лео изгибает шею, чтобы взглянуть маме в лицо. — Ты знала, что у него много лет назад умерла мама?

— Да. Кажется, Исту тогда было лет восемь-девять. Опухоль мозга, так печально. Она была прекрасным фотографом, очень талантливым.

Лео кивает и опять сворачивается клубочком рядом с мамой. Несколько минут они смотрят телепередачу. У кого-то круассаны сыроваты, у кого-то не подошло тесто; невооруженным глазом видно, что участники расстроены.

— Мам?

— А?

— Давай ты меня накажешь и запретишь выходить из дома, чтобы я больше не таскалась со всей компанией по торговым центрам.

Мама тянется за пультом и ставит телешоу на паузу, с первого раза нажав нужную кнопку.

— Почему? Что-то случилось?

— Нет, — лжет Лео. — Я просто разучилась находиться среди людей, вот и все.

Мама крепче прижимает ее к себе, кладет ладонь ей на макушку.

— Понимаю тебя, — тихо говорит она. — На прогулке с Келли я только и думала: «Скорее бы домой». — С минуту помолчав, она добавляет: — Даже не знаю, что хуже: когда люди знают о Нине или когда не знают.

Лео сдвигается так, чтобы положить голову маме на колени.

— Включи обратно, пожалуйста. Мне интересно, что произошло с круассанами Питера.

Мама улыбается и в шутку легонько щелкает Лео по лбу, затем накрывает ладонью ее плечо.

— Считай, что ты наказана, — объявляет она и жмет на воспроизведение.

Кай, Эйдан и Дилан ведут всех наверх, к спецдороге — срезают путь через парк и направляются вверх, в холмы, поросшие травой и страдающие от пожаров каждые десять-пятнадцать лет.

— Золотой час для съемки! — кричит Кай, вскидывает скейтборд над головой, затем разбегается, опускает его и катит по мощеной дороге.

С того места, где стоит Лео, кажется, будто Кай сейчас въедет прямо в солнце. К ней пристраивается Дилан, только что беззастенчиво флиртовавший с бариста.

— Да уж, Кай явно выделывается перед тобой, — хмыкает он, проводя рукой по волосам.

«В нашей школе куда камушек ни кинь, он обязательно застрянет у кого-нибудь в лохмах», — не раз говорила Нина, и вот, пожалуйста, с ее словами до сих не поспоришь. Лео понимает, что обязана ответить что-то вроде: «Вот еще! Заткнись!», однако в этот момент Дилан вдруг с раздраженным стоном вытаскивает из кармана телефон и, морщась, глядит на экран.

— Софи? — любопытствует Эйдан.

— Софи, — отвечает Дилан.

— Софи? — Лео не верит своим ушам. — Ты — парень Софи?

Дилан смотрит на нее с подозрением, хотя, по мнению Лео, вопрос вовсе не должен вызывать такую реакцию.

— Ну, типа да.

— А, — кивает Лео, стараясь, чтобы это не прозвучало слишком уж задушенно. — Круто. Просто круто. Она… крутая.

— Ага, и была бы еще круче, если бы перестала написывать мне каждые десять минут, — закатывает глаза Дилан.

— Отвечать не пробовал? Может, стоило бы? — Лео искренне сочувствует Софи.

Эйдан только смеется и опускает свой скейт на землю.

— Поверь, — смеется он, разгоняясь, — лучше в это не лезть.

— Завали, чел, — отбивается Дилан, но уже в следующую секунду с широкой улыбкой катит вслед за Эйданом вниз по склону. Лео достает телефон и пишет маме: «Решила поужинать с Мэдисон и остальными. Еще в ТЦ, буду позже». К тексту она добавляет эмодзи в виде сердечка и улыбающийся смайлик — лучший способ убедить родителей, что у нее все замечательно.

Лео знает, что Нина здесь бывала. Интересно, видела ли она то же, что сейчас видит Лео, представлялся ли ей мир таким же бескрайним и полным возможностей, каким он представляется троим мальчишкам, что несутся вниз с восторженными воплями. Ист следует за ними, его камера закреплена на шарнирном кронштейне, который он держит над головой. Кажется, будто все уже с разбегу прыгнули в воду, и только Лео стоит у берега, робко пробуя воду пальцем. Не самое приятное ощущение.

Спустя несколько минут Ист со скейтом в руке взбегает обратно.

— Эй, ладно, прости. — Он стоит перед ней, совершенно запыхавшийся и счастливый, и Лео сознает, что впервые видит его таким со дня аварии.

— Тебе не обязательно со мной нянчиться, — говорит Лео, протягивая ему бутылку с водой. Его же бутылку, доходит до нее. — Ой, это, кажется, твое. Извини.

— Оставь себе. И я с тобой не нянчусь. Будешь моей ассистенткой. — Ист жестом зовет ее за собой.

— Насколько мне известно, работа ассистента оплачивается, — поддразнивает она, хотя уже послушно следует вниз.

— Насколько мне известно, работа няньки — тоже, — не оборачиваясь, парирует он.

Лео обиженно умолкает.

Ист велит ей встать на траве, обрамляющей дорогу, затем вручает камеру с кронштейном и показывает, что нужно присесть на корточки.

— Ты должна снимать их ноги, — объясняет он.

— Снимать… ноги, — повторяет она. — Ты этим очаровал Нину? — Лео спохватывается: не перешла ли она черту, тот ли у них с Истом уровень отношений, чтобы позволять себе такие шутки?

Он лишь смеется.

— Не-ет. Я пытался, но ни черта не вышло. Однажды я попробовал поставить ее на это же место, а она просто спустилась по холму и обнаружила стадо коз, которые щипали травку. К тому времени, когда я ее нашел, она дала имена уже четырем козам.

Лео смеется, потом наблюдает, как Ист, встав на колени, настраивает камеру.

— Так, твоя задача — следить, чтобы она не упала. Справишься?

По правде сказать, это единственное, с чем Лео сейчас готова справиться. После той истории в «Старбаксе» на нее навалилась страшная усталость, как будто она, не сходя с места, пробежала много миль. Но вслух она говорит:

— Зависит от коз. Они как, дружелюбные или?..

— Уверен, они не опасны, — фыркает Ист, но после прибавляет: — Кроме Дейва, конечно.

Лео не успевает расспросить подробнее, потому что Ист подхватывает рюкзак, скейт и бежит догонять друзей.

— Погнали, на-а-ахрен! — вопит он. — А то пропустим золотой час, я не поступлю в колледж и не смогу найти работу, чтобы содержать ваши ленивые задницы!

Лео кутается в свитер и поглядывает по сторонам — нет ли поблизости Дейва.

Она завороженно наблюдает, как четверо парней летят вниз по склону. Прильнув к видоискателю, Лео смотрит, как они раз за разом проносятся мимо, сплошное мелькание стареньких скейтбордов, побитых конверсов, грязных клетчатых вансов. Ист сосредоточен на съемке: едет сзади, вооружившись второй камерой и радостно гикая всякий раз, когда кто-то из приятелей показывает удачный трюк или, что случается чаще, падает в траву, а солнечный свет тем временем из золотисто-медового становится розовато-алым.

Здесь, наверху, в его лучах, дышится легче. Лео подтягивает колени к груди. К ней подбегает Кай: он раскраснелся и тяжело дышит, но улыбается от уха до уха, и Лео вдруг понимает, что невольно улыбается ему в ответ. Движется вперед маленькими шажочками.

— Можно присесть? — осведомляется Кай.

— Конечно, — отвечает Лео и чуточку подвигается, хотя сидит на вершине холма и вокруг буквально гектары свободного пространства.

— Он потрясающий, — комментирует Кай, глядя на Иста, который мчится мимо и хохочет над Эйданом, кувыркнувшимся в траву сразу после приземления. — Ист делает как-то так, что жизнь вообще кажется потрясающей штукой.

Лео вспоминает строгие фотографии из ежегодных альбомов, бесконечной лентой скользившие на экране во время школьной траурной церемонии. Магии Иста в них не было, та Нина ничем не напоминала Лео ее старшую сестру.

— Я знаю, — говорит она.

— И я рад, что он улыбается, — продолжает Кай. — Долгое время казалось, что он… — Встряхнув головой, Кай отворачивается; мысль о смерти Нины тенью омрачает его лицо.

— Сломлен? — подсказывает Лео. Она помнит свои собственные чувства в тот момент, когда узнала, что Нина умерла: ее словно разметало по небу.

— Нет, — говорит Кай. — Хуже. Он как будто перестал существовать.

Лео переводит взгляд на Иста, а он, словно в ответ на вопрос, показывает ей поднятые вверх большие пальцы. Она повторяет его жест, он кивает и возвращается к своему занятию.

— Нина же была твоей сестрой, верно? — спрашивает Кай, но, судя по интонации, ответ ему уже известен и он просто ищет повод ее разговорить.

— Да, — отвечает она, затем в очередной раз проверяет камеру, хотя понятия не имеет, что именно должна проверять.

— Да, — повторяет Кай. Целую минуту они молчат, а потом он залпом выпаливает: — Если что, я тебе вправду очень-очень соболезную. Нина была такая классная. Надеюсь, я тебя сейчас не обидел.

— Все нормально, — говорит Лео, чувствуя, что тело вот-вот взбунтуется. Сердце трепещет от проявленной к ней доброты и уважения к Нине, а мозг отказывается принимать прошедшее время, все эти «была», «была».

— Ты прав, она действительно… была особенной.

Кай кивает. На его лице — серьезное, почтительное выражение. Нина вспоминает, как дети на задних рядах ерзали и хихикали во время школьной церемонии памяти Нины.

— И каким же образом Ист запряг тебя в помощницы?

— Да так… — Лео откидывается на ладони, чувствуя кожей тепло заходящего солнца. — Просто оказалась не в то время не в том месте.

Кай смеется и упирает локти в колени.

— Давай, Эйд! — вопит он приближающемуся другу.

Руки Эйдана раскинуты в стороны, доска под ногами виляет змейкой. С этого расстояния движения скейтера выглядят изящными, почти как в балете.

Лео расслабленно наблюдает за ним. Интересно, какие ощущения он испытывает? Каково это — рассекать воздух, да еще чтобы со стороны это выглядело как полет, а не падение?

Субботним днем в половину третьего мама высаживает Лео возле торгового центра — большого открытого комплекса с просторными летними верандами, мощеными дорожками, трамвайчиком и фонтанами, раз в полчаса танцующими под музыку. Нина привычно закатывала глаза и обзывала комплекс безликим сельским убожеством, но при этом, как заметила Лео, тусовалась в нем с друзьями не реже двух раз в месяц, а на каникулах и вовсе каждую неделю.

— Обещай, что наберешь меня, если нужно будет тебя забрать, — инструктирует мама, остановившись в зоне высадки, запруженной автомобилями других таких же родителей, чьи юные отпрыски еще не обзавелись водительскими правами. Те, кого привезли или увозят, старательно избегают зрительного контакта. Хуже всего, если мимо проезжает целая машина знакомых по школе, уже освободившихся от родительского присмотра. Зона высадки — место позора, все это знают.

— Господи, да все со мной будет в порядке, — устало говорит Лео. Она старается не думать, что раньше ее сюда привозила Нина, которая не меньше трех раз сигналила по пути. Чем выше заберешься, тем больнее падать. — Правда, мам. Все будет нормально. Не волнуйся.

— Ладно, ладно, — говорит мама.

Сегодня она накрасила губы — хороший знак. Они с тетей Келли договорились выпить по чашечке кофе, хотя Лео догадывается, что кофе — вовсе не кофе, а выпивка по акции «Счастливый час». Мама вообще не пьет кофе, но уличать ее Лео не собирается. Она просто рада, что обе выбрались из дома. Если будни скрашивались привычным ритмом учебы и работы, то в выходные и Лео, и маме не хватало воздуха. Хрупкие создания, пережившие трагедию, они как неприкаянные слонялись по дому, который казался одновременно и слишком огромным, и слишком тесным.

— Передавай тете Келли привет, — говорит Лео, выходя из машины и усердно пряча глаза от троих подростков, только что выбравшихся из роскошного «Лексуса».

— Береги себя и повеселись как следует! — кричит мама. Троица уходит, Лео краснеет от «испанского стыда». Могло быть и хуже, — утешает себя она. — Передам. За вами заедет мама Мэдисон, верно?

— Да, но я не знаю во сколько. — Лео со вздохом медленно закрывает дверцу. — Напишу тебе. Пока.

— Пока!

Мэдисон с подружками ждут у фонтана, исполняющего короткий темпераментный танец под композицию Фрэнка Синатры «Удача, будь же леди!».

— Божечки мои, приве-ет! — радуется Мэдисон, завидев Лео, и спешит ее обнять. — Привет! Прости, я обожаю обнимашки. — Хихикая, она отстраняется. Лео, однако, ничего не имеет против: в конце концов, обнимашки — далеко не худшая вещь в мире.

Лео машет Софи и Оливии, затем ждет, пока подруги решат, куда пойти сначала. Все трое оживленно щебечут, словно были здесь тысячу раз, и Лео мрачно сознает, что так оно и есть на самом деле, что это танец, которого она не учила, сценарий, которого не читала.

Музыка прекращается, и струи фонтана со звонким плеском опадают, напоследок обрызгав всех вокруг дымкой мельчайших капель.

— Блин, моя прическа! — возмущается Оливия.

Два часа, уговаривает себя Лео. Нормальные девчонки, что может пойти не так?

Через пятнадцать минут в компании Мэдисон, Оливии и Софи Лео понимает, что совершила большую ошибку. Находиться среди людей ей тяжело. Поддерживать общение с этими — еще тяжелее. Лео не может ни идти, ни дышать, ни моргать, ни смеяться — у нее как будто вырывают душу. Девушки заходят в три магазина одежды, и Лео первой скрывается в примерочной кабинке, хотя денег на покупки нет. Она просто отчаянно хочет побыть в одиночестве, в тишине — встать, закрыть глаза, сделать глубокий вдох.

Между посещением магазинов они придумывают, что бы такого написать парню Софи, который игнорит ее сообщения.

— Урод несчастный, — негодует Софи, в который раз обновляя список сообщений.

— Вы давно встречаетесь? — интересуется Лео, радуясь возможности вставить словечко.

Софи пожимает плечами:

— Точно не помню, недели две. Да какая разница? У нас все замечательно, — добавляет она таким тоном, что сразу становится ясно: все совсем не замечательно.

За спиной Софи Мэдисон вытаращивает глаза, словно бы спрашивая Лео: «Да кто ей поверит?», потом улыбается. Она очень улыбчивая, делает вывод Лео и чувствует, что тоже обязана улыбаться чаще, но от улыбок у нее уже заболело лицо, и в своем теплом свитере она немного вспотела.

— Так, мама подъедет за нами где-то через пятнадцать минут, — объявляет Мэдисон, в то время как Оливия делает селфи перед магазином, придирчиво изучает снимок, хмурится, стирает фото и предпринимает новую попытку. — Может, посидим пока в «Старбаксе»?

Все, включая Лео, дружно и громко говорят «да». Компания проходит через торговый центр в кофейню. Перед стойкой очередь. Поначалу Лео испытывает облегчение, наконец-то оказавшись в знакомом месте со знакомым интерьером и запахами, но в толпе ей душно и тесно, а болтовня подружек звучит белым шумом, который быстро становится невыносимым.

Все это обрушивается на Лео разом: голова тяжелеет и одновременно начинает кружиться, тело вдруг кажется чужим — это и пугает, и почему-то успокаивает. Сердце бешено гонит кровь по венам, пульс грохочет в висках, точно бас-барабан, ребра стягивает тугим обручем, едва не выдавливая из легких весь воздух. Даже кожа как будто исчезла и перестала быть оболочкой, удерживающей составные части Лео вместе, и Лео думает, что если не выберется отсюда немедленно, то все увидят, что на самом деле она раздавлена, что состоит сплошь из горя, которое не исцелить, что она — марионетка, чьи струны натянуты до предела, и что сейчас эти струны лопнут и она упадет и превратится в кучу обломков.

Лео разворачивается. От резкого движения волосы хлещут по лицу, и она улавливает запах собственного шампуня. Вообще-то это Нинин шампунь, и от его запаха Лео, кажется, сейчас стошнит.

— Ты что будешь заказы… Эй, ты куда? — кричит ей вслед Мэдисон.

— В туалет, — не оборачиваясь, бросает Лео. — Возьми мне что-нибудь на свой вкус. Без разницы. — Ей приходится через силу выталкивать из себя слова, потому что язык сделался ватным и неповоротливым. Она вслепую нашаривает дверную ручку и вырывается в блаженную пустоту.

Все, на что она способна, — обхватить голову руками и уронить ее в колени, поэтому, сев на закрытый унитаз, именно это и делает. Прямо сейчас, думает Лео, Нина села бы передо мной на корточки и строго велела бы: «Не входи в штопор». Воображение Лео неизменно рисовало ей всевозможные ужасы (кроме того единственного, самого чудовищного, что произошел в реальности), в то время как Нина всегда видела чистый горизонт и прямой путь к цели. «Все получится», — заверила она, когда в восьмом классе Лео отчаянно переживала по поводу гимнастического модуля на физре. И хотя на самом деле получилось далеко не все (выполняя кувырок назад, Лео потянула голеностоп, что, по словам учителя физкультуры, было практически невозможно), Нина в итоге оказалась права. Все это не имело значения, Лео совершенно напрасно провела три ночи без сна.

То же самое повторилось накануне первого дня Лео в старшей школе. Мысль о переходе в новое здание, знакомстве с новыми учениками и учителями и новых эмоциях буквально парализовала ее в постели. Нина постучала в дверь и, не дожидаясь разрешения, проскользнула в комнату сестры. Увидев, как ходит ходуном грудь Лео, как крепко вцепились в одеяло ее побелевшие пальцы, Нина взяла ситуацию под контроль, плотно закрыла за собой дверь, подошла к кровати и мягко положила теплые ладони на ледяные плечи Лео. «Дыши, — сказала она. — Не входи в штопор. Все хорошо. Я рядом».

Лео помнит. Она дышит и мечтает снова ощутить, как ладони старшей сестры удерживают ее на месте, не дают течению унести ее прочь. Лео делает еще один вдох, и еще, и еще. Дышит глубоко и долго. В дверь туалета несколько раз стучат, но она не реагирует, а лишь сцепляет пальцы на затылке и ниже опускает голову. Вскоре головокружение проходит, однако пульс по-прежнему частит, а язык во рту ворочается с трудом. Голос сестры замирает вдали, на его место приходит гул кофейни. Вместе со следующим вдохом к ней возвращаются свист пара, шипение ползущих из баллона взбитых сливок, голоса, выкликающие номера заказов и имена гостей.

Не входи в штопор.

После того как ей удается встать, она подходит к раковине, дважды моет руки, затем смачивает под краном бумажное полотенце и промокает им лоб и щеки. Девушка в зеркале напоминает выброшенную на берег рыбу; бледная от ужаса, судорожно хватает ртом воздух. Лео отворачивается: сейчас она не в силах смотреть на себя.

В дверь опять стучат, Лео собирается открыть, и тут до нее доносится приглушенный голос Мэдисон:

— Лео! Ты как там?

— В порядке, — отзывается Лео, но говорить ей трудно, горло сводит спазмом. — Я… я что-то не то съела.

В иерархии стыдных моментов, выстроенной Лео, тот факт, что новая подружка заглядывает в общественный туалет справиться о твоем самочувствии, гораздо позорнее того, что в ТЦ тебя привозят родители. Сегодня Лео просто превзошла саму себя.

— Точно? — неуверенно переспрашивает Мэдисон. — Моя мама приехала, ты не хочешь… Тебе что-нибудь нужно?

Лео не станет и пытаться что-то объяснять Мэдисон — Мэдисон, которую считает живым воплощением сахарной ваты, зефирок и разной мелкой милоты с эмблемой «Хелло, Китти» — предмета всеобщего обожания в четвертом классе. Мэдисон никогда ее не поймет.

— Ну ладно. Напиши мне тогда попозже!

— Ага! — кричит через дверь Лео. — Спасибо!

Видимо, в этой жизни она больше никогда не заговорит с Мэдисон. Их дружба официально умерла.

Лео ждет еще десять минут, снова моет руки и приглаживает волосы, чтобы не выглядеть растрепанной. Ей очень не хочется писать маме, но если она напишет отцу, то сообщение автоматически увидит Стефани, а их искреннего участия Лео сейчас не вынесет. Она решает пойти домой пешком в надежде, что тетя Келли предложит маме выпить еще по бокальчику. В это мгновение ее кто-то окликает.

— Лео! — Это Ист. — Что стряслось?

С ним трое друзей, которые сгрудились у стойки в ожидании напитков. Лео вроде бы видела их в школе, но по именам не знает. Один из них, со скейтбордом под мышкой, откровенно флиртует с бариста, улыбаясь во все тридцать два зуба.

Лео надеется, что по ее виду Ист поймет: прямо сейчас ей не до контактов с окружающими, что он просто оставит ее в покое и вернется к друзьям. Ее желание исполняется наполовину.

— Эй, — тихонько говорит Ист. — Да ты бледная как смерть.

— Кофе для… Твиста? — выкрикивает бариста.

Приятели Иста давятся смехом, он лишь закатывает глаза.

— Очень смешно, — бурчит он. — Придурки. — Одной рукой Ист забирает свой кофе, другой подхватывает Лео и быстренько уводит ее к столику со специями и пряностями. Народу в кофейне заметно поубавилось. Лео гадает, сколько же времени просидела в туалете. — У тебя все нормально? — спрашивает Ист. Он снимает крышку со своего стаканчика, но тут же водружает ее на место. Притворяется, будто пришел за сахаром, доходит до Лео, — хочет поговорить с ней без посторонних. Хрупкое спокойствие, в которое она привела себя с таким трудом, вновь начинает рушиться.

— Ист, я… Я сейчас не могу говорить. Ну то есть… физически.

Он смотрит на нее так же, как Нина смотрела на Денвера всякий раз, когда подозревала, что его вот-вот вырвет, — настороженно и сочувственно.

— Ясно, — негромко произносит он. — Тебя не тошнит? В туалет не надо?

— В жизни больше не пойду в этот туалет, — выдавливает Лео. — Мне надо только… — Она понятия не имеет, что ей надо.

— Ясно, — повторяет Ист и вкладывает свой стаканчик кофе ей в руку. Стаканчик чудесно холодит кожу, и тугой узел в груди Лео немного слабеет. — Пей. — Под его взглядом Лео делает два больших глотка. Кофе горький и сладкий одновременно. Это определенно не карамельный маккиато со льдом, двойным карамельным сиропом и двойной порцией взбитых сливок. — Хочешь прокатиться с нами? — спрашивает Ист. — Мы едем в горы, на спецдорогу. Буду снимать этих идиотов. — Он большим пальцем указывает за спину, где троица у стойки наконец забирает свои напитки. — Катание на скейтборде, ролик в портфолио для колледжа. — Лео кивает и отхлебывает еще. Ей все равно, куда идти или ехать, лишь бы ни о чем не думать. Она возвращает стаканчик Исту, но тот останавливает ее руку. — Ни в коем случае, — вполголоса говорит он. — Ты все равно бледная как привидение. Бр-р-р. Парни, — громко обращается он к приятелям, — Лео едет с нами. Ее компания слилась.

— Супер, — комментирует Улыбчивый, двое других кивают. Вид у них безобидный и дурашливый, и Лео знает, что приставать к ней не будут.

— Тогда погнали, — торопит Ист, — иначе не застанем хороший свет, и плакал мой колледж.

Трое друзей катят к парковке на скейтах, Ист и Лео бредут сзади. Лео все еще держит в руке стаканчик с кофе, но ни Ист, ни она этого будто не замечают.

— Спасибо, — через минуту робко шепчет Лео.

В ответ Ист молча стискивает ее ладонь в безмолвном понимании, и, только ощутив это понимание, Лео осознает, как сильно в нем нуждалась.

В четверг вечером Лео из своей комнаты слышит, как внизу мама говорит по телефону. В последнее время она почти ни с кем не общается по телефону, разве что с тетей Келли, и обычно разговаривает негромко, вполголоса, с редкими вкраплениями смеха, который мгновенно рассеивается в воздухе, словно облачко пара. Но сейчас мама явно раздражена и по временам резко повышает тон, а значит, делает вывод Лео, говорит с ее отцом.

Именно так они ссорились перед разводом — с каменными лицами за закрытыми дверями. Поздними вечерами, лежа в Нининой кровати, Лео и Нина слушали невнятные злые голоса, доносившиеся снизу. Нине было десять, Лео — восемь. Нина клеила на потолок светящиеся в темноте звезды, выкладывая из них различные созвездия.

— Ты же знаешь, что они разводятся? — спросила Нина, вместе с Лео разглядывая изумрудный ковш Большой Медведицы.

— Конечно, — сказала Лео, хотя новость ее ошеломила, перед глазами все поплыло, а звезды закружились в хороводе.

— Сто процентов разводятся, — прошептала Нина, стиснув ее ладонь. — Родители моей подруги Кары тоже развелись, ее папа переехал в Виргинию и завел там новую семью.

— Ничего себе, — сказала Лео. К глазам подступали слезы, но она не хотела выглядеть глупой младшей сестрой, да к тому же еще и плаксой. Нина встречала важные жизненные события легко, так, будто проносилась сквозь них на роликах, и Лео рано усвоила, что, если не хочет отстать, должна держаться за нее изо всех сил.

— Наш папа так не сделает, — добавила Нина, — но все равно.

— Угу, — поддакнула Лео, и в это мгновение одна из звезд в Поясе Ориона, посаженная на дешевенький клей, отвалилась.

— Падающая звезда! — восторженно завопила Нина. — Ты видела?

— Девочки! — рявкнула с первого этажа мама. — Быстро спать!

Лео ближе придвинулась к сестре, хихикающей сквозь ладошки, и жарко зашептала:

— Как ты думаешь, нас заставят выбирать, с кем остаться? — Такое произошло с героиней одной книжки, которую Лео читала. Только одной.

— Пускай заставляют. Я выбираю тебя, — сказала Нина.

Сейчас Лео одиноко сидит в своей комнате, скроллит мобильный и слушает мамину часть телефонного диалога. Она не берется утверждать, но подозревает, что разговор касается ее конфликта со школьным консультантом по обучению. Лео на семьдесят процентов уверена, что как минимум дважды слышала фамилию Маршалл.

Рядом с ней Денвер. Мигрировал он медленно, постепенно — сперва из Нининой комнаты на порог, затем в коридор, далее — к двери в комнату Лео и наконец перебрался на ее кровать. У него свое, особое одеяльце, которое Лео каждый вечер тщательно расстилает в изножье кровати. В комнате бардак, но одеяльце Денвера всегда аккуратно сложено и смотрится как попытка создать крохотный островок стабильности среди хаоса. Если Лео не спится, она сползает к Денверу и шепчет ему — и заодно себе: «Она не вернется». Денвер не шевелится, не открывает глаз и продолжает дышать глубоко и ровно, даже когда Лео зарывается лицом в его шерсть и мочит ее слезами. Только в эти минуты Лео находит мужество сказать ему правду.

Сейчас он спит, положив голову на лапы, и, когда мама в конце концов стучит в дверь, лишь приподнимает бровь. Чтобы Денвер слез с кровати, нужна причина посерьезнее, поэтому они с Ниной так крепко и сдружились. Вокруг нее постоянно что-то происходило, однако песика это нисколько не напрягало.

— Да-да, — отзывается Лео, но мама все равно медлит еще несколько секунд, прежде чем переступить порог, словно Лео занята чем-то суперсекретным, а не лежит на кровати в компании храпящего корги и телефона, который никогда не звонит.

— Можно войти? — спрашивает мама.

— Ты и так уже вошла, — пожимает плечами Лео. От маминой улыбки на душе становится чуточку теплее.

Мама проходит в комнату и садится на краешек кровати рядом с Денвером. Пес меняет позу и, не разлепляя глаз, тяжко вздыхает, точно недоволен всем человечеством сразу. Лео его понимает.

— Я только что разговаривала с твоим папой, — сообщает мама.

— Я так и подумала.

Мама берет паузу, потом решает пропустить реплику Лео мимо ушей.

— Твоя школьная консультантка звонила и ему, и мне. Она немного беспокоится насчет тебя.

— Ну, а я немного беспокоюсь насчет нее.

— Лео. — Мама произносит это с тем же тихим, плохо сдерживаемым раздражением, которое сквозило в ее голосе несколько минут назад в гостиной.

Лео закатывает глаза.

— Она хотела, чтобы я рассказала ей о своих чувствах, а я ответила: нет уж, спасибо. Я не грубила. — Делая это уточнение, Лео нарочно не смотрит на маму. — Я едва знаю эту женщину! Ну вот ты в моем возрасте стала бы обсуждать свои чувства со школьным консультантом?

— Ни за что, — отвечает мама, и напряжение превращается в нежность. Точно так же она смотрела на Нину всякий раз, когда та закатывала истерику. На секунду Лео кажется, что все по-прежнему, что сейчас, глядя на Лео, мама выразительно закатит глаза, точно говоря: «Мы же с тобой против лишних эмоций, верно?», но в следующее мгновение мама убирает с лица Лео прядь волос, и мимолетное ощущение рассеивается. В маминых глазах Лео видит печаль, и ее плечи поникают. — Хотя кое-что интересное она все же сказала. Она упомянула, что в прошлом месяце ты написала очень красивую речь для школьной церемонии в память о Нине.

Лео передергивает: ей неприятно, что взрослые копаются в ее жизни, словно стервятники, клюющие мертвое животное.

— Как мило с ее стороны.

— Позволишь прочесть?

— Запретить я тебе не могу.

— Лео, я не буду читать, если ты не хочешь. Я не… — Мама переводит дух, затем продолжает: — Я знаю, что вы с Ниной были очень близки. Я пойму, если тебе не захочется делиться со мной самым личным.

— Все нормально, — говорит Лео. А может, нет? — запоздало спохватывается она. — Я тебе сброшу. Но только тебе. Не пересылай тете Келли или кому-то еще.

— Что ты, ни в коем случае. — Мама протягивает руку к Денверу, и тот охотно подставляет мохнатый животик. — На выходных не собираешься встретиться с подружками? Погулять?

Поразительно, до какой степени заблуждаются родители, считая, что действуют тонко и деликатно. Просто поразительно.

— Ну… да, возможно, — отвечает Лео. — Помнишь ту девочку, Мэдисон? Мы в прошлом году были в одной группе по английскому.

— Чудесно! — восклицает мама, и Лео охватывают печаль и одновременно чувство вины, как будто мама даже не надеялась, что у нее на самом деле могут быть планы, и тут такой приятный сюрприз. — Если что-то нужно, говори, не стесняйся. Например, отвезти тебя куда-нибудь. — Мама встает, целует Лео в макушку, потом до кучи чмокает в лоб Денвера.

— Мам?

— А?

— Ты сама-то как?

Мама замирает в дверях, спиной к Лео, и Лео замечает крохотную судорогу, пробежавшую по ее позвоночнику. Лео страшно от той быстроты, с которой родители превращаются из ее родителей просто в людей, измученных болью, и от своей способности за долю секунды вызвать это превращение одним вопросом.

— Не волнуйся обо мне, милая, — говорит мама, встав вполоборота. — Я держусь. Отбой в одиннадцать, договорились?

Лео кивает, дожидается, пока щелкнет дверной замок, потом тянется за телефоном. Нужно составить кое-какие планы на субботу.

В средней школе Лео и Мэдисон сидели за одной партой, но в начале девятого класса разошлись по разным группам. В этом учебном году Мэдисон несколько раз махала ей при встрече, крепко прижимая к груди стопку учебников, и по-прежнему улыбалась, поэтому Лео тоже отвечала улыбкой и взмахом руки, как будто ничего не случилось.

«ОМГ ЛЕО!!! Привеееет! — почти через час отвечает Мэдисон. Формально Лео уже полагается спать, но она читает сообщения в телефоне, с головой накрывшись одеялом. — Как делишки?»

И что, черт побери, Лео должна на это ответить? «В порядке», — набирает она, однако телефон в руке наливается свинцовой тяжестью. Лео отправляет несколько смайликов, пишет какие-то правильные (в кавычках) слова, после задает вопрос: «Может, на выходных где-нибудь потусуемся?»

Как убого это выглядит, просто жуть. Лео краснеет от стыда, пускай даже одна и в темноте. Три точки, означающие, что собеседник набирает ответ, долго пульсируют, потом исчезают и появляются снова.

«Конечно!! Не против, если мы возьмем с собой Оливию и Софию? Они клевые!»

А, понятно, Мэдисон нужно подкрепление. Что ж, на ее месте Лео поступила бы так же. Рыбак рыбака видит издалека. «Я только за!»

«Супер! Кофейня или кино? Завтра в школе обсудим».

«Ок, круто!» Интересно, в какой момент Лео стала напоминать себе чирлидершу, не замечающую, что ее команда проигрывает?

Несколько минут спустя она сует телефон под подушку и смотрит в окно. Из него почти можно разглядеть созвездия, которые медленно кружат, кружат и кружат в небе.

На большой перемене, когда Лео доедает свой ланч, кто-то легонько похлопывает ее по плечу. Она поднимает глаза: это миссис Маршалл, школьный консультант по обучению и личным вопросам.

Нина сильно ее недолюбливала. «Вся такая бежевенькая, — говорила она всякий раз, стоило родителям предложить ей обсудить с миссис Маршалл предстоящее поступление в колледж или заявку на стипендию. — Спасибо, как-нибудь без нее разберусь».

Лео вспоминает слова сестры, глядя на миссис Маршалл, на которой и вправду надеты бежевый свитер и льняные брюки цвета овсянки. Нина порой бывала резковата, зато все всегда подмечала в точку.

— Здравствуй, Лео. — Дружелюбная улыбка миссис Маршалл не вызывает у Лео приязни и лишь навевает тоску. Взрослые уже больше месяца улыбаются ей именно так — во весь рот, демонстрируя зубы, — в попытке ее утешить, найти объяснение случившемуся кошмару, что-то исправить. Но исправить ничего нельзя. — Хотела спросить: не заглянешь после уроков в мой кабинет? — говорит миссис Маршалл. Каштановые волосы до плеч, очки в роговой оправе. — Немного поболтаем, и все.

Лео мысленно стонет. И эта туда же. Каждый учитель в школе считал своим долгом задержать Лео после уроков, чтобы порасспрашивать, как она себя чувствует. Можно подумать, у нее есть ответ на этот вопрос. Тем не менее она прилежно кивала и с улыбкой уверяла, что у нее все хорошо и по ночам она не просыпается в поту от скрежета металла и мужских рыданий. Ничего, что ее старшая сестра умерла, погибла страшной и безвременной смертью, к понедельнику Лео запросто напишет сочинение по «Алой букве»! Единственный искренний разговор вышел с учительницей математики, миссис Пфафф, но через неделю Лео получила «неуд» по контрольной, и это оставило легкий неприятный осадок.

Миссис Маршалл продолжает улыбаться. Лео почему-то хочется, чтобы хоть один зуб в этой улыбке был кривым, но — нет. Она так и слышит в голове голос Нины: «У нее же виниры».

— Конечно, — говорит Лео. — У меня сегодня еще биология, но…

— Я напишу освобождение, — говорит миссис Маршалл и опять улыбается.

— Хорошо, спасибо, — кивает Лео. — Я приду.

Позже до нее доходит, что отказаться было бы гораздо легче, если бы она обедала с кем-нибудь в компании.

Лео не то чтобы специально ест одна. Просто так… получается. В первое время она нарочно задерживалась в школьной библиотеке, притворяясь, что усердно работает над проектом и на большой перемене вынуждена рыться на книжных полках. Потом, однако, библиотекарша, миссис Стюарт, начала рассказывать ей о собственной сестре, которая хоть и была жива-здорова, но вышла замуж за какого-то наркомана, а тот ни дня не работал и практически угробил и свою жизнь, и жизнь сестры, и разве не ужасно, когда происходит такое, на что Лео, посмотрев миссис Стюарт в глаза, ответила: «Это не одно и то же».

Непонятно было, кто из них удивился больше — миссис Стюарт или она сама. Библиотекарша немедленно принялась извиняться, заикаясь, бормотать что-то вроде «Нет-нет, конечно» и «Да-да, это совсем другое, я просто…» А Лео сказала: «Все в порядке, правда», — хотя в действительности все было совсем не в порядке и Лео бесило, что она должна кого-то успокаивать, в то время как сама рассыпается на части. От этого нестерпимо заболела голова.

Потом боль дошла до желудка, и после уроков, увидев Лео на школьной парковке, Ист наклонил голову набок и с беспокойством спросил: «Эй, ты как?»

«Нормально, — ответила Лео, — просто что-то не то съела».

Как бы то ни было, она послушно плетется в кабинет миссис Маршалл. У дверей она чуть не сталкивается с девушкой в свитшоте с эмблемой Гарвардского университета — старшеклассница бешено строчит сообщение в телефоне. Изнутри доносится негромкая легкая музыка, обычно такая играет в кабинете у дантиста. «Что бывает бежевей бежевого?» — фыркнула бы сейчас Нина.

— Добрый день, Лео, — здоровается миссис Маршалл.

Лео вынуждена признать, что интерьер кабинета довольно приятный. Конечно, стены из шлакоблоков и слепящие флуоресцентные лампы никуда не делись, но в целом отделка ничем не напоминает резкие, раздражающие цвета школьных коридоров. Настольную лампу, пожалуй, одобрила бы даже Стефани. Из «Таргета», наверное, думает Лео.

— Большое спасибо, что сразу откликнулась на мою просьбу, — благодарит миссис Маршалл, как будто Лео отыскала окошко в плотном графике мероприятий. Консультантка жестом приглашает ее сесть, и Лео осторожно опускается в кресло, точно боится, что из-за спинки кто-нибудь неожиданно выпрыгнет и напугает ее. — Я просто хотела с тобой поговорить. Никаких опросников, обещаю! — Она коротко смеется, Лео, из вежливости, тоже. Консультантский юмор, ха-ха-ха. — Итак, приступим. — Миссис Маршалл подается вперед и обхватывает колено руками, сцепленными в замок. — Лео, как ты себя чувствуешь? Прошло — сколько? — уже почти два месяца с того дня, как Нина…

— Нормально, — перебивает Лео. Этот сценарий она выучила наизусть, в нем она — не живой человек, а героиня пьесы. Сестра Погибшей. Играй роль, произноси свои реплики. — Да, нам нелегко, но мы справляемся. Мама, папа и я то есть. И Стефани, моя мачеха. Она замечательная. — Лео научилась добавлять эту строчку после слова «мачеха», чтобы все знали: Стефани — на самом деле очень хорошая, а вовсе не коварная диснеевская злодейка. — Понимаете… — Лео выдерживает паузу, каждому дает возможность заполнить ее так, как ему удобно.

— Что ж, хорошо, — произносит миссис Маршалл, очевидно, без тени иронии. Позади нее на стене висит шутливый комикс под заголовком: «Пять стадий горя: сдаем профиль», на картинках изображена группа старшеклассников, заламывающих руки из-за профильных экзаменов. Лео охватывает внезапное желание сорвать постер со стены и засунуть его в жуткого вида измельчитель бумаг, который стоит в школьной канцелярии. — Прежде всего, хочу сказать, — продолжает миссис Маршалл, — что мне очень понравилась твоя траурная речь. — Она слегка прищуривается, словно делится с Лео большим секретом, и Лео непроизвольно выпрямляет спину. — А еще нам необходимо побеседовать, так как некоторые учителя жалуются, что на их уроках тебя все равно что нет.

Под дых Лео как будто резко бьет молния — острая и обжигающая, она заполняет нутро раскаленным белым жаром. На заднем фоне тихонько подвывает саксофон.

— Ясно, — говорит Лео. Хорошо, что она не стала снимать рюкзак.

— Лео, — настойчиво повторяет миссис Маршалл. — Поверь мне, тебя никто не собирается наказывать или… — Бабах! Следом за молнией поясницу и ноги сотрясают раскаты грома. — Я лишь хотела убедиться, что у тебя есть все необходимое и ты можешь двигаться дальше после того, что случилось с твоей сестрой, и, если тебе нужно…

— Мне ничего не нужно, — отрезает Лео.

— Понимаю. Но, пожалуйста, помни: ты всегда можешь быть со мной откровенна…

Лео вдруг осознает, какую эмоцию сейчас испытывает. Это гнев. И ей сейчас охренительно хорошо.

— Знаете что? — Лео удивляется тому, как спокоен ее голос. — Может, меня «все равно что нет» — она сгибает пальцы, изображая кавычки, — просто потому, что мистер Коллеран включает в программу чтения только мертвых белых писателей и на его уроках мне дико скучно? Об этом никто не задумывался? Может, моя сестра тут вообще ни при чем? А на наказания мне плевать. Моя сестра погибла, как еще вы можете меня наказать? Оставить после уроков? Я вас умоляю. — Лео смеется, но в ушах у нее стоит тихий смех сестры. — И она умерла, умерла по-настоящему. Все говорят «Нины с нами больше нет», точно она испарилась, улетела в космос, или «мы потеряли Нину», как будто случайно переставили ее не на то место, но она умерла! Почему никто кроме меня не произносит этого слова? И вот еще что: хотите откровенности — заслужите ее! До этого дня вы ни разу со мной не общались, но при этом хотите, чтобы я честно и откровенно рассказала вам обо всем, что чувствую? Думаете, это так легко?

— Лео…

— Что мне нужно? Чтобы сестра вернулась, вот что! И поскольку воскресение из мертвых или создание машины времени в школьную программу обучения профнавыкам не входит, в вашей помощи я не нуждаюсь, понятно?

Во взгляде миссис Маршалл нет злости, только растерянность, и это едва ли не хуже.

— Понятно, — наконец произносит она, а Лео дышит тяжело и часто, словно после пробежки.

— Вы обещали дать мне освобождение от урока биологии. Пожалуйста, напишите записку.

Миссис Маршалл молча пишет несколько строк, вырывает листок из блокнота и протягивает его Лео. Лео забирает записку и даже не благодарит — такой грубости по отношению к взрослым она не позволяла себе, кажется, никогда, — потом поправляет лямки рюкзака на плечах и выходит из кабинета.

До звонка с последнего урока еще сорок три минуты. Да пошло оно все. Лео отправляется в «Старбакс».

И как это она раньше не замечала, что полное меню в «Старбаксе» вывешено на стену? Или это новшество?

Лео стоит в очереди; благодаря рюкзаку кажется, что тень на полу принадлежит черепахе, а не десятикласснице, которая только что наорала на школьного консультанта. Знать бы еще, во что это ей обойдется. Нина ответила бы на этот вопрос, хотя сама вряд ли устраивала что-то подобное. Лео и предположить не могла, что перещеголяет старшую сестру в плохом поведении, но вот, поглядите: она кричит на старших и прогуливает уроки, крепко зажав в кулаке освобождение. Этот учебный год явно не задался с самого начала.

В «Старбаксе» почти пусто: две молодых мамочки оживленно болтают, пока их дети спят в колясках, несколько посетителей что-то печатают в ноутбуках, мужчина у стойки в ожидании заказанного напитка проверяет сообщения в телефоне. Лео здесь бывала всего пару раз, так как десятиклассникам запрещается покидать территорию школы во время ланча. Точнее, она приходила сюда только с Ниной.

Рекомендую сконы, они тут реально вкусные. Только не бери смородиновые, боже упаси. И зачем только портить идеальный скон? Возьми лучше с глазурью из кленового сиропа, они обалденные.

И Лео брала, потому что делала только так, как советовала Нина. Нина всегда оказывалась права, в том числе насчет сконов с кленовой глазурью, и Лео вдруг пронзает мысль: а ведь Нина больше никогда, никогда не посоветует ей, как поступить!

— Добро пожаловать в «Старбакс», что будете… о! — Моргнув, Лео выходит из задумчивости; девушка за кассой смотрит на нее во все глаза. — О, — повторяет она. — Ты же… Нинина сестра!

Лучше бы Лео пошла на биологию.

— Да, — отвечает она. — Я… да, это я. — Она уже готова отпустить шутку, что сестре погибшей полагается бесплатный напиток, но на лице девушки написана такая искренняя печаль, что слова застревают у Лео в горле.

— Ой, можешь подождать минутку? — Девушка вскидывает указательный палец и убегает.

Лео виновато оглядывается на следующего в очереди посетителя, но тот стоит, уткнувшись в телефон, поэтому она поворачивается обратно и ждет.

Не проходит и минуты, как девушка возвращается, в руке у нее серовато-зеленый конверт. К этому времени Лео может узнать открытку с соболезнованиями за десять шагов и даже в темноте, и потому внутри у нее все опускается и одновременно скручивается узлом. Нет, определенно лучше было пойти на биологию.

— Вот. Это, гм, от всех нас? — неуверенно произносит девушка, словно это лишь предположение, сделанное секунду назад. — Нина была нашей любимой посетительницей. Такая дружелюбная и всегда оставляла чаевые наличными. Приходила к нам почти каждое утро.

В прошлом году Нина отправлялась в школу к семи утра, Лео — к восьми пятнадцати. Про кофейню Лео не знала и теперь, когда она представляет, как Нина изо дня в день одиноко забирала в «Старбаксе» свой кофе, ей чуточку грустно.

— О, как мило, спасибо, — вслух говорит она. — Обязательно покажу родителям.

Девушка — на бейджике написано, что ее зовут Дженнифер, — кивает.

— Мы все знали, что она обычно заказывает. Большой карамельный маккиато…

— …со льдом, двойным карамельным сиропом и двойными взбитыми сливками, — заканчивает Лео и смеется. Дженнифер тоже смеется, обе рады общему знанию о Нине. Лео не догадывалась, как сильно ей нужна эта ниточка, как ей необходимо услышать от окружающих пару простых слов о ее сестре, какую-то мелочь, пустячный факт вместо долгих надгробных речей. — Пожалуй, его и возьму, — говорит она.

— Уже готовлю, — отвечает Дженнифер. Денег с Лео она не берет.

Лео не спеша возвращается на территорию школы, ступает на газон как раз, когда звенит звонок, и идет к шкафчику Иста. В этом кофе столько сахара, что у Лео едва не сводит зубы, однако она терпеливо потягивает напиток.

— Привет, — здоровается с ней Ист. Он убирает часть учебников в шкафчик, вместо них достает другие. Худи перекинуто через локоть — видимо, он только что разделся. — Где ты это взяла? — указывает он на стаканчик.

— Я наорала на консультантшу, забила на биологию и пошла выпить кофе. — Лео демонстрирует серо-зеленый конверт. — Мне подарили открытку с соболезнованиями. Оказывается, Нина была их любимой посетительницей.

Ист со смехом захлопывает шкафчик.

— Думал, ты просто скажешь, «в „Старбаксе“», но так тоже пойдет.

Лео протягивает ему стаканчик:

— Хочешь?

— Это большой карамельный маккиато со льдом, двойным карамельным сиропом и двойными взбитыми сливками?

Лео делает глоток.

— Ага. Он самый.

Ист забирает у нее стаканчик и отхлебывает, даже не вытерев соломинку. У Лео теплеет на душе — теперь они как будто друзья.

— Вкусно, — говорит он, и до Лео доходит, что он, конечно же, не раз пил кофе из Нининого стаканчика. — Ты и вправду наорала на консультантшу? — интересуется он, вместе с Лео шагая по коридору. — Миссис Маршалл — нежная, как заварная булочка.

— Ну, я не то чтобы орала. Скорее, тихо цедила сквозь зубы, как серийный убийца.

— Так гораздо лучше, — кивает Ист. — Черт, реально вкусно. Теперь понимаю, почему она всегда его заказывала.

Лео чувствует песок на зубах, чувствует, как сахар — или что-то другое — обжигает кровь, и бережно несет домой серовато-зеленый конверт.

Так сильно коленки у Лео не тряслись с той ночи в больнице. Сейчас она в спортзале, ждет начала собрания. Пахнет здесь как обычно: копченостями, потными носками и лаком для пола. Определенно, не самая любимая ароматическая композиция, особенно учитывая, что ее и так тошнит от волнения.

Несколькими днями ранее Лео электронной почтой отослала директрисе подготовленную речь и в ответ получила: «Лео, это прекрасно!», то бишь, как повезло, что благодаря этой речи о Нине узнает вся школа.

Лео прочитала и стерла письмо. Услышала, как через гаражную дверь в дом вошла мама. Прислушалась в ожидании знакомого ритма шагов, но теперь мамина походка изменилась, сделалась сбивчивой и неровной.

Когда Лео спустилась, мама разгружала сумку с продуктами. (Позже Лео на всякий случай проверяла, все ли куплено, и, если чего-то не хватало, сама плелась в магазин по пути из школы.)

— Привет, — негромко проговорила Лео. Подумала, упоминать ли о том, что было днем, и решила, что не стоит.

— Привет, — сказала мама. — Виделась с Истом? — она указала на блокнот, куда Лео записала свои торопливые наброски.

— А, да, по школьным делам. — Лео обтерла внезапно вспотевшие ладони о задние карманы джинсов. — Кстати, о школе. Помнишь, я говорила тебе о собрании? Оно будет завтра.

Мама застыла, так и держа в руке блок из шести бутылок минералки. В доме еще с похорон этой минералки оставалась чуть ли не тонна.

— Завтра?

— Тебе удобно? — Изменить дату Лео, конечно, не могла, но все равно почему-то спросила.

Мама кивнула, взгляд ее был пустым.

— Пойдет.

— Точно?

— Разумеется, солнышко. — Мама улыбнулась.

Лео не поняла, чему тут можно было улыбаться, и все-таки улыбнулась в ответ.

За кулисами (или, в понимании Лео, просто «за кулисой», поскольку от зала, который уже начали заполнять ученики, ее отделяет всего-навсего тяжелый пыльный занавес) она смутно жалеет, что сообщила родителям о сегодняшнем событии. С другой стороны, если бы они случайно встретили других родителей и те упомянули бы речь Лео, мама с отцом решили бы, что у Лео от них секреты, и непременно расстроились бы, особенно после Нининой…

Не входи в штопор, шепчет ей Нина, и Лео пытается сохранить это воспоминание прежде, чем оно рассеется.

Коленки предательски дрожат; директриса, миз Хенкс, выходит вперед, просит всех утихнуть, напоминает о сознательности и умении слушать и тут же заново будоражит собравшихся, рявкнув в микрофон: «Все готовы к отличному учебному году?»

Лео провела в старшей школе всего год, но достаточно побывала на таких вот собраниях и прекрасно знает, что как минимум половина восторженных голосов — это сарказм. Никто не радуется возвращению в школу. Никто и никогда.

Хорошая новость в том, что коленки у Лео больше не трясутся. Теперь дрожат руки. Она не хочет выступать.

— Лео! — раздается сзади шепот. Обернувшись, Лео видит миссис Поллок, учительницу, которая вела у нее английский в девятом классе. На шее миссис Поллок, по обыкновению, висит ее фирменное украшение — миниатюрный серебряный свисток. У нее суровая, неунывающая натура человека, который знает, что в итоге неизменно будет разочарован, но тем не менее выкладывается по полной. — Лео, я читала твое эссе. Миз Хенкс мне его переслала. Надеюсь, ты не против.

Лео против, еще как против, но вслух она этого не говорит, а лишь кивает:

— Нет, что вы.

— Очень красивая работа. — Миссис Поллок коротко и резко похлопывает Лео по плечу. — Почему же ты не писала так в моем классе? — Подмигнув Лео, она удаляется в зал, где двое ее учеников прямо на стульях безуспешно пытаются устроить состязание по армрестлингу.

Лео холодеет.

Миз Хенкс зачитывает объявления: отбор в команду по водному поло; мойка автомобилей для сбора средств в пользу запасного состава школьной группы поддержки (Лео слышит тщательно отрепетированные крики одобрения); встреча со школьным консультантом по вопросам заявок на университетскую стипендию… Затем тон директрисы мрачнеет:

— Как вам известно, несколько недель назад в наших рядах случилась потеря. — В наших рядах. Лео вся ощетинивается, волоски на затылке встают дыбом. — Сегодня Нина Стотт была бы ученицей выпускного класса…

Где Ист? Лео стоит, сжимая в руках распечатку речи, и ждет знака, чтобы выйти из-за занавеса на импровизированную сцену, а на деле — просто невысокую платформу. Наверное, Ист где-то с технарями, готовится запустить видео и проверяет настройки оборудования.

Не входи в штопор.

— …ее младшая сестра Лео, ученица десятого класса, произнесет небольшую речь, которую подготовила в память о сестре. Прошу всех присоединиться ко мне и оказать Лео самый теплый прием и товарищескую поддержку.

Лео выходит на сцену под вежливые (в лучшем случае) аплодисменты. Миз Хенкс крепко ее обнимает, Лео в ответ обнимает ее свободной рукой, затем подходит к микрофону и обводит взглядом публику.

Отец и Стефани сидят в первом ряду. Отец убит горем, но заставляет себя выставить вверх большие пальцы, Стефани промокает глаза платочком. Мама и Келли — в противоположном конце ряда, тетя Келли придерживает маму за плечи, словно тряпичную куклу. Все остальные…

Двое мальчишек пускают «сморк-ракеты» в волосы третьего, хихикают и невинно хлопают глазами всякий раз, как он сердито оборачивается. Девочка лет одиннадцати-двенадцати заплетает подружке косичку и со скучающим видом жует запрещенную жвачку. Другой мальчик читает книжку, а сидящая перед ним девочка, подперев подбородок ладонью, смотрит в телефон.

Лео осознает, что совершила чудовищную ошибку. Никому из этих людей нет дела до Нины, никто не тоскует по ней так, как она. С какой искренностью она писала эту речь, сколько эмоций пережила, пока ее готовила! При мысли об этом щеки Лео начинают гореть. Какая же она идиотка.

— Нина была моей сестрой, — произносит она в микрофон. Ох, как громко звучит ее голос. — Я очень ее любила. Вся семья ее просто обожала. Она погибла в ужасной автокатастрофе, и для нас уже ничего не будет как раньше. — Миз Хенкс в первом ряду озабоченно хмурится, сверяясь со своей копией речи. В сторону миссис Поллок с ее дурацким свистком Лео даже не смотрит. — Пожалуйста, не употребляйте алкоголь, если садитесь за руль. Довезите ваших друзей до дома в целости и сохранности. Всем спасибо.

Ей снова аплодируют, еще прохладнее, чем в прошлый раз. Лео торопливо скрывается за кулисами, прижимает ледяные ладони к пылающему лицу.

— Большое спасибо, Лео, — благодарит миз Хенкс. Она явно не планировала возвращаться на сцену так быстро и сейчас суетливо перебирает бумаги. — А теперь посмотрим видеопрезентацию, которую специально подготовил Истон…

Вон он. Скрестив руки, стоит на другом краю сцены и смотрит в зал. На нем темно-синее худи, которое в приглушенном освещении кажется черным, туго затянутые завязки капюшона свисают на грудь. Лео торопливо проходит за занавесом через сцену и встает рядом с Истом.

Он смотрит ей в глаза. Разумеется, он слышал каждое сказанное ею слово.

— Они ее недостойны, — шепчет Лео. — Недостойны даже ее мизинца.

Ист коротко усмехается, затем обвивает рукой ее плечи. Со стороны кажется, что бойфренд старшей сестры просто утешает или подбадривает младшую, но, как только начинается видеопрезентация, Лео понимает: он с ней согласен.

На экране мелькает вереница фотографий Нины, все из прошлых ежегодников: Нина в младшем составе группы поддержки, Нина на конференции «Модель ООН», Нина на пробнике выпускного экзамена, Нина на Дне безумных причесок. Лео смотрит за чередованием неживых, статичных образов под композицию «Марун файв», которая тянется слишком долго. Поппи и еще несколько девочек в зале, обнявшись, плавно раскачиваются в такт музыке.

Когда Лео переводит взгляд на Иста, он лишь пожимает плечами:

— Утром я сказал миз Хенкс, что не успел смонтировать ролик. Скорее всего, это слепили ребята, которые делают ежегодники. — Помолчав, он добавляет: — Ты права. Они ее недостойны.

Лео начинает непроизвольно хихикать. Прикрывает рот ладошкой, чтобы никто не подумал, будто она смеется над фотоколлажем памяти ее сестры.

— Нина бы обплевалась от этого дерьма! — давится смехом Лео.

Ист кивает и тоже едва сдерживает смех. Он крепче сжимает ее плечи, и на одну чудесную секунду Лео ощущает присутствие сестры: Нина стоит рядом с ними, и все ровно так, как должно быть.

Всю неделю Лео обдумывает речь, которую произнесет на собрании. В семье все знали, что Лео хорошо пишет, а Нина убедительно говорит. Когда десятилетнюю Нину не пустили гулять в наказание за неубранную комнату, она два с лишним часа бушевала, с жаром доказывая, что это ее комната и наводить ли в ней порядок — исключительно ее дело. Когда же два года спустя за аналогичную провинность под домашним арестом оказалась Лео, она составила перечень аргументов, доказывающих несправедливость наказания, и подсунула аккуратно написанный и пронумерованный список под дверь маминой спальни.

Однако писать о Нине — совсем другое дело. Лео напряженно трудится: набирает, редактирует, стирает, стараясь, чтобы текст на бумаге соответствовал образу сестры в ее голове, хотя сестра от нее ускользает, прячется за предложениями, перепрыгивает на следующую страницу — вроде бы стоит только руку протянуть, и коснешься, а Нины уже опять нет.

— Над чем работаешь? — интересуется мама, глядя, как Лео самозабвенно стучит по клавишам за кухонным столом.

Ох, думает Лео.

— Ну… меня попросили рассказать о Нине на общем собрании учеников в пятницу? — В устах Лео это звучит не как факт, а скорее как предложение. — Папе я говорила. — Мама медленно кивает, и непонятно, разозлилась ли она, расстроилась или впала в оцепенение. — Наверное, тебе тоже стоит прийти, — продолжает Лео. — Если хочешь. Ист собирается сделать видео…ролик.

— Хорошо, — говорит мама, перекладывает две тарелки из мойки в посудомоечную машину и уходит наверх.

Денвер увязывается за ней, и через час, поднявшись на второй этаж, Лео обнаруживает обоих в комнате Нины. Денвер свернулся на полу, уложив голову на лапы, а мама сидит за Нининым письменным столом и рассеянно поглаживает край деревянной столешницы. Лео открывает рот, чтобы спросить, все ли у мамы в порядке, но ответ ей известен, поэтому она разворачивается и на цыпочках уходит к себе.

Ночь накануне собрания становится для нее кошмаром. Почему она вообще так переживает? В конце концов, завтрашнее мероприятие не вернет Нину к жизни, не исправит все плохое, что случилось за последний месяц. Уже одно осознание того, что прошел месяц — больше тридцати дней — с тех пор, как старшая сестра отправилась туда, куда младшая пойти за ней не может, приводит Лео в ужас, заставляет согнуться пополам, зажать рот ладонями, словно время с размаха ударило ее в живот, уязвило мыслью не только о воспоминаниях, но и о черной дыре, в которую они провалились, причем самые недавние и важные, очевидно, навсегда.

Конечно, есть пара-тройка знакомых девчонок — тех, с кем Лео сдружилась в девятом классе и посещала одни и те же предметы. Можно было бы им позвонить, но за все лето она с ними ни разу не общалась, а теперь, после смерти Нины, разделяющая их пропасть стала еще шире. Лео предполагает, что они боятся ее, боятся беды, которая с ней произошла, словно смерть — это что-то заразное или передающееся по наследству.

Есть только один человек, который ее поймет. Лео набирает сообщение. «Привет», — пишет она. Со своего телефона, не с Нининого.

«Привет. — Ист отвечает почти мгновенно. — Что случилось?»

«Пишу эссе о Нине к завтрашнему собранию. Можно я тебе его пришлю?»

«Ха, а я монтирую видео. Не хочешь зайти? Поработаем вместе». Он добавляет эмодзи с лицом очкарика, и Лео непроизвольно улыбается.

«Ок, — отвечает она. — Скоро буду».

Ист присылает реакцию в виде поднятого большого пальца. Лео оставляет записку маме — та отлучилась в магазин, — и запрыгивает на велосипед. Ист живет всего в десяти минутах езды. Дверь открывает его отец. Он выглядит лучше, чем тогда, на похоронах, при виде Лео на его лице расцветает улыбка, и Лео с трудом подавляет желание обнять его за пояс.

— Здравствуй, Лео, — говорит он. — Истон предупредил, что ты заедешь в гости. Он наверху, в своей комнате, над чем-то колдует. Как дела? Как родители?

Лео понимает, что честный ответ ему не нужен, но, с другой стороны, это не та ситуация, когда радостное «О, у нас все чудесно!» прозвучит убедительно. За последний месяц Лео приобрела большой опыт в том, как надо отвечать на самые невинные вопросы.

Она молча пожимает плечами, отец Иста кивает и жестом приглашает ее пройти наверх. Она ставит ногу на первую ступеньку, и до нее вдруг доходит: пожалуй, этот человек как никто другой понимает, почему неопределенный ответ порой самый лучший.

— А как ваши дела? — интересуется она, в основном чтобы не показаться грубой.

— Неплохо, — отвечает он. — Ист много трудится над портфолио для заявки в колледж. Наверное, и сейчас этим занят. Я постоянно говорю ему, что мама невероятно гордилась бы его работами, — прибавляет он с легкой улыбкой, и Лео невольно замечает, что глаза у него все равно остаются печальными, точно все эти добрые слова призваны поддержать Иста на плаву, не дать ему утонуть во всем остальном.

Ист сидит за письменным столом перед экраном огромного монитора, массивные наушники спущены на шею.

— Привет, — говорит он. — Я ждал тебя, но не слышал, как ты пришла. Тебя отец впустил?

— Да, — кивает Лео. В комнате парня она впервые (за исключением комнаты двоюродного брата, Томаса, но это точно не считается) и теперь озирается, пытаясь сообразить, куда встать, сесть, куда поставить рюкзак. Не легче ей и от мысли о том, что Нина была не только в этой комнате, но и, возможно, в постели Иста.

— Брось там где-нибудь. — Ист неопределенно машет рукой.

Из-за того, что окна выходят на деревья, растущие на заднем дворе, Лео кажется, будто она попала в дом на дереве. Она осторожно ставит рюкзак на пол возле кровати. Ист застилает кровать, отмечает она, и это наблюдение почему-то доставляет ей удовольствие. Она и сама не знает почему.

— Как продвигается? — спрашивает Лео, осторожно присаживаясь на краешек матраса.

— Жесть как тяжело, но я безумно рад снова видеть ее лицо. А у тебя?

— Так же. Никак не получается написать о ней так, чтобы она выглядела собой, понимаешь? — Лео обкусывает воспаленную кутикулу, игнорируя Нинин голос в голове, который осуждает ее отвратительную привычку грызть ногти. — Я очень стараюсь, но чего-то не хватает.

Стены в комнате Иста увешаны фотографиями в рамках. Все фото черно-белые и явно сделаны профессионалом.

— Это твоя мама снимала? — Лео встает, чтобы получше разглядеть одну из фотографий: Ист и его старший брат, засунув пальцы в рот, корчат смешные рожицы, лица счастливые и дурашливые — такими им уже не быть. В нижнем углу на каждом фото — подпись мелким шрифтом: Слоун Истон.

Ист кивает:

— Да, это всё ее работы. Стена вдохновения, так сказать. — Он откидывается на спинку кресла. — Прочтешь мне, что написала?

Лео несколько секунд молчит, после смущенно улыбается.

— Может, я лучше сброшу тебе на почту и ты сам прочтешь?

— Не-а, — расплывается в улыбке Ист. — Считай, это репетиция перед завтрашним выступлением.

Лео закатывает глаза — в основном потому, что Ист прав, — потом расчехляет ноутбук.

— Ладно, — соглашается она. — Но если написано паршиво, ты честно мне об этом скажешь.

— Не волнуйся, если написано паршиво, я честно тебе об этом скажу.

— Или если чересчур длинно.

— Понял.

— Или слишком коротко.

— Лео.

— Или если бы Нине это не понравилось.

— Думаешь, ты бы не поняла?

Ист прав.

Лео выпрямляет спину — отводит назад плечи, как всегда велит делать мама, — начинает говорить и произносит больше слов, чем за прошедшие тридцать три дня.

— Многие из вас знали мою сестру Нину. Наверное потому, что она всегда делала так, чтобы вы знали ее саму, знали, чем она занята, куда идет, что любит и чего не любит. Нина ничего не скрывала, не стеснялась быть собой. А больше всего я любила в моей сестре то, что рядом с ней ты ощущал, что тоже можешь быть самим собой. Нина, словно призма, пропускала через себя свет любого человека, показывала каждую грань твоего таланта, всё, что делало тебя особенным. Рядом с ней даже я, противная младшая сестра, чувствовала себя особенной.

Пожалуй, самый большой комплимент, который я могу ей сделать, вот какой: наш пес Денвер любил ее больше всех. Я любила ее больше всех. В ночь своей смерти она сказала мне, что этот год нам обязательно запомнится. Да, она сказала это с сарказмом, чтобы меня рассмешить, и все же не ошиблась. Только запомнится мне этот год не так, как я ожидала. Я думала, это будет последний год, когда мы с сестрой вместе ходим в школу, живем под одной крышей, и, видимо, я не была готова к тому, что это закончится. Я не знала, что лишусь всего этого вот так.

Нина погибла в страшной автокатастрофе, но я от всего сердца надеюсь, что мы запомним ее живой. В нашей семьей Нина была компасом, штурвалом, Полярной звездой. Она прокладывала курс, задавала направление, всегда двигалась вперед. Знаю, мы постараемся не сбиться с пути и в ее отсутствие, но берег, к которому мы причалим, уже не будет прежним. Больше ничего не будет как прежде, неизменно лишь одно: я люблю и всегда буду любить Нину.

Умолкнув, Лео замечает, что у нее трясутся руки, но гораздо сильнее ее пугает потрясенное выражение лица Иста.

— Что, все настолько плохо?

Ист часто-часто моргает, затем прокашливается.

— Нет. Нет, Лео, это прекрасно. Черт. — Он торопливо проводит рукавом по глазам и отворачивается к окну. Лео молчит, ожидая, когда он справится с нахлынувшими эмоциями, но от похвалы у нее горят щеки. — Сравнение с призмой — прямо в точку. Это буквально она, она самая. — Голос Иста звучит тверже. — Твою мать.

— Спасибо, — говорит Лео. Это не грубость, это комплимент. — Твоя очередь.

Крякнув, Ист разворачивается в кресле спиной к Лео.

— Нет уж, после такого — ни за что.

— Так нечестно! — возмущается Лео, и — ой, кажется, сейчас она действительно выглядит обиженной младшей сестрой. Тем не менее она встает и поворачивает кресло обратно. — Все равно завтра увижу.

Ист трет руками лицо и издает хриплый возглас — полустон, полурык.

— Уф-ф, это будет стремно.

— Не будет, — успокаивает Лео. — Все хорошо. Я в тебя верю. Нина говорила, что ты отличный фотограф. Даже лучше тех, что фотографируют нас для ежегодников.

Ист, не убирая ладоней от лица, смеется, проводит пятерней по волосам, затем со вздохом увеличивает кадр на весь экран.

— В общем, если это отстой…

— …то я тебе скажу, — перебивает Лео. — Жми на кнопку.

Ист тянется к клавиатуре и вдруг оглядывается на Лео.

— Ты вправду готова? — с неожиданной серьезностью спрашивает он. — Увидеть ее?

Лео кивает. Она и так постоянно видит сестру, но воспоминание всегда одно и то же: Нина сидит на краешке трамплина, улыбается, хохочет. Только эта картинка и маячит перед глазами Лео.

— Ладно. — Ист запускает видео.

Господи, Лео и забыла, какая Нина красавица. Фоном звучит негромкая гитарная мелодия, Нина улыбается в объектив, чуточку позируя. Она на берегу океана, окутанная золотистым светом закатного солнца, улыбка на губах словно застыла. За кадром слышен смех Иста: «Это видеосъемка», — напоминает он. «А-а!» — восклицает Нина и, заливаясь хохотом, выставляет перед собой ладонь, как будто хочет оттолкнуть камеру. Изображение плавно гаснет и сменяется новым: Ист на скейте летит по спецдороге в окрестностях городка, а Нина мчится за ним, словно хочет догнать, и, глядя на мелькающие кадры, Лео осознает: если свое признание в любви Нине она написала в письме, то Ист свое запечатлел на видео.

Съемка за учебой заставляет Лео тихонько охнуть. На голове Нины — те же огромные наушники, которые сейчас болтаются на шее Иста. Сестра сосредоточенна и серьезна, и Лео переполняет такая невыносимая нежность, что внутри все сжимается. Она безотчетно кладет руку на плечо Иста, он накрывает ее ладонь своей и крепко сжимает. Не говоря ни слова, они смотрят на экран, пока образ Нины вновь не растворяется в темноте.

Лео берет паузу, переводит дух, подбирает слова.

— Ист, это изумительно. Просто не выразить, насколько.

Ист продолжает смотреть на монитор, его рука все так же сжимает руку Лео, и она не испытывает никакой неловкости или неудобства. Рука Иста — будто якорь, тихая гавань в разгар бури, гавань, которую ты делишь с единственным в мире человеком, знающим, каким жестоким бывает шторм.

— Спасибо, — помолчав, произносит он.

— Правда, это… идеально. Это она.

Ист кивает, переводит взгляд на окно.

— Что ж, хорошо, что мы не облажались, — подытоживает он. — Потому что Нина задушила бы нас обоих, если бы мы изобразили ее плохо.

Лео смеется — хрипловатым лающим смехом, который она издает лишь в моменты искреннего веселья. В детстве Нина нарочно старалась ее рассмешить — до такой степени ей нравились эти забавные и странные звуки.

— Скорее всего, — соглашается она. Воображать одержимую местью Нину до того приятно, что Лео почти забывает, что Нины с ними уже нет. Почти.

Она проводит у Иста еще какое-то время — просит заново прокрутить видео, потом изучает фото на стенах. Внезапно до нее доходит, что эти снимки — тоже дань памяти.

— Когда она умерла, — Ист жестом указывает на фотографии, — отец распечатал все ее пленки. Сказал, мы должны увидеть всё то, что видела она. Чтобы не забыть ее.

Лео проводит пальцами по острому ребру рамки. Отец Иста на этом снимке такой молодой.

— Помогает? — вполголоса спрашивает она.

— Иногда, — негромко отвечает Ист. — Жаль, ее собственных фотографий очень мало. Она всегда была по другую сторону объектива. — Помолчав, он прибавляет: — Порой я не могу вспомнить ее лицо. Помню только фото.

Отец Иста поднимается к нему в комнату и сообщает, что ужин готов; отец и сын очень мило и вежливо предлагают Лео поужинать с ними.

— Нет-нет, не могу, — отказывается она. — Мне пора, мама, наверное, заждалась.

Домой она возвращается разгоряченная, словно пережарилась на солнце. Лео нарочно выбирает длинную дорогу, петляя на велосипеде по переулочкам вместо того, чтобы ехать по центральным улицам напрямик. За четыре квартала до дома она видит машину, похожую на мамину, а подъехав ближе, убеждается, что это она и есть.

Мама сидит за рулем, закрыв лицо ладонями, плечи сотрясаются от рыданий. В водительском кресле она кажется такой маленькой, беззащитной и хрупкой. Лео тормозит и с минуту на нее смотрит. Ей хочется подбежать к автомобилю, распахнуть дверцу и обнять маму так, как Стефани обняла ее после похорон, но она понимает, что раз мама специально отъехала на машине подальше, чтобы поплакать, то Лео, очевидно, не положено об этом знать. Лео разворачивает велосипед и едет домой.

Внутри темно, и по пути к себе в комнату она зажигает все светильники. Денвер, как обычно, в комнате Нины. При виде Лео он вскидывает голову, а она приседает на корточки и обнимает его, зарывается лицом ему в загривок и вдыхает знакомый умиротворяющий запах псины. Денвер не противится.

Звонит телефон. Лео знает, что это отец. Кроме него, ей некому звонить.

— Привет, солнышко, — говорит он в трубку. — Завтра важный день! Как настроение?

Лео вспоминает смех Нины, деревья за окном в комнате Иста, тайные, беззвучные мамины слезы. В ушах всплывают слова Иста о том, что порой он не может вспомнить лица своей матери. Лео не представляет, что когда-нибудь забудет лицо Нины. Это невозможно. Образ Нины слишком живой, слишком яркий. Разве Лео способна забыть кого-то вроде нее?

— Привет, пап, — говорит она. — У меня все нормально.

Отец общается с Лео каждый день — звонит по телефону или видеосвязи, и тогда Стефани на заднем фоне кричит «привет», улыбается и машет. Вскоре после начала учебного года они приглашают Лео на пятничный ужин, спагетти с фрикадельками. Лео возит еду по тарелке, потому что красный томатный соус слишком напоминает кровь: потемневшие волосы Нины, алые пятна на ее футболке, рассеченную щеку Иста.

— Зайка, если хочешь, я приготовлю тебе что-нибудь другое, — предлагает Стефани. Столовая в их доме выглядит как на фото из рекламного поста в инстаграме[15], а может, это она и есть. Огромным усилием воли Лео сдерживается, чтобы не оттолкнуть тарелку с криком: «Да как вы можете спокойно сидеть и жевать, будто все в порядке?!» Нет, она этого не делает. Берет себя в руки. Лео не хочет ранить чувства отца или Стефани. Знает, что в душе они тоже страдают, так зачем усугублять боль? Вдобавок ей до сих пор стыдно за тот случай на похоронах, за слова, брошенные мачехе. Однако сейчас Стефани смотрит на нее с ласковой улыбкой: — Дай знать, если передумаешь.

— Спасибо, ничего не нужно, — бормочет Лео.

— Как дела в школе? — интересуется отец.

— Нормально. — Лео вилкой разламывает фрикадельки на еще более мелкие кусочки, есть которые она тоже не будет.

Лео лукавит: в целом учебный год начался неплохо, но, как и предупреждал Ист, от многого ее воротило с души. Само собой, в школьных коридорах все так и пялились на нее — ждали, что она вдруг разрыдается, что ли? Лео понятия не имела.

Открытку с соболезнованиями ее семье, подписанную всеми учителями, Лео швырнула в шкафчик, не читая, а математичка миссис Пфафф («На каждое A я ставлю три F[16] — легко запомнить, прямо как буквы в моей фамилии!») задержала ее после урока и вложила ей в ладонь какую-то холодную металлическую штучку. «Мне подарили это много лет назад, когда умерла моя мать, — сказала она, стоя почти вплотную к ней, и от этой близости Лео стало ужасно неловко, даже хуже, чем в тот раз, когда они с Ниной покупали в аптеке тампоны и в очереди за ними стояла завучиха, которая тоже пришла за тампонами, а Нина после покупки помахала своей коробочкой и громко воскликнула: „Представьте себе, заливает!“ — Эта вещица принесла мне большое утешение», — прибавила миссис Пфафф и похлопала Лео по руке. Лео опустила глаза: на ладони лежал латунный символ бесконечности, потускневший и испещренный пятнами от времени. По крайней мере, тогда Лео успела добежать до туалета, прежде чем разреветься.

Ничего этого Лео не рассказывает, ограничивается общими фразами — типа, в школе все нормально, и да, все к ней очень добры, — после чего они с отцом и Стефани с мучительным старанием беседуют обо всем на свете, упорно избегая лишь одного факта — того, что за столом, рассчитанным на четверых, сидят трое. После ужина Лео предлагает помочь с посудой, но отец отвечает:

— Давай-ка лучше прокатимся, купим мороженого.

В итоге они сидят в машине на парковке перед «Молочной королевой», сияние неоновой вывески отражается от капота, а Лео с отцом едят выбранное по вкусу мороженое: он — пломбир с драже «эмэндэмс», она — сливочное со вкусом клубничного чизкейка. В память о сестре Лео хотела заказать любимый Нинин сорт, с молочным шоколадом и арахисовой пастой, но затем решила, что это нехорошо, едва ли не оскорбительно по отношению к Нине.

— Ну, — произносит отец, а Лео неожиданно ощущает резкий приступ головной боли и не может понять: это от мороженого или от чего-то другого? — Как дела, малыш?

Лео пожимает плечами:

— Не знаю, как ответить на этот вопрос.

— Ладно, спрошу еще: как там твоя старушка-мама?

— То же самое — не знаю, что ответить.

Отец молчит, невысказанные слова повисают в воздухе, потом он тихо произносит:

— Я волнуюсь за вас обеих.

Мог бы и не говорить. Лео и сама волнуется за них обеих. Мама взяла на работе отпуск без содержания и бродила по дому в черных спортивных штанах, часами смотрела телеканал о доме, ремонте и дизайне интерьера — передачи о чудесных переделках, когда в квартире меньше чем за час исправляют все, сделанное неправильно. Волосы сосульками свисали маме на лицо, темные усталые глаза ввалились. Иногда Лео садилась смотреть телевизор вместе с ней; иногда мама ее обнимала, а иногда — нет. И неизвестно еще, что хуже.

— Мама просто грустная, — говорит Лео, — вот и все. Когда-нибудь это пройдет.

Отец кивает, всем своим видом говоря: «Я с тобой не согласен, но сейчас выступаю в роли активного слушателя, как рекомендовали в подкасте про воспитание подростков». Откусив мороженое, он произносит:

— Я тут подумал, может, ты захочешь поговорить с кем-то еще помимо старика-отца…

Лео проглатывает раздражение, которое вызывает у нее его делано-непринужденный тон. Да просто скажи, чего ты от меня хочешь, хочется крикнуть ей, прояви, блин, себя родителем! Но вместо этого она пожимает плечами:

— Я и так говорю. — Если она и приврала, то самую малость.

— Правда? — удивляется отец. — С кем, например? С мистером Носком?

Лео закатывает глаза, ей почему-то обидно за плюшевого медведя.

— Меня попросили рассказать о Нине на общешкольном собрании, которое будет на следующей неделе. Я буду говорить сразу с кучей народа.

— В самом деле? — приподнимает брови отец. — А кто попросил?

— Директриса. — Сегодня утром миз Хенкс действительно выловила Лео в коридоре и сообщила, что в школе хотят почтить память Нины. «Ее у нас очень любили, — сказала она, и глаза ее увлажнились. Почти испугавшись, что директриса перед ней заплачет, Лео отвела взгляд. — Кроме того, мы попросили Иста подготовить видеоролик о Нине», — добавила миз Хенкс, как будто это должно было подсластить сделку или, напротив, пристыдить Лео, если бы она, в отличие от Иста, отказалась участвовать в мероприятии.

— И что ты ответила? — спрашивает отец.

— Согласилась. — Лео подозревает, что отныне каждая порция мороженого со вкусом клубничного чизкейка будет стойко напоминать ей об этом разговоре.

— Это здорово, детка, но я имел в виду поговорить по-настоящему.

— Мне есть с кем поговорить по-настоящему. Ист. Я говорю с Истом.

Как только эти слова слетают с ее губ, в голове раздается голос Нины: Лео, ты идиотка?

— Вот как? — Теперь отец удивлен всерьез. — И когда же ты с ним говорила?

Лео пытается выиграть время, зачерпывая полную ложку мороженого.

— На днях, вечером. Перед началом учебного года. Ты что, злишься?

— Нет, что ты. Просто я не знал, что вы с ним…

— Все совсем не так! — Лео чувствует, что начинает краснеть, вспоминает пахнущую чистотой рубашку Иста. После похорон она выбросила свое платье. А Ист, он выбросил рубашку — ту, что вся промокла от ее слез? — Боже, пап. Между нами и близко ничего такого. Он мой друг, он — парень… был парнем Нины.

— Ли, я сейчас о другом. — Этот его покровительственно-заботливый тон неизменно приводил Нину в тихое бешенство, однако на Лео он действует, ее смущение проходит. — Я просто не знал, что вы общаетесь. Все в порядке, я рад, что вам есть о чем поговорить.

Лео тоже рада. Только ты понимаешь.

— Ну, если захочешь поговорить еще с кем-нибудь, кроме Иста и мистера Носка, дай знать, ладно? — Отец набирает полную грудь воздуха. — И еще. Мы со Стефани хотели предложить тебе пожить у нас и…

— Нет. — Лео сама не ожидала от себя такой резкости. — Нет. Я должна быть с мамой.

— Ли, милая…

— Пап, причина не только в маме. — Лео колеблется, подтаявшее мороженое переливается через край стаканчика и капает ей на руку. Глядя на капли, Лео старается подобрать правильные слова. По этой части всегда была хороша Нина — она-то умела вставить нужную фразу в нужное время. А Лео вообще не разговаривала до двух лет. А зачем? За нее прекрасно говорила четырехлетняя Нина. — Нина не в твоем доме, — тихо произносит она. — А в мамином. Я должна быть там, где Нина. Где она была. Без разницы.

Взгляд отца темнеет, наливается печалью, совсем как у мамы, когда ведущие шоу о домашнем ремонте показывают радостной семье их обновленное жилище, и Лео сразу становится паршиво.

— Прости, — говорит она. — Я, кажется, испачкала мороженым все сиденье.

— Ничего страшного, — отмахивается отец, но все-таки протягивает ей салфетку. — И… я тебя понимаю, правда. — К тому времени, когда он решается продолжить, в очереди перед ними успевают обслужить две легковушки и один минивэн. — Просто… — Он прокашливается, Лео поглядывает на него искоса, словно посмотреть отцу в глаза ей не хватает мужества. Если только он сейчас скажет, что ему одиноко, что она ему нужна, она сломается под грузом его тоски. Ей бы очки, такие, в которых они наблюдали прошлое солнечное затмение, средство защиты от слепящей боли раскаленного добела чужого горя. — Просто я не хочу, чтобы ты думала… — он снова прочищает горло, — что я не горюю. Я думаю о Нине каждый день, каждую минуту. Иногда мне даже кажется, что я ее слышу, представляешь? — Лео представляет. — Знаешь, когда она родилась, я сам не мог поверить, насколько мне повезло, а теперь понимаю, что мне действительно повезло быть с ней так долго. — По щеке отца ползет слезинка, и Лео возвращает ему липкую салфетку. Им причиталось больше везения.

— Все нормально, пап, — тихо говорит Лео. — Просто мы горюем по-разному. Здесь нет понятия «правильно» или «неправильно».

Отец смотрит на нее так, точно она вдруг заговорила на латыни, потом тянется к ней и заключает в объятья.

— Когда это ты успела стать умнее меня? — шепчет он Лео в волосы. Так он обычно шутил, когда Нина выходила победителем в споре насчет времени отхода ко сну, ключей от машины или покупки новой одежды, и все же для Лео эта шутка звучит знакомо и уютно.

Мороженое в протекшем стаканчике капает на пол. Пятно останется на обивке до тех пор, пока машина не рассыплется от старости.

Вечером, когда Лео возвращается домой, мама лежит на диване и смотрит телевизор. Она переоделась в другие спортивные штаны, однако, свернувшись калачиком рядом с ней, Лео замечает, что голову мама так и не вымыла.

— Как там отец и Стеф? — осведомляется она, не отрывая глаз от экрана.

— Нормально. Я забрала с собой остатки ужина. Поешь, если хочешь.

— А, да, спасибо.

— Спагетти с фрикадельками.

— Отлично.

Лео подтягивает коленки к груди. В доме темно, лишь тускло светится плоский голубой экран телевизора. На нем муж и жена с завязанными глазами, держась за руки, стоят перед своим отремонтированным домом и радостно попискивают в предвкушении сюрприза.

— Папа считает, что мне нужно с кем-то поговорить, — вполголоса сообщает Лео.

— Хм. — Выждав, пока хозяевам откроется волнующая картина, мама спрашивает: — А ты что думаешь?

Лео склоняет голову маме на плечо и ждет, что та положит руку ей на колено или обнимет за плечи. Когда этого не происходит, Лео слегка ерзает.

— Да наверное, особо и не о чем говорить. — Мама в ответ лишь кивает, отчего голова Лео слегка подпрыгивает, будто в знак согласия. Супруги в телевизоре визжат от восторга и обнимаются со всей командой. — Мне не нравится цвет краски, — высказывает мнение Лео.

— Мне тоже. Послушай-ка, — мама все-таки накрывает ладонью ее коленку, и в груди Лео что-то разжимается, — тебе не попадался на глаза Нинин мобильник? Никак его не найду.

— В последнее время нет. — С формальной точки зрения Лео не лжет.

— Знаю, надо отключить оплату ее номера, — едва слышно говорит мама, и Лео прекрасно понимает, что она обращается уже не к ней, — но я просто не могу. Рука не поднимается что-то делать с ее вещами.

Лео теснее прижимается к маме.

— Что это за цветы? Вон те, у парадной двери? Красивые.

— Многолетники. — Мамин голос напрягается: — Это значит, они цветут вечно.

После того жуткого звонка Лео стащила Нинин телефон и спрятала в нижнем ящике прикроватной тумбочки, там же, где хранила записку от бабушки, засушенную розу из букета, подаренного ей отцом и Стефани на окончание восьмого класса, и любимую игрушку — плюшевого медвежонка по имени мистер Носок, слишком облезлого, чтобы держать его на кровати, но слишком дорогого сердцу, чтобы с ним расстаться.

Телефон отлично умещается среди прочего добра, его дисплей вспыхивает всякий раз, как приходит очередное уведомление из соцсетей, хотя после похорон, когда прах Нины развеяли над Тихим океаном, когда поток открыток с соболезнованиями, траурных букетов, кастрюлек и контейнеров с едой иссяк, уведомления приходят все реже. Поначалу Лео нажимала на каждое кончиками вспотевших пальцев, и сердце пускалось вскачь, точно она надеялась вновь увидеть сестру живой, увидеть, как Нина смеется и машет на крохотном экранчике, но чаще всего кто-то просто упоминал Нину в своих сообщениях с тщательно отрепетированными движениями губ и прочувствованными подписями не длиннее максимальных двухсот восьмидесяти символов. Одна девочка, Поппи, постоянно тегала Нину в подписях к своим селфи, на которых ее большие грустные глаза словно бы говорили: «Смотрите, как искренне я по ней скорблю!» Лео заблокировала Поппи на всех платформах и ничуть об этом не жалеет.

Кажется, в нее уже не вмещаются никакие эмоции. Странное ощущение, но, как ни парадоксально, от этого немножко легче. От нее как будто уже ничего не требуют. Ее больше не заставляют чистить зубы, менять одежду, заправлять кровать. Она как будто застыла в янтаре и уже не способна меняться и расти. Такая у нее теперь жизнь, зависшая во времени, как зависла в нем жизнь Нины.

Но вечером накануне начала учебного года Нине приходит сообщение. Динь! Динь! звучит так знакомо, что Лео сперва автоматически проверяет свой телефон, а когда видит темный дисплей, смотрит на тумбочку, перегибается через кровать и шарит в ящике.

Первые секунды — самые тяжкие: кажется, Нина по-прежнему здесь, ждет сообщений, обновляет ленты соцсетей, что сейчас она войдет в комнату и возмущенно спросит, с какой стати Лео взяла ее мобильник. Лео до сих пор не отважилась открыть фотогалерею. Ей до сих пор мучительно неловко, ей кажется, что она вторгается в личное пространство сестры. И вот поглядите: на часах половина восьмого вечера, и она вводит пароль, который уже знает наизусть: день рождения Денвера. Сообщение от Иста.

Нинс. У Лео заходится сердце. Никому на свете, даже родителям, Нина не позволяла так себя называть. Приберегала эту привилегию для кого-то особенного? На экране пляшут три точки, затем появляется следующее сообщение:

Не успевает Лео опомниться, как ее пальцы сами собой порхают по кнопкам:

Лео держит телефон в руках и целую минуту ждет ответа. С Истом она не разговаривала со дня похорон. Наутро она обнаружила на заднем дворе его пиджак, принесла домой и повесила в самую глубь шкафа — чтобы не попадался на глаза.

Телефон тренькает. «Не хочешь прогуляться?»

«Можно», — отвечает Лео, не спросив разрешения у мамы и даже не глянув, чем та занята. Мама внизу, на кухне — Лео слышит, как она шаркает по полу, бесцельно открывает и закрывает шкафчики, — и внезапно этот дом кажется Лео слишком тесным для них двоих.

Лео ставит реакцию «большой палец» и спрыгивает с кровати.

— Мам! — кричит она. — Я пойду погуляю с Денвером!

Услышав это, Денвер радостно вскакивает, и у Лео сжимается сердце. В последнее время с ним не гуляют как положено — это была Нинина обязанность.

— Прости, что забыли про тебя, дружочек, — говорит Лео, пристегивает к ошейнику поводок и сгребает связку ключей.

Мама не отвечает, поэтому Лео заглядывает на кухню, чувствуя, как Денвер тянет ее к двери. Песик хоть и небольшой, но шея у него на удивление мощная.

— Мама? — зовет Лео.

— Ох! — Мама вздрагивает. — Ты меня напугала. — На ней банный халат, в руках — коробка с галетами, скорее всего, оставшимися с похорон.

— Я пойду погуляю с Денвером, ладно?

Лео ждет, что мама скажет «нет», что завтра первый учебный день и нужно лечь спать пораньше, собрать рюкзак, убедиться, что приготовленная на завтра одежда чистая и выглаженная, однако мама лишь молча кивает и убирает крекеры не в тот шкафчик. Денвер так сильно тянет поводок, что, когда Лео разворачивается к двери, он шлепается мордой вниз, но быстренько поднимается.

До парка десять минут ходьбы, однако у Лео дорога занимает все пятнадцать, потому что Денверу по пути непременно нужно обнюхать все тропинки, пожарные гидранты и водостоки. Ист — в дальнем конце парка, в стороне от игровой площадки, ближе к пешеходным дорожкам, медленно катается туда-сюда на скейте. Заметив Лео, он приветствует ее взмахом руки, но при виде Денвера расплывается в улыбке.

— Здорово, приятель! — Ист наклоняется почесать его за ушами. — Привет-привет, дружище, я по тебе соскучился. Вот так, так.

Денвер немедленно плюхается на спину и подставляет живот, и Лео догадывается, что Нинины поздние прогулки с собакой радовали кое-кого еще.

Ист продолжает ворковать с Денвером, тот наслаждается моментом, а Лео чувствует себя третьей лишней. Она вообще-то не предполагала такого расклада в обществе своей же собаки, но — ладно, пусть. Ист по крайней мере понимает, какой Денвер чудесный пес.

— А, — Ист поднимает глаза, — привет. Извини, просто давно не видел этого красавчика.

— Он тоже настаивал на вашей встрече, — шутит Лео. Ист негромко смеется. — А настаивать он умеет.

Ист наконец выпрямляется и стряхивает собачью шерсть с ладоней прямо себе на джинсы.

— Привет, — повторяет он и неловко обнимает ее одной рукой. — Я рад… что ты ответила в ее телефоне.

— Я тоже, — говорит Лео, и это правда. Дом больше не давит, не окутывает ее своей темной тоской, вне его стен дышится легче. — Прости, если, ну… испугала тебя.

Ист качает головой и встает на скейтборд.

— Не больше, чем я тебя, так что не переживай.

Все трое обходят парк по кругу, Ист едет на скейте, Лео и Денвер идут сбоку от него. Как правило, летними вечерами здесь людно — много детей, много любителей пикников на свежем воздухе, — но сегодня парк почти пуст, все семьи уже разошлись по домам и готовятся к первому школьному дню. Вспомнив о маме, одиноко сидящей перед телевизором, Лео ощущает легкий укол совести.

— Кгхм, — откашливается она. Ист поворачивает голову в ее сторону. — В общем, мне ужасно жаль, что все так вышло, ну, тогда, на похоронах. Я вполне пойму, если ты…

— Лео, Лео. — Ист резко останавливается, и Денверу, бегущему следом, приходится вернуться назад. — Все в порядке, все нормально. Ничего страшного.

— Но я…

— Все нормально, честное слово. Я не поэтому хотел встретиться, совсем не поэтому.

— Ладно, — говорит Лео, хотя в душе сознает, что, несмотря на заверения Иста, еще долго будет терзаться. — Но имей в виду: я сожалею и прошу прощения.

— Я тоже, — отвечает Ист.

Они двигаются дальше, и, когда, сделав петлю, возвращаются к песочнице, Ист задает вопрос:

— Как мама? — Лео молчит, не зная, что сказать, и Ист заполняет пробел сам: — Угу, я так и думал.

— Понимаешь, я даже помочь ничем не могу, разве что быть с ней, — принимается объяснять Лео. — Но все не так, как раньше, и дом для нас слишком большой и одновременно слишком маленький, и мама уходит спать в Нинину комнату, и… Прости, ты не об этом спрашивал.

— И об этом тоже.

— Наверное, нам просто тяжело, потому что… — Лео водит пальцем по шершавому цементу, чувствуя, как он царапает кожу. — …это происходит с нами обеими. Это не та ситуация, когда, например, мне грустно, а она может меня утешить, и наоборот. Мы не можем друг друга спасти, но мы живем под одной крышей, и, получается, это все, что есть у каждой из нас. И прямо сейчас у меня есть мама, которая пять дней не принимала душ.

Ист печально усмехается.

— После смерти мамы отец стал одержим чистотой. До этого он ни разу пылесос в руках не держал, а тут вдруг весь дом засиял. Нас с братом это дико бесило. — Помолчав, Ист добавляет: — Мы все горюем по-разному. Здесь нет понятия «правильно» или «неправильно». — Кивнув подбородком в сторону киоска, он предлагает: — «Слёрпи»[17] не хочешь? Я угощаю.

Полчаса спустя они сидят перед корпусом старшей школы. Губы у обоих перемазаны: красным — у Лео, синим — у Иста; оба залезли на массивную бетонную плиту-вывеску с выбитой на ней надписью «Старшая школа Лос-Энсинос»[18], хотя во всем кампусе нет ни одного дуба.

Денвер, умаявшийся на прогулке, спит в траве рядом с вывеской и тихонько похрапывает.

— Ну а ты как? — спрашивает Лео, пытаясь выскрести остатки льда с помощью закругленной ложки на конце трубочки. Она давно хотела задать этот вопрос, мешавший ей во рту, словно камушек.

Ист лишь пожимает плечами и слегка встряхивает в стакане лед.

— Честно? Не знаю.

— Вот я и тоже.

— Вроде бы только что все было нормально, а потом вдруг я ловлю себя на том, что набираю ей сообщение или вижу фото в телефоне, и тогда…

— И тогда все как будто происходит заново? — заканчивает фразу Лео.

Ист пристально на нее смотрит. Даже в сумерках Лео видит, почему Нина по уши в него влюбилась. Невозможно не заговорить с парнем, у которого такой добрый взгляд.

— Именно, — вполголоса произносит Ист. — У тебя так же?

Лео качает головой:

— Я вообще ничего не помню.

На несколько секунд между ними повисает тишина, потом Ист ставит стаканчик рядом с собой на плиту.

— Как это?

— Я помню вечеринку — эта часть запомнилась мне хорошо; помню, как мы с Ниной сидели во дворе у бассейна. — Лео на миг запинается, как будто бы вновь ощутила тепло Нининой ладони; Ист терпеливо ждет, пока она соберется с мыслями. — Помню, как мы ехали и пели, и все. Авария просто стерлась из памяти.

Тихо, почти трепетно Ист спрашивает:

— А что первое помнишь — после?

— Гравий, — признается Лео. — Асфальт. Помню, как я пришла в себя. Помню какого-то человека. У него вот тут был бейдж, — Лео показывает на нагрудный карман своей рубашки. — Так я поняла, что что-то произошло. Что стряслась беда. — Ист не отрывает от нее огромных голубых глаз. — Знаю, звучит странно. Мама говорила, доктор в больнице назвал это… диссоциативной амнезией? Я ведь не ударялась головой, не получала сотрясения мозга, я просто… ничего не помню. Но доктор сказал, я не виновата, и…

— Нет-нет, конечно, не виновата. Прости. — Ист откашливается, качает головой. — Прости, я лишь пытаюсь это осмыслить. Ты абсолютно не виновата, — мягче повторяет он.

— А ты помнишь?

Подбородок Иста каменеет. Он молча кивает.

— Что ты помнишь? Все?

— Нет, — неохотно произносит Ист, потом снова прокашливается. — Лео, я не готов об этом говорить. — Он старательно смотрит в сторону, и Лео кажется, что сундук с сокровищами, который должен был открыться, захлопнулся у нее на глазах, и она подавляет желание расспросить Иста о последних минутах жизни своей сестры.

— Если ты когда-нибудь… — она наклоняется и гладит нежное ухо Денвера, — если ты когда-нибудь захочешь мне рассказать, то я… я должна это знать. — Лео старается не давить, не спугнуть Иста своим внезапным отчаянием. Улыбка еще не сошла с лица Иста, но глаза его не улыбаются. Нина — та всегда улыбалась во весь рот, а в моменты сильных эмоций ее глаза превращались в щелочки. Лео вдруг ощущает такую нестерпимую тоску по сестре, что ей приходится отвернуться. — Я спросила о тебе, а говорю о себе, — замечает она. — Как грубо.

— Не грубо. Нормально.

Ист умолкает, и Лео лихорадочно пытается заполнить тишину, как-то ее заглушить, чтобы не было так больно.

— Не знаю, станет ли тебе от этого легче, но Нина тебя очень любила.

Стиснув зубы, Ист кивает, а потом начинает часто-часто моргать. Уже поздно, и лиловые сумерки сгустились в ночную темноту; в отблесках люминесцентных ламп, горящих в окнах школы, его лицо выглядит осунувшимся и усталым.

— В тот вечер, перед аварией, я признался ей в любви.

— И она потеряла кроссовку.

— Да! — Ист смеется, раскатисто и звонко на фоне мерного гула городского движения. — Потом нас настигли поливалки, но по крайней мере я успел ей это сказать.

Нам пришлось бежать по траве. В ушах Лео звучит Нинин голос, тихий и счастливый, — звучит до жестокого близко.

— Она тоже тебя любила. Я знаю, хоть она мне и не говорила. По ней было видно.

Ист кивает, линия его подбородка то твердеет, то расслабляется.

— Об этом я все время и думаю, понимаешь? О том, что успел сказать ей о своей любви. Что она успела это услышать. И если ей было страшно, или холодно, или… она по крайней мере знала. И, возможно, от этого ей было капельку легче. Что за ерунду я говорю…

На коленки Лео падает слезинка, и только тогда она осознает, что плачет. На этот раз Ист не пытается ее утешать, и она ему благодарна.

— Она знала. — Лео торопливо утирает слезы.

Ист кивает, так же поспешно проводит рукой по глазам и тяжело вздыхает.

— Завтра будет отстойно, — объявляет он.

Лео смотрит на здание школы, представляет серые шлакоблочные стены, ряды шкафчиков и желтые двери кабинетов, ожидающие встречи с учениками.

— Да, — соглашается она. — Отстойно.

— Готова быть сестрой девушки, погибшей в аварии?

Лео невольно улыбается.

— Никогда и ни за что. А ты готов быть парнем девушки, погибшей в аварии?

— Не-а. — Ист спрыгивает с плиты, отчего испуганный Денвер подскакивает на месте. — Лео, я рад, что мы пообщались. Ты единственная, кто понимает.

— Я тоже рада. Как будто… Когда мы вместе, кажется, что…

— Что она тоже с нами, — подхватывает Ист.

— Да, именно, — шепотом произносит Лео.

Они проходят примерно половину квартала, а потом Денвер садится на землю и наотрез отказывается сделать еще хоть шаг. Лео собирается взять его на руки, но Ист ее останавливает.

— Погоди, есть идея получше, — говорит он и ставит песика на скейт прямо перед собой.

Зрелище такое милое, что Лео щелкает их на телефон: у обоих высунуты языки, Ист вскинул руку и показывает «козу».

— Приготовься к поездке мечты, Денв! — говорит он собаке.

Мама по-прежнему смотрит телевизор. Лео наливает в миску Денвера свежей холодной водички и дает ему вкусняшку в виде крохотной зубной щетки, затем поднимается на второй этаж и идет по коридору. В комнате у Нины темно, Лео хочет зажечь прикроватную лампу, но боится увидеть при свете, как здесь одиноко и пусто.

В своей комнате она достает из кармана телефон и отправляет сообщение: фото Иста и Денвера с подписью «Тебе бы понравилось». Секундой позже Нинин телефон издает мелодичный сигнал. Лео улыбается себе под нос. Посмотрев на себя в зеркало, она замечает, что ее глаза немного прищурены. Совсем чуть-чуть. В самый раз.

Нину похоронили через восемь дней после гибели.

Об этом промежутке Лео не помнила почти ничего, в голове мелькали какие-то обрывки картинок и фраз, больше похожие на разрозненные кусочки одной из фотографий Иста, а не трехмерные воспоминания.

Ей помнилось, как громко зазвонил Нинин телефон в понедельник утром, почти через двое суток после происшествия. Так они называли аварию — происшествие, нечто такое, что случилось само по себе и чего никто не мог предотвратить, — как будто это не был пьяный мужик с четырьмя штрафами за вождение в нетрезвом виде, который на полном ходу врезался в их машину и убил Нину.

Когда зазвонил телефон, Лео и их с Ниной мама — мозг Лео всегда цепляется за этот факт, напоминает, что мама больше не «их», а только «ее», — так и подскочили. Они были на кухне, за окном — ясное теплое утро, и неожиданный звук прорезал тишину, словно звон разбитого стекла. Отец Лео в воскресенье уехал к себе домой, к Стефани, обратно в свою жизнь и свою постель, и Лео с мамой остались одни.

Она знала, что это глупо, знала, но, когда зазвонил Нинин мобильник, все равно подумала: «Может, это она!», и мама подумала так же — Лео видела это по ее лицу, и они обе встали, как будто вместе хотели поздороваться с Ниной.

После третьего звонка мама наконец решилась ответить.

— Алло? — сказала она раскрошившимся от горя голосом.

— Алло! — жизнерадостно воскликнула трубка. — Это организационный отдел Калифорнийского университета. Вы подавали заявку на экскурсию по кампусу. Я говорю с Ниной Стотт, верно? — Голос был до того громким и бодрым, что резал слух даже без подключенного динамика. Мамино лицо застыло, а потом сморщилось; она отложила телефон и закрыла глаза ладонями. — Алло? — повторила трубка уже менее бодро и уверенно.

Лео взяла Нинин телефон в руки. Ощущение было странное, словно она сделала что-то не то.

— Алло, — сказала она без вопросительной интонации. Сейчас ответы ей были не нужны. — Спасибо за звонок. Нина позавчера умерла.

В ту минуту Лео впервые пришлось произнести эти слова. Огромным физическим усилием она вытолкнула их из себя, в то время как мама согнулась над мойкой, уронив голову в руки. Женщина из университета потрясенно молчала, и Лео не дала ей шанса прервать тишину, нажав на кнопку отбоя.

Она помнила полицейских: они сидели в гостиной, приглушенно бася, и задавали Лео вопросы. Ее опрашивали и в больнице — во всяком случае, по их утверждениям, но этого Лео не помнила. В ее памяти стерлось все, что было между поездкой с Ниной и Истом и мигающими голубыми огнями. Так она полиции и сказала. Она знала, что водитель другой машины погиб на месте, что он был пьян и уже привлекался за езду в нетрезвом виде, но по отношению к этому человеку Лео не испытывала никаких эмоций, даже гнева. Она не хотела тратить на него ни йоты тех чувств, что принадлежали Нине.

— Вы… вы уже говорили с Истом? — обратилась она к одному из полицейских. Его фамилию она запоминать не стала, все равно все они казались ей на одно лицо.

— Да, — ответил тот. — Бедняга, ему сейчас не позавидуешь. Только что он вез подружку и ее младшую сестру, а потом раз — и… — Полицейский горестно покачал головой, затем перевернул страницу в своем блокноте. — Лео, скажи, пожалуйста, почему ты считаешь, что твоя сестра была не пристегнута ремнем безопасности?

Щелк!

Этот звук. Он застрял в мозгу Лео, щелчок разъединившихся металлических деталей. И все же это был всего лишь фоновый звук, который за долгие годы она слышала миллион раз.

— Не знаю. — Лео покачала головой, и на несколько секунд повисла тишина, как будто все вокруг ждали, что на нее снизойдет озарение.

— Спасибо, что пришли, — сказала мама Лео, хотя полицейские еще не успели заполнить бумаги. — Мы перезвоним, если Лео еще что-то вспомнит.

— Это плохо — то, что я ничего не помню? — спросила Лео после их ухода, но мама лишь вздохнула и погладила ее по волосам.

— Честное слово, солнышко, лучше бы я тоже все это забыла.

Фраза была не самой ободряющей, однако Лео стало самую чуточку легче, потому что именно так выразилась бы Нина.

Лео запомнила, когда мама впервые выругалась.

— А этот от кого? — спросила она, глядя на огромный букет у парадной двери: розы, герберы, ирисы в квадратной, с лиственным орнаментом, вазе. Это был шестой букет за день, и дом выглядел будто цветочный магазин на выездной распродаже.

— Не знаю, — сказала Лео, заглядывая через мамино плечо в открытку и ничего особенного от нее не ожидая. Казалось, все используют один и тот же избитый шаблон соболезнований: выражение скорби, эвфемизм для обозначения смерти, эвфемизм, обозначающий духовное начало, эвфемизм для горя.

Мысленно с вами в это тяжелое время. Можете рассчитывать на нашу помощь в любое время.

Пускай любви всегда будет больше, чем горя.

Память будет жить вечно. Разделяем вашу боль и скорбь.

Желаем вам обрести утешение и душевный покой.

Эта записка отличалась от прочих:

Соболезнуем вашей утрате. Наши молитвы и наша любовь с вами.

Мама перевернула открытку, прочла подпись, нахмурилась:

— Что еще за гребаные Рускони?

Лео пожала плечами.

Цветы от семьи Рускони стояли на столе целую неделю, пока кто-то — Лео не знает кто — наконец их не выбросил.

Лучше всего Лео помнит похороны.

Они проходят в рекреационном центре соседнего городка, в зале с бежевыми стенами, безликом и идеально подходящем для вмещения любви, скорби и любых других чувств, которые можно выразить за два часа оплаченной аренды.

— В вашем распоряжении время с пятнадцати до семнадцати ноль-ноль, — уведомляет Лео сотрудница центра, когда та с родителями и мачехой выгружается из черного «линкольна», специально нанятого для них кем-то из знакомых. — Просьба ничего после себя не оставлять, все забирать с собой, в том числе цветы и венки. — Она улыбается Лео. Передние зубы у сотрудницы центра выпачканы губной помадой.

— Хорошо, — говорит Лео и протискивается мимо нее к семье. Все трое растерянно стоят впереди, им будто бы чего-то не хватает — улыбки с испачканными помадой зубами.

Лео садится между родителями; отец одной рукой берет за руку ее, другой — Стефани. Лео обидно, что никто не взял за руку маму, но, когда она пытается это сделать, мама никак не реагирует. Поппи, девушка, с которой Нина была знакома и которую втайне терпеть не могла, рассказывает о ней в микрофон:

— Она каждому дарила улыбку. — Поппи шмыгает носом и сморкается в розовую салфетку. — Для всех нас она была другом, любой мог обратиться к ней за помощью.

— Ой, я вас умоляю, — фыркает кто-то сзади.

Обернувшись, Лео видит свою двоюродную сестру Герти, которая сидит сразу за ней, скрестив руки и ноги. Герти ей подмигивает, и тиски, стягивающие грудь Лео, немного разжимаются, даже несмотря на то что на щеках Герти видны дорожки от высохших слез.

— Гертруда! — шипит тетя Келли и толкает дочку локтем в бок, а Лео разворачивается обратно, к маме.

Лео давно не видела Герти — кузина повзрослела и похорошела.

— Я люблю тебя, Нина! — всхлипывает Поппи, и от ее хныканья «заводится» микрофон.

Все досадливо морщатся.

Прощание переходит в поминки, устроенные в доме их с Ниной — нет, ее, Лео — мамы. Родные, друзья и незнакомые люди толпятся в кухне и гостиной, просачиваются во двор. Их задний двор выходит на лесопарковую зону и благодаря этому кажется гораздо больше, чем есть на самом деле. Пришедшие занимают и это пространство.

Играет музыка. Звучат старые композиции, из чего Лео делает вывод, что плейлист составлял отец: Том Петти поет о полевых цветах, Брюс Спрингстин скрипит о дне Святого Валентина, «Битлз» на три голоса рассказывают что-то про свою жизнь. Лео слышит эти песни и понимает, что уже никогда не сможет их слушать.

Среди собравшихся — школьные учителя, друзья, родители друзей и совершенно незнакомые Лео люди. Коллеги мамы и отца общаются с директором начальной школы, двоюродные бабушки увлечены беседой с бывшими соседями супругов Стотт — соседями по тому дому, который родителям Лео после развода пришлось продать. Кажется, все, кто хоть раз видел Нину, сегодня пришли почтить ее память, а заодно угоститься едой, каким-то образом появившейся на всех столах и прочих горизонтальных поверхностях в доме.

Все переговариваются, но вполголоса, как в церкви или музее. На кухне, где Лео старательно расставляет банки с газировкой, хотя делать это вовсе не нужно, до нее доносится один из таких разговоров.

— Сосед Лили, полицейский, первым приехал на место аварии, — звучит приглушенный голос. Лео его не узнаёт, но запомнит навсегда. — Говорят, всех троих нашли на дороге. А ее сестра и парень вроде как пытались к ней ползти. Ц-ц-ц, — цыкает голос. — Какая жалость.

Лео выходит в гостиную, видит Иста — впервые с той ночи, когда случилась авария, — и замирает на полпути, точно осознав промах.

Он сидит на банкетке для игры на фортепьяно — первый за много лет, кто сел на нее. Отец обнимает его за плечи и прижимает к груди, какая-то женщина сидит перед ними на корточках, положив руку Исту на колено. Это школьная учительница испанского, та самая, которая любила Нину вопреки ее неспособности произнести жесткое «р» («Да хоть убей не могу»! — как однажды радостно объявила она).

Хуже всего, что Ист плачет. Он вжимает кулаки в глазницы, а с портрета в рамке на крышке фортепьяно на всех собравшихся смотрит девятиклассница Нина, и улыбка на ее лице словно обещает, что все будет хорошо. Учительница испанского что-то тихо говорит, однако Ист все плачет и плачет, а Лео смотрит на него из коридора. То ли Саймон, то ли Гарфанкел (Лео их не различает, да ей и не интересно) начинает петь о девушке, которая умерла в августе, и Лео воспринимает это как знак: надо уходить.

Она идет во двор, подальше от всех, садится под деревом. Ветви смыкаются вокруг нее, скрывая от посторонних глаз. Темнеет. Лео дрожит, но не от холода, а потому, что в прошлый раз, когда она покинула дом в темное время суток, случилась трагедия. Вспомнив об этом, она дрожит еще сильнее.

Она подтягивает колени к груди и съеживается — хочет побыть наедине с этим чувством. Понять ее не сможет никто. Пожалуй, за исключением одного человека.

— Привет, — говорит Ист, и при звуке его голоса Лео выпрямляет спину, прямо как Денвер, который непременно выныривает из ниоткуда всякий раз, когда кто-то достает из холодильника сыр.

— Привет.

Он садится под деревом рядом с ней, опираясь локтями на согнутые колени. Узел черного галстука расслаблен, две верхние пуговицы белой рубашки расстегнуты. Глаза опухли, вид измученный, хотя Лео не сомневается, что и сама выглядит не лучше.

— Где твоя камера? — спрашивает она.

— А, я ее, это, дома оставил. Решил, что фотографировать сегодня как-то неуместно. — Он пытается улыбнуться, но легче от этого никому не становится. Не тот случай.

— Трудно дышать?

Ист смотрит на Лео с недоумением:

— Что?

Лео показывает на свое горло, изображая, будто ослабляет галстук. Ист улыбается:

— Да, есть немного. Почувствовал, что мне нужно ненадолго выйти. Решил найти тебя. Кстати, тебя искала твоя мама.

— Не меня, — тихо произносит Лео. — А Нину.

Ист молчит, Лео слегка ежится.

— Замерзла? — спрашивает он минуту спустя, затем выворачивается из пиджака и, не дожидаясь ответа, бережно укрывает им плечи Лео.

Лео о таком только в книжках читала, в любовных романах, которые валялись в ящике маминой прикроватной тумбочки и которые Лео и Нина читали друг дружке, когда были помладше, хихикая над постельными сценами и тщательно запоминая полезную информацию на будущее. Наверное, так же Ист когда-то обернул пиджаком плечи Нины? Этим он покорил ее сердце?

— Спасибо, — благодарит Лео. Пиджак пахнет тканью и солью, возвращением домой после долгого дня на пляже, когда ты приятно устал, тебе тепло, уютно и спокойно.

Даже в темноте Лео видит, как дрожит нижняя губа Иста, но когда он поворачивается к ней, дрожи нет и следа.

— Прости меня, пожалуйста, — шепчет он. — Лео, прости меня за то, что я…

— Нет, — перебивает она. — Ты не… Ты просто был за рулем. Ты не виноват. — Он слушает ее молча, с опущенной головой, потом снова поднимает глаза на Лео. — Я постоянно думаю… — она нерешительно умолкает, и он легонько подталкивает ее локтем.

— О той ночи? Я тоже.

Впервые за день Лео чувствует, что может свободно дышать.

— Она… Как думаешь, ей было страшно? — спрашивает Лео, и вот уже по ее лицу бегут горячие слезы. — Мне страшно, что ей было страшно, понимаешь? Потому что я не… Я все думаю… Не знаю, как…

— Лео, — шепотом произносит Ист, а потом привлекает ее к себе, так, что она склоняет голову ему на плечо и чувствует, как жгучая влага ее слез пропитывает шершавый хлопок рубашки.

Грудная клетка Иста сотрясается. Прильнув друг к другу, они оплакивают свою утрату, оплакивают ту, что должна быть здесь, с ними.

Зато от Иста исходит тепло, сердце бьется быстро и ровно, и он жив. Лео обнимает его за пояс, крепко держится за человека, который любил ее сестру почти так же сильно, как она.

— Ист, — шепчет она в ответ.

Ей нужно больше тепла, холод травы ей неприятен, и она тянется к нему, а он — к ней, и, когда их губы сливаются в поцелуе, все получается нежно и по-настоящему, как мягкое приземление. Они не собирались целоваться. Это вышло как-то само собой.

— Лео… — Ист отстраняется, создает дистанцию, и от его резкого движения Лео вздрагивает. — Прости, я не могу… Черт, прости. Я не хотел, я… Я дал слово, но все не так.

— Да, да, знаю, — бормочет Лео, а слезы все текут, ей стыдно и неловко. Как глупо — сидеть во дворе, в пиджаке парня, с которым она едва знакома. А когда она вернется в дом, полный людей, сестры там не будет, Нина ее не обнимет, не поддразнит, шутливо не назовет дурочкой. Одиночество — вот что бьет больнее всего, и никто в целом мире, даже родители, не заполнят скребущую пустоту в душе Лео.

— Прости, — снова произносит Ист.

— И ты меня, — шепотом отвечает Лео, а потом кто-то зовет Иста — кажется, это его отец — и он встает и уходит.

Лео опять остается одна, но в этот раз ненадолго.

— Кто это был?

— Господи, — охает от неожиданности Лео, — Герти!

Герти лишь вздергивает бровь, без слов повторяя вопрос. Она по меньшей мере на полторы головы выше Лео, гибкая, стройная, темноволосая. Если среди напитков Нина была шампанским, то Герти — порция крепчайшего эспрессо.

— А он ничего, — замечает она, не дождавшись от Лео ответа.

— Это Ист, — наконец выдавливает Лео. — Он парень… был парнем Нины.

Герти вновь изгибает бровь и медленно кивает, словно сделала удивительное открытие.

— Это он был за рулем?

— Да, — еле слышно шепчет Лео.

Герти со свистом втягивает воздух, цокает языком.

— Бедняга. — Взяв Лео за локоть, она поднимает ее на ноги. — Идем, найдем двоюродных и напоим тебя. Замерзла?

Лео молчит, и тогда кузина стягивает с себя кардиган и накидывает его ей на плечи. Лео понятия не имеет, куда делся пиджак Иста. Кардиган Герти пахнет благовонными палочками и чуть-чуть пряностями и табаком. От Нины пахло совсем не так, и Лео не снимает его только из вежливости и еще потому, что слишком пьяна.

До этого она ни разу не напивалась, максимум, что ей разрешали в последние два года, — бокал шампанского утром в Рождество, поэтому Герти берет дело в свои руки, и вскоре Лео оказывается в лесопарковой зоне в компании самой Герти и других старших двоюродных — Томаса, Маделин и Абигейл.

— Мы — семья! — Герти склоняется к Лео, наставив на нее указательный палец, как будто обвиняет. — Мы здесь ради тебя, Лео, понимаешь?

Лео не видела Герти с прошлого Дня благодарения. За столом все по очереди говорили, за что благодарны, и, когда пришел черед Герти, она сказала: «За противозачаточные», а тетя Келли побледнела и до конца обеда просидела с поджатыми губами.

Но сейчас Лео просто кивает.

— Чертовски верно, — соглашается с ее молчанием Герти.

Все двоюродные братья и сестры Лео либо уже отучились, либо учатся в колледже и разговаривают в основном друг с другом, а не с ней. Все вместе они сидят кружком на траве, и в их компании Лео кажется себе глупой малолеткой, а еще чувствует, как подол ее черного платья постепенно намокает от росы.

Однако после нескольких глотков белого это ощущение сглаживается, и вот уже она плотнее запахивает кардиган Герти, а Томас протягивает ей недопитую бутылку.

— Хорошо пошло, да? — ухмыляется он, и Лео хихикает.

Без Нины, конечно, все не так, однако о ее сестре никто не вспоминает, поэтому Лео предпочитает помалкивать.

Она пьет, пока в небе не зажигаются звезды, безмолвные свидетели самой ужасной ночи в ее жизни, и она ложится на траву и смотрит вверх. Помнят ли звезды то, чего не помнит она?

Созвездия движутся все быстрее, Лео запускает руки в траву, стискивает стебли, подушечками пальцев ощущая их острые кромки.

Кузены, тоже изрядно набравшиеся, не замечают, как из глаз Лео начинают течь слезы — горячие ручейки сбегают по вискам в гущу волос.

— Она в отрубе, — хихикает Маделин. — Мы перестарались.

В конце концов они уходят, оставив Лео лежать на траве. Когда она садится, мир вокруг нее качается и вращается, мозг обрабатывает картинку с секундной задержкой. Значит, это и есть опьянение? Надо будет спросить Нину, Нина знает. Еще секунда, и до Лео доходит то, что ей уже известно: она больше ничего и никогда не спросит у Нины.

Черт, зачем она выпила столько вина! Перед глазами все кружится, прямо как в ту ночь.

— Эй, что это у нас тут? — слышится голос Иста, и вот уже он склоняется над ней, придерживает ее за плечи. — Тише, тише, держись. Господи, кто же тебя так напоил?

— Герти, — шепчет Лео.

— Что? Гертруда?

— Слышал о ней?

— Только то, что в лотерее с порядком рождения Нине повезло больше.

— Мне не нравится ее свитер. А еще я потеряла твой пиджак.

Ист ничего на это не говорит, лишь покрепче берет Лео за плечи и, крякнув, поднимает на ноги, следя, чтобы она не завалилась.

— Я не помню… — всхлипывает Лео. — Не помню машину… и ее тоже не помню, и мне кажется, что она… могла… А я…

От этой пустоты она плачет еще горше, и Ист опускается перед ней на корточки, и на его лице написана такая печаль и сочувствие, что Лео хочется и обнять его, и оттолкнуть.

— Ш-ш-ш, маленькая, — говорит он, и боль в груди Лео внезапно превращается в смесь злости и стыда. Что это еще за отеческие нотки? Да кто он вообще такой?

— Отвали от меня, — бормочет она, однако Ист сперва усаживает ее на скамейку и только потом убегает в дом.

Закрыв лицо руками, Лео пытается дышать, а когда слышит шорох шагов по мокрой траве, в голове у нее только одна мысль: «Мама меня убьет».

Но это не мама, а Стефани. Она присаживается на корточки, заглядывает ей в глаза:

— Лео? Ист сказал, тебе нужна помощь.

— Мне нужна Нина, — наконец трясущимися губами произносит она правду.

Стефани ласково отводит с ее лица пряди волос.

— Герти постаралась?

— Частично.

Стефани вздыхает. Лео вежливо дожидается, пока мачеха отведет ее в дом, вверх по лестнице, в их с сестрой — ее — ванную, и только тогда извергает наружу содержимое желудка.

Отвратительно. Это все алкоголь и Герти, думает Лео, но сильнее всего она винит себя.

А Стефани… Стефани не уходит, остается рядом с Лео. Запирает дверь ванной изнутри, прикладывает к затылку Лео холодные влажные салфетки, делает все, что полагается делать маме, но Лео не вынесла бы, если бы мама увидела ее такой, как сейчас. Лео не может разделить горе с мамой — та просто сломается, — но и как быть, она тоже не знает. Лео не представляет, как выдержать все это в одиночку.

Стефани приходит на выручку. После того как Лео вычистило, мачеха протягивает ей чашку с водой и усаживается рядышком на полу. Лео, вся в слезах, с потекшим макияжем, смотрит на нее:

— Ну да, Нина тебе этого не говорила, но ты ей очень нравилась.

По лицу Стефани пробегает тень боли.

— Знаю, — отвечает она. — Веришь или нет, только скрывать эмоции у Нины получалось хуже, чем у тебя.

Обе смеются, и все же Лео понимает, что они говорят о Нине в прошедшем времени, что Нины уже не будет в этой комнате, в этом доме, не будет с ними, и Лео снова принимается плакать, а Стефани ее утешает.

— Мне нужно еще пять минуточек, — хлюпает носом Лео, — всего пять… Пожалуйста, Стефани…

— Тс-с-с, я знаю, — шепотом отвечает Стефани, только ничего она на самом деле не знает, и Лео стискивает руку мачехи и умоляет кого-то, ну хоть кого-нибудь дать ей еще немного побыть с Ниной.

Прошу, всего пять минут.

Когда все слезы выплаканы, Стефани, словно ребенка, укладывает Лео в постель — снимает с нее обувь, укрывает одеялом и гасит свет. Лео засыпает прежде, чем Стефани успевает выйти из комнаты.

В ночь гибели Нины Лео просыпается в четыре часа. В ее комнате горят все лампы, к щеке прилипла травинка. За окном мерно и жизнерадостно стрекочут сверчки, и от этого звука Лео хочется взять огнемет и спалить их всех разом, чтобы умолкли уже наконец.

Вместо этого она встает с кровати, пробирается сквозь беспорядок в комнате, выходит в коридор. В доме темно и тихо, и от этого Лео страшно, как в детстве, поэтому она идет в комнату к сестре. При виде миниатюрного силуэта под простынями у нее екает сердце, но потом она замечает, что волосы у той, кто лежит на кровати, светлые и коротко подстриженные, а не темные и кудрявые. Это мама, она то ли спит, то ли без чувств — Лео не знает, да и какая разница.

Лео на цыпочках приближается к маме, внимательно ее разглядывает — так и есть, отключилась: рот приоткрыт, тело безвольно обмякло. Слышно лишь тяжелое дыхание. Лео забирается на свободную половину двуспальной Нининой кровати. Постель пахнет Ниной — духами, средствами для волос, стиральным порошком и самой Ниной. Лео подползает поближе к маме.

— Мам, — шепотом зовет она, но ответа нет, и тогда Лео ложится на подушку и берет маму за руку. Мамины пальцы холодные и вялые, в ночи они не согреют, но Лео все равно держится за мамину руку, не смея даже думать о том, что случится, если она ее выпустит.

Лео вслед за родителями входит в дом. Где Стефани, она не знает. Сейчас здесь только она, мама и папа. Все трое молчат, гаражная дверь со скрипом закрывается за ними. В большом настенном зеркале отражаются их лица — потрясенные, оцепеневшие, в дорожках соленой влаги. На щеках Лео — грязные потеки подводки для глаз, слившиеся в кляксы вдоль линии подбородка. В голове звенит, как будто ей отвесили оплеуху.

Денвер выбегает встречать хозяев и, как обычно, по очереди обнюхивает щиколотки каждого, дабы удостовериться, что все на месте и никто не потерялся. Не обнаружив самого главного члена семьи, он обнюхивает всех по второму кругу, потом по третьему.

— Ох, приятель, — дрогнувшим голосом произносит отец. — Ох, дружище…

Они садятся за кухонный стол. На полу валяется Нинин рюкзак, и это настолько привычно, что до Лео не сразу доходит: на полу — Нинин рюкзак. Вещи, которых касалась ее сестра, тетради с записями, сделанными ее рукой, ее резинки для волос, школьный пропуск, блеск для губ. Лео почти ликует от внезапного озарения: в этом рюкзаке полно Нининой ДНК! Вот если бы передать ее в лабораторию и оживить, воссоздать Нину…

Разум Лео мечется между прошлым и настоящим, ее как будто швырнули в море.

Мама встает из-за стола, подходит к холодильнику, открывает дверцу и застывает. Минуту спустя к ней подходит отец. Он заключает бывшую жену в объятья, и оба плачут.

За последние семь лет они практически не разговаривали, разве что обменивались короткими сообщениями и вежливо кивали друг другу, привозя или забирая дочек в выходные. «О, да они просто ненави-и-и-дят друг дружку!» — всякий раз с энтузиазмом отвечала Нина на вопрос о разводе родителей, однако, глядя на них сейчас, Лео понимает, что это не так. Пускай их чувства угасли, но дочерей они любят больше жизни, и, пожалуй, это и есть самая крепкая связующая нить, которую не разорвать, не уничтожить ни в церкви, ни в суде. Надо сказать Нине, думает Лео. А потом вдруг осознает, что Нины больше нет, что с сестрой уже ничем не поделиться, и эта мысль причиняет ей такую физическую боль, что она вынуждена схватиться за стол, чтобы от ужаса не скорчиться пополам и не грохнуться на пол. Денвер у ее ног — спокойно лежит, свернувшись клубком, — и Лео тянется к нему и гладит тыльной стороной пальцев, утоляя непреодолимое желание ощутить под рукой что-то живое и теплое, что-то, что не исчезнет из ее жизни прямо сейчас.

Это ничего, что родителям не приходит в голову обнять и ее, хотя плачут они все безутешнее и слезы все сильнее капают на холодные мраморные столешницы и теплый деревянный пол. Лео понимает, что в эту минуту им хочется обнимать не ее, она — не та дочь, поэтому она встает из-за стола, собираясь оставить их наедине, но внезапно, содрогнувшись всем телом, мама шепчет: «Детка, детка» — и протягивает руки к ней, единственному оставшемуся ребенку.

Лео подходит к родителям, позволяет им заключить ее в объятья, но глаза ее сухи. Да, и мама, и отец нужны ей, и все же они нуждаются в ней куда больше. Лео смотрит на Нинин рюкзак, на мягкие, мохнатые лапы Денвера, стопку грязной посуды сбоку от мойки — все эти символы эпохи «до» — и словно бы растворяется в воздухе.

Этой ночью мама засыпает в кровати Нины. По маминому настоянию отец отводит ее в Нинину комнату, заваленную грязной одеждой и липкими одноразовыми стаканчиками. Лео с отцом стоят в дверях и смотрят, как мама откидывает покрывало и, не раздеваясь, ложится в постель. Она приняла какое-то снотворное, Лео не знает, какое. Нина наверняка в курсе, надо будет спросить…

Нины нет.

— Что? — вопросительно смотрит их отец, но Лео лишь качает головой. Ее не покидает ощущение, что если она промолвит хоть слово, если хотя бы откроет рот, то стены этого дома обрушатся. — Я, наверное, переночую в гостевой комнате, — говорит отец.

Мама лежит, отвернувшись к стене, ее дыхание наконец выровнялось, и Лео молча кивает. Она почти слышит эту зияющую пропасть между тем, что он хочет сказать, и тем, что привык говорить. При Нине было так же: отец все пытался научиться разговаривать с дочерями, которые уже перестали быть маленькими девочками и которых не улестить лишней серией «Моего маленького пони» или секретной вылазкой за мороженым.

В ушах у Лео вновь звучит Нинин голос, столь же резкий и яркий, каким был свет. «Папа, эти проблемы — настоящие! — гневно крикнула сестра в ответ на небрежный комментарий отца по поводу экологии. Стефани тогда накрыла его ладонь своей, точно говоря: пожалуйста, помолчи. — Ваше поколение не заботилось об экологии, так что разгребать все это придется нам!»

— Солнышко? — снова обращается к Лео их с Ниной отец. — Она отрицательно качает головой. Что он может сейчас ей дать? Ничего. — Разбуди меня, если тебе что-то понадобится, ладно?

Она верит, что он старается ради нее, но будить его не станет.

Дверь за спиной Лео с щелчком закрывается. В ее комнате темно, вокруг тот же беспорядок, что был до аварии, до вечеринки, до всего. Лео садится на кровать и включает ночник. Здесь ее вещи, ее пространство, но теперь все какое-то другое, как на перевернутом изображении, — вроде бы узнаваемое, но совершенно иное. Ее кровать со вчерашнего дня не застелена…

Нам пришлось бежать по траве.

Лео встает и рывком стягивает одеяло. Она дышит часто и тяжело, словно задыхается, а когда видит простыню на резинке, ей кажется, будто сердце остановилось у нее самой.

Со свистом втянув воздух, Лео падает на кровать, ее душат рыдания. Она раскидывает руки, ощущая под пальцами мягкую хлопковую ткань, травинки и комочки земли.

— Нина! — кричит она: а вдруг сестра услышит? Но ответом ей тишина, и тогда она вжимается головой в простынь и, чувствуя, как распирает грудь, вдыхает запах земли. Земля пахнет жизнью.

Приемный покой отделения неотложной помощи залит ярким светом. Слепящая белизна люминесцентных ламп отливает синим, и Лео невольно думает о том, что света этой ночью чересчур много. Она щурится, но в голове продолжает пульсировать боль, и кроме этих ритмичных толчков Лео сейчас ничего не чувствует.

— Где моя сестра? Где Ист? — снова спрашивает она, но санитар, который провозит ее каталку через распашные двери, игнорирует ее вопросы, так же как парамедики в машине скорой помощи. Сирена выла громко и пронзительно, вой проникал в грудь Лео и дребезжал в грудной клетке, словно застарелый кашель или неутолимый зуд.

Нина осталась в карете скорой, с тем же воем умчавшейся прочь, и даже после того, как машина скрылась из виду, Лео напряженно прислушивалась в надежде поймать хоть какой-нибудь сигнал, поданный сестрой.

— Скоро поправишься, — сказал ей фельдшер скорой, закончив с осмотром.

Он измерил ей пульс и сатурацию, по ходу объясняя все свои действия. Но Лео волновалась за Нину и все спрашивала: «Где она? Где она?», пока эти слова не стали звучать как заклинание, как молитва.

До этого Лео видела отделения неотложной помощи только в сериалах. Тут гораздо страшнее и шумнее, чем ей представлялось. Она очень сильно хочет к маме.

Пока доктор осматривает Лео, какие-то люди с криками носятся по коридору, но кричат не ей. Они бегут мимо крохотной комнатки, куда ее привезли на каталке, и скрип подошв их резиновых тапочек о линолеум напоминает Лео матчи по баскетболу, в который Нина играла в девятом классе. Во время игр Нина летала по площадке, сердито гримасничала и становилась сама собой только после того, как покидала поле.

Скорей скорей скорей…

Девушка, семнадцать лет…

Че-е-е-ерт, черт, черт…

Еще разряд…

Код Ф-40…

— Лео, ты меня слышишь? Лео! Как ты себя чувствуешь? Лео!

— Нина… — шепчет она.

Первая бригада травматологов, первая бригада травматологов…

— Ты сильно ушиблась, поэтому мы тебя осмотрим и сделаем томограмму — просто убедиться, что с тобой все…

Раздаются звуки, похожие на гудки автомобильного клаксона, — резкое бип, бип, бип…

— Лео, Лео, посмотри на меня. Как позвонить твоим родителям? Где твой телефон?

— Я… я не знаю, — бормочет Лео. Она и в самом деле не помнит. Она даже мамин номер забыла, затверженный наизусть с пятилетнего возраста на случай именно таких ситуаций, как сейчас.

— Не волнуйся, — говорит доктор, — мы их найдем. Мы вызовем их сюда.

— Где моя сестра? — снова спрашивает Лео, а потом ее увозят, и она слышит крик Иста: «Нина!», и из ее глаз катятся слезы.

Все время, пока ей делают КТ, она дрожит, хоть и знает, что шевелиться нельзя. Лео трясет и после процедуры, когда на каталке ее везут обратно.

— Это просто шок, милая, — говорит ей медсестра. — Ничего страшного, это лишь адреналин.

— Где Нина? — спрашивает она.

— Все будет хорошо. Томограмма хорошая.

Ничего не хорошо. Все плохо.

Теперь в помещении тихо. Тишина почти благоговейная. С Лео снимают шейный ортез и позволяют сесть. Ей дают пластиковый стаканчик с водой, но она просто держит его в руке — забыла, как подносить стакан ко рту. Она обнаруживает, что кожа на ладонях содрана, замечает на рукаве рубашки пятно крови. Эту рубашку Лео одолжила на вечер у сестры. Нина убьет ее за это пятно.

По коридору напротив — комната со стеклянными окнами и опущенными жалюзи. Из нее выходят люди в зеленых хирургических костюмах, потные, перепачканные кровью, с поникшими головами и плечами.

— У нас экзитус леталис, — произносит кто-то, но Лео не знает, что это означает.

Зато она определенно видит — и ледяная струйка страха сбегает от шеи до самых пяток, — что никто, абсолютно никто не смотрит в ее сторону.

— Нина!!! — раздается надрывный вопль. Лео резко оборачивается посмотреть, кто зовет ее сестру, и видит маму, объятую таким ужасом и смятением, что Лео даже не узнала родной голос.

Мама смотрит на Лео, и по мере того, как понимает, что перед ней младшая, а не старшая дочь, выражение ее лица меняется. Лео вновь опускает взгляд на окровавленный рукав Нининой рубашки и задается вопросом, не превратилась ли в призрака.

— Мама! — кричит Лео.

И вот уже мама бросается к ней и сгребает в охапку, и от нее пахнет Ниной, домом, местом, куда уже не вернуться. Лео вспоминает, как сильно хотела к маме, но эта мама совсем не та. Эту маму бьет крупная дрожь, ей страшно, она вся взмокла и совершенно растеряна. Лео нужна та мама, которая будет сидеть на краешке ее кровати, когда она проснется от дурного сна, та, что не отходила от нее, когда маленькая Лео болела, та — добрая, спокойная, уверенная.

Нет, ей нужна не мама, вдруг доходит до Лео, ей нужна Нина.

— Мы пошли на вечеринку… — всхлипывает Лео. — Прости меня, мамочка, мы пошли на вечеринку… Пожалуйста, пожалуйста, прости…

В комнате тишина, мир освобождает место для чего-то необъятного и немыслимого — того, что они все равно никогда не смогут принять.

Эй, а как же вечеринка?

Земля почему-то очень твердая, гравий царапает кожу, Лео не понимает, куда делись бассейн, Софи с Мэдисон и все остальные. Ни бассейна, ни чашек. Где все?

А вот и свет — красный, не голубой, как освещение в бассейне. Вокруг нее ходят и разговаривают какие-то люди. Она видит только их ботинки, черные, крепкие. Практичные. Первая мысль Лео: «Нина скажет, что ботинки — полный отстой».

— Эй, милая! Как ты? Пришла в себя?

Лео пробует пошевелиться, сесть, но чьи-то руки укладывают ее обратно. Руки осторожные, но незнакомые, и Лео хочет их стряхнуть, однако они опять не дают ей двигаться.

— Я вас не знаю, — пытается выговорить она, но во рту полно крови, такой мерзкой на вкус, что у Лео начинается рвота.

— Ложись, ложись, — настаивает голос. Он будто бы уговаривает маленькую напуганную девочку, и Лео сознает, что сейчас она и есть маленькая напуганная девочка. — Просто лежи спокойно, хорошо?

— Нина, — силится произнести она, но ничего не выходит, слова застревают в груди.

Люди кричат, голоса — громкие и страшные, слова — непонятные.

Столкновение со стороны переднего пассажира.

Ин экстремис.

Остановка СЛД.

Теперь Лео чувствует в сыром ночном воздухе запах бензина, резкую химическую вонь. Посреди дороги она видит перевернувшийся автомобиль, вокруг которого собралась толпа. А где машина Иста? Где Ист?

И где Нина?

— Сестра… — хрипло выдавливает Лео, но человек рядом с ней ее не слушает. Он говорит что-то странное: фиксация шейных позвонков, носилки, стационар, в сознании. Слова проплывают мимо Лео, но голова у нее слишком тяжелая, поэтому она не успевает их поймать, чтобы прижать к уху, как морскую раковину, и тогда уже понять смысл.

Кто-то плачет. Мужчина или, может, парень-подросток.

Лео предпринимает еще одну попытку заговорить, однако в этот момент ей надевают на шею жесткий воротник, подсовывают под спину носилки и светят в глаза слепяще-белым лучом фонарика.

— Все, зафиксировали, — говорит ей тот человек, и только тогда Лео замечает у него на груди, чуть повыше сердца, служебный бейджик.

— Зачем… — начинает она, но луч фонарика гаснет, и она отрывается от земли, уплывает прочь, прямо как слова, и, плывя, она наконец видит Нину.

Ее сестра на каталке, вся обложенная трубками и прозрачными пакетами, и какой-то незнакомец так яростно давит ей на грудь, что Лео пытается потребовать, чтобы он прекратил, ведь Нине больно.

Однако сейчас она думает лишь о том, что эта девушка на каталке, маленькая и хрупкая, — наверное, не ее сестра, потому что Нина всегда очень большая, такая большая, что занимает собой все свободное место, а значит, тут что-то не так и это не Нина, пускай даже на пальце левой руки у нее блестит Нинино серебряное колечко и намокшая (намокшая?) прядь каштановых волос свешивается с каталки, которую загружают в карету скорой помощи.

Опал в колечке, Нинин камень-талисман, сверкает в свете люминесцентных ламп.

Лео пытается что-то сказать, закричать, но весь воздух в груди внезапно исчезает, и она снова проваливается в темноту, к звездам, ее затягивает туда, где так хорошо, где нет ни пространства, ни звука, где все черным-черно. Красные огни затухают, растворяются во мраке, и человек с бейджиком склоняется над ней и дрожащим, встревоженным голосом просит:

— Нет-нет, не закрывай глаза, будь здесь, слышишь?

Последнее, о чем успевает подумать Лео: где бы сейчас ни была Нина, она тоже хочет туда.

Нина одевалась наверху, когда Лео услышала ее крик:

— Лео, Ист пришел! Открой дверь, пожалуйста!

— Ты можешь не орать? — немедленно отреагировала мама. Не то чтобы прокричала, но произнесла довольно громко.

Нина что-то пробурчала себе под нос — Лео с мамой не разобрали, что, да это, пожалуй, и к лучшему. Тем вечером атмосфера в доме была накаленная, и виной всему — Калифорнийский университет. Точнее, тот факт, что Нина не записалась на виртуальную экскурсию по кампусу, как хотела мама, и все закончилось скандалом, разгоревшимся еще сильнее в тот момент, когда Нина аккуратно наносила на веки младшей сестры подводку для глаз. Лео отчаянно старалась не моргать, а мама и Нина ссорились поверх ее головы, упоминая ответственное поведение, родительскую гиперопеку, вечеринку, на которую собирались сестры («Да, там будут взрослые — зачем спрашивать очевидные вещи!») и заведение, куда они заедут перед началом («Ну конечно же, в „Ин-энд-аут“[19], куда еще можно пойти в этой дыре?»).

Бросив взгляд на зеркало над столиком в прихожей, Лео повернулась к входной двери, но затем решила поближе рассмотреть свой макияж и нечаянно опрокинула рамку с фотографией, на которой были запечатлены они с сестрой. Стрелка на правом глазу чуточку длиннее, чем на левом, подумала Лео, но этого все равно никто не заметит. Да и вообще вряд ли кто-нибудь сегодня обратит на нее внимание.

— Не знаю, почему нельзя просто забрать нас на подъездной дорожке, как делается во всем цивилизованном мире, — бурчала Нина, сбегая по лестнице и одновременно запихивая вещи в рюкзак.

— Если кто-то подвозит тебя на своей машине, принято подъезжать к крыльцу! — крикнула с кухни мама. — Не позволяй подзывать тебя гудком, это очень грубо.

Нина опять что-то проворчала — судя по всему, тоже очень грубое.

— Что ты сказала? — переспросила мама.

— Ничего.

— Хм-м.

Лео взялась за дверную ручку.

— Мам, ну ты же видела Иста! — запротестовала Нина, никогда не вступавшая в споры, в которых не рассчитывала победить.

За Лео никто не заезжал, не сигналил клаксоном, так что она не вполне понимала, почему Нина так злится по этому поводу. Тем не менее мама в чем-то была права.

Лео открыла дверь, придерживая Денвера ногой.

— Не бойся, он кусает только за щиколотки, — сказала она стоявшему на пороге парню.

— Хорошо, что у меня их две, — ответил он и широко улыбнулся. — Привет, я Ист.

Не прошло и двух минут, как Лео потеряла Нину. Пожалуй, оно и к лучшему, ведь, стоя на кухне этого огромного дома с бассейном, трамплином и винтажным залом игровых автоматов, она пришла к выводу, что вечеринки, извините, — та еще скукота, хотя сестре она бы ни за что в этом не призналась.

За домом был бассейн с горкой, хороший такой бассейн, и несколько парней, знакомых Лео по школе, по очереди плюхались в воду с трамплина, выделывая всякие трюки и стараясь перещеголять друг дружку. Девочки, стоявшие у кромки бассейна, смеялись и взвизгивали всякий раз, как на них летели брызги, и Лео, с одной стороны, недоумевала, отчего они просто не отойдут подальше, а с другой, тоже была бы не против стать такой девчонкой, которую парням хочется развеселить, обрызгав водой.

Несколько человек расположились в гостиной; парочка девиц — их Лео видела впервые — целовались на диване. Остальной народ толпился в коридоре.

Практически у всех в руках были красные пластиковые стаканчики, и пока только это соответствовало представлениям Лео о крутых тусовках. Во всех фильмах гости на вечеринках ходили с такими стаканчиками, и у Лео даже мелькнула мысль оставить себе один в качестве маленького сувенира.

Проблема только одна: где его взять? Лео понятия не имела, особенно учитывая, что, втолкнув ее в дверь, Нина зловещим шепотом предостерегла: «Никогда не пей то, что предлагают парни, ни в коем случае!» — и вместе с Истом исчезла в глубине дома.

В «Ин-энд-аут» было хотя бы весело. Зал был набит битком, поэтому они сели снаружи — столик удалось занять только благодаря Нине, злобно сверлившей глазами девушку, которая давно закончила есть и просто сидела, болтая по телефону. Как и сказала сестра, Ист заплатил за всех троих и вынес заказы. Они взяли «картошку по-звериному» из секретного меню с секретным соусом, сыром и жареным луком, а Нина вдобавок еще и подворовывала ломтики у Лео.

— Внимание, правило такое, — Нина наставила ломтик картошки сразу и на сестру, и на своего парня. — Лео сегодня не пьет. Повторяю: не пьет.

— Стоп, что? — возмутилась Лео. — Я думала, мы идем на вечеринку! Ты заставила меня нарядиться, даже глаза мне накрасила!

— Издеваешься? Если ты напьешься или мама учует, что от тебя несет пивом, я труп. Она посадит меня под домашний арест на двадцать лет, я одичаю и превращусь в дряхлую старуху. Ага, как же. Нет и еще раз нет!

Лео перевела взгляд на Иста, который запихивал в рот картошку. Нинино заявление его явно развеселило.

— В дряхлую старуху, — смачно повторил он.

— А ты бы встречался с дряхлой старухой? — поинтересовалась у него Нина, кончиками пальцев переложив в его бумажную корзинку ломтик помидора со своего бургера.

Ист изобразил глубокие раздумья.

— Пожалуй, нет, — сказал он.

Лео рассмеялась, а Нина бросила в него скомканной салфеткой.

— Ну зачем мне дряхлая старуха? — запротестовал Ист и кинул бумажный шарик обратно в нее. — Представь: мы начнем целоваться, а у тебя отвалится лицо!

— А я думала, для истинной любви нет преград, — вздохнула Нина.

— Так значит, это она — любовь?

В его тоне было что-то насмешливое и интимное, что-то, чего Лео уловить не могла, зато Нина мгновенно вспыхнула и с неожиданным аппетитом стала уплетать свой беспомидорный бургер. Ист на это лишь улыбнулся, а Лео пронзила страшная догадка: она — третий лишний.

Она уткнула взгляд в корзинку с недоеденным бургером. Правда в том, что ей ужасно хотелось пойти на вечеринку со старшей сестрой и Истом, стать наконец той, кто может бросить: «В выходные была на тусовке, а что?», но в то же время ее непреодолимо тянуло остаться дома, в привычном и безопасном уюте, поваляться в кровати или свернуться клубочком на диване в гостиной и вместе с мамой смотреть ролики на ютьюбе или мамины любимые телепередачи на канале о дизайне и ремонте. Лео все яснее понимала, что предвкушение событий доставляет ей гораздо больше удовольствия, нежели события как таковые. Вечеринки всегда больше привлекали ее в воображении, когда она представляла себя модной красоткой, остроумной и милой. В своих фантазиях она достигала успеха тысячью способов, чего в реальности, как правило, не происходило, — так зачем портить сказку?

Лео стояла, обхватив себя руками и опираясь спиной на холодную мраморную столешницу, — единственный лишний человек на этой вечеринке. По правде говоря, ей было одиноко. Кажется, где-то здесь она видела Софи, девочку из группы по английскому, и почти наверняка разглядела среди толпы в гостиной Мэдисон, с которой пересекалась в школьных коридорах, но ни ту, ни другую Лео не знала настолько хорошо, чтобы просто подойти и завести разговор. «Кто вообще так делает?» — мысленно фыркнула она. Можно было бы пойти поискать Нину, однако Лео не хотелось выглядеть противной младшей сестрицей, которая дергает старшую по поводу и без повода, хотя в эту самую минуту она вроде как и вправду нуждалась в Нине.

— Держи, — раздался чей-то голос, и в следующий миг Ист сунул ей в руку красный пластиковый стаканчик. — Расслабься, — добавил он, когда она с подозрением уставилась на содержимое, — это имбирный эль. Если ты ходишь с напитком, похожим на пиво, никто не станет пытаться напоить тебя пивом. Старый трюк. Заодно и руки заняты.

— Не знаю, не знаю, — ответила Лео. — Нина велела не пить ничего, что предлагают парни.

— Вообще-то Нина сейчас сама выпивает, стоя на трамплине, так что я бы насчет нее не беспокоился. Кроме того, уверен, она за меня поручится. — Ист жестом показал на окно в кухне: и действительно, Нина делала именно то, что он сказал. Зрители, собравшиеся вокруг трамплина, поддерживали ее одобрительными возгласами и свистом. Залпом осушив стаканчик, Нина победно продемонстрировала его публике. Лео она показалась статуей, юной воительницей, застывшей во времени.

— Чокнутая, — улыбнулся Ист.

— Нельзя говорить «чокнутая», — наставительно сказала Лео. Тепловатый имбирный эль напомнил ей о том, как в прошлом году она отравилась чем-то несвежим и как мама клала ей на лоб прохладную ладонь. Нина тогда собрала для нее проникновенный плейлист под названием «Песни, которые не заставят тебя блевать».

— В смысле? — не понял Ист.

— Звучит как насмешка над людьми с ментальными расстройствами, — пояснила Лео и отхлебнула эля, потому что еще никогда не разговаривала с Истом так долго, и сейчас, стоя совсем близко, он казался ей чуточку более грозным, чем на уроках математики. — Кроме того, это сексизм. Мужчин ведь никто не обзывает «чокнутыми», правда?

Еще глоточек.

С минуту Ист стоял рядом с Лео, на его губах играла рассеянная улыбка, в глазах светилось что-то вроде… ностальгии? Другого слова Лео подобрать не могла. Позади него Нина залихватски гикнула и аккуратно спрыгнула с трамплина на бетонную дорожку.

— Гм, — сказал Ист. — Я… э-э-э… как-то не думал об этом в таком ключе.

Лео пожала плечами. Нина поймала взгляд сестры и вопросительно посмотрела на нее, подняв вверх большие пальцы. Лео ответила тем же жестом, Нина удовлетворенно кивнула и ушла.

— Просто мысль, — сказала она, хотя на самом деле это было далеко не «просто мыслью», а ее искренним убеждением. — Ладно.

— Ладно, — повторил Ист. — Спасибо, что просветила, постараюсь запомнить.

— Отлично.

Иногда Лео ломала голову, куда в подобных ситуациях девается весь ее словарный запас. Может, слова прячутся в какой-то черной дыре и однажды она таки найдет к ним дорогу?

— Ну как, ждешь начала учебы?

Лео нахмурилась:

— Почему ты напоминаешь мне моего дядю Дэвида, который пытается завести со мной светскую беседу на День благодарения? — И вдруг ее осенило: — Погоди-ка, Нина что, сегодня назначила тебя в мои няньки?

Ист замер, потом расхохотался и снова замер.

— Боже. — Лео чуть не сгорела со стыда.

— Ну, она не совсем так выразилась, — уточнил Ист. — Слова «няньки» она не говорила.

— Тогда как она выразилась? — Лео бросила взгляд на окно — нет ли там Нины? На этот раз она показала бы старшей сестре другой палец.

— Просто попросила присмотреть за тобой, и я пообещал.

— Что ж, мне она велела не брать напитки у парней. Выходит, послушался только один из нас, — пробормотала Лео. — Я ее убью.

— Да брось, ерунда, — настаивал Ист. Конечно, ему легко было говорить. Это же не его на вечеринке держали за несмышленого младенца. — Думаю, она просто хочет, чтобы мы поладили. Такие вот у нее методы.

Лео досадливо покачала головой и опустила глаза на свой напиток. Она с неохотой признала правоту Иста: стаканчик действительно помогал занять руки, и с ним она больше не казалась совсем уж чужой на этой вечеринке.

— О, Нина, — вполголоса воскликнула она, когда Нина вновь протанцевала мимо окна, смеясь с невидимым собеседником, шедшим сзади. Освещение бассейна делало ее бледной и придавало коже голубоватый оттенок.

— Эй! — позвала Нина. Ист поднял глаза, и при виде нее на его лице немедленно вспыхнула улыбка. — Ты мне очень нравишься! — крикнула она, сложив пальцы сердечком.

Ист улыбнулся еще шире, его щеки слабо порозовели.

— Ты мне тоже, — одними губами произнес он, затем обернулся на Лео: — Это… гм… ужасно неловкий момент. Просто чтобы ты знала.

— Познакомься, это Нина, — сказала Лео. — Она обожает публичные изъявления чувств. — Хотя это вовсе и не плохо, подумалось ей. Лео и сама хотела бы жить так же, с душой нараспашку, ведь лучше услышать от других, что ты ошиблась в своих чувствах, чем вечно сомневаться в себе.

Они проводили взглядом хохочущую Нину — ее кто-то окликнул, и она направилась обратно к бассейну.

— Я буду по ней скучать, — вздохнула Лео.

— Ты о чем?

— В следующем году она уедет в колледж. — Даже сквозь рев музыки Лео расслышала отголоски песни из того самого «неблевачего» Нининого плейлиста. — Будет так странно: комната опустеет, все вещи исчезнут. Как только она съедет, мама, скорее всего, превратит ее комнату в рабочий кабинет.

— Ага, — согласился Ист, но после прибавил: — Ты ведь знаешь, как она из-за этого переживает? Из-за колледжа.

— Вообще-то нет. — На глазах Лео Нина хихикала с новым знакомым. — Я не в курсе.

— Она вбила себе в голову, что не поступит в Калифорнийский университет. — Ист отхлебнул из своего стаканчика. — «Спрайт», — сообщил он под пристальным взглядом Лео. — Не волнуйся, я сегодня работаю трезвым водителем.

— Я и не волнуюсь, — ответила Лео. Она и не волновалась. Ее занимало кое-что поважнее. — Постой, ты хочешь сказать, она боится не поступить? Да она в последние три года только об универе и говорила! Наши родители в последние три года только о нем и говорили!

— Угу, знаю, просто… — Ист оглянулся на окно, на Нину, словно та могла его слышать. — Думаю, она нарочно себя накручивает. На нее столько всего давит, от этого закипают мозги, и она… — он изобразил, будто отталкивает от себя что-то плохое, — понимаешь?

— Понимаю, — кивнула Лео, но в ее сознании промелькнула какая-то темная мысль, которая — она уже знала — разбудит ее глухой ночью. Волнение за Нину всегда изматывало больше, чем беспокойство за себя. Лео охотно отказалась бы от колледжа, если бы это гарантировало место Нине.

— Все будет хорошо, — сказал Ист, и было непонятно, кого он старается ободрить, Лео или самого себя. — Она же гений, у нее средний балл не меньше семи, а то и восьми, верно? — Ист усмехнулся: — Она единственная, кто по доброй воле вступает в школьные клубы.

— Ага, точно. — Лео подняла тост, и они с Истом беззвучно сдвинули свои пластиковые «бокалы». — Она молодчина. У нее все получится.

Но все же надо не забыть сказать об этом маме, подумала она.

Несмотря на эту новую тревогу, тускло мерцавшую на задворках сознания, дальше дело пошло веселее. Лео обсудила с Софи стремную учительницу английского, потом выслушала ее жалобы на какого-то таинственного бойфренда. Поболтав с Мэдисон, пришла к выводу, что та ей очень даже нравится — до того нравится, что они даже обменялись телефонами и Мэдисон клятвенно пообещала сегодня же написать.

«Так-то, сестричка, — мысленно радовалась Лео, — я тоже умею заводить друзей». Вот уж она похвастается, когда они вернутся домой.

В конце разговора с Мэдисон взгляд Лео упал на распахнутую входную дверь и она увидела, как Ист и Нина целуются на крыльце. Это другое, сразу поняла Лео, это больше, сильнее их обоих. Его ладонь поддерживала ее затылок, а она крепко держалась пальцами за петли на поясе его джинсов. Нинино лицо раскраснелось, а позвоночник как будто размягчился, и она вся превратилась в оболочку для нежности и любви, поэтому Лео торопливо отвела глаза. Поцелуй был публичным, но сам момент — интимным, и Лео испытывала одновременно радость и грусть от того, что стала этому свидетельницей.

А потом они с Ниной сидели на трамплине и болтали ногами. Лео пришло в голову, что она не могла бы вот так сидеть ни с кем, кроме сестры, что только Нине она полностью доверяет и не боится, что та столкнет ее в холодную воду или начнет раскачивать доску, чтобы напугать.

Лео не призналась, что видела поцелуй.

— Ну-у-у-у, — Нина шутливо толкнула ее плечом, — я была права, да?

Лео лишь пожала плечами — знала, что уклончивый ответ разозлит сестру, и не ошиблась. Ист был где-то сзади — Лео слышала щелчки затвора и жужжание его старомодной камеры.

— Ладно, просто признай: он хорош. — Нина снова толкнула ее плечом, на этот раз сильнее.

Лео напрягла мышцы и улыбнулась, почувствовав, как соприкоснулись их кости. Она хотела спросить Нину о колледже, узнать, о чем еще волнуется сестра, что еще скрывает. Сознавать, что Нина испытывает тревогу, было непривычно; раз уж и Нина чего-то боится в этом мире, значит, это страшное место. Однако вслух она сказала другое:

— Ист милый, он угостил меня имбирным элем. Я взяла у него напиток.

— У него можно брать, а больше ни у кого. — Нина наставила на Лео палец. — Он хороший, — добавила она.

Две девушки с оглушительным визгом пробежали мимо них и плюхнулись в бассейн. Сестры рефлекторно поморщились от брызг.

— Чей это вообще дом? — спросила Лео.

— Майкла Рускони.

— Кого-кого?

— Да не знаю, какого-то выпускника, — пожала плечами Нина. — Родители улетели в Мексику отмечать серебряную свадьбу — разные там спа-процедуры, «все включено», ешь-пей сколько влезет. Прямо завидно. Я тоже когда-нибудь хочу побывать в Мексике.

— И я, — сказала Лео.

Еще две девушки с разбега прыгнули в бассейн.

— Ладно, пора закругляться, — сказала Нина, глядя, как они вынырнули на поверхность. — Вечеринка обычно заканчивается в тот момент, когда народ начинает сигать в бассейн.

— Почему? — спросила Лео. Взяв сестру за руку, она отодвинулась подальше от края трамплина, чтобы встать на ноги.

— Потому что от всего веселья остается лишь кучка мокрых чуваков, с которых натекают лужи. — Нина подтянула ее вверх, затем стряхнула с джинсовой юбки несуществующую грязь. — Погнали. Найдем Иста и свалим отсюда.

Они просто катаются по округе, опустив все стекла. Стаканчики с недопитыми и уже теплыми молочными коктейлями и газировкой так и торчат в подставке для напитков. Лео высовывает руку из окна, змейкой двигает ею вверх-вниз в стремительном потоке воздуха. По настоянию сестры она села вперед, но Нина сидит сразу за ней и так же шевелит рукой, так что они обе действуют с безмолвной синхронностью.

Именно в такие мгновения сердце Лео внезапно, до боли переполняется чувствами. Рождество и дни рождения тоже всегда сулят радость, однако неожиданное счастье от самых простых вещей в самые обычные будни ощущается гораздо сильнее. Свет оранжевого уличного фонаря озаряет машину Иста, они мчатся в никуда, и Лео кажется, что еще никогда в жизни она не была счастливее, чем сейчас.

— О-о-о, сделай погромче, скорее сделай погромче! — просит Нина. Ее телефон через блютус подключен к автомагнитоле, Ист жмет кнопку на рулевом колесе, и салон наполняется начальными звуками композиции Синди Лопер «Снова и снова». — Помнишь, как мама нам ее включала? — Перегнувшись через сиденье, Нина хлопает Лео по предплечью.

Все, Лео вернулась в реальность, сладостный миг растаял.

— Конечно помню. — Она действительно помнит.

— Точно! — вопит Нина. — Та самая! — Она тянется к Исту, точно он не услышит ее, если она не приблизится к его уху. — Мама всегда ставила нам музыку, которую слушала в юности, и постоянно включала эту песню.

— Мне нравится, — кивает Ист и делает звук еще громче, так что сиденье под Лео начинает вибрировать. Полное ощущение, что они не в машине, а на живом концерте.

Нина тут же притворяется, будто держит в руках воображаемый микрофон, и поет в кулак, словно рок-звезда на стадионе в концертном туре с аншлагом. Лео копирует сестру. Обе распевают во все горло, показывая друг на дружку перед припевом. Нина сгребает руку Лео, та крепко стискивает пальцы сестры, хохочет, поет и едва сдерживает слезы — так сильно ей хочется, чтобы это мгновение не кончалось. Она мечтает, чтобы оно длилось вечно.

Однако песня в итоге сменяется другой. Песня новая и популярная, но в ней нет этого щемящего налета ностальгии, и Ист слегка убавляет звук.

— Ладно, — говорит Нина, — теперь очередь Лео.

— Очередь Лео! — хлопая в ладоши, повторяет Лео.

— Не волнуйся, — обращается Нина к Исту, — ей пятнадцать, у нее есть права, и она водит как пенсионерка, так что все в порядке.

— Чего-чего? — возмущается Лео.

— Я просто цитирую папу. Не казни гонца.

— Я вожу не как пенсионерка! — протестует Лео.

— Так, — говорит Ист, — Лео может проехать за рулем, как пенсионерка, три метра. Не больше. И только по тихим переулкам, где нет машин. Боже, да у вас, сестрички, отличная команда!

Нина невозмутимо отхлебывает молочный коктейль.

— Мы знаем.

— Но правила прежде всего, — продолжает Ист. — Пристегнуть ремни.

— Ясно, — кивает Лео.

Нина, увлеченная коктейлем, не отвечает.

— Руль держать двумя руками.

— А куда еще их положить?

— Не разгоняться.

— Говорю же, она ползает, как черепаха, — с заднего сиденья подает голос Нина.

— Я соблюдаю осторожность, — спорит Лео.

— Папа сказал, быстрей пешком дойти, чем с тобой ехать.

Ист вопросительно смотрит на Лео.

— Он сильно преувеличил, — пожимает плечами та.

Нина коротко фыркает.

Они съезжают на обочину. Скоро полночь, на дороге никого, Ист и Лео проворно меняются местами. Над головой мерцает ночное августовское небо. Десятки созвездий указывают путь, и Лео успевает подумать о том, что часть этих звезд уже погасла, а их свет все еще идет.

— Музыку выбирает водитель, — объявляет Лео, пристегнувшись ремнем.

Ист и Нина недовольно бурчат, но Лео права и победа остается за ней. Она так волнуется, что даже забывает отрегулировать боковые зеркала и высоту сиденья, просто наклоняется вперед и выпрямляет спину. Нина включает следующую песню, и Лео, чувствуя под пальцами рулевое колесо, твердое и чуть шершавое, выезжает на дорогу. Звуки музыки мерцают и переливаются, совсем как звезды в ночном небе.

— Один кружок по кварталу, и все, — строго говорит Ист, и Лео кивает, хоть и уверена, что сделает не меньше двух кругов. Далеко впереди — встречный автомобиль, его фары едва видны над линией горизонта, но других машин нет, так что все в порядке.

На заднем сиденье Нина выворачивается из своего мешковатого розового худи, бросает его рядом с собой и начинает подпевать магнитоле. Даже Ист барабанит пальцами по боковой стойке в такт музыке. В волосах Лео — ветер, в сердце — любовь, и ощущение своих безграничных возможностей так распирает грудную клетку, что трудно дышать. Если это и есть счастье, то Лео его принимает.

Она давит на газ, крепче сжимает руль и с ликующим воплем устремляется вперед. Нина сзади бормочет:

— Уф-ф, из-за спины Иста ничего не видно, я пересяду.

Раздается щелчок отстегнутого ремня.

— Нина, лучше не… — начинает Ист.

Встречный автомобиль приближается, заполняет собой всю дорогу, а потом со всех сторон — только яркий свет. Мир взрывается и рассыпается на осколки, которые Лео уже никогда не соберет, несмотря на все старания.

До Лео запоздало доходит, что Нина забралась к ней в постель.

Лео спит, ей снится что-то очень знакомое, доброе и светлое, что-то, чего после пробуждения она не запомнит. Хуже всего видеть такие сны, когда наяву остается лишь пустота и никаких воспоминаний, когда на задворках сознания шелестит слабый шепот, но стоит повернуть голову, как он исчезает.

Первое ощущение: холодно, и, кажется, не только ей. Лео выныривает из глубин сна, пробивается сквозь толщу волн к поверхности, открывает наконец глаза, шарит вокруг себя рукой и нащупывает простынь, подушку и сестру.

— Нина? — шепчет она и закашливается, потому что в пересохшем горле першит.

Она что, забыла закрыть окно? Так или иначе, сейчас оно распахнуто, воздух сырой и прохладный, с побережья в комнату вплывают прозрачные завитки тумана.

— Тсс, — шепчет в ответ Нина. Она придвигается ближе к Лео. — Мама спит, не буди ее.

— Ты замерзла.

— Знаю. — Сестра прижимается к ее спине и тихонько смеется, когда Лео, брыкаясь, отползает в сторону.

— Почему ты… У тебя мокрые ноги? — шепотом кричит Лео, затем пытается оттолкнуть сестру, но все, что ей удается, — пару раз шлепнуть ту по боку, обтянутому мягким одеялом.

— Я потеряла кроссовку, — Нина просовывает ступни между щиколоток Лео и накрывается одеялом с головой. Она всегда так спит, с самого детства. — Нам пришлось бежать по траве. Одна кроссовка свалилась.

Лео вздыхает, приподнимается на локтях и переворачивается лицом к Нине. Глаза старшей сестры лукаво поблескивают, в уголках собрались морщинки — она улыбается. Лео пересчитывает морщинки. Семь.

— Подвинься, — со вздохом бормочет она, отпихивая сестру, и Нина самую чуточку сдвигается в сторону, впрочем, продолжая греть ступни о ноги Лео. — Который час?

— Ночь на дворе.

— Удрала тайком?

— И тайком вернулась, вот что важнее. — Нина коротко потягивается, напомнив Лео Денвера в его щенячестве, когда песик так радовался прогулке или лакомству, что извивался всем туловищем, от головы до пушистого хвоста.

— Где ты была? — Лео безуспешно пытается подавить зевок.

— Просто гуляла.

— С Истом?

Морщинок в уголках Нининых глаз становится восемь.

— Лео, ты обязательно должна с ним познакомиться, — шепчет она. — Он тебе понравится, вот увидишь. Вы очень похожи.

— Вообще-то мы знакомы, — напоминает Лео. — Целый год вместе ходили на математику.

Нина так выразительно закатывает глаза, что Лео практически слышит хлопок ресницами.

— Это не такое знакомство. И мне, между прочим, обидно, что моя младшая сестра изучает высшую математику, а я до сих пор считаю на пальцах.

Лео пропускает этот полукомплимент мимо ушей.

— А еще я видела его в тот раз, когда он забирал тебя на машине. Помнишь, тогда, на подъездной дорожке?

— Боже, ты воспринимаешь все слишком буквально. — Нина переворачивается на спину и устремляет взгляд вверх. Светящиеся огоньки, которыми Лео обклеила потолок несколько месяцев назад, еще горят; в их отблесках Нинин профиль напоминает ей горный хребет — нечто такое, что нужно изучать и осваивать, нечто вечное, неподвластное времени. — Серьезно, он тебе понравится. Он фотограф, и не из этих, ну, знаешь, которые щелкают нас для школьных ежегодников. Он настоящий профессионал.

Лео перетягивает на себя часть одеяла, Нина не сопротивляется.

— Паренек с фотокамерой? В нашей школе? — Лео изображает потрясение. — Как оригинально. Какой талант.

Нина поворачивается и щелкает ее по носу. Никому другому, никому, кроме нее, Лео этого делать не позволяет.

— Не веди себя как ребенок. — Нина прячет руку обратно под одеяло и слегка ежится. То ли от холода, то ли от чего-то еще, Лео не знает. — Он не такой, как все, Ли, — вполголоса продолжает Нина. — Он особенный. Для меня.

— Ого.

Лео видит, как Нина погружается в задумчивость, как меняется ее лицо при мыслях об Исте, и внезапно понимает: туда, куда ушла сестра, ей пути нет. Она совсем не узнает Нину, которая делает свои первые шаги в любви, ну или что это вообще такое. В свете огоньков Нинино лицо смягчается, наполняется нежностью. Лео не знает, что это за новая штука — любовь, и иногда боится, что не узнает и в будущем, и внезапно ей становится очень страшно, что Нина не только взрослеет, но и уходит. Уходит от нее.

«Пожалуйста, — безмолвно просит она с отчаянием, неожиданным даже для нее самой, — вернись ко мне».

Нина поворачивается к ней, подложив ладонь под щеку и улыбаясь во весь рот. Вновь близкая, знакомая до последней клеточки.

— Завтра вечером намечается вечеринка. Возьмем тебя с собой.

Теперь черед Лео закатывать глаза.

— Я не очень-то компанейский человек.

— Ты просто не бываешь на вечеринках.

— Потому что я не компанейский человек.

— Все из-за того, что у тебя нет друзей. Над этим нужно поработать, между прочим.

— У меня есть ты.

— Я — твоя сестра, друзья — это другое.

Лео молчит.

— Пойдешь с нами, и все, — не отстает Нина. — Перекусим где-нибудь заранее, Ист будет за рулем. Если тебе будет совсем тошно, уйдем и проведем вечер в другом месте. — Она сглатывает и, моргнув, пристально смотрит на Лео. — Ли, я правда очень хочу, чтобы он тебе понравился. Можешь сделать мне это маленькое одолжение?

Лео уже знает ответ. Как и Нина. Лео что угодно сделает ради сестры.

— Ладно, — вздыхает она. — Но если кого-нибудь на меня вырвет…

— Прекрати смотреть эти тупые фильмы про школьников девяностых, — отчитывает ее Нина. — Просто народ соберется отдохнуть у кого-то дома. Все не так, как ты себе представляешь.

— И ты покупаешь мне еду в «Ин-энд-аут», — ставит условие Лео.

— Не вопрос! — Нина расплывается в улыбке.

— И завтра стираешь мое постельное, — прибавляет Лео, когда Нина снова прижимает к ее нагретой коже ступни в мокрых носках.

— Есть, капитан!

— Это что… трава?

— Ага, и немножко земли. Нам пришлось удирать через парк, а там включились оросители.

— Нина!

— Расслабься, тебя можно мыть. — Нина сворачивается калачиком, кладет голову на плечо Лео. — М-м-м, какая теплая.

— Была теплая, — ворчит Лео, но не прогоняет сестру. Она чувствует, что снова засыпает.

— Знаешь, что самое классное в Исте? — спустя минуту шепчет Нина. Лео издает невнятный стон, что-то среднее между «Что?» и «Мне пофиг». — Его улыбка, — мурлычет Нина. Ее подбородок упирается Лео в плечо. — Когда он улыбается, тебе сразу кажется, что все будет хорошо, представляешь?

Лео не представляет, даже понятия не имеет. Она просто кивает, а потом, повернув шею, чмокает сестру в перемазанный лоб. Нина пахнет землей, потом, шампунем и туманом с моря. Она пахнет жизнью.

— Поверь мне, — шепчет Нина, — ты будешь от него без ума.

— Слушай, ты не собираешься в свою кровать, а? — сердится Лео.

— Дай мне еще пять минуточек, ладно? — Нина плотнее подтягивает коленки к груди и вздыхает.

Лео переворачивается на другой бок, чувствует спиной стук Нининого сердца. Постепенно их пульс начинает биться в такт, медленно и ровно. Лео делает глубокий вдох, втягивает воздух ноздрями, закрывает глаза.

Она крепко держится за сестру. Не отпускает.

Выражаю бесконечную и безмерную благодарность всей моей семье за любовь, поддержку, сопереживание и великолепное чувство юмора.

Благодарю моего агента, Лизу Грубку, которая с невероятной мудростью и профессионализмом руководит моей писательской карьерой с 2006 года. Ее профессиональный опыт не только поражает воображение, но и постоянно растет, и я не устаю благодарить судьбу за то, что свела меня с ней. Вдобавок она сервирует отличную сырную тарелку, так чего мне еще желать?

От всего сердца благодарю всю команду издательства HarperTeen: моего редактора Кристен Петтит, Элизабет Линч, Кристен Экхардт, Джессику Берг, Сабрину Аббалле, Жаклин Бёрк, а также персонал общенационального и регионального отделов продаж. Отдельное спасибо Веронике Эмброуз и Сьюзан Бишански за их зоркость и внимательность к мелочам при подготовке этой книги с обратной хронологией событий. Обещаю больше не подвергать вас подобным испытаниям.

Мне вновь повезло заполучить роскошную обложку для книги, и это заслуга невероятно талантливых Корины Лупп и Филипа Паскуццо[20]. Спасибо вам за то, что увидели на страницах этой истории такую красоту.

Писательский мир одновременно огромен и мал, и я благодарна кругу друзей, всегда готовых меня поддержать, в частности, Анне Кэри, Джули Баксбаум, Бренди Колберт, Кэти Котуньо, Морин Гу, Морган Мэтсон, Гретхен Макнейл, Меган Миранде, Джессике Морган, Марет Орлисс, Лизе Палмер, Джен Смит и Элиссе Сассман. Друзья из прочих сфер жизни, мою любовь к вам не выразить словами. Спасибо за вашу неизменную преданность и за то, что даете мне возможность выпустить пар в групповых чатах, даже если не всегда понимаете, о чем речь.

Спасибо всем моим друзьям, коллегам и незнакомым людям, которые любезно поделились со мной своими историями, личным опытом и его осмыслением. Подготовка и работа над этой книгой дались мне непросто, и ваша искренность и открытость помогли сделать этот опыт чуточку легче.

В 2022 году я отметила пятнадцатилетие со дня выхода моей первой книги, и мне до сих пор в это не верится. Подозреваю, что шестнадцатилетняя я пришла бы в изумленный восторг, узнав о жизни и карьере, которые мне удалось выстроить. Благодарю всех библиотекарей и учителей — тех, кто не устает вкладывать в детские руки книги, пока каждый ребенок не обретет свою. Спасибо вам, блогеры, инстаграмщики[21], тиктокеры и пользователи любых соцсетей будущего, а также всем книжным блогерам, за вашу поддержку с самого первого и до сегодняшнего дня. Спасибо книготорговым компаниям, которые продвигали мои книги по всему миру, приглашали в свои магазины, устраивали презентации, поили и кормили. Спасибо обычным семьям за самые искренние и прочувствованные отзывы о моих книгах, особенно «Далеко от яблони». Я сохранила их все, а они, в свою очередь, помогли мне сохранить себя. Благодарю всех, с кем мне посчастливилось сотрудничать за эти годы, и тех, кто показал мне, что доброта, трудолюбие, вера и успех часто идут рука об руку.

И, самое главное, спасибо вам, мои читатели. Я неимоверно тронута вашим интересом ко мне и моим книгам на протяжении долгих лет. С вашей помощью я стала лучше как писатель и, что важнее, лучше как человек, и у меня просто нет слов, чтобы выразить мою вам благодарность. Все, о чем я мечтала, — это тихая жизнь, возможность писать книги и отпускать их в мир, и каждый день я говорю вам спасибо за то, что они до вас доходят. Я читаю все ваши письма, вижу все комментарии, слышу каждый отзыв, и мое сердце ликует. Мое благодарное сердце принадлежит вам и будет вашим столько, сколько вы пожелаете. Надеюсь, наше путешествие продлится еще много лет.

Благодарю вас от всей души. Спасибо.

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

«Точка зрения» (англ. The View) — популярное американское дневное ток-шоу, выходит на канале АВС с 11 августа 1997 года по настоящее время.

Я была занята (исп.).

Сердечно-легочная реанимация.

Дебютный роман американского писателя афганского происхождения Холеда Хоссейни, выпущенный в 2003 г.

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

Классическая американская детская книжка для чтения перед сном, написанная в 1947 г. Маргарет Уайз Браун и проиллюстрированная Клементом Хёрдом. Постепенно книга стала бестселлером и была переведена на разные языки мира.

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

Город на западе США в округе Лос-Анджелес, штат Калифорния.

Десерт изо льда, политого различными фруктовыми сиропами, считается классическим на Гавайях. В процессе приготовления блок льда в буквальном смысле строгается, в результате чего получается снегоподобная масса. За счет этого сироп, которым поливают десерт, проникает внутрь снега, а не остается на поверхности.

Университет Калифорнии, Лос-Анджелес.

У. Шекспир. «Ромео и Джульетта», Акт V, сцена 3. Перевод Б. Пастернака.

Частный гуманитарный университет в городе Мидлбери, штат Вермонт, США. Основан в 1800 году и является одним из старейших и самых престижных гуманитарных вузов США.

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

Организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.

В США принята буквенная система оценки успеваемости от А до F, где букве А соответствует отметка «отлично», а букве F — отметка «неудовлетворительно».

Безалкогольный напиток из измельченного льда и лимонада с красителями.

Encino (исп.) — каменный или вечнозеленый дуб; «Los Encinos» — «Дубы».

Популярная бургерная сеть в США, в которой, помимо обычного меню, есть особое «секретное», позиции из которого нужно просто знать.

Речь идет об обложке англоязычного издания, обложку для издания на русском языке рисовал художник Адамс Карвальо.

Инстаграм — организация, деятельность которой признана экстремистской на территории Российской Федерации.